Все было готово, но пока никто не пришел. Мамлеев ходил туда-сюда между двумя молчащими и почти пустыми комнатами. Пыль и сор скрипели под его ботинками, из пола лезли какие-то щепочки. Подняв одну, он спрятал ее за губу, послюнявил, сплюнул. Прокрался в коридор, к «Вестям с того света», стенгазете Ковенацкого, посмотрел на давно выученные наизусть изгибы пухлого женского тела в чулках — голых женщин он почти всегда одевал в одни лишь высокие чулки, если, конечно, действие непристойной сценки происходило не в бане: в таких случаях женщины оказывались целиком голые и от полной своей обнаженности немыслимо растолстевшие, лоснящиеся.

Мамлеев схватил руками свой большой рыхлый живот, напоминающий коричневый овощ, помял его у основания, удовлетворенно чихнул и для разнообразия прочитал стихотворение, которым сопровождался портрет женского тела:

Хотя никто за ним не наблюдал, он сделал вид, будто смеется, но тут же переменился в лице, как будто разозлясь. Мамлееву хотелось пива, водки и вина, причем именно в этой последовательности и в равных количествах, а друзья и тому подобные гости все не шли, несмотря на то что уже смеркалось и даже советские соседи по бараку начинали подленько, тайком пьянствовать, уютно громыхая бутылками и стаканами. Естественно, без гитары или хотя бы патефона: всякая музыка в этом советском доме пользовалась неблагонадежной славой. Размышляя об этом, Мамлеев смотрел, как лучи солнца скользили по переулку и были не такими уж отвратительными, однако у хозяина двух комнат на душе было не весело и не печально, он скорее не мог определиться, чего теперь хочет сильнее: выпить побольше самых разных напитков или убить жильцов дома.

Чтобы хоть чем-то заняться, он принялся искать спиртное, хотя прекрасно знал, что ничего подобного в квартире его не осталось. Открыл помятый портфель, достал пустую бутылку от молока, но в ней не было ни капли, поэтому она тут же отправилась в угол к остальным опустошенным банкам и бутылкам. Отодвинул кресло, посмотрел, что за ним, однако за ним ничего не было, если не считать вездесущего сора и щепок, среди которых валялась старая монетка, настолько грязная, что невозможно было установить ее номинал.

Никто не шел в мамлеевскую квартиру, хотя все было готово: лежали аккуратной стопкой рассказы для чтения, всюду были художественно расставлены самодельные свечи из банок от кильки, в сумерках белели как бы нечаянно разбросанные собачьи, а также человеческие косточки, даже откуда-то взялась солидная, хотя и немного пожухлая луковица, получившая сразу два предназначения: во-первых, ее можно было съесть, а во-вторых, ею можно было дразнить грешниц.

Мамлеев потрогал луковицу, от нее отвалилось немного шелухи. Ее он растер вдруг вспотевшими пальцами, получился пахнущий луковой шелухой комочек. Мамлеев положил этот комочек себе глубоко в ноздрю и пошел к зеркалу полюбоваться собой. Оттепельная шевелюра его липким волосатым комом обволакивала бесформенное лицо, отдаленно напоминающее кожаный круг, рядом с маленьким заплывшим глазом маленькой бурой сосулькой свисала бородавка. Залюбовавшись, он начал проваливаться в зеркало, одновременно проваливаясь внутрь себя, опускаясь в бездну, которая, как ему показалось, была сокрыта в нем, Мамлееве Юрии Витальевиче 1931 года рождения. Бездна эта, подобная вселенной, была надежно спрятана за непроницаемой спиной человеческого сала, мяса и кожи, обвивавших, словно тяжелая ткань, костяной сундук скелета и позвоночника. Лицо его обмякло, он прижался большим шарообразным животом и цилиндрическими ляжками к зеркалу, из которого на него смотрел уже не человек из плоти и крови, а сам свет — даже не солнечный, а какой-то божественный.

Эротико-философские фантазии Мамлеева прервал звонок, за которым последовал еще один, затем еще один, и еще, и еще, и еще, и еще — всего шесть. Это к нему. Мамлеев побежал через длинный общий коридор к двери. По пути он споткнулся об одну особенную половицу, которую называл Кошкой, послушал, как она воображаемо зашипела в ответ на спотыкание его ноги, и засеменил далее к двери, которую тут же открыл, бесновато перекрестив круглое брюхо — снизу вверх и слева направо.

На пороге стоял красногубый молодой человек, похожий на прейскурант парикмахерской. На не очень красивом и весело-угрюмом лице его топорщились чрезвычайно развратные губы, голова его была кое-как острижена, глаза смотрели тщательно выпестованной смесью коричневой бессмысленности и глубокомыслия. От него пахло портвейном и мадерой, в руках он держал что-то вроде мешка, в котором округло лежало пойло. Человек-прейскурант даже не сказал, а буркнул:

— Здравствуйте.

Тихо звякнули бутылки в мешке. В Мамлееве закралось смутное и радостное подозрение, что там было не только стекло, а и что-то жестяное, содержащее в себе куски рыбьего мяса, хрящей и овощной жижи.

— Ах, Игорь Ильич! — Мамлеев притворно хлопнул в пухлые ладоши, несмотря на их с молодым человеком пятнадцатилетнюю разницу в возрасте. — Игорь Ильич, дядюшка мой милый!

И они обнялись, как два полоумных вурдалака.

Писателя, поэта, журналиста, драматурга, художника, коллекционера, искусствоведа, культуртрегера и арт-критика Игоря Дудинского в прессе называли «последним живым из Южинского», имея в виду «классический» период мамлеевского кружка. На самом деле этим титулом его наградили преждевременно — иногда он осторожно напоминал, что еще вполне себе жив Сергей Гражданкин. Но поскольку имя Гражданкина мало кому о чем-то говорит, а публицистика требует штампов, Дудинский так и остался последним из южинских.

Родился Игорь Ильич спустя два года после завершения Великой Отечественной войны. Классово принадлежал к партийной номенклатуре — его отец, Илья Владимирович Дудинский, был экономистом и членом КПСС, писал книги с исчерпывающими заглавиями: «Мировая система социализма и закономерности ее развития» (1961), «Рост экономического могущества мировой системы социализма» (1963), «Закономерности развития мировой системы социализма» (1968), «Ленин и развитие социалистического содружества» (1969). Факт этот примечателен потому, что отцом Ильи Владимировича и, соответственно, дедушкой Игоря Ильича был Владимир Николаевич Дудинский — участник Белого движения, последний глава Томской губернии, после Гражданской войны бежавший во Францию, а затем совершивший déménagement на Балканы.

Игорь Ильич пошел скорее в дедушку. Неприятие социалистического строя, несмотря на все блага, которые тот дал его семье, довело его до того, что он даже не доучился в советской школе. Бросив ее после семи классов, он посвятил себя богемной жизни, участвовал в диссидентском движении, кое-как получил аттестат зрелости и поступил на журфак МГУ, где ему до поры до времени удавалось совмещать разгульный образ жизни с учебой. Закончилось это все, впрочем, не лучшим образом — ссылкой в Магадан, где молодой Дудинский два года проработал в Областном комитете по телевидению и радиовещанию. На память о ссылке в архиве Игоря Ильича сохранились несколько писем от Мамлеева, и по ним можно приблизительно судить об их тогдашних отношениях, которые, очевидно, не были равноправными: в интонациях Юрия Витальевича чувствуется превосходство старшего над младшим, чего последний и не думал оспаривать, и это напоминает скорее снисходительную дружбу, которую иной учитель дарит особенно усердному ученику:

И так далее в том же духе.

Вернувшись в Москву, Дудинский продолжил работу в Гостелерадио, а с началом перестройки получил должность ответственного секретаря общества «Знание». Полагаю, именно это мерцающее положение в обществе позволило Дудинскому одновременно присутствовать в самом похабном официозе и быть одним из самых безбашенных (его любимое словечко) публикаторов самиздата: его и копировальной машины стараниями увидели подпольный свет «Ориентация — Север» Гейдара Джемаля, первый посмертный сборник Леонида Губанова «Ангел в снегу» и, разумеется, «Шатуны» Юрия Мамлеева.

Широкая (и во многом скандальная) известность пришла к Дудинскому в 1990-е, когда он начал работать в таблоиде «Мегаполис-экспресс» и стал одним из самых ярких хроникеров светской жизни. При нем в газете вполне в духе времени объединились черты желтой прессы и арт-проекта. Фирменным знаком «Мегаполиса» стали крикливые, издевательские и в чем-то мамлеевские заголовки в диапазоне от «чернушных» («Школьники открыли вытрезвитель», «Бомжи льют кровь в боях за город», «Летов в утробе подхватил радиацию») до поистине метафизических («Язычники нарисовали электрического бизона», «Родину-мать можно носить в кармане»).

В апреле 2008 года в газете «Московский корреспондент» вышла статья о свадьбе президента Владимира Путина и гимнастки Алины Кабаевой, после которой издание было закрыто. Впоследствии Дудинский, занимавший в таблоиде пост заместителя главного редактора, признался, что был одним из авторов материала[99]. Но хорошим штрихом к общему портрету Игоря Ильича служит не этот секрет Полишинеля, а то, в каких выражениях он отрицал свою причастность к скандалу в дни, когда решалась судьба «Москора»:

О том, что на редколе все выпивали и придумали эту новость, — это полный бред, придумал это Лева Рыжков, мразь и редакционная крыса (так и напишите), который подставил своих товарищей. Он не то чтобы заслуживает пощечины, но заслуживает, чтобы его под гусеницы танка положили[100].

Надо ли говорить, что в «Московском корреспонденте» никогда не числился сотрудник Лев Рыжков, чьим именем была подписана та самая статья.

Репутацией Игорь Ильич особо не дорожил — по крайней мере репутацией среди широких масс, то есть «обывателей». Так, он с удовольствием участвовал в процессе превращения в фарс суда над Евгенией Васильевой, фигуранткой дела о масштабных хищениях в Министерстве обороны Российской Федерации. Тогда Васильева откровенно издевалась над возмущенной общественностью: находясь под домашним арестом, она записывала песни, снимала на них клипы и рисовала картины. Игорь Дудинский формально числился ее консультантом и с удовольствием рассказывал прессе о феноменальном художественном даровании Васильевой. Ее в итоге приговорили к пяти годам колонии, из которых Васильева отсидела считаные дни, моментально получив постановление об условно-досрочном освобождении.

Если бы меня попросили описать Игоря Ильича одной образной фразой, я бы выполнил эту просьбу так: больше всего Игорь Ильич напоминал долларового миллионера, который вышел на Тверской бульвар, облаченный в ростовую куклу розовой крысы, чтобы попытаться продать какому-нибудь прохожему собственноручно написанную репродукцию картины Кандинского.

Когда вышел «Остров», я учился в школе, и нас всем классом повели на него вместо урока истории. Фильм я помню весьма о[б]рывочно, но очень хорошо помню, что рядом со мной сидел мальчик из многодетной православной семьи и на весь зал кинотеатра «40-й Октябрь» два часа беспрерывно орал матерные частушки. До сих пор я так и не понял, что это было, но чувствую, что мне это еще предстоит осознать.

Такой комментарий я однажды оставил к посту Игоря Ильича, посвященному величию фильма Павла Лунгина «Остров». Он в ответ поставил этому комментарию лайк, известный русскоязычным пользователям фейсбука под названием «Мы вместе».

Дудинский не был «последним из Южинского», зато он был первым человеком, которому позвонил Мамлеев, вернувшийся в Россию почти через двадцать лет после отъезда в эмиграцию.

* * *

С Игорем Ильичом мы встречаемся в его квартире неподалеку от Даниловского рынка. Стены заполнены картинами явно мистического толка и самых невероятных красок. Здесь же — несколько православных икон, на полу разбросаны детские безделушки, куклы, фантики, наклейки (у Игоря Ильича маленькая дочь София), а на комоде лежит толстая тетрадь, густо исписанная телефонными номерами. Ее «последний тусовщик оттепели», как прозвал Дудинского канал «Культура», время от времени берет в большие ладони и с явным удовольствием перелистывает страницы, указывая, какие номера должны появиться и в моей телефонной книжке.

В жизни голос у него удивительный: говорит он будто тихо и хрипло, но при этом совершенно стройно и отчетливо.

— Смотрю, интересуется сейчас молодежь Мамлеевым, — начинает Игорь Ильич.

— Как думаете почему?

— Мир-то в тупик зашел материалистический, — с ходу отвечает Дудинский. — Хочется чего-то идеалистического, мистического, анархического. Но я все равно не могу понять, что ваше поколение видит в Мамлееве. Ваш психотип совсем другой. Тип, описанный в «Московском гамбите», — это одержимые люди, которые жили идеей потустороннего. Тот свет для них был выше, чем этот свет. Они мерили все тем светом, своими фантазиями, своим бредом, а на этот свет смотрели как на нечто вторичное. А сейчас у людей, мне кажется, оборваны все нити, связывавшие их с романтическим миром, в котором купался Серебряный век. Но молодые видят в Мамлееве что-то мистическое…

— Сатанизм, — естественно, вырвалось у меня.

— На Южинском очень не любили слово «сатанизм». Во-первых, там был Генмих, Геннадий Михайлович Шиманов, абсолютно православный ортодокс, до фанатизма преданный церкви — до того, что даже пеленки ребенку-младенцу только в святой воде стирал. Эти люди были экстатичные романтики, каждую идею доводили до конца, до абсурда.

Игорь Ильич на секунду задумался. Он сидит за большим белым столом и то ли от скуки, то ли стараясь сосредоточиться, что-то непрерывно чертит на листке бумаги. Впрочем, сразу продолжает:

— Вообще, не знаю, как ты собираешься писать биографию Мамлеева. Он же сам про себя повторял: «Я многолик, я многолик». И он действительно был многоликим. С одной стороны, он был полностью открыт, до последнего нерва — что хочешь с ним делай. С другой стороны, он считал себя человеком тайны и говорил, что он еще в каком-то ордене состоит, кроме Южинского. Борису Козлову он рассказывал, что перед отъездом давал какие-то подписки, но связанные не с органами, а с потусторонними делами. А ты читал Джемаля книжку «Сады и пустоши»? Где он рассказывает про Унибрагилью и ее концентры?

Дудинский смеется, довольно слышно постукивая зубами, а я пока процитирую этот действительно забавный эпизод из мемуаров Джемаля, о котором вспомнил Игорь Ильич. Гейдар Джахидович излагает этот случай так:

Мамлеев как-то пришел ко мне встревоженный, торжественный и внутренне притихший, и сказал, обращаясь ко мне, как всегда он делал в нашей среде:

— Дарюша, вы слышали что-нибудь об Унибрагилье?

Я посмотрел на него и сделал вид, что жду продолжения.

Он сказал:

— Да, Унибрагилья и ее концентры.

Естественно, я слышал это в первый раз, но что-то толкнуло меня, и я сказал:

— Да, Юрий Витальевич, наконец-то вы вышли на тот уровень, на котором я могу с вами говорить. Я знаю про Унибрагилью и ее концентры.

Он затрясся и спросил:

— Что? Что вы знаете?

<…>.

— Это особая тема, но я вам могу сказать. Концентры Унибрагильи покрывают всю реальность, но эти концентры связаны с тем, что находится вне их, за их пределами. Представьте себе, что в центре есть некая точка. Точка в центре бесконечности. В этой бесконечности, естественно, нет никакого центра, ни ориентира, ничего, чтобы это как-то дефинировало. В любой точке вы находитесь здесь. Но любая точка равна другой. И вот вы внезапно ставите решительную, реальную точку и протыкаете этот лист бумаги. У вас появляется центр.

В этом центре бесконечность кончается. Вы ограничиваете ее этой точкой. И тем самым в этой точке концентрируется весь потенциал той протяженности, идущий вокруг нее концентрами, все схвачено. Есть 12 концентров вокруг этой точки, они полностью исчерпывают весь потенциал этой бесконечности. Но важен только 13-й концентр, невидимый концентр, находящийся вне этой протяженности. Вы не уязвили эту протяженность, поставив точку. Лист бумаги, который был абсолютно незапятнан, гладок, бесконечен, а вы поставили точку и пробили этот лист бумаги, вы овладели им. Но 13-й концентр — это то, что не ранено этим центром, то, что находилось за пределами этого. И он тем самым тайным образом вступил в связь с этими концентрами. Это обращение, это апелляция к тому, чего в этом листе бумаги не было и быть не может.

Юрий Витальевич меня внимательно выслушал и сказал:

— Да, я знал. Я знал, что это именно так, именно в эту сторону. Это именно сюда должно быть. Речь идет о том, что по ту сторону Абсолюта, за пределами Абсолюта, вне его.

<…>.

В этот момент Юрий Витальевич стал абсолютным адептом Унибрагильи, для него все стало на свои места[101].

— …и вот так Мамлеев один принадлежал к учению об Унибрагилье, — продолжает Дудинский. — Мы тогда иронизировали над этой темой. Но, в принципе, вполне может, что так все и было. По крайней мере, в КГБ его очень любили, считали мощным человеком. В шестидесятые в КГБ было много мистиков, которые пытались исследовать иные миры.

Тут Игорь Ильич вновь смеется, вроде бы давая понять, что шутит. Но, разумеется, лишь с известной долей шутки. К слову, сам Мамлеев в одном из интервью на прямой вопрос об отношениях с госорганами ответил скупо, но весьма доходчиво: «Мои произведения все знали… там не было никакой политики, поэтому не было претензий по поводу политики, и я просто был зачислен в список нежелательных писателей»[102]. И далее: «Мы хотели остаться в Советском Союзе и передать мои вещи, но дело в том, что тогда вышел закон, что передача любых произведений на Запад помимо официального пути — это уголовное преступление. И у нас не было иного пути: или в лагерь, или на Запад. Или сжечь все свои произведения».

— Гэбэшники делали вид, что хотели его спасти, — рассказывает Игорь Ильич. — Но советская власть потрясала тем, что ее система была выше даже тех людей, которые делали эту систему. Допустим, сидит в органах самый главный идеолог, который любит Мамлеева, но ничего не может поделать, потому что присутствие Мамлеева в этой системе координат неуместно. Он не вписывается в эту систему. Но не потому, что делает что-то плохое. Почему так долго не признавали, например, абстракционистов? Они же никакого вреда не приносили. И вроде придраться не к чему, но лучше их не афишировать и даже изолировать. И такие люди из органов очень многих отправили «туда», чтобы спасти и дать им развиваться, исключив из этой системы. Такой вот маразм.

Слова Дудинского об отношениях Мамлеева с чекистами меня не шокируют — скорее меня шокирует то, с каким спокойствием он предъявляет, в общем-то, тяжкие обвинения, даже не моргнув водянистыми глазами. Именно это спокойствие на секунду убеждает меня в том, что Игорь Ильич в данном случае говорит чистую правду и, более того, не видит ничего предосудительного в сношениях главного «неконформиста» Москвы с гражданами в погонах. С другой стороны, я далеко не первый, кому Дудинский рассказывает о доброжелательном отношении КГБ к Мамлееву[103]. Но нет ли в этом пресловутого южинско-мамлеевского мифотворчества — маниакального желания объявить себя причастным к некоему высшему и чрезвычайно тайному знанию, к Унибрагилье и ее концентрам? Обсуждая с разными людьми тех же «Шатунов», я неизбежно приходил к тому, что мои собеседники задавались вопросом: почему этим не интересовался КГБ? Сейчас у меня, кажется, есть ответ. Звучит он приблизительно так: Комитет государственной безопасности не интересовался Мамлеевым, потому что Мамлеев не представлял интереса для Комитета государственной безопасности. Ну да ладно, давайте пока вернемся в квартирку Дудинского.

— На Южинский я пришел в шестьдесят третьем или шестьдесят четвертом, — возобновляет свой рассказ Игорь Ильич. — Он существовал и до меня, но я тогда находился в кругу, где о Южинском ничего не знали. Мой учитель Леонид Талочкин знал лианозовцев: Игоря Холина, Генриха Сапгира. Он привел меня к Боре Козлову. Это было супер — настоящий салон, где собирались все лучшие люди. В один день я там сразу познакомился с художником Анатолием Зверевым, Александром Харитоновым — там человек двадцать сидело, один гений на другом: Володя Буковский, смогисты, Леонид Губанов. После этого я в школу больше не ходил — запил. О Мамлееве там пока не знали. Впервые я это имя услышал, кажется, от смогиста Владимира Батшева. Он сказал: «Знаешь, есть такой Мамлеев? Такие рассказы читает — ты умрешь!» И Талочкин мне потом говорит: «Есть один человек, его называют советским Кафкой».

Но здесь мне вновь не терпится перебить Игоря Ильича, чтобы дать слово Мамлееву. По его словам, сравнением с Кафкой он обязан художнику Борису Свешникову. Юрий Витальевич от таких аналогий был далеко не в восторге:

Сравнение с Кафкой я сразу признал несостоятельным, поскольку хотя мне и нравился этот писатель, но я считал его весьма односторонним, потому что его вещи отличала абсолютная безысходность; такой безысходности я вообще никогда и ни у кого не встречал. На мой взгляд, это весьма односторонняя, субъективная интерпретация мира. В моих произведениях, например, никакой безысходности нет. В них присутствует фантастический мир (земной мир можно признать фантастическим), потому что жизнь в Кали-Юге, в эпохе падения, по сравнению с другими мирами, где нет вообще никакого зла, кажется фантастической. Мы этого не осознаём, но на самом деле жизнь, которую мы ведем, — это фантастическая жизнь; такое, как у нас, редко бывает во вселенной. Я не беру ад, конечно.

Итак, сравнение с Кафкой я отверг[104].

В статье «Кафка и ситуация современного мира» (1983) Мамлеев еще более четко проговаривает свое неприятие тревожного австрийского абсурдиста, и это неприятие не самого автора «Процесса» и «Превращения», а той модели мировосприятия, которую он так убедительно описал:

[Чтобы понять трагедию Кафки], проведем аналогию с Платоновой пещерой (как известно, пещера у Платона символизировала наш физический мир, где живут люди, а возникающие тени у пещеры — проекция высших сверхчувственных миров: «боги — призраки у тьмы», как писал гениальный Хлебников). <…> Дело в том, что в «наше» время, то есть в современную эпоху, «тени» у пещеры давно превратились для нас или в монстров, или (что гораздо чаще) — исчезли вообще. Иными словами, почти полностью утрачена связь с окружающей физический мир сверхчувственной реальностью; наступил век тотального агностицизма, и человек оказался не в состоянии понять (и увидеть) хотя бы тень того, что находится за пределами физического мира. При этом, разумеется, некоторые современные люди интуитивно продолжали чувствовать, что этот мир — не единственный и что за пределами наших ограниченных ощущений, за сценой этого мира, стоят более тонкие стихии и смыслы, воздействие которых все-таки ощутимо и даже неотвратимо. Но так как «тени» тех миров, точнее, их смысл был уже утерян — естественно, сама жизнь в пещере (то есть физическом мире) стала ощущаться как абсурд, и характер воздействия сил за сценой стал совершенно непонятен. Таким образом, говоря более просто, ситуация героев Кафки — это фактически ситуация духовного тупика XX века с его торжеством агностицизма и атеизма, то есть с признанием бессилия человека понять высшие миры[105].

Очевидно, что в этом публицистическом пассаже Юрий Витальевич куда более откровенен, чем в ранее процитированном отрывке из «Воспоминаний». Полагаю, здесь он дает понять (не самому ли себе в первую очередь?), что сравнения с Кафкой его уязвляют не из-за косвенных обвинений в подражательстве (новаторство вообще никогда не было для Мамлеева самоцелью), а из-за того, что его, носителя особой русской духовной прозорливости, ставят в один ряд с тем, кто, по сути, капитулировал перед бытием, расписавшись в собственной метафизической слепоте. Вроде бы незначительная деталь, но она, как мне кажется, многое сообщает о внутренней логике Мамлеева и его почти анекдотическом «эгоизме». И довольно забавно, что служащие аукционного дома «Литфонд», в апреле 2019 года распродававшие рукописи и фотографии из архива Юрия Витальевича, в каталоге так и написали, будто издеваясь: «Советский Кафка Мамлеев. Лот из 8 предметов».

— Как Мамлеев читал свои тексты? — спрашиваю я. — Мне приходилось читать о том, что уже в постюжинский период, в 1980-е, неофитам давали послушать записи его голоса и люди чуть ли не сходили с ума, такой гипнотический эффект на них производил Юрий Витальевич даже в виде катушки с пленкой.

— Это так и было, — отвечает Дудинский. — Как-то мы собрались в каморке на территории Зачатьевского монастыря — там уже никакого монастыря, естественно, не было, были коммуналки. Собралась компания: Козлов, Талочкин, хозяйка квартиры, похожая на Галю Волчек, — какой-то функционер с телевидения, такая толстая, богемная. Тут же сидит какой-то хмырь Веня Мошкин. И хозяйка говорит: «Вот у нас литературный вечер, все собрались, пусть Веня почитает». И Веня начинает читать прозу чисто смогистскую. У него персонаж был — Человек, вырезанный из газеты, такая комсомольская символика. Читает он, читает, так скучно. И Лорик говорит: «Почему вы нам это читаете? Вы же можете это спокойно напечатать в „Юности“, там и прочтем. Что вы нам мозги ебете». Он так смутился, прекратил читать, а Лорик говорит Мамлееву: «Давай, папуль, покажи класс». Тот достал тетрадочки из школьного портфеля и начал читать: «Дневник молодого человека», «Человек с лошадиным бегом», «Смерть эротомана». Рассказов десять прочел. Это был шок. Истерик Козлов заорал: «Пусть все удавятся после такого. Надо удавиться, удавиться, удавиться!» Всех охватил восторг совершенно противоестественный, все впали в прелесть. Перед нами распахнулись какие-то бездны, порталы! Мы вышли на улицу. Была зима — пальто нараспашку, поддатые немного, полный восторг. Так мы дошли до Пушкинской и попрощались. А через день мне позвонила Лорик и пригласила на Южинский.

— Уймитесь!.. А ну, тишина!.. Кто пикнет, вырву язык!.. Папочка к чтению приступает!.. — Этот визгливый крик издала молодая круглолицая женщина с белой, бурно дышащей шеей, рыжими глазами неистовой кошки, с пуком волос, который мотался у нее на затылке, когда она бросалась во все стороны, цапая когтями соседей, заставляя их замолчать. Ее называли «Дщерь», ибо она почитала себя духовной дочерью инфернального писателя Малеева, «Учителя Тьмы», кочующего по московским богемным домам.

Толпа гостей расступилась, и на середину комнаты вынесли огромное старое кресло с продавленным седалищем, высокой готической спинкой, напоминавшее трон средневекового короля. В это кресло удобно уселся толстеньким упитанным задом улыбчивый человечек в поношенном пиджаке и нечистой рубашке, ласково озирая обступивших гостей. В его руках оказалась школьная тетрадка, исписанная каллиграфическим почерком.

Розовые губки Малеева шевелились, словно толстенькие, поедающие лист гусеницы. Глазки хитро и медоточиво блестели, с удовольствием оглядывая почитателей, как если бы те были пищей.

— Папочка, начинай читать свою восхитительную гадость, свою светоносную мерзость!.. Поведи нас за собой в адову бездну! — восторженно воскликнула Дщерь, обнимая Малеева худой рукой с голубыми загнутыми когтями, жадно и мокро целуя в шевелящиеся губы. Тот легонько пнул назойливую ведьму. Та с урчанием, изгибая бедра, отскочила, потирая ушибленную ногу. Встала рядом с Коробейниковым, и тот почувствовал исходящий от нее мускусный звериный запах.

Александр Проханов. Надпись

Рассказ Дудинского прерывают звуки суеты из смежной комнаты. Открывается дверь, за ней видна беспокойная супруга Игоря Ильича — кажется, Екатерина[106], почти молодой врач-эндокринолог со смуглой кожей взволнованного лица. На ней сине-фиолетовая форма медика.

— Добрый день, — не говорю, а почему-то цежу я сквозь зубы.

— Здравствуйте, — не отвечает, а вздыхает Екатерина, безразличная к моему присутствию.

Что-то сказав мужу, она уходит и запирает за собой стальную входную дверь.

Дудинский ловко достает откуда-то двухлитровую пластиковую бутылку пива и наливает в огромную керамическую кружку-миску, больше бы подошедшую для хлопьев с молоком — наверняка, пока жена рядом, она и служит посудой для завтраков маленькой Софии. Он делает несколько больших глотков и добавляет что-то в рисунок на лежащем перед ним листочке бумаги. Я же пока замечу: история, рассказанная Игорем Ильичом, может показаться читателю, скажем так, экстатической и, быть может, подверженной влиянию времени. Однако это лишь кажется. На самом деле рассказ Дудинского вполне типический, и он совсем не одинок в своем восприятии.

Так, например, о своей первой встрече с Мамлеевым вспоминал Илья Бокштейн: «День знакомства с Мамлеевым я считаю днем моего рождения как homo sapiens’a. Моя духовная биография началась с этого дня. Сразу стали понятны искусство, литература — все»[107]. Или вот, даже пугающая своим сходством с воспоминаниями Дудинского история от Гейдара Джемаля:

Это были потрясающие рассказы, потрясающая проза, потрясающее исполнение. Я даже не знал, с чем это можно сравнить. <…> Так я оказался в знаменитом сакральном месте, известном теперь как «Южинский». <…> Там я остался недели на полторы, позвонил домой, чтобы не беспокоились, а на работу уже не появился[108].

— Тогда Москва была небольшая, все друг друга знали, — добавляет Дудинский. — И если ты зажигал свечку, о чем-то объявлял, тут же на тебя летели. И на нее полетели какие-то совершенно оголтелые девки, абсолютно отвязные. Но отвязные не просто ради отвязности. Они хотели узнать, что будет на том свете. Специфика и прелесть Южинского была в его совершенно адской свободе, физической, нравственной и эстетической, что называется, «жажда иного берега его свела с ума»[109]. И Лорик Пятницкая, ранняя муза Мамлеева и половины московской богемы (клитор у нее был как член, вот такой — сантиметров десять!), и вот Лорик этим девушкам говорит: «Я выдвигаю вам лозунг — „Отсоси у бомжа!“ Вы должны принести эту сакральную жертву, отдать себя, унизиться, чтобы войти в Царство небесное». Такие вот совершенно адские были вещи. Но, понимаешь, тут есть один важный момент. Я застал Южинский, когда в нем уже было царство девок, вовсю все трахались, влюблялись, но ничего такого не было из того, про что ходят легенды  .

Слово Александру Проханову:

Вот эти мамлеевские «радения» — в них существовал один нерв, одна болезненная синусоида все время у них пульсировала. Поскольку все они были вне закона (все они были безработные, все они были лоботрясы, все они нигде не работали, они не хотели служить системе — а тогда за тунеядство можно было угодить в тюрьму), все они так или иначе получали справки в психиатрических лечебницах, что они, дескать, психически ненормальные, что они на учете и поэтому не подлежат трудоустройству. И поэтому сама атмосфера была несколько шизофреничная: они играли в шизофреников — и заигрывались. Вот эта атмосфера камланий и безумств носила характер постоянно действующего обучения шизофрении. Там была водка, там было безумие, там было чтение мамлеевских рассказов инфернальных — про каких-то чудовищ, про каких-то извращенцев, населявших кварталы пятиэтажек, живших как бы среди нас. Это были мистические эзотерические рассказы, которые бросали вызов существующим нормативам советским. Это был такой эзотерический вызов всему советскому. И совершались поразительные дела — очень часто непристойные, как правило — веселые[110].

А вот что пишет по этому поводу журналист Алексей Челноков:

На Южинском у Мамлеева собиралась московская богема, но не та, которую принято называть «золотой», составленной из элиты артистического мира, а «чернушно-подпольная». Здесь не знали предела ничему: ни портвейну, ни наркотикам, ни сексу. Самые безумные выходки только приветствовались, ибо считались кратчайшим путем «заглянуть за черту».

<…>.

Подобные выходки только на первый взгляд казались безумием белогорячечников. Нет, то были и стиль жизни, и, если хотите, идеология южинской богемы. «Человек, не побывавший в психушке, — неполноценный человек» — один из ее девизов. Мамлеева называли Главным Психиатром богемы. Он со знанием дела расставлял ловушки душам своих приятелей, провоцировал их на безумные поступки, внимательно, как под микроскопом, разглядывал и затем садился писать рассказы[111].

— Это были всего лишь разговоры, пусть и полные извращений, — уверяет Дудинский. — Например, сидели и обсуждали, что будет, если в матку засунуть дождевых червей. Предполагали, что они будут там копошиться и ты достигнешь вечного оргазма. Но оргазм воспринимали не на физиологическом уровне, а как вход в Царство небесное. Не думаю, что сейчас молодежь это поняла бы. Тогда мы считали, что любовь — это вход в потустороннее. Это было настолько чисто, стерильно, безо всякой пошлости. И вот такой человек, Мамлеев, абсолютно святой, говорит об извращениях, и он верит, что это часть святости. Все это было под колпаком святости, романтики. Секс воспринимали не как порок, а как счастье. С оттепелью люди накинулись друг на друга. В других салонах люди просто трахались и слушали Окуджаву. На Южинском все это культивировали, усиливали в миллион раз духовными способами. Причем это не имело никакого отношения к нью-эйджу, тантрическому сексу, вообще ненавидели это все. Там были люди совершенно стихийные, посвященные, которые не шли к каким-то аферистам-гуру. Южинский дал закваску, в которую ты входил и понимал, что для тебя этого нью-эйджа, какой-то йоги, блядь, не существует, ты уже в родной своей хтони сидишь, в астрале пребываешь.

Поразительно, что Игорь Ильич несет в себе весь этот мистико-половой бред уже более полувека и ни разу, насколько мне известно, не угодил в психушку. На закате оттепельной эпохи у советской власти, полагаю, были все основания применить к Дудинскому спецсредства карательной психиатрии. Хотя бы потому, что Игорь Ильич так описывает политические настроения и своего рода акции того времени:

— В либеральной Москве советскую власть ненавидели. Но как ее ненавидели на Южинском — это ни в сказке сказать, ни пером описать. Это было брезгливое отношение: какая за окном гадость, какое это все говно. Возникли две площадки для антисоветчины: Южинский и Маяковка. Маяковка — это широкие слои либеральной интеллигенции, там каша была полная. Заправляли этим Володя Буковский, Юрий Галансков. Они ругали советскую власть вслух, их сажали за это. Они орали у памятника: «Говно! Ленин — обезьяна! Всех коммунистов повесить!» Иногда и я расходился и говорил: «Коммунисты не умирают? Дайте мне, блядь, автомат — я покажу, как они не умирают». Это один экстаз был. А в Южинском был другой экстаз антисоветчины. На Маяковке кричали: «Даешь свободу!» А на Южинском этим брезговали. Они считали, что вести любые разговоры о советской власти — значит осквернять свой рот. Для них этого не существовало, для них имели значение только тот свет и их миры, по которым они путешествовали. Потом на Маяковской начали аресты: первым пошел Володя Осипов, потом взяли Илью Бокштейна — совершенно юродивого шизофреника посадили вместо того, чтобы в дурку отправить на три дня. А ему то ли пять, то ли семь лет дали за призывы[112].

Все советское диссидентское движение 1960-х Игорь Ильич сводит к двум микроскопическим точкам на карте Москвы — пятачку у памятника Маяковскому и деревянному бараку в Южинском переулке. Эту мысль он воспроизводил в разном виде на протяжении десятилетий, утверждая, что у оппозиции советскому строю было якобы лишь два лидера — Юрий Мамлеев и Владимир Буковский[113]. Эта точка зрения едва ли близка к объективной действительности. В середине 1960-х годов диссидентское движение было крайне пестрым — как идеологически, так и географически. Заметную роль в нем играли люди религии (священники Александр Мень, Глеб Якунин, Николай Эшлиман, православный публицист Феликс Карелин), многочисленные сторонники национально-освободительных движений в УССР, республиках Балтии и Кавказа, Шестидневная война 1967 года привела к всплеску национального самосознания у многих советских евреев, в самиздате распространялась документальная литература о ГУЛАГе (например, «Мои показания» Анатолия Марченко) — и это лишь некоторые из диссидентских кругов, добившихся огласки своего существования. В общем, работы сотрудникам КГБ хватало и за пределами Садового кольца.

Что же касается фигуры Мамлеева-вождя, то весьма показательна, на мой взгляд, реплика Андрея Монастырского: «С Мамлеевым иногда встречались случайно, я его знал как великолепного писателя, но не как идеолога»[114]. Если Юрий Витальевич и имел какое-то «политическое» влияние, то только в рамках своего тесного круга.

— Рукопись «Шатунов» Мамлеев перед отъездом оставил мистику Вале Провоторову, — вспоминает Дудинский. — Вернее, он много кому оставил копии, но он был хитрый и каждому говорил, что его экземпляр единственный. Жигалкин потом сделал несколько сотен копий на ксероксе: пока Мамлеев за границей был, он работал в КГБ, настраивал технику и заодно печатал самиздат. К концу шестидесятых Южинский сходил на нет — все меньше было философии, все больше богемы, разнузданности: ссали в чайники, чтоб из них кто-нибудь пьяный выпил, пиздец что творилось. Дом на Южинском сломали в 1968 году, Мамлеев водил уже совсем узкие круги в квартиру на Карбышева, так что эти пять лет до отъезда Мамлеева в 1973-м мы больше шастали по салонам: художник Борис Козлов купил кооперативную квартиру на окраине Москвы, в Колошино[115], — там был центр богемы. Мамлеев очень любил нашу компанию, но большую часть времени предпочитал проводить у Козлова. Там были очень интеллигентные разговоры, пронзительные люди, настоящие эзотерики, романтики.

И вновь Игорь Ильич сжимает целую вселенную московского андеграунда до масштабов одной-двух локаций. Естественно, центры притяжения «богемы» не ограничивались квартирой шестидесятника Козлова в Колошино и мамлеевским домом, стоявшим в очереди на снос. К тому времени, о котором говорит Дудинский, формировались или уже были сформированы мастерская Ильи Кабакова, из которой впоследствии выйдет московский романтический концептуализм, Лианозовская школа «барачных поэтов», с квартиры на квартиру перемещались многочисленные «смогисты» (Леонид Губанов, Вадим Делоне, Саша Соколов, Юрий Кублановский и так далее). Огромной популярностью пользовался «салон» (а по факту — обычная коммуналка в Борисоглебском переулке) Екатерины Фриде, «монархическая» квартира Елены Строевой и Юрия Титова, постоянно принимали гостей у себя дома Гейдар и Елена Джемаль, перечислять можно долго. Но Дудинский все же уверенно делает выбор в пользу одной из множества площадок — судя по всему, лишь на том основании, что ее хозяин глубоко симпатизировал Юрию Мамлееву и его духовным детям. Сам же Мамлеев дает в «Московском гамбите» следующий собирательный образ подобных салонов с их отчетливо мещанским душком:

Салон Омаровых был одним из самых популярных в неконформистском художественном мире; он даже пустил корни в официальный артистический мир. Сам Владимир Александрович был блестящий иллюстратор легально издаваемых книг классической литературы. В то же время это не мешало ему создавать свою живопись, довольно модернистскую, и даже участвовать в полупризнанных выставках — в Москве, Киеве, Ленинграде и Новосибирске. <…> Квартира его на Речном вокзале была почти сказочная и могла вместить необъятное число гостей. Она напоминала дворянские дома 19-го века: столько в ней было умело и художественно расставленной антикварной мебели. Каждая такая «вещичка» — по западным ценам — стоила сотни тысяч долларов. На стенках висели старинные портреты — русских государственных деятелей 18-го и начала 19-го века. В одном углу — богатый иконостас: Омаров был церковно-верующим человеком, хотя и без особого углубления в духовные вопросы.

Его супруга, Алла Николаевна, пышная дама тридцать пяти лет, милая, мягкая, но соблюдающая интеллигентское достоинство, работала в библиотеке научным сотрудником.

<…>.

Водка целиком изгонялась из этого хозяйства, но только потому, что на этой почве бывали эксцессы. Зато ликерам и наливкам — в маленьких драгоценных хрустальных рюмочках — отдавалось безграничное предпочтение: ни в одном «подпольном» салоне Москвы не подавали к столу столько разнообразных и бесчисленных видов ликеров и наливочек. Ликеры доставлялись из лучших магазинов Москвы, а вот наливочка, к которой Алла Николаевна питала расположение, изготовлялась по-домашнему, в чем Алле Николаевне усердно помогала ее мать-старушка, тоже большая охотница наливок и умеющая их по-старинному и весьма качественно приготовлять.

Две полные, розовощекие дочки Омаровых завершали благополучную картину этого семейства[116].

— В общем, пиздец, — ностальгически вздыхает Дудинский. — Экстаз полнейший.

— Если это был такой экстаз, — спрашиваю я, — и вас никто не трогал, то почему же Мамлеевы уехали, как только появилась возможность?

«А хуй его знает», — читаю я в глазах Игоря Ильича, забегавших по столу в поисках несуществующей подсказки. Он долго и жадно глотает пиво, его острый кадык завораживающе двигается в тонком, почти пергаментном цилиндре шеи. Я оглядываюсь по сторонам и, к слову, замечаю хорошо известную мне по фотографиям картину Дудинского — «Торжество торжеств» (также известна как «Триумф торжества»): розово-краплачная аппликация из разных тканей с цветочным орнаментом. Похоже на прямоугольный лоскут метафизической пижамы или пиратскую копию пластинки с югославским психоделическим роком. Пока длится неожиданное от Дудинского молчание, я подмечаю одну тревожную деталь. На стенах висят всевозможные «Триумфы торжества», на диване лежит громоздкий черный ноутбук, по полу разбросаны фантики — видно, что в доме живут вполне живые люди, но чего-то как будто не хватает. И тут я понимаю, чего именно: в квартире нет ни одной книги. С осознанием этого на ум мне приходит такое воспоминание поэта Михаила Гробмана, описывающего библиотеку Мамлеева времен заката Южинского кружка:

Из книг там была только одна малая Советская Энциклопедия 30-х годов, которая, видимо, сильно мешала Мамлееву, он ее позже подарил мне. <…> После того как он отдал эту энциклопедию, там наступила полная советская чистота[117].

— Со временем стало понятно, что все изменилось, — возвращается Игорь Ильич из глубоких раздумий. — Начались разговоры, что делать с Мамлеевым. Я уверен, что обыск у Лорика был инсценирован. Я уверен: либо обыска настоящего не было, либо она вообще все это придумала и убедила Мамлеева в том, что чекисты прочитали его рассказы. В итоге он сдался и сказал: «Да, надо валить». При этом Запад он ненавидел так же, как ненавидел большевиков. Он считал, что на Западе великий грех и достаточно было одной английской королевской дивизии, чтобы прекратить революцию. Для него Серебряный век с его в хорошем смысле мракобесием был идеальной формой существования России, для него это был прообраз Небесной России. Но все это было разрушено в том числе по вине Запада, который предал Россию, отдав ее на растерзание большевикам. В 1972 году меня сослали в Магадан, я со всеми попрощался и уехал. Через два года вернулся — уже никого нету…

В этом рассказе Дудинского, не заставшего отъезда Мамлеевых в эмиграцию, видимо, смешались реальные факты и художественный вымысел. Игорь Ильич утверждает, будто Лариса Пятницкая якобы инсценировала обыск в своей квартире и сообщила, что у нее изъяли мамлеевские рукописи. «Меня никто не заставлял уехать», — настаивал сам Мамлеев[118]. Причина отъезда, по его словам, была проста: «Поначалу мы думали жить в Советском Союзе и печататься на Западе, но тогда вышел закон, согласно которому любая передача манускриптов неофициальной культуры на Запад без ведома официальных писательских органов считалась уголовным преступлением. Кстати, этот закон мало выполнялся, но, когда он вышел, это уже было последней точкой, то есть мы решили с женой, что писатель должен все-таки публиковаться при жизни»[119]. Так что, когда некоторые публицисты пишут, будто Мамлеева «преследовали в Советском Союзе почище всех Аксеновых и Войновичей» и его «взашей вытолкали в вынужденную эмиграцию»[120], знайте: это либо аберрация, либо бессовестная ложь.

Слова Игоря Ильича о том, что уже в СССР Мамлеев ненавидел Запад «так же, как ненавидел большевиков», тоже трудно подтвердить. Напротив, судя по воспоминаниям людей, заставших отъезд Юрия Витальевича, об эмиграции он говорил с воодушевлением: «Господа, жизнь на Западе — это сплошной карнавал, нам трудно себе даже представить, что нас там ждет, мы ведь до сих пор еще не жили… Мы едем на Запад, чтобы открыть ему тайну, которую знаем только мы. Это тайна последней бездны, тайна глубочайшего ада»[121]. Воодушевление это сохранялось как минимум в первые годы эмиграции, когда он писал в Москву, что у него «все хорошо, замечательно, что он в эзотерическом обществе, в масонской ложе, среди крутых людей, исполинов, которых в России отродясь не водилось»[122].

Судя по всему, лакуны в памяти Дудинского заполнили некоторые эпизоды из «Московского гамбита», законченного уже во французской эмиграции и носящего явный отпечаток ностальгии по России и разочарования в западном мире (по крайней мере, в его американской версии). В этом романе Мамлеев, например, так задним числом переосмысляет собственные мотивы отъезда:

— Хорошо, предположим, — и дядя полез вилкой за селедкой. — Что же ты думаешь делать со своими рассказами? Как можно быть писателем и не опубликовать ни одного слова? И так до конца жизни?! Может быть, ты хочешь сунуться со своими рассказами за границу? Передать их туда, чтоб там напечатали?

— Да, но дело вот в чем. — Муромцев даже слегка побледнел. — Мое творчество — вне политики. Это — свободное, незавербованное, независимое искусство. Такой и была всегда настоящая великая литература. Но многие говорят, что на Западе, а больше всего в Америке, тоже господствует политика и коммерция, особенно последняя. Но если это так, то… политики у меня нет, а коммерческий подход к искусству не лучше, он попросту снимает вопрос об искусстве вообще.

<…>.

— Отлично! — радостно закричал дядя. — <…> Предположим, — продолжал он, — там, за границей, скажем, в Америке, тебя случайно напечатают. Но поверь мне, вряд ли тебя будут продвигать, а без поддержки твои вещи окажутся в пустоте. На настоящее искусство теперь наплевать… И ничего тебе такая публикация не даст, если не считать всяких неприятностей. Сам задумаешь выбраться туда — трудно тебе будет пробиться…[123]

— Дальше началось триумфальное возвращение, — перескакивает Дудинский почти через двадцать лет жизни Мамлеева, в которых не было Дудинского. — Я начал всех обзванивать и спрашивать, есть ли у кого-нибудь большая квартира, в которой мы все могли бы встретиться с Мамлеевым. Советской власти тогда уже по факту не было, но официальную встречу еще проводить не стоило. В итоге нашли квартиру, в которой никто не жил. Я всех обзвонил, пригласил, фотографов нагнал. И он явился на готовое. Весь Южинский в сборе: вот Джемаль, вот Дугов, который все трепетно мечтал встретиться с Мамлеевым и наконец, блядь, встретился.

Письмо Юрия Мамлеева на имя мэра Москвы Гавриила Попова от 24 сентября 1991 года:

Уважаемый Гавриил Харитонович!

К Вам обращается русский писатель, член Международного Пен-клуба Мамлеев Юрий Витальевич. В 1974 году мы вместе с женой Мамлеевой Ф. Ш.[124] были вынуждены покинуть Родину. Восемь лет прожили в США, сейчас живем в Париже. С началом демократических процессов в СССР все наши помыслы и чаяния были обращены к Родине, и как только представилась возможность, мы приехали в Москву.

За границей мои произведения переведены на многие европейские языки. С 1990 года я стал публиковаться в газетах и журналах СССР, выступать по телевидению. В Москве изданы две моих книги (одну из них, с предисловием писателя Юрия Нагибина, преподношу вам[125]), готовится к печати еще пять книг прозы и философии. Я являюсь главным редактором готовящегося к изданию нового свободного московского журнала «Универсум», выход первого номера которого ожидается в ближайшее время[126]. Работа эта требует постоянного нахождения в Москве.

За годы пребывания за границей я понял, что русский писатель должен жить на Родине, в стихии родного языка и родной психологии. Вот почему мы с женой подали документы на возвращение гражданства. Оформление документов в стадии завершения.

Уезжая в эмиграцию из Москвы, я и моя жена отдали государству свои квартиры. Сейчас же нам в Москве жить негде. Никаких средств для покупки квартиры за валюту мы не скопили.

Уважаемый Гавриил Харитонович!

Учитывая вышеизложенное, мы решили обратиться к Вам с настоятельной просьбой о возможности предоставления нам жилой площади в Москве (государственной или кооперативной).

— Головин, Жигалкин, Серебров, Провоторов, — перечисляет Дудинский. — Я не могу представить себе Южинский без кого-то из них. Южинский к тому времени переместился к Жигалкину на дачу на Клязьме. Там Женя Головин устраивал оргии, и это был уже абсолютный алкогольный угар с божественными откровениями. Мы там все посвящение проходили: ссали в миски, ели окрошку на моче, кровавый пиздец творился. А Мамлеев приехал совершенно другим человеком. Я все думал, что же с ним случилось. И Дугов верно сказал: «Он потерял жало». Он раньше жалил и впрыскивал, а теперь сидит, а жала нет. Cтал диким патриотом, начал заигрывать с властями, квартиру получил на Мичуринском. Во-первых, он перестал пить. Алкоголь играл огромную роль на Южинском, на Южинском представить непьющего человека было невозможно. Мне до сих пор трудно говорить с людьми трезвым.

(В подтверждение своих слов Игорь Ильич делает еще один большой глоток, от которого в моем животе пробуждается тревожная резь. Удивительное дело: пьет он, а внутренности сводит у меня. От нахлынувших мыслей псевдомистического свойства у меня еще и пот выступает на лбу.)

— Ну и потом — что за романы он начал выпускать? — сокрушается Дудинский, которого уже хочется панибратски звать просто Дудой. — Нам казалось, что он не превзошел «Шатуны», а только тиражировал старые идеи. Придумал «Россию потустороннюю», получил премию[127].

— Джемаль жалуется, что Мария Александровна сократила «Шатунов» чуть ли не на четверть[128]. Можете подтвердить или опровергнуть?

— Это все сам Мамлеев убрал, — хлюпает пивными губами Дуда. — Я не думаю, что тут был какой-то коварный умысел, просто хотел как лучше. Это ерунда, что что-то там изъято. Я даже как-то поспорил в Париже с Толстым[129], который вообще раннего Мамлеева не читал. Мы с ним сидим, и я говорю: «А вот помнишь, как у Мамлеева написано? „Она щекотала себе матку хвостом, выросшим из-под земли“»[130]. Он говорит: «Это у Мамлеева написано?» Я говорю: «Да, в рассказе „Титаны“». Толстый говорит: «Этого не может быть, Маша это вычеркнула бы». Я говорю: «Да вот книга, читай». Он: «Во дает Мамлеев, какие образы!» А это типично южинский образ. Лорик вечно культивировала щекотание матки, это ее идея. Но вообще, это все единое целое представляло для меня, я не знал, где заканчивается Головин и начинается Мамлеев или Джемаль. Это было единое многоликое существо, которое я не могу представить без каких-то людей. Мы все время что-то придумывали, фантазировали. Об этом даже у Игоря Холина в дневниках есть. Уже не помню, что я ему рассказал.

Из дневника Игоря Холина, запись от 12 июля 1970 года:

Вот история, которую рассказал Дудочка — так ласкательно называют Игоря Дудинского, а ему, в свою очередь, рассказал Мамлеич, а тому рассказал Дарюша (Дарий Джемаль) и Леночка, конечно же. «После того как при Хрущеве поднялась цена на мясо, в одном доме, в Москве, разумеется, — о ней, о матушке, речь — рабочие убили и (с целью протеста) съели одну женщину, которая была проститутка <…>». Ну и история! Только у них, у Дарюши и у Леночки, могли такую историю сочинить[131].

— Понимаешь, с «Шатунами» такая штука. Вот пишут, что это документальная вещь… Да, это документ Южинского, но с привнесенными персонажами из его рассказов. Он же кого описывал? Троих: Женю Головина, себя и Лорика — остальных он не признавал. Лорик там сначала появляется в образе Анны Барской, а потом, в «Московском гамбите», в виде Кати Корниловой. А «Гамбит» — это уже чисто документальная вещь. Ее же никто печатать не хотел, там же нет дичи и экшена «Шатунов», одни какие-то разговоры и споры.

— Очень недооцененная, по-моему, вещь, — метко замечаю я. — Психику вскрывает, что называется, на тоненького.

— Да, да, конечно! Он все переживал, что никто ничего не читает после «Шатунов», а ведь «Гамбит» — это тоже настоящий уровень, запредельный.

На этом наш разговор прерывается: Дудинский все это время поглядывал на часы, теперь ему нужно забрать дочь из детсада.

София — ласковая красивая девочка с черными волосами и, кажется, такими же черными большими глазами. Она улыбается, непрестанно прыгает, как и положено ребенку ее лет, требует кормить голубей и очень хорошо изображает мяуканье. «Через две недели день рождения, котенка просит», — поясняет ее семидесятичетырехлетний на данный момент отец.

Мы сидим под палящим солнцем на скамейке у метро. Игорь Ильич щедро советует мне, что посмотреть и почитать, я слушаю, время от времени записываю и смотрю по сторонам. София накрошила хлеба, слетелась огромная стая чрезвычайно безобразных голубей. Тут же явилась какая-то дворничиха и подняла крик, что птицы ей здесь все засирают. Кричит она на какую-то случайную прохожую с какой-то булкой в руках, та, естественно, ничего не понимает и кричит в ответ, пока София, не осознавая себя виновницей происходящего, подбегает к отцу за новой порцией хлеба.

На скамейке напротив еще интереснее. Сидевшая на ней относительно чинная пара вдруг преобразилась в совершенно опустившихся алкоголиков мужского и женского пола. Существо мужского пола сняло футболку и подставило солнцу и без того обожженную красную кожу; его груди свисают двумя шматами сала, увенчанными бесформенными коричневыми сосками. Его спутница тоже закричала, как дворничиха, и теперь они кричат все вместе, но слов их не различить.

Слушая одновременно злобные крики, тихий голос Игоря Ильича и убаюкивающий топот детских босоножек, я вспоминаю, о чем мы говорили все эти часы. Обрывки разговоров сами проносятся в голове — то совершенно безобидные, то смешные, то жутковатые: перед глазами маячит облик пьяного Головина, полное хохочущее лицо молодого Мамлеева, фотографии Пятницкой — сперва молодой и гламурной, потом — старой, тучной, с изменившимися до неузнаваемости чертами лица. Эти образы, как в старомодном фильме, наслаиваются друг на друга и на окружающую, тотально пугающую действительность, и я вижу дождевых червей. Но нет, это даже не черви, это глисты, пробравшиеся из кишечника в матку через свищи, которыми испещрены тела южинских девиц. По животу разливается острая тягучая боль, которая ползет жирным слизнем в грудь, в самое сердце, а затем поднимается в голову, в глаза, ослепленные белым диском над советской станцией метро.

— Извините, мне пора, — говорю я Игорю Ильичу.

Тот кивает и протягивает руку на прощание — видно, что Дудинский полностью осознаёт мой ужас и то, насколько он для меня непривычен.

Я чувствую, что в метро мне станет еще хуже, поэтому иду куда глаза глядят, чтобы вызвать такси. Стоило мне пройти несколько дворов, как солнце гаснет за неизвестно откуда взявшимися тучами. С неба на пыльную дорогу падают большие теплые капли, и мне становится значительно легче.

(Где-то через месяц.)

Нечто сломанное, что служит столом, заставлено пепельницами и бутылками, на стене — гиперреалистический портрет Сергея Пахомова в образе кровавого домового. На неопределенного рода мебели — то ли диване, то ли кровати, то ли диване-кровати, то ли попросту тахте — сидят уже подвыпившие, несмотря на довольно раннее время, гости, одни из которых почти приятные, другие откровенно отталкивающие, но в большинстве своем будто безликие, лишенные всяких свойств, кроме опьянения. Вообще-то они даже не подвыпили, а просто не протрезвели со вчерашнего дня.

К ним пристает художник Виктор Рибас — сомнамбула с неопределенным психиатрическим статусом. Он показывает свои фотографии, сделанные в темной комнате с использованием специальной лазерной машины, которая обстреливает лучами обнаженных моделей. На выходе получается что-то вроде фотореалистичной графики.

— Они думают, что я их в темноте не вижу, и раскрепощаются, — хихикает Рибас, показывая очередную голую женщину, которую он заманил в свою студию.

Мы в квартире, где обитает Гордей Петрик — совсем юный, почти несовершеннолетний, но уже пьющий наравне с учителем друг-поклонник Дудинского. Здесь сегодня пройдет читка новой пьесы Игоря Ильича, которая называется «Религия Это. Беседы о смысле жизни перед и после конца света в трех действиях».

Дудинский бродит между комнатой с тахтой, где ему приготовили стул с лампой, и кухней, на которой он припивает виски с коньяком. «Ну что? Когда уже начинаем?» — каждые пять минут спрашивает Игорь Ильич, нервничая, будто близится какое-то поистине важное событие. Гордей, худой, будто из него высосали всю жизнь вместе с мясом и жиром, осовевший, взъерошенный, почти взмыленный, объясняет, что все ждут Пахома, он должен прийти с минуты на минуту, но почему-то задерживается.

— Ждем еще десять минут и начинаем, — капризничает Дудинский.

Все это время не утихает какая-то советская эстрада. Поскольку дверь в квартиру открыта нараспашку, ее слушает весь подъезд — во всяком случае, я заслышал это пение еще на первом этаже. Наконец в открытую дверь вваливается Пахом — в руке трость-костыль, на ногах громадные сандалии, туловище и ноги его укрывает что-то вроде тонкой льняной пижамы. «Здравствуйте, я уебище сраное», — объявляет артист, после чего начинает торопливо материться, гримасничать, ничуть не гримасничая, и рассказывать о том, как его только что чуть не сбил насмерть велосипедист, на которого Пахом в качестве возмездия наложил проклятье, помахав тростью-костылем и произнеся необходимые в таких случаях колдовские слова.

— Но вообще гораздо приятнее убивать людей просто голыми руками, — заключает он и смотрит мне прямо в глаза, чтобы тут же добавить не требующий ответа вопрос: — Ты ведь голыми руками ебешься? Вот и убивать надо голыми руками.

Удовлетворившись этой сентенцией, он плюхается на тахту и готовится внимать чтению новой пьесы Дудинского. Тот взгромоздился на стул-табурет, потребовал высокий стакан воды, дежурно покапризничал, попросив соблюдать абсолютную тишину, и монотонно захрипел:

— Религия Это. Беседы о смысле жизни перед и после конца света в трех действиях. Действующие лица: Он, Она, Оно, Это. Действие первое[132].

ОН. Почему люди творческие делают не то, чего от них ждут, а что-то такое, что вообще никому не нужно. Видно, что им скучно, противно, но они набрали инерцию и не могут остановиться.

ОНА. Они убеждают себя, что еще не умерли. По принципу если человек оставляет следы — даже в виде экскрементов, он остается в истории.

ОНО. Искусство нужно для того, чтобы было где тусоваться. Представьте себе, что нет никаких вернисажей и презентаций. Куда прикажете идти, чтобы пообщаться с прогрессивно мыслящей публикой?

ЭТО. Согласитесь, что распивать спиртные напитки куда приятнее среди картин, скульптур и объектов, чем среди голых стен.

ОНО. Ты как всегда в своем репертуаре. Тебя волнует только собственный комфорт. Тебе лишь бы было где зависнуть и кайфовать, а качество и прорывы для тебя давно не имеют значения.

ОНА. Это деградирует в унисон со всем мирозданием. А что ему остается? Вместо того чтобы вдохновлять художников на высокий полет, оно напивается и идет на поводу у дремучих самоутверждающихся бездарностей.

ОН. У Это просто нет стимула в виде конкурентов. Он такой единственный. Мы его придумали, истратили на его создание всю свою фантазию и воображение, потом постепенно поверили в его вездесущность, и в результате он раздулся, зазнался и решил, что может положить на нас с прибором.

ЭТО. Не будьте так строги ко мне. Ведь если я вселяюсь в чью-то музыку, картину или текст, они мгновенно обретают статус шедевра.

………………..

ОНО. Печально, что люди деградировали настолько, что им уже никогда не подняться до уровня животных. А значит, не спастись. Потому что для животных конца света не будет.

ЭТО. В ад пойдут только те животные, которые перешли на службу людям и стали жить с ними под одной крышей. Высшие силы расценивают их выбор как предательство своей сущности. Все равно что ангел решил пресуществиться в гастарбайтера.

ОНА. Люди думают, что если им удалось избежать опасности, то они победили. На самом деле, как только что-то появляется, оно уже приговорено. Вот, допустим, плод. Внутри него рано или поздно заводится червяк. Он съедает некоторую часть мякоти. Вы хотите убить червяка, извлекаете его с помощью того же ножа. И тем самым уничтожаете плод. Так что приговор можно отсрочить, но отменить его невозможно.

К этому моменту слушатели разделились на тех, кто все понимает, и на тех, кто не понимает ровным счетом ничего из того, что хрипит Дудинский. С ужасом я осознал, что отношусь ко вторым, в то время как первые внимательно слушали и даже умудрялись смеяться в местах, которые, видимо, должны были смешить. Я же чувствовал, как голова моя стремительно пустеет и чья-то невидимая рука набивает ее медицинской ватой или скомканным экземпляром газеты «Известия». Стараясь не производить звуков, я стал наливать себе вино — стакан за стаканом, чтобы тут же этот стакан опрокидывать и наливать новый. Удовольствия от этого я не получал никакого, даже не чувствовал винный вкус, но мне показалось, будто самое разумное, что можно делать в ситуации, в которой я очутился, — пить, чтобы протрезветь, чтобы вытащить из головы этот ватный шар, вложенный чтением Дудинского. Он же все не прекращал, продолжая размеренно хрипеть.

Игорь Ильич так увлекся собственным произведением, что не заметил, как задевает ногой провод от освещавшей его белой лампы. Она зловеще наклонялась, обещая в любую секунду обрушиться на гипсовую голову чтеца. К моему удивлению, никто не замечал этого обстоятельства, и вполне возможно, что если кто-то все-таки замечал, то втайне надеялся, что это происшествие случится, привнеся в эрзац южинских вечеров необходимый элемент кровожадной мистики.

Через полчаса слушатели все же начали перешептываться о чем-то своем. Игорь Ильич возмущается, совершенно недовольный гостями, но сипит своим ртом дальше:

— Она. Если зайти в интернет, то можно обнаружить некие контуры и очертания прошлого и настоящего, которые не имеют никакого значения. Народ смирился со своей участью, но делает вид, что ему чего-то не хватает. — Дудинский прервался: — Если вам неинтересно, я вас мучить не буду. Если кому надо, я пришлю текст, сами почитаете.

— Читай-читай, — сказал музыкант Вороновский. — Читай.

— Читай, — подтвердил Сергей Пахомов.

Уговоры, надо заметить, подействовали.

ОНА. С человечеством вообще давно пора завязывать. Мы еще поздно подключились к сворачиванию проекта. Надо было тогда, когда фаворский свет впервые получили с помощью электричества.

ЭТО. Способ избежать смерти простой. Когда она за кем-то приходит, нужно начать рассказывать ей о своих творческих планах. Постарайтесь доказать ей свою гениальность и незаменимость. Объясните, что если вы что-то не сделаете, то вообще настанет конец всему и вся. И чем убедительнее окажутся ваши доводы, тем выше шансы на отсрочку приговора. И так может повторяться сколько угодно раз. Смерть — особа понимающая и гуманная. Она ни за что не решится помешать талантливому человеку завершить начатое. Но увы — для сегодняшнего поколения отважиться на такой диалог не под силу.

ОНО. А Это — самая гуманная религия. С ее помощью мы подарим миллиардам заблудших душ возможность избежать апокалипсиса и вместо ада с его нечеловеческими мучениями оказаться в небытии.

ОНА. Сами виноваты. А то всех достали бесконечными абортами и отходами своей жизнедеятельности. Сами себя утопили в собственном говне.

ОН. Ну вот, вызывают черт знает куда. Просят минут пятнадцать постоять на коленях.

ОНО. Перед чем? Или перед кем?

ОН. Откуда я знаю. Наверняка каких-то очередных монстров раскручивают. Придется тащиться на край географии. Ради чего? Наверное, внедряют новый всеобщий ритуал, черт бы их побрал. Смена курса. И ведь ничего не возразишь. Вы как? Готовы?

— Давайте перерыв на антракт сделаем, выпьем, покурим, — сказал Дудинский, дав понять, что это далеко не конец.

(Час спустя.)

ЭТО. Согласно религии Это, все, что может быть уничтожено, не существует. И наоборот. Существует только то, что неуничтожимо. Вот мы, например.

ОНО. Нам бы еще освободиться из-под диктатуры вертикали. Впрочем, я вам ничего не говорил.

ОН. Когда-то давно, в далеком детстве, меня круто подставили. Мне предстояла дуэль на волшебных палочках с одним дебилом. Он мне смертельно завидовал, потому что сам ничего не мог. И не нашел ничего умнее, как тайком подменить мою волшебную палочку на обыкновенную дирижерскую. Я был уверен, что уничтожу его с первого взмаха. Но когда сражение началось, я понял, что мне придется рассчитывать исключительно на свои внутренние силы. Я сосредоточился, мгновенно отыскал в своем сердце тайный огонь, раздул его и направил пламя в сторону ненавистного ублюдка. Он сгорел, как комар под струей напалма. С тех пор для меня все изменилось. Я выбрал свой путь.

ОНА. Что может быть прекраснее вот таких воспоминаний. Ладно. Нам пора. Встали, собрались. Давно мы не пели хором. Вспомним студенческие времена.

— Вставайте, петь будем, — прохрипел Игорь Ильич, и все действительно встали. Заиграла гимнообразная, едва ли не соцреалистическая музыка, гости принялись петь и подпевать, читая текст, появившийся на экране за спиной Дудинского. Да и сам он поднялся со стула, чтобы активнее участвовать в этом бесноватом караоке:

Мы все подошвы истопчем, блуждая в поисках Тьмы. Мы жрать хотим, но не ропщем — отвязные дети войны. Божья гвардия — черти. Веером — от груди. Интеллектуалы смерти, ледовых утопий вожди. Мы весь небосвод обрушили, отняли у солнца лучи, и наши эфирные души ищут друг друга в ночи. Зачем мы затеяли Это? Зачем презрели комфорт? Да просто чтоб не было Света — чтоб все было наоборот. Наш космос — прицел автомата. Загадочна наша цель. Мы — зомби, пока из ада не будет выпущен Зверь. * * *

На встречу с Божьей гвардией Игорь Ильич Дудинский отправился поздно вечером 11 июня 2022 года, полчаса не дожив до полуночи. Дудинскому было семьдесят пять лет — прожил он не так уж и долго по современным меркам, но целую вечность для человека, выбравшего гедонистический образ жизни. В последние годы алкоголь, конечно, сильно подорвал его здоровье, но, несмотря на требования врачей, среди которых была его последняя супруга, Игорь Ильич скорее предпочел бы умереть, чем отказаться от удовольствий опьянения.

Сейчас меня, конечно, мучают угрызения совести за то, что Игорь Ильич относился ко мне чрезвычайно доброжелательно, хотя почти меня не знал, но я не мог ответить ему взаимностью, да и не особо этого хотел: мировоззренческая дистанция между нами все-таки была поистине космической. И все же довольно обидно было читать сообщения в прессе о человеке, оставшемся для ненавистных ему обывателей «отцом Гай Германики», который женился тринадцать раз. Кажется, единственный полноценный некролог Дудинскому подарил Борис Куприянов:

Несмотря на то что Дудинский много рассказывал, с охотой давал интервью, жизнь его была настолько широкой и многогранной, что ее нельзя зафиксировать, нельзя измерить никаким аршином — ни русским, ни заграничным. Игорь Ильич не может быть изучен, препарирован, он, как сказочная ящерица, выворачивается из-под любого исследовательского прибора. Как мифотворец, он лепил из своей жизни все что угодно. Наверное, и врал, да, скорее всего, так и было, но реальная его биография и вправду была причудливей и фантастичней любого вымысла. Грешно и нам лепить из его земного пути какую-то «генеральную линию», не выйдет. Дуда был всегда одинаковым и разным. За его видимой легкостью и даже беспечностью скрывалось глубокое понимание как людей, так и процессов. Окружив себя множеством мифов, Дудинский защитился от любой попытки интерпретации. С ним можно было только дружить и слушать его, хотя как раз слушать, отделяя зерна от плевел, было непросто. Фонтанирующая модель разговора не давала собеседнику возможности вставить вопрос. Собственно, его разговор и был самостоятельным произведением искусства[133].

Впрочем, я выдаю желаемое за действительное. Был еще один, куда более показательный некролог — в «Литературной России». Его автор, Лев Алабин, настолько ценил покойного, что дал своему тексту самый оригинальный заголовок, который только можно было придумать, — «Человек из подполья». Заканчивается его текст так:

Последнее время он писал о войне, о метафизике войны, его тексты необыкновенно перекликаются с бердяевскими работами по эсхатологии войны. Так никто не писал, даже самый штатный патриот никогда не говорил так звонко, уверенно и страшно.

Он умер неожиданно, хотя нет ничего более ожидаемого, чем смерть, все в жизни неожиданно и непредсказуемо, кроме смерти. Натер ногу, получилось заражение крови, и умер в три дня. А буквально накануне он писал мне в личку социальной сети «ВКонтакте»:

«Лева, нам негде печататься. Осталось два органа — газета „Завтра“ и „Литературная Россия“».

Да, он был многолетним автором газеты «Завтра», но печатать его предпочитали не в бумажном варианте, а виртуальном. Патриотам нет места в России — такую печальную весть нес он последнее время. Да, он хотел стать постоянным автором «Литературной России». И я еще при его жизни стал готовить, отбирать тексты. И вот что получилось. Страшно подумать, ведь это будет первая публикация Дудинского в «литературном» русском органе, хотя опять «не бумажном»[134].

Этой первой и на данный момент последней публикацией Дудинского в «литературном русском органе» оказалась подборка поздних записей из его блога «По ту сторону Москвы-реки», в которой Игорь Ильич размышляет о том, что «война — это чистая метафизика» и «спасение из ада бездуховности»[135]. Насколько конкретно эти, не особо оригинальные, размышления Дудинского относятся к литературе — вопрос дискуссионный. Однако, пожалуй, будет печально, если остальное его писательское наследие окажется погребенным под завалами эволианских фантазий скучающего старика с заметно испортившимся в последние годы жизни характером.

* * *

— Поросенком его! Поросенком! — орал впавший в совершенное безумие метафизик. Он не мог ни сесть, ни привести себя в вертикальное положение, ни стоять на месте, ни ходить кругами. — Того, кто огульно пляшет на пустом картоне, это он смывается в порядочные тетрадки, он рассыпчато глотает парус небес. Поросенком его, родимые мои! Поросенком его, пока не слишком поздно! Это исключительно синяя роза заката и высмеять изотопы.

Одни метались по темной комнате, ища огрызок карандаша или что-нибудь вроде того, чтобы записать речи изображающего помешательство метафизика и затем попытаться разобрать их смысл, руководствуясь словарем символов. Некоторые из этих объектов договорились между собой, что не первой свежести огрызок огурца — это пишущий инструмент, и начали записывать им мысли псевдобезумца, пачкая вольтеровские кресла, обитые коричневой кожей, стол с пишущей машинкой и банальным портретом Достоевского, стены, расхристанный паркет и даже собачью шкуру, висевшую для чего-то на двери. Другие же, напротив, обеспокоились, что симулянт так вжился в роль безумного, что сам поверил в то, что спятил, и действительно сошел с ума. Эти, к которым относился, например, брат-близнец сбрендившего метафизика, взялись кричать, что нужно вызывать скорую помощь, и пробовали самостоятельно скрутить буйного, перешедшего на поросячий визг.

— Кайфует человек в экстазе, — строго пролепетала Лариса Пятницкая. — Оставьте его покайфовать спокойно.

— Вот же машинка, — подал голос Мамлеев, — записывайте великие тайны небытия.

Из самого темного угла выполз Владимир Ковенацкий. Вид у него был мрачный, но спокойный, даже отчужденный: хоть и далеко не свежая, но, впрочем, белая сорочка под черным потертым пиджаком, студенческие очки о толстых линзах, вихор задумчивых волос. Плавно пройдя к столу с банальным портретом Достоевского, он мягко достал руки из карманов и стал неспешно стучать по клавишам, дословно, между прочим, воспроизводя бред симулянта-метафизика — так буквально, будто этот бред был его собственный. Возможно, в эту минуту сам он думал о самоубийстве.

— Папочка, а почитайте еще чего-нибудь адского! — взмолилась выпукло-худосочная наркоманка, которую, кажется, звали Алисой.

Лорик посмотрела на нее со скрыто-очевидным неодобрением, как только женщины могут тайно, но при этом совершенно открыто смотреть на других женщин, чем-то им сиюминутно не угодивших. Мамлееву, впрочем, предложение понравилось, но при одном условии:

— Сейчас я в уборную сбегаю по самой-самой маленькой нужде и кое-чего еще вам прочитаю из своего уже ставшего классическим. — Подумав немного, он добавил: — В неконформистской части Москвы.

Произнеся это с загадочным взглядом мелких, часто мигающих глазок, он покатился в сторону клозета, при этом как-то громоздко жестикулируя, будто отмахиваясь от незримой нечисти. Метафизический симулянт к тому времени притих и забился в угол. В тяжело упавшей, как мертвая корова, тишине слышались только тихие стуки Ковенацкого, что-то все еще медленно печатавшего на машинке, которая производила на непосвященных впечатление блаженной старицы.

В туалете, где ласково светила желтая лампочка и густо желтел вместе с ней в подобии унитаза разнообразный человеческий кал, он извлек из внутреннего кармана гигантского, будто на двойного покойника шитого пиджака четвертинку теплой водки — для вдохновения и дальнейшего экстаза. Спроси кто у Мамлеева, зачем он прячется в сортире, чтобы выпить, он бы и сам вряд ли ответил. По всей видимости, теплая водка была особенно для него приятна, когда несло хлоркой, гниющими тряпками, а на фаянсе чернели жирные мазки различной длины и ширины, оставленные явно нездоровыми кишечниками и дырчатыми желудками. Глядя на них, Мамлеев всякий раз жалел, что пошел учиться в Лесотехнический, а не на гастроэнтеролога.

Водку он вливал вертикально, для лучшей проходимости отодвинув пальцем кадык, невидимый под толстым слоем жира и белой кожи. Водка обожгла горло, как спирт. Мамлеев поперхнулся и спешно зажал пальцами нос, чтобы драгоценный напиток не попер из ноздрей.

Закуски ему не требовалось, но в порядке вежливости перед самим собой он облизал ладоши — соленые, моментально сделавшиеся жаркими от четвертинки, после чего высушил руки о скомканную от сна наяву шевелюру. Мамлеев почувствовал, что именно в этот миг и в этом месте сейчас можно поймать вдохновение. Он поднял свои жирные ручки в воздух, изобразил пальцами подобие клешней и немедленно заклацал ими, будто хватая несуществующих мух — хотя как раз мухи давали знать о своем существовании, карабкаясь по гнилым доскам, которыми обколочен был со всех сторон мнимый «унитаз».

— Молодой человек входит в зал зеркал, — зашептал Мамлеев, цокая мокрыми губами, — подобный тому, что описал в своем бессмертном романе гениальный Гастон Леру. Фамилия его, молодого человека, Никтохин… Или Никтоев? — хлопал ладонями-клешнями Мамлеев. — Он входил в зал зеркал, который отныне становится залом тысячи Никтоевых. Никтоев смотрит на свои отражения и понимает, что влюбился. Но как только он это осознаёт, отражения в зеркалах меняются, в них больше не Никтоев, а кто-то другой, незнакомый…

Запах хлорки и человеческих выделений как будто усилился, став чрезвычайно сладким, будто сгнившие цветы. Где-то громко хлопнула дверь, заслышались звуки то ли мужских, то ли женских каблуков по деревянному настилу коридора. Мамлеев замер в ужасе — кто-то явно шел в уборную, чтобы прервать его творческий процесс. Так и случилось: дверь дернули, а затем принялись зачем-то по ней стучать. Рассказу про Никтоева в зеркальном зале, по всей видимости, не суждено было родиться.

— Опять выкидыш зародыша, — вздохнул Мамлеев. — Ну ничего, всегда есть вероятность, что вселенная, а то и мироздание подхватит эту преждевременную схватку и кто-нибудь другой разовьет ее до чего-то заслуживающего внимания.

Он открыл дверь, за которой никого не было, и прошел обратно в свои темные комнаты. Силуэты молодых ублюдин и ублюдин средних лет хранили гробовое молчание. Метафизик и его близнец сидели на полу, сложив ноги по-турецки и пусто глядя перед собой, а тем временем Пятницкая и некоторые другие побулькивали теплыми напитками — не чокаясь. Мамлеев подумал, как привлечь общее внимание и придать позднему вечеру немного чистосердечного людоедства.

— Не буду ничего читать, не мамлеевское у меня настроение, — объявил Мамлеев. — Приходите завтра, завтра, может, почитаю.

Мамлеев ожидал, что после этих слов все гости немедленно уйдут, ведь какие у них тут могут оставаться дела, кроме как слушать хозяина квартиры, отданной под снос. К его изумлению, никто не стал возражать, хотя подобный ритуал вроде бы напрашивался. Он подошел к столу и отправил в рот хвостатую шляпку от огурца.

— Видать, и правда сбрендили, — прошептал он в глухой тишине. — Володенька, что вы там написали? Прочитайте нам, будьте добры.

Ковенацкий не сразу, но все же понял, что обращаются к нему, а не к какому-то другому Володеньке. Он вытащил желтый тонкий лист из машинки, откашлялся и зачитал умеренно замогильным голосом то, что настучал за бредящим метафизиком. «Исключительно синяя роза заката и высмеять изотопы», — заключил он через некоторое время под общие аплодисменты всех гостей, включая автора. Этого им оказалось мало, поэтому они, не прекращая хлопать, забарабанили каблуками по продавленному паркету, от которого здесь и там весело заотлетали деревяшки, как от гроба, в котором проснулся чемпион города по самозащите без оружия. В грохоте этом вдруг зазвучал еле слышный чужеродный элемент с явным налетом казенной советчины. Кто-то молотил что есть сил в дверь мамлеевских двух комнат.

— Олег, я тебя посажу, Олег, я тебя посажу[136]! — надрывался за дверью все-таки знакомый голос милиционера, жившего по соседству.

— Скажите, драгоценные, — с умильной полуулыбкой пробормотал Мамлеев, открывая дверь и приглашая милиционера проникнуть в жилище, — есть среди вас какой-нибудь нездешний Олег?

— Тьфу, то есть Юрка, — выпалил смущенный милиционер.

Дабы укрепиться в своем общественном статусе, подорванном замечанием какого-то сексуального мистика, сосед осмотрелся кругом, выискивая что-нибудь, что ему, а значит, и всей отечественной власти могло показаться особенно неприятным и потому предосудительным. Или же наоборот — предосудительным и потому неприятным.

— Юра, почему у тебя висят картины с голыми бабами[137]? Почему вы голых баб рисуете[138]? — угодил в ловушку милиционер. — Баб голых почему рисуют[139]?!!

— Это не бабы, — уверенно возразил Мамлеев. — Это гробы.

— Ну я же вижу, что это баба голая в одних чулках стоит, — настаивал милиционер.

— Это вам мерещится, — успокоил его хозяин двух комнат. — Оптический обман, игра светотени.

Кому-то в особо темном углу отчетливо захотелось блевать. Почти невидимое, но оттого особенно осязаемое существо издало надменный булькающий звук, но, видимо, справилось со своим желудком, по крайней мере временно удержав в его замкнутом пространстве огуречные шляпки и розовую пенистую мешанину из водки, пива и вина. Милиционер, мгновенно утомившийся от созерцания общей картины с женщиной-гробом, невнятными булькающими силуэтами, бессмысленно лупящимися в пустоту близнецами и хозяином всего этого безобразия в гигантском костюме-двойке, ни разу не пользовавшемся услугами химической чистки и потому покрытом хрустящими пятнами пота и разводами мочи, утомившийся от созерцания всего этого милиционер вспомнил, что ему надо бы побриться, и, не сообщив об этом никому, затаив это нехитрое знание, словно великий секрет, побрел в свою часть барака.

— Ну что ж, давайте вернемся к нашему метафизическому бредку, — заговорил незаплетающимся языком Мамлеев. — У кого-нибудь есть предположения, что хотел сообщить нам наш несомненно обладающий сверхсенсорными возможностями нетоварищ и друг? Быть может, вы способны растолковать эту грандиозную тайну?

Эти слова Мамлеев обратил к мужчине приблизительно возраста Христа, все это время молча сидевшему в кресле и, как и полагается в таких случаях, не подававшему признаков мирской жизни. Наружности он был интернациональной — не то кубинец, не то турок, зависело это исключительно от политических воззрений того, кто смотрел на его большое лицо с выпуклым лбом, обрамленное снизу густой бородой. По задумчивым, серым, как небесный пепел, глазам его видно было, что он не из тех мистиков, кто будет целовать, скажем, Пятницкой руки или пальцы. Беззвучно хмыкнув, он заговорил складно, неспешно, словно по сожженной бумажке, голосом, расположенным где-то за пределами ординарных диапазонов:

— Все предельно понятно. На дне Вселенной лежит Люцифер ничком, точнее, на спине. У него эрегированный фаллос, это ось мира. На этой оси находится наш космос, фаллос пробивает его насквозь и поднимается вверх, к небесам. Там расположена Роза Коэли, небесная роза. Понимаете сами, что такое роза. Вам мне не надо объяснять. Естественно, это богоматерь. И вот фаллос Люцифера устремлен прямо к ней[140]. Вот и вся тайна.

— Браво, Дарик! Браво! — захлопал в ладоши Мамлеев.

После чего предложил всем желающим почитать хором Евангелие от Марка.

Когда я пишу эти строки, из Азербайджана одно за другим приходят сообщения о том, что по всей стране ветераны Второй карабахской войны кончают с собой в знак протеста против невыносимых условий жизни. Вот, например, «Кавказский узел» пишет:

Гейдар Джемаль не увидел войны, которую так долго ждал. Вероятно, последние события навеяли бы ему воспоминания о всесоюзных героях его молодости: о Яне Палахе, вспыхнувшем в оккупированной Праге, о его соотечественнике Яне Зайице, «факеле № 2», о литовском тинейджере Ромасе Каланте, который сжег себя в 1972 году на весенней улице в центре Каунаса.

Родился Джемаль в Москве, в годовалом возрасте мать увезла его в Карабах, где дед Гейдара Джахидовича трудился в НКВД, борясь с «бандитизмом», послевоенные ячейки которого присутствовали на Кавказе вплоть до конца 1970-х годов. Несмотря на московско-чекистское происхождение, Джемаль с юности настаивал на том, что его идентичность сугубо азербайджанская. Впоследствии к «буржуазному национализму», из-за которого ему не давали проходу в официальных советских институциях, прибавилась самоисламизация, приобретшая характер специфический и едва ли понятный для посторонних: доходило до того, что ультраправые патриоты России (по крайней мере, из числа исламоненавистников) обвиняли его в шайтанизме[142].

Недоброжелатели Джемаля при всяком удобном случае напоминают, что в военном билете у него стояла отметка «7б» — «умеренная психопатия». Это, впрочем, мало что значит: многие советские диссиденты, к которым можно отнести и некоторых участников Южинского кружка, либо успешно симулировали безумие, либо получали соответствующие справки через знакомство с врачами. По словам Гейдара Джемаля, благодаря одному психиатру, поклоннику Мамлеева, ему удалось переквалифицироваться из «умеренных психопатов» в «шизофреники» — это как минимум освобождало его от преследований за тунеядство, как максимум — от ответственности за всякого рода антисоветчину[143]. Правда, потом из-за такого диагноза он не смог устроиться на «нормальную» работу — диктором радио ВДНХ[144].

Во время перестройки Джемаль зачем-то вступил в общество «Память», ультраправую организацию антисемитского толка, которой руководил национал-монархист Дмитрий Васильев. Всякий, кто интересовался позднесоветской историей, наверняка видел забавные кадры, на которых запечатлены участники «Памяти» образца 1988 года: пока философ Дугов в характерной дуговской манере бредит о подлинном интернационализме, каким его видел Ленин, и о необходимости наказать всех, кто навязал народу интернационализм неподлинный, Джемаль с отрешенным и как будто печальным видом смотрит куда-то далеко-далеко, в серый московский туман. Из «Памяти» их обоих вскоре выгнали — к слову, за контакты с «диссидентом» Мамлеевым[145].

В середине 1990-х Гейдар Джахидович посвятил себя работе Исламского комитета России, задачей которого было продвижение идей политического ислама. Репутация у организации была неоднозначная как среди самих мусульман, так и среди их светских оппонентов. С одной стороны, Джемалю постоянно припоминали косвенную или прямую поддержку чеченских радикалов — в материалах, посвященных Гейдару Джахидовичу, с высочайшей степенью вероятности можно встретить знаменитую фотографию, где он запечатлен с полевыми командирами Хаттабом и Шамилем Басаевым. С другой стороны, в какой-то момент Джемаль стал немил и наиболее активным радикалам, намекавшим на его сотрудничество с федеральными властями. Так, весной 2010 года сайт «Кавказ-центр» сообщил, что некоторые члены Исламского комитета (их имена, впрочем, не назывались) покинули организацию в знак протеста против резких слов Джемаля в адрес лидера чеченских сепаратистов Доку Умарова[146].

Параллельно Гейдар Джахидович участвовал в создании общественного движения «Левый фронт», а также некоторое время плотно контактировал с «Другой Россией» Эдуарда Лимонова, образовавшейся на обломках НБП[147]. В общем, симпатизанты Джемаля, объясняя его противоречивые интересы и взгляды, могут прийти к логичному выводу, что Гейдару Джахидовичу нравилось все воинственное, революционное и антибуржуазное — даже о своих политических и военных врагах, армянских подпольщиках, он отзывался с нескрываемой симпатией, когда речь заходила об их силовых акциях против советского режима[148].

И все же — есть ли что-то более буржуазное, чем советский или постсоветский гражданин, восторгающийся Эволой? Итальянский ультрафашист, вероятно, оторопел бы, увидев своих сторонников в некоторых странах с ликвидированным институтом аристократии, на смену которому пришла сперва красная и чекистская номенклатура, затем эволюционировавшая в ушлых коррупционеров-материалистов — полную противоположность его идеалов общественного устройства. Или, что еще хуже в глазах Эволы, в борющихся за политическую власть философствующих потомков рабочих и крестьян.

В поисках разгадки этого парадокса я отправился к Максиму Леонардовичу Шевченко — журналисту, телеведущему, депутату, ученику Гейдара Джемаля и просто крайне яркому персонажу общественно-политической жизни постсоветской России, если можно так выразиться.

— Максим Леонардович, как вы считаете, есть ли что-то более буржуазное, чем советский или постсоветский гражданин, восторгающийся Эволой?

— Не ищите в этом идеологию. — Максим Леонардович смотрит на меня как на придурка, кем я, признаться, себя и чувствую под его стальным взглядом. — Ищите в этом форму сопротивления. Гейдар воспринимал мир как пространство войны, войны в смысле личностном, эстетическом и этическом. Он ненавидел пошлую систему совка и постсовка каждой клеточкой своей души. И он выбирал такие контркультурные ходы, которые были бы максимально антагонистичны тому, что называлось «общественное согласие». Такой же была его позиция и в Исламском комитете. С одной стороны, он был мусульманином — и сам про себя говорил, что мусульманином он был с детства, но лишь со временем пришел к осознанному религиозному исламу с соблюдением правил, после этого он не пил, не курил, не сквернословил, молился. Для него стала органичной эта самодисциплина. В этом он был похож на Дугова, который тоже соблюдает довольно строгие старообрядческие правила и не садится за стол без молитвы и из-за стола без молитвы не встает…

— Может, в «Память» Гейдара Джахидовича привела их антисемитская или, если угодно, антисионистская позиция? Тогда же, в конце 1980-х, как раз началась первая интифада, — поднимаю я палестинский вопрос, наивно надеясь таким дешевым трюком подкупить хитреца Шевченко.

— Он с невероятной иронией рассказывал про Васильева, лидера «Памяти». Просто на тот момент этого [радикального русского национализма] боялись все. Это был максимальный политический панк. «Память» же — это фашисты, нацисты, монархисты! Естественно, Гейдар всерьез это не воспринимал, но ему очень импонировало то, какой дикий страх черные мундиры вызывают у обывателей. К тому же тогда возникла идея союза русских патриотов-националистов с мусульманами — казалось, что на развалинах агонизирующего совка возникла новая сила, которая возьмет будущее в свои руки. Он общался и с Баркашовым[149], и с Васильевым. Но о Димдимыче он рассказывал просто как про анекдот ходячий, а Баркашова считал сотрудником спецслужб, но при этом более деловым человеком, чем Васильев. Интифада, может, и повлияла, но вообще для Гейдара это не имело значения. Он считал, что, например, рок-культура 1980-х годов выражает не то что революционные, а скорее просто разрушительные энергии. Он считал, что все связанное с совком и его эманациями должно быть разрушено и уничтожено — и пока этот морок не исчезнет, ничего нового построено быть не может. Конечно, он был на миллион процентов контркультурный человек, он никогда не пытался встроиться во власть — в отличие, кстати, от Алексея Германовича с его «Зарей в сапогах»[150] и тому подобной хренью.

Политический панк — это отторжение истеблишмента. В этом отторжении — суть панк-культуры. Конечно, Гейдар был контркультурен по отношению к той культуре, которая доминировала. Он великолепно знал диссидентскую культуру, был знаком с Эшлиманом, Якуниным[151], Красновым-Левитиным[152]. Вряд ли эти фамилии о чем-то говорят вашему поколению, но поверьте: в 1960–1970-е годы это были ключевые люди, столпы диссидентского подполья, причем религиозного. Он пришел к необходимости занять такую точку оппозиции по отношению к реальности, которая не имела бы никакого внутреннего соглашения ни с чем. И это подлинная политическая контркультура. Он искал такую точку, которая воспринималась бы всей этой реальностью — и совком, и диссидентским антисовком — как нечто вызывающее ужас, как нечто, что нельзя адаптировать. И он нашел эту точку в политическом исламе. Словосочетание «политический ислам» неадаптируемо ни совком, ни путинизмом. Наверное, вы правы, слово «панк» не совсем точно, если воспринимать его в культурном контексте. А в политическом смысле — это тотальное отторжение реальности.

— И Эвола — из области этого самого отторжения?

— «Оседлать тигра» Гейдар ценил как одну из книг, обязательных к прочтению для современного интеллектуала и вообще для человека, который хочет ощутить себя свободным, и я с ним согласен в этом вопросе. Я вот, например, Эволу или Генона не потянул в таком масштабе, как Гейдар. «Оседлать тигра» в переводе Виктории Ванюшкиной[153] он считал важнейшей, фундаментальной работой, которая открывает человеку понимание самого себя. Эволу он ставил даже выше Генона. Он считал, что Генон дал платформу описания, дал метод, но Эвола был более радикален. А что радикальнее, то и привлекало Гейдара Джемаля.

— «Я не фашист, потому что фашизм слишком демократичен»[154].

— Да, Гейдар считал фашизм разновидностью либерализма. Для многих это парадокс, но я понимаю, как он к этому пришел. Он очень четко сформулировал — есть три глобальных взгляда на мир, три клуба: традиционалистский, либеральный и радикальный[155]. Традиционалисты воспринимают и описывают мир как символы; Генон — воплощение традиционализма. Либералы хотят мир благоустроить, сделать его более комфортным; сюда Джемаль относил как раз фашизм и коммунизм как крайние проявления левого и правого либерализма. А радикал считает, что мир — это ошибка, которую надо исправить. И Эвола, как он считал, выходит на уровень радикализма. Потому что «Оседлать тигра» — это работа об ошибке, которой является человечество. Мы принимаем себя за реальность, но на самом деле мы — это ошибка. А что делать с ошибкой? В частности, ее надо осознать.

— Через радикальный ислам?

— В 1993 году Джемаль участвовал в Хартумской конференции[156], где познакомился с Хасаном Абдуллахом ат-Тураби[157]. Туда приехали мусульмане со всего мира: английские лорды, принявшие ислам, была большая группа западных интеллектуалов, например Роже Гароди[158]. Встреча с Гароди[159] имела для Гейдара огромное значение, он отзывался о нем как о совершенно невероятном человеке[160]. Вернувшись из Хартума, он основал Исламский комитет России. Что такое Исламский комитет? Это не организация. Исламский комитет — это собрание людей, которые проявляют волю двигаться по пути политического ислама. Фактически Исламский комитет — это Гейдар Джемаль, который формулировал смыслы, его сын Орхан и те люди, которые идеологически, ментально присоединялись к нему… Я был членом Исламского комитета, кстати. Просто я был другом и учеником Гейдара Джемаля, хотя я же не мусульманин. Но я понимал, что идея радикального политического ислама, радикального политического действия — это правильная идея, будь это действие исламское, большевистское или национал-большевистское. Гейдар однажды прочитал в бункере[161] лекцию по просьбе Лимонова, «Неоленинизм в XXI веке», ознакомьтесь обязательно. Он очень высоко оценивал Ленина как личность, считал его абсолютным радикалом, он считал уникальным явлением то, что в России родился такой человек — напрочь лишенный точек согласия с так называемой реальностью. Сталина он, наоборот, считал человеком, который проделал путь от Ленина к выстраиванию некой «реальности», и это, по мнению Гейдара, не могло не привести к гибели большевистского проекта. Именно когда большевистский проект опустился на землю, связался с «построением социализма», он превратился из мечты об Аэлите в колбасу по два двадцать и сосиски по рубль восемьдесят, которые можно было купить два раза в месяц. Сталинизм, по мнению Гейдара, стал смертью мечты. Исламского комитета просто не было бы без его интеллекта, без его способности презентовать собственное «Я».

— То есть Джемаль был полной противоположностью Мамлеева, который всегда боялся, как бы чего не вышло. Как же они сохраняли отношения, допустим, после 2000 года, когда «наши танки» снова едут по Грозному, а Юрий Витальевич поддерживает Путина[162]?

— Гейдар Джахидович очень любил Юрия Витальевича Мамлеева. Очень любил. Он прощал ему все слабости, потому что Мамлеев сыграл в юности Гейдара фундаментальную роль в определении его пути, в становлении личности. Гейдар постоянно цитировал «Шатунов», особенно эпизод про куротрупа, который так боялся смерти, что вообразил себя курицей. — На этих словах Максим Леонардович засмеялся так искренне, как может смеяться только человек, которому искренне смешон куротруп. — Когда он говорил про Мамлеева, было видно, что он говорит про человека, который живет в его сердце. Но при этом он его критиковал и шутил над ним. Гейдар вообще был человеком очень ироничным. Он его никогда не называл Юрой, Юриком, Юрочкой — только Юрием Витальевичем. Когда Юрий Витальевич уехал в Америку, рассказывал Джемаль, он уезжал таким суровым бойцом; но Америка, по мнению Гейдара, сломала Мамлеева. Он понял, что это не страна свободы, а страна тупых обывателей и мещан, покруче совка. Плюс он не получил того успеха, который у Мамлеева был здесь, в контркультурном пространстве России. Его гиперинтеллектуальная метафизическая проза в Америке была абсолютно непонятна — ни эмиграции, ни самим американцам. Мамлеев — это же не Стивен Кинг, хотя Стивена Кинга Джемаль тоже очень высоко ценил…

— Да ладно?

— Очень высоко ценил. Я ему говорил: как вы можете читать эту хрень? Он отвечал: вы не понимаете, перечитайте еще раз другими глазами. «Темную башню» он считал обязательным чтением, он занимался ее интерпретацией через методологию Генона, которая сразу всех этих Алых Королей оживляла и делала чем-то совершенно иным. Так вот. Гейдар мне рассказывал, что очень ждал, когда Мамлеев вернется из Америки. Он ждал, волновался, и вот открылась дверь, и я увидел, говорит Джемаль, живой труп. Просто ревенанта, умершего не до конца, абсолютно сломанного человека с бегающими глазами, потухшим взглядом. Он подумал, что это мертвый Мамлеев, который решил не гнить, а вернуться сюда, в эту реальность. Поэтому Гейдар вообще не относился всерьез к шашням Мамлеева с Путиным и так далее. Юрий Витальевич приходил ко мне, когда я в «Независимой газете» работал. Для меня это было честью, я относился к нему как к тому, кем он и является, — как к мэтру, наделенному тайным знанием о человеке, знанием, недоступным профанам. Но мне тоже казалось, что это не тот гигант, которого описывал Гейдар, говоря о Мамлееве 1970-х годов. Тогда передо мной вставал такой пронизывающий человеческое психополе монстр, от которого не уклонится ничто. А я видел человека, который мне звонил по поводу каких-то гонораров, которому задолжали тридцать рублей. Но когда Юрий Витальевич умер, Гейдар очень переживал. У Гейдара было очень правильное, чистое сердце. Если он считал человека другом, любил его, он никогда на нем не ставил крест, пока тот не совершал какую-нибудь уж совсем дикую подлость. Мамлеев, естественно, ничего такого в жизни не совершал, а просто сломался. Гейдар сравнивал его с куротрупом. Он говорил: Юрий Витальевич испугался тех высот, которых он достиг, и тех глубин, в которые он заглянул.

— Наверное, именно поэтому в него так вцепился Алексей Германович Дугов, чтобы хоть одним глазочком заглянуть туда и присвоить это себе.

— Дугов искал алхимического брака с властью, Дугов строил метафизическую империю, в которой он хотел быть Мерлином, а всякая гэбня должна была быть рыцарями короля Артура. И, естественно, Мамлеев был оправданием для Дугова. Когда Мамлеев начал искать в русской идее оправдание существующей реальности, Дугов перестал пребывать в одиночестве, потому что Гейдар и Головин очень издевались над Дуговым из-за этого всего. И Мамлеев стал для него поддержкой, потому что авторитет Юрия Витальевича был безусловен, несмотря на его экстравагантное поведение (выражаюсь так мягко, потому что я не тот человек, который имеет право критически высказываться о Мамлееве, который, повторюсь, для меня абсолютный мэтр).

На этом моменте нашей беседы я цитирую по памяти один пассаж из «Садов и пустошей», который веселит Максима Леонардовича не хуже куротрупа, но о котором читателю знать вовсе не обязательно.

— Да, Гейдар очень иронично к этому относился, — отвечает на это Шевченко, посмеиваясь. — Алексея Германовича он воспринимал как млад-ше-го, — добавляет он с нажимом на последнее слово и по-интеллигентски правильно разбивая слово на слоги. — Как младшего.

— Наш младшенький, — поддакиваю я, хотя едва ли кто-то, кроме одного человека из ныне живущих, поймет смысл моей издевки.

— Но при этом как необычного младшего. Не как того младшего, которого посылают за пивом, а как вундеркинда, которым, безусловно, является Алексей Германович — человек незаурядных взглядов. Но Джемаль считал Дугова прежде всего доктринером, он считал, что Алексей Германович всю жизнь эксплуатирует и прокачивает только одну тему Генона, не выходя за нее. Он очень радостно воспринял книгу Дугова «В поисках темного Логоса», сказав: «Наконец-то Леша написал что-то стоящее; наконец-то он по-другому посмотрел на реальность». За их диалогами можно было наблюдать бесконечно. Как-то в Тегеране они говорили несколько часов: о Канте, о Геноне — этот диалог можно было слушать затаив дыхание. Они, два удивительных человека, понимали друг друга с полуслова. В какой-то момент последним человеком, еще понимавшим Гейдара, оказался Дугов. И то же самое можно сказать про Алексея Германовича: Джемаль был последним человеком, который понимал его душу и его ум…

В совершенно пустую прохладную комнату, в которой мы беседовали, спешно, но в то же время чинно и плавно вошел карлик с обритой головой. Вида он был такого элегантного и все же экзотического, что невольно подумалось: ему не хватает кумачовой ливреи. Вместо этого его тело было спрятано в китайский френч с металлической эмблемой НАТО в петлице. Элегантный карлик что-то прошептал на ухо Максиму Леонардовичу, тот сделал вид, будто не изменился в лице, однако ясно было: услышанное его встревожило.

— Простите, мне правда надо уходить, — сказал он мне уже совсем без улыбки. И добавил: — Думаю, вы понимаете.

Я кивнул, сделав вид, что и правда все понимаю. Максим Леонардович и карлик в суньятсеновке вместе кивнули в ответ и зашагали прочь, видимо, по каким-то депутатским делам. Немного досадно, что мы поговорили так недолго: впрочем, я увидел и услышал вполне достаточно для понимания того, кем мог быть Гейдар Джахидович.

Дело в том, что всякий раз, когда Максим Леонардович произносил имя Джемаля, выражение глаз его менялось, приобретая какой-то лучащийся блеск. Обычно именно так ветхозаветные, почти филистимлянские романисты вроде Жана Жене описывали то, что называется любовью. Не нужно обладать феноменальной проницательностью, чтобы понять: Максим Леонардович, вспоминая Джемаля, говорил о человеке, который давно умер, но продолжает жить в его заковыристом сердце.

В начале 2019 года в магазинах появилась книга с кислотной обложкой и названием «Запрещенный Союз. Хиппи, мистики и диссиденты», от которого попахивало газетным стилем. Вещь эта, посвященная советскому андеграунду, была написана Владимиром Видеманном — журналистом эстонского происхождения, который теперь живет в Великобритании и чрезвычайно охотно делится воспоминаниями о своей контркультурной молодости: с момента выхода первого тома «Запрещенного Союза» он издал еще с десяток книг о своих духовных и психоделических опытах. В первой из них есть небольшой, но по-своему интригующий рассказ о Южинском кружке постмамлеевского периода. Однажды я позвонил Марии Александровне и зачитал ей такой абзац из Видеманна:

— Это правда так было? — спросил я у Марии Александровны.

— Хрен его знает, мало ли что там могло быть, — уклонилась от ответа вдова Мамлеева.

Она действительно не могла знать, что происходило с Южинским в годы их с Юрием Витальевичем эмиграции: Мамлеев продолжал переписываться с Ларисой Пятницкой, но остальные связи были разорваны.

Так что я обратился к самому Видеманну, чтобы расспросить подробнее о том, чему не нашлось места в той части его книги, которая посвящена жизни московской богемы на фоне Олимпиады-80 и сопутствовавшей ей зачистки столицы от нежелательных элементов.

Владимир оказался таким, каким я его и представлял: приятный моложавый старик в растафарианской шапочке и «на своей волне», как говорили в прежние времена. Общаться с ним познавательно, но не очень просто, потому что, глядя на мир с высоты прожитых лет и trip’ов, он предпочитает говорить длинными монологами, будто начитывая текст из еще не написанной книги. Поэтому для начала я обратился к нему со следующей просьбой, требующей незамедлительного ответа:

— Владимир, расскажите, пожалуйста, что-нибудь интересное.

— Еще школьником я примкнул к движению хиппи. И где-то, наверное, году в 1976-м я познакомился в Таллинне с двумя девушками из Москвы, тоже такими хиппушками, и поскольку у меня тогда была свободная пустая квартира, они у меня жили. Потом они пригласили меня к себе в Москву — оторваться, потусоваться. У меня как раз были каникулы зимой (я был студентом), и я поехал к ним. Одну из этих девушек звали Ирина; у нее была большая квартира на Щелковской, и за это ее звали Ира Щелковская. У нее в этой квартире было нечто вроде небольшой коммуны. Там жило несколько человек: хипповые, богемные — такого рода. В это время Ирина была типа girlfriend Гейдара Джемаля. И Гейдар тоже у нее периодически появлялся.

В 1980 или 1981 году мы с Гейдаром Джемалем запаслись Коранами и поехали в Душанбе заниматься кораническим бизнесом. У нас были тяжелые рюкзаки, нам с ними помогали друзья. Среди провожающих был Алексей Дугов — еще совсем молодой парень, по-офицерски гладко выбритый, подтянутый[164]. Я его тогда впервые увидел, но дело было на вокзале, и там как-то было не особенно до разговоров. Гейдар же был мой хороший знакомый, он неоднократно бывал у меня в Эстонии. Я его познакомил с азиатскими кругами — не просто с какими-то интеллигентами, которые интересовались ориентализмом, а реальными мусульманами. Там были подпольные школы ислама: не такие, как нынешние ребята, запрещенные на территории Российской Федерации, а реальные мусульмане, люди, которые читали Коран, практиковали суфизм. Они были народными мистиками — не какой-то официоз из медресе (там в то время учились в основном выдвиженцы номенклатуры для контроля над ситуацией). Они исповедовали народный ислам со своими муллами, подпольными мечетями, образовательными центрами, где людей учили читать Коран. У них была большая потребность в такого рода литературе.

Тогда я, можно сказать, чисто случайно открыл для себя этот способ заработка. Мне нужны были деньги, поскольку в то время мой гуру как раз уехал: он получил разрешение на выезд из Советского Союза и отправился на Запад. Тогда уехать было сложно, это требовало денег. Мне нужны были средства на выезд и на первое время, и я организовал этот бизнес. Надо сказать, он шел успешно, цены на Коран были бешеные. И я научил Гейдара этому бизнесу. Но прежде, чем посвятить в дело, я предложил ему съездить в Среднюю Азию. А он тогда еще был с волосами и с бородой, как у Че Гевары. Я ему говорю: «Гейдар, вот ты сидишь в Москве, общаешься с книжными людьми, а есть реальная Азия, там реальные бабаи, мистики и все такое, там всякие святыни. Вот где реальный ислам. А Москва — это так, „культур-мультур“». Он в это втянулся, тем более что он знал таджикский. И нашел общий язык с этими ребятами, тоже стал их снабжать коранической литературой и параллельно завел отношения, попал в аутентичную исламскую среду.

С моей точки зрения, и Гейдар, и Алексей, то есть и Джемаль, и Дугов, занимались политикой вынужденно, желая продвинуть какие-то свои идеологемы, свои мистические представления о вещах, а политика — это такая галерка, где много разного народа. Я не скажу, что они были меркантильные, что Гейдар, что Алексей. На мой взгляд, они совершенные бессребреники. Они ни копейки не заработали. Ну, может быть, спонсоры покрывали им какие-то поездки, конференции, но они сами по себе на этом денег не сделали: ни на книжках, ни на лекциях. Тем не менее, как я понимаю, тогда в России политика была чем-то непривычным, все было в новинку. Вдруг неожиданно можно было начать строить какие-то свои совершенно безумные проекты. Мы видим это на примере Жириновского: человек с нуля вошел в Госдуму с бешеным результатом, и казалось, что это возможно для всех. И тот же Дугов не считал же себя глупее Жирика, который совершенно откровенный шарлатан; Джемаль тоже был знаком со многими политиками. С Гейдаром мы общались буквально до его кончины, он приезжал ко мне в гости в Германию. Мы не переписывались, а созванивались иногда, но именно по линии мистических опытов, не касаясь политических проектов.

Помню, однажды было интервью с Гейдаром у Владимира Познера. Познер спрашивает его: «Скажите, какие достижения в своей жизни вы считаете наиболее важными?» Типа, чем можете похвастаться. На что Гейдар ему ответил: «Самым важным для себя в жизни я считаю решение некоторых чисто философских проблем», — что для Познера было, как мне кажется, совершенно удивительно, неожиданно[165]. А я как раз Гейдара понимаю: в самом деле, он жил именно этим — и это для него куда важнее, чем какая-то карьера или успехи. Этим он совершенно не интересовался. Его друзья все время подталкивали. Даже книжки он не сам писал: он просто диктовал, а секретари записывали.

Мне интересен именно аскетизм, отшельничество, уход в глубинную мистерию — это то, что меня реально занимает. И я в своих книгах стараюсь эту тему раскрывать. В последнее десятилетие я, может, чуть поменьше свой мистический опыт излагаю, описываю: не тусовочный по разным местам, а именно мистические обобщения, касающиеся гностицизма, эзотерики, йоги, различных мистических созерцаний, упражнений, техник. Если взять русскую мистику, то меня больше всего привлекает, например, традиция христоверов или так называемых хлыстов, где люди действительно были движимы инспирацией, что они и есть настоящие Христы и Богородицы, что Святой Дух непосредственно сходит на них. Их практики были очень близки к восточным мистическим учениям: суфийские камлания, тантрические дервиши и все такое. То есть тут шла речь о реальной инспирации, когда люди не просто обсуждали канонику или мнения древних философов, а непосредственно вдруг охватывались Святым Духом: это мистическая практика из народа[166]. В этом плане они мне интересны. Я пытался найти их, кстати говоря, — так и не нашел. Связывался со специалистами, со знатоками, но хлыстов, похоже, в России не осталось. Хотя людей, которые обладают аналогичной инспирацией, я встречал: такие есть. Один из таких людей, на мой взгляд, это Порфирий Корнеевич Иванов: знаете, наверное, да, — который голый ходил. Ну, не голый: в трусах. В трусах, босиком. Я его знал до перестройки. Мои друзья к нему ездили неоднократно в Красный Сулин.

Здесь мне все-таки хочется прервать Владимира Видеманна, потому что перед глазами у меня возникла картина из моего раннего детства.

Я иду с еще совсем молодой матерью по февральскому морозу. Воскресный день. Мы шагаем в сторону церкви, которая до сих пор находится в «старом парке», как это место называют в моем родном городе. Когда мы проходим по улице Белинского мимо еще не открывшегося продуктового магазина «Пингвин», я замечаю мужскую фигуру: почти что старик в одних трусах-плавках ступает по снегу, оставляя за собой крупные черные следы на разбитом асфальте. За его невероятно бледным телом я вижу большой магазин, на фасаде которого краснеют каменные буквы: «СОЮЗПЕЧАТЬ».

— Кто это? — спрашиваю я у своей родительницы.

— Закаляется, — отвечает она вместо того, чтобы объяснить мне, совсем ребенку, кто такие сектанты, следующие за Порфирием Ивановым.

Годы спустя исследователь позднесоветской культуры Алексей Конаков проницательно объяснит, почему секта Иванова пользовалась популярностью именно в городской среде, вроде бы предельно удаленной от обещанного ее вожаком «единения с природой»:

Немало исследований посвящено тому, как в эпоху перестройки и в первые годы после распада Советского Союза квазинаучные теории с эзотерическим оттенком завоевали невиданную популярность среди жителей бывших социалистических стран. В четвертой главе этой книги мы еще узнаем, что «тайные московские круги», к которым принадлежал и Мамлеев с «мамлеевцами», были прекрасно осведомлены не только о «высокой» мистической традиции, но и о вульгарных ее производных, которые впоследствии стали ходовым товаром широкого народного потребления. Пока же мне хочется понять логику людей, которые, в отличие от большинства своих сограждан, имели доступ к большим массивам «тайных знаний», но предпочтение все равно отдавали самым обскурантистским из них.

— С Порфирием Ивановым я лично не общался, но мне этот архетип, как мне кажется, понятен, — объясняет Владимир Видеманн. — Он говорил, что он Бог. Он говорил, что он бессмертный, что он никогда не умрет. И люди верили ему. Его божественность была христоверческого или хлыстовского типа. Христос говорил: «Разрушьте сей храм, и я в три дня его воздвигну!» Люди думали, что он говорит про Иерусалимский храм. «Ну как же так? Мы сейчас взорвем его, а как же ты его воздвигнешь? У тебя же не хватит мускульной силы!» Казалось, он городит полный абсурд. А он говорил аллегорически. Так и Иванов говорил: «Мое тело бессмертно!» Но не его бренное тело из костей и мяса бессмертно: бессмертно его небесное, космическое тело. Он не делал разницы между своим физическим и космическим телом. Он говорил: «Я бессмертен». Но бессмертно его «Я», это говорило его высшее «Я». Это говорил Парабрахман его устами, а не вот этот самый Иванов, который родился на Земле, потому что с точки зрения высшего знания, как я его себе представляю, человек, скажем аллегорически, как бы ниспадает из небесного рая, из мира высших божественных сфер — он ниспадает в материю, но это ниспадение не останавливается здесь и теперь, на нашем нынешнем состоянии: оно продолжается после смерти. Ниспадает душа и через транзитные пути задерживается в физическом теле, как мы сейчас, но это только транзит души. И дальше душа продолжает свое падение, свое снижение до самых глубин ада — до дантовского дна. И там на дне она уже обращается, идет обратным путем, если ей квалификация позволит это сделать, и начинается вознесение. Поэтому смерть — это естественное продолжение нашей жизни. И более того, после смерти начинается финальная стадия ниспадения души, а дальше происходит ее вознесение в эмпиреи.

Но возвращаясь к Мамлееву, — вдруг говорит Видеманн, хотя мы беседуем уже почти час, ни разу даже не упомянув Юрия Витальевича. — Я увидел в Мамлееве ясную духовную инспирацию, подозрение. Уже после его смерти я нашел в его рассуждениях про Льва Толстого вопрос о божественности человека, божественном присутствии в самом человеке. И понимание того, что субъектность человека не является субъектностью Бога-творца. Есть исихастское богословие, где целью ставится обожение: мы боги по энергии, но не боги по существу. А тут вопрос Бога по существу. Но это вопрос во многом схоластический, а мистическое решение этих вопросов дает ответы, которые с точки зрения схоластического или рационального воображения не вкладываются, потому что там другие совсем интуиции. Мы во сне можем что-то видеть и что-то понять, а когда мы просыпаемся, мы об этом забываем и не можем разобраться: кажется, ну, какой-то абсурд приснился. Но наша другая, более глубокая, сновидная сущность знает, что это не так. А бодрствующая отчуждена от нее, и она уже этому не верит. Но если человек культивирует внутреннее единство, то он начинает понимать и инспирации сновидной сущности, и той сущности, которая стоит за пределами сновидений в еще более глубоком измерении, как тот же Григорий Палама писал: «Внемли себе. Но всему себе, а не чему-то „да“, чему-то „нет“». То есть надо внять себе как целостной фигуре. Не как фигуре, которая раздирается противоречиями и делит все на добро и зло, на белое и черное, а как фигуре целостной. А как достичь целостности? Вот тут и начинается мистическая практика: специальное дыхание, специальный режим, пост, воздержание, особые упражнения, медитации.

То есть, говоря языком современной науки, нужно научиться оперировать дельта-ритмами мозга. Судя по медицинским материалам, они как раз связывают человеческую психику человека в единую, интегральную фигуру. Эти дельта-ритмы, во-первых, преобладают в глубоком сне, во-вторых, они усиливаются, когда человек постится, занимается воздержанием, находится в состоянии сексуального возбуждения в результате воздержания, когда человек долго молчит. То есть все эти аскетические практики с точки зрения современной нейрофизиологии тоже ведут к усилению дельта-ритмов.

Здесь следует пояснить, почему я не прерываю Видеманна с его монологом, вроде бы не имеющим никакого отношения к теме нашего разговора. Дело в том, что Владимир, осознанно или нет, проговаривает другими словами ровно те же идеи, которыми был одержим поздний Мамлеев. В философских трактатах, к которым Юрий Витальевич относился со всей серьезностью, полагая их главнейшим своим наследием, мы видим не только ультрасолипсические мотивы, о которых говорит Видеманн в своих интерпретациях Григория Паламы, но и мысль о том, что добиться единения с бездной Абсолюта, как выражался Мамлеев, можно через сугубо телесные практики, главнейшей из которых является медитация.

«Несмотря на то что прямой контакт с Бездной, „путь“ к которому не дан, естественно, невозможен, ибо ключ к этому контакту „не дан“, — полагал Мамлеев, — но косвенный контакт — с помощью интеллектуальной интуиции и медитативного опыта — вполне вероятен. Поскольку внереальностью нельзя обладать, метафизическая тоска сама по себе приобретает позитивную окраску. Негативное может стать позитивным»[168].

По этому поводу Видеманн прямо проговаривает то, что Мамлеев предпочитал упаковывать в вежливо-обтекаемые формы:

— Люди чисто интеллектуальные — не скажу, что они мне неинтересны, но вот мы с вами сейчас болтаем, и наш разговор меня не инспирирует на решение интересующих меня вопросов, а вот мой гуру Рам Михаэль Тамм меня проинспирировал, причем проинспирировал круто, с первого взгляда. Я сразу в нем почувствовал человека, который на самом деле всем этим владеет и знает, за которым стоит сам Парабрахман, живой Бог. Джемаль к нему ездил тоже. Я потом спросил Рама, что он про Гейдара скажет. А он Гейдара так охарактеризовал: «Очень сильный интеллект. Я вообще редко людей с таким интеллектом встречал», — но при этом он сказал дальше, что сильный интеллект блокирует интуицию. И это в Гейдаре было. У него был сильный интеллект, он мог формулировать очень каверзные вопросы — с точки зрения схоластики, риторики, тонкости интеллектуального аппарата и интуиции. Но к некоторым фундаментальным вещам он не подступал, иначе он бы погружался в мистические практики: в созерцание, в трансовые состояния, — но он этого не делал. Свою инспирацию он искал на пике интеллектуального напряжения. Мне кажется, излишнее умственное напряжение в человеке блокирует тонкие ответы. Если человек напряжен, он противопоставляет себя окружению, а не находится с ним в гармоничных соотношениях. А Гейдар себя в этом отношении все время противопоставлял. Он говорил: «Даже мое тело, мой собственный мозг, даже мои собственные мысли являются смертельными врагами моего духа».

— Мне казалось, что в «Ориентации — Север» сугубо мистические откровения как раз будто придавливают интеллектуальное начало, — возразил я.

— «Ориентация — Север» была написана до активного исламского периода. Она была ориентацией на Север, что называется, а не на Восток и не на Мекку, хотя потом Гейдар сказал, что переосмыслил название: дескать, с точки зрения Мекки Медина находится на севере. Но на самом деле это не совсем так. Но уже там исламские влияния, конечно, были, потому что книгу он писал, когда находился под сильным воздействием Генона. Он считал, что Генон адекватно изложил некую универсальную метафизику. Про Генона я говорил, что это просто католический схоласт. Гейдар мне не верил. Ну, не то что не верил: не соглашался с моим мнением. А потом уже Марк Сэджвик[169] писал, что Генона во Франции многие считали именно католическим философом, в Сорбонне его считали представителем французской католической мысли, а никак не исламской. Нашим, российским почитателям Генона, которые не владеют в достаточной степени европейской культурой, не понять его католического бэкграунда в полной мере.

— Мамлеев бы точно не оценил такой трактовки, — пытаюсь я все-таки развернуть беседу в сторону Юрия Витальевича. — Он, конечно, демонстративно уважал самые древние формы католичества, но в восторге от западного христианства явно не был.

— Может быть, — продолжает настаивать на своем Видеманн. — Но у нас в Эстонии и Генона, и Эволу, и других авторов знали отдельно от того контекста, который был в Москве. Надо понимать, что наши эстонские мистики вошли в состав Советского Союза фактически только после 1945 года. Многие люди старшего поколения, как мой гуру, жили в еще довоенной Европе: они путешествовали, ходили на лекции, были связаны с европейскими оккультными, богемными и мистическими традициями, — с Геноном, Гурджиевым, Кришнамурти и Рамакришной. То, что в Москве лежало в секретных библиотеках, у нас было хорошо известно. У нас была совершенно, можно сказать, автономная мистическая традиция, если говорить о связях с Западом, да и не только с Западом. Не слышали про эстонского буддиста Карла Тыниссона?

— Признаться, я вообще очень темный по части балтийских эзотериков и философов.

— Он был настоятелем питерского дацана одно время и еще был связным лицом между Далай-ламой и бароном Унгерном.

— Даже так?

— Да, да. Сначала он был в Питере, а после революции уехал в Эстонию, потом в Латвию, потом жил на Западе, а затем, когда война закончилась, он через Германию пробрался на пароход и уехал в Бирму, где был признан святым. В Бирме эстонское телевидение даже сделало репортаж уже после перестройки: туда специально приехали корреспонденты и снимали материал. И он был признан святым. Это один из буддистских святых в Бирме.

— Эстонского происхождения?

— Эстонского происхождения, да, — подтвердил Видеманн.

— Удивительно.

Все-таки прав был упомянутый в нашей беседе Марк Сэджвик, когда говорил, что традиционализм — это ранняя форма постмодернизма[170]. Если вдуматься, на фоне эстонского буддиста, почитаемого в Мьянме как святой, теория Мамлеева о плотной связи православия с индийской метафизикой уже не кажется чрезмерно эксцентричной.

Следующий мой собеседник, как и Владимир Видеманн, родился в Советском Союзе, но теперь живет в Великобритании. Зовут его Александр Гунин, он журналист и писатель — судя по тому, что я у него читал, он довольно любопытным образом наследует одновременно традициям русского модернизма вроде Булгакова и психоделической контркультуры. Про него мне рассказывали интересную вещь: по слухам, именно Гунин обратил в ислам издателя и поэта Илью Кормильцева. Полагаю, ему есть что рассказать про Гейдара Джемаля, а то и про Юрия Мамлеева.

— Южинский кружок был кружок демонический, — считает Гунин. — Он актуализировал довольно стремные, низкие аспекты демонического мира. Все эти алкогольные возлияния и другие практики выхода из стандартной логической системы повседневного мира… Ни о какой духовности там речи не шло. Конечно, посредством практик, задействовавших психическую энергию, можно было пролезать в таинства мироздания. Но, задействуя их вне определенной школы, человек моментально попадает в демоническое. В данном случае под «демоническим» я не имею в виду что-то плохое или хорошее. Скорее это напоминает человека, который, не зная правил дорожного движения, садится за руль и тут же попадает в аварию. Гейдар Джемаль начинал именно с такого.

— Еще, насколько я понимаю, Гейдар Джахидович исповедовал не совсем обычный ислам, не относил себя к какой-то одной конкретной ветви.

— Да, я не уверен, что суфизм, с которым столкнулся Гейдар, был аутентичным, — частично соглашается Гунин. — Внутри ислама суфизм имел некоторые деградационные направления. Поскольку суфизм — это путь в невидимые регионы, всегда есть соблазн отойти от шариата. Были многочисленные попытки восстановить суфизм в пространстве шариата, но Гейдар, судя по всему, встретился не с ними. В последние годы жизни Гейдара мы прекратили с ним общение, потому что я считаю политический ислам созданием совершенно неуместным и чуждым исламу. Ислам является полноценной холистической системой, где, безусловно, существует политический дискурс, но Гейдар объявил политическую составляющую центральной осью. Любой человек, изучавший ислам в его классическом понимании, поймет, что ислам Гейдара — это его собственная конструкция, «джемализм». У Джемаля его имагинальное, фантазийное пространство было совершенно сумасшедшим (в хорошем смысле слова), и он этим заряжал все, к чему он прикасался. Если говорить о классическом исламе и том, каким его видел Джемаль, то это, увы, разные вещи… Я сейчас боюсь уйти в метафизические дебри… Вы знакомы с идеями Платона?

— Немного.

— Наш мир — всего лишь отражение мира идей, — напомнил Александр Гунин. — Есть эрос профанический, который ведет к гедонизму, а есть эрос инициатический, который ведет к внутренней трансформации человека — до той степени, что он способен подняться над восприятием органов чувств в то пространство, где может созерцать идеи. Это считалось высшей целью существования человека, истина была постигаема; это лежит в основе языческих мистерий, где определенные силы персонифицировались и использовались для внутренней трансформации. Согласно доктрине монотеизма, без Откровения и пророков человек своими силами или с помощью джиннов может достигнуть лишь определенного уровня, дальше которого не прыгнет. Он может догадаться, что есть что-то за пределами бытия, но приближение к этому запредельному и его познание ограничены. Они были возможны, лишь когда Всевышний решал дать человеку такой дар. Таким образом, согласно исламской метафизике космоса, идеи находятся у подножия трона Всевышнего. У Гейдара критика суфизма была модулирована зороастрийскими темами, тем, что из зороастризма перешло в шиизм. Гейдар не избавился от видения мира через призму шиизма, потому что шиизм во много раз мистериальнее и метафизичнее суннизма — в нем есть интересные суждения о пространстве, времени, и политический ислам, как я считаю, пришел из шиизма. Гейдар считал, что суфизм есть не что иное, как новый формат языческих мистерий, и он каким-то странным образом критиковал Ибн Араби, но практически не обращался к индийскому имаму XVI века Раббани, считающемуся обновителем религии, который восстановил суфизм в Индии и забрал его в пространство шариата. Не хочу ни в коем случае критиковать Гейдара публично, но в частных беседах я говорил ему, что он значительно отошел от классического ислама. Он никогда не ссылается, например, на одного из величайших исламских философов аль-Газали и его фундаментальную работу «Возрождение религиозных наук»; Джемаль создает свое возрождение ислама. Я лично считаю, что это неуместно, потому что Гейдар не имел классического исламского образования.

— Я бы еще добавил, — замечаю я, — что Джемаль постоянно указывал на свою азербайджанскую идентичность и отталкивался от нее в конструировании своей версии ислама. Это, если называть вещи своими именами, национализм, вроде бы совершенно чуждый исламу в его традиционном виде.

— Ох, — вздохнул, печально улыбнувшись, Гунин. — Это непростая тема. Гейдар особое значение придавал России и ее мировой функции. Безусловно, у него присутствовал и азербайджанский национализм. Критиковать Гейдара, на мой взгляд, нужно и можно, но с другой стороны — нельзя. Все-таки та интеллектуальная мощь, которую он представлял… Приведу пример — теракт 11 сентября. Гейдар верил в то, что его организовал Усама бен Ладен. Джемаль как-то позвонил мне — он собирался на какое-то ток-шоу и хотел узнать о моем понимании 9/11. Я сказал, что, по-моему, это однозначная inside job, никакие бен Ладены не имели к ней никакого отношения, о чем он сам прямо говорил в интервью пакистанским газетам. Если любому арабу сказать, что другие арабы захватили самолет, вооружившись ножами для резки бумаги, он рассмеется: трех арабов трудно собрать в одном месте в одно время, надо пять попыток сделать, а тут такую операцию сложную провели. Ну это нонсенс. Чуваки, не прошедшие спецподготовку, бухали в казино, устроили теракт, а потом нашли их паспорта, когда остальное все сгорело, — совершенно что-то иррациональное. А Гейдар в это верил. Потом, когда была серия взрывов в Лондоне, Гейдар выдвинул гипотезу о противостоянии британской и американской разведок. Звучало это правдоподобно, но все это полностью было из его имагинального пространства: американцы заложили бомбы, англичане узнали об этом, но не хотели обвинять американцев и потом нашли сторонних людей, на которых свалили ответственность. И Гейдар постоянно создавал вокруг себя такой фантасмагорический театр…

Александр вдруг замолчал, будто пытаясь подобрать слова, чтобы сообщить мне нечто важное, но не до конца понимая, можно ли мне это важное доверить. Признаться, перед этой тягостной паузой я сам оказался сбит с толку его неожиданными рассуждениями об 11 сентября. Неожиданны они были не конспирологической позицией — она-то как раз вполне естественна для многих мусульман по всему миру. Удивило меня скорее то, что я не заметил, как вообще речь зашла об угоне самолетов, которые затем врезались во Всемирный торговый центр. Однако этот внезапный рассказ Гунина действительно хорошо характеризует некоторые аспекты джемалевской логики. Гейдар Джахидович любил конспирологию, в чем с удовольствием сам признавался[171]. Почему же он не поддерживал наиболее распространенную конспирологическую теорию, объясняющую атаку на символ могущества США? Полагаю, именно потому, что она не занимала маргинальную позицию в контексте политического ислама. В данном случае Джемаль выступает как конспиролог внутри конспирологии: если в его сообществе приемлемой считается конспирологическая версия события, то он будет отстаивать официальную — кажущуюся конспирологам нелепой, абсурдной, смешной. В этом обскурантистском желании видеть мир из любой точки «не таким, какой он есть на самом деле» заключается, пожалуй, одно из важнейших качеств философии Южинского кружка, доведенное до самодостаточного идеала в постмамлеевский период.

Александр Гунин тем временем наконец сформулировал свою мысль, прервав затянувшееся молчание:

— Смотрите. Человека можно сравнить с компьютером. Экран — это наше сознание. Клавиатура, мышь и так далее — это средства ввода информации. Жесткий диск — это бессознательное. А интернет — коллективное бессознательное. Человек имеет доступ к своему бессознательному, но не понимает его структуру, если никогда не изучал ее через инициатические практики. Разум человека является промежуточной станцией между миром материальным и миром коллективного бессознательного. Из коллективного бессознательного в человека могут входить идеи, образы, концепты, а человек может посылать информацию в коллективное бессознательное. Но один человек ограничен в создании концептов, а вот десять тысяч людей — совсем другое дело. В современной России основой коллективного бессознательного является идея нацизма, которая была закинута в него после Второй мировой войны. Эта идея теплилась, теплилась, а потом ее подключили к людям, чтобы их перепрограммировать. Те, кто этим занимался, прекрасно понимают эту механику, они такие неоколдуны. В России они сейчас обращаются, например, к образу нациста, против которого можно мобилизовать людей. То же самое мы наблюдаем в коллективном бессознательном Запада, где такой идеей служит образ террориста. Человек, который работает с имагинальным пространством, подвержен влиянию всевозможных концептов и идей, которые улавливает его сознание. Гейдар мог подключаться ко множеству концептов, но всегда нужно под этим иметь какую-то основу, иначе можно «погнать».

20 ноября 1978 года один из московских загсов выписал свидетельство о смерти одного советского гражданина, имя которого вряд ли о чем-то говорило тому, кто подписал этот документ хладнокровной бюрократической рукой заведующего отделом записи актов гражданского состояния. В документе этом сообщается:

Сейчас имя Владимира Пятницкого только начинает выходить из забвения, и для многих становится открытием, что едва ли не каждый русскоязычный читатель знаком с его небольшим, но запоминающимся литературным наследием. Речь идет о сборнике «литературных анекдотов» под названием «Веселые ребята», который Пятницкий сочинил в соавторстве с коллегой по детскому журналу «Пионер» Натальей Доброхотовой-Майковой. Миниатюры, вошедшие в эту книжку, ошибочно приписываются Даниилу Хармсу, который, естественно, служил для Пятницкого и Доброхотовой-Майковой источником вдохновения, когда они писали, например, такое:

После перестройки «Веселые ребята» начали регулярно появляться в изданиях Хармса без указания подлинного авторства, но с пометкой «приписываемые»[179]. Затем «анекдоты» Пятницкого и Доброхотовой-Майковой стали заметной частью российской интернет-культуры: уже в 1996 году[180] появился отдельный сайт, на котором был опубликован рукописный оригинал сборника, который сейчас хранится в архиве «Мемориала».

В советской традиции анекдот как жанр, по определению филолога и антрополога Вадима Михайлина, играл роль «главной коммуникативной скрепы»:

Нетрудно заметить, что комический эффект в «Веселых ребятах» достигается именно за счет апелляции к универсальным культурным знакам, известным каждому, кто в детстве посещал общеобразовательную школу. Если в приведенном выше примере Достоевского заменить на условного «человека», весь комический эффект моментально испарится, а текст из «приписываемого» Хармсу станет очевидным и чудовищно неловким подражанием мастеру абсурдной миниатюры. В этом смысле понятно критическое отношение к опытам Пятницкого и Доброхотовой-Майковой со стороны Михаила Мейлаха, выдающегося литературоведа, внесшего неоценимый вклад в изучение творчества обэриутов. Михаил Борисович так прокомментировал подготовку издания «Веселых ребят» 2020 года:

У меня же некоторое раздражение вызывает то, что литературное наследие Пятницкого почти не рассматривается в контексте Южинского кружка — на мой взгляд, оно имеет на это едва ли не больше прав, чем сочинения Джемаля или Головина. При этом Мамлеев в разговорах о Пятницком всякий раз упоминается будто бы случайно, мимоходом — мол, соавторка «Веселых ребят» Доброхотова-Майкова «убеждена, что влияние на него Мамлеева не было благотворным»[183], причем безо всяких пояснений, каково было это влияние и в чем заключалась его неблаготворность. Не проясняет дела и тот факт, что сам Юрий Витальевич нигде не упоминал Пятницкого по имени — тем больше иронии в том, что картинами Пятницкого в настоящее время регулярно оформляют обложки книг Мамлеева; полагаю, не слишком погрешу против истины, если предположу, что аляповатые уродцы, порожденные Владимиром Павловичем, составляют основу визуального ряда, с которым мамлеевская проза ассоциируется у читателей начиная с 2010-х годов.

«Веселые ребята» создавались в 1971–1972 годах, накануне распада Южинского кружка в его «классическом» виде. Первое, что бросается в глаза при чтении этого сборника, если мы ищем в нем «мамлеевщину», — это не очевидный садизм и физиологизм некоторых фрагментов, но то, что постоянным и полноценным героем этих текстов становится узнаваемая для советского читателя городская среда, в которой сталкиваются самое низкое и возвышенное. Хотя «Веселых ребят» населяют Толстой, Пушкин, Герцен, Гоголь и так далее, это сугубо московский текст, причем Москва здесь именно советская. «Лев Толстой жил на площади Пушкина», — прямо говорится в одной из миниатюр, и эта вроде бы незначительная деталь сразу указывает на то, в какой именно «Москве» жил автор «Войны и мира», потому что свое нынешнее название Пушкинская площадь получила лишь в сталинскую эпоху. Постоянным «героем» этих микроповествований также становится Тверской бульвар, который, как мы уже знаем, занимает особое место в мамлеевско-южинской мифологии.

Наконец, главнейшее отличие «Веселых ребят» от хармсовских текстов заключается в том, что у Хармса персонажи пребывают в некой абстракции, условности. У Пятницкого и Доброхотовой-Майковой, напротив, они погружены в отчетливо бытовое пространство перенаселенной коммуналки, где все Толстые, Вяземские, Пушкины и Достоевские будто ходят друг другу по головам, активно работая локтями; их активность сводится к постоянному толканию, игре в карты, выбрасыванию окурков в окно. От всей этой толкотни и уплотнения даже сами их имена начинают сокращаться самым непредсказуемым образом:

Собственное, без соавторства, литературное творчество Пятницкого измеряется обрывочно сохранившимися стихами, «Поэмой о Пушкине» и «романом» под названием «Место в строю». Последний из перечисленных текстов вопреки своему жанровому определению занимает лишь несколько страничек густого и с трудом поддающегося пониманию текста. Начинается «Место в строю» следующим образом:

Далее «главный герой», если его можно так назвать, убивает человека и ест его мясо, после чего сажает мать себе на плечи и поет песню:

Ну а завершается это суггестивное произведение характерной ремаркой: «Звонок телефона вернул ему ощущение действительности, теперь непонятной».

Звонок, пробуждающий персонажа ото сна, — сложно подобрать более затасканное «сюрреальное» клише, говорящее о том, что все описанное было лишь ночным кошмаром. Но последние слова последнего предложения переводят этот заурядный сюрреализм в поистине мамлеевский регистр метафизического реализма: отныне явь — это навь, бытие — это небытие, а тождество это добыто через убийство и поедание плоти жертвы, то есть самыми трансгрессивными средствами. Или «демоническими», если использовать терминологию Александра Гунина.

И все же самый прямолинейный вклад в наследие Южинского кружка Пятницкий внес посредством живописи. «Пятница» постоянно нуждался в деньгах — долгое время на жизнь он зарабатывал оформлением сельских клубов[188]; во многом из-за нищеты и нехватки материалов безусловно талантливый, но столь же безусловно не приспособленный к советской жизни художник и оставил после себя так мало полотен. Впрочем, одна его картина все же снискала культовую славу еще при жизни Владимира Пятницкого.

Это портрет обнаженной девушки, обрамленный городским сюжетом: брусчатая улочка ведет к церкви, вдоль нее тянется тротуар, за которым громоздятся неуклюжие дома и бараки. Во двориках и домах мы видим людей: одни о чем-то шепчутся при свечах, пока этажом выше кто-то громко музицирует на трубе, другие душат своих сожителей тряпками с хлороформом. Но на переднем плане — обнаженная девушка; в ее руке книжка, на корешке которой написано «Мамлеев». Обложка этой книги сливается с лицом девушки и со всей окружающей средой: картон обложки служит продолжением реальности, а реальность тем временем проваливается в бумагу книги. Художник сообщает нам: проза Мамлеева — это сама реальность, действительность. Но и намекает на то, что действительность может конструироваться вымыслом. Причем вымыслом отдельно взятого человека, за силой воображения которого последуют его читатели.

По словам философа Алексея Дугова, Пятницкий — это ни много ни мало «Мамлеев в облачении живописца. Он не просто иллюстрировал что-то мамлеевское или околомамлеевское. Он принадлежал к той же реальности»[189]. По его же словам, очевидно являющимся пересказом со слов старших товарищей, заставших живого Пятницкого, написанная в 1960-е картина «Девочка, читающая Мамлеева» занимала особое место в его наследии: «Смотреть на нее когда-то водили целые делегации метафизиков. Это казалось невероятным парадоксом: Мамлеева — и читают! Книжка его. Мир перевернулся»[190].

Напрашивается вопрос: если Владимир Пятницкий создавал художественные продолжения мамлеевских литературных опытов, то почему он был постфактум будто бы вычеркнут Юрием Витальевичем из пантеона метафизических реалистов? Полагаю, одной ревностью к Ларисе Пятницкой, которая была «как бы женой»[191] Владимира, этот жест все-таки не исчерпывается. Поздний Мамлеев с легкостью вычеркивает из своей биографии прежде близких людей по двум причинам: либо из-за личного разлада в отношениях, либо из-за того, что они не вписываются в пересобранный после эмиграции большой мамлеевский миф. Владимир Пятницкий в этот миф никак не вписывался.

Пятницкий был феноменальным неудачником — знакомясь с его биографией, невольно задумаешься о том, что на нем лежало какое-то тяжелое проклятье. Талантливый и чрезвычайно трудолюбивый рисовальщик, он постоянно существовал в режиме крайней нищеты, пугающей даже по меркам советской послевоенной действительности: жил то в каких-то подвалах, то в арендованной избе и даже зимой ходил без верхней одежды[192]. И после выпуска из Московского полиграфического института, который он окончил с отличием, Пятницкий не мог найти постоянную работу: обожаемый всеми знакомыми ценителями искусства, он перебивался гонорарами за мелкие иллюстрации для периодики; «в „Худлите“ заказали [иллюстрации для] „Кентавра“ Апдайка — большая честь, но после бесконечных мучений и переделок пошла только обложка»[193]. Многие советовали ему заниматься всегда востребованной абстрактной живописью, но он решительно протестовал, развивая собственный стиль, в котором все же ясно чувствуется влияние Гойи, Шагала, Пикассо: действие большинства его значимых полотен разворачивается в московских дворах и на задворках, населенных разнообразными монстрами и пьяницами, буквально утрачивающими человеческий облик.

Общая жизненная неустроенность Пятницкого усиливалась деструктивным поведением, тягой к саморазрушению и специфическим фатализмом, больше напоминающим безразличие к своей судьбе. «С идеей самоубийства он баловался всю жизнь, она была у него на кончике языка, — свидетельствует Надежда Доброхотова-Майкова. — Однажды мы сочиняли рассказ по кругу, втроем или вчетвером — модное было развлечение, кто-то произносит первую фразу, второй — следующую, без всякой связи, и так далее. Иногда получалось смешно, или казалось. Так вот, Володя должен был начинать, и он произнес: „Самоубийство мне, во всяком случае, не помешает…“»[194].

Это подтверждает Михаил Гробман, многолетний приятель Пятницкого, всячески продвигавший творчество товарища в мире нонконформистского искусства. В дневнике Гробмана за 22 июля 1967 года (Пятницкому на тот момент нет и тридцати) обнаруживаем такое горькое наблюдение:

Встретил на улице Володю Пятницкого, он с девицей и еще парнем шли в поисках „дури“, т. е. гашиша. Володька грязен и небрит. Я говорил с ним о том, что он опустился и что надо покончить с таким существованием, но он настроен очень пессимистически и скептически. Но все же хочет снять комнату и поработать, т. е. порисовать[195].

Регулярно употреблять наркотики (помимо само собой разумеющегося алкоголя) Пятницкий начал не позднее весны 1966 года[196] и не переставал до своей гибели в 1977-м. Опыты художника в этом направлении не ограничивались курением гашиша, особенный интерес он проявлял к употреблению (в том числе инъекционному) различных токсичных веществ, включая промышленные растворители вроде ацетона. Но в поздней мамлеевской интерпретации Южинского кружка ему не находится места даже не из-за этого, а из-за того, что «он был художником совершенно психоделического плана, он мог работать только под воздействием наркотика или алкоголя»[197]. Основной инструмент, с которым работал психоделизированный Пятницкий, — хаос; легко поверить, что он действительно писал в измененном состоянии сознания, и совершенно точно полотна его носят характер импровизации — фигуры, изображенные на них, постоянно наползают друг на друга, а порой даже написаны в совершенно разных манерах в пределах одного холста: «то ясный и простой профиль русского молодца, то скопище монстров в нерешительности митинга, то группа парней с глупыми до гениальности мордами, в которых, однако, чувствуется некая осовелая нездешность»[198]. «Художника В. Пятницкого, умершего в 1978 году от over-dose, можно считать воплощением (на русской почве) самодеструктивных тенденций в духе beat generation (Керуак и другие). Сонмы коммунальных уродцев, населяющих его сюрреально-абсурдистские фантазии, подчинены психоделической логике, которая не чужда и героям рассказов подпольного писателя Ю. Мамлеева», — резюмирует историк культуры Виктор Тупицын[199].

Сам Мамлеев, впрочем, многократно и со всей настойчивостью утверждал, что психоактивные вещества никак не могут способствовать проникновению художника в иные материи, а лишь мешают этому (есть многочисленные свидетельства того, что Юрий Витальевич лукавит, а на фотографиях времен работы над «Шатунами» его попросту не узнать: «Отекшее от пьянства лицо, бессмысленные глаза, взгляд в никуда. Не в мистическом смысле, а просто в никуда»[200]). Естественно, Владимир Пятницкий, в итоге погибший от передозировки химическими веществами, введенными внутривенно (есть альтернативная версия о неудачной попытке опохмелиться ацетоном[201]), не вписывался в миф о Южинском кружке как собрании мистиков высшей степени посвящения, где «ни наркотиков, ни оргий, ни эротических приключений не было», а «была любовь, поскольку все были молоды»[202].

Если б не «Веселые ребята», для широкой аудитории Пятницкий был бы утрачен безвозвратно, оставаясь сугубо в сфере интересов исследователей и коллекционеров неофициального искусства 1960–1970-х годов да особенно внимательных слушателей Дугова, запомнивших со слов своего пастыря «Девочку, читающую Мамлеева». Даже могила Пятницкого на данный момент считается утраченной: по документам он вроде бы должен покоиться на двадцать пятом участке Долгопрудненского кладбища, однако могила его, без креста и надгробия, судя по всему, безвозвратно затерялась среди сотен таких же — поросших бурьяном на подмосковном погосте.

Куда больше повезло другому художнику, постоянно заходившему в Южинский переулок, чтобы запечатлеть мамлеевский мирок в рисунках и стихах:

И вот в один из тех сумбурных дней Мы очутились в логове Мамлея. Здесь опишу я, красок не жалея, Тот странный восковых фигур музей, Где собирались, чтоб развеселиться, Угрюмые шизоиды столицы. Жил в переулке Южинском Мамлей. Соседей ненавидящие взгляды Впивались, точно пули из засады, И прошмыгнуть хотелось поскорей Туда, откуда в гулкость коридора Неслось глухое завыванье хора[203].

От Владимира Абрамовича Ковенацкого Мамлеев никогда не открещивался, вспоминал о нем с теплом и даже написал небольшое предисловие к посмертному собранию его стихов и графики, в котором, впрочем, описал скорее себя самого, чем давно умершего друга:

Что же искал он в этом падшем мире? Я не имею в виду его сложные философские искания, но в его творчестве, прежде всего в поэзии, отразилось то, что он желал для себя, к чему стремилась его душа. На мой взгляд, он искал уюта, даже метафизического уюта — уголка, в котором можно было бы отдохнуть, очнуться от «бредограда» современного мира[204].

Не буду скрывать: из всех южинских Владимир Ковенацкий мне наиболее симпатичен. Все его вещи, даже самые чернушно-уморительные вроде ушедшего в народ «Боя топорами», носят ясный отпечаток искренней и какой-то выстраданной печали, возносящей его высоко над метафизическим самолюбованием, которым так часто грешит южинское культурное наследие и из которого возникает его пресловутая инфернальщина. Вероятно, такое отношение возникает на расстоянии, потому что, например, Гейдар Джемаль не проводил различий между Владимиром Ковенацким и его тезкой Пятницким, обоих называя художниками, своим творчеством передающими знание о том, что «метафизическое зло является питательной средой сверхдуховности»[205].

Жизнь Ковенацкого начиналась относительно благополучно по меркам эпохи, хотя он и не был выходцем из привилегированной семьи, как Дудинский или Джемаль: родился в 1938 году в Харькове в семье сотрудника недавно созданной ГАИ, детство провел в Перми, а затем в московском пролетарском районе Лихоборы, тоскливый антураж которого потом не раз возникнет в его стихах, прозе, картинах и рисунках. В одиннадцать лет поступил в лицей при Суриковском институте (был отчислен за хулиганство, но не особо переживал по этому поводу), а затем — и в саму Суриковку, причем без экзаменов, а под поручительство лучших официальных графиков того времени, включая Кукрыниксов, которые увидели в его иллюстрациях, напечатанных в журнале «Юность», руку, что называется, не по годам зрелого художника. По воспоминаниям сестры Ковенацкого Ноны Григорьевой, в то время (последние годы 1950-х) он был «вполне советский человек»[206]: оформлял стенгазеты, писал стихи в честь юбилея ВЛКСМ.

Все изменилось, когда ему досталась в наследство комната в коммуналке. Ее он тут же переоборудовал в мастерскую, постоянными гостями которой стали самые разные персонажи — от молодого Юрия Мамлеева до каких-то откровенных проходимцев. На одной частой гостье Ковенацкий вскоре женился, поначалу не подозревая, что «основным достоинством Володи в глазах молодой жены было наличие у него комнаты»[207]. Брак продлился немногим больше года — после него у Ковенацкого появился ребенок, но сам он остался без жилья.

Полагаю, из-за такого поворота событий Ковенацкий, от рождения склонный к меланхолии, окончательно провалился в творчество и околобогемные искания. «Владимир Ковенацкий был полностью наш <…>, — вспоминает Мамлеев. — Но в его глазах почти постоянно стояли слезы. Очень часто. Это были незримые, внутренние слезы, иными словами, он был слишком чувствительным, чтобы жить в XX веке. Тем не менее художник и поэт крайне удачно соединились в нем; и его стихи, и его картины говорят об одном: мы все на земле живем в сюрреальном, полубредовом мире, в котором пребывать интересно, загадочно, но весьма опасно. И не дай Бог лучший мир, в который мы все уйдем рано или поздно, будет похож на этот»[208].

Поэт Генрих Сапгир идет дальше, давая такую нелестную для Юрия Витальевича характеристику творчеству Ковенацкого: «В отличие от Мамлеева Володя изображал в своих рисунках и стихах реальный жуткий мир и делал это с большой убедительностью»[209]. А критик Игорь Шевелев и вовсе утверждает: «„Надо мной цветет природа. / Тесен гроб и вглубь, и вширь. / Я не дам тебе развода, / Потому что я упырь“ — из этого стихотворения вышел весь ранний Мамлеев»[210].

Куда менее категоричной и более близкой к правде мне кажется точка зрения, высказанная в беседе со мной Дмитрием Канаевым, близким знакомым позднего Мамлеева и по совместительству поклонником Ковенацкого-графика: «Ковенацкий, наверное, единственный, кто адекватно иллюстрировал Мамлеева. Иллюстрировал не сами рассказы, но их дух, пространство. Могла бы получиться отличная книжка: возьмите шесть-семь мамлеевских рассказов, добавьте туда десяток иллюстраций Ковенацкого, напечатайте на желтой бумаге дешевенькое издание с мягкой обложкой в совковом стиле, и вы увидите — будет эффект». Действительно, в творческих отношениях Ковенацкого и Мамлеева нет никакой состязательности, но есть взаимное влияние и дополнение. В Южинском переулке даже хранилась отдельная тетрадь: на левой части разворота Мамлеев писал стихи, а на правой Ковенацкий рисовал иллюстрации.

Разрыв между ними произошел незадолго до отъезда Мамлеевых из Советского Союза. Причины разрыва Юрий Витальевич описывает в самых общих чертах: «Он <…> отдалился от нашего круга <…>. Он попал под влияние каких-то людей, которые, может быть, пообещали ему золотые горы за его замечательные произведения…»[211] Что за люди? Какие золотые горы? Об этом Мамлеев не распространяется.

В большинстве биографических справок непременно упоминается тот факт, что в 1973-м, в год, предшествовавший мамлеевской эмиграции, Ковенацкий был уволен со студии «Диафильм»[212] из-за публикации его стихов в «тамиздате», а именно — в ФРГ, где русская эмигрантская печать была в то время надежно оккупирована Народно-трудовым союзом солидаристов, сомнительными персонажами правого толка — как впоследствии выяснилось, бывшими на зарплате у ЦРУ. Но с Мамлеевым он не мог продолжать общаться не только из-за внимания «начальства» (во всех смыслах слова) — он попросту физически не находился в Москве в последние годы перед эмиграцией Юрия Витальевича. Оставшись без средств к существованию, он отправился на Алтай, где перебивался халтурой, расписывая здания школ[213].

И все же — что за «какие-то люди», от которых Мамлеев подозрительно отмахивается? Ответ на этот вопрос дает близкий друг Ковенацкого Виктор Олсуфьев (Холодков, 1948–2015). Согласно Олсуфьеву, Владимир стал жертвой некоего Бориса Кердимуна — судя по рассказам, крайне сомнительного персонажа, вроде бы продвигавшего в московской богеме инициатические практики гурджиевского «четвертого пути», но на деле создавшего нечто вроде культа имени себя: «Из своего опыта „работы“ с Головиным и другими Борис вынес очень важный урок. Он понял, что существует способ неправдоподобно легкого манипулирования людьми. Причем люди эти могут подчиняться и работать не по принуждению, а добровольно»[214].

От воспоминаний Олсуфьева про бытность Ковенацкого в «группе Кердимуна», как это объединение называют в профильной литературе, становится не по себе. Ковенацкий постоянно подвергался унижениям: «гуру» заставлял его танцевать, чтобы заслужить еду, устраивал «товарищеские суды», портил его картины («Однажды Борис, приехав туда и в очередной раз придя в раздражение от Вовиной неаккуратности, взял только что сделанную Вовой работу, наложил на нее кучу дерьма и оставил с запиской типа: „Как ты, Вова, срешь на то, о чем я тебя прошу, так и я…“ Володя тяжело пережил эту „педагогическую“ выходку. Для него это был сильный шок»[215]).

Нездоровое влияние «методики Кердимуна» на психику Ковенацкого подтверждает его сестра, которая, однако, не могла наблюдать за жизнью брата в полной мере. «Он перестал общаться с прежними друзьями, с родителями и со мной тоже виделся все реже, в основном по делу или по большим праздникам, — вспоминает Нора Григорьева-Ковенацкая. — Жил на съемных квартирах, все больше времени проводил с Кердимуном, пока не поселился вместе с его семьей»[216].

В последние лет пятнадцать жизни (не стало Ковенацкого в 1986 году) художник бесконечно болел — психически и физически. Виктор Олсуфьев в дополнение ко всем неприятностям существования Владимира в «Казарме», как называли квартиру Кердимуна, добавляет, что у художника был крайне негативный опыт употребления психоактивных веществ — по версии Олсуфьева, наставник привел его в лабораторию, где проводились исследования свойств псилоцибина: якобы у Ковенацкого случилась передозировка, после которой его душевное здоровье было окончательно подорвано. «И хотя после „эксперимента“ остальные функции восстановились, механизм был поврежден. Это проявлялось, например, в том, что, когда Володя волновался, его движения становились неуверенными, у него менялась мимика, появлялись непроизвольные движения (в том числе „топтание“), затруднялась речь, являющаяся, как известно, также функцией этого центра. (Это напоминало паркинсонизм, хотя им не являлось.) Ну и волевая сфера <…> тоже пострадала»[217].

А вот что об этом инциденте писал сам Владимир Ковенацкий:

Это была странная лаборатория. Занимались там черт знает чем, а по-научному — парапсихологией. Там было много всякой техники, отовсюду таращились страшноватые приборы и приспособления. После опытов по телепатии и ясновидению подопытные и экспериментаторы подолгу распивали чаи и обсуждали результаты экспериментов. В этот диковинный подвал на Таганке я попал в тот момент, когда там появилось несколько доз псилоцибина. Это нечто вроде ЛСД, сильнодействующее средство, вызывающее обильные галлюцинации. Двое парней попробовали его до меня, но ничего особенно интересного не увидели. Тогда-то и вызвали меня, как человека, наделенного некоторым воображением и к тому же умеющего рисовать.

В назначенный час я в сопровождении своего близкого друга явился в лабораторию. Друг был со мной не просто так, а как необходимое условие эксперимента. Было известно, что присутствие близкого человека делает эксперимент более безопасным[218].

На этом рассказ Ковенацкого обрывается. Хотя Кердимун и не назван здесь по имени, нет никаких сомнений в том, что именно он тот самый «близкий друг», чье присутствие должно было сделать эксперимент «более безопасным». Косвенно на сильнейшую психологическую зависимость Ковенацкого от наставника указывает тот факт, что в «группе Кердимуна» состоял уже упоминавшийся в этой главе Михаил Мейлах, который также подвергался жестоким «гурджиевским» методам просветления, однако, как и многие другие кердимуновские ученики, покинул «Казарму» и пошел своей дорогой. А вот Ковенацкий и Кердимун в самых разных источниках всегда идут вместе — так, будто это один человек. Например, в архиве писателя и антологиста Константина Кузьминского они неоднократно упоминаются через косую черту: «ковенацкий/кердимун»[219]. Через запятую их упоминает и Аркадий Ровнер: «Другой московской группой „четвертого пути“ в течение более десяти лет руководил Борис Кердемун[220], работавший в паре с поэтом и художником Владимиром Ковенацким. <…> он оказался властным и волевым человеком, под влиянием которого оказались окружавшие его люди и в первую очередь его друг Владимир Ковенацкий»[221]. В архивах «Диафильма» Кердимун также нигде не фигурирует по отдельности — что неудивительно, поскольку сам он не умел рисовать, хотя с помощью своего друга и вступил в Московский горком художников.

Последней каплей для Ковенацкого стал случай, произошедший в 1978 году. Ему под влиянием «духовного учителя» захотелось покинуть Советский Союз — целью были США. Из страны, однако, его не выпустили не соответствующие органы, а первая жена (та самая, которая, по версии сестры Ковенацкого, вышла за него ради комнаты в коммуналке): по словам Норы Григорьевой-Ковенацкой, бывшая супруга стала вымогать у него некую сумму взамен алиментов[222] (Олсуфьев называет точную цифру — две тысячи долларов). Кончилось все тем, что Кердимун уехал в Штаты один, а у Ковенацкого случился тяжелейший нервный срыв, который привел его в печально известную больницу имени Кащенко (ныне Алексеева). «После выписки приступы возбуждения прекратились, — пишет доцент Института ментальной медицины Северного государственного медицинского университета Игорь Якушев. — Художнику было назначено поддерживающее психотропное лечение. Ковенацкий по-прежнему жил у родителей, но он смог возобновить работу»[223].

За два года до смерти состояние Ковенацкого резко ухудшилось — после очередного стационара ему диагностировали лекарственный паркинсонизм, он практически не мог двигаться. Отмучился Ковенацкий в 1986 году. Если верить Олсуфьеву, умирал он тяжело. Это свидетельство невозможно подтвердить или опровергнуть, но Виктор так описывает последние дни нежнейшего из московских метафизиков:

Володи почти уже не было. Он страшно исхудал. Вова был крупным мужчиной, в теле. Неизвестно, что с ним делали, но за короткое время его превратили в обтянутый кожей скелет. Половина головы обрита, на ней были следы электродов. Следы от датчиков на нервных узлах. Руки страшно исколоты <…>. Временами он начинал бредить и что-то бормотать. А когда он приходил в себя, им владело одно только чувство: ужас. Он снова и снова шептал: «Забери меня… Забери меня отсюда…»[224]

Господь забрал Ковенацкого 25 мая 1986 года и отправил его прах в колумбарий Ваганьковского кладбища. «Его нет, а в памяти встает задумчивый юноша в очках, рисующий коня, лилового, как куст сирени, как закатное небо… А рисунок был черно-белым»[225], — написали его друзья в некрологе в газете «Московский художник», который одновременно служил приглашением на его персональную выставку.

Вообще, на мой вкус, в посмертном существовании Ковенацкому повезло куда больше, чем в жизни: песни на его стихи исполняют блэк-н-рольная группа «Шлем», ростовский минималвейв-ансамбль «Лето в городе», «Церковь Детства» Дениса Третьякова. Существуют в оцифрованном виде и песенки Ковенацкого в его собственном исполнении — камерно-непритязательном и почти нестерпимо печальном.

Но есть в его посмертии один сюжет, кажущийся мне, несмотря на всю его незначительность, самым забавным и потому заслуживающим внимания. В 2015 году бизнесмен-литератор Дмитрий Мизгулин начал выпуск антологии «Война и мир» со стихами разных поэтов, посвященными понятно какой тематике. В седьмом томе мы обнаруживаем следующие стихи Владимира Абрамовича Ковенацкого:

Я жил в задымленном бараке, В туманном мире детских грез. Сквозь песни пьяные во мраке Стонал далекий паровоз. Плыла колючая ограда В закатной тусклой полосе. Солдаты рейха и микадо Маршировали по шоссе. Кружились вихри снежной пыли, Мерцали джунгли на окне… И слышал я: того убили, А ту раздели при луне[226].

Публикация сопровождается любезным комментарием: «Микадо — редко употребляемый после Второй мировой войны титул для обозначения императора Японии. Термин означал не только самого монарха, но его дом, двор и даже государство». Текст при этом приводится с изменениями — седьмая строка в оригинале выглядит так: «Солдаты Райха и Микадо». Наверное, сам Ковенацкий очень удивился бы попаданию в такой контекст, а составители антологии, полагаю, удивились бы, узнав, что у отмеченного ими автора есть и вот такие стихи на ту же тему:

Песня японских военнопленных

Дождя поволока косая Мерещится в темном окне. Гравюрка висит Хокусая На скользкой барачной стене. И руки над печкою грея, Стоит перед темным окном Вдова инженера-еврея, Убитого в тридцать восьмом. А там за окном буераки, Заборы, канавы, столбы, Посты, фонари и собаки, Охранников низкие лбы. Как свечки оплывший огарок, Над вышкой мерцает луна. Сквозь лай караульных овчарок Японская песня слышна. Московское зарево хмуро, А где-то у милых ворот Колышется ветка сакуры, И колокол в храме поет… Ворон пролетающих стая Как будто застыла в окне. Гравюрка висит Хокусая На скользкой барачной стене[227].

Состав Южинского кружка постоянно менялся и, уверен, продолжит меняться, если будут находиться желающие осмыслить опыт этого объединения, границы которого были на самом деле совершенно условными: люди появлялись и исчезали, одни задерживались, другие — нет, одни оставляли что-то после себя, другие и сами уходили ни с чем. Пожалуй, если бы надо было установить некие самые базовые основания этого сообщества, то я бы предложил упростить фигуру Южинского до Южинского треугольника: прозаик Мамлеев — художник Пятницкий — поэт Ковенацкий. И все же нельзя закончить рассказ о главных метафизических шестидесятниках, не упомянув одного человека, а скорее персонажа, который после мамлеевского демарша на Запад в некотором смысле занял его место, но создал нечто абсолютно свое, весьма удаленное от идеалов Мамлеева и его товарищей, — это Евгений Всеволодович Головин, в 1963 году примкнувший к метафизикам по приглашению Ковенацкого и вскоре ставший, как сейчас принято считать[228], Анатолием Падовым — одним из главных героев романа «Шатуны».

«Движения у него были быстрые и веселье полное, но нервно-истерическое»[229]; «у него было худое, с угрюмым, воспаленным взглядом, лицо; тяжесть кошмаров на нем совсем подавляла любое другое выражение; виднелась небольшая лысина; говорили, что Падов полысел от страха перед загробной жизнью»[230]; «ко всем религиозно-философским идеям и системам, даже, казалось, и самым близким ему, он относился с утробным негативизмом»[231] — такие характеристики дает рассказчик «Шатунов» этому герою.

С годами из невротической фигуры Головина будет выточена настоящая глыба, обросшая, словно мхом, всевозможными мифами, ужасами, домыслами и, конечно, культовым почитанием. «Черный орден СС», «духовный фашизм» и «инфернальная стихия сатанизма», алхимические опыты, «зомбирование» адептов, трансгрессивные песенки про «последний путь по Via Dolorosa» — все это темная вселенная Головина по прозвищу «Адмирал»[232]. Оккультист Аркадий Ровнер довольно точно описывает мрачную головинскую эклектику как «классическое сочетание эстетического снобизма, эзотерической мизантропии и алкогольных озарений плюс острый перчик из „черной“ фантастики и американских horror movies»[233]. По поводу последнего пункта вспоминается характерная история, которую мне рассказал младший товарищ Мамлеева Юрий Бондарчук. Привожу его слова:

— Был у нас в компании такой человек — Серега Морозов. Когда он общался с Дуговым, тот время от времени посылал его на лекции домой к Головину — проследить, чтобы ученики его сильно не спаивали. Серега не верит ни в Бога, ни в черта, но после первого же визита, весь дрожа, рассказывал: «Блядь, я там всех этих существ, каких-то гомункулов видел в пробирках, вся эта нечисть трепетала, и я охуевал!» Прошло уже много лет, а Серега до сих пор, если его чуть-чуть напоить, разогреть, а потом просто напомнить о Головине, будет грязно ругаться в ужасе.

Вокруг Евгения Всеволодовича родилось немало легенд, из которых можно составить целую антологию. Большую часть из них трудно подтвердить или опровергнуть: к мистификациям Головин подходил с удовольствием и, главное, умением. Так, лично меня поражает полумифическая история, связанная со сборником Рильке, который вышел в 1971 году в издательстве «Искусство». Головин выступил составителем этого тома, в который вошли избранные стихи и письма австрийского модерниста в переводах Владимира Микушевича, Сергея Хоружего, Марины Баранович и Ивана Рожанского, по совместительству ставшего научным редактором сборника. На первый взгляд — добротно изданная книга одного из крупнейший издательств того времени, в которой не может быть никакого подвоха. А он есть:

Поскольку Рильке никогда не был для него чем-то значительным и работа эта была Головину скучна, он взял да и написал по-немецки пару писем от лица поэта, которые поместил в этот сборнике в обратном переводе с немецкого! Появление неизвестных ранее писем вроде бы изученного вдоль и поперек автора произвело фурор в рядах германоведов. Серьезные люди один за другим звонили Головину и спрашивали: где и при каких обстоятельствах ему удалось найти эти письма?

Никто не заподозрил подделки, а Головин спокойно отправлял любопытствующих изучать вопрос по неизвестным адресам. Когда обман вскрылся, книга уже была издана. Разразился страшный скандал, масштаб которого характеризует потенциал Головина. Ведь таким образом Головин плюнул не столько в Рильке, сколько в академическое сообщество — профанов в очках и со степенями. Им двигала не страсть к мистификации, а желание вытереть ноги о научный мир, который он презирал. Что ему в полной мере и удалось[234].

Против этой легенды говорит то, что имя Головина не значится в списке переводчиков книги. В пользу — такая реплика из редакционного предисловия: «Литературные достоинства и культурно-историческая ценность корреспонденции Рильке делают ее частью общего наследия поэта, далеко выходящей по своему значению за рамки узкобиографических материалов. Объем этой корреспонденции огромен, причем окончательно установить этот объем все еще невозможно: ежегодно обнаруживаются и публикуются новые письма, ранее остававшиеся неизвестными»[235].

Рассказать о том, насколько правдиво это предание, мог бы как минимум один из тех, кто работал над книгой, — переводчик и мистик Владимир Борисович Микушевич. Но некоторые загадки, особенно в случае Головина, лучше оставить без разгадки.

Мне же из всего жизнетворческого наследия Евгения Всеволодовича чаще всего вспоминается страшилка, которую он рассказывал с таким хладнокровием, что невольно задумаешься, не случилось ли это на самом деле:

Я ночевал на мельнице. Вдруг вижу: входят два человека — очень темных. Был неверный свет: тучи, немного луна светила. Они вошли и не обратили на меня никакого внимания. Я ночевал, кажется, в спальном мешке, а они прошли в другой угол и начали долго о чем-то говорить, а потом ушли. Ясно было по ощущению (это ощущение никогда не обманывает), что это не люди. Это не шестое чувство, как пишет Гумилев, а чувство потустороннего, чувство, что это не отсюда. Тут надо быть на большом стреме. Это можно сравнить с тем, как человек идет по земле, а потом проваливается в лужу или болото: особого страха нет, но ясно, что это другая среда.

Эти два молодца пошептались и ушли. Потом я то ли заснул, то ли не спал — до сих пор не понимаю. Выходит какая-то старуха голая из озера. Для особых любителей была девка: кое-где у нее кости торчали, кое-где плоть на ней висела, как на бомже висит тряпье — пиджак подранный или штаны дырявые. Только это было ее тело. Она угрюмо подошла ко мне, за ногу схватила и потащила. Освободиться было нельзя — как будто тисками взяли. Тут я, конечно, понял: «Видать, пиздец наступил». Страх был уже очень сильный. Одно дело, когда потусторонний мир в тебе не заинтересован и занимается своими делами. Тогда страшновато, но спокойно. Но когда идет прямая агрессия, то это дело очень тяжкое. Старуха орала, а потом начала своей лохматой ладонью бить по воде. Тут же выскочило штук пять женских субстанций. Но это были уже совсем молодые женщины, совершенно нормальные. Я даже очень сильно на них загляделся. А старуха свое дело делает — тащит меня. Я стал отчаянно кричать, выбиваться и потерял сознание. А когда пришел в сознание, я почему-то был уже не на мельнице, а за ней, очнулся где-то в бурьяне без мешка, в котором я спал. Мешок я потом нашел в другом месте[236].

Здесь я бы хотел предостеречь будущих биографов Евгения Головина от малейших попыток воплотить свои замыслы в жизнь. Вне всяких сомнений, тот, кто захочет составить головинское жизнеописание, раскрыть все его алхимические мистификации, будет проклят и предан забвению. И не только он. Я уверен, что решившийся на это наложит Каинову печать на всех своих потомков до десятого колена, а все, к чему он прикоснется с любовью, будет тут же обращено в прах.

Надеюсь, этого предостережения будет достаточно для тех, кто осознаёт всю ответственность за вхождение в тонкие миры, по которым бродил Евгений Всеволодович Головин и все наиболее одаренные представители кружка, собиравшегося в барачном доме номер три по Южинскому переулку.

В один из последних дней 1974 года пузатый «Боинг» с шумом сел в аэропорту имени Джона Кеннеди. Несколько долгих минут он стоял неподвижно, в полной тишине, будто его захватили террористы. Наконец к нему подъехал трап, по которому начали спускаться, поправляя на ходу пальто, куртки и шубы, разнообразные люди: угрюмое семейство евреев, какие-то невозмутимые австрийцы, убийственно жизнерадостный американский священник и так далее и тому подобное.

Была в этой пестрой зимней толпе одна пара: мужчина лет сорока с лицом худеющего человека и модной шапкой на голове, которую он, кажется, не снимал во время всего перелета, и его жена — чем-то то ли расстроенная, то ли попросту недовольная. Человек в шапке и его супруга торопливо скрылись в одном из многочисленных терминалов, но уже через час или полтора мчались в такси с водителем-итальянцем по просторно-расшатанным авеню семидесятнического Нью-Йорка, этого бетонно-кирпичного спрута, вытаскивающего свое циклопическое тело из болота социальных потрясений в сторону гедонистической противоположности бунта.

Итальянец (с профилем Данте, как отметил про себя Мамлеев, хотя ничего даже близко напоминающего итальянского гения в его облике не было) привез их к отелю, а вернее, гостинице, где метрдотелем служил его кузен: почерневшее здание с высокими узкими окнами явно непросторных номеров, расположенное где-то в предбаннике большого города, не внушало доверия, но и не слишком пугало. Да и чета Мамлеевых, одуревшая от долгого перелета, пока не придавала значения деталям. Расплатившись, вышли.

— Скажи, Машенька, — сказал Мамлеев, выдохнув густое облако крутого пара, — воздух совсем другой: не Москва и не Европа.

Машенька угрюмо посмотрела на мужа, но ничего необычного в воздухе не заметила. По правде говоря, ничего необычного в нью-йоркском воздухе и не было: самый рядовой холодок, глушивший запах мусора и как будто чего-то рыбного. «Возможно, телесная оболочка китайца», — подумал Мамлеев, где-то слышавший или читавший, что в Нью-Йорке полным-полно китайцев, переселившихся из Гонконга, чтобы, как и он, нести Западу великую тайну Востока в обмен на демократические права и свободы.

— How are you? — спросил он метрдотеля на цокольном этаже, но тот, кажется, не сразу понял, чего от него хочет этот улыбающийся сразу всем ртом человек.

В номере стояла кровать с пахнущими химической свежестью простынями и новенький японский телевизор. Машенька отправилась принимать ванну, которой, впрочем, не оказалось, вместо нее мыться предлагалось под струей душа. Мамлеев же разобрался с телевизором и улегся в несвежей одежде на чистую и бесконечно чужую постель.

На маленьком экране происходило что-то интересное. Бригада рабочих раздобыла бочку с веществом и решила надышаться его парами, как это в теперь уже бесконечно далекой несвободной Москве прямо сейчас, вероятно, делал Пятница в поисках ядовитого кайфа. Да, это вам не производственные мелодрамы, которыми развлекали полоумного советского обывателя, вот она — правда жизни как она есть, искусство, свободное от политической диктатуры. Мамлеев даже перекатился от удовольствия на живот и устроился так, чтобы глаза его маленькие поближе пялились в телевизионную установку.

В bathroom’е шумела вода, а из телевизора шумели крики, приведшие Юрия Витальевича в необычайный восторг. Оказалось, что кинофильм этот посвящен не только и не столько рабочим, сколько мертвецам, которые, как понял Мамлеев, под воздействием отравляющего вещества приступили к подъему из могил. Облик их был так полон реализма, что, если бы Юрий Витальевич не имел представления о том, как работает современная западная киноиндустрия, он бы, верно, решил, что это документальная хроника кладбищенского погрома, учиненного его постояльцами. От удовольствия он застучал пятками в шерстяных носках.

— Это еще что такое? — сказала вышедшая из bathroom’а Машенька. — Это что за ужас?

Мамлеев попытался было объяснить ей, в чем сюжет кинофильма, но супруга не разделила его восторгов, объявив это зрелище ужасом и пошлостью, а когда на экране мелькнула белая женская грудь, тут же потребовала остановить показ этой дряни. Покраснев от неожиданности и стыда, Юрий Витальевич попытался объяснить философию, которую хотели вложить создатели фильма в свое произведение, но бесполезно: просмотр американского кино был безнадежно испорчен. Мамлеев даже обозвал жену мещанкой, но, конечно, про себя, вслух он этого произносить не стал бы — хотя бы потому, что это определение, отпущенное в адрес супруги, могло бы бросить тень и на него самого.

Очень хотелось еще посмотреть что-нибудь подобное и прогуляться по авеню и стритам, но усталость одолела духовные порывы Мамлеевых.

— Посмотрим еще кино твое, — примирительно сказала Мария.

Но Мамлеев не ответил — делал вид, будто уснул, а сам думал о мертвецах-токсикоманах, грызущих белоснежные и как будто рассыпчатые груди американок.

Маша, словно мучимая тем, что обидела мужа, на следующий день разрешила им вдвоем сходить в кино. Мамлеева потянуло в порнографический театр, но тут уж Машенька совсем запротестовала, поэтому отправились в театр ужасов. Но там Юрий Витальевич, огорченный новым отказом в зрелищах, сказал, что в фильме, на который они купили билеты, нет и доли философской глубины, увиденной им вчера, так что ушли с середины сеанса, даже хлопнув дверью — чтобы чернокожие курильщики, разместившиеся в задних рядах, поняли, какого мнения были Мамлеевы об этом аттракционе.

И они побрели дальше по Бродвею — искать каких-нибудь русских, которые бы помогли с обустройством и публикациями.

— Тебя надо крестить, — вдруг сказала Мария Александровна, когда они проходили мимо очередной витрины клуба со стриптизом. — Все влиятельные русские люди, живущие в Америке, крещеные.

Американский цикл рассказов Мамлеева составляют тринадцать текстов различного объема: «Чарли», «Золотые волосы», «Семга», «Лицо», «Кэрол», «Оно», «Сморчок», «Вечная женственность», «Иное», «Новое рождение», «Кругляш, или Богиня трупов», «Отражение», «Здравствуйте, друзья!». В такой последовательности они были опубликованы отдельной книгой при жизни автора[237], этот порядок я и предлагаю считать каноничным. Также замечу: название цикла не должно вводить читателя в заблуждение; вошедшие в него тексты соотносятся с США лишь тематически, но все они были написаны уже в ходе второго этапа мамлеевской эмиграции — в Париже[238].

В «Американских рассказах» при первом чтении удивляет то, что они вроде бы ничем не отличаются от написанных в советской России: их уродцы-герои все так же пьют пиво и водку, замогильно хохочут и бредят смертью — разве что уютный московский ад сменился на совсем уж бесчеловечный антураж нью-йоркских трущоб с их гетто, городскими сумасшедшими и орущими из каждого окна телевизорами.

Наиболее цельным кажется рассказ «Чарли», открывающий цикл. Его главный герой — лишенный особых свойств, почти беккетовский[239] персонаж по имени Грегори Крэк. Когда-то он был священником — «энергичный, бодрый, в меру начитанный и с необъятной белозубой улыбкой на лице»[240]. В духовенство он пошел не по зову сердца, а по совету знакомого, сообщившего, что в церкви можно делать хороший бизнес — продавать людям бессмертие.

Пока церковный бизнес шел хорошо, Грегори ни о чем не заботился — даже о смерти единственного сына. Попутно он научился испытывать микрооргазм при мыслях о деньгах, это стало неотъемлемой, а затем и доминирующей частью его сексуальной жизни.

Все изменилось в одночасье, когда Крэк потерял работу: «Грегори совершил ужасную, непоправимую ошибку, которая повлекла за собой цепь других. И виной всему были его эмоциональность, провалы в наивность, которые никогда себе не позволяли его коллеги. <…> Дальше все пошло как полагается, когда американцы теряют работу (с вариациями, конечно) и не могут найти другую. Ступенька за ступенькой — вниз (к тому же он попал в черный список)»[242]. Эти строки стоит сравнить с тем, как Мамлеев годы спустя рассказывал реальную историю художника-эмигранта Якова Ароновича Виньковецкого (1938–1984):

На дно американского общества (по крайней мере, таким его представлял себе Мамлеев) отправился и Грегори Крэк. Отныне он бесцельно бродит по улицам Нью-Йорка, смотрит фильмы ужасов, пьет самое дешевое вино, подглядывает за едоками пиццы, наблюдает, как мочится старуха (еще один типично беккетовский мотив), и так далее. Периодически он хохочет, представляя, что он умер и его хоронят в гробу с кондиционером. Крэк шатается по Нью-Йорку в поисках человека, который его убьет, и наконец, после долгих страниц подчеркнуто бессмысленных перемещений, он встречает Чарли — трехрукого мутанта, «потенциального убийцу с горбом на лбу»[244]. От трех его рук и погибает Крэк, перед смертью успев необъяснимым образом на мгновение превратиться в Грегори Дутта.

В этом рассказе впервые возникает диалог, разнообразные (и не очень) вариации которого мы увидим практически в каждом тексте американского цикла:

Сам Мамлеев явно дорожил рассказом «Чарли» — в первую очередь, думаю, потому, что он понравился Евгению Головину, заметно охладевшему к Юрию Витальевичу за время отсутствия Мамлеевых. И действительно, если закрыть глаза на многократно повторенную и чрезвычайно навязчивую мораль истории, эта новелла, изображающая изнанку американского (да и любого другого) мегаполиса, представляет собой образец подлинного мамлеевского ужаса в его лучшей форме.

Чего нельзя сказать о следующем тексте, миниатюре «Золотые волосы», единственный герой которой — некий писатель-нарцисс, «всемыслитель, автор сорока книг, каждая из которых на уровне Шекспира и Достоевского (так писали газеты), лауреат всех высших мировых премий, визионер (не уступающий Блейку), властитель самых утонченных женщин и вообще доступный сверхчеловек»[246]. Писатель этот читает газетные статьи о себе, а затем их сжигает, чтобы уже через несколько дней вновь прочитать о себе: «Его бунт против несправедливости превзошел всякое понимание. Он — революционер! Он — адепт современного восстания! Его нарциссизм — это синтез революции и контрреволюции. Его мятеж — полет в двадцать первый век»[247]. Заканчивается миниатюра тем, что знаменитый писатель сочиняет «переведенное на восемнадцать языков, прогремевшее на весь мир <…> эссе о мастурбации младенцев в утробе матери». Хоть имя героя и не указывается, нет никаких сомнений, что в «Золотых волосах» Мамлеев весьма неталантливо изобразил Эдуарда Лимонова.

Рассказ «Семга» возвращает нас в нью-йоркские трущобы, куда добровольно отправился герой, не желающий жить в мире мейнстрима, где царят «скука, гомосексуализм, порнография», а некие «педофилы» предлагают «респектабельное существование типа „хау а ю“»[248]. «Бессмысленность доконала меня. И вот тогда я и бросил работу (два моих знакомых, один из штата Техас, другой — с Бостона, покончили с собой, когда их выгнали с работы). Но я плевал на все, в том числе и на трупы моих знакомых»[249], — сообщает рассказчик «Семги».

Здесь вновь видна перекличка с представлениями Мамлеева о собственной биографии — повторную эмиграцию, отъезд из США во Францию, он считал поистине вселенским, героическим жестом, на который способен только исключительный человек: «Когда мы намекнули о своих „французских“ планах друзьям-эмигрантам, да и американцам, они покрутили пальцем у виска. Зачем вам это? — в один голос говорили все. Действительно, побег во Францию выглядел в высшей степени нелогично. Мы оба были прекрасно устроены в социальном плане; у нас было все, что положено среднему классу. И бросить целых две работы, бросить все, что с таким трудом устраивалось, и ехать в неизвестную страну, чтобы начинать все заново»[250]. Герой же «Семги», сам превращаясь в семгу, чтобы быть убитым и съеденным, не просто начинает все заново, он обретает некую веру и прощается с обывателем-читателем, остающимся в нашем бессмысленном мирке.

«Лицо» — фантасмагорическая миниатюра, в которой получает развитие уже знакомый нам диалог:

Фраза «How are you?» в тринадцати «Американских рассказах» повторяется в общей сложности двадцать пять раз. Вероятно, когда-то Мамлеева поразило, что эта стандартная реплика из повседневного речевого этикета не предполагает честного и тем более развернутого на нее ответа. Нетрудно вообразить обстоятельства, при которых осознание этого факта его сильно раздосадовало.

Неопределенного пола существо из рассказа «Кэрол» дублирует «Семгу»: оно умирает «на углу у храма и банка» (снова, как в «Чарли», сталкиваются религия и финансы), чтобы сознание вернулось к нему в гробу, чтобы трансформироваться, «так же как трансформировалось его тело»[252]. Можно предположить, что эту трансформацию мы наблюдаем в «Оно», следующем тексте, где окончательно переставшее походить на человека создание совокупляется с тараканом, приговаривая сакраментальное «how are you». Эта фраза перетекает в миниатюру «Сморчок», в которой сквозной диалог «Американских рассказов» продолжает медленно мутировать, обрастая новыми бессмысленными щупальцами:

В этот диалог между неким Сморчком и столь же условным «дегенератом» неожиданно, но закономерно вклинивается упоминание «профессора русской литературы». Думаю, это не только и не столько указание на род деятельности автора, преподававшего в Корнеллском университете, сколько ключ к тому, как читать этот и соседние рассказы. «В „Американском цикле“ Мамлеев часто обращается к английскому языку, чтобы показать жутковатую, картонную сущность американского общения»[254], — замечает по этому поводу исследователь и переводчик Мамлеева с кажущимся в таком контексте невероятным именем Бен Хуйман (Колумбийский университет в городе Нью-Йорк). Очевидно, это так. Но мне в этих «хау а ю» все же видится нечто большее.

Диалог — основа структуры той части русской прозы, которую особенно ценил Юрий Витальевич и достойным продолжателем которой себя видел. На диалогах построены и все его собственные романы, густо населенные философствующими персонажами, которые бесконечно спорят друг с другом. В «Американских рассказах», наоборот, любая коммуникация между персонажами обречена на провал, да они и не предпринимают попыток завязать беседу. Если же это чудо все-таки происходит, то оборачивается пародией на коммуникацию, как в рассказе «Вечная женственность»:

После этой абсурдистской перебранки в духе Гарольда Пинтера старуха отгрызает член несчастного Гарри М.: рот из части речевого аппарата, не справившись со своей задачей, превращается в орудие казни. Гарри М. прыгает с сорок первого этажа небоскреба, а на его похоронах священник сообщает: «Он ушел от нас, потому что обанкротился, а деньги для него были путем к Богу, материализацией исканий и надежд, прямой дорогой к раю на земле»[256].

Некое подобие диалога можно найти в новелле «Иной», центральный персонаж которой, эмигрант Григорий, пытается разговаривать с синим существом — то ли реальным, то ли его галлюцинацией. В ответ на «How are you» чудовище предлагает Григорию обменяться смертями, что они и делают, несмотря на протесты главного героя. «И Григорий внезапно стал иным, потеряв свое имя, <…> страну и свою смерть»[257], — заключает автор рассказа. Финал заставляет вернуться в начало рассказа, в котором дается такой пейзаж:

Пожалуй, именно в «Ином» Мамлеев начинает в полной мере фиксировать охватившую его манию, заключавшуюся в попытках «понять, почему ностальгия у эмигрантов так остра, почему некоторые в свое время возвращались в Россию, зная, что идут на верную смерть или на ГУЛАГ»[259]. Юрия Витальевича не могли удовлетворить «банальные», «обывательские» объяснения феномена ностальгии, и «это был толчок к перепониманию России, и это перепонимание уже было качественно иного уровня, чем оно было прежде»[260]. Результат этого «перепонимания» известен — книга «Россия Вечная», под завязку набитая экзальтированными трюизмами, которые поклонниками писателя были приняты за откровение. Пока же Мамлеев лишь фиксирует свое эмоциональное состояние в не лишенной литературного изящества новелле.

Отвращение к «иному» западному миру на физиологическом уровне развивается в рассказе с обманчиво обнадеживающим заглавием «Новое рождение», герой которого живет в населенном тараканами и «зловеще-обугленном — на самом деле такой был дизайн — здании на углу Сто девяносто восьмой улицы Манхэттена»[261]. Герой повествования изнывает от скуки, которую разбавляет разве что самоубийство его жены, при жизни твердившей: «Деньги, деньги превыше всего»[262]. Постепенно и сам он, университетский преподаватель литературы, превращается в труп — правда, живой.

На следующей странице «Американского цикла» возникает его двойник, давший название рассказу «Кругляш, или Богиня трупов». В этой микроновелле некий умирающий «кругляш» спасается тем, что сходит с ума: «Некий мутный свет ударил в сознание, и кругляш перестал быть кругляшом. Он превратился в бред богини трупов»[263]. Эта сама по себе замечательная миниатюра интересна еще и тем, что она снабжена эпиграфом — довольно редкий случай в обширной мамлеевской библиографии. Открывается «Кругляш» строчкой из Валентина Провоторова: «…В мире нужда по причудливой твари». Поэтическое наблюдение Провоторова, по всей видимости, много значило для Мамлеева образца 1980-х, потому что это же стихотворение более пространно цитируется без указания авторства в «Московском гамбите»:

В предпоследнем рассказе «Американского цикла», который называется «Отражение», мы вновь сталкиваемся с уже знакомыми сюжетами и образами. Живущий в Нью-Йорке эмигрант Виктор Заядлов состоит в фактическом браке со старухой, постоянно спрашивающей его «How are you?». Он целыми днями бродит по Нью-Йорку, где обращается к прохожим с этой же репликой, а в финале рассказа невольно производит метафизический обмен телами с собственным отражением: он проваливается в зеркало, а его отражение продолжает жить за него.

Наконец, в закрывающем цикл рассказе «Здравствуйте, друзья!» персонаж по имени Гарри Клук (почти что Грегори Крэк из «Чарли» и Гарри М. из «Вечной женственности») мучительно хочет с кем-нибудь подружиться и в итоге заводит дружбу с собственным трупом. Он целует свое мертвое тело, не забыв перед этим поинтересоваться, как у него дела.

«Американский цикл» вполне можно читать как полноценную повесть, объединенную общим сюжетом и сквозной идеей, пусть и не самой замысловатой: западная цивилизация — это мир, в котором у всего есть денежный эквивалент, а то, что не включено в экономические отношения, не имеет ровно никакой ценности. Может показаться странным, но для постижения этой мудрости Мамлееву потребовалось озарение, сопоставимое с тем, которое настигло его в 1953 году, когда он шел по Тверскому бульвару и вдруг начал видеть мир совершенно иначе. Свой «американский ужас» Юрий Витальевич описывает следующим образом:

Признаться, не понимаю, чем поразила Юрия Витальевича настолько неглубокая мысль, но поразила она его в самое сердце. Понадобилось несколько лет и переезд через океан, чтобы он смог выразить ее в художественной форме.

Да, в «Американских рассказах» полно проблесков того, что однажды ввело Мамлеева в историю русской литературы, но с философской, скажем так, точки зрения это все равно вещь провальная. Навязчиво повторяя религиозного характера тезис о греховности жажды денег (с которым я всячески соглашаюсь, но не вижу в нем повода для большого художественного высказывания), он остается в рамках сугубо религиозной парадигмы, тем самым как будто подтверждая то, что сам же стремится опровергнуть.

Мамлеев изображает человека, уничтоженного как личность капиталистическим обществом, но делает это совершенно антигуманистически, он выносит ему приговор, но не предлагает никакой альтернативы, кроме превращения в семгу, обретающую веру. Иного средства, чтобы поднять бунт против «современного мира», у Мамлеева нет: левые теории переустройства общества он, естественно, отвергает[266] в пользу экстатического белогвардейства, бессмысленного и даже уродливого, как посиделки эмигрантов-монархистов, вызывающих при свечах призрак Григория Распутина.

Этот антикапитализм, пронзительно наивный и не подкрепленный ничем, кроме чувства собственной уязвленности, которое притворяется чувством негодования по поводу всеобщей несправедливости, Мамлеев пронес до самой смерти, вновь и вновь сообщая о нем как о неком мистическом откровении.

У меня даже есть отдельный блокнот, в котором я собрал для личного пользования цитаты из статей, интервью и прозы Юрия Витальевича, посвященные тому, что сегодня принято называть неолиберализмом. Приведу лишь некоторые из них.

Такую заметку весной 1993 года могли бы прочитать Юрий Витальевич и Мария Александровна Мамлеевы, если бы ее кто-нибудь написал. В этот год они въехали в московскую квартиру на Мичуринском проспекте, которая перешла к ним от «одного писателя-невозвращенца»[348]. Как бы ни мучила Мамлеевых тоска по родине, бросать парижскую жизнь они не спешили, решив сперва прощупать почву, как иногда выражаются русские люди.

Первый визит Юрия Витальевича в разваливающийся СССР состоялся в 1988 году. Тогда он за несколько дней обошел старых знакомых, большинство из которых не признали в Мамлееве «того самого» ходока в иные миры, принесшего из них «Шатунов». О холодке, которым повеяло от южинцев, рассказывает и сам Юрий Витальевич:

Возможно, читатель помнит, что Игорь Дудинский совершенно иначе описывал первый приезд Юрия Витальевича. По версии Мамлеева, на вечер, проходивший в одной московской квартире, не явились ни Головин, ни Джемаль, «из центрального круга присутствовали только Лариса Пятницкая и Валентин Провоторов»[350]. Через год Юрий Витальевич вновь посетил Советский Союз, но уже более официально: осенью 1989 года в ЦДЛ прошла его встреча с читателями, любопытный отчет о которой опубликовала газета «Панорама». Автор злющего фельетона «Живой Мамлеев» Вен. Ников[351] с первой же строчки изливает на Юрия Витальевича желчь в немыслимых масштабах: «Юрий Мамлеев, легендарная в своей неизвестности фигура русского пишущего зарубежья, подвизался 22 октября на сцене ЦДЛ»[352]. Как докладывает корреспондент «Панорамы», на вечер не пришел даже заявленный ведущий Владимир Маканин, а Мамлеев развлекал слушателей чтением рассказа «Полет»:

Завершается отчет о вечере сценкой, не только и не столько замечательно описывающей публику, которая ждала Мамлеева на родине, сколько передающей саму интеллектуальную атмосферу советской Москвы на излете советской эпохи:

Увы, ехидный московский журналист был не одинок в своей оценке увиденного и услышанного. Конечно, дурного сюрреализма той встрече придала невзыскательная публика, для которой и писатель Мамлеев, и экстрасенс Кашпировский одним миром мазаны. Однако и более осведомленные гости ЦДЛ тогда остались скорее в недоумении, увидев «живого» Юрия Витальевича.

«Как-то Сорокин сообщил всем в тусовке, что в Москву заехал Мамлеев и у него будет творческий вечер в ЦДЛ, всем нужно на него посмотреть — неизвестно, надолго ли тот в наши края», — вспоминает писательница А. Нуне (Нуне Барсегян).

Я в тот день была страшно занята, пришла с большим опозданием, вечер уже закончился. Застала Сорокина, с кем-то разговаривающего. Он мне сказал: «Мамлеев еще не ушел. Тебе непременно надо на него взглянуть, может, он скоро уедет и никогда больше не появится в России. Тем более что отец у него был психиатр и все свои книги он написал под впечатлением от чтения специальной литературы. Он должен быть сейчас в холле. Иди туда скорее, а я вас подойду представлю». Я прошла в холл — там совершенно пусто. Возвращаюсь к Сорокину: «Он уже ушел, я тоже пойду тогда, у меня дела». «Нет-нет, он не мог уйти без меня — мы собирались вместе пойти. Он должен быть в холле. Дождись, я скоро приду». Иду опять в совершенно пустой холл и в полном одиночестве стою там минут пятнадцать. Наконец появляется Сорокин, начинает озираться по сторонам и вдруг уверенно идет к одному из пустых углов с восклицанием: «Вот вы где!» Я подхожу ближе и вижу, что Сорокин уже не один, а с небольшим мужичком, которому сообщает: «Хочу представить вам психолога бла-бла-бла». Я немею — во-первых, так и не удосужилась к тому времени прочитать Мамлеева и не знаю, что сказать, во-вторых, внезапная материализация Мамлеева сбила меня с толку, в-третьих, он выглядел совсем не так, как, по моим представлениям, должен был выглядеть «известный русский писатель только что из Америки»: весь всклокоченный, в мятом бесформенном костюме — как будто он несколько ночей прямо в нем ночевал на вокзале, с огромным портфелем, из которого — видимо, поверх рукописей положенный — торчал хвост воблы, завернутой в газету. Довершал бомжовый вид огромный фингал вокруг глаза. Поэтому я не помню, что промямлила. Мамлеева, судя по всему, вид юного психолога женского полу привел в не меньшее смятение — он тоже что-то пробормотал, упорно глядя на свои давно не чищенные ботинки[354].

И если Барсегян оттолкнул внешний вид Юрия Витальевича, то, скажем, журналист «Огонька» Георгий Елин крайне низко оценил куда более важные для писателя качества:

Говорили весь вечер, и чем дальше — тем ощутимее, что зашли в тупик. Не то чтобы я не воспринимал такую прозу, просто Юрий Витальевич — «певец вампиров и патологических ситуаций» — показался человеком малоталантливым и абсолютно пустым. Мировосприятие Мамлеева — патриархально-народническое: не окажись он волею судьбы в эмиграции, где понахватал буржуазной якобы культуры, так преспокойно обрел бы у нас свою скромную нишу и писал что-нибудь назидательное, вроде «деревенских детективов»[355].

Та злополучная встреча с читателями произвела на знавших Мамлеева столь удручающее впечатление, что ей нашлось место даже в предисловии Юрия Нагибина к сборнику «Утопи мою голову», в котором советскому писателю пришлось заступаться за коллегу:

На встрече в ЦДЛ его спросили из зала с тем откровенным хамством, которое сейчас стало хорошим тоном у некоторой части советского общества и в литературе: уверен ли Мамлеев, что он писатель?

И прижав кулаки к груди, он ответил с той глубокой, чуть грустной и проникновенной серьезностью, которой и вообще защищается от грубости жизни:

— Я это знаю[356].

Как бы то ни было, но Мамлеев начал возвращаться в Россию, пусть невероятные перемены произошли и в нем самом, и в его стране, переставшей воспринимать писателей почти как небожителей — отныне литераторы стали такими же рядовыми участниками индустрии развлечений, как фокусники-гипнотизеры или телевизионные клоуны из передачи «АБВГДейка».

В том же 1989 году, впрочем, происходит радостное для Юрия Витальевича событие: наконец-то в Советском Союзе официально выходит книга, на обложке которой значится его имя. Речь идет о выпущенном ленинградским[357] издательством «Беседа» сборнике «Новый град Китеж», по большей части состоявшем из статей философа Татьяны Горичевой, которая вскользь упоминалась в предыдущей главе.

Мамлеев вообще многим обязан Татьяне Михайловне, которая на протяжении всех 1980-х годов упорно продвигала его в достаточно высоколобых журналах, понуждая говорить и мыслить о мамлеевской прозе на языке Ролана Барта и Мишеля Фуко — вслед за ней этим с разной степенью интенсивности займутся Борис Гройс и Михаил Рыклин.

Если в русской контркультуре есть что-то действительно уникальное, то это, несомненно, Татьяна Горичева, совместившая феминистскую и экологическую повестку с глубоким религиозным пафосом без примеси эзотерики. Как и Мамлеевы, она тяжело переносила эмиграцию, в которую безвозвратно отправилась в 1980 году. Душевные тяготы ее не ограничивались эфемерной тоской по родине, скорее тревогу ее вызывало то, что для европейских феминисток того времени религиозность была целиком исключена из контекста борьбы за права женщин. Другая область ее интересов — защита животных. Эту сферу человеческой деятельности она существенно обогатила все тем же религиозным взглядом, расширяющим традиционную и завязанную на прагматизме идеологическую базу экоактивистов. Не удивлюсь, если именно на почве любви к кошкам (а Юрий Витальевич объявился во Франции сразу с двумя кошками, которых не оставил в Америке) и произошло странное, а то и противоестественное сближение этой чрезвычайно набожной и в то же время прогрессивной женщины с адептом мрачнейшего оккультного традиционализма. «Мы встретились с Юрой Мамлеевым в 80-е годы прошлого века. В Париже. Встретились „случайно“ в доме известного диссидента Л. П. Когда сказали, что „пришли Мамлеевы“, мне стало плохо. Я ни за что на свете не хотела бы встретиться с „монстром“, наглым и агрессивным»[358], — вспоминает Горичева о своей первой встрече с будущим соавтором.

Вклад Юрия Витальевича в их совместный труд заключается в водянистой статье, озаглавленной «Философия русской патриотической поэзии» — тема, больше подходящая для курсовой студента-троечника, чем для автора с претензией на что-то фундаментальное. В отредактированном виде она превратится в первую главу «России Вечной», а пока же представляла собой образец того, каким Юрий Витальевич видел язык научного труда: типично мамлеевская неряшливость мысли и слога забавно компенсируется в «данной работе» наукообразными штампами: «Таким образом, мы можем утверждать, на основании опыта поэтов и писателей, их интуиции, но, главное, на основании опыта практически всех русских людей, что Россия предстает как сфинкс, разгадать загадки которого еще никому не дано»[359]; «Проза Толстого, Гоголя, Достоевского, Гончарова, Лескова, Горького („Городок Окуров“), Андрея Платонова, Ремизова, Пришвина и некоторых других образует универсум русского бытия, вселенную национального экзистенциализма, но его исследование уже выходит, конечно, за рамки этой публикации»[360]; «Итак, уже из вышеизложенного исследования, которое связано с духовным рассмотрением русской патриотической лирики, следует, что в России можно различить ее исторический аспект, космологический и метафизический»[361] и так далее.

В этой статье больше всего удивляет то, как много слов понадобилось Мамлееву, чтобы донести не самую сложную и при этом крайне спорную мысль:

Любовь к России не является для русских только естественным патриотическим чувством, а в ней, кроме того, заложено нечто большее, чем просто любовь к Родине. Иными словами, Россия — и Родина, и чудо, и тайна, выходящая за пределы ведомого, и поэтому она к себе так притягивает. <…> Чувство тайны России <…> стало краеугольным камнем русской поэзии, камнем, на котором может быть построен храм[362].

Эту мысль Юрий Витальевич повторяет на разные лады сорок страниц, обращаясь за ее подтверждением к текстам русских классиков — даже не хрестоматийным, а прямо-таки навязшим в зубах: «Умом Россию не понять…»; «Если крикнет рать святая…»; «Но я люблю — за что, не знаю сам…»

За статьей Мамлеева следует подборка стихотворений русских поэтов, посвященных России, — точно так же когда-то стихами о России перебивались материалы в номере журнала «Оккультизм и йога» с мамлеевским очерком об эзотерических практиках в Советском Союзе. Несложный анализ этой подборки сообщает, что самым отечестволюбивым русским поэтом по версии Мамлеева был Сергей Есенин, тексты которого встречаются в ней двенадцать раз; далее следует Александр Блок с девятью стихотворениями, неожиданный Максимилиан Волошин с пятью текстами, и по одному разу выступают Пушкин, Хомяков, Тютчев, Лермонтов, Бальмонт и Цветаева.

Упорное нежелание выходить за пределы школьного учебника станет частью фирменного стиля Юрия Витальевича как философа-метафизика. Вопиющие недостатки его системы мышления признавали даже самые верные последователи и ученики. Однако они оговаривались: «Критика [философской доктрины Мамлеева] <…> ни к чему не ведет, поскольку главное — не интеллектуальная корректность понятий и рассуждений, а стоящая за ними инспирация»[363].

Здесь я хочу забежать немного вперед и обратить внимание читателей на небольшую, но чрезвычайно характерную статью Мамлеева «Розанов сегодня», опубликованную в 1995 году и посвященную выходу двухтомного собрания сочинений Василия Розанова. В ней Мамлеев пересказывает некоторые идеи философа и вступает с ним в крайне наивную полемику: хотя Юрия Витальевича восхищает решительный розановский национализм, противостоящий либеральной смердяковщине, он, например, не может принять антихристианских настроений автора «Апокалипсиса нашего времени». Приведу такой пример обезоруживающей аргументации Мамлеева:

Не раз уже писалось, например, о пристрастии Розанова к «теплому язычеству» и о его критике христианства, которая фактически, я думаю, сводилась к тому, что христианство слишком высоко для человечества и предъявляет таким образом невыполнимые требования к человеку. Отсюда вывод Розанова о том, что христианство ничего не может изменить в мире, что оно не смогло предотвратить, в частности, мировые катаклизмы двадцатого века.

На это, однако, напрашиваются возражения: во-первых, без христианства и без религиозной морали могло быть еще хуже; во-вторых, христианство, как и любая трансцендентная религия, исходит из наличия в человеке реального Божественного начала и на этом строит свои требования, и не вина христианства, что это Божественное начало стало все более и более затемняться в человеке[364].

Есть в этой небольшой статье еще один симптоматичный момент, многое говорящий о том, как Мамлеев читал книги: «Розанов напоминает о словах, которые высказал император Вильгельм: „Славяне — это вовсе не нация, это только удобрение для настоящей нации“. Что-то знакомое, не правда ли, и вполне в духе Гитлера?»[365] То есть изо всех розановских наблюдений Юрия Витальевича заинтриговал только необязательный исторический анекдот, в достоверности которого сомневается сам автор.

Однако напомню: «Главное — не интеллектуальная корректность понятий и рассуждений, а стоящая за ними инспирация».

* * *

Итак, литературное сообщество позднеперестроечной России оказалось в затруднительном положении. С одной стороны, такие разные авторитеты, как Владимир Сорокин и Юрий Нагибин, хором уверяли, что из Парижа приехал абсолютный гений, равных которому в русской литературе нет и не предвидится: ради Мамлеева даже реанимировали шуточную на тот момент премию Андрея Белого (испытываю ни с чем не сравнимое садистское наслаждение, представляя, как Мария Александровна интересуется ее денежным фондом). С другой стороны — все своими глазами видели этого гения и слышали его ничем не примечательные речи. Я не вижу вины Мамлеева в этом противоречии, скорее оно возникло как следствие устройства литературного процесса того времени — коррумпированного от официозных вершин вроде Союза писателей до самых глубинных, подпольных своих оснований.

Приведу яркий пример беспринципности русской книжной критики — как конформистской, так и претендующей на правдорубство. Я уже цитировал мимоходом статью Олега Дарка «Маска Мамлеева», опубликованную в 2000 году журналом «Знамя». Напомню ее общее содержание в нескольких репликах:

В портфеле [у Юрия Витальевича] рецензии и отклики западной печати на произведения Мамлеева. Потому что у нас о нем пишут мало. Он широко неинтересен, можно сказать и так. И так было всегда, хотя и по разным причинам.

Отклики Мамлеев любит доставать и показывать в буфете ЦДЛ, разложив их и любовно разглаживая на заляпанном столе, по-детски радуясь своей известности, но и немного подсмеиваясь над критиками.

Они опять написали банальность, спрямили и упростили. Представили продолжателем то Горького, то Достоевского, разоблачителем то советского мещанства, то современной безрелигиозности. Мамлеев не то что прощает человеческую глупость, он ей немного радуется, потому что ее давно ждал.

Далее:

Однажды, в году, что ли, 90-м, меня попросили в редакции журнала «Октябрь» принести подборку рассказов Мамлеева, потому что где-то слышали о нем. Я принес.

Потом редактор, молодой человек и эстет, не знал, как себя со мной вести, чувствуя вину, озадаченность, разочарование и смущение одновременно. Он мне сказал: «Нет, ну мы, конечно, не можем этого напечатать». Подумал и добавил: «По-моему, это же просто плохо». И он был прав.

И наконец:

После нашей либеральной революции 1989 года, когда все взапуски принялись печатать самые шоковые русские и западноевропейские сочинения, Мамлеев был неинтересен потому, что его проза казалась слишком неестественной, а значит — для нас — и малохудожественной <…>. Сейчас Мамлеев неинтересен, потому что кажется уже устаревшим, хорошо усвоенным и переваренным в произведениях его молодых и более талантливых наследников, тоже имеющих дело с разного рода демонической нечистью, но лучше управляющихся с фразой и сюжетом[366].

Олег Ильич пишет категорично и убедительно. Но так ли уж неинтересен был Мамлеев после «нашей либеральной революции 1989 года»? Открываем рижский журнал «Родник», второй номер за 1990 год, и обнаруживаем там подборку из трех рассказов Юрия Мамлеева: «Нежность», «Ваня Кирпичиков в ванне», «Хозяин своего горла». Предваряет публикацию восторженное предисловие:

Ю. Мамлеев — один из интереснейших современных писателей русского Зарубежья… Написал и сразу же почувствовал двойную неточность формулы. Значение Мамлеева давно переросло масштабы и русской «колонии», и русской литературы в целом. Его с полным правом можно назвать писателем с мировым именем.

<…>.

Мамлеев продолжает традиции Достоевского, но и полемизирует с ним. Основа идеологической концепции Достоевского — традиционный дуализм: Человек и Бог, их противостояние и параллельность. Судьбы героев определяются их отношением к Пути, извне благословленному внеположенным Богом. Задача Мамлеева, метафизика и художника, и его героя — преодолеть дуализм, слиться и отождествиться с Богом.

<…>.

О мамлеевской иронии, постоянно создающей стилистическую двусмысленность, следует сказать особо. Она, кажется, направлена и на героя, и на его метафизические искания. На самом деле Мамлеев крайне серьезно относится и к тому, и к другому. Ирония воплощает некую «высшую» точку зрения Абсолюта, перед которой все человеческие метания и страдания, вплоть до завершающей смерти, так «комично» противоречащей бесконечности духовной жажды человека, в равной степени смешны и забавны.

Подпись: Олег Дарк[367].

Эти две статьи, написанные в разное время одним и тем же автором, демонстрируют драматичные ошибки читательского восприятия, которые сопровождали Юрия Витальевича при жизни и теперь уже сопровождают в вечности. Для одних он был безусловным гением, постигшим все тайны мироздания и передавшим их простым смертным, для других — жалкой графоманствующей персоной, досадным анекдотом. Вторых со временем стало несоизмеримо больше, но адекватнее наши представления о Мамлееве от этого не стали. Никто не хочет воспринимать его как некогда живого автора, в равной степени способного на создание подлинной литературы и столь же феноменально провальных вещей. Полагаю, первостепенную роль в изгнании Юрия Витальевича из еще вчера привечавшего его мейнстрима сыграла как раз «Россия Вечная» и последовавшая за ней канонизация Мамлеева как духовного лидера гротескных патриотов, постмодернистских реакционеров, квазиправославных мракобесов.

Каждый русский культурно-политический лагерь относился к Юрию Витальевичу по-своему. Для охранителей он стал свадебным генералом, сверкающим желтыми стеклами очков на собраниях бунтовщиков против современного мира, а для либералов — мальчиком для битья, через художественные недостатки произведений которого легко и удобно обличать каннибальствующих консерваторов, не вникая в истинную и действительно зловещую природу их идей.

Поэтому пришло время рассказать немного о том, что же собой представляет «Россия Вечная» — книга, читать которую никто в здравом уме не станет, хотя всякий считает своим долгом обожать ее или ненавидеть.

Философский трактат «Россия Вечная» не может вызвать сильных эмоций вроде ненависти или обожания у любого человека, имеющего минимальные представления о классической русской культуре.

Стилистически и тематически эта книга выполнена в жанре «Как нам обустроить Россию», и едва ли не каждая ее страница пестрит глубокомысленными трюизмами, поданными с соответствующим апломбом: «Необходимо, как воздух, доверие между государством и народом, доверие, которое основано на правде»[368]; «Любовь и единство — одна из дорог к нашему национальному спасению»[369]; «Именно в культуре в самом широчайшем смысле отражена душа нации, ибо культура охватывает все: все стороны бытия народа и человечества, спасительные, погибельные, скрыто-неразгаданные, метафизические, конкретно жизненные и так далее — все, все, ибо ее смысл — раскрыть, обнажить пред взором человека»[370].

Впервые полный текст «России Вечной» был опубликован в книжной серии «Русь многоликая», которую выпускала деградировавшая к тому времени газета «Аргументы и факты». Соседом Мамлеева по этой серии оказался, например, Вадим Бурлак — «историк», до сих пор выступающий на российском телевидении с экспертным мнением по самым разным вопросам: от психотронного оружия и таинственной Арктиды до происхождения котлеты по-киевски. Другими авторами недолговременной «Руси многоликой» стали замечательные специалисты по магнитным бурям Юрий и Юлия Мазуны, написавшие книгу «Русь ведическая». В общем, трудно было найти более неподходящее место для выпуска трактата, который «является итогом длительного, напряженного философского поиска, основанного на ясном внутреннем ощущении собственной неразрывной связи с Абсолютом»[371].

Отдельного внимания заслуживает обложка мамлеевского трактата: в болотно-зеленом градиенте, как в чане с серной кислотой из фантастических боевиков, растворяется березовая роща, а последние три буквы в фамилии «Мамлеев», выполненные в «русском» стиле, походят на три шестерки. Помещение этого труда в подобный контекст, думаю, много говорит о том, какого мнения о нем были великие ученики гениального Мамлеева вроде Алексея Дугова, отдавших opus magnum своего мастера на копеечное увеселение обывателей, скучающих в электричке до Раменского.

У «России Вечной» есть одно качество, которое меня интригует. Конечно, это не серые мыслишки об уникальности Есенина и Блока, хотя меня и увлекают догадки о том, почему Юрий Витальевич упорно исключает из блоковского канона поэму «Возмездие» — не особо стыкующееся с мамлеевскими фантазиями произведение, художественная ценность которого куда более несомненна, чем его же «в кружеве березки». Качество же «России Вечной», которое меня увлекает, заключается в том, как ясно видна в этом трактате неспособность Мамлеева сделать что-то большое и законченное. Каждый роман Юрия Витальевича — это цикл рассказов, насильственно и зачастую просто кое-как сшитый в якобы единое повествование. Мамлеев и сам это прекрасно осознавал — помните, как в анкете журнала «Гнозис» он говорил: «Наличие метафизических элементов обязывает к краткости. Поэтому лучшая форма — рассказ или небольшой роман»?

Так же и в «России Вечной» он с упорством Плюшкина собирает каждый лоскуток бумажки, на котором записана какая-нибудь его мысль, чтобы слепить из этого нечто несусветное и наспех склеенное общей идеей.

В первой части трактата Мамлеев доказывает, что главным носителем русской национальной идеи является литература. Полагаю, если бы Юрий Витальевич хотя бы день проработал по специальности, он был бы столь же уверен в том, что главными носителями русской национальной идеи являются инженеры-лесотехники (и был бы, к слову, значительно ближе к истине). Здесь он отмечает, что Индия и Россия — сестры. «По какой причине? Начнем с того, что мы — индоевропейцы, точнее, арии, как и индусы»[372].

Тут же обнаруживается любопытный парадокс «России Вечной», который при понимании мамлеевской логики перестает быть парадоксом. Юрий Витальевич страница за страницей воспроизводит ультраортодоксальную националистическую риторику образца XIX века, воспевая несомненную уникальность России и русских людей, однако умудряется одновременно выступать против национализма и националистов: «Националисты преднамеренно искажают духовное развитие народов в угоду дикому и отвратительному стремлению доминировать над другими нациями и извлекать из этого огромную материальную выгоду»[373]. Или вот: «России глубоко чужд национализм; уважение к другим народам и даже жертвенность — вот черты русской нации»[374]. Можно предположить, что идеалы интернационализма вполне естественны для русского человека, женатого на Фариде Шарафовне (пусть и отрекшейся от своих корней), но на самом деле Мамлеев лишь повторяет формулы официального национализма, разработанные накануне краха Советского Союза и легшие в основу государственной идеологии ельцинской, а затем и путинской России. Если говорить максимально упрощенно, само слово «национализм» в современном мире имеет отчетливую негативную окраску. Поскольку уникальная русская нация не может иметь отрицательных черт, то и национализм как идея ей глубоко чужд. Логика здесь работает примерно такая же, как в новогоднем тосте, звучащем в каждой российской семье: «Лишь бы не было войны!» В переводе с официально-идеологического на русский разговорный это значит: «Лишь бы не было войны против России!»

Подобная логика освобождает его от ответственности за самые безответственные утверждения:

Неудивительно, что именно подобные благоглупости, а не литературно-философские штудии принесли Мамлееву определенный успех среди тех наших патриотов, которые сводят национальный вопрос к проблеме великой загадки русской души[376].

Забавное и в то же время трагическое свойство подобной логики заключается в том, что ее носители, декларируя «идею невместимости России в мир»[377] и ее тотальной самодостаточности, постоянно и болезненно-невротически на этот самый мир оглядываются, ожидая безусловного признания: «Есенин, писавший почти исключительно о России, является одновременно и наряду, например, с Блоком мировым поэтом»[378]; «„Европа — остров мертвых“ — таково определение А. Блока, и сейчас это звучит совершенно „нормально“ и признается лучшими из умов самого Запада»[379]; «Сущность русской патриотической лирики плохо понимается на Западе, ибо она вне западного уровня и ума вообще»[380]; «Вся эта метафизическая реальность теснейшим образом связана с другими хорошо известными качествами России, о которых, преодолевая обычную западную слепоту в отношении Востока, писали и наиболее чуткие западные писатели»[381] — продолжать цитировать можно очень и очень долго.

И все же есть за всеми этими слоями квазифилософской коросты, бесконечно льстящей недалекому читателю, если не интригующие, то по крайней мере интересные страницы. Правда, начинаются они лишь там, где Мамлеев заканчивает примерять столь не идущий ему образ секретаря регионального отделения какой-нибудь парламентской партии. Происходит это, когда Юрий Витальевич заходит на свою законную территорию — туда, где обитают русские религиозные сектанты.

В этом моменте Мамлеев позволяет себе дерзость — учитывая контекст, в котором создавалась «Россия Вечная»: в конце 1990-х и начале 2000-х моральная паника, связанная с разнообразными сектами, пожалуй, достигла в нашей стране апогея. Но Юрий Витальевич не просто спокойно рассуждает о глубинном сектантстве (правда, оговариваясь насчет его «очевидной религиозной несостоятельности»[382]), но вписывает его в «Древо России» и делает такой же полноправной частью русской идентичности, как православие и великая русская литература. С точки зрения Мамлеева, все эти скопцы, бегуны, скрытники, нетовцы и хлысты, вселяющие ужас в обывателя, суть носители подлинно русского духа, устремленного в бездну.

«Весьма характерной была малоизвестная секта „бессмертников“ (конец XIX — начало XX в.). Это, видимо, была довольно странная секта „солипсистов“, хотя и относительно нетрудно представить себе их существование даже в глухой русской провинции, посреди кривых улочек и заброшенно-уютных домов, среди „обывателей“, многие из которых и сами-то втайне, в глубине души ни во что не верили, кроме как в собственное полусонное бытие. И „отпечаток“ этого странного, но таинственного в своей „простоте“ миросозерцания явно обнаруживается и в ауре заброшенных городков, и в русской литературе — в этом великом русском зеркале»[383], — пишет Мамлеев, концом этой фразы явно намекая в том числе на «Шатунов».

И здесь Юрий Витальевич временно оставляет в покое формат учебника, чтобы рассказать читателю о Пимене Карпове — авторе еретического романа «Пламень», который был «посвящен в самые дремучие дебри народного сектантства»[384]. К сожалению, это просветление (или помрачение, если угодно) длится недолго: далее Юрий Витальевич до самого конца книги продолжает как ни в чем не бывало пытать читателя смесью из Конституции Российской Федерации, школьного курса литературы и основ православия, а также конспектов по истории философии, изредка разбавляя этот поток банальностей ссылками на Дугова, Головина и нежно любимого им Валентина Провоторова.

Если проводить аналогии, то ближайшим родственником мамлеевской «России Вечной» я бы назвал «Вечную Россию» (1988) — монументальное полотно художника Ильи Глазунова, к сожалению, пережившего блокаду Ленинграда. Эта картина, висящая теперь в галерее Глазунова в самом сердце постлужковской Москвы, представляет собой поистине всемирный триумф самого низкопробного китча: на восемнадцати квадратных метрах холста кое-как изображены идущие крестным ходом фигуры примерно двухсот выдающихся деятелей российской истории — от Петра I и Ивана Грозного до патриарха Тихона и Владимира Маяковского. Слева на фоне виднеется гора Хараити, справа — рейхстаг с шуховской телебашней. На передний план художник поместил Алексея Николаевича — сынишку императора Николая II, расстрелянного со всей царской семьей. Мальчик, одетый в костюм матросика, для особой жалости прикрывает ладошкой огонек свечи.

Илья Сергеевич Глазунов был, пожалуй, одним из самых успешных советских циников от культуры. Он уверенно малевал портреты чилийских коммунистов, когда их можно было выгодно обменять на звание народного художника, и той же самой рукой принялся выписывать многострадальность Руси на монументальных полотнах, когда за них начали выдавать особняки XIX века, расположенные в центре столицы.

Именно Илья Сергеевич Глазунов предложил Юрию Витальевичу Мамлееву первую официальную работу в Российской Федерации: автор «Вечной России» позвал автора «России Вечной» «читать курс лекций по философии в его знаменитом художественном институте»[385]. В Российской академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова Мамлеев трудился около года, «после чего перешел в МГУ, где преподавал индийскую философию».

У читателя может возникнуть вопрос, кто именно придумал столь меткое сочетание слов — «Вечная Россия», «Россия Вечная» — Мамлеев или Глазунов? Впервые его использовал навеки забытый философ Владимир Николаевич Ильин (1891–1974), белоэмигрант и коллаборационист, приветствовавший Гитлера, который опубликовал статью «Россия Вечная» в тридцатом номере уже знакомого нам журнала «Оккультизм и йога».

Нерадивый студент-первокурсник философского факультета МГУ Вадик Внутриглядов — черная рубашка в тонкую белую полоску, вихрастая шевелюра, смуглое, округлое на подростковый манер лицо, отчетливый запах вчерашнего вина — ввалился в аудиторию, в который раз не успев на лекцию по Индии. Он не слишком переживал на этот счет, поскольку знал, что лектор либо не видит, либо, что более вероятно, делает вид, будто не видит, что происходит в аудитории, пока он пытается передать свои во многом сакральные знания.

Лектор из Мамлеева был своеобразный. Он мог бы достать из портфеля пухлую тетрадь, испещренную мелким почерком, и вслух зачитывать неряшливо изложенный в ней текст, как делают многие профессора без особых амбиций. Этого он не делал. Он не доставал пухлую коленкоровую тетрадь, однако никого из слушателей ни на секунду не покидало чувство, будто он читал готовый, но при этом неотредактированный текст — лекторская речь его удивительным образом сочетала монотонность и косноязычие.

Лишь один человек во всей аудитории записывал за профессором — противная староста Поля Потеряева, которая замечательно знала, что никто не любит ее прыщавое розовое лицо, но все бросятся угождать ей в обмен на малопонятные записи, сделанные за углубленным в себя лектором, которого никто не боялся из-за его тихого нрава, но который невольно всех пугал каким-то жутковатым холодом, просвечивающим из-под фланелевой рубашки-курткобейновки, на которую сверху был накинут неприметный серый пиджак. Внутриглядов плюхнулся за парту к Потеряевой и шепотом спросил, о чем речь. Та в ответ скривила недовольную рожу и молча ткнула в заглавие конспекта: «Рэнэ Генон (?)».

Вадик Внутриглядов кивнул с преувеличенной благодарностью и попытался слушать[386]:

— Этот текст представляет собой предварительное введение. Основные пункты этого введения следующие, они довольно простые. Первое: Генон проводит принципиальное различие между западным методом мышления и восточным. Восточное более метафизично, западное более ограничено. Второе: он проводит огромное различие между метафизикой, религией и философией. Чисто религиозное сознание является… является… реальностью Запада, европейской цивилизации…

Неожиданно для всех и себя самого Юрий Витальевич немыслимо громко стукнул очками об стол, будто на что-то разозлившись. Все вздрогнули и помрачнели от неожиданности. Профессор неловко покрутил источник звука, сам явно не ожидая от себя такого неподобающего шума. Оправившись от первого потрясения, он все же решил продолжать:

— Различие состоит в том, что религия, религия отличается… Является таким специфическим явлением, при котором Бог открывает людям то знание и тот путь и дает ту защиту, которую считает нужной для спасения людей. Это не абсолютное знание, как мы знаем из Евангелия: Христос говорит такие вещи, которые мы не вместим. В религиозном сознании дается специальное знание, специальный путь, который должен вести к спасению. Но это не абсолютное знание. Что касается философии — Генон считает, что философия является следствием, так сказать, чисто человеческого проявления и часто сводится к системе… системе знаний… философская система…

Поля Потеряева внимательно строчила за профессором, будто понимала хотя бы слово из того, что он говорит. Внутриглядов признался себе, что не понимает ровным счетом ничего, и потому просто любовался тем, как бежит синяя строка из-под Полиной шариковой ручки.

— То есть неизбежная печать рационализма лежит на философии в западном понимании этого слова. Генон ясно проводит различие между системой и метафизикой. Система — это ограниченный взгляд индивидуума на целое. Что касается метафизики, то это, по Генону, божественное знание, которое исходит непосредственно из первоисточника и не носит характер откровения, ограниченного целью спасения людей, а является передачей некоего абсолютного знания, которое не ограничено целью спасения людей, а кроме того, что оно дает пути к спасению и освобождение, оно дает также широкое знание о самом первоначальном метафизическом смысле. В связи с этим Генон упоминает об Упанишадах. Он критикует чисто западное понимание индуизма, которое заключается в том, что Упанишады как часть Вед понимаются как откровение в религиозном смысле слова. Но Генон подчеркивает, что об Упанишадах нельзя говорить как об откровении в европейском смысле слова, это просто широкое знание, которое передавалось непосредственно — как и через кого, даже точно не установлено, поскольку оно является некой рекой, потоком, которое передавалось человечеству через аватар, своего рода боговоплощение или интуицию. Или вовсе каким-то неизвестным нам образом — из глубокой древности, когда существовал контакт между материальным миром и высшим миром. И, наконец, он подчеркивает самое важное в метафизике — то, что она идет гораздо дальше идеи спасения или освобождения, она говорит о глубоких общих метафизических принципах. В связи с этим он касается очень важного различия — того, что в славянской традиции называется Чернобогом и Белобогом, то есть проявленным Абсолютом и его непроявленной, сокрытой частью.

На этих словах вдруг возмущенно встала девушка вопиюще православного вида. Она демонстративно сложила тетрадь, в которой ничего не писала, и с чувством дурно понятого собственного достоинства прошагала к выходу из аудитории, где ее уже заждался дружок азиатской наружности — но походивший не столько на живого человека, сколько на мертвеца-отщепенца, только что вылезшего из мусульманского гроба, потому что братья от него по каким-то своим причинам навеки отреклись. Мамлеев мысленно плюнул в сторону парочки, столь же мысленно кинув горсть соли в их полубесстыжие глаза.

— Когда он говорит слово ишвара… — Юрий Витальевич замялся, подыскивая подходящее слово. — Ишвара по-индийски значит «проявленный Бог-Творец, свет, высший разум, логос, который исходит из глубин Абсолюта». А когда говорят брахма или брахман — это не Бог-Творец, это Абсолют. Поэтому вводится понятие сагуна брахман и ниргуна брахман. Сагуна брахман — это те проявления Абсолюта, которые могут быть проявлены — как проявился, скажем, наш Бог-Отец, Бог-Творец, ишвара. А сагуна брахман — это гораздо шире, чем то, что еще не проявлено, что находится по ту сторону описания, это Бог в самом себе, Абсолют, о котором говорит Майстер Экхарт в своих прозрениях. Это некая божественная пустота. Пустота в том смысле, что она проницаема для человеческого разума, но ее нужно…

Профессор умолк и взволнованно, часто-часто закряхтел, будто на невидимой тетради закончилась исписанная страница, а у него не было сил, чтобы ее перевернуть. Он все кряхтел и кряхтел, для разнообразия причмокивая, пока наконец не сумел перевернуть злосчастную страницу в своей коленкоровой голове, увенчанной седыми перьями коротких волос.

— В нее можно каким-то образом войти, — уверенно забормотал Мамлеев. — Но это уже другой вопрос, касающийся богореализации; здесь об этом не говорится, здесь говорится об огромном различии между Абсолютом как таковым, который включает в себя божественное Ничто. То, что не может проявиться, но является принципом по отношению к проявленному.

— Да еб твою мать! — крикнул кто-то на задних рядах. Но никто даже не засмеялся.

— То есть последние уровни Абсолюта. И ниргуна брахман, и сагуна брахман есть проявления Абсолюта в виде, так сказать, Бога. Это очень важно, потому что метафизика говорит не только о проявленных в огромном бесконечном. Что представляет собой ниргуна брахман? Неописуемое. Надо сказать, что, когда Генон говорит об этом абсолютном знании, на которое претендует метафизика, нужно внести существенную поправку: дело в том, что то знание, которое содержится в Упанишадах, давалось метафизическим путем, но совершенно очевидно, что даже в таком виде, более широком, не может быть речи об абсолютном знании в полном смысле этого слова. Постольку поскольку передалось более широкое непосредственное божественное знание, но в силу того, что Абсолют и ниргуна брахман бесконечно шире того, что передано, опять совершенно очевидно, что это не может быть абсолютным знанием, это часть абсолютного знания, которая передана человечеству, но это не абсолютное знание в полном смысле этого слова. Генон говорит, что за пределами самого высшего, самого тайного человеческого знания о метафизическом порядке имеется предел и то, что лежит за этими пределами, может быть частично раскрыто человечеством. И таким образом может раскрыться новое знание, которое будет существенно менять некоторые ситуации человечества. Вот. Или оставаться всегда нераскрытым. В этом смысле надо вспомнить Оригена, который говорил о том, что Бог не может быть бесконечным, и не может быть бесконечным знание, и даже Бог не может познать самого себя. Но это его метафизическое мнение. Очень сложно говорить об этом, но очевидно, что об абсолютном знании может говорить только существо, которое осуществило полную реализацию Абсолюта. Для нас самое главное — то, что Генон здесь проводит четкую границу между метафизическим знанием и любым другим знанием, которым является, скажем, философия, искусство или религия. Еще одна деталь: он говорит, что Упанишады являются метафизической передачей через целый ряд древнейших мудрецов Индии. Но он также говорит о том, что Брахма-сутры уже являются вторичным знанием, то есть уже интеллектуальным обобщением того, что дано в Упанишадах. И потом уже комментарии Шанкарачарьи. Он следует его комментариями к Веданте. Он говорит о том, что все течения Веданты согласуются между собой и с Упанишадами. Если Упанишады рассматривать как реку метафизики, пролившуюся из тьмы Абсолюта, то…

Мозговое и физическое истощение взяли верх над Вадиком Внутриглядовым. Он понял, что уснул, хотя не подавал виду. Сидел он все с такими же бессмысленными глазами студента, занимающего чужое место до первой сессии, все так же чуть подымались складки его полосатой черно-белой рубашки, когда он медленно дышал, все так же шевелились в его косматой голове жирные мыслишки, которые теперь, впрочем, окончательно сменились образами сна.

Мерещилось Внутриглядову, будто стоит он на мосту через железную дорогу и больше он никакой не Внутриглядов, а какой-то уже совсем другой человек. На мосту этом стоит профессор в клетчатой рубахе, поверх которой мятый пиджак, и все бормочет: «Брахман такой, брахман сякой, метафизический поток, река Абсолюта». Было по-осеннему светло, как в тот день, когда Вадик Внутриглядов, еще бывший Вадиком Внутриглядовым, опоздал на лекцию по индийской философии и уселся рядом с противной старостой, не обладавшей особыми способностями, но притворявшейся усердной студенткой. Тот, кто когда-то являлся студентом Внутриглядовым, не выдержал, быстро прошагал к профессору и отчетливо сказал:

— Юрий Витальевич, давайте драться.

Во сне он сам подивился тому, что каким-то образом запомнил имя лектора. Не менее удивило его то, что Юрий Витальевич уверенно встал в боксерскую стойку, тем самым приняв бой. Сцепились.

Не ожидал экс-Внутриглядов такой прыти от тихого старичка, знатока Веданты. Юрий Витальевич снова и снова выползал из крепких объятий оппонента и даже наносил удары, не отличавшиеся мощью, но чрезвычайно точные. И все же молодость победила опыт: экс-Внутриглядов обхватил живот Юрия Витальевича, крепко сжал, да так, что что-то в Юрии Витальевиче хрустнуло, и сбросил его тело с железнодорожного моста. Он увидел, как Юрий Витальевич упал на щебень прямо головой, в то же мгновение безнадежно сломалась его шея, и специалист по индийской метафизике успел только сказать с укором:

— За что же вы так со мной?

Вадик Внутриглядов проснулся, ошпаренный чувством стыда. Сонливости как не бывало: на круглом лбу его высыпали крупные градины пота, влагой пропиталась и его вискозная рубашка. Невероятно жалко ему стало убитого во сне профессора, который не сделал ему ничего плохого, а напротив — пытался, как мог, приобщить его к тайнам восточной философии, которая и философией-то не является, а называем мы ее так лишь из-за ограниченности западного мышления.

— Совершенно очевидно, что в растении существуют следы присутствия Бога, — все говорил Мамлеев, успевший избавиться от пиджака и теперь сидевший в одной клетчатой рубахе. — Но он не осознается как живое существо. А в человеке Бог осознается как живой, как живое существо внутри него. Бог присутствует везде, но только в человеке он становится ясным. С другой стороны, станет понятна мусульманская притча об учениках Христа, Исы. О том, как группа людей спросила Христа: «Учитель, скажи нам подробно, как попасть в Царство Божие». А Христос ответил: «Почему вы все время думаете о тварном?» Здесь есть указание на то, что человек состоит не только из тварного, но и из нетварного и человеку стоит подумать о нетварном, потому что это достижимо для него. Христос говорил: «Почему вы все время думаете о тварном?» То есть Царство Божие — это тоже творение. Атман — это не творение, это сам Бог. Этот принцип очень важен для понимания того, что есть человек и как присутствует Бог в других космических иерархиях, в богах, полубогах и других существах, о которых говорит восточная традиция. В человеке он присутствует особым образом, он живет в нем, и поэтому Рене Генон, выступая от имени традиции, говорит, что человек занимает центральное положение. Почему? Потому что только из него главным образом, из центрального положения, где находится человек, реализация Абсолюта более вероятна в силу разных причин и в силу того, что Атман присутствует в человеке. Но традиция подчеркивает, что после смерти многие люди отпадают от центрального положения, превращаются в разного вида существ. При всем этом падении существует вариация через миллионы жизней, через миллионы страданий попасть опять в центральное положение. Генон не говорит о том, что человек…

— Пизда! Гусеничная пизда! Бормотание! — все орал на задних рядах студент, будто свихнувшийся от того, что ему сегодня довелось услышать.

Тут-то уж все, включая даже Юрия Витальевича, решили посмотреть, кто производит настолько неуместные звуки. Это был Володя Коепятов. Зимнюю сессию он завалит по всем предметам, а потом его отправят в армию, где он подорвет себя гранатой, чтобы не попасть в плен к вооруженным сторонникам государственного суверенитета Чеченской Республики. Володины останки сгребут с землею в гроб и отправят вечно всем недовольной мамаше, а фотографию с черной лентой повесят в университете на специальной доске. «Умер и умер, — пожмет плечами вечно пьяненький Володин сосед Василий Васильевич, потом сплюнет и добавит: — Был бы жив — киллером стал бы». Василий Васильевич сам не поймет, из чего он сделает такой вывод, потому что парнем Володя Коепятов был со странностями, но не из кровопийц.

— Когда Генон говорит «центральное положение», он, может быть, имеет в виду, что где-то есть некие аналоги человеческого существа совершенно другого плана. Эти существа как-то связаны с нашей Солнечной системой, с нашим тонким миром. В буддизме говорят: существо, которое не закончило свое кармическое существование в аду этого мира… Так вот, если этот мир уничтожается и превращается в другой, но существо еще не исчерпало свою карму, оно, это существо, попадает в ад другого мира…

— Не досидел еще в собственном аду! — крикнул Володя Коепятов.

— Не досидел, — подтвердил Юрий Витальевич. — Имеются в виду разные варианты. Это может быть ад другого цикла человеческих состояний, человек может попасть в ад других существ. Итак, мы выяснили, что такое человек метафизический…

— Как тогда относиться к Оригенову учению предсуществования душ? — не унимался Коепятов.

— Предсуществование душ… — задумался профессор. — Ну, Ориген это взял из восточных учений. Он имел в виду предсуществование человеческих душ в другом человеке. То есть, например, человек Икс родился в современном мире. Некоторые считают, что все-таки возможно существование этой души в человеке античного времени или, скорее, в человеке другого человеческого цикла. Если Ориген имел в виду это, то он просто излагал восточную доктрину о цепочке существования индивидуальностей. Он, видимо, имел в виду существование человеческих душ в некоем идеальном мире, а потом эти души спускаются в реальный мир. Он сделал прыжок в сторону начала творения всего…

На этих словах до Вадика Внутриглядова вдруг дошло, что он и не думал просыпаться и никогда уже не перейдет в состояние, которое многие, в том числе и он, когда-то называли явью.

Увязнув в разработке двух доктрин, «России Вечной» и «Судьбы бытия», Мамлеев как создатель художественной прозы отнял у себя целое десятилетие, лишь периодически публикуя небольшие рассказы. Их у Юрия Витальевича за 1990-е накопилось полторы сотни страничек, которые в 1999 году вместе с «Американскими рассказами» и «Центральным циклом» составили книжку «Черное зеркало». В новый цикл, получивший название «Конец века», вошли девятнадцать текстов, в которых Мамлеев отправляет своих шатунов выживать в новых рыночных условиях.

«Шел 1994-й год. Зарплату в этом небольшом, но шумном учреждении выдавали гробами»[387] — таков характерный для «Конца века» зачин рассказа «Валюта». По начальным строкам можно подумать, будто это сатирическое произведение. Таковым оно и является.

В России 1994 года зарплату выдают либо чайниками, либо гробами. Гробы считаются твердой международной валютой, потому что люди умирают во всем мире. Служащие неназванного учреждения обнаруживают, что гробы им стали выдавать подержанные вместо новеньких, но начальство уверяет, будто все честно, ибо у них демократия. И так далее и тому подобное — одну незамысловатую метафору Мамлеев разворачивает до размеров фельетона, в конце которого дух старика является, чтобы отнять гроб, которым выдали зарплату главному герою. Пожалуй, меньше всего ожидаешь от большого писателя-метафизика столь плоского изображения новой действительности. «Валюта», написанная с интонациями умудренного человека, видящего самую суть вещей, на деле оказывается рассказом чудовищно неловким, а его сюжет изложен языком журнала «Крокодил», переживающего не лучшие свои годы:

Конечно, Юрий Витальевич еще по жизни в Нью-Йорке образца 1970-х должен был помнить, что такое социальное неравенство и преступность, которые теперь настигли его и на родине, однако к подобному развитию событий он все равно не был готов:

Понятно, что Мамлеев старался как-то осмыслить шоковое состояние общества, в котором он очутился, но содержательно его проза осталась прежней, лишь сменились декорации: все те же колдуны и упыри все так же пьют пиво, беспокоят обывателей и шагают в бесконечность, но теперь они еще сетуют на «тяжелые девяностые», попутно становясь профессиональными убийцами и ворами. Именно коммерциализация, скажем так, трансгрессивных практик больше всего заботит Мамлеева на закате тысячелетия: если раньше кого-то убивали ради прикосновения к великой тайне смерти, то теперь даже самый запредельный человеческий опыт оказался вписан в рыночную экономику под флагом демократизации.

И, конечно, неспроста название всему сборнику дал рассказ «Черное зеркало», повествующий о нью-йоркском эмигранте Семене Ильиче. В этом флешбеке из «Американского цикла» Мамлеев конспективно напоминает: «деньги в Нью-Йорке, и на Западе вообще, — это, как известно, эквивалент божества»; «скука — это суть современной цивилизации, ибо если нет Бога внутри, то что остается»; «такая цивилизация — рано или поздно — обречена»[390].

В общем-то, все рассказы, вошедшие в «Черное зеркало», представляют собой повторение пройденного: Мамлеев в этой книге суммирует знания, полученные и переданные им читателю за почти полвека, посвященных сочинительству. И все же благодаря этому сборнику и последовавшему за ним «Бунту луны» (2000) Мамлееву и его издателям удалось провернуть наизабавнейший трюк: не написав почти ничего стоящего в 1990-е годы, он умудрился стать одним из ведущих авторов этого десятилетия, пусть и оказавшись в одном ряду с создателями того, что у нас называли совершенно идиотским словом «чернуха». Это как будто подтвердило его мистические представления о времени как иллюзии, благодаря которой существует наш мир, но которая не должна сбивать нас с толку своим «прошлым», «будущим» и сопутствующими фикциями.

В завершение этой главы хотелось бы рассказать об одном вкладе Мамлеева в российскую культуру 1990-х, о котором он сам вряд ли знал. В ночь со 2 на 3 июня 1995 года в морг московской Городской клинической больницы № 50 пробралась группа молодых людей, называвших себя «Сектой абсолютной любви». Там они провели перформанс «Люби меня насмерть» с такой вот экспликацией:

Из фотографий, вошедших в документацию перформанса, мне нравится одна: на ней художник Олег Мавроматти стоит в иронично-победной позе над трупом то ли старика, то ли старухи. Косматая седая голова трупа поразительно напоминает одну из голов на классическом снимке Джоэла-Питера Уиткина «Поцелуй» (1982). Выглядит все это и впрямь жизнеутверждающе. Полагаю, если бы акцию проводили не оптимисты из «Секты абсолютной любви», а какая-нибудь арт-злыдота, и содержание, и исполнение ее были бы совсем другими. Кто-нибудь наверняка занялся бы расчленением и умыкнул бы хоть одну конечность — скорее всего, руку. Ее бы злыдота подарила встречному ребенку или даже подкупила бы какого-нибудь церковного сторожа, чтобы спрятать мертвую руку где-нибудь среди икон, а ничего не ведающие прихожане потом отбивали бы ей поклоны. Возможно, при удачном стечении обстоятельств, окажись, например, настоятель храма тоже злыдотой, он бы не стал вызывать милицию, а крестил бы эту руку во имя Отца, Сына и Святого Духа, дал бы ей имя по святцам и взял бы ее себе в попадьи, а прихожане звали бы ее почтительно — матушка.

«Тот, кто никогда не рождался, предвечный хаос, повелитель шатунов» Юрий Мамлеев скучал на своем вечере в музее Маяковского — поэта, чье раннее творчество он ставил в один ряд с Хлебниковым и Цветаевой. Только что бездомного вида художник Александр Элмар показал оккультный танец, превратившись из человека в паранормального коня, теперь настала очередь молодого философа Дугова воздавать почести тому, ради которого на Лубянку съехались всевозможные интеллектуалы: сосредоточенные очкарики, лысые как коленка борцы с психотронным оружием, вихрастые реакционеры и коротко стриженные революционеры, Лариса Пятницкая со своим Юрасиком, члены Союза художников Москвы и их безнадежно молодые любовницы, студент Литературного института Данила Давыдов, несколько суровых староверов и просто случайные бездельники, которые ходят по всем литературным вечерам, надеясь встретить Евгения Рейна.

Дугов, неотличимый от молодого Мамлеева — весь как будто нарочно оплывший, с гладко бритым мякишем овальных щек, — взял серебристый микрофон:

— Юрия Витальевича вы все прекрасно знаете, это величайший современный русский писатель. Это все равно что представлять Достоевского. Ну, вот Федор Михайлович Достоевский, а вот Юрий Витальевич Мамлеев, наш гений…

После этого философ Дугов, словно герой сериала «Путешествия в параллельные миры», телепортировался в какие-то свои дебри, выражая равный восторг в адрес революционеров-большевиков и героических монархистов. Юрию Витальевичу это было не особо интересно, он достал красную дерматиновую папочку, развязал ее шнуровку и взялся нежно перебирать машинописные листки с рассказами, которые намеревался прочитать. «Магма глубочайших интуиций! Гиперхлыстовство! Бездны национального духа! Оператор трансцендентных интуиций!» — восторгался гладко бритый конферансье.

Когда тот угомонился, Мамлеев, отказавшийся от микрофона, приступил к чтению рассказов — как хорошо всем известных, так и не опубликованных еще в России: «Однажды одна маленькая изощренная старушонка со спрятанными внутрь глазами нагадала мне по ладони, что у меня оторвется нога…»[392]

На третьем или четвертом неопубликованном рассказе Юрасик Пятницкий пошел посикать и не вернулся. В остальном же публика слушала внимательно, хотя многие ничего не понимали — не только из-за густоты мамлеевского слога, но и по причине того, как он читал: полушепотом, порой интонируя в самых неожиданных местах.

Данила Давыдов подумал о чем-то своем и нечаянно хохотнул, успев прикрыть рот изысканной ладонью. Его жест смотрелся вполне естественно, поэтому соседи его тоже захихикали, полагая, будто в прозе Мамлеева случилось что-то забавное, но ускользнувшее от их внимания, растворенного по залу, где висели картины и фотографии с выставки «Потаенная Москва».

— Вот еще рассказ хотелось бы вам прочесть маленький, из американской жизни. — На этих словах убаюканный зал напряженно очухался. — Это социальный рассказ из цикла «Американские рассказы», а называется он «Золотые волосы».

И Юрий Витальевич прочитал рассказ о писателе-нарциссе, которым овладело постмодернистское озорство. Некоторые слушатели хихикнули дважды: на словах о младенцах, мастурбирующих в материнской утробе, и на истории возникновения поэмы «Бе-бе-бе». Большинство, впрочем, никак не отреагировало на эти провокации, но все единогласно и громко захлопали в ладоши, когда Мамлеев завершил чтение и лукаво снял очки, чтобы посмотреть на слушателей невидящими глазами.

Поскольку прибавить к этому было нечего, перешли к вопросам из зала:

— Как вы относитесь к творчеству Бродского?

— Общемировой уровень поэзии во второй половине нашего века существенно понизился. По моему мнению, единственный русский поэт второй половины двадцатого века, оригинальный на общем уровне нашей поэзии, это Леонид Губанов[393]. Сам я встречался с Бродским раза два, не больше, и оба раза в пределах университета. Первая встреча была поэтической, дружеской и приятной. Под конец я направил беседу в русло метафизики, Индии и прочего. Бродский довольно резко сказал, что в таких делах не сечет. На второй встрече помимо нас с Бродским присутствовал еще профессор Корнельского университета, тоже эмигрант, мрачный, но приятный человек. Помню, Иосиф сказал, что его самым любимым поэтом всегда была Цветаева. Он выделял ее из классиков двадцатого века и очень высоко ценил ее творчество[394]. Надеюсь, я ответил на ваш вопрос.

Поднялась рука в черном рукаве рубашки:

— Что такое, по-вашему, страх? Заранее спасибо.

Юрий Витальевич, словно ожидая этот вопрос, задумался лишь на секунду, будто вспоминая какой-то латинский афоризм, и размеренно высказался:

— Страх — это одна из основ человеческого бытия и одно из его главных бедствий. Страх сопровождает человека со дня рождения до конца его жизни. Сначала — кошмарные сны, потом — страх перед смертью. Все-таки главное в человеческом страхе — это страх перед смертью. Все остальные страхи, может быть, исключая страх перед физической болью, страданиями такого рода, так или иначе связаны со страхом перед смертью (страх перед болезнью, войнами, несчастными случаями, потерей близких и так далее). Таким образом, страх может быть преодолен только победой над смертью. Эта победа возможна только благодаря вере или мудрости. Вера уничтожает страх, тем более — она связана с любовью. Мудрость идет еще дальше, благодаря ей познаются причины смерти и конкретный путь к бессмертию[395].

— Расскажите, пожалуйста, о своем психоделическом опыте. Вы когда-нибудь пробовали, к примеру, ЛСД? — спросила, явно стесняясь, худенькая девочка в белом свитере из ангоры. Зал разделился поровну: одни захохотали, скорее даже искренне, чем смущенно, другие насупили брови и бровушки. Юрий Витальевич, однако, ничуть не возмутился:

— ЛСД ведет в мир субъективных переживаний и субъективных галлюцинаций. Это разрушение самопознания. Я никогда не пользовался наркотиками, хотя алкоголь любил. Но и писал я всегда исключительно трезвым[396].

— А вы читали Уильяма Берроуза? — не унималась застенчивая девушка с повышенным интересом к психоделической культуре.

— Он был в восторге от моего романа и, несмотря на жуткий перевод и купюры, почувствовал подтекст, почувствовал, что за этим стоит, — все так же спокойно возразил Юрий Витальевич. — Берроуз хвалил меня, и его окружал ореол мистического писателя. Это объяснялось тем, что многое в его творчестве было основано на наркотическом опыте, и этот опыт был, безусловно, глубок. Но вот что касается его визионерства, оно как раз было весьма ограниченно. В газетах, которые пишут всякую чушь, особенно касательно литературы, его визионерство сравнивали с визионерством Данте. При всем моем уважении, подобное сравнение — просто нелепость. Визионерство Данте было основано на традиционализме, на глубинной религиозной медитации, прорывах в тот мир, а у Берроуза… Конечно, это были прекрасные прорывы, но они не выходили за рамки сферы психического[397].

Все это время ведущий вечера Дугов кивал так настойчиво, будто соглашается не с Мамлеевым, а с самим собой. Он осмотрел аудиторию и взглядом обратился к тощему, как половина жерди, юноше в тонких стеклянных очках, который явно хотел что-то спросить, но мешкался. Тот наконец проговорил невыносимо дрожащим высоким голосом:

— Прочтя какую книгу, вы испытали острое сожаление, что не вы ее написали?

— Поэзия Александра Блока, — отрезал Юрий Витальевич.

— А кому бы лично вы дали Нобелевскую премию? — парировал дребезжащий юноша.

— Прежде чем перейти к нобелевским лауреатам, приведу имена великих писателей, не получивших этой премии, но определивших основное направление литературы двадцатого века, — сосредоточенно промолвил Юрий Витальевич. — Вот некоторые из них: Пруст, Джойс, Кафка, Музиль, Толстой, Чехов, Набоков. Из русской литературы двадцатого века приблизительно десять писателей и поэтов могли бы получить Нобелевскую премию и при этом не быть забытыми, как многие нобелевские лауреаты. Это такие писатели, как Андрей Белый, Алексей Ремизов, Андрей Платонов, Михаил Булгаков, и несколько поэтов.

— Ваше любимое стихотворение? — сдался вопрошающий.

— «По вечерам над ресторанами…» Александра Блока, — торжествующе объявил Мамлеев[398].

Но не тут-то было. У поклонника нобелиатов вдруг открылось второе дыхание. Теперь он сам уверенно поднял белоснежную руку и, не дожидаясь разрешительного сигнала, выпалил: «Как вы относитесь к творчеству Салмана Рушди? Считаете его достойным Нобелевской премии?» Тут уж весь зал расхохотался в едином воодушевленном порыве. Казалось, даже московские пейзажи на фотографиях Вилли Мельникова захихикали, позабыв о своей мамлеевско-булгаковской загадочной природе.

— К творчеству Салмана Рушди я лично отношусь резко отрицательно, — без злобы, но с явным нажимом сообщил Мамлеев. — Его я расцениваю не как писателя в подлинном смысле этого слова, но как пропагандиста западных ценностей[399].

Наступила тишина. Слушатели переглядывались, покашливали и, покашливая, смотрели друг на друга, делая вид, будто не рассматривают друг друга, а просто смотрят куда-то, разглядев вроде бы незначительную, но о многом говорящую деталь. Если бы вы спросили у присутствующих, как они покинули в тот вечер музей Маяковского на Лубянке, то каждый сперва бы крепко задумался, а потом бы честно ответил, что не помнит.

Третьего августа 2021 года в Москве был обычный московский день: жарко, душно и пыльно, но не настолько, чтобы падать в обморок; деревья уже собрались желтеть, но не настолько, чтобы вдруг вспомнилось о скором приходе осени.

В этот самый заурядный день, который, если мне не изменяет память, пришелся на вторник, мы с теперь уже бывшим математиком Романом Михайловым сидели на траве у стен Кремля. Роману хотелось говорить про кино и театр, но прежде я настоял, чтобы он рассказал мне обещанный сон, в котором ему явился Юрий Витальевич Мамлеев. Тем более что сновидениям Михайлов всегда придавал особое значение — как, увы, и я.

— Это было 24 февраля 2017 года, я тогда жил в Мумбаи, — сдался Роман, пока я тушил очередной окурок о кремлевскую лужайку. — Был как раз праздник Махашиваратри, в соседних трущобах всю ночь играла музыка, массовая дискотека, народ праздновал. Для многих это главная ночь в году. И вот увидел яркий сон. Скорее даже вход в слои, нежели сон. Иное пространство и старенький Мамлеев, он сидел и смотрел в себя. Он увидел меня и попросил передать всем, кто его знал, что он там, где предполагалось. Сказал: «У меня все хорошо». Там была еще вторая строчка, но она вылетела у меня из памяти.

Только я хотел ненавязчиво убедить Романа если не вспомнить, то хотя бы сочинить выпавшую строчку, как задребезжал, будто студентик Мамлеева, телефон.

— Да, Мария Александровна, — залопотал я, подражая ее манере телефонной беседы. — Здравствуйте. А мы тут Юрия Витальевича обсуждаем, да.

Через час или полтора мы с Михайловым собрались расставаться. Мы шли по Тверской в сторону метро и проходили уже поворот на Малый Гнездниковский (кто хорошо помнит топонимику российской столицы, понимает: я намекаю на то, что до метро оставалось два-три шага, не более), когда Роман вдруг сказал:

— А зачем ты с официозом всем этим общаешься? Что они тебе про Мамлеева нового скажут? Давай я тебя с друзьями его лучше познакомлю. Ты Сашу Грушицына знаешь?

Сказал он это с таким выражением, будто я действительно мог знать Александра Степановича Грушицына, профессора прикладной математики.

— Давай я ему напишу, расскажу про тебя, — сказал Роман, — а вы с ним сами там договоритесь, он много интересного про Мамлеева знает.

— А откуда? — поднял я брови, одновременно поджав губу.

— Он старовер, — ответил Роман, и мы с ним исчезли друг для друга: он — в метро, я — в другую сторону.

«Старовер, значит», — подумал я, силясь понять, почему это должно мне о чем-то говорить. Да, Мамлеев не без гордости писал, что семья его происходила из купцов-староверов, а в «России Вечной» разговор о сектах Юрий Витальевич начал с того, что «болезненной темы старообрядчества» он касаться не будет. Самый же видный его ученик Алексей Дугов исповедует и распространяет единоверие — форму старообрядчества, сторонники которой приветствуют обратное сближение с РПЦ. Вот, собственно, и все, что я на тот момент знал о связях Мамлеева со староверами, представление о которых у русского обывателя, как правило, сводится к стандартному набору стереотипов: выбрасывают кружку, из которой попил чужак, не ругаются матом, успешны в торговле.

Тут раздался еще один звонок от Марии Александровны, что-то вспомнившей.

— Вот что я вспомнила, — сказала Мария Александровна. — Вы Диму Канаева знаете? Запишите обязательно номер Димы Канаева, я вам сейчас продиктую. Это старообрядец, он Юрочку все время в больнице навещал.

От второго такого совпадения подряд мне стало неуютно — как будто большая ледяная капля упала с крыши на затылок.

Тут надо прояснить один момент. Параноидальное мышление, свойственное персонажам Мамлеева, может быть очень заразным. Валя из «Московского гамбита», бесконечно перепрятывающий свои рукописи, — самый безобидный из мамлеевских параноиков. Ипохондрия Достоевского в прозе Юрия Витальевича расплескалась по несчетному множеству героев, вечно подозревающих, что у них рак, либо сходящих с ума от мнимого приближения беспричинной, но скорой смерти. Это непрерывное ожидание какого-то подвоха от вселенной, помноженное на традиционную русскую любовь ко всему жуткому, образует один из самых толстых нервов всего мамлеевского творчества. Неудивительно, что именно куротруп стал символом, квинтэссенцией мамлеевщины — безусловно, это самый бредовый и в то же время самый достоверный монстр, порожденный Юрием Витальевичем.

Неудивительно, что периодически эта параноидальность овладевала и моим умом, тронутым южинским наследием. Подобно героям Лавкрафта, проводившим слишком много времени за нечестивым «Некрономиконом», я стал замечать вторжение в этот мир каких-то сущностей и явлений, неподвластных здравому рассудку. Чувство это не из приятных. Так, я заметил, что стоило мне написать в своих тетрадях что-нибудь нелицеприятное про Мамлеева, как тут же звонила Мария Александровна и опровергала мои суждения, знать о которых она могла бы лишь в том случае, если бы стояла за моим плечом, пока я пишу. О сопровождавших эти совпадения штампах из классических фильмов ужасов вроде удара молнии посреди ясного неба я и вовсе промолчу.

В таких ситуациях главное — помнить то, чему учит нас христианская вера: все, что несовершенный человеческий разум принимает за паранормальные явления, суть проделки чертей, не имеющие никакого отношения к зримому Творению Божьему.

В таких раздумьях я дошел до своего дома и, чтобы поскорее прогнать бесовский морок, позвонил этому самому Диме Канаеву, предвкушая тяжелый разговор со смурным бородатым купцом.

— Да, здравствуйте, — услышал я неожиданно мягкий, даже певучий голос. — Мне Мария про вас рассказывала.

Не могу сказать, что от доброжелательности моего собеседника мне стало хоть немного спокойнее, но я все же попытался сосредоточенно слушать. Оказалось, что он не ждал от меня вопросов, которые я наспех подготовил, ему интереснее было мое мнение касательно одной проблемы из области мамлееведения.

— Вы ведь читали «Воспоминания»? — спросил невидимый Канаев.

— Да, конечно.

— А помните фотографию на обложке?

Я очень хорошо помнил фотографию на обложке и потому ответил: «Да, конечно. Замечательная фотография».

— Как думаете, какую эмоцию выражает лицо Мамлеева на этой фотографии?

После этого вопроса я понял, что не так уж хорошо помню фотографию на обложке «Воспоминаний». Подойдя к книжному шкафу, я принялся перебирать светлые корешки в поисках нужного. Нашел: не очень похожий здесь на себя Юрий Витальевич неопределенного возраста оглядывается в камеру, будто его кто-то окликнул, а сам он куда-то очень спешит по самым неотложным делам. Снимок этот был сделан при неизвестных мне обстоятельствах и похож на едва ли не случайный. Его автор — Владимир Сычев, друг Михаила Шемякина, начинавший с тревожных городских пейзажей и уличных сцен, а затем переключившийся на стереотипный глянец. Кадр с Мамлеевым был по всем признакам сделан в Париже середины 1980-х.

— Какую? — спросил я.

— Мне интересно, что вы скажете, — настаивал Дмитрий Канаев. — Какую эмоцию на этой фотографии выражает лицо Мамлеева?

Я понял, что попал на экзамен, который не планировал сдавать. Внимательно посмотрев в картонные глаза Юрия Витальевича, я сказал: «Недоверие».

— Да, есть такое, — согласился мой что-то замысливший собеседник. — Но есть на этой фотографии еще одна эмоция, еще более сильная.

— Какая же?

— Страх.

Следующие двадцать минут старовер Дмитрий Канаев, оказавшийся по профессии психологом, рассказывал, что Юрий Витальевич Мамлеев относился к довольно распространенному тревожному психотипу, а страх был ведущей темой его творчества, прямиком пришедшей в книги из его отношения к жизни.

— А вы Юру Бондарчука знаете? — сказал он в завершение своего монолога.

Никакого Юру Бондарчука я, разумеется, не знал. Одновременно встревоженный и умиротворенный, я сел отсматривать архивные записи выступлений академика-колдуна Николая Левашова.

Душно-дождливым полувечером на закате того же августа я встретился с Александром Степановичем Грушицыным, имя которого я никогда не встречал в связи с Мамлеевым, но которого так настоятельно рекомендовал Роман Михайлов.

— Как я вас узнаю? — спросил я за полчаса до встречи.

— Меня трудно не узнать, — лаконично возразил Александр Степанович.

И не слукавил. На подходе к гостинице «Пекин» я издалека заметил плотную фигуру с седой окладистой бородой и волосами достаточно религиозной длины и мягкости. Однако я сделал вид, будто не понял, кто это, и прошел мимо, чтобы между нами сразу установилось определенное недоверие, переходящее в подозрительность, — иначе никак не проникнуть в те слои реальности, в которых можно всерьез говорить о Юрии Витальевиче Мамлееве, его жизни и книгах.

Ходя туда-сюда вдоль «Пекина», мы наконец нашлись и проследовали в двухэтажную прохладную квартиру Александра Степановича на каком-то верхнем этаже стоящей рядом новостройки.

— Мой старый товарищ дал мне книжку, во Франции изданную, — «Веселая смерть», по-моему, я уж не помню[400], — и сказал: «Вот, почитай! Достоевский — мальчик по сравнению с этим!» Я почитал и сразу нарвался на совершенно отвратительный рассказ «Ковер-самолет». Он у меня вызвал такое омерзение, что я захлопнул и отложил книгу, а достал только через год, в 1995-м, и стал читать другие рассказы. И вдруг понял, что этот человек, во-первых, близкий мне по духу, а во-вторых, он знает то, чего я не знаю. И я понял, что как-то надо с ним пересечься, а вот как, я не знал. И я попал в 1998 году в музей Маяковского. Никогда там не бывали, нет?

— Бывал, — ответил я и вздрогнул: когда мне в последний раз довелось побывать в музее Маяковского, а было это лет пятнадцать назад, я почти до мордобоя поругался с работниками тамошней книжной лавки, после чего поклялся, что ноги моей не будет в этом учреждении, пока его не сожгут вместе со всеми экспозициями, книжными лавками и прочим культурным мусором. Мои пожелания явно были кем-то услышаны, потому что через несколько лет музей начали планомерно уничтожать, и, насколько я понимаю, теперь о нем можно благополучно забыть. За этими воспоминаниями я благополучно прослушал, что Александр Степанович рассказывал о том вечере на Лубянке, которым завершилась предыдущая глава этой книги.

— У Мамлеева была дача в Загорянке, это за Мытищами. И я туда приехал с Димой Канаевым (я ему буду благодарен всю оставшуюся жизнь), он привел меня туда, и я понял, что это шанс: надо вцепляться в человека. Я ему задал, конечно, ряд вопросов. Ну, Мамлеев так отреагировал: «А вы кто? Ко мне много людей ходит всяких: приходят, потом уходят». Вокруг него, кстати, много аферистов вилось и до сих пор вьется всяких, так что не стоит на всех обращать внимание. И мы потом такой вот группой в три человека приходили снова и снова к нему — уже в квартиру на Мичуринском. Он очень деликатный всегда был. И я как-то попросил его наедине поговорить. Он упирался. Кстати, упирался очень сильно, года два: «Что ты ко мне пристал? Что ты ко мне ходишь?» Но в силу своей деликатности не мог меня выгнать. И поэтому я вцепился в него. Я говорю: «Слушайте, дорогой, я просто так не уйду! Вы мне расскажете то, чего я не знаю. Рассказывайте!» И он мне сказал: «Хрен с тобой. Ну ладно». Буквально так и сказал: «Хрен с тобой». И потом говорит: «Ты, значит, христианских мировоззрений, ты православный человек. Вот давай: у вас есть такое течение, как исихазм. Вот я тебе дам пару заданий на дом чисто практических…» Что такое исихазм, знаете, да?

— Каждый раз, когда узнаю, тут же забываю, — сказал я, хватая кусок поданного мне торта, а про себя думая, что Рома Михайлов — большой молодец, не обманул такого же простого русского человека, как он сам.

— Ну, священное безмолвие, — почти незаметно, но все же возмутился Александр Степанович, — это такая практика тишины. То есть человек не молится словами конкретными, он просто делает голову пустой. Это, кстати, очень трудно сделать. И там была задача: «Попробуй избавиться от мыслей». Как? Человек каждую секунду о чем-нибудь ведь думает. Я попробовал. Это произвело такой фурор! Я просто не предполагал никогда, что значит отсутствие мыслей. Это очень сложно, но если потренироваться, если каждый день долбить постоянно одно и то же упражнение, хоть что-то да получится. Произошел взрыв изнутри. Как мне потом говорили, это просто чакры открылись. Вы с индийской практикой немножко знакомы? Семь чакр у человека… Такое ощущение было, что где-то от живота примерно и до горла в тебя залили нектар! От меня даже запахи стали исходить, как от святых православных. Я не святой, конечно, но просто я понял тогда, почему мощи… Там последствия открытых чакр — с человека что-то начинает выходить. И у меня это держалось несколько лет. Мне люди говорили: «Ты что, духами душился?» Я говорю: «Да нет, никогда!» Я Мамлееву рассказал все это, а он говорит: «О, брат, у тебя, оказывается, есть дар! Давай тогда начнем работать!» И он взял несколько книг: сначала «Человека и его становление согласно Веданте» Рене Генона, а потом он растолковывал Шри Раману Махарши — «Будь тем, кто ты есть».

«Ни хрена себе, — подумал я. — Вот сидит передо мной солидный человек, старовер, профессор математики, и разгоняет про чакры святых мощей. Может, в этом и правда что-то есть? Вероятно, то, что все религии по-своему приходят к пониманию одной и той же сущности бытия? Но это радикальный экуменизм, а любой экуменизм — это ересь, как вроде бы давно постановила Московская патриархия, владыки которой, возможно, со времен Никона исповедуют сатанизм и целуют задницу черной кошки, чтобы осквернить свои губы, после каждого причастия. С другой стороны, вполне возможно, что всякая религия, будь то православие или индуизм, всегда друг друга поймут, потому что цель у них одна — подчинять одного человека воле другого человека. Впрочем, все это такие пошлые избитые мыслишки, которые лучше отложить на потом, а пока послушать строгого, но по-хорошему забавного Александра Степановича».

— …я, например, за десять лет общения с Мамлеевым ни разу Дугова не видел там, у него. Ну, он хороший популяризатор, он чувствовал Мамлеева и ценил его, но как-то вот…

На этих словах кусок шоколадно-вишневого торта принялся особенно сладко растворяться у меня во рту, обдавая жаром внутренние стороны замерших в ожидании щек. Невероятных усилий стоило мне удержать во рту мучнистую кашицу, чтобы ненароком не поперхнуться и не отвлечь Александра Степановича от развития мысли. К счастью, он, хоть и замешкавшись, все же продолжил:

— Мамлеев мне напрямую говорил: «Могу честно сказать, что Леша Дугов абсолютно бездарен в метафизическом плане». Он так мне говорил, — сказал Александр Степанович Грушицын, после чего добавил, как мне кажется, вполне искренне: — Я надеюсь, Дугов это не услышит.

— От меня точно не услышит, — сказал я и, заметьте, не соврал.

— Не стоит преувеличивать значение Дугова, — возразил Александр Степанович, хотя я и не думал преувеличивать значение Дугова. — Знаешь, какая штука? Дело в том, что я не удивлен, что он пишет вот это все. Я даже не удивлен, что его никто не читает. Я удивлен другим: кто это издает? Кто-то ведь его издает.

— Думаю, православный олигарх Малофеев. Ну или администрация президента.

— Я сейчас перейду к самой такой зловещей части, — пригрозил Александр Степанович, будто упоминание православного олигарха Малофеева показалось ему недостаточно зловещим. — Мамлеев же был многоэтажным человеком, многослойным. Первый слой — обыкновенный дедушка, самый обыкновенный дедушка. Сам он, кстати, был очень неприятный человек. Вот чисто в бытовом плане. Юрий Витальевич был подкаблучником. И это было очень неприятно: когда ты с ним ведешь такой вот разговор, и вдруг она врывается… Знаком с его женой-то, нет?

— Да.

— Ходил на Мичуринский?

— Нет, она сейчас никого к себе не пускает, очень боится заразиться. Но она мне звонит через день. Следит, хочет проконтролировать, что написано.

— Вот, вот! Вот это самое страшное! — воскликнул Грушицын. — Смотри, у него же есть «Воспоминания», да? Вот эти «Воспоминания» я подсказал. Я сидел, когда она, как обычно, ныла, что у нее нет денег, у них нет денег. Я говорю: «Я вам подскажу очень простой способ, как заработать деньги, и немало. Сделайте „Воспоминания“!» Она сразу: «Юрочка, действительно, надо „Воспоминания“!» Но она такое говно сделала из его воспоминаний!

(Впоследствии разные мои собеседники подтвердили версию Грушицына о том, что уже почти тотально слепой Юрий Витальевич и правда доверил Марии Александровне редактуру «Воспоминаний», никак не вмешиваясь в ее творческий процесс. Впрочем, злые языки говорят, будто это началось сразу после их замужества, когда Мамлеев еще не жаловался на зрение. Эти же языки, не будем поминать их вслух, чтобы лишний раз не тревожить недавно умерших, резкую перемену мамлеевского почерка списывают на самоуправство безгранично любимой им супруги.)

— Она — его злой гений, — начал искренне злиться Александр Степанович, подливая мне при этом чаю. — Она его физически била, например. Я, бывало, приходил — стекло разбито в двери. Я спрашиваю: «Это что такое?» А она: «Да вот так как-то». Я почему это все никогда не говорил никому? Я просто боялся, что она на меня в суд подаст. Она меня люто ненавидела. Первый конфликт у нас случился вот как. У них была соседка по даче в Переделкине — какая-то вдова писателя малоизвестного. Мы у них посидели, и я говорю: «Как у вас все вкусно!» А Мария услышала и говорит: «А что, у Юрия Витальевича невкусно?» Я говорю: «Да там как-то особого значения не придают кухне. Они люди элитарные». И она это приняла в свой адрес и обиделась. Потом Мамлеев мне говорит: «Ты у Маши прощения попроси, а то она на тебя обиделась». Мне не сложно, попросил прощения. Но это злопамятство ее все равно не оставило, она меня не простила. Она очень ревновала, когда мы уединялись у него в кабинете и говорили там часа полтора. Она щеки надует, сидит на диване: «Я вам что, мешаю? Я вам не нужна?» Ревность такая идет. В общем, она меня возненавидела так, что начала обвинять в том, что я сломал у нее дверь, например. Она говорит: «Ты сломал у нас дверь!» Я говорю: «С чего вы решили, что я сломал дверь?» Она говорит: «Ты последний закрывал и сломал». Потом как-то Мамлеев звонит и говорит: «Ты диван сломал». Или какой-то портрет разбил. Ну то есть полная чушь. Зачем мне бить портрет и ломать диван! Я говорю: «Слушайте, вы какой-то ерундой занимаетесь! Какие-то обвинения беспочвенные». В общем, все вот так наматывалось, наматывалось, и в итоге Мамлеев говорит: «Давай будем встречаться, когда Маши нету?» Я говорю: «Ну, давайте».

— Можно мне еще чаю?

— Сейчас сделаем… Так вот. Она узнала об этом, и потом такое началось! Я говорю: «Ну ладно, Юрий Витальевич, видать, не судьба больше!» И я с ним не стал больше общаться, потому что это было уже бессмысленно. Просто каждый мой приезд — это скандал был.

Я все уминал торт и думал о том, как неловко, пожалуй, выслушивать сплетни от взрослого человека, да еще столь уважаемого. Но частью души все же понимал их метафизический смысл и предназначение, и они, метафизический смысл и предназначение сплетен о Марии-Фариде, проваливались в меня, как питательные кусочки торта.

— У нее же первый муж был Хоружий. Это специалист как раз по исихазму, но он помер недавно. Знаете, да?

— Я его знаю как переводчика Джойса, — пробубнил я, лакомясь.

— Да, да, — настала очередь Александра Степановича поддакивать.

— А когда он умер, я узнал, чем он вообще занимался на самом деле. Что Джойс у него был так, досуг.

— Вот она его первой женой была. Она, помню, сказала: «Все-таки крутые у меня мужья!» Я говорю: «Ну да, умеете!» По десятилетнему общению я могу сказать, что уверен на сто процентов: в эмиграцию она его увезла. Я ее спрашиваю: «Зачем вы эмигрировали?» Говорит: «Да совок надоел, хотелось мир посмотреть». Я ее понимаю, но, в принципе, он бы никогда не уехал сам, и не потому, что любит Россию, — он просто тюфяк. Такой человек был — тюфяк. К тому же он бухал много. Ну, может быть, она предотвратила его алкоголизм и смерть раннюю. Может быть…

— Они же все с Южинского недолго прожили. Дудинский скорее исключение, — накаркал я.

— Много крови мне попортила его жена, — все твердил, чтобы выговориться, Александр Степанович. — Один раз был такой очень запоминающийся момент. У меня тогда была дача в Александрове, это сто километров по Ярославской дороге. Я там, на даче, сижу, звонит он мне из Переделкина и говорит: «Саш, мне тут надо помочь, ты приезжай, пожалуйста, помоги». Я говорю: «А что?» — «Да приезжай, надо. Твоя помощь нужна. Срочно». Приехал. Два часа на электричке, через Москву полчаса и где-то, может быть, час до Переделкино (нам там пешком надо было идти), то есть, в общем, четыре часа в одну сторону. Я приехал. Четыре часа проехал, умотался. Говорю: «Да, Юрий Витальевич, я приехал, что случилось? Чем надо помочь?» Он говорит: «Ты знаешь, вот тут… шишки лежат. Маша наступает ногой, ей больно. Убери, пожалуйста». Если бы это был не Мамлеев, я бы, наверное, в морду плюнул. И ведь он не издевался: он так вот искренне понимал ситуацию. Это, конечно, было феноменально.

Александр Степанович рассказал еще несколько историй — то ли действительно из жизни Мамлеева, то ли из его неопубликованных рассказов. Поняв, что разговор зашел куда-то не туда, я промямлил:

— Может, вы мне наконец расскажете, как все-таки монтировалось у него православие с Индией? У кого ни спрошу, все ерунду какую-то нести начинают: «Он был христианин, Абсолют искал».

— Нельзя сказать, что он был христианином, — сказал Александр Степанович то, чего я так долго ждал. — В «России Вечной» он много пишет о церкви, но на самом деле он мало что понимал в церковных делах. До сих пор помню один случай. В российском святоотеческом богословии есть две точки зрения на муки ада. Одни Святые Отцы говорят, что адские муки вечные, а другие говорят, что они не вечные. Мамлеев настаивал на том, что они не вечные. А я нашел постановление Вселенского собора, которое говорит, что те, кто не признает, что муки будут вечные, тем анафема. Я говорю: «Юрий Витальевич, однозначно против вас». Он вскочил со стула и говорит: «Да пошли они на хуй!» Я говорю: «Кто? Отцы Седьмого Вселенского собора?» — «Да, пошли они все на хуй!» Вот это сильно: послать Святых Отцов на хуй прямым текстом, у меня бы язык не повернулся. Это первый его религиозный слой. А второй его слой — адвайта-веданта, то, что он проповедовал, являясь сторонником теории недвойственности. Мамлеев был в Индии два раза, остался в диком восторге. Но он в корневину и не залезал. Так вот, по поводу того, как он совмещал православие с восточной метафизикой. Ничего он не совмещал. К христианству он имел весьма опосредованное отношение, он был адвайтистом. Он сам это осознавал и говорил мне: «Ты понимаешь, Саша, если я приду и какому-нибудь батюшке расскажу все свои мысли, он скажет: „Ты что, с чертом, что ли, связался?“» Не слушал, кстати, лекции профессора Осипова[401]?

— Нет.

— Нет? Ну, может, и не надо. Ну, он такой, в догматике довольно-таки силен. Вот ему задают вопрос: что такое человек в православии? Человек в православии — это душа плюс тело. Но дело в том, что в святоотеческой догматике нет определения души. Что такое душа — непонятно: никто из Святых Отцов не ответил. А тело — семьдесят лет продрягаешься и сдохнешь, и все. Вот как раз адвайта и Мамлеев вслед за ней говорят, что образ Божий — это и есть человек. Образ Божий признаётся в христианстве. Царствие Божие внутри вас есть. Вот это и есть человек. А тело, душа — это все вторичные субстанции. «Вот если бы я такое батюшке рассказал, он бы ответил, что я с чертом связался». Он просто формально признавал христианство, но хуями покрывал Святых Отцов, так что христианином его назвать сложно. Так, формально на Пасху в церковь ходил, вот как он к христианству относился. Причем он говорил еще одну вещь, уж не знаю, откуда он это взял: «Когда в Индию приехали миссионеры христианские и начали проповедовать Евангелие, индусы смеяться начали». Я говорю: «А почему?» — «Смешная и глупая религия. Ну и что, что воскресение? Да у нас этого воскресения полным-полно, что тут удивительного-то?»

— Я тут вспомнил, как впервые книжку Мамлеева вообще в руки взял, — сказал я Александру Степановичу. — Это было начало нулевых, роман «Блуждающее время». И там сзади, на обратной стороне, был блерб с хвалебной цитатой из журнала «Плейбой». И я подумал: «Боже мой, что здесь читать!» А я тогда не соображал просто, не понимал, кто и зачем Мамлеева тащит в глянец.

— К нему все ходил фашист один, не помню, как зовут. Он издавал какой-то фашистский журнал, когда еще это было возможно: со свастиками — «Белая раса», что ли. Он говорит: «Юрий Витальевич, давайте рассказы тиснем в наш журнал!» Маша как завизжала: «Да ты что, с ума сошел? Нас посадят!» Мамлеев отказался под ее влиянием и правильно сделал. А ему этот парень, который издавал фашистский журнал, говорит: «Как же так, Юрий Витальевич, вы в „Плейбое“ публикуетесь, а в русском националистическом журнале отказываетесь». Думал, загнал Мамлеева в тупик, но он отвечает: «Понимаешь, какая штука — сейчас меня издавать перестанут и все. „Плейбой“ — ну и что? Это же не порнуха, это же голые девки. Все мы люди. Ты любишь голых девок? Ну вот, и я тоже люблю голых девок». Тот обиделся, ушел и, по-моему, не приходил больше.

Еще он нам, помню, про Гитлера говорил, но это он зря, наверное… У него было такое рассуждение: «А что Гитлер? У Гитлера была одна ошибка. Одна! То, что он напал на Советский Союз». Я говорю: «Юрий Витальевич, вы только никому больше этого не говорите. Если вы это скажете, вас больше издавать никогда не будут». Под влиянием времени он перестал так думать. Он был очень впечатлен Крымом, у него были восторги по поводу Путина. Ну, у нас у всех были такие сиюминутные приятные чувства. Но на самом деле ему плевать было по большому счету.

— Насчет «посадят за фашистский журнал» — у меня сложилось впечатление, что Юрию Витальевичу вообще без разницы было, где печататься, лишь бы его фамилию на обложке указать не забыли.

— Да, ему нравилась популярность, даже если она скандальная, и он не возражал, если про него, например, распускали слухи. Есть эпизод известный, когда какой-то молодой человек пришел к ним на Южинский, стоит, слушает мамлеевский рассказ, слушает, слушает, а потом, когда Мамлеев закончил, говорит: «Вы такую гадость пишете, что недостойны мне ботинки целовать». Мамлеев на четвереньках подполз, поцеловал его ботинок и сказал: «А вот и достоин». Я у Мамлеева спрашиваю: такое было? Он говорит: «Нет». — «А везде пишут про это». — «Да я был в таком пьяном состоянии, что с кресла встать не мог». — «Ну, ладно». Потом другой эпизод. Южинский — это же с площадью Пушкина рядышком, да? Они когда напивались вдрабадан, ночью шли к памятнику Пушкина, ползали по кругу на четвереньках и выли на луну[403]. Я говорю: «Было такое?» — «Нет, не было!» Мифы — это хорошо, это интересно, это завораживает людей, тем более такие: на четвереньках вокруг Пушкина, выть на луну — это же круто! Но потом он все это сглаживать начал под влиянием жены.

— Стал безобидным «человеком с котом»[404].

— Совершенно дурацкие фотографии, когда он с котом на даче. При чем тут кот вообще? Он был к животным абсолютно равнодушен. У него до этого была собака с длинными волосами — колли. Потом она сдохла, и он мне звонит, сообщает, что собака сдохла… Так равнодушно говорит. Обычно когда собака умирает, в доме трагедия, это как близкий человек умер. А он совершенно равнодушен. Еще кот у них был — мерзкий такой, я его все время бил, когда никто не видел. Пинка дам, а он орет. «А чего это у вас Басенька орет?» — «Не знаю, есть хочет, наверное».

Замечу: несчастный кот, которого бил Александр Степанович, на фотографиях и правда выглядит как существо с крайне скверным характером — типичный перс-полукровка с недовольной, даже мрачной гримасой на квадратной морде. Что, конечно, не отменяет возмутительной, поистине мамлеевской жестокости, жертвой которой стал мамлеевский же питомец.

— Вечера его памяти бывают, — продолжил Грушицын, — выходят всякие придурки и объявляют: «Вечная Россия»… У меня всегда было впечатление, что «Россия Вечная» — это вообще не то. Он берет небольшой отрезок русской литературы — золотой век и серебряный век — и из этого делает глобальные выводы. Но Россия-то существовала до золотого века, еще восемьсот лет существовала до этого. Он хватил чуть-чуть, а строит выводы из этого какие: «Россия метафизическая. Она в духовном мире занимает чуть ли не все пространство вселенной». Не стоит преувеличивать ее значение. Это хорошая диссертация, не более. Я ему говорил об этом. Вот «Последняя доктрина» — вещь жутковатая на самом деле. Когда он мне начинал рассказывать про «Последнюю доктрину», я ему даже говорил: «У меня такое ощущение, как будто вы пытаетесь надо мной проэкспериментировать, что вы пытаетесь меня бросить в эту бездну, а потом посмотреть, что будет. Что вы знаете какие-то тайные тропы, какое-то кривое посвящение в бездну, а никому не рассказываете». Он такой: «Да что ты, что ты!» Но в этом «что ты, что ты!» было сказано все: то есть он все знает, но не говорит. Он пытался объяснить намеками, полутонами, но если углубляться, может крыша съехать запросто… Кстати, был еще один смешной случай в свое время. Был такой придурок, называл себя академик Левашов.

От этих слов у меня, как писал Мамлеев, по спине пробежал «неожиданный холод и ток»[405]. По-моему, Александр Степанович это заметил.

— Мне сейчас не по себе стало, — объяснил я. — Вы вспомнили Левашова, а я его лекции вот только вчера слушал — сам не знаю зачем.

Вкратце поясню для читателей, которые не обязаны знать, кто такой Николай Викторович Левашов (1961–2012): он объявился в последние годы советской власти, став одним из множества конкурентов «экстрасенса» Анатолия Кашпировского. Начинал с относительно безобидных вещей — собирал людей в домах культуры по всему Союзу, чтобы силой мысли лечить у них неврозы и тому подобные болезни. Когда это перестало впечатлять его аудиторию, он пошел на повышение ставок: принялся раздавать интервью, в которых докладывал, что благодаря сверхъестественным способностям остановил четвертый реактор Чернобыльской АЭС, на протяжении многих лет отводил Землю от столкновения с астероидами и звездой Немезидой и так далее и тому подобное. С таким бэкграундом он стал распространять всякую макулатуру собственного сочинения о мировом еврейском заговоре — дораспространялся до того, что одну его книгу включили в Федеральный список экстремистских материалов. Моя любимая история, связанная с творчеством Николая Левашова, произошла в конце 2010 года, когда скоропостижно скончалась его супруга Светлана. Нетрудно догадаться, что Николаю Викторовичу не был чужд особый цинизм, поэтому даже из смерти жены он устроил развлечение для своей небольшой, но преданной аудитории: объявил, будто ее дистанционно, с помощью звонка по телефону, убили силы тьмы, которым не нравилась деятельность «академика Левашова» по спасению мира.

Из книги Николая Левашова «Последнее обращение к человечеству»:

Смена поколений необходима разумным существам и, в частности, людям, не как живым существам для сохранения и продолжения животного вида, но как Разумным Существам для сохранения Разума. Следовательно, с учетом Космических законов Свободы Воли и Свободы Выбора являются в корне беспочвенными надежды многих представителей человечества, что контакт с инопланетными разумными расами поможет решить проблему бессмертия. Она решается, но только не таким путем, как вы думаете. Да и вообще, это не проблема[406].

— Я вообще о нем не слышал, — рассказывает Александр Грушицын, — пока Фарида не подняла эту тему: «Есть один академик, он великий ученый». Мамлеевы дали мне его книжку. Я, во-первых, обратил внимание — она таким большим кеглем набрана, как для детского сада. Я говорю: «Странно как-то». Думаю: «На фига им это надо. Ну, допустим, он великий ученый. Им-то зачем это?» Потом я понял: она просто хочет Юрочку подлечить. Левашов этот якобы обладал сверхспособностями, он им обещал, что Юрия Витальевича вылечит от каких-то болячек и Фариду вылечит. Ну а раз он вылечит, значит, он хороший, значит, он настоящий. Один раз у них была совместная конференция, выступление: Левашов и Мамлеев. Я пришел — билеты продают по три тысячи рублей. Я такой: ни фига себе, три тысячи рублей за это говно! Я так впрямую говорю: «За это говно три тысячи? Платить я не буду!» Потом ко мне подошел Мамлеев: «Ты что не проходишь?» Я говорю: «У меня денег нету». «Ну, давай я тебя проведу!» И провел меня. Я смотрю на него и не верю ни ушам своим, ни глазам. А тут сидят несколько сотен человек, слушают и хлопают! Я охерел просто. Я говорю: «Он что, сумасшедший, что ли?» Он такой бред нес! Заявил такую вещь: «Я сейчас захочу и сделаю семь дублей своих, и вы не узнаете, кто я из них». Я говорю: «Ну, делай!» А он не делает и дальше что-то лепит. Я не выдержал, ушел. Но то, что люди его слушают, что его издают и кто-то даже его книги продает, это меня поразило. Еще вопросы какие-то есть?

— Нет, — признаюсь я, поглядывая на часы: уже опустились густые позднелетние сумерки. — В голове же наступило опустошение. Пустота полная.

— Это хорошо!

Я кое-как прожевывал остатки вишневого торта, к которому хозяин дома не прикоснулся, а он решил подытожить:

— Как-то я сказал Юрию Витальевичу: «Юрий Витальевич, я жду от вас такую вещь — роман, рассказ или повесть, — после которой мир сойдет с ума. Мир должен сойти с ума, иначе зачем писать! Смысла нет писать белиберду всякую». И я ждал. Когда у него презентации были, я говорил: «Надеюсь, уж после этой вещи мир обрушится просто, рухнет». Нет, не рухнул. И чем дальше, тем он все меньше, меньше, меньше подвергал этот мир разрушению. Последний его роман — «Перед концом»? А, «После конца». Я читаю его, пытаюсь там что-то найти и ничего не нахожу. Может быть, он просто описывал процесс агонии перед смертью? В лучшем случае он написал дневник, хронику того, что происходит в агонии, перед апокалипсисом. Может быть, может быть! Но как-то не захватывает. Книги писать надо так, чтобы ими людей за жабры хватать. Как у него там начинается «Блуждающее время»? «Шептун склонился над полутрупом». Три слова, а насколько круто! Это же сразу за жабры берет.

Александр Степанович сказал это так уверенно, что я невольно провел рукой по горлу, чтобы удостовериться, что в нем не появилось лишних отверстий.

Авторское заглавие первого романа, написанного Мамлеевым в XXI веке, звучит немного иначе: «Время и хохот». Надо признать, что название «Блуждающее время» солиднее и благозвучнее, однако оно играет дурную шутку и с автором, и с читателем, сразу смещая все акценты к одному, причем не самому значительному пласту книги — к ее внешнему сюжету, не отличающемуся особой внятностью и тем более оригинальностью.

Интересующийся метафизикой молодой москвич Павел Далинин, живущий на стыке двух тысячелетий, по злой воле демонического старичка Тимофея Игнатьевича Безлунного попадает на какую-то вечеринку, где никого не знает, но все кажется ему странным: девушки застенчивые, «питье какое-то архаическое»[407] и так далее. На этой вечеринке он видит беременную женщину, которая кажется ему очень знакомой, другую женщину затаскивает в стенной шкаф, насилует, после чего крепко бьет по морде одного из участников торжества и убегает в ночную Москву, прихватив с собой чужой плащ. На следующий день он просыпается с похмельем, рассматривает плащ и находит, что он очень старомодный.

Потом Павел постепенно начинает догадываться о том, что читателю понятно с первых же страниц: он попал в пространственно-временную складку, где встретил беременную им родную мать, избил отца, изнасиловал девушку и зачал себе сына. Параллельно разворачивается еще один лихой сюжет о парочке борцов за торжество материализма, которые убивают детей со способностями к пониманию тонких слоев вселенной. Один из них, душитель Юлик, своеобразная бездуховная реинкарнация Федора Соннова, оказывается сыном Павла, зачатым через изнасилование в тот вечер, когда Далинин попал в складку времени. Об этом он узнаёт, убив родного отца и обнаружив на его теле родинку, о которой, оказывается, ему когда-то говорила мама. В общем, тотальный бред даже по меркам Мамлеева-романиста.

Нет ничего удивительного в том, что критики если как-то и отреагировали на «Блуждающее время», то в лучшем случае с недоумением. Пожалуй, самый показательный отзыв на этот мамлеевский роман написал Никита Львович Елисеев. Его рецензия, опубликованная в журнале «Новая Русская Книга», сосредоточена на Мамлееве как авторе жанровой литературы — в данном случае детективной и научно-фантастической. Доходит до странного: так, Елисеев вменяет Юрию Витальевичу в вину, что с сугубо художественной точки зрения ему далеко до Марка Твена и Герберта Уэллса. Сосредоточившись на чисто внешнем ходульном сюжете, Никита Львович оказался справедлив в своих упреках:

В самом деле, Юрий Витальевич не умел и не любил сочинять и рассказывать истории — по крайней мере, того качества, которого требует весь опыт мировой словесности, поэтому «Блуждающее время» как образец жанровой литературы не выдерживает никакой критики. Однако это лишь один, самый простой и неплодотворный способ прочтения мамлеевского романа.

Сам Мамлеев настаивал на том, что «Блуждающее время» — продолжение «Шатунов», а вместе с «Миром и хохотом» они образуют трилогию. «В романе „Блуждающее время“ речь идет о философском поиске современной российской интеллигенции, то переносящейся в прошлое, то обретающей мистический „за-смертный“ покой»[410], — утверждал Юрий Витальевич в одном интервью и в данном случае был совершенно прав.

Смысловым центром этих поисков становится подвал обычного московского дома — пожалуй, самое жуткое из пространств, описанных Мамлеевым. В него мы попадаем с первых же строк:

Подвал этот населяют бездомные: «бывшие видные ученые, врачи, эксперты, инженеры, но и бывших рабочих тоже хватало»[412]. Если в это место, где Шептун что-то нашептывает живому трупу, заходит случайный человек (скажем, милиционер), его психика не выдерживает и он кончает с собой. Звуковой образ подвала состоит из непрерывного плача, воя и хохота. Важная деталь: в подземном общежитии, где обитают третьестепенные персонажи романа, нет зеркал — в книгах Мамлеева это равнозначно отсутствию икон, — то есть мы находимся в месте не просто инфернальном, но обустроенном специально для проникновения в ад. Время от времени сюда заходят гости — метафизики, знакомые с блуждающим во времени Павлом Далининым, которые пытаются направить его по верному астральному пути. Кроме того, периодически персонажи суетятся вокруг фигуры некоего Никиты — бедолаги, попавшего в настоящее из невообразимо отдаленного будущего.

Сюжетная канва и общий антураж, как это часто бывает у Мамлеева, становятся лишь поводом пересказать его лекции об адвайта-веданте средствами беллетристики. И все же подвал, населенный обезумевшими полутрупами, оправдывает существование в остальном заунывного, тяжеловесного, переполненного мелодраматическими кривляниями романа «Блуждающее время».

Кульминацию всей книги я обнаруживаю не в перипетиях с убитыми отцами и их родимыми пятнами, а в демоническом и неприкрыто богохульном пире в подвале, напоминающем пародию на тайную вечерю; Шептун здесь, посреди стаканов с водкой и кусков черного хлеба, становится чем-то вроде нечестивого двойника Христа:

Сцена пира в подвале завершает первую часть «Блуждающего времени», чтобы вторая началась с символического воскресения — естественно, тоже носящего сатанинский травестийный характер: «Клим Черепов вылез из канавы. Отряхнулся и пошел вперед. Было уже раннее утро»[414]. Так в романе, и без того страдающем от перенаселения, появляется еще один герой с говорящей фамилией — череп в данном случае скорее отсылает к символике Христа и бессмертия, чем служит для устрашения. Но не буду останавливаться на «череповской» линии, выводящей мамлеевский сюжетный сумбур на качественно новый уровень.

Если некоторые предлагают читать «Анну Каренину» как роман о Кити и Левине, то я предлагаю читать «Блуждающее время» как повесть о Шептуне и Трупе, а также о звуках, которые их сопровождают: шепоте и тишине соответственно. При таком прочтении подлинным апофеозом романа становится эпилог, в котором Мамлеев в своей способности леденить читательскую душу демонстрирует мастерство уровня «Шатунов»:

Итак, Роман, прежде лежавший в подвальном гробу, переселился в квартиру, забрав с собой Шептуна, будто он его раб и собственность. Сделал он это с одной целью — чтобы Шептун продолжал шептать ему что-то неведомое, пока он трупом лежит в кровати. Ад, смерть, загробный мир выползли из темницы, переместившись в самый обыкновенный московский дом. Через это физическое перемещение мы узнаём, что вселенскому шепоту тесно в инфернальном логове, он уже проник в наш мир и разливается по нему.

Боренька-хохотун тем временем перестал хохотать над нелепостью мира — таков был его способ сопротивляться абсурдности бытия, в котором все зачем-то рождается и зачем-то умирает. Он тоже стал чем-то большим, чем труп. Труп — это просто мертвое тело, которое покинул дух. Хохотун и вчерашний полутруп — это сущности гораздо более темные, мучающиеся от того, что потеряли собственный труп, а нового не нашли, став живой оболочкой при отсутствии души.

При внимательном чтении процитированного выше фрагмента становится ясно, что метафизический ужас в данном случае выстраивается не столько на описании психологических перверсий героев, сколько на звуках, которые издают они и пространство вокруг них. Егор робко стучит в дверь, глухим этим звукам вторит тихий голос Шептуна, время от времени переходящего на шепот, чтобы затем издать «шепотливый» визг; звуковое полотно, сотканное из шепота, перестуков и тишины, разрывает звонок в дверь. Он обещает развить симфонию мертвецкой тишины спасительным хохотом. Однако этого не происходит: самый обыкновенный московский дом навеки погрузился в шепот, лишь обостряющий восприятие тишины, восприятие чего-то пострашнее, чем физическая смерть.

Именно в таких вещах сквозь кое-как нацепленную Мамлеевым маску заурядного беллетриста начинают проступать его подлинные черты, от которых читателя нет-нет да и охватит ужас перед бездной, в которую ему пришлось заглянуть — пусть и через узкую щелочку едва приоткрытой двери.

Любопытно, что именно «Блуждающее время», вопреки его полной антикинематографичности, перегруженности плутовскими сюжетными ходами и зубодробительными эзотерическими диалогами про веданту и НЛО, стало единственным на данный момент произведением Мамлеева, которое было перенесено на экран в качестве полнометражного фильма. В 2012 году роман экранизировал Олег Хайбуллин, поставивший «фильм-перформанс» под названием «Мечта олигарха». Его художественные качества, к сожалению, весьма скромны даже по меркам российского параллельного кино, однако этот фильм все же примечателен по меньшей мере двумя вещами.

Во-первых, в середине «Мечты олигарха» неожиданно появляется сам Юрий Витальевич, исполнивший камео «пророка». Он, сидя на стуле посреди чистого поля, читает метафизическую лекцию о времени, попутно заглядывая в апокалиптическое будущее, пока монтажер довольно забавно демонстрирует свои навыки работы с хромакеем.

Вторая захватившая меня деталь связана с появлением художника Германа Виноградова (1957–2022). В фильме Хайбуллина он играет роль человека с топором — своего рода собирательный образ, сшитый из разных мамлеевских монстров. Очевидно импровизируя, Виноградов пугает зрителя демоническими проповедями, хохотом и воплями на фоне Москва-Сити. Фигура его примечательна тем, что, несмотря на явную потустороннюю природу этого лысого бородатого субъекта, на безымянном пальце правой руки у него блестит обручальное кольцо. Наверняка это случайная мелочь, но все же она заставляет задуматься о том, что даже самая злобная демоническая нечисть порой посещает казенные учреждения вроде ЗАГСа.

В следующей прохладной старообрядческой квартире опустошать мой рассудок взялись сразу двое мамлеевских полуучеников: Юрий Бондарчук и Дмитрий Канаев. Бондарчук производит впечатление более суровое: длинная седая борода, тяжеловатые недоверчивые глаза, словно направленные вовнутрь; Канаев как будто его полная противоположность: открытое подстриженное лицо, все тот же мягкий голос, удививший меня по телефону, взгляд с любопытцей.

У моих ног вьется успокоительный кот с большой головой, Канаев наливает кальвадос, разбавленный вермутом, глухо стучат напольные часы — впрочем, в существовании последних я не уверен. Уставившись в большой шкаф, забитый старинным серебром, я молча наблюдаю, как двое староверов завершают аскетичную, если не считать кальвадоса, воскресную трапезу, отказавшись присоединиться к ним — не из суеверного трепета, а сам не знаю почему. Обменявшись дежурными мнениями о том, какой рассказ у Мамлеева самый страшный, решили перейти к окончательному прояснению мистико-религиозных воззрений Юрия Витальевича.

— Христианство Мамлеев знал условно, — подтверждает Канаев слова своего предшественника Грушицына. — Ему были интересны лишь некоторые мистические аспекты в христианстве.

Бондарчук уточняет глухим медленным голосом:

— Среди христианских авторов он, как правило, упоминал трех: Оригена, Майстера Экхарта и Григория Паламу. Из Паламы он постоянно упоминал «Триады в защиту священно-безмолвствующих», но, судя по всему, знаком с ними был очень смутно. Из оригеновского он в основном цитировал «О началах», из Экхарта тоже знал какие-то отдельные фразы: «Бог любит себя бесконечной любовью» — это была его любимая цитата. О христианстве он имел представления довольно условные, да и не шибко этим интересовался. Но когда Дима ему сказал, что то, что он понимает под христианством, им, мягко говоря, не является, он даже обиделся.

— Для нас христианство во многом — это материальная культура: храмы, росписи, — уточняет Канаев. — Нам важна символика росписи, то, как она работает в пространстве, а Мамлеев, будучи в Париже, рядом с Римом, рядом с Равенной, ни разу не пошевелился, чтобы посмотреть на это все. Все эти храмы, катакомбы были для него неактуальны: по большому счету, европейская цивилизация его не особо интересовала, по крайней мере в плане христианства — хоть западноевропейского, хоть восточноевропейского. Любопытно, что эмиграция у них, людей из СССР, которые никогда не жили в старинных европейских городах типа Львова, Таллинна, Риги, должна была вызвать культурный шок. Культурного шока не было, ту же Вену они почему-то называли Средневековьем, хотя Вена — совершенно не средневековый город. Потом, когда они оказались в Нью-Йорке, первый год был, как говорила Маша, бедным, нищим и веселым. А потом по счастливому стечению обстоятельств один из корнелльских важных людей оказался в России у Кропивницких, послушал записи мамлеевских чтений и, собственно, пригласил его в Корнелл преподавать русскую литературу. Мало кому из наших так повезло удачно закрепиться в Штатах. До конца, кстати, непонятно… Ты понял, Юр, почему они в Париж-то смотались?

— Реальные причины трудно сказать. Ну, она говорит, что им там тяжко стало, от давящей атмосферы.

— А может быть, какого-то разнообразия захотелось, мы так и не поняли.

— Кстати, — замечает Бондарчук, — им в Париже помогли раскрутиться и найти свое место Синявский и Розанова, но потом у них случился какой-то конфликт, поэтому в «Воспоминаниях» они не упоминаются. В Штатах Мамлеевы пытались первое время интересоваться религиозной жизнью, обошли многие сектантские молитвенные дома. Но жаловались, что там все на удивление скучно, однообразно: выходят какие-то мужики в пиджаках на сцену, начинают что-то вещать, иногда срываются на крики, пляски. Ну, говорят, было нудно, напоминало собрания партхозактива.

Юрий Мамлеев о протестантизме:

— Мамлеев был уверен в том, что он поставил точку в мировой философии, — продолжает Бондарчук, — что он сказал последнее слово и больше там делать нечего. Мы с ним много говорили насчет «Последней доктрины». У меня к нему было несколько вопросов. Во-первых, спрашивал я, Юрий Витальевич, если это тайные эзотерические вещи, зачем их предавать гласности? Раньше ведь была лишь сакральная передача в христианских монастырях, в дервишских орденах, в буддийских дацанах, в ашрамах, а ты почему даешь это открыто? Он говорил: «Наступило такое время, когда прежние законы уже не действуют». И насчет христианства он настаивал, что оно ценно тем, что дает знание, гнозис. Вообще, он себя считал знающим, да отчасти так оно и было.

— Как только Мамлеев начинает говорить в формате «для простых людей», он хвалит христианство, — возражает Канаев. — Как только Мамлеев уходит в формат «непростых людей», для него христианство, кроме двух-трех маргинальных авторов, не является чем-то важным.

— Но тем не менее я ему благодарен, — признаётся Юрий Бондарчук, — он мне дал две интересные установки. Во-первых, Мамлеев говорил: «Если тебе в своей вере, в своей религии все ясно и понятно, беги оттуда, потому что это от людей, а действительно запредельные вещи понятны быть не могут». И второе: «Истинная вера должна быть страшной, но страшной не своей инфернальностью и отчужденностью, а тем, что ты входишь в зону абсолютной непознаваемости и величия, перед которым ты вообще никто. Вера должна быть страшной». Эти две вещи меня впечатлили.

Потом я ему задал вопрос: «Юрий Витальевич, а откуда ты все это знаешь? Ведь подобные вещи не могут быть выражены в словах, сказаны профанным языком, то есть эти вещи можно только ощутить, но их невозможно передать вовне». Он ответил: «Конечно, я многие условности нарушаю, но все равно время пришло обо всем объявить». Что он улавливает эти вещи интеллектуально, интуицией, это одна из категорий. Я говорю: «Ну а как это словами можно выразить?» — «Ну, как-то приходится это словами выражать, хотя я, конечно, понимаю, что это невозможно». И про рассказы он говорил то же самое: «Иногда я и сам не понимаю, о чем я написал. Я пишу, в голове что-то вертится, но я не могу это объяснить обычными словами. Я только отдаленно могу выразить текстом, что за мысль у меня».

— Мне это как раз больше всего нравится в прозе Мамлеева, — встреваю я. — Например, в рассказе «Баня» есть одна совершенно непонятная деталь, когда сын говорит отцу-банщику: «Давай только сегодня без мокрых кошек!» Дальше происходит вся эта дребедень на несколько страниц, а заканчивается тем, что этот банщик выходит на улицу и отгрызает голову мокрой кошке. Понятно, что это не животное-кошка. Это что-то из некоего иного мира пришло, что-то, что невозможно описать словами, и Мамлеев для удобства называет это мокрой кошкой.

— Да, — соглашается Бондарчук. — Баня — это же проход в инфернальные миры, грязное место. Недаром там обитает в народном фольклоре такое существо — банник, один из самых злобных низших духов, гораздо злее домового или овинника. А вот, кстати, из ранних мамлеевских рассказов мне «Счастье» нравится. Там выводится такая формула: «Что есть счастье? Счастье — это довольство, и чтоб мыслей никаких». По сути, это ведь формула инфернального существования. Это очень зловещие слова, хотя рассказ, в принципе, кажется безобидным. Там два алкаша спорят. И в некотором смысле он намного страшнее, чем «Лицо» или «Чарли», в своей обыденности. Те же «Шатуны» — это действительно путешествие за ужасом и фактически вычленение из ужаса неких ответов.

— Но при этом смерти он вроде не особо боялся, — замечает Канаев.

— А бытовые страхи были очень сильные.

— Ну, вернее, они были почти одинаковые: страхи мелких бытовых неурядиц и страх смерти. Они для него не сильно отличались.

— Смертельная болезнь и засоренный унитаз примерно на одном уровне, — подытоживает Бондарчук. — Не будь он пугливым в бытовом плане человеком, боящимся жизненных неурядиц, жены (иногда панически), не было бы этих пробоев по ту сторону, поскольку страх перед женой был иногда сильней, чем страх перед бездной. В этом смысле роль Маши, конечно, неоценима.

— Без нее он бы захирел, дожил бы до пятидесяти — шестидесяти.

— Он просто спился бы к концу семидесятых.

— Или в дурку попал.

— Ну, он и уехал-то, как он рассказывал, из страха перед дуркой. Говорил: «Меня не посадят. Сажали за политику, а у меня политики не было». Он реально боялся, что окажется в дурке и там из него овоща сделают.

— Тем более что папа его в лагерях оказался, да?

— Маша рассказывала, что и у нее отец тоже оказался в тюрьме, по сути, по глупости. Эта история тебе известна?

— Нет, неизвестна, — признаюсь я и говорю абсолютную правду.

— Он хорошо знал немецкий язык, а в СССР приехала какая-то делегация из Германии…

— Английский, — попытался поправить Бондарчука Канаев.

— Немецкий, немецкий! — настоял Бондарчук. — И он стал с этими немцами разговаривать. Год был то ли тридцать восьмой, то ли тридцать девятый. И вот кто-то увидел, как он разговаривает с иностранцами на их языке, который никто не понимает, а поскольку вокруг люди творческие, сразу на него несколько доносов поступило. Ну и умер он в тюрьме. Я как-то спрашивал, почему у нее все-таки отчество Александровна. Говорит, отца ее мать звала Сашкой, хотя он и Шараф. Помню, мы как-то в шутку сказали Мамлееву: «Юрий Витальевич, а давайте ее убьем».

— Он так испугался! — смеется Канаев.

— Насчет страха и ужаса. Я сегодня открыл наугад «Шатунов», — вспоминаю я, — зачем-то схватил с полки, когда выходил из дома, и увидел совсем другую книгу, не про куротрупа, сошедшего с ума от страха смерти. Мне попалась сцена, в которой, наоборот, Падов идет на кладбище, чтобы отдохнуть от ужаса жизни.

— Саша Грушицын рассказывал, как он на могилке спал? — спрашивает Канаев, все подливая мне свою таинственную смесь обжигающих напитков.

— На чьей?

— Ну, на Рогожском кладбище. Он рядом там в вузе работает. И как-то перепил сильно и прикорнул на могилке. Да, некоторые герои Мамлеева так лечатся от страха смерти.

Вспоминает Алексей Смирнов (фон Раух):

— В принципе, христианство, — считает Бондарчук, — это и правда очень страшная вера, непознаваемая вера. Там действительно есть все, о чем говорил Мамлеев. Если не слушать блаженных дурачков, то это действительно очень страшная вещь.

— Да, — глубоко вздохнул Канаев, выдохнув много воздуха, — Виталич своим уровнем глубины постоянно провоцировал у других самоуглубление.

— Угу, — подтвердил Бондарчук. — Что-то он не понимал, что-то я не понимал, в чем-то он ошибался — и ошибался часто, как все люди.

— А ты слушал, как Мамлеев свои рассказы читал еще до эмиграции? — вдруг спросил у меня Канаев. — Давай еще раз послушаем, хочу обратить твое внимание на один момент.

Действительно, до сих пор каким-то образом уцелело несколько записей с голосом относительно молодого Мамлеева — их до последнего хранила Лариса Пятницкая, незадолго до смерти передавшая архив Тимофею Решетову, публицисту, часто представляющемуся секретарем Юрия Витальевича (собеседники мои Бондарчук и Канаев, однако, на чем свет стоит ругают этого внешне безобидного бородача с одутловатым добряцким лицом). Ленты с записью его голоса гуляли по разным московским домам, где их первым делом давали послушать новичкам андеграунда — для понимания, «что такое действительная крутизна»[418].

Канаев подключил телефон к колонке, и мы стали внимательно слушать — признаться, уже с изрядным вермутом в головах. Рассказ попался мой любимый: «Нельзя сказать, что обитатели коммунальной квартирки, что на Патриарших прудах, живут весело. Но зато частенько их смрадная, кастрюльно-паутинная конура оглашается лихо-полоумным пением и звоном гитары, раздающимися из ванной. Это моется, обычно подолгу, часа три-четыре, Ваня Кирпичиков, давний житель квартиры и большой любитель чтения. Больше за ним никаких странностей не замечали…»

Речь Мамлеева, оцифрованная с пленки, булькала, хлюпала, шуршала, чувства она выражала совершенно незнакомые: была она то ли безэмоциональной, то ли надрывной, то ли яростной, то ли блаженно-иронической. Казалось, что это никакой не Юрий Мамлеев читает по бумажке из своего портфельчика, а сам Ваня Кирпичиков сходит с ума в ванной коммуналки. Тягостные ощущения усугублялись фоновыми шумами, случайными, но идеально дополняющими мамлеевскую речь: проехал грузовик, кто-то загремел посудой, задвигал ящиками стола, вновь проехала машина, потом еще одна.

Но самое жуткое в этой записи — то, как на ней передано слово «ха-ха!»; это не смех, не хохот, а обыкновенно произнесенное слово, нисколько не выбивающееся из общего потока — произнесено это «ха-ха!» так, будто это никакое не «ха-ха!», а какая-нибудь «ложка» или «компот». И хотя запись рассказа длилась чуть больше десяти минут, к завершению его я осознал (либо, что более вероятно, мне показалось), будто Мамлеев, ни разу не сменивший интонацию с первой до последней фразы, за эти десять с лишним минут перестал быть тем, кем он был прежде. Он как будто прожил за этот крохотный отрезок времени всю свою жизнь и к финалу превратился в совершенного старика.

Если с чем-то и можно сравнить манеру, с которой молодой Мамлеев читал свои рассказы, то на ум приходит лишь одно сравнение — с тем, как Гарольд Пинтер однажды читал отрывок беккетовского «Безымянного». Вот только Пинтер был профессиональным работником театра и кино, а Мамлеев просто читал так, как читал.

Когда запись закончилась, я обнаружил, что в голове у меня образовался ватный куб, а Канаев тем временем что-то говорил, но понимать его я начал не сразу. Он явно что-то объяснял:

— Когда мы перечисляем такие общие фразы, мы даем человеку возможность накинуть свои проекции без какой-то конкретизации. Как только наступает конкретизация, человека вышибает, потому что конкретизация может не совпасть с его опытом, и человек скажет: «Что за хуйня!» И это называется Милтон-модель. Однажды у меня получился такой момент, что я решил продемонстрировать людям, как это несовпадение с опытом, конкретизация выводят из гипноза. Я довольно хорошо их погрузил, что-то они вспоминали, вспоминали, а потом я сказал одну хрень, а они там все равно сидят в себе, уехали. Я сказал другую хрень, а они не вылезают все равно, эти тетки так глубоко залезли в трансе, что им там хорошо. Ну, просто человек расслабляется. Это такой подвариант сна, наверное, физиологический. Мы много раз говорили, что берешь мамлеевский голос, начинаешь им читать наведение, и есть вероятность, что…

— Мамлеевский голос трудно воспроизвести, — перебил его Бондарчук.

— Плюс-минус, — возразил Канаев. — У тебя какие-то сверхтребования. Конечно, мой голос не будет мамлеевским голосом, но приблизиться туда, в эту манеру, можно. Ты не сможешь, конечно, потому что ты не аудиал, а я смогу. Если задрючусь на этом неделю, то буду довольно-таки похожим на него.

— Надо носки надеть мамлеевских цветов, точно такие же, — посоветовал Бондарчук.

— Ну да.

— Один черный с тем же оттенком, другой синий с тем же оттенком.

Предположив, что меня пытаются загипнотизировать, я собрал вещи, сфотографировал на память кота и вышел из дома посреди Коммунарки. На незнакомых улицах я долго не мог оправиться от дезориентации, случившейся после очередного сеанса мамлеевско-старообрядческого опустошения разума.

Придя немного в себя, когда уже ехал обратно в Москву, я вдруг вспомнил одну жутковатую деталь: полуученики Мамлеева в моем присутствии обсуждали меня, называя никонианином.

Таков зачин рассказа, который Мамлеев никогда не писал, хотя у него даже есть название — «Подворотничок нимфетки». В 1975 году его экранизировал итальянский режиссер Антонио Пилуччи, а продюсером выступил сам Вернер Херцог. Он приснился мне после чтения мамлеевского романа «Другой».

Конечно, после внимательного чтения Юрия Витальевича почти всегда может померещиться что-то тревожное, нехорошее, потустороннее, но именно «Другой» мне кажется тем из больших произведений Мамлеева, к которому лучше всего подходит определение «онейрический». Это громоздкое для русского уха слово иногда означает род творчества, основанный на сне и сновидениях; оно то входит в наш лексикон, то благополучно исчезает, пока о нем вновь кто-нибудь не вспомнит, чтобы описать литературу того пограничного состояния сознания, в которое каждый из нас вынужден время от времени проваливаться.

Вероятно, онейрическое искусство существует ровно столько же, сколько человеческие существа вообще занимаются художественным творением. Еще в «Илиаде» Гомер рассказывает о том, как Зевс послал к царю Агамемнону божество сна Онейроса (или же Гипноса), чтобы внушить тому свою волю и направить войско ахейцев к стенам Трои. Так сновидение повлияло на реальность, совершив творческий акт (а война — это тоже род творчества, пусть и воспринимаемый обычно в наши дни как неприемлемый) за того, кому оно явилось. Недаром за описанием сна у Гомера следует описание яви, в котором Онейрос материализуется уже в виде Оссы, «вещего голоса» Зевса, в стане ахейцев:

В своем нынешнем виде своеобразный онейрический культ оформился, пожалуй, в эпоху романтизма, в которой трудно найти поэта, так или иначе не обращавшегося к эвристике сна. Сновидческие мотивы в этот момент передают несколько идей, характерных для романтиков: бегство от реальности, опыт смерти и, что самое важное в данном случае, — погружение в мир чистой поэзии[420], где перестают различаться сон и явь, как, например, в финале «Оды соловью» Джона Китса:

Романтизм пройдет, однако онейрические и псевдоонейрические эпизоды будут то и дело появляться в творениях русских и европейских классиков. Полагаю, тем, кто в школе учил наизусть сон Обломова, нет смысла напоминать о каждом подобном эпизоде у Пушкина, Грибоедова, Достоевского, Толстого, Чернышевского и так далее — вплоть до ремизовской сентенции о том, что «сон может быть литературной формой»[422].

В начале XX века, когда психоанализ стал одной из доминант западной культуры, сюрреалисты, их попутчики и эпигоны превратили сон из эпизода в самодостаточное высказывание, которое зачастую является единственным содержанием произведения, будь то картина, скульптура, фильм, литературный опыт или музыкальное сочинение.

Впрочем, куда интереснее то, что аналогичный процесс затронул и литературу, не просто отрицавшую психоанализ, но и открыто выступавшую против него. Думаю, здесь уместно будет вспомнить классика «темной литературы» Говарда Филлипса Лавкрафта, писателя от начала до конца онейрического и, к слову, имеющего немало общего с Мамлеевым (как минимум в упорном стремлении описать неописуемое и помыслить немыслимое).

Не будет большим преувеличением сказать, что интерес к онейрическим методам проявляется на фоне кризиса, сопряженного с поиском новых форм и идей. Онейрическое возникает там, где начинается признание творческой несостоятельности — личной или доминирующих творческих практик в целом. Спящий творец противопоставлен творцу бодрствующему, то есть воспринимающему реальность, движущемуся с ней и вместе с ней подверженному инерции.

По крайней мере так, судя по всему, полагал Мамлеев. В 2002 году он написал небольшую заметку о прозе Николая Григорьева, в которой сделал такое замечание:

Это самое неразличение обыденности и кошмара впоследствии стало одним из ключевых мотивов романа «Другой», впервые опубликованного в 2006 году.

Переводчик Леня Одинцов, «молодой чуть юркий человек лет двадцати семи», едет в мистическом электропоезде «Москва — Улан-Батор». Состав мчится не в Монголию, а на тот свет, останавливаясь в различных филиалах ада, чистилища и чего-то неописуемого, возможно — того, что можно было бы назвать раем. Ближе к концу этого путешествия сознание героя, а заодно и читателя, все сильнее путается, за маршрутом все сложнее уследить, но выглядит он примерно так:

Пестрая топонимика этого маршрута примечательна прежде всего тем, что чисто семантически ее нетрудно представить в действительности: всякий, кто путешествовал на электричке по Подмосковью и его окрестностям, хорошо знает, насколько причудливые и неожиданные названия станций можно встретить в дороге. Неразличение сна и яви — основной мотив душевных терзаний, которые предстоит пережить Лене Одинцову. Мамлеев при этом прямо заявит в интервью, приуроченном к выходу романа: «Многое из того, что является сюрреальным с общей точки зрения, в России является реальностью»[425].

Но то ли существующий, то ли отсутствующий поезд «Другого» не только связывает Москву, «столицу метафизической России», с загробным миром — он служит мостом между двумя произведениями XX века. В первую очередь это, конечно, поэма Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки», лирический герой которой, как и Леня Одинцов, через алкоголь (хотя это лишь формальный внешний стимулятор) прикасается к вроде бы непознаваемому опыту смерти, чтобы передать миру собственную редакцию «Божественной комедии»[426].

Второй большой текст, с которым символически связан «Другой», — «Шатуны», действие которых, напомню, начинается в электричке. По имеющему неприятный маркетинговый оттенок замыслу Мамлеева, его роман 2006 года является продолжением (тематическим, но не сюжетным) дебютной книги[427].

Если же говорить о сюжете «Другого», то я бы описал его как своеобразный кроссовер «Мастера и Маргариты» (Патриаршие пруды, Воланд по имени Аким Иваныч и бал у Сатаны присутствуют в тексте настолько явным образом, что язык не поворачивается назвать это аллюзией) с мыльными операми из дневной сетки вещания федеральных каналов. Так, одна из сюжетных линий псевдосиквела «Шатунов» вращается вокруг молодого человека, исчезнувшего после автокатастрофы: после аварии его тело похитила международная мафия, построившая бизнес на торговле человеческими органами. Еще одна мафия — фармацевтическая, продающая поддельные лекарства — отравляет жизнь главному герою. На страницах «Другого» все постоянно за всеми подглядывают и подслушивают, пока криминальный бизнесмен Трофим Лохматов вершит одному ему ведомые тайные дела, пытаясь заодно постичь глубины метафизики. «Затаенно-эзотерические круги Москвы», разумеется, тоже на своем месте, равно как и гениальные художники, картины которых крадут по приказу Лохматова из лучших галерей столицы, хотя полотна эти и стоят всего-то три тысячи рублей, но зато таят в себе сакральную сущность — в отличие от работ одного бездаря, написанных кровью и потому собравших восторженную критику на Западе.

Не в первый раз я сталкиваюсь с невозможностью адекватно пересказать содержание крупного прозаического произведения Мамлеева — на больших расстояниях свойственная ему алеаторика просто ускользает от пересказа. В этом Юрий Витальевич действительно похож на Уильяма Сьюарда Берроуза, с которым его порой сравнивали в российской прессе. Правда, газетные критики обычно намекали[428] на родство их шоковых стратегий, вряд ли замечая, насколько метод нарезок Гайсина-Берроуза близок к манере письма, которую Мамлеев практиковал, не притрагиваясь к магнитной ленте и ножницам.

В «Другом» куда более интересно то, что местной Маргарите, которую здесь зовут Аленой, Юрий Витальевич дарит несколько сюжетов из собственной жизни — самый щедрый подарок из всех, что адепт «религии Я» мог преподнести своему персонажу (чуть ли не впервые со времен «Московского гамбита»). Вот один из них:

Позже эта сцена будет почти дословно воспроизведена в «Воспоминаниях»[430].

Когда мы знакомимся с Аленой из «Другого», мы получаем ключ к тем секретам и личным переживаниям, о которых Мамлеев умолчал в мемуарах. Через Алену Юрий Витальевич решается исповедаться читателю, рассказав о тех чувствах, которые его мучили всю жизнь и, видимо, были настолько болезненными, что он не мог говорить о них от своего имени:

Еще одним сосудом авторских неврозов в этом романе оказывается бандит по кличке Гон, участвующий в торговле органами. Здесь нелишним будет напомнить, что Мамлеев почти всю сознательную жизнь мучился от болезней почек (реальных или выдуманных), а в середине 2000-х его здоровье окончательно подорвала борьба с раком кишечника. Вот как Юрий Витальевич описывает в «Другом» свои тревоги по этому поводу:

Сон, да еще чужой, — это место, позволяющее безопасно поделиться сокровенным. Для пущей безопасности Мамлеев, вечно отгораживающийся от мира непробиваемыми стенами, через свое альтер эго, художницу Алену, сообщает, что сны для него не имеют ровно никакого значения, они всего лишь бессмысленная, бессодержательная иллюзия:

Но и этого Мамлееву, хитрому притворе, оказывается мало. Чтобы окончательно сбить читателей и критиков с толку, он наделал таких абсурдных заявлений:

В другом интервью он несколько проясняет, в чем же заключается социальность этой книги и как же она отражает ситуацию в России второй половины 2000-х годов. Оказывается, дело в том, что герой романа «Другой» живет не в коммуналке, а в особняке, как и положено новому русскому (хотя к тому времени этот полумифический типаж вроде бы благополучно вымер как класс)[436]. В романе мамлеевские метафизики и в самом деле отпускают несколько замечаний по поводу ситуации в стране и мире, произнося с таинственно-мистической умудренной интонацией забавные банальности:

В общем, Юрий Витальевич нагромоздил столько посторонних смыслов вокруг очередной книги, что сам процесс ее чтения напоминает пребывание во сне, где логика присутствует, только пока ты спишь, пока ты погружен в иную реальность. Впрочем, если слишком долго обо всем этом думать, может присниться еще один ненаписанный рассказ Мамлеева под названием «Всемогущий»:

Придя на концерт парамамлеевского ансамбля Reutoff, я не знал, что разогревать их будет «Ультраполярное вторжение». Я не выдержал напора индустриального звука и переместился с теплой банкой американского пива на входную лестницу, где развалились коробки с дистро, а над главной стойкой возвышался Олег Котрунов — владыка этого шабаша и чрезвычайно добродушный в своей белобрысости бородач, по которому, если не знать, никогда не скажешь, что он когда-то был русским полуфашистом из Евразийского союза молодежи. В родном Волгограде он даже был лидером местной ячейки ЕСМ.

— Здорово, — поздоровался я с Олегом. — Скажи, а ты же из староверов?

— Есть такой момент, — кивнул Котрунов.

— Юру Бондарчука знаешь?

— Да вроде нет.

— А Диму Канаева?

— Что-то знакомое, вроде знаю…

— Но я не это хотел у тебя выведать, — честно выпалил я. — Скажи лучше, как ты с Мамлеевым познакомился и с мамлеевщиной вообще?

Олег ухмыльнулся мнимой неожиданности вопроса, но, впрочем, быстро нашелся, как будто весь вечер только и ждал чего-то подобного:

— Я из «Лимонки» начал узнавать обо всем этом наборе людей, идей и всего-всего прочего. Естественно, я первым делом читал Лимонова, когда в «Глаголе» издали «Эдичку» в мягкой обложке. Я его прочитал раза три, а потом узнал, что люди партию мутят и там Лимонов — это было решающим фактором, чтобы ею заинтересоваться. Потом мне попался журнал «Милый ангел»[438] — и я просто кирпичами обделался, полный караул! И когда уже начал погружаться, там все оказалось еще хуже (в хорошем смысле слова), и Дугов сразу на первое место вышел. Весь его гностический гон, все это впечатляло. Естественно, он жонглировал огромным количеством таинственных имен — непонятных, незнакомых. По-моему, имя Мамлеева тогда даже не звучало, либо я недостаточно внимательно слушал, его я сам уже начал читать, когда в Волгоград подвезли сразу «Шатунов» и «Московский гамбит». Помню, я Мамлеева читаю, и у меня руки холодеют, я понимаю, что «Шатуны» — это ту мач, это уже слишком. И потом уже в «Лимонке» прочитал что-то вроде «ла-ла-ла, русский Лавкрафт». Ну, думаю, ни хрена себе, вы все из одной шайки, оказывается. И пазл потихоньку начал складываться. У меня было диггерское удовольствие познавания того, что это единый целый мир.

— И ты под это дело начал к ним в Москву ездить?

— Я стал сотрудничать с ними через интернет и по телефону уже после того, как они разошлись с Лимоновым, году в девяносто восьмом. Я тогда, конечно, дуговец-дуговец прямо был: водился с Пашей Зарифуллиным, Валерой Коровьевым, с другими ребятами, которые у него на подхвате были. Я с ними на конференции какие-то ездил, каким-то гэрэушникам лекции читал. Они увидели, что есть в регионе мальчик способный. И вот такая была синкопа, что в Волгограде было нечего делать, а Паша мне говорит: «Приезжай к нам работать в офис». Тогда Евразийский союз молодежи только формировался после сусловской конторы…

— Сусловской конторы?

— До ЕСМ была какая-то организация — «Общественно-политическая что-то там „Евразия“»[439]. Ее крышевал гэрэушник Суслов[440], который с чеченцами разруливал. И по нему было видно, что он не из них, а человек, специально сверху поставленный. Дугов с ним потом разругался: Суслов отобрал у них печати организации, из офиса выгнал. И вот Паша Зарифуллин говорит: «Приезжай, будем строить свою контору, уже на опыте НБП и Суслова». Спрашиваю: «А что я делать буду?» — «Будешь сидеть на телефоне: Солженицыну звонить, приглашать его на евразийские сходняки». И это реально так и было. Зарплата была четыреста долларов, как сейчас помню. Или двести? Что-то я забыл.

Олег достал телефон, позвонил жене. Та подтвердила, что за звонки Солженицыну ему все-таки платили двести долларов, не четыреста.

— В какой-то момент Дугов мне просто говорит, по-человечески: «Олег, вот вы, наверное, к творчеству Мамлеева неравнодушны». — «О чем речь, Алексей Германович, разумеется». — «А не хотите помочь старику чисто по-житейски?» — «Да и говорить смешно, а что надо-то?» — «Я вам дам бумажечку — рецепт на очки. Получить надо в оптике и привезти по адресу такому-то». Собственно, так и сделали. Я очки передал и как начал ему сапоги целовать: «Уважаемый Юрий Витальевич, здравствуйте, все это не просто так, этой встречи я ждал столько лет…» Ну, с достоинством, вежливо, но довольно настырно. Он сразу говорит: «Маша! Мария Александровна! Грей чай, у нас гости дорогие». Очень радушный человек был. Так я в первый раз попал в его квартиру и уже корни там пустил. Он был очень добродушный и, видимо, хотел общения.

— Ко всему этому движняку евразийскому тоже добродушно относился и просто хотел общения? Или вообще не понимал, кто все эти люди?

— К Дугову он относился хорошо, по-отечески: «Вот Леша у нас молодец, за Россиюшку. Джемаль в этом смысле тоже хороший человек, а вот политика у него неправильная — с исламистами носится, а это не наша история». Не я первый увидел, что он был таким успокоившимся буддообразным пенсионером — никаких шепотков, метафизических выкрутасов ожидать не приходилось. Но все, что Дугов делал, Мамлеев одобрял. Но и Дугов тогда был настоящий Дугов, а не профессор Убивать-Убивать-Убивать. Какая-то другая тогда была система ценностей, которая была Мамлееву близка: старообрядцы, Россиюшка, родина, подъем с колен. Такими патриотическими добрыми словечками Мамлеев, по крайней мере, определял, что видит в Дугове.

— А тебя как человека верующего этот сатанизм не смущал?

— Слушай, ну вся эта система ценностей, которую Дугов тогда называл Арктогеей, — протопоп Аввакум, Лотреамон, Джонни Роттен, Бодлер и Мисима едут в одном направлении — при всей своей синкретичности вполне целостный нонконформистский мир. Все это проходило под песню о том, что большому русскому человеку сам Бог велел искать, ошибаться, падать, вставать.

— И «Шатуны» — роман о поисках Бога.

— Для меня это быстро как-то стало само собой разумеющимся… Но вот в Волгограде есть певец, который меня давно перестал интересовать, — Саша Бранимир. Знаешь такого?

— Даркфолкер?

— Да, да. Ну вот у него все то же самое, как я уже с высоты своих лет вижу. У него посыл первых альбомов такой: «Мерзкое говно, Господь, иди в жопу, чтоб Ты сдох». А сейчас — всё: «Русский мир, православие, добро, Александр Скляр».

— Ты сам давно отошел от всякого евразийства, но Мамлеев в твоей жизни, скажем так, остался?

— Да, конечно, Юрия Витальевича не списываем.

— Ну а как так вышло, что огромный пласт жизни ушел, как и не было, а вот эта частичка в тебе осталась?

— Ты же при всем желании не скажешь, например, что Платонов — большевистский автор, хотя он еще как симпатизировал этим идеям. Но если взять «Котлован», то хрен поймешь, за он или против, да и какая, в сущности, разница. Таков и Мамлеев в своих книгах. Я почему-то уверен, что в две тысячи четырнадцатом году Мамлеев не топил за то, за что Дугин сейчас топит.

— Еще как топил.

Упомянутая Олегом книга о том, как «русские в избушках живут, а избушки по небу летают», — это роман «После конца». Начинается он за здравие: некий гражданин с раннесоветским именем Валентин и графской фамилией Уваров очутился непонятно где. Его окружили людоедские деревья и шипящая земля, а первым, кого он встретил в этом нездешнем мире, оказался ребенок, крепко укусивший его за член. Обидчика вскоре настигает возмездие: подъезжает машина, из которой выходят четверо бандитов, один из них бьет мальчика кулаком по голове, а другой его насилует. Ребенок, впрочем, воспринимает все происходящее как само собой разумеющееся. Валентина Уварова заталкивают в бандитскую машину и везут в город, где он оказывается в здании, напоминающем актовый зал школы: тут повсюду совокупляются бессмысленные человеческие существа, а командуют ими люди в синей форме. Последние вновь хватают Уварова и отвозят к его к дореволюционному русскому домику, откуда доносится девичье пение: «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, не входи, родимая, попусту в изъян…»

Он входит в избушку, где обитают представители дореволюционной России, носящие кокошники, пьющие квас, постоянно греющие самовар и уплетающие скромную русскую трапезу в виде картошки. Вместе с Уваровым они причитают о свержении царя-батюшки, умиляются русской старине и нежно спорят о том, где они очутились: в аду или всего лишь в мире после конца света.

К сожалению, Юрий Витальевич быстро расстается с шансом написать самый убедительный русский роман в жанре weird fiction, потому что тут же принимается дотошно объяснять, как устроена дистопия в романе «После конца». Мамлеев живописует мир после конца как постпостапокалиптическое место, где выжжено все живое и даже леса стали сообщниками вампиров. Однако мало-мальски наблюдательный читатель тут же подловит Юрия Витальевича на том, что конец света случился какой-то мелкотравчатый — «многие страны остались: Китай, Индия, Латинская Америка, к примеру»[442], а это, если считать по количеству населения, примерно половина земного шара. Естественно, выжила и Россия, она «осталась, вошла в эту нынешнюю цивилизацию»[443]. Правда, в цивилизацию эту, названную страной Ауфирь, она вошла на полулегальных правах. Выясняется, что русский язык обладает целебными свойствами, а его носители, соответственно, способны даровать людям бессмертие. Особенно если поют романсы XIX века или декламируют стихи Есенина.

С обстоятельностью Кампанеллы Мамлеев сообщает нам об устройстве Ауфири: правит страной властитель Террап, который устраивает то ли скачки, то ли публичные совокупления с лошадьми на стадионах — народ поначалу радостно потребляет эти зрелища взамен хлеба, но потом сам начинает мечтать о «сексуальных лошадках», готовясь к революции. Что, согласно Мамлееву, еще большее зло, чем коррумпированная власть лошадколюбов. Террап повадками напоминает сатириконовского Тримальхиона: тотальный гедонист, целые дни он проводит за неспешным плаванием в бассейне и поеданием блюд из человеческой плоти — каннибализм в Ауфири формально запрещен (в отличие от всех других девиаций, которые всячески поощряются), но избранным все можно. Ему противостоит Фурзд, директор местных спецслужб, который в итоге посредством малопонятных многоходовок бескровно смещает Террапа, чтобы в Ауфири установился новый антирусофобский порядок. «Фурзд чем-то напоминает Путина, а его предшественник Террап — Ельцина»[444], — замечает наблюдательный критик Михаил Бойко.

Пока в мире, пережившем один конец света и находящемся в ожидании второго, свершается ненасильственная смена власти, Валентин встречает русофилку Таниру, любящую его всем сердцем лишь за то, что он русский. Они зачинают русского мессию, которому предстоит вывести остатки человечества из ада. Валентин отправляется в родное прошлое, где познаёт счастье возвращения в Россию, несколько омраченное горечью от потери возлюбленной:

«После конца» — произведение небольшое, но абсолютно, катастрофически невыносимое. Под невыносимостью я подразумеваю не стандартные претензии, предъявляемые этой вещи: аномальное косноязычие, огромное количество нестыковок в и без того нелепом сюжете — все это чисто технические провалы, легко объяснимые тем, что практически слепой писатель не мог полноценно работать с собственным текстом, а редакторы не смогли или не сочли нужным вмешиваться в его творение. Мне крайне тяжело читать «После конца» совсем по другой причине.

Дело в том, что «После конца» — это, конечно же, не роман о дистопии будущего, не роман об ужасах либерального тоталитаризма и уж точно не роман о Путине и Ельцине. «После конца» — это художественная иллюстрация философских поисков Мамлеева, наконец обретших плоть и кровь, чтобы воплотиться в триста страниц избыточной и пугающей мамлеевской прозы. За чтением этой книги меня ни на секунду не отпускает поистине маниакальный страх смерти — собственной и всеобщей. Я не тешу себя надеждами на то, что после личного физического конца меня ждет что-то иное, кроме могильного забвения, однако понимаю, что для многих людей религиозная вера служит прочным костылем, который помогает не лишиться рассудка по дороге в гроб или печь для кремации, а некоторым дает глубокий духовный опыт. Однако в изложении позднего Мамлеева вера неизменно сводится к чему-то имеющему сугубо консьюмеристское значение — вроде инструмента, благодаря которому ты после смерти не отправишься в ад. В одном интервью Юрий Витальевич так и сказал: «[Вера] нужна человеку и при жизни, и после смерти, потому что душа-то продолжает свой путь. Свет, который идет от Бога, он как луч, по которому душа восходит наверх, и этот луч также обеспечивает защиту человеческой души от всех негативных сил»[446]. Герои романа «После конца» тоже заняты поисками бессмертия, которые неизбежно сводятся к едва ли не алхимической рецептуре, а заодно к выводу о том, что «одна человеческая душа значительней, чем весь мир»[447]. И по крайней мере внутри романа Мамлеева это действительно так: мир, каким он его видит, даже в лучших своих проявлениях не стоит того, чтобы в нем жить. Верующему человеку в нем дарован самый похабный из возможных способов спасения: следуй инструкциям, думай только о себе и своей душе, и все будет хорошо.

Но что же здесь делать онтологическому пессимисту, которого печалит собственная ограниченность во времени, а утешаться ему остается тем, что хотя бы собственную короткую жизнь он может прожить с какой-то пользой для себя и окружающих? Обычно это еще связывают с базовыми представлениями о человеческом достоинстве как неотъемлемом праве каждого, кто имел несчастье родиться. Для удовлетворения этой ключевой потребности Мамлеев предлагает патриотизм искусственной сборки: избы, кокошники, двести наименований кваса, несколько стихотворений Сергея Есенина — вот и все его содержание. Лучшее, что может предложить этому миру человек, — просто быть русским. Причем русским фэнтезийного разлива, запечатленным на открытках, которые были выпущены по случаю трехсотлетия дома Романовых.

Идейным продолжением романа «После конца» служат «Вселенские истории» (2013), последняя прижизненно изданная книжка Юрия Витальевича[448]. Здесь Мамлеев обратился к своему любимому трюку: собрал несколько не связанных между собой рассказов, скрепил под одной обложкой и назвал это романом.

Книга состоит из трех частей. Первая, озаглавленная «Аппетит», наиболее удачная. Сюжетной основой для нее послужила история немца Армина Майвеса, весной 2001 года съевшего своего любовника Юргена Брандеса по обоюдному согласию сторон. Меня всегда завораживал этот случай, ставший раскатом грома посреди ясного бюргерского неба эпохи миллениума. Эта криминальная история самым радикальным образом ставит множество вопросов о границах допустимого в сексе, об ужасающих сторонах эмоциональной зависимости одного человека от другого, о том, где заканчивается власть человека над собственным телом и начинается его переход в общественное достояние. К сожалению, все эти вопросы остались без внятного ответа, а Майвес и его ужин были благополучно проглочены массовой культурой, не разглядевшей в ней ничего, кроме банального шока.

Никаких глубин в этой сенсации не нашел и Юрий Мамлеев. В его изложении двое солидных европейских мужчин не были знакомы до своей первой и последней встречи. Сперва они обмениваются дежурными любезностями: как зовут? как дела? чем занимаетесь? Затем моментально переходят к делу:

Так продолжается до тех пор, пока мечта Фридриха не исполняется: отныне он забинтованный труп. Эдди наконец включает легкую танцевальную музыку, против которой выступал его сотрапезник.

Во второй истории под названием «Две сестры» русские люди задумали провести ритуал зачатия адского мессии: труп русской девушки изнасилуют вскоре после ее смерти, а через девять месяцев, исполняя волю покойной, могилу раскопают и вытащат из нее младенца (что-то вроде «Русской красавицы» Виктора Ерофеева, только наоборот). Увы, совсем скоро они забывают о своих планах, увлеченные беседами о России, поэзии Александра Блока и Юрия Мамлеева. Третья часть, «Нежданный гость», учит нас тому, что физическое бессмертие — это профанация идеи бессмертия, а богачи могут сколько угодно спать в своих криокамерах, пока у них нет России. Обо всем этом мы уже читали в предыдущем романе. Кроме того, в этой части ведутся сумбурные и ни к чему не приводящие поиски «предшественника Антихриста».

В эпилоге «Вселенских историй» Мамлеев кое-как завершает три маловразумительные сюжетные линии. Европеец-людоед Эдди в тюрьме пишет автобиографию, которую ведущие западные критики ставят в один ряд с Шекспиром. Это явная перекличка с пронизанным черной завистью американским рассказом о писателе-нарциссе «Золотые волосы», а имя героя подтверждает мою догадку о том, что поводом для разлива желчи у Мамлеева послужили литературные успехи Лимонова. Выясняется, что вся эта история была нужна Юрию Витальевичу для элементарного сообщения, которое он, отбросив все художества, проговаривает прямо в лоб:

Совсем другое дело — русская линия «Вселенских историй». Ее герои пьют вино, читают друг другу Есенина, философствуют о том, что мир теперь населяют живые трупы, предчувствуют «угрозу конфликтов, войны, где-то рядом, около южных границ России»[451], но приходят к выводу, что все будет хорошо, пока они смотрят в Россию, а Россия смотрит в них. «Никакая постчеловеческая цивилизация нас не сломит. Надо научиться противостоять разрушению изнутри, а агрессии извне. Это труднее, но надо»[452], — завершают свой последний метафизический спор герои последнего романа Юрия Мамлеева.

Под занавес жизни писатель Мамлеев, начинавший как визионер, проникающий в самые тонкие слои бытия, свободные от диктата общества и государства, действительно стал практически незрячими глазами вглядываться в «Россию» — так называется федеральный канал, однажды сделавший мамлеевщину частью своего фирменного стиля. Об этом уже достаточно написано в далеко не бесспорной, но все же заслуживающей внимания анонимной книге «„Черный интернационал“ и его война против СССР». Ограничусь лишь одной характерной цитатой:

Оставив на совести автора разбрасывание публицистическими ярлыками, не могу не согласиться с тем, насколько симптоматично выглядят апелляции к автору, от которого у обывателя волосы встают дыбом, когда они звучат из уст пропагандиста, всеми силами обращающегося к этому самому обывателю. Что-то подобное уже было в 2000 году, когда Мамлеева зачем-то записали в группу поддержки кандидата в президенты России Владимира Путина: с точки зрения здравого смысла его участие в избирательной кампании едва ли принесло будущему главе государства хотя бы один-два голоса, однако путинскому штабу по каким-то причинам было важно присутствие южинского патриарха, плохо говорящего на политические темы и еще хуже в них разбирающегося. Когда Юрий Витальевич умер, ведущий Киселев посвятил ему в эфире своей передачи двухминутный некролог, в котором все смысловые акценты мамлеевской биографии были смещены в сторону «России Вечной». Те же «Шатуны» не были упомянуты даже вскользь. Однако Киселев все же не удержался и после рассказа о «цельном философско-патриотическом учении» добавил: «Чтение, захватывающее дух»[454]. Имея в виду, конечно, не ту книгу, которую только что настоятельно порекомендовал зрителям.

Так или иначе, «Россия» действительно стала вглядываться в Мамлеева и всячески его имитировать. Как будто увидев в этом постмодернистском лукавстве реализацию своих идей, Юрий Витальевич окончательно поддался воздействию того, что из возвышенной мамлеевщины превратилось в убогую киселевщину. И у меня есть одна гипотеза насчет того, как это произошло (помимо того, что Мамлееву не могла не льстить подобная рекурсия). Подозреваю, что причина как минимум частично кроется в сугубо телесной сфере.

Не буду углубляться в область физиологии литературного творчества, но хочу поделиться одним наблюдением из личного опыта. В юности я некоторое время работал во Всероссийском обществе слепых и где-то в течение полугода постоянно общался со множеством слабовидящих людей. Практически у каждого из них я ожидаемо увидел социальную мобильность, стремящуюся к нулю, — при этом не имело значения, родился ли человек незрячим, потерял ли зрение в детстве или в зрелом возрасте. Конечно, нельзя распространять мои наблюдения на всех, кому выпало такое тяжелое испытание, но у многих моих, скажем так, клиентов я заметил занятную особенность: когда речь в наших беседах заходила о политике, они, люди, знающие, что такое существование на российское пособие по инвалидности, выражали невероятную солидарность с нашим правительством во всех его начинаниях. Доходило до того, что небольшая группа слабовидящих как-то раз вышла на пикет с требованием защитить их от эксплуатации (поводом стала совершенно безобразная история: какие-то деловые люди месяцами заставляли незрячих бесплатно трудиться в колл-центре) и тут же была массово осуждена товарищами по несчастью. Но, что более интересно, я обнаружил у многих людей, потерявших зрение, одну особенность: часто они слово в слово воспроизводят всевозможные штампы из официальной пропаганды, при этом сохраняя искреннюю уверенность в том, что это их собственные мысли. Вероятно, такое свойство обнаружилось под конец жизни и у Мамлеева, когда он в своих колонках для газеты «Завтра» с апломбом умудренного опытом старца повторял лживые банальности, услышанные по телевизору: о базах НАТО в Крыму, обманутом украинском народе, триединстве Малой, Великой и Белой Руси и так далее.

Таков печальный итог творческого, да и жизненного пути человека, который придумал себе воображаемую эрзац-Россию, чтобы раствориться в ней и целиком отдаться ее разрушительной воле, направленной на единственную цель — осуществить заговор против внешнего мира.