Jaclyn Goldis

THE CHATEAU

Серия «Объявлено убийство»

Печатается с разрешения литературного агентства Nova Littera SIA. in arrangement with Baror International, Inc., Armonk, New York, USA

В книге присутствуют упоминания социальных сетей (Instagram,Facebook), относящихся к компании Meta, признанной в Россииэкстремистской и чья деятельность в России запрещена.

© 2023 by Jaclyn Goldis

© Клемешов А., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Перед восходом солнца, сразу после того, как я вернулась в свою комнату и снова погрузилась в сон, я просыпаюсь от крика. Подскакиваю в постели, стаскиваю с лица маску для сна. Протягиваю руку, чтобы включить лампу: где же выключатель? Глубокой ночью усугубляется дезориентация в пространстве, особенно когда вы находитесь на другом конце света в чужом доме. Наконец, я нащупываю кнопку и щурюсь, когда свет заливает огромное полупустое пространство комнаты, камин из мрамора и высокие окна, обрамленные тонкими кремовыми шторами. Снаружи по стеклам еле слышно стучат ветви дуба, покрытые пышной листвой. В воцарившейся густой тишине анализирую хриплый отчаянный звук, который, как мне показалось, я услышала. Не приснился ли он мне? Я откидываюсь в уютное гнездышко из подушек. Полагаю, так оно и было.

Хватаю свой телефон, чтобы посмотреть, не написал ли кто из девочек. Сообщений нет, к счастью, как и уведомлений от аккаунта @imwatchingyou88[1]. Только время мигает мне в ответ. 6:05. Так что, вернувшись со своего маленького задания, я не проспала и десяти минут. Мое сердце колотится в груди – видел ли меня кто-нибудь? Кто-нибудь знает?

Нет. Невозможно. Я заставляю свой разум переключиться на другие события – на тот факт, что мой день рождения официально закончился. Сорок. Слава господу! Тридцать девять лет казались мне сумасшедшей гонкой, но теперь, вступив в новое десятилетие, я снова напоминаю себе, что у меня есть все, о чем я когда-либо мечтала. Добрый красавец-муж, двое замечательных детей, карьера, неуклонно стремящаяся вверх. И я сексуальнее, чем когда-либо, сексуальнее даже, чем большинство двадцатичетырехлетних девушек, которые жаждут посещать мои спин-классы[2]. Наши сорок – это ведь не сорок наших бабушек, верно?

Мою неубедительную самоободряющую речь прерывает еще один вопль. У меня перехватывает дыхание, и я жадно глотаю воздух. От этого звука чуть не лопаются барабанные перепонки. Я никогда не слышала такого звериного воя. И его происхождение ясно. Это голосит Дарси.

Я улавливаю шаги за дверью. Арабель?

– Бель? – Не получив ответа, я кричу: – Иду, Бель! – Эти несколько слов, которые мне удается произнести, словно наждачной бумагой царапают горло. Я нужна Дарси. Мы нужны. Хоть кто-нибудь. Но я все равно будто пригвождена к месту льняным одеялом.

За те двадцать лет, что Дарси Демаржеласс-Белл была моей лучшей подругой, я почти никогда не слышала, чтобы она кричала. Она чрезвычайно терпелива и сердобольна, не из тех, кто слишком остро реагирует. Недавно, однако, я стала свидетельницей нескольких неоправданных вспышек гнева и необычной для нее раздражительности по отношению к своим детям и Оливеру. С моей стороны нехорошо так говорить, поэтому я не облекаю мысли в слова. Эта доброта – плата за дружбу, когда вы невольно ошибаетесь, спотыкаясь о недостатки друг друга, а затем пытаетесь сгладить ситуацию.

Тишина снова опускается на шато, точно брезент. Сползаю с кровати и тянусь за брошенной на бархатный диван оливкового цвета футболкой, быстро натягиваю ее. Мои ноги дрожат на терракотовых плитках. На мгновение меня завораживает вид из окна: ухоженная территория, тихий бассейн, мерцающая луна. Эта звездная ночь похожа на сцену с картины Винсента Ван Гога, отдыхавшего в санатории неподалеку и написавшего там свои самые известные полотна. Его музой был этот горизонт, который оставил во мне неизгладимый след.

Я думаю о том, в чем поклялась себе перед приездом сюда. О том, что обязана сделать.

Затем мой взгляд натыкается на темную фигуру у края бассейна, бредущую вдоль живой изгороди. Раф? Садовник. Но с чего бы ему разгуливать в такой час? Я подхожу ближе к окну и наблюдаю, как он уходит, скрываясь за углом. Полагаю, возвращается в свой маленький коттедж на окраине поместья.

Летняя пора в Сен-Реми-де-Прованс прекрасна. Июнь. Я никогда не бывала здесь в этот период, хотя в грандиозном шато Серафины я не впервые. Когда мы познакомились с Дарси во время учебы в Авиньоне, находящемся в пятнадцати милях отсюда, она обычно возила всех нас в течение семестра навестить свою бабушку. В это время года в сельской местности благоухают лавандовые поля, служащие фоном для фотографий всем стекающимся сюда туристам. Однако, несмотря на лето, мои зубы стучат так громко, словно кто-то колотит дверным молотком. Кто-то дергает ниточки моих нервов.

Дарси расположилась наверху, дальше по коридору от апартаментов своей бабушки. Напротив – комната Викс. Арабель и я находимся на первом этаже в холле у лестницы, друг напротив друга. Чтобы я услышала крик Дарси с верхнего этажа в этом огромном доме, она должна была кричать очень громко, верно? Я прикусываю губу, затем направляюсь к двери. Шарканье ног эхом раздается впереди меня.

– Арабель? – зову я. Ответа нет. В любом случае, она, кажется, проходила мимо раньше, не так ли?

Моя голова затуманена после вечернего кутежа и гудит от того, чем я занималась совсем недавно. Боже, сколько же я выпила вчера вечером? Обычно я не перебарщиваю. Зачем я позволила Дарси настоять на последней порции пастиса[3]?

Улавливаю голоса наверху, но пока не могу их различить. Тени отскакивают от стен, как незваные гости.

Внезапно я слышу сдавленные рыдания. Теперь ясно, что наша жизнь разделится на «до» и «после» этой ночи. Это заявление может прозвучать драматично, но у меня есть способность предвидеть трагическое развитие событий. Не благодаря моей уникальности – этот талант достался мне от предков. Но есть ли разница, если это глубоко внутри?

Холодный каменный пол поглощает звук моих неуверенных шагов. Странным образом я не могу заставить себя подняться на последнюю ступеньку. Мои ноги-ледышки напоминают о Дарси. Она годами пыталась забеременеть, и очередной врач спросил, носит ли она тапочки. Когда она ответила «нет», потому что ей нравится ощущать дерево под ступнями, он пожал плечами: «Холодные ноги – холодная матка». Услышав такое, я почувствовала непреодолимое желание врезать тому парню. Вместо этого я принесла ей тапочки-угги. Я помню, как мы с Дарси обнимались, и я свирепо произнесла: «Теплая, блин, матка. Окей?»

Наконец, миновав лестничную площадку, я вижу распахнутую дверь в апартаменты Серафины. Внутри роскошной комнаты Арабель маячит у дверного проема, ее лицо бледное – почти того же серого цвета, что и ее шелковая пижама. У внушительной кровати из красного дерева с богатой резьбой и балдахином стоит Викс, рядом на коленях – Дарси. Я медленно приближаюсь. Мой взгляд мечется от малиновых пятен на простынях к неподвижной фигуре и ножу, вонзенному ей в грудь.

Да, старая сука мертва.

Я закрываю глаза, и рука привычным жестом тянется к колье на моей шее. Один бриллиант. Единственный сохранившийся.

Открыв глаза, пытаюсь придать своему лицу расстроенное выражение.

«Приезжайте отметить коллективное вступление в средний возраст с женщиной настолько старой, что она заставит вас почувствовать себя молодыми».

– Я все еще не могу поверить, что ты взяла багаж, Викс. – Джейд не смотрит ни на меня, ни на мой, по общему признанию, переполненный чемодан. Она снова прибегает к своей классической триаде «Pillow Talk»[5] – губная помада, блеск и карандаш для губ. Последний наносится с помощью трюка, который она увидела в TikTok: ей приходится надувать губы, из-за чего она становится похожа на забавного моржа.

Я пожимаю плечами.

– Вы с Арабель всегда выглядите как на подиуме. Я решила подняться на новый уровень.

Я слышу приятный щелчок колпачка губной помады, потягивая кофе со сливками. Я даже заказала его, как это делают крутые француженки, называя un crème. Это, пожалуй, единственная привычка, оставшаяся от учебы за границей. В любом случае, в кофеине я сейчас нуждаюсь сильнее, чем в чем-либо еще.

– Ты – та девушка, которая настояла на одном рюкзачке в Камбодже, Виксен[6], – лукаво ухмыляется Джейд. – Э-э… то есть… Викс.

Тишина. Я смотрю в пол, беру себя в руки. Странно, как это прозвище – так меня всегда называли мои самые близкие друзья – может внезапно пробудить во мне нечто, раскаленное докрасна.

– В Камбодже мы были практически младенцами, – отвечаю я, выкидывая «Виксен» из головы. – В двадцать с небольшим ты можешь каждый день надевать шаровары со слонами и все равно выглядеть сексуально. Кстати, я действительно выглядела сексуально. Хочешь, я реанимирую слоновьи штаны?

Джейд улыбается.

– Нет, я не хочу, чтобы ты носила шаровары. Я имею в виду… то есть… делай, как тебе удобно.

– Я всегда так и делаю.

– А вообще, надень-ка их, пожалуйста. На ужин. Хочу увидеть лицо Серафины.

Я натянуто улыбаюсь. Джейд все еще разглядывает меня с подозрением, как частный детектив, и я ее понимаю. Минимализм – одно из качеств, которым я горжусь. Например, после самолета я сменила спортивный костюм на уличную одежду: черные велосипедки, бежевую футболку и черные клепаные сандалии, которые Дарси называет ортопедическими. (Хотя, думаю, поколение Z посчитало бы именно ее одежду старомодной. Ну и кто здесь антиквариат?) Минимализм разумен и экологичен. Я не понимаю нежелания Джейд носить одежду повторно. Когда вы приобретаете идеальную вещь, самую красивую в своей категории, ту, которую искали, в которую вложили деньги, почему бы вам не надевать ее снова и снова?

Я – та подруга, которой Джейд звонит, когда Себ заставляет ее отобрать лишь несколько из десяти пар обуви, которые она возьмет с собой на выходные в Копенгаген. «Нет, две пары черных ботинок тебе не понадобятся. Нет, танкетки – это не отдельная категория».

Я не намерена сейчас спорить по поводу одежды, мне не терпится сменить тему и перестать обсуждать мой багаж.

– Девчонки! Bonjour! Раф уже здесь! – Слава богу, появилась Дарси. Она врывается внутрь не с типичным спокойствием и уравновешенностью, а на волне неистовой энергии, вся увешанная сумками.

– Кто такой Раф? – интересуюсь я.

Дарси коротко чмокает Джейд в щеку; они, без сомнения, виделись в течение последних нескольких дней, потому что эти двое все делают вместе. Я, как и они, живу в Нью-Йорке, но у них есть дети и соответственно куда больше общих тем для разговоров. Что касается меня – прошла неделя с тех пор, как мы с Дарси виделись в последний раз. Она подходит, раскрыв объятия, и у меня начинается извечный спор с самой собой: обнять или неловко уклониться. Проще просто обнять. Но все равно я не могу не поморщиться.

– О черт! – Дарси отшатывается назад и изучает меня тем озабоченным взглядом, который я уже начала ненавидеть. – Черт, Викс. Не понимаю, как я могла забыть. – Она делает паузу, затем говорит: – Они кажутся больше.

– Доктор снова увеличил их.

Четыре месяца назад мне сделали профилактическую мастэктомию и реконструкцию груди. Это было ответственное решение. Не могу объяснить, сколько раз оно эхом отзывалось во мне после. Я оказалась одной из счастливиц с нулевой стадией. Рак обнаружили в молочных протоках, он не распространялся дальше, но это могло произойти. Я не хотела оперироваться: большинство случаев рака молочной железы нулевой стадии никогда не прогрессируют. Но моя близкая подруга и соседка Джулиет настояла. Потому что, видите ли, у меня мутация BRCA 1 и 2, что означало риск развития рака молочной железы в гораздо худшей форме. Она заявила, что мне нужно думать не только себе, но и о людях, которые любят меня. И в результате я согласилась. А после того, как я сделала операцию, Джулиет прекратила наше общение и без предупреждения съехала с квартиры.

Полагаю, обвинения в ее адрес не совсем справедливы. Все гораздо сложнее, как и в любых взаимоотношениях. Маленькая ложь, за ней следует большая… Серафина и даже эта поездка… Но Джулиет тоже не безупречна. Подруга бросила меня, когда я была полностью беззащитна, попросту слаба. Теперь мне больно и грустно, и я заперта в теле, которое кажется мне чужим.

Я не знала, что реконструкция – это мучительно долгий процесс, часть огромного медицинского мира, последствия которого могут полностью понять только члены клуба невезучих. Некоторым женщинам во время мастэктомии сразу устанавливают постоянные имплантаты. Другим, таким как я, это сделать не удается, поэтому процесс занимает больше времени. Сейчас на мои грудные мышцы наложен тканевый эспандер, напоминающий воздушный шар. (Всякий раз, когда мой хирург говорит «грудные мышцы», я чувствую себя мужчиной-культуристом). В течение нескольких месяцев он наполняет баллончики физиологическим раствором, чтобы моя грудь достигла нужного размера. Но пока мне удалось вернуть лишь болезненные половинки. Маленькие отвисшие комочки. Изюм на бревне.

– Мне жаль, – снова говорит Дарси.

«Мне жаль» – теперь мое самое нелюбимое словосочетание. Именно это сказал врач пять месяцев назад, когда пришли результаты биопсии. Именно это сказала Джулиет две недели назад, приняв решение прекратить общение.

– Все в порядке.

Все не в порядке, но Дарси в этом не виновата. И она была замечательной подругой весь период моей реабилитации.

И все же у меня в груди что-то болит, и совсем не там, где была операция.

– Как у тебя дела? – задает она вопрос, который я тоже ненавижу. Но у нее добрые намерения. Она звонит мне каждый день, чтобы поинтересоваться моим самочувствием.

– Отлично, – отвечаю я, как делаю всегда, стараясь говорить бодрым тоном. – Эй, где Оливер и дети? Я хочу поздороваться.

– Они уже уехали в город. – Подруга улыбается, но я знаю, что это дается ей с трудом. Дарси никогда раньше не оставляла детей, даже на ночь. Она супермама. И это не насмешка. Она действительно лучшая мама, очень любящая, очень вовлеченная. Но она чересчур тревожится. Каждая вещь, даже простая резинка для волос, в ее глазах становится опасным устройством, направленным на причинение вреда ее детям. Джейд тоже замечательная мама, но гораздо менее беспокойная. Все потому, что путь Дарси к материнству был иным, невероятно трудным. Похоже, она так благодарна, что у нее наконец-то есть дети, что хочет насладиться каждым мгновением рядом с ними и упреждать любую неприятность.

– Как ты себя чувствуешь после перелета, Викси? – Теперь Дарси смотрит пристально, будто старается уловить все виражи моих мыслей и понять, как я на самом деле.

Как я? Черт, если я бы знала. Я так хочу снова стать человеком без рака. И чертовски скучаю по своим сиськам, хоть вой. Я любила их, меня называли девушкой с идеальным бюстом. Раньше, когда в моде были топы, мои были сплошь с глубоким вырезом и блестками.

– Я в порядке, – наконец определяюсь я, прежде чем увести разговор в другое русло. – Боже, я и забыла, какой здесь воздух! Уже в аэропорту начинаю чувствовать вдохновение. – Я неопределенно жестикулирую, и моя рука пролетает в опасной близости от эффектной женщины в брюках палаццо, которая спешит мимо с кремовой булочкой. – Знаете, я уже несколько месяцев не могу заниматься творчеством. Может быть, Франция – это именно то, что мне нужно.

– Отлично! – Дарси морщит лоб, набирая текст.

– Так кто такой Раф?

– Новый садовник.

– Ах да, точно! Хочешь круассан? – Я отламываю кусочек.

– О боже! Да, пожалуйста. – Дарси разделяет мое убеждение в том, что углеводы и сахар входят в группу продуктов первой необходимости. Я даже не утруждаю себя предложением десерта Джейд.

Дарси одета в знаменитое платье инста-мамочек – Nap Dress[7], то самое, которое распродается в ту же секунду, как попадает на сайт. Честно говоря, его популярность ставит меня в тупик. Оно похоже на мешок из-под картошки с оборками и вырезами для рук, как у викторианской ночной рубашки. Волосы Дарси, оттенка клубничного блонда, теперь короче – подстрижены до плеч. И она напоминает мне ту застенчивую девушку, которую я впервые встретила на уроке рисования обнаженной натуры в Авиньоне, чье лицо было еще розовее, чем ее строгая гладкая укладка. Когда мы все закончили рисовать, ее охватил безудержный смех. Она даже не пыталась изобразить гениталии, полностью проигнорировав их существование. Тогда как мой взгляд был прикован к пенису, который я видела впервые. И в последующие десятилетия мой опыт общения с мужским половым органом сводился лишь к семинарам по рисованию обнаженной натуры.

Я не удивлена, что Дарси подстриглась перед поездкой. Серафина не одобряет длинные волосы. Кроме моих. Мой натуральный цвет – насыщенно-каштановый, но недавно я его немного осветлила. В попытке сделать что-нибудь, что угодно, чтобы отвлечься от печальных мыслей о некоторых частях моего тела. Парикмахер назвала мой новый оттенок «бронд» и заявила, что пряди подчеркивают оливковую кожу и оттеняют золотистые блики в карих глазах. Она божилась, что я могу сойти за двадцатипятилетнюю, и на несколько мгновений, когда она укладывала феном мои волосы, расточая комплименты, я снова почувствовала себя молодой и свободной хозяйкой упругих локонов. Я была словно щенок, жадно впитывающий похвалу. Назвала мастера доброй феей. Она улыбнулась, а затем выкатила мне непомерную цену за свои услуги.

– Биббиди-Боббиди-Бу[8], – сказала она, смеясь, когда я, поморщившись, расплатилась. Затем махнула мне на прощанье, и сказка закончилась.

Только позже, оставшись одна, я посмотрела в зеркало и обнаружила ту же усталую, грустную, помятую себя, но, по общему признанию, с красивыми волосами. Сейчас я играю локоном, доходящим почти до ягодиц. Мои длинные волосы – это единственное, что все еще заставляет меня чувствовать себя женственной. Серафина не может лишить меня этого. Она была так любезна на протяжении всего времени моей борьбы с раком груди.

На самом деле, она всегда была любезной. И точка! Поощряла мое творчество, верила в меня больше, чем кто-либо другой. Возможно, даже больше, чем я сама верила в себя. Серафина мне как вторая мать. Интересно, не поэтому ли между мной и Дарси существует какая-то тонкая, невидимая стена? Порой мне кажется, что подруга жалеет, что взяла меня с собой много лет назад, когда мы впервые провели выходные в шато.

– Ты с багажом? – Взгляд Дарси перебегает с моего чемодана обратно на меня.

– Вот-вот, – присоединяется Джейд. – Кто это и что она сделала с нашей подругой?

– Девочки, ну смиритесь уже.

Повисает неловкое молчани. Потому что в обычной ситуации они бы не успокоились. Одна из них попыталась бы расстегнуть молнию. Если бы я воспрепятствовала, они продолжали бы настаивать. Шутки, издевки. Из тех, что люди, знающие тебя двадцать лет, накопили в своем арсенале. Но нет. Я теперь девушка без груди и с раком, к тому же недавно лишившаяся близкой подруги. Так что теперь мой багаж в безопасности.

– Ладно, проехали. Девочки! – Лицо Дарси расплывается в улыбке, излучающей невероятную детскую энергетику, которая на этот раз не имеет отношения к ее детям. – Мы снова вчетвером, в Провансе!

– Не могу дождаться, когда мы откроем шампанское, – вторит Джейд.

– Ты пьешь? – удивляюсь я. Джейд никогда не пьет. По ее словам, дело не только в калориях, но и в отеках. И в том, что алкоголь мешает ей соблюдать режим питания. – А как насчет твоего «окна голодания»?

– Сегодня не время для голодания. – Джейд улыбается.

– Очень рада это слышать. – Дарси достает бутылку шампанского и бумажные стаканчики из одной из своих многочисленных сумок. – Давайте, леди!

– Леди?! – Я стону. – Когда мы стали леди?

– Когда нам исполнилось сорок.

– Говори за себя. Мне все еще тридцать девять. – Джейд подмигивает. Можно подумать, ей двадцать девять, она так часто напоминает нам, что моложе остальных. Ну, кому бы не понравилось быть самой младшей? Я бы, конечно, не отказалась, если первой цифрой, обозначающей мой возраст, была тройка, пусть даже всего на один день.

Я наблюдаю, как Джейд направляется к выходу. На ней тренировочный костюм в тон откровенному бордовому топу, на котором необъяснимо много бретелек, перекрещивающихся так, что они не держат форму. Не самый подходящий наряд для встречи с Серафиной после стольких лет. И мне кажется, Джейд это немного нравится.

Тем не менее, если бы в моем чемодане действительно была одежда, я бы кинула ей толстовку.

– Шотган[9]! – выпаливаю я, занимая переднее сиденье. Мои щеки вспыхивают, когда я понимаю, что, вероятно, не произносила это слово с двенадцати лет. Я прижимаю запотевшую бутылку с водой к правой щеке, затем к левой.

Щелкают карабины ремней безопасности, хлопает шампанское. У меня получилось. Я надеваю солнцезащитные очки и выпиваю половину стаканчика, который протягивает мне Викс.

– Ваша бабушка очень взволнована встречей с вами, – говорит Раф, пока, двигаясь на юг, мы пересекаем реку Рона. Его голос глубокий и беззаботный. Всегда странно слушать человека, чей голос не сочетается с его именем. Не то чтобы «Раф» не подходит молодым, но, когда бабушка написала мне о своем новом садовнике, я предположила, что он старше и такой же седой, как прошлый. Я ошибалась. Раф, вероятнее всего, на несколько лет моложе нас. Правда, похоже, сейчас мне все кажутся моложе. Он высокий, долговязый, по-мальчишески симпатичный, с отчетливым южным акцентом. Когда он разговаривал со служащим парковки, я услышала, что он, в отличие от парижан, не глотает слоги.

Я подумываю перейти на французский, но я уже несколько растеряла навык. И прямо сейчас я не могу собраться с силами, чтобы сделать еще одну вещь, в которой потерплю фиаско.

– Как она? – интересуюсь я.

– Bon, bon[10], – рассеянно говорит он, резко поворачивая. Не то чтобы этот мужчина способен понять скрытый в моем вопросе смысл.

Джейд и Викс болтают на заднем сиденье, а я смотрю на счастливчиков, устроивших пикник на берегу реки, сидящих на траве с багетами, сыром и мясной нарезкой, в то время как их дети резвятся рядом. Я допиваю остатки шампанского, затем передаю стаканчик назад.

– Нальете мне еще?

Викс сегодня главная по шампанскому.

В другое время я бы втиснулась сзади рядом с ними. Но я захватила переднее сиденье не потому, что меня укачивает в машине, и не потому, что мне так уж хочется сидеть рядом с Рафом. Мой взгляд скользит по нему, когда он проводит рукой по кудрявой копне каштановых волос. Прическа небрежная, а их оттенок можно обозначить как «совершенно обычный коричневый».

Боже, почему я брюзжу? У него красивые глаза. Великолепного голубого цвета. Если бы мое прошлое могло говорить, оно бы сказало, что я всегда была помешана на голубых глазах, особенно таких, как у Рафа, – больше бирюзовых, чем темно-синих, как у Оливера. Честно говоря, Раф симпатичный. На самом деле, даже сексуальный. Я, конечно, замужняя женщина, но я все еще живой человек. На нем темно-серая футболка, подчеркивающая загорелые бицепсы, и узкие серые джинсы, чуть темнее рубашки. Возле рта родинка, которая не умаляет его привлекательности.

Я вздрагиваю, осознав, что пялюсь на садовника. Он за рулем, но человек может почувствовать, когда на него смотрят. И по его озадаченному взгляду, брошенному на меня, я понимаю, что он заметил. Я демонстративно отворачиваюсь и, уставившись в окно, смотрю на проплывающий мимо пейзаж. Наверняка я просто нервничаю из-за встречи с Grand-mère. Из-за того, что мы все возвращаемся в шато. Из-за моих финансовых проблем. Из-за того, что впервые сплю вдали от детей. Но в основном – из-за нее. Сидит прямо позади меня, будто все в порядке. Будто ей удалось обмануть меня. Будто уверена, что я не собираюсь сопротивляться. Увидев ее в аэропорту, я поняла, что притворяться гораздо труднее, чем я ожидала.

Я заставляю себя делать то самое «коробочное» дыхание, рекомендуемое каждым холистическим терапевтом[11], на которого я подписана в Instagram. Четыре вдоха, пауза, четыре выдоха, пауза. После одного раунда я останавливаюсь. Проверяю свое самочувствие, чтобы понять, испарился ли гнев. Нет. Почему же? Восемь раундов этой дерьмовой дыхательной техники – удалось ли кому-то успешно овладеть этой практикой, кроме монахов на вершинах гор?

Я вспоминаю, как совсем недавно, пережив полет, я поцеловала Оливера на прощание, опустившись на колени, обняла своих детей и смотрела, как они убегают, а затем, как ни в чем не бывало, встретилась с Джейд и Викс.

– Как долго вы работаете на мою бабушку? – спрашиваю я Рафа, бросив бессмысленные попытки успокоиться с помощью дыхания. За моим окном сельская местность, зеленая и жизнерадостная, тут и там – женщины в цветочных платьях и эспадрильях, несущие соломенные сумки и корзинки для пикника в красно-белую клетку, снующие с детьми по дорожкам, затененным ивами и тополями. Повсюду ветхие домики с красными черепичными крышами и холмы. На меня нахлынуло так много воспоминаний. Мы находимся в La France Profunde – в самой глубине Франции, где одновременно чувствуешь себя как дома и так, словно на тебе колючий домашний свитер, который не терпится сбросить, как только представится первая возможность. Идеальная дилемма. Так было с тех пор, как умер мой дедушка.

– Я работаю на Серафину почти год. – Раф делает поворот, являя нашему взору еще один великолепный зеленый вид. – Мы вместе играем в петанк, – добавляет он, имея в виду популярную французскую игру, в которую играют на гравии – ее смысл в том, чтобы, бросая маленькие серебряные шарики в цель, оказаться к ней ближе, чем противник.

– Правда?! – Я вообще не могу себе этого представить: моя бабушка, со своим идеальным белокурым начесом, в кремовых брюках и вязаном блейзере от Шанель, на лужайке для петанка, играющая со своим садовником.

Дело не в том, что Grand-mère не добра к людям, которые на нее работают. Взять хотя бы Сильви. Она была экономкой моей бабушки сколько я себя помню, она практически стала членом семьи. Я чувствую, что мое сердце сжимается от предвкушения долгожданной встречи с ней, такой кругленькой, пухленькой и постоянно покрытой мучной пылью, потому что все время печет. В свои годы, а ей чуть за восемьдесят, – она на одиннадцать лет моложе Grand-mère – Сильви остается энергичной и моложавой. Она, улыбчивая и легкая, резко контрастирует с бабушкой, властной и колючей, привыкшей главенствовать в доме. Интересно, что будет делать Grand-mère, когда Сильви уйдет на пенсию? Почему-то я не могу себе этого представить. Сильви – неотъемлемая часть шато, так же как огромный платан во дворе.

– Я слышала о ваших играх в петанк, – говорит Викс с заднего сиденья, смеясь. – Серафина сказала, она тебя обыгрывает.

Я мгновенно оборачиваюсь.

– Ты говорила с Grand-mère? В смысле – по телефону?

Резкий звук кондиционера – единственный ответ. Наконец, Викс произносит:

– Ну… да. Я думала, она позвонила всем нам, чтобы пригласить к себе.

– Нас позвали с помощью приглашения в конверте. Ты ведь получила приглашение, верно? – Моя ревность слишком явно выплескивается наружу. Звонить Викс, а не мне? Обидно.

– Я получила его, – тихо произносит Викс. – Прости, Дарси. Я действительно думала, что она позвонила всем. В этом не было ничего особенного. Мы недолго разговаривали.

Я задумываюсь. Можно не заострять на этом внимания. Мне не следует заострять на этом внимания. Однако вместо этого я спрашиваю:

– Джейд, тебе звонила моя бабушка? – Повисает долгая пауза, говорящая за себя. – Можешь не отвечать. Не звонила.

Я не добавляю, что она не позвонила даже мне, своей собственной внучке. Или что, насколько мне известно, моя бабушка не брала в руки телефонную трубку с 1991 года, когда ей потребовалось вызывать «скорую помощь» для дедушки. Он поскользнулся на мокрой плитке и ударился головой о статую, возвышавшуюся над бассейном: три льва, стоящие на постаменте и цепляющиеся лапами за корону. Бронзовое воплощение нашего герба. Если быть точным, он ударился головой о крайнего левого льва. Позже врачи сказали, что дедушка умер мгновенно. Внутреннее кровоизлияние в мозг. Моей бабушке, к несчастью, не повезло, ей пришлось наблюдать за всем происходящим из окна собственной спальни. Однако я не видела, как это случилось, потому что была в бассейне, делала стойку на руках, демонстрируя моему любимому дедушке, как хорошо у меня получается. Я поняла, что произошло нечто ужасное, только когда встала в воде, протерла глаза, гордая и готовая к потоку его похвалы, и вдруг заметила, что вода становится красной.

– Дарси, мне правда жаль. Я не хотела тебя расстраивать. Ты знаешь, мы с твоей бабушкой просто…

– Все в порядке, Викс, – перебиваю я, хотя это не так. – В любом случае, это не твоя вина. – Я пытаюсь отогнать свою боль, отогнать воспоминание о красной воде и ужасном зрелище, свидетелем которого мне пришлось стать. Шато хранит мои лучшие воспоминания, и вместе с тем – худшие. – Давайте сменим тему. – Я тянусь за вторым стаканчиком шампанского. – И продолжим пить.

– Серафина объяснила, почему ей вдруг захотелось нас пригласить? – спрашивает Джейд. Я заметила, что она почти не пьет, несмотря на ее нарочитое возбуждение. И такое происходит всегда. Тем не менее Джейд – душа вечеринки и, кажется, расслабляется наравне со всеми. Но я знаю, что любая ситуация всегда находится под ее контролем. – Прости, Дарси, – продолжает она, – я не хочу давить на больное, но…

– Почему сейчас, спустя двадцать лет? – Я тереблю свое золотое обручальное кольцо Cartier love ring. Дешевые понты. Но никто не узнает, что оно ненастоящее, что мне пришлось продать оригинал. Да благословит Господь Amazon и их достойные подделки! – Понятия не имею. Никто не знает, что взбрело в голову Grand-mère на этот раз.

– Она только сказала, что хочет в последний раз повидаться со своими девочками. – В зеркале заднего вида я вижу, как Викс закручивает волосы в пучок. – Чтобы все исправить.

– Чтобы все исправить, – задумчиво повторяет Джейд. – В самом деле? Но что это значит? – Нотки надежды в ее голосе ни с чем не спутаешь. Я точно знаю, о чем она думает.

– Она не стала вдаваться в подробности, – отмахивается Викс.

– В последний раз повидаться со своими девочками? – Фраза крутится у меня в голове.

– Я уверена, что она не имела в виду последний, как… последний, – замечает Викс. – Просто ей девяносто пять.

– Девяносто четыре. – Я испытываю некоторое удовлетворение от того, что подруга немного ошиблась и что я знаю о своей бабушке нечто, чего не знает она. Пусть даже ей и звонят по телефону.

– Точно. – По ее осунувшемуся лицу вижу, что Викс неловко, и это заставляет меня почувствовать себя виноватой. На самом деле, она заслуживает этой поездки больше, чем кто-либо из нас. Просто… легче быть рядом с человеком в тяжелый для него момент, когда в твоей собственной жизни все идет как по маслу. А в моей в данный момент все совсем не радужно.

Я проверяю, нет ли сообщений от Оливера или детей. Беспокойство переполняет меня, как пчелы – улей. Возможно, мне следовало в последнюю минуту отказаться от плана взять их с собой. «С глаз долой – из сердца вон» неприменимо, когда до вас рукой подать.

– Ладно… Кстати, я видела твой последний пост, Дарси, – начинает Викс, и я вижу, что она пытается отвлечь меня от своего телефонного разговора с моей бабушкой. – Это было так трогательно. Ты потрясающая! Скольким людям ты помогаешь!

– О, спасибо! – Она о моем аккаунте «The Fertility Warrior»[12]. Я опубликовала этот пост неделю назад, но мне кажется, что с тех пор прошли годы. Я вылила в нем свои мысли о том, что значит чувствовать себя неудачницей в глазах своего мужа. Быть той, кто обещал ему подарить новую жизнь, но чье тело не желало сотрудничать. Я написала его как раз перед тем, как узнала, в чем еще подвела мужа.

– Сожалею, что не знала, через что тебе пришлось пройти, – произносит Викс.

– Да. – Я подавляю гнев и беспомощность, которые все еще бурлят даже сейчас, когда у меня двое здоровых, красивых детей. – Ну, ты не могла. Вот почему я пытаюсь расширить аудиторию. Представьте, что вы изо всех сил пытаетесь забеременеть, а всего в нескольких кликах – вдохновляющие истории женщин, которые стали матерями, имея такие же шансы, и врачи, которые могут помочь, которые не откажут вам только потому, что у вас низкий уровень ФСГ… – Я складываю руки на коленях.

– Ты многим поможешь, увеличив охват аудитории, – кивает Джейд. – Слушай, а что было на той встрече с инвестором, с которым тебя познакомил Себ? Ради которой ты летала в Вашингтон? Я совсем забыла спросить.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал непринужденно.

– Не сработало.

– О, ну что ж, инвесторы выстроятся в очередь, просто подожди. Твоя работа важна и необходима, Дарси. Общение с женщинами, проходящими тот же же тернистый пусть…

– Спасибо, – отвечаю я бодро. Я просто не вынесу, если она перейдет к шприцам, врачам и прочему. Я вижу Джейд в зеркале заднего вида, удивленную, может быть, немного обиженную. Ее поразительные глаза – правый прозрачно-голубой, как лед, левый темно-синий, переходящий в карий, – идеально подведены черным, как и ее волосы, цветом. Все в ней, кроме глаз, темное и угловатое. Несмотря на то, что я свободно владею французским в отличие от Джейд, она тем не менее куда больше похожа на типичную француженку, нежели я. Я всегда этому немного завидовала.

– Эй, Дарси, ты в порядке?

– Мы на месте! – объявляет Раф, прежде чем я успеваю ответить. Я позволяю вопросу Джейд испариться и вижу, как она ломает голову, стоит ли его повторить. В конце концов, она молча взбивает волосы, придавая им объем у корней, так что укладка становится еще совершеннее, чем обычно.

Мы сворачиваем направо на грунтовую дорогу, окруженную соснами, с французской версией киоска с лимонадом, поставленного местными детьми. Они продают разливной Diablos – домашний лимонад, смешанный с небольшим количеством сиропа Teisseire. Рекламная вывеска развевается на ветру; проезжая мимо, мы машем им рукой. Дорога, к счастью, такая же, какой была всю мою жизнь, струится вдоль древних каменных стен, покрытых мхом. Сейчас мы у подножия горного массива Альп, примерно в полутора милях от Сен-Реми. Этот город с шикарными бутиками и ресторанами, а также грандиозным рынком, открывающимся каждую среду, часто называют Прованский Хэмптонс. Здесь, за городом, тихо, но до Арля, Авиньона, Экс-ан-Прованс и Иль-сюр-ла-Сорг меньше часа езды. Или до виноградников в Шатонеф-дю-Пап. Или можно просто отдохнуть в шато и выпить cafe au lait[13] на террасе.

У меня перехватывает дыхание, когда мы с грохотом подъезжаем к воротам, на которых витиеватым шрифтом написано Chateau du Platane. Чуть ниже – наш фамильный герб, свирепые львы, отлитые из бронзы, заставляющие любого нарушителя частной собственности дважды подумать, прежде чем действовать. Ворота распахиваются; сейчас они управляются пультом из машины, но десятилетия назад, когда летом меня доставляли в шато, работник должен был прийти с ключом, чтобы впустить меня. Мы проезжаем через ворота, мимо виноградника, которым наша семья все еще владеет, но больше не управляет, к огромному дому из бледного камня, при виде которого я мгновенно чувствую себя маленькой. Особняк был построен в начале семнадцатого века, примерно в то же время, что и Версальский дворец, для загородного уединения знатной провансальской семьи, из которой происходил мой дед. Дом роскошный, внушительный, именно об этом я предупреждала Джейд и Викс, прежде чем впервые привезти их сюда двадцать лет назад. Это не теплое и не уютное местечко; здание больше похоже на замок из сказок, где детей растят слуги. Я помню, как глаза моих друзей полезли из орбит, как Викс сказала, что «роскошный» слишком слабое слово, чтобы описать раскинувшуюся перед ней картину. Я ее понимаю, тот же благоговейный трепет я испытывала в детстве, когда каждый июнь приезжала сюда, чтобы провести лето с бабушкой и дедушкой.

Двухэтажный особняк представляет собой внушительную глыбу бежевого камня с тем привлекательным, необъяснимым европейским шармом, благодаря которому выглядит одновременно нетронутым и рассыпающимся. На каждом этаже через равные промежутки расположены маленькие окна без ставен, обрамленные известняком, а по центру возвышается гигантская резная арочная дверь из красного дерева. Чтобы добраться до нее, нужно спуститься по небольшой гравийной аллее между двумя рядами высоких сосен. В доме и вокруг него нет ничего мягкого – все сурово. Это не милый французский загородный домик с качелями на веранде и зелеными шпалерами. Как снаружи, так и внутри все выдержано в нейтральных цветах, антиквариат соседствует с дизайнерскими вещами, повсюду оттенки кремового, коричневого и терракотового. Даже во впечатляющем собрании произведений искусства предпочтение отдано этим цветам: загорелая обнаженная натура, мраморные скульптуры, современные акриловые краски нейтральных оттенков, старинные алебастровые вазы. Разнообразная цветовая гамма присутствует лишь в жемчужинах коллекции. Исключение сделано для таких имен, как Дега и Ренуар. И конечно же яркие краски можно найти у бассейна на заднем дворе, в свежей зелени пейзажа. От зеленого в Провансе никуда не деться.

Я смотрю в окно, не осознавая, насколько близко нахожусь к стеклу, пока мой нос не утыкается в него. Машина, фырча, останавливается. Сколько раз веснушчатой девчонкой я проходила этим путем, вприпрыжку, размахивая руками, предвкушая новый день в раю, наполненный любовью обожаемых мной бабушки и дедушки? Для девочки, оставшейся без отца, с матерью, погруженной в себя, лето здесь являлось воплощением мечты.

Раф останавливается прямо перед соснами, и я открываю дверь туда, где все знакомо. И тем не менее почему-то мне кажется, что все изменилось.

– О, боже! Они здесь! – Восклицает Mamie[14], проскальзывая мимо меня на кухню, но не раньше, чем нежно ущипнет меня за бок. Прикосновения – ее язык любви. И поскольку я единственная оставшаяся в живых родственница, которая обитает в далекой Ницце (в целом часе езды!), она не перестает прикасаться ко мне с момента моего прибытия до момента, когда я ухожу, нагруженная едой, будто я, шеф-повар, могу умереть с голоду.

Признаю, мне это нравится. Больше никто так сильно не хочет прикасаться ко мне, включая моего мужа.

– Арабель, они здесь!

Mamie уже перешла на английский, готовясь к «десанту американцев». Она обожает моих друзей, хотя не видела их, если не считать Дарси, целую вечность. Бабушка была экономкой Серафины еще до моего рождения, но теперь ее роль точнее описывается словом сиделка. Нянька. Несмотря на то, что Серафина слишком горда, чтобы признать, что нуждается в уходе.

Я выросла в этом шато. Когда мне было четыре года, мои родители погибли в автокатастрофе. Я тоже находилась в той машине. Люди всегда ерзают на своих стульях, спрашивая о моих родителях, и я вынужденно рассказываю эту историю. Я знаю, как она действует на слушателей. Они избегают зрительного контакта. Бормочут извинения. Но я говорю откровенно, что у меня осталось одно-единственное воспоминание о них, ну, по крайней мере, о моем отце. И что это был лучший способ потерять их, если можно так выразиться. Прежде, чем появятся воспоминания, которые станут возвращаться и преследовать тебя. Я выросла с Mamie, которая подарила мне любовь родителей всего мира, сконцентрированную в одном человеке. Поэтому я считаю себя благословенной. И хотя мы не были богаты и у меня никогда не было такой красивой одежды и игрушек, как у Дарси, мне довелось жить здесь, в раю.

Летом Дарси приезжала погостить на несколько месяцев, так что, в некотором смысле, мы росли вместе. Но я на два года старше, поэтому между нами всегда была некоторая дистанция, к тому же нас интересовали разные вещи. Я всегда сидела, забившись в угол, и листала кулинарные книги. Mamie покупала для меня подержанные томики на рынках, они были испещрены заметками и покрыты масляными брызгами, оставленными предыдущими владельцами. А Дарси проводила время со своим дедушкой, собирала вишню, проверяла производство на винограднике или изучала правила хорошего тона и сервировала стол со своей бабушкой. Когда мы были младше, помню, как играли в прятки. Как я всегда находила ее сразу после исполнения «Выходи, выходи, где бы ты ни была!». Именно Дарси научила меня этой присказке, которая сопровождала нашу игру. Но, если не считать этих ограниченных детских взаимодействий, наши пути пересекались нечасто, даже если мы проводили в особняке все лето. Потому что он большой и, кроме того, у меня были школьные друзья. В то время как Дарси старалась не покидать дом, поглощенная общением с Серафиной и особенно с Ренье, до его трагической гибели от несчастного случая. Однако, говоря начистоту, я порой думаю, что в детстве некоторая дистанция между мной и Дарси была вызвана не только разницей в возрасте, но и желанием самой Серафины. Несмотря на то, что она обожала мою бабушку, я тем не менее оставалась внучкой прислуги. Не соответствовала высокому социальному статусу госпожи.

Однако позже, когда Дарси исполнился двадцать один год, она приехала учиться в Авиньон и часто наведывалась в шато на выходные вместе со своими новыми подругами – Джейд и Викс. Мне тогда было двадцать три, я все еще жила здесь и поступила в местную кулинарную школу. К тому времени разница в возрасте между нами стерлась, и мы стали лучшими подругами и дружим уже двадцать лет. Поскольку Дарси, Джейд и Викс живут в Нью-Йорке, я вижусь с ними реже, чем они друг с другом, но я не из тех, кто боится что-то упустить. Я знаю, что у нас много общего и они дорожат мной. В любом случае, мне удается выбираться к ним несколько раз в год. И мы стараемся время от времени устраивать совместные поездки, хотя Джейд и Дарси не всегда могут присоединиться из-за своих детей. Но Викс часто приезжает на выходные, вот почему мы с ней сблизились за эти годы. Джейд и Дарси связывают другие, особые узы – их дети и жизни, в которых все разложено по полочкам. Джейд однажды назвала нашу четверку «Мамы» и «Рианны» после того, как мы с Викс остановились в отеле Дю Кап-Эден Рок в то же время, что и Рианна. Джейд сказала это в шутку, но я почувствовала растущую между нами пропасть. Они с Дарси – мамы, это правда. Мы с Викс немного более склонны плыть по течению и получать удовольствие от каждого дня. Я полагаю, что это естественно.

– Арабель, allez[15]! – Бабушка приглаживает свои жесткие седые волосы, собранные в тугой пучок. Как всегда, из него выбиваются отдельные пряди. Она вытирает пот со лба рукавом фиолетового платья в цветочек. Она – олицетворение бабушки из ситкомов – пухленькая и любящая.

Ее фартук задевает мою руку, когда она проходит мимо гигантского шкафа, расписанного густыми, комковатыми завитками кремового и мятно-зеленого цветов. За его стеклянными дверцами видно разномастную керамику местных ремесленников: пасторальные сценки, выполненные в синих и коричневых тонах, маленькие блюдца с золотой каемкой, чайные чашки, стоящие на стопках фарфора; сервировочные блюда расставлены вперемежку. Беспорядок на самом деле организованный. Все в этом доме не просто так. По большей части люди внутри него тоже.

– Иду! Un moment[16]!

Мы весь день были на кухне, готовили. На семейной кухне, должна я уточнить. Десять лет назад во время значительных ремонтных работ к особняку пристроили кухню шеф-повара, куда семья заходит нечасто. Излишне говорить, что я нахожу кухню шеф-повара красивой, но немного пафосной, с набором La Cornue[17] и другой профессиональной техникой, а семейная, меньшая по размеру, гораздо больше соответствует моим вкусам. В ней заметен провансальский колорит, которого в остальном доме, по сути, избегают. Я рассматриваю каменные стены и потолочные балки, красиво сочетающиеся с рядом медных кастрюль. Бабушка посоветовалась со мной, какие заказать, и конечно же я выбрала Mauviel[18]. Затем мой взгляд скользит по витрине с бело-голубыми старинными делфтскими тарелками, установленной над плитой. Помню ощущение триумфа от каждой находки, когда мы с бабушкой бродили по рынкам, разыскивая их.

У Серафины, конечно, есть шеф-повар, но, когда я приезжаю к ней, мне нравится готовить самой. В конце концов, это моя работа. Я шеф-повар и предприниматель, и у меня один миллион семьсот тысяч подписчиков в Instagram, которые наблюдают за тем, как мы с моим мужем Жанкарло управляем нашей гостиницей и проводим кулинарные мастер-классы для туристов. Совсем недавно у меня было несколько совместных проектов с парфюмерами, я разработала свой собственный фирменный аромат – сочетание сандалового дерева, цветов апельсина и нероли, без синтетики; он разошелся за полтора часа, и мы планируем выпустить еще. Я также написала три кулинарные книги, последняя стала бестселлером по версии New York Times, и я работаю над четвертой.

Я развязываю фартук и любуюсь tarte tartin[19], к которому добавляю несколько веточек тимьяна.

– Я просто хочу, чтобы все было на высшем уровне. – Я внимательно рассматриваю пирог и убираю одну веточку тимьяна. – Мы никогда не собираемся все вместе, как сейчас, и с тобой, и с Серафиной. Я хочу, чтобы эта неделя была идеальной.

– Qui vivra verra, – произносит Mamie весело. Будущее покажет.

Я думаю о том, каким туманным является будущее.

– Alors, идем!

Закончив с тартом, я следую за бабушкой к двери, мимо сложенных у стены каминных поленьев и дальше по известняковому холлу. В этом доме все огромно, особенно пространство. Серафина проявила максимальную сдержанность при обстановке комнат. Она предпочитает пустые помещения. Находит их более интересными.

Несмотря на то, что шато отделан в нейтральных тонах, прохладных, благодаря серо-голубому камню, в нем каким-то образом сохраняется теплая, располагающая атмосфера. Стены серые, но покрыты известковым раствором, так что известь сливается со штукатуркой, образуя патину, которая выглядит небрежно, словно нанесена губкой. Серафина дала добро на реставрацию, но настояла на том, чтобы не было никаких свидетельств ее уступок современности. Вам будет трудно обнаружить электрические кабели: все они искусно скрыты.

Кажется, что бродишь по хорошо обставленной пещере, время от времени натыкаясь на идеальную, достойную журнала виньетку. Картина Перл Файн, где на кремовом фоне горизонтально нанесены размытые серые линии, кажущиеся загадочными, вызывающие рябь в глазах, висит в раме над вычурным столом, уставленным кремовыми же свечами разной высоты. Затем вы замечаете тонкие белые занавески, обрамляющие окно, и ваш взгляд останавливается на огромных фонарях Ногучи. Серафине нравится сочетать несочетаемое: абстракционизм соседствует со сдержанными предметами интерьера. Акрил Розелин Аль Умани серых и кремовых тонов. Алебастровые вазы восемнадцатого века. Смелые скульптуры Лоуренса Перраци. Моя любимая – «Голова в облаках»: обнаженная женщина, вырезанная из черного джесмонита[20], голова которой скрыта в облаках. Возможно, меня влечет к этой скульптуре, потому что я чувствую в ней полную противоположность себе; к лучшему это или к худшему, но я никогда не витала в облаках, ни разу за всю жизнь.

Все пространство проветривается через мириады окон. «Искусство должно дышать, – всегда говорила Серафина, – и люди тоже». Большинство окон распахнуты настежь, из каждого открывается прекрасный вид на холмистую местность или террасу, где мы завтракаем. С севера дует мистраль, резкий, теплый и привычный, от которого мне в глаз попадает пылинка.

Я подхожу к вестибюлю с его роскошными потолками и хрустальной люстрой, а также гигантской изогнутой каменной лестницей с широкими перилами, вырезанными из того же камня. Со скрипом открывается входная дверь, и Mamie выглядывает наружу. Я слышу голоса. Джейд смеется над чьим-то чемоданом. Что-то тяжелое волочится по гравию. У нас нет дворецкого – факт, который может удивить многих. Из наемных работников: Раф – садовник, который обитает с прошлого года в домике у бассейна, кроме него шеф-повар и горничная, которые живут в городе и приезжают только на день. Mamie больше не убирает, возможно, уже несколько десятилетий, хотя у меня сохранились четкие воспоминания о том, как она, стоя на коленях, мыла полы. В дворецком нет необходимости: в конце концов, Серафина одна. С тех пор как умер Ренье, в шато больше никто не жил, за исключением Mamie.

Шаги наверху, на лестничной площадке. Я пока не могу никого разглядеть, но нет сомнений, что они принадлежат Серафине. Ее тяжелая, безошибочно узнаваемая поступь плохо сочетается с крошечным ростом и преклонным возрастом. Mamie рассказала мне, что в течение многих лет пыталась убедить Серафину переехать в одну из спален на первом этаже, но та отказывается. Это меня немного раздражает, потому что Mamie ухаживает за Серафиной и ей необходимо находиться в соседней комнате. Несмотря на то, что она на одиннадцать лет моложе Серафины, ей тоже нелегко подниматься и спускаться по крутым лестницам. При реставрации следовало бы добавить лифт, что, кстати, я предлагала.

– Бель! – Дарси бросается ко мне.

– Дарси!

Мы обнимаемся по-американски, крепко-крепко, и она говорит:

– Ты стала стройнее. – Она повторяет это каждый раз наполовину восхищенно, наполовину завистливо.

– Вовсе нет. – На самом деле у меня это получается непреднамеренно. Меня устраивают мои формы, но иногда я поглощена задачей, которая растягивается на день, день превращается в неделю, и после всего я смотрю на себя в зеркало и думаю, что, кажется, забыла поесть. Я понимаю, что такое объяснение не понравится большинству женщин.

Дарси никогда не была крупной, но в последнее время она периодически отпускает самоуничижительные замечания о том, что все еще не сбросила вес после родов. Я подозреваю, именно поэтому она сейчас так любит мешковатые платья. Мне кажется, что, несмотря на чуть усталый вид, она выглядит замечательно, определенно лучше, чем в маленьком весе. Я отчетливо помню ее жесткую предсвадебную диету. Я тоненькая, но высокая. Дарси миниатюрная, едва дотягивает до пяти футов, и когда она худела, у меня появилось ощущение, что она пытается исчезнуть. Я внутренне содрогнулась, когда, помогая надевать белое свадебное платье, увидела ее выступающие ребра.

– В любом случае я не могла сильно измениться, – улыбаюсь я. – Вы недавно меня видели!

Прошло всего несколько недель с тех пор, как я провела пару мероприятий на Манхэттене, презентуя свою последнюю кулинарную книгу.

– Я знаю. Этого недостаточно. – Она пристально смотрит на меня, и на мгновение я задаюсь вопросом, знает ли она. Я выдерживаю ее взгляд. Глаза Дарси зеленые и ясные, без вкраплений. Идеальные. В то время как у моих нет одного определенного цвета – мне сказали, что они как хамелеоны, порой кажутся зелеными, порой – карими.

– Понимаю. Но если моя следующая кулинарная книга будет иметь успех, возможно, мы купим в Нью-Йорке второе заведение.

– Не дразни меня. Я умру от счастья, если это случится! – Она снова прижимает меня к себе.

Джейд направляется ко мне, но я еще несколько мгновений держу в объятиях Дарси. Я люблю Викс и Джейд, никаких сомнений. Но мы с Дарси связаны этим местом, нашими бабушками. Мы почти сестры. Единственная семья, кроме бабушки и мужа, которая у меня есть.

Прежде чем спуститься, я оцениваю себя в зеркале на верхней площадке лестницы. Остановка перед зеркалом перестала быть поводом для тщеславия по крайней мере сорок лет назад. Но внешность имеет значение. Это мантра, с которой я живу. Моя мама умерла, когда я была ребенком, так что у меня не было шанса воспользоваться ее мудростью. Выйдя замуж за Ренье, я вновь обрела мать в лице свекрови и называла ее Maman. Поначалу я была рада этому обстоятельству.

В день нашей свадьбы она сказала мне:

– Серафина, все, что у тебя есть в жизни, – это твое доброе имя. Теперь твое имя неразрывно связано с нашим. С нашей репутацией. Ты должна защищать наше имя всеми силами.

Я избегаю смотреть прямо в глаза, разглядывая себя. Полагаю, в них есть что-то слишком цепкое, что-то, заставляющее оценивать совершенные поступки. Я и так уже проанализировала свою душу – нет смысла зацикливаться на низких оценках. В конце концов, именно поэтому девочки здесь. Я изучаю в отражении свои волосы: редкие пряди, собранные шиньоном, окрашены в тот же приятный оттенок теплого блонда. Это цвет, к которому тяготеют пожилые дамы, поскольку он помогает скрыть седину, спросите любую. Все мы, красотки-брюнетки, в итоге становимся блондинками. Не то чтобы я была красавицей, заметьте, но я была эффектной. Я знаю, что все еще такая.

Я осматриваю свою одежду в поисках недостатков. На мне кремовый брючный костюм и шарф от McQueen, украшенный черепами. Мне нравится надевать что-то неожиданное, несолидное. Например, мои красные туфли от Шанель на двухдюймовых каблуках. Сильви велит мне заканчивать с подобной обувью. Очевидно, по ее мнению, я напрашиваюсь на смертный приговор, упрямо продолжая жить наверху в своей главной спальне, спускаясь по этой лестнице на высоких каблуках, да еще и без ее поддержки. Будто восьмидесятитрехлетняя Сильви способна предотвратить или смягчить мое падение. Она даже пыталась отговорить меня от использования при ремонте аутентичного камня из региона Дордонь. Каменный пол опасен для старых костей. Вот что значит состариться. У вас грозят отобрать самые простые, самые фундаментальные вещи, такие как лестницы и каменные полы.

К счастью, у меня все еще есть кошелек, который равнозначен силе.

Я слышу молодые безмятежные голоса: внизу уже встретились девочки. Арабель и Джейд. Эти двое вызывают во мне много сложных чувств, которые я отбрасываю в сторону. Заливается смехом моя Дарси. И моя Виктория. Виктория для меня особенная, хотя она и не моей крови. Дарси ревнует – я замечаю такие вещи. Но у нее нет для этого причин. Дарси – моя плоть и кровь, Виктория – та, кого я выбрала. С ней я могу чувствовать себя птицей, парящей в небе. В то время как с Дарси ощущаю себя белкой, зарывающейся в темную почву. Это не их вина, это исключительно мои тараканы. Кроме того, любой родитель или бабушка с дедушкой скажут вам, что невозможно любить ни одного ребенка больше своего. Все четверо здесь, в замке, вместе. Когда-то, много лет назад они подарили мне немного счастья. Но в этот раз я позвала их всех сюда по другой причине.

Они очень многого не знают. А время на исходе.

Я должна защитить свое имя всеми силами.

Теперь я это понимаю. Maman была права и неправа одновременно. Осознание пришло ко мне позже. Слишком поздно.

Я должна была защищать свое имя любой ценой не для того, чтобы нравиться людям и заставить их уважать меня. Я должна была защищать свое имя любой ценой, чтобы нравиться самой себе. Чтобы уважать саму себя.

Между этими понятиями огромная пропасть, и я слишком долго страшилась перепрыгнуть через нее. Правда в том, что американцы боятся, что их не любят, тогда как мы, французы, боимся, что нас обвинят в чем-то плохом. Боимся совершить ошибку. Боимся осуждения. Действительно, эти страхи глубоко укоренились во мне. Но я совершила много ошибок и заслуживаю лавину обвинений. И теперь мне необходимо пойти до конца и раскрыть правду, какой бы трудной и болезненной она ни была для меня и для тех, на кого она обрушится.

Я борюсь с приступом тошноты, которые в последнее время случаются слишком часто. Сильви обеспокоена, что я так много времени провожу в постели.

– Я старая леди, – напоминаю я ей.

Я не сообщила ей, что у меня рак. Рак крови – смертный приговор, как с сожалением констатировал мой врач. Оказалось, болезнь распространилась по всему организму, и у меня осталось не так много времени. Если бы я рассказала об этом Сильви, мне пришлось бы справляться с ее разбитым сердцем, а мне необходимо сохранить энергию, чтобы привести в исполнение свои планы.

Я колеблюсь, стоя наверху лестницы. Не решаюсь спуститься, но не из боязни оступиться. Сегодня я страшусь того, что ждет меня внизу.

Сейчас я улыбаюсь женщине в зеркале, чтобы придать ей смелости, напомнить о ее предназначении. Дайте время, и вымученная улыбка сможет стать настоящей. Конечно, я тут же перестаю фальшиво улыбаться своему отражению. Теперь моя радость искренняя, потому что я не могу дождаться, когда заключу Дарси и Викторию в свои объятия.

Несколько мгновений удовольствия, прежде чем я попытаюсь все исправить.

При моем появлении поднимается много шума. Много восклицаний о лестницах и их опасностях. История о друге двоюродной сестры чьей-то двоюродной бабушки – или кем-то в этом роде, который свалился со ступенек крыльца и сильно пострадал.

С Дарси я, конечно, виделась, но недостаточно. Бывают ли встречи достаточно частыми, когда твоя внучка живет на другом конце света? Ей сорок, и выглядит она на сорок. Уставшая. Немного прибавила в весе. Возможно, даже больше, чем немного. Дело не в том, что она некрасива. Она красива, даже очень. У нее губы ее матери – такие идеальные бантики и ее бледная, веснушчатая кожа. Но все остальное в ней – особенно зеленые глаза – от ее отца. Моего Антуана.

– Tu m’as manqué, Grand-mère[21], – шепчет Дарси мне в шею. – Я скучала по тебе!

– Oui, oui, ma chérie[22].

Это наше крепкое объятие, возможно, последнее. Мы не та семья, которая привыкла к бурным проявлениям чувств. Обычно мы придерживаемся французского обычая поцелуев без касания щеки губами. Объятия уместны в начале и в конце. Воссоединение и расставание. Однажды я подслушала, как Дарси призналась Джейд, что обнимать меня так же приятно, как обнимать оберточную бумагу. Я не обиделась. Это правдивое утверждение. Я скользкий человек, меня трудно удержать. Вдыхая лимонный запах Дарси, я крепче сжимаю ее в объятиях. Может быть, я была неправа все эти годы. Может быть, мне следовало цепляться, а не ускользать.

Дарси отстраняет меня на расстояние вытянутой руки. Я готовлюсь к ее оценке. Она не должна догадаться, что я больна. На этой неделе многое нужно сделать, не поднимая шума. По ее смягчившемуся взгляду я предполагаю, что прошла проверку.

– Ты видела деньги? – тихо спрашиваю я. – Они у тебя?

Я дала ей десять тысяч евро, пять тысяч из которых намеревалась вложить в поддержку ее стартапа под названием «The Fertility Warrior». Она начала заниматься этим год назад, подстегнутая бесконечными уколами, врачами и операциями, которые ей потребовались, чтобы родить детей. Нужен ли миру «The Fertility Warrior»? Возможно. Не мне об этом судить. Я знаю, что Дарси требуется немного денег, и я рада дать их ей. Дополнительные пять тысяч евро для оплаты перелетов и отелей я отправила после того, как узнала, что Оливер и дети тоже едут во Францию. Мне приятно помогать. Я не сообщила, что скоро, когда меня не станет, большая часть состояния в любом случае достанется ей. С финансами у нее все будет в порядке. Она будет богата. Фактически она будет очень богата. Я должна поговорить с ней о своем завещании. Это один из пунктов в моем списке дел.

Она переводит взгляд с меня на свои ногти цвета ballerina pink[23], как у меня.

– Да. Спасибо тебе, бабушка! Не знаю, как тебя благодарить…

– Arrêter[24]! Мне это только в радость, я же сказала.

– Серафина! – Ко мне подходит моя Виктория. – Так приятно тебя видеть!

– И мне тебя, ma chérie. – Мы не обнимаемся. Это не в наших правилах, но мы целуем друг друга в щеку, и когда отстраняемся, мои глаза сияют, глядя на нее, а ее – сияют в ответ. Она крупнее, плотнее других девушек, и я не говорю, что это плохо. Она заметная, моя Виктория, уже кое-что в мире, где нам, женщинам, частенько сложно этого добиться. И она заметная не потому, что самая громкая, или самая глупая, или самая агрессивная, а лишь благодаря своему присутствию, спокойному и понимающему. Виктория красива, у нее длинные волнистые волосы, чистая кожа и тигриные глаза, карие с желтыми крапинками. Я помню, как в прошлом она демонстрировала свое декольте, но сегодня это не так, по понятным причинам.

– Ты?.. – Мои глаза ищут ее. Затем я оглядываюсь по сторонам. Дарси отошла поприветствовать Сильви.

Виктория кивает.

Хорошо. Чувствую, как у меня вырывается вздох, я и не подозревала, что затаила дыхание.

– Мы должны встретиться сегодня вечером, после ужина. Приходи ко мне в комнату.

– Конечно.

– И не говори девочкам, – шепотом предупреждаю я.

– Конечно нет.

– Что не говорить девочкам? – Это Джейд, она подходит с радостным возгласом, но мне ясно, что он фальшивый, по крайней мере, в мой адрес. Как всегда, в первую очередь я обращаю внимание на ее глаза. Правый похож на ледниковое озеро, полупрозрачный и ярко-голубой. Левый хамелеон – то синий, то карий. Она словно разделывает меня своим взглядом. Или пытается.

– Чтобы вы не пытались убедить Серафину, что ей действительно не следует подниматься и спускаться по этой крутой лестнице, – быстро находится Виктория.

– Oui, oui, я старая, – подхватываю я, испытывая облегчение от того, как легко она сменила тему. – Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

Джейд смотрит мне в глаза без страха и без почтения. Я помню этот взгляд. Непривычно сталкиваться с человеком, который так реагирует на меня. Она худощава настолько, что невольно морщишься, ее мышцы подтянуты чисто по-американски. Во Франции мы относимся к вещам гораздо спокойнее, в том числе к нашим мышцам. Я помню, как двадцать лет назад Джейд рассказывала девочкам, как она наладила свои отношения с едой. Мне это показалось забавным и непостижимым. Я до сих пор так считаю. У французов нет отношений с едой. Я не испытываю никаких эмоций к еде; лишь использую ее, чтобы выжить. Мне нравится, когда она красиво подается, и я часто получаю от нее удовольствие, но еда – не человек. Я не могу ее любить или ненавидеть.

Но я отвлеклась. Джейд одета в нечто, напоминающее тренировочный костюм с таким количеством ремешков и застежек, что думаю, ей требуется какое-то время, чтобы в него влезть. Наряд к тому же бордового, совершенно не подходящего ей цвета. Помню, мне казалось, что у нее аллергия на все, что не было черным. Она носила черные джинсы в сочетании с черной кожей.

Если спросить мое мнение, которое Джейд, конечно, не интересует, она совершила оплошность, надев слишком обтягивающий низ и верх одновременно, тогда как более свободная одежда смотрелась бы куда лучше. Еще одно правило, которого я придерживаюсь: если вы обнажаете ноги, прикройте руки, и наоборот. Но я старая леди; очевидно, на мне больше нет ничего обтягивающего или откровенного. В то время как Джейд – моя противоположность, каждый изгиб на виду. Ей не помешало бы добавить немного французского шарма. Например, я люблю броши. Изящная маленькая шляпка тоже придала бы изюминку ее наряду, без необходимости обнажать кожу. Хотя, с другой стороны, броши давно никто не носит. Как ни странно, это больше прочего заставляет меня на мгновение опечалиться. Возможно, стиль Джейд как раз то, что ей идет лучше всего. Чем старше я становлюсь, тем больше чувствую неуверенность в правильности своих действий и суждений.

Джейд поправляет свой топ, возможно, осознавая, что грудь так сильно выпирает из декольте, что может выскользнуть сосок. Я очень хорошо помню ее черное кружевное платье с эффектным вырезом на свадьбе Дарси на маленьком острове в Мичигане. Остров под названием Макино, известный своей приторно-сладкой помадкой, где запрещены автомобили. Оливер родом оттуда. В те выходные у меня украли бриллиантовое колье.

Мой взгляд скользит по прекрасной загорелой коже Джейд и ожерелью с единственным бриллиантом на ее шее. Должна признать, она, в отличие от моей внучки, выглядит довольно юной и сияющей. В ней есть твердая, почти мужская энергия – это видно по тому, как она владеет своим телом, и по тому, как заранее все просчитывает.

– Привет, Серафина, – говорит Джейд.

– Привет, Джейд.

– Спасибо, что пригласила меня.

– Всегда пожалуйста.

Джейд кивает.

– Уверена, что это будет интересная неделя.

Я заостряю внимание на слове, которое она выбрала. Интересная. Она почти ненавидит меня. Или, может быть, мне это только кажется?

– Думаю, так и будет. – Я откашливаюсь. Вижу, что Сильви стоит в стороне, готовая проводить меня наверх. Она будет настаивать, чтобы я вздремнула. И я не стану возражать. – Что ж, мои дорогие, я счастлива, что вы здесь. – Я поочередно смотрю в глаза каждой и, наконец останавливаюсь на Арабель, с которой, конечно, уже здоровалась. – Уверена, что это будет неделя веселья и неделя правды.

– Правды? – переспрашивает Джейд.

– Правды, – повторяю я. – Правда – это хорошо, n’est-ce pas[25]?

Я наблюдаю, как Джейд ищет в моих глазах подсказки. Интересно, как много она уже подозревает? Что, по ее мнению, ей известно?

– Правда – это всегда хорошо, – наконец произносит она.

Я киваю Джейд, затем Сильви и направляюсь обратно к ступенькам. Мне приходит в голову, что это забавно: приложить столько усилий, накладывая макияж, сделать прическу и нарядиться только для того, чтобы спуститься по лестнице на несколько минут, а затем снова подняться по ней.

– Итак, дамы. Увидимся в семь за аперитивом на террасе. Ужин в восемь.

– Ровно в семь на террасе, – обращается Дарси к своим друзьям.

Дарси никогда не опаздывает, и сейчас она делает именно то, чем занималась всю свою жизнь – сражалась за мой комфорт. За мое счастье. И теперь я буду сражаться за нее, как должна была сделать давным-давно.

– Наслаждайтесь. – Я поднимаюсь по лестнице и отклоняю предложенный Сильви локоть. – Сейчас, мои дорогие, просто наслаждайтесь.

Отведенная мне комната находится в задней части шато на втором этаже. Та самая, которую я занимала всякий раз, когда мы приезжали сюда, пока учились в Авиньоне. К старинной серебряной дверной ручке была прикреплена деревянная табличка с аккуратно выведенным на ней моим именем. Но потом Арабель попросила меня перейти в ее комнату, расположенную напротив по коридору, предоставив мне более просторное и роскошное помещение с ванной. У нее разыгралась аллергия на пыльцу, а ее окна как раз выходят на цветущие деревья. Я была вынуждена согласиться. У меня остались приятные воспоминания о том, как я принимала ванну у Арабель, а она листала журнал, сидя в шезлонге, пока я мылась. Моя прежняя комната примыкает к лестничной клетке, она уютная и симпатичная, но меньше. В любом случае не имеет большого значения, где мы остановимся, поскольку не будем сидеть в наших комнатах, предпочитая основные помещения шато и прогулки по Провансу.

Теперь я сижу на кровати, застеленной белоснежным постельным бельем и тонким кремовым бархатным одеялом, наслаждаясь коротким мгновением одиночества, пока наполняется ванна. Я сказала Арабель, что она может зайти и посидеть со мной, пока я моюсь. Это наша традиция со времен учебы. Так мы наверстывали упущенное и еще больше сближались в те выходные, когда Дарси привозила сюда меня и Викс. Но сейчас большее удовольствие мне доставляет время, проведенное наедине с собой, даже в поездках с девочками и даже когда я провожу выходные со своей семьей. Я ничего не имею против кого-то из них. Просто я такая. Мне нужна тишина, чтобы разобраться в себе. В противном случае меня захлестывает гигантский беспорядочный водоворот мыслей. И мне особенно нужно уединение сейчас, когда я вернулась в особняк Серафины.

Помню, как в первый приезд Арабель показывала мне свою комнату. Она жила в шато, пока училась в кулинарной школе, так что здесь находились ее вещи, но тем не менее во всем чувствовалось влияние Серафины. Раньше я называла это помещение Голубой комнатой, потому что, несмотря на то, что она была такой же роскошной, как и весь дом, все же больше походила на уголок замка из сборника сказок, где в каждой комнате была своя тематика. Эта была действительно голубой, с выцветшими обоями в стиле шинуазри[26] и старинными кулинарными книгами, сваленными в кучи по углам. Теперь, после реставрации, она выглядит более безмятежной, а все детские реликвии Арабель исчезли. Голубое постельное белье заменено на нейтральное, из окон льется туманный свет. И в отличие от основных помещений, где пол выложен серым камнем, здесь – шестиугольная плитка разных оттенков кирпично-красного, местами разной высоты.

Моя ванна готова. У меня есть чутье на такие вещи. Себ назвал бы это заигрыванием с опасностью, потому что я могу слоняться по дому, сбегать на кухню, проверить детей, пока течет вода в ванне. Но я всегда возвращаюсь прямо перед тем, как она перельется через край. Себ утверждает, что когда-нибудь я отвлекусь и это неминуемо случится. Но я никогда не отвлекаюсь. Тогда почему я смотрю и просто жду, сложа руки?

Ванна полна, но я не спешу выключать воду. Серафина никогда не узнает. Я вытру все, что перельется. Но, должна признаться, мне доставляет некоторое удовольствие портить ее идеальные полы, пусть даже несколько мгновений.

– Как там Себ? – Арабель развалилась на кремовом шезлонге лицом ко мне, пока я нежусь в сланцево-серой ванне. Она зашла внутрь, услышав шум воды, и мы немного покружились, прежде чем я погрузилась в ванну. Мы обе испытали почти детский восторг от того, что воссоединились и возродили эту давнюю простую традицию. Окно за спиной Арабелль выходит на террасу, где в глиняных горшках буйствуют травы, их стебли покрыты росой. Если бы я не знала, что это реально, вид показался бы почти мультяшным из-за сияющей зелени на фоне ослепительного безоблачного неба.

– У Себа все хорошо. – Я вожу мочалкой по руке, нанося гель для душа с древесным ароматом. – Он все тот же. Трудоголик. В последнее время я почти не вижусь с ним, и это иногда очень полезно для моего брака. – Я пожимаю плечами, размышляя об этом. – Мы любим друг друга, ты знаешь. Но я всегда была в некотором роде одиночкой. Вы, девочки, не в счет. Наш брак меня устраивает. И я занята детьми… – Я задумываюсь над этой фразой, размышляя о том, насколько она правдива. Дети стали старше. Они исчезают в своих комнатах на втором этаже в ту же секунду, как, привезя их домой, я закрываю дверь гаража. Скоро они будут водить машину или ездить на метро самостоятельно, и я даже не буду устраивать эти совместные поездки. Честно говоря, я не возражаю. Приятно иметь немного свободного времени для себя. Скучаю ли я по сладкому периоду младенчества? Липким ручкам малышей? Нет, у меня непопулярное мнение: мне нравится, когда они сами подтирают свои задницы, премного благодарна. – И в любом случае, я занята…

– Спином.

– Спином, – эхом отзываюсь я, и мне начинает казаться, что то, чем я занимаюсь, звучит просто и банально, хотя, по сути, я стремлюсь сделать жизнь людей лучше. В темном, освещенном свечами пространстве, которое я намеренно обставила так, чтобы оно одновременно приносило умиротворение и возбуждало, люди кричат о том, что они хотят выплеснуть из себя и из своей жизни. А затем я прошу их проговорить, что им необходимо. Особенно если им нужна конкретная помощь, потому что часто тот, кто может оказать ее, крутит педали на соседнем тренажере. На моих занятиях предприниматель познакомился с инвестором-ангелом. Сваха с одинокой девушкой. Много-много связей, которые обогатили как помощника, так и тех, кому помогают. Журнал Women’s Health назвал меня Опрой фитнеса. Для меня важно быть полезной людям. Пусть даже это не сработало с единственным человеком, которому я всю свою жизнь хотела помочь.

Но внутри меня что-то ноет, и я уже какое-то время старательно загоняю это еще глубже. Ведь есть другие, более серьезные способы помогать людям. Помимо спина. Я понятия не имею, какие именно, и задумываюсь, не слишком ли я стара, чтобы следовать какой-то новой прихоти? Есть причина, по которой вы не слышите о сорокалетних людях, которые сменили работу юриста на работу физика-ядерщика. В какой-то момент ты должен выбрать путь и следовать по нему до самой смерти.

И есть вероятность, что, попробовав что-то новое, я почувствую, что все мои старания построить карьеру были напрасны. Не так ли?

Но почему-то в преддверии своего сорокалетия я продолжаю вспоминать свое детство, когда услышала, как кто-то в школе упомянул, что играет на пикколо. Пикколо! Я даже не знала, что это такое. Но это слово просто звучало круто. Я пришла домой и объявила отцу, что хочу играть на пикколо. И вместо того, чтобы сказать мне, как это будет дорого, как непрактично, что, если я хочу быть музыкантом, можно выбрать, что-то попроще, например, гитару или флейту, он поддержал мое спонтанное желание. В течение трех лет я занималась игрой на пикколо с учителем, которого мы нашли в часе езды от дома. Папа каждую неделю возил меня на метро. Честно говоря, у меня получалось ужасно. Но это было весело. Я удовлетворила свою прихоть. Не знаю, можно ли следовать капризам после сорока, когда столько всего связывает по рукам и ногам – муж, карьера, частная школа и прочее. Слишком много всего.

Боже, с чего все это пришло мне в голову? Арабель листает свой журнал, не обращая внимания на мое внутреннее смятение. Я хотела бы поделиться своими переживаниями, но пока не могу их толком сформулировать. Должно быть, это кризис среднего возраста, мысленно убеждаю я себя. Это пройдет.

– У вас с Жанкарло иначе, да? – спрашиваю я подругу. – Вместе двадцать четыре на семь?

– Больше. Двадцать пять на семь. – Она смеется и наклоняется ближе, принюхиваясь. – Это гель Себа?

– Мой. Мне нравятся мужские ароматы.

– А мне нравятся цветочные. – Арабель снова смеется. Ее зубы не идеальны, как и нос, он немного большеват. Ее кожа не такая безупречная, как у меня, – я не критикую, просто констатирую факт. Она не делала ботокс или филлеры, лишь пользуется кремами, которые можно купить в аптеке. Ее ногти не сверкают глянцевым лаком – они отполированы и не более. И ее длинные темно-русые волосы тоже несовершенны. Она не сушит их феном, не завивает, не разглаживает затем утюжком, чтобы создать структурированные локоны, как это делаю я. Однажды я сказала, что ей следует снять видео о том, как она делает укладку, и она посмотрела на меня в замешательстве и заявила, что видео будет чрезвычайно коротким, потому что все, что она делает, это моет голову шампунем, добавляет немного кондиционера (не всегда), а затем расчесывает волосы и дает им высохнуть на воздухе. В довершение всего, она никогда не ходит в спортзал; черт возьми, не думаю, что она в принципе о нем задумывается. Она бегает – очень быстро и не очень долго. Не для того, чтобы похудеть или привести в тонус руки или ноги, к чему стремимся мы, американцы. Она утверждает, что делает это для того, чтобы выплеснуть свою энергию. Представляете?! Я не хочу признаваться даже самой себе, сколько выдержки мне требуется, сколько ободряющих речей мне нужно произносить перед зеркалом, чтобы каждое утро приходить на занятия по спину. А я владелица студии!

Каково это – просто выскочить из постели с таким избытком энергии, что тебе нужно пробежаться, чтобы выплеснуть ее наружу?

Но тренировки Арабель продолжаются и в течение дня. Эта девушка никогда не стоит на месте. Большинство людей привязаны к своим рабочим местам, тогда как она вечно возится на кухне, что-то перемешивает или ходит на рынок. Она загорает на свежем воздухе, выбирая лучшие огурцы. При этом она облачается в будто бы сошедшие с обложек Elle или Vogue наряды для съемок коротких видеороликов, благодаря которым она теперь знаменита. На них она появляется у раковины в своем фермерском доме, делясь секретами шеф-поваров. Например, нужно взбить и посолить яйца за пятнадцать минут до того, как поставить их на плиту, потому что взаимодействие соли и белка делает консистенцию последних более густой. На самом деле я попробовала следовать ее совету. Моя семья ничего не заметила. Но, возможно, трудно заметить, что яичница слегка изменилась, когда вы прикованы к колебаниям рынка или к последнему вирусному видео в TikTok.

Вот и сейчас Арабель выглядит так же непреднамеренно шикарно, как в своем Instagram. Она одета в белую блузку оверсайз с закатанными до локтей рукавами, заправленную в короткую кремовую юбку с асимметричной каплевидной вставкой вдоль бедра. В ней – природное великолепие, для достижения которого мне требуются огромные усилия. Я очень стараюсь, поэтому, думаю, у меня хорошо получается. Но люди всегда замечают, когда вы прилагаете усилия, и вычитают за это баллы.

– Слушай! – Я сажусь, и вода выплескивается на пол. – Что случилось с картиной?

– С какой картиной? – Арабель бросает вниз полотенце, чтобы вода не попала на деревянные ножки шезлонга.

– Такая мрачно-черная с цветами. – Я указываю на пустое место над утопленной в стену каменной раковиной, между двумя бра, напоминающими маленькие хрустальные кусты. Я прищуриваюсь. – Смотри, там все еще торчит крючок.

– Ой. Я не знаю.

– Но ты хотя бы помнишь ее?

– Конечно. – Арабель пожимает плечами. – Может быть, они убрали ее во время ремонта.

– И оставили крючок?

– М-мм. Не знаю… Тебе что, она так нравилась?

– Наверное. – В ней что-то было, вот и все. Обычные цветы, ничего особенного.

Арабель смотрит на свои часы Rolex. Наша девочка не из тех, кто ходит к косметологу, но ее привлекают красивые вещи. Для нее это капля в море. Хотя она росла без гроша за душой, сейчас она купается в деньгах и зарабатывает их сама. Ее 1,7 миллиона подписчиков в Instagram заходят на страницу @arabelleinnice, чтобы познакомиться с французской кухней и вдохновиться жизнью на Лазурном берегу, роскошной гостиницей, кулинарной школой, а также самыми шикарными нарядами, в которых часы Rolex и сумка Hermes могут самым естественным образом сочетаться с чем-то из Zara, потому что смешивать дорогое и дешевое – философия Арабель.

У Дарси четырнадцать тысяч подписчиков (@thefertilitywarrior). У меня – сто пятнадцать тысяч (@churchofsinvention). Не так уж и плохо. Но порой, в трудные дни, я не могу избавиться от ощущения, что количество моих подписчиков наилучшим образом характеризует меня, определяет меру моей ценности. Джейд Ассулин: сто пятнадцать тысяч.

И да, выйдя замуж, я не поменяла свою фамилию. Я не могла это сделать. Только не после того, что мой отец и его семья пережили во время Холокоста, чтобы сохранить ее.

– Бель, как думаешь, почему Серафина пригласила нас сюда? Именно сейчас? – Я в последний раз ополаскиваю волосы и встаю в ванне. Арабель не отводит взгляд, как это сделала бы американка. И я не спешу завернуться в полотенце. Я горжусь своим телом. Мне нравится его демонстрировать. Даже женщине. Даже своей подруге. Может быть, особенно своей подруге.

– Понятия не имею. – Арабель закрывает журнал. – Полагаю, мы скоро узнаем. Она хорошо выглядит, не так ли?

– Как всегда. Эта женщина – боец.

– Она умеет выживать, – соглашается Арабель.

– Да. – Это слово всегда оставляет у меня во рту металлический привкус.

– О, Джейд! – осознает Арабель. – Désolée[27]… твоя семья…

– Мои бабушка с дедушкой. – Я придаю своему голосу легкость, кутаясь в белый вафельный халат, который лежал на деревянном табурете в изножье ванны.

– Они были из Франции, верно? Именно поэтому ты решила учиться за границей в Авиньоне? Вернуться к своим корням?

– Да. Знаешь, когда я была маленькой, мой отец отказывался говорить дома по-французски. А мне хотелось выучить его. Мама пыталась убедить папу, но он был категоричен. Он хотел быть американцем, ассимилироваться. Пытался забыть прошлое. И я его понимаю, но всякий раз, когда я здесь, мне становится грустно. Я говорю по-французски не так хорошо, как ты или Дарси…

Я думаю не только о своих корнях, но и о своих детях, об их шатком положении в этом мире на фоне недавнего резкого роста антисемитизма. Я не делилась этим с подругами. Только с Дарси. Это слишком тяжело. Я не собиралась ничего скрывать от Бель, просто мне показалось, что сейчас неподходящее время для подобных разговоров.

Я перенеслась на пару месяцев назад, когда приехала забирать Лакса из школы. Он неуклюже пересек двор, направляясь ко мне, и мой взгляд сразу же остановился на ране на его нижней губе.

– Лакс, что случилось с твоей губой? – В руководстве по воспитанию детей должны предупреждать, как у родителя кровь застынет в жилах, когда он заподозрит, что кто-то причинил его ребенку вред. По сравнению с этим бегство от тигра можно назвать неторопливой загородной прогулкой.

– Они забрали мою цепочку, – тихо сказал он. Из моего общительного девятилетнего ребенка словно высосали жизненную силу.

– Забрали? – Речь шла о цепочке со звездой Давида, которую он просил на свой день рождения. Внезапно я почувствовала, что не в состоянии сделать вдох.

Мы – светские евреи, но каждую пятницу я готовлю халу. Мы читаем молитвы и благословляем детей, а Себ никогда не работает в шаббат – зная его, это большая уступка нам во имя соблюдения традиций. Я вспомнила, как застегивала цепочку на шее Лакса, и мы оба улыбнулись его отражению в зеркале. Лакс Якоб, мой милый мальчик, его второе имя – дань уважения дедушке, с которым мне так и не довелось встретиться. Тогда у меня мелькнула мысль: а безопасно ли отправлять моего ребенка в мир с еврейской символикой? Но я похоронила страх, потому что жить свободно и открыто называться евреями – это акт неповиновения всем тем, кто хотел бы повторить или отрицать Холокост.

– Да… на перемене. – Лакс опустил голову, и я видела только его милую макушку, его светлые волосы, зачесанные набок, как у его отца. – Они повалили меня на землю и сорвали ее с моей шеи. Они кричали, что евреи контролируют мир.

– Ты сказал учителям?! – Я пыталась сдержать свою ярость, но знала, что у меня ничего не получается. – Они… должны отстранить их от занятий! Вышвырнуть из школы! Как они смеют… как…

Лакс пожал плечами, опустил глаза.

– Все в порядке, мам. Я не хотел делать из мухи слона.

– Это не нормально! Это преступление на почве ненависти. Вот что это такое. Кто это сделал?

Лакс не ответил, просто посмотрел в сторону школы, а затем снова на меня.

– Мам, мы можем просто уйти?

Так мы и сделали, и я сжала сумочку так, что побелели костяшки пальцев. И воспоминания накатили на меня с новой силой – и о том, что пережил мой отец, и об ужасном мальчишке в старших классах, который ненавидел меня и шипел «жидовка» каждый раз, когда проходил мимо меня в коридорах.

После инцидента мы с Себом обсудили возможность зачисления детей осенью в еврейскую школу. Мы все еще не приняли окончательного решения. Детям нравятся их друзья и учителя. К тому же в еврейской школе есть свои нюансы – четыре вооруженных охранника у каждого входа из-за частых нападений стрелков.

Мы купили Лаксу новую цепочку со звездой Давида, но он больше не хочет носить ее вне дома. Я понимаю. Конечно. Но мое сердце разрывается от боли за моих детей, живущих в мире, который порой отвергает их за то, кем они родились. Теперь каждую пятницу вечером, когда мы поем древние молитвы, мне кажется, что из моей семьи немного высосали радость. Если такое может случиться с нами в, казалось бы, прогрессивном Нью-Йорке, то что же изменилось в мире после тех ужасов, которые выпали на долю папы? Размышления об этом в последнее время стали моим личным адом.

– Ты никогда не рассказывала мне историю своей семьи, – произносит Арабель, с любопытством глядя на меня.

– Правда? – Мое сердце сжимается. Мысли переносятся от Лакса к отцу, к его ночным кошмарам. Нас с папой связывает нечто большее, чем кровные узы. Мы связаны этим шато, прошлым и некоторыми незавершенными делами. Когда я получила приглашение от Серафины, то сочла его пугающе своевременным. Потому что после того, что эти ребята сделали с Лаксом, я полна решимости больше не оставлять незавершенных дел.

Арабель встает и грустно улыбается мне. Я знаю, что она не будет допытываться. Американка, возможно, и стала бы, но не француженка.

– Это место подходит, чтобы похоронить некоторые вещи, не так ли?

Я не уверена, говорит ли она об этой стране или об этом доме. На самом деле – не имеет значения. Ведь правда в том, что при достаточных усилиях все погребенное можно откопать.

Но я этого не говорю. Я соглашаюсь:

– Да, без сомнения. Отличное место.

Вся моя одежда уместилась в сумке, и я складываю вещь за вещью в шкаф из орехового дерева. Серафина однажды сказала мне, что раньше он принадлежал матери Ренье, и, подмигнув, заметила, что сожалеет о том, что обременяет меня энергетикой этой несчастной. Я ничего не имею против: я не верю в проклятия и злых духов. И я ценю, что у всей мебели в этом доме есть индивидуальность, своя история. Даже новые вещи, как утверждает Арабель, были приобретены на антикварных рынках. Приобретены. Одно это слово олицетворяет шато и абсолютное богатство Серафины. Другие люди выбирают на рынках безделушки; она занимается приобретением вещей. Думаю, иронично, что мое восхищение потрепанным, поцарапанным, несовершенным не распространяется на меня саму.

Мой взгляд натыкается на картину Дега, будто случайно повешенную рядом со шкафом. В этом и заключается особенность шато – оно кажется холодным, почти непритязательным в своей всеобъемлющей сдержанности, пока вы случайно не натыкаетесь на заключенные в этих стенах поразительные сокровища. Балерина мерцает на холсте, почти в полете, облаченная в костюм трепещущего синего цвета. Я приглядываюсь к смелым мазкам кисти и ярким краскам, которыми Дега прославился в поздний период своего творчества. И сразу же на меня накатывает знакомый стыд – я совершенно, определенно не Дега. Я не создала ничего, близкого к тем масштабу и яркости, которые художник воспроизводил снова и снова, и, вероятно, никогда не создам. Когда я впервые увидела здесь его картину, Серафина обдумывала ремонт, призванный избавить шато от всего кричащего. По ее мнению, это должно было освежить дом, превратив его в чистый холст, чтобы она снова могла дышать. Я спросила, сохранит ли она картину Дега, несмотря на ее кричащие краски? Она улыбнулась и ответила, что всегда была женщиной, готовой пойти на компромисс, если дело касается Дега. Или Ренуара – спальню Серафины украшет великолепное творение Ренуара, одна из его менее известных алжирских картин.

Я рассмеялась, как того требовал момент, но при этом почувствовала, что у меня в груди все завязалось в узел от мысли, что я никогда не буду достойна такого комплимента. Серафина, как всегда проницательная, тогда сказала: «Виктория, я считаю тебя многообещающей художницей. – Она имела в виду мои наброски углем, которые я делала у бассейна, изображая девочек и саму Серафину. И пейзажи, на которых я пыталась запечатлеть эту землю, так глубоко запавшую мне в душу. – Иначе я бы не попросила тебя об…»

Я быстро кивнула. И приняла похвалу, позволила ей поселиться в моей душе. Может быть, я никогда до конца не верила в себя, но Серафина верила. В тот момент этого было достаточно. Однако теперь, двадцать лет спустя, я задаюсь вопросом, видит ли она по-прежнему во мне потенциал. Или ее тогдашние ободряющие слова были пустышкой – просто в тот момент она посчитала нужным их произнести?

Я трясу головой, пытаясь избавиться от тяжелых мыслей, и продолжаю распаковывать сумку, те вещи, которые помогла выбрать Арабель. Приехав в город после моей последней операции, она потащила меня на шоппинг в Barney’s. Она настояла на том, что обновка будет за ее счет. Новый гардероб для новой меня, избавленной от рака.

Я вешаю белое платье свободного кроя с шелковой подкладкой. Брюки из бронзовой кожи. Сапоги с высоким голенищем – кожа насыщенного янтарного цвета с серебряными заклепками. Это самая красивая, самая роскошная обувь, которая у меня когда-либо была.

Я снимаю велосипедные шорты и безразмерную футболку, выскальзываю из сандалий, надеваю сапоги и становлюсь перед зеркалом обнаженной. Это мое нынешнее хобби – разглядывать новую себя. Пытаюсь привыкнуть. Я выгляжу как голая наездница. Поворачиваюсь то так, то эдак. Мне всегда нравилось мое тело, вот в чем дело. Я была самым крупным ребенком в детском саду, пухленькой выпускницей средней школы. Но мои родители не уставали говорить мне, что я самая красивая девушка в мире, и я им верила. Пересказывать эту историю банально, но мой папа убаюкивал меня перед сном сказкой о самой прекрасной, самой умной на всем белом свете принцессе, блистательной красавице Виктории. По сей день мои родители продолжают называть меня BB – Великолепная Виктория. Я – самая крупная в нашей компании, но меня это никогда не беспокоило. Я была сладострастной, чувственной. Но теперь, без моей груди, тело выглядит иначе. Как будто я ношу чью-то кожу. Я обхватываю свои импланты руками, затем позволяю им опуститься. Они – полумесяцы, полусолнца, половинки целого. Больно смотреть на себя в этом словно чужом теле. Я не знаю, как его носить, как ходить в нем, как двигать. Ничто в нем не кажется знакомым или родным.

Но эти сапоги! Я разглядываю свои ноги. Когда я вернулась домой в Ист-Виллидж после шоппинга, я продемонстрировала сапоги Джулиет. Несмотря на их красоту, я не была уверена в необходимости покупки. Во-первых, смущала непомерная цена, по которой Арабель купила их. Во-вторых, действительно ли они в моем стиле? До мастэктомии меня называли знойной, дерзкой, чувственной. Сексуальной. У меня было прозвище – Виксен. Девочки изо всех сил стараются больше так меня не называть, и, честно говоря, это меня бесит. Как будто без моего ведома все сговорились избавиться от частички моей личности.

Раньше мне нравились бюстгальтеры-балконеты и атласные топы, водой струящиеся по коже, платья-слипы с завязками на спине. Примерочные были моим любимым местом. Там, в одиночестве, я разглядывала себя в зеркало. Кому-то это может показаться легкомысленным. Может быть, я слишком сильно любила себя.

Что ж, в раке молочной железы нет ничего сексуально. Я больше не хочу быть сексуальной. Все, конец! Так что я купила новые вещи, закрытые, объемные вещи в стиле бохо, и бог знает, я ли это. Джулиет очень мило высказалась о моем гардеробе, а потом спросила, кто за него заплатил. Я знаю, она подумала, что я отвечу «Серафина», но я сказала ей правду. И тогда она принялась говорить очень обидные вещи.

Сейчас, глядя на себя в зеркало, я понимаю, что она была права. Как бы жестоко это ни было, она говорила правду. Увидела ли я что-то неправильное в том, что Арабель заплатила за меня, принимая во внимание, что Серафина финансировала мою жизнь с тех пор, как мне исполнился двадцать один год? По сей день я не уверена, по какой причине она это делала. Она заявила, что в тот самый момент, как мы встретились, она увидела во мне себя. Что она верит в мое творчество. Что она хочет, чтобы я никогда не зависела от мужчины.

Она из другого мира. Другое поколение.

Что бы вы сделали, если бы посторонний человек предложил вам пять тысяч евро в месяц до конца жизни? Вы бы сказали «нет»?

Ради всего святого, вы бы сказали «да».

Черт побери, и я сказала «да».

Джулиет стало известно об этой договоренности лишь в тот момент, когда Серафина пригласила нас всех к себе и позвонила мне, чтобы попросить об одном последнем одолжении перед приездом в шато. Я кое-что сделала для нее, когда мне был двадцать один год, когда Дарси впервые привезла меня в особняк. И теперь я была нужна, чтобы закончить то дело. Джулиет подслушала мой разговор с Серафиной. Она всегда задавалась вопросом, как я могу прокормить себя, продавая всего несколько картин в год за небольшие суммы. Небольшие суммы. Теперь для нее все встало на свои места. Мне всегда было стыдно, вот в чем дело. Потому что в глубине души я думаю, что могла бы добиться в своей жизни большего. А еще я чувствую себя виноватой, потому что почти уверена – у Серафины нет такого же финансового соглашения с ее собственной внучкой. Моей лучшей подругой.

Джулиет потребовала рассказать, о каком одолжении просила меня Серафина. За что я продалась.

Это меня взбесило. Я бы никому и ни за что не продалась!

Но разве все выглядит не так? Когда ты принимаешь деньги, которые не заработал, всегда приходится расплачиваться.

Оглядываясь назад, я думаю, что просто злилась на себя. Потому что я и правда продала себя. И теперь эти занозы впились в мою кожу, а я не могу их достать.

Тогда Джулиет повернула нож. Она поморщилась и сказала, что теперь все обретает смысл. Но дальше она не стала распространяться. Я знаю, мне не следовало спрашивать. Я знаю! Но, конечно, я не сдержалась. Я спросила, что она имеет в виду. Она сказала, что из-за этих денег я стала подходить к живописи без страсти. Именно это слово она использовала. Такие резкие фразы не забываются, они причиняют больше боли, чем мое послеоперационное состояние. Без страсти. Она как будто проникла прямо в мой мозг и затронула мою самую глубокую рану. Я горячо ответила, что страсти у меня в избытке, а она просто сказала: «Может, она у тебя где-то и есть, но похоронена под всеми этими деньгами».

«Все это скоро закончится», – обещаю я себе, вглядываясь в свое, но чужое обнаженное отражение. И что потом?

Затем раздается стук и, прежде чем я успеваю сказать «войдите» или «нельзя», Дарси проскальзывает в комнату. Мои руки рефлекторно прижимаются к груди.

– Ты раздета. – Она отводит глаза.

– Ага.

– За исключением… – Ее взгляд перемещается на мои ноги. – Какие классные сапоги!

– Спасибо. – Я слабо улыбаюсь и снова принимаюсь рассматривать себя.

– Ты хочешь побыть одна? – спрашивает Дарси.

– Что? Нет, – говорю я, а затем мельком замечаю массивный чемодан, все еще упакованный и застегнутый на молнию, стоящий рядом с раскрашенной ширмой. Я колеблюсь. Может, мне стоило сказать «да». Выпроводить ее. Убрать чемодан с глаз долой.

– О’кей, ну… – Дарси странно смотрит на меня.

– Что – ну?

– Ты не хочешь что-нибудь надеть?

– Ой. – Я нервно смеюсь и натягиваю платье через голову.

Одевшись, я смотрю на себя в зеркало и морщусь. В этом струящемся платье я похожа на Дарси. Не то чтобы она некрасива, наоборот – она миниатюрная и женственная в свободных платьях. Но я не хочу выглядеть как она. Раньше мой стиль был откровенным, одежда облегала меня. Только я больше не знаю, каково это – выглядеть как я. Я сажусь на кровать и стараюсь не смотреть на себя.

– У тебя там много шмоток? – Дарси указывает на чемодан, в котором на самом деле нет никакой одежды.

– Я не знала, что будет на мне хорошо смотреться! – слышу я свой собственный возглас.

– О боже! Мне так жаль, Викс. – Дарси кивает и краснеет. – Ты права, конечно.

Столько лжи! И слишком много лжи самой себе.

– Каково это – вернуться сюда снова? – спрашиваю я.

– Ох! – Она подходит к окну, из которого виден бассейн. – Я всегда забываю, что из этой комнаты открывается тот же вид, что и из апартаментов моей бабушки.

Дарси расположилась напротив по коридору, в более просторной комнате, чем моя. Рядом с ней, ближе к Серафине, обитает Сильви. Их комнаты выходят окнами на фасад дома.

Я подхожу к ней.

– Я никогда не смогу забыть этот вид.

– Да. – Она прижимает руку к стеклу. – Ты знаешь, бабушка видела, как он упал. Видела, как он умер.

Она говорит о своем дедушке. Я знаю, какой трагедией его смерть стала для Дарси.

Учитывая, что, будучи ребенком, она потеряла отца, смерть деда была для нее очень болезненной. Это произошло в нескольких шагах от нее, самым кошмарным образом. Вполне логично, что возвращение сюда бередит ее старую рану.

– Ужасно. – Я не знаю, что еще сказать.

– У нее была такая тяжелая жизнь, у моей бабушки. С привилегиями, но тяжелая.

– Она так и не вышла замуж повторно…

– Нет. Она никогда этого не хотела. Она всегда говорила, что ей посчастливилось испытать великую любовь, любовь всей ее жизни, и ей больше никто не нужен.

– Как ты думаешь, если бы Оливер умер, ты бы снова вышла замуж? – интересуюсь я и сразу жалею о столь дурацком вопросе. Но я ловлю себя на том, что в последнее время много думаю о смерти. Смерти, а также ее противоположности. Что значит быть по-настоящему живым.

Дарси улыбается странной улыбкой, и мне кажется, что в ответ она отшутится. Но неожиданно она произносит:

– Я думаю, лучше спросить так: если Оливер мертв, не я ли его убила?

У меня невольно вырывается смешок.

Но Дарси не смеется. Вместо этого она хлопает себя руками по бедрам. Это ее молчаливый способ перейти к следующей теме. И, действительно, она говорит:

– Я собираюсь прогуляться перед ужином. Хочешь присоединиться?

– Конечно! – Но затем мой взгляд падает на чемодан. Мне нужно распаковать его, придумать, куда спрятать вещи. – Хотя… на самом деле нет. Я лучше немного отдохну. Увидимся за ужином.

– Хорошо, люблю тебя! – говорит она.

Я улыбаюсь.

– И я люблю тебя.

– И не опаздывай, ладно? – добавляет она. – Знаешь… – Она замолкает, поймав мой слегка раздраженный взгляд. Я опоздала на ужин всего один раз, почти двадцать лет назад. Но Дарси явно этого не забыла. Она пожимает плечами и удаляется, пританцовывая. – Бабушка просто терпеть не может, когда кто-то опаздывает.

Я забираюсь на дерево, чтобы собрать вишни, когда вижу фигуру, бредущую по лугу от главного дома. Прикладываю руку ко лбу, чтобы заслониться от заходящего солнца.

Это одна из прибывших дам, одетая в платье, похожее на ночную рубашку, та, что по дороге из аэропорта сидела впереди, рядом со мной. Она только что заметила меня и уже находится в нескольких футах, ее бегающий взгляд говорит о том, что она пытается решить, будет ли невежливо, если она пройдет мимо, не остановившись поболтать.

Я кидаю несколько вишен в корзинку, демонстрируя всем своим видом, что совсем неплохо обойтись без любезностей.

Но не тут-то было. Она останавливается у подножия дерева, над нами щебечут птицы, и вся эта обстановка настолько ей подходит, что мне почти смешно.

– Bonsoir[28], – говорит она.

– Bonsoir, – отвечаю я.

– Привет! – Она машет рукой. – Я – Дарси.

– Да, я помню. – Разумеется, помню. Не только потому, что она сидела рядом со мной в машине. Серафина часто рассказывала о ней. Я предвкушал встречу с ее знаменитой внучкой. Однажды, когда мы играли в петанк, Серафина призналась, что больна раком, затем оперлась на трость и проговорила: «Присмотри за Дарси, когда меня не станет, хорошо? Убедись, что она в безопасности». Она сказала это очень серьезно, будто над Дарси нависла угроза. Будто я мог присматривать за незнакомой мне женщиной, живущей в Нью-Йорке.

Но я ответил: «Хорошо, обещаю». И мы вернулись к петанку. Я говорил искренне. Я всегда говорю то, что думаю.

– Я – Раф.

Она кивает:

– Да, я тоже помню. – Что-то в ее интонации заставляет меня захотеть поклониться ей. Это не злорадство. Просто она кажется слишком серьезной. Или, возможно, слишком печальной. Я не порицаю, просто лишь мы, печальные люди, можем по-настоящему разглядеть это друг в друге.

Мне ничего не остается, как спуститься.

– Хотите вишню? – Я протягиваю ей корзинку.

– Конечно. Спасибо. – Она лезет внутрь, выбирает ягоду, кладет ее в рот. Ее глаза закрываются. Открывая их, она произносит: – «Голубиное сердце».

– Что?

– Это вишня так называется.

– О, да. Верно. Ну и как вам?

– Ну, честно говоря, вы собрали их с опозданием на неделю. – Она печально кивает в сторону плодовых мушек, которые теперь порхают вокруг моей корзины. – Видите ли, если бы вы собрали их чуть менее спелыми, мухи бы не слетались.

Она права, я сразу это осознаю и отворачиваюсь, чтобы она не увидела моей реакции. Я злюсь на себя. Я много раз советовался с парнем на рынке, как и что делать. Даже попросил его прийти сюда и показать мне некоторые вещи. Кое-что в этой работе интуитивно понятно. Я считал, что заниматься садом будет легко. Сколько знаний, по-вашему, нужно, чтобы пропалывать, собирать и выращивать? Я не отвечаю за винодельню. Я простой сборщик вишен. Также в мои обязанности входит уход за огородом с травами: тимьяном, розмарином, лавровым листом и орегано. Терруар – это моя вотчина – земля, грунт. И боже, мне нужно понять, когда настанет время выкапывать кабачки.

– Откуда вы так много знаете о вишнях? – наконец спрашиваю я.

– Мой дедушка собирал их с этого самого дерева. Он и научил меня.

– А-а-а. – Вероятно, она была бы лучшим садовником, чем я.

Внезапно налетает мистраль, пробираясь сквозь маки и подсолнухи, которые за последние несколько недель породили на лугу множество детей, внуков и правнуков.

– Наверное, больше нет смысла собирать.

– Я видела, что Арабель купила вишни на рынке. – На ее губах появляется улыбка. – Ваши будут великолепны для джема.

– По крайней мере, они хоть на что-то сгодятся. – Я складываю лестницу и засовываю ее под мышку. Затем, с корзинкой в руке, направляюсь обратно к замку, оглянувшись на собеседницу. – Вы идете?

– Думаю, я еще немного поброжу перед ужином, – отвечает Дарси. Я киваю и продолжаю путь, но она почему-то все равно догоняет меня и идет рядом. – Я не была в шато пару лет, – говорит она. – Боже, он навевает столько воспоминаний.

– Могу себе представить.

– И у меня двое детей. Я не часто нахожусь в тишине. – Я не спрашивал об этих вещах; она сама заговорила о них. Ей хочется пообщаться, я понимаю. Возможно, ей одиноко даже с родной бабушкой и лучшими подругами.

– Двое детей, – повторяю я.

– Мальчик и девочка.

– У меня тоже, – выпаливаю я, прежде чем успеваю себя остановить.

– Правда? Как мило. Вы женаты?

– Не женат. Нет.

– А ваши дети? Они живут здесь, с вами? – Она оглядывается по сторонам, будто двое детей могут внезапно спуститься с гор и запеть, как в том фильме, «Звуки музыки», где у актрисы, играющей главную роль, голос звучит точно мед, а волосы короткие, как у мужчины.

– Нет. – Моя рука инстинктивно шарит в кармане, прежде чем у меня возникла мысль, что мне, черт возьми, нужна сигарета. Я крепче прижимаю лестницу к боку, а затем жадно закуриваю. Иногда у меня возникает ощущение, что сигареты стали моим реквизитом, чем-то, что нужно делать в сцене, чтобы избежать пауз в разговоре. Мы продолжаем путь, проходя мимо вечнозеленых растений, посаженных вдоль границы сада, подальше от дома, чтобы они не закрывали зимнее солнце. Я знаю это только потому, что мне рассказала Серафина. Она много чего мне рассказала.

В конце концов мы возвращаемся к бассейну. Мой маленький коттедж находится в нескольких шагах отсюда, на крыльце развешано белье. Сильви предлагала помощь со стиркой, но я предпочитаю все делать сам.

– Вы придете на ужин? – спрашивает Дарси.

– Что? О нет. – Мало что в мире звучит хуже. – Я оставлю вас, леди, одних.

Она кивает, не пытаясь меня переубедить. Мы оба понимаем, что если бы она попыталась, то мое присутствие стало бы обязательным.

– Поужинаете сладкими вишнями?

– Полагаю, что так.

Она слегка улыбается, явно удивленная. Она милая, когда улыбается. Уже не выглядит печальной, как горничная Викторианской эпохи, скорее, как загадочная женщина. Я вдруг понимаю, что она сопроводила меня обратно в шато, хотя намеревалась остаться. Когда она оглядывается по сторонам и ее улыбка увядает, я могу сказать, что она тоже это поняла.

– Я… – Она указывает назад, на луг. Солнце теперь ярко-оранжевое.

– Приятного вечера, – говорю я ей.

– Спасибо. – Ее губы снова изгибаются, на этот раз не обнажая зубы. – И вам приятного вечера. – Затем она поворачивается и уходит, свободное платье развевается на ветру.

На мгновение меня охватывает желание пойти за ней. Защитить ее. Я мотаю головой. Стряхиваю с себя этот странный инстинкт, напоминаю себе, что я здесь, в этом замке, по одной-единственной причине.

И эта причина – деньги.

Мы закончили с аперитивом на террасе, где было подано вино с нашего виноградника, разложенные на деревянных досках оливки и тапенада, маленькие сырные пирожные, холодные улитки, hors d’oeuvres[29] из креветок и соусы. После все собираются за обеденным столом. Обед проходит на открытом воздухе, с видом на виноградник, гигантские кашпо в деревенском стиле и идеальной формы топиарии, над которыми до сих пор жужжат жирные пчелы. Сервировка выглядит как с картинки. Я слышу пьянящие ароматы сосны и можжевельника, свежий вечерний воздух ласкает мои обнаженные руки. Над нами возвышается двухсотпятидесятилетний платан, который является символом шато, давшим ему название – Chateau du Platane. Мой дедушка однажды сказал мне, что у нас самый большой платан в Провансе. Раньше мы с ним сидели под этим деревом, за столом, которого давно нет, и играли в «Монополию».

Здесь шепот прошлого звучит еще громче. Я поправляю повязку для волос, чтобы она не давила на уши, и осматриваю стол. Скатерть приятного бело-голубого оттенка с искусными узорами. Бронзовые подносы с маленькими терракотовыми вазочками с желтыми и белыми цветами и маленькие серебряные чашечки с букетиками лаванды. Остальная часть стола выдержана в той же гамме: синий цветочный узор на белом фарфоре с золотой каймой; накрахмаленные льняные салфетки в тон; золотые столовые приборы. Бежевые плетеные кресла, большие и удобные, с белыми подушками, на которых вышиты деревья в голубых тонах. Все продумано: Grand-mère не оставляет места случайностям. Сегодня вечером, как и на всех ужинах в шато, вино будет доливаться из кувшинов, когда в бокале еще останется несколько дюймов, так что вы никогда не будете уверены, сколько именно вы выпили.

Мы расселись. Вечер начинаем с вина. Моя голова гудит от множества мыслей. Например, о садовнике, который не знает самых элементарных фактов о местной вишне. Что бы это значило?

Начинают подавать еду. Арабель ставит перед нами свой фирменный bouillabaisse[30], рассказывая, как его готовят из окуня, морской малиновки и морских угрей в томатном бульоне с апельсиновой цедрой, фенхелем и шафраном. Мне нравится слушать, как она представляет свои блюда. В ее декламации, в ее тоне есть что-то необычайно умиротворяющее. И сейчас – один из редких случаев на этой неделе, когда моя нервная система расслабляется.

– Помните, как мы прикатили в Париж, такие бестолковые? – спрашивает Викс, отламывая кусочек fougasse – хлебную лепешку с оливками и прованскими травами.

Я пробую bouillabaisse и посылаю Арабель поцелуй шеф-повара[31]:

– Божественно, Бель!

– Божественно! – вторят остальные девушки.

– Хорошо, позвольте я продолжу – говорит Викс, возвращаясь к делам двадцатилетней давности. Всякий раз, когда мы вчетвером собираемся вместе, это случается неизбежно. – Это было в начале девяностых. У нас не было смартфонов, только кнопочные Nokia. Мы отправились в Париж, с этими, как их… Какие у нас были путеводители?

– Lonely Planet[32]. – Я смеюсь, потом вздыхаю. – Они были точно кирпичи в моем рюкзаке.

– Да! Я годами умоляла своих родителей об этой поездке. – Викс замолкает, и я знаю, что ее снова охватывает чувство вины. У ее родителей не было денег, но Викс – их драгоценный, единственный ребенок. Давайте будем реалистами – никому не нужно учиться за границей, чтобы преуспеть в жизни. Это роскошь, доступная только для привилегированной части общества. Черт возьми, бабушка полностью оплатила мой семестр в Авиньоне. Я предложила внести свои сбережения, накопленные с детства благодаря подработкам. Я даже написала рекламный текст, рассказывающий о культуре, с которой я познакомлюсь, и том, как с пользой проведу время. Но в конечном счете в ответном факсе Grand-mère было просто сказано: «Разумеется». И она отказалась от моего предложения внести собственные средства.

Я была взволнована как никогда в жизни, приступая к этому семестру. Я стала взрослой в тот день, когда умер мой отец, и повзрослела еще больше, когда умер мой дедушка. Учась в колледже, я жила дома и проводила ночи за зубрежкой, а не на вечеринках. Я была очень серьезным ребенком, нетипичной жительницей Нью-Йорка, которая первой реагирует на все события. И я оставалась довольно замкнутой, неуклюже пыталась заводить дружеские отношения, так и не придумав, как их укрепить. Возможно, моя замкнутость была своего рода бунтом против матери, которая постоянно уезжала в город, тратила деньги, которых у нас не было, на меха, губную помаду и походы в спа со своими подружками и всегда находила нового поклонника, чтобы тот угостил ее вином и ужином. Но потом я наткнулась на брошюру о программах обучения за рубежом, прикрепленную к библиотечной пробковой доске. Внезапно мне показалось, что наша квартира сжимается вокруг меня, и последние дни моей юности поманили меня с фотографий смеющихся ровестников. Они казались крошечными на фоне великолепных французских руин и передвигались по улицам Парижа с громоздкими камерами наперевес.

В конце концов, этот семестр изменил мою жизнь. Я проводила много времени с Grand-mère, познакомилась с Джейд и Викс. Они мне понравились, и затем, довольно быстро, я полюбила их, а когда мы позвали в нашу компанию Арабель, я поняла, как отчаянно одинока была до сих пор. Потому что, в отличие от Джейд, которой требуется бесконечное время в одиночестве, чтобы зарядиться энергией, которой ничего не доставляет такого удовольствия, как день, проведенный наедине с собой, – мне нужны люди. Я люблю быть с людьми. Оглядываясь назад, я думаю, что из-за смертей, с которыми мне рано пришлось столкнуться, в моем сознании укоренилась мысль, что раз те, кого я любила, умерли, не стоит трудиться и сближаться с кем-либо. Но оказалось, что ради этих девочек стоило приложить усилия.

– Помните, как мы нашли чем нам заняться? – говорю я, и все приятные воспоминания о том семестре теплом разливаются у меня в животе. – Мы просто просмотрели список рекомендаций от девушек, которые учились там годом ранее, и слепо последовали им.

– Ты заставила нас остановиться в Латинском квартале в Париже! – замечает Джейд.

– Это была не я, – возражаю я.

– И не я! – восклицает Викс.

– Ну, это absolument[33] была не я. – Арабель хихикает.

– Конечно не ты, – соглашается Викс. – В следующий раз мы поехали в Париж с тобой, и ты вправила нам мозги.

– Да, но до Бель у нас были неприятности. – Джейд смеется. – Помните тот бар, в который мы ходили только потому, что там снимали реалити-шоу «Реальный мир – Париж»?

– Он назывался Long Hop! – восклицает Викс.

– О боже! – Я смеюсь и делаю еще один глоток вина. У меня начинает кружиться голова. Хорошо. Я пью больше. Я знаю, что это не по-французски. Французы не перебарщивают с алкоголем. Смотрю, как Арабель небрежно потягивает свой напиток. Она выпьет бокал, может быть, два. Не больше. Но мы, американцы, пьем до потери пульса, после чего, к счастью, ненадолго выпадаем из реальности.

Я наблюдаю, как бабушка ест свой bouillabaisse. Она помешивает его, затем подносит ложку ко рту и, не проглотив ее содержимое, опускает ее обратно в суп.

Странно. Даже слегка опьянев, я понимаю, что это ненормально.

– Мы ходили в Мулен Руж, помните? – продолжает Викс. – А еще мы думали, что Елисейские поля – это верх крутости.

Арабель хмурится.

– Это эквивалент Таймс-сквер.

– Мы были такие растерянные без тебя, – замечает Викс. – Приехав в Париж с тобой, мы круто провели время. Ты водила нас в музей Оранжери, где от пола до потолка висели картины Моне. Скульптуры Родена! А квартал Марэ!

– Марэ сейчас более коммерческий район, – объясняет Арабель. – Сейчас популярны девятый, одиннадцатый и второй округ. Но двадцать лет назад я бы вас туда не повела.

– И Сен-Жермен, да? – Я думаю о своей предстоящей поездке в Париж с Оливером и детьми. О том, какие места нам стоит посетить. Хотя трудно, почти невозможно представить свою жизнь и беззаботное времяпрепровождение в Париже с моей семьей по окончании этой недели.

Арабель пожимает плечами. Она сняла фартук, обнажив темно-серый кашемировый свитер на молнии, свободно заправленный в широкие брюки с серебристыми блестками.

– Американцы обожают Левый берег, но Правый, собравший все популярные кварталы, самый прекрасный район.

Я краснею, но не уверена, то ли из-за вина, то ли из-за того, что я не знаю популярных кварталов столицы. Хотя с чего бы мне их знать? Я не была там много лет.

– Как бы я хотела еще раз съездить в Париж! – мечтательно произносит Grand-mère, и все замолкают.

– Я отвезу тебя, – предлагает Сильви. – Все эти разговоры вызывали у меня непреодолимое желание там побывать.

– Если вы соберетесь поехать вдвоем, я могу вас сопроводить, – с сомнением говорит Арабель, вторя моим мыслям о том, что они не в том возрасте, чтобы путешествовать в одиночку.

– Нет, спасибо, – резко отвечает Grand-mère. – Мы не поедем. Я не поеду.

– Но, Grand-mère, – возражаю я, – если тебе хочется, стоит поехать. Ты можешь присоединиться к нам на следующей неделе. На самом деле, мы были бы рады.

– Non[34], – произносит бабушка, и никто больше не продолжает эту тему.

Вскоре мы уже обсуждаем другие вещи, но у меня звенит в ушах, и я слышу только собственный голос, звучащий в моей голове. Все мои страхи, все обещания, которые я дала. Обещания, которые я не хочу нарушать, потому что они даны самой себе. Все плохо, и мне приходится справляться с этим в одиночку. Grand-mère — единственная, с кем я делилась своими проблемами, по крайней мере, одной из них – финансовой.

Мы теряем деньги.

«The Fertility Warrior» пропадет, если я быстро не найду большую сумму. У меня есть гордость, но я проглотила ее и отправила Grand-mère факс с просьбой о деньгах. И она ответила согласием помочь и отправила десять тысяч евро. В эту сумму были включены деньги на оплату нашей поездки. Это мило, но вместе с тем смешно, что она думает, что такая ничтожная цифра решит проблему. Мне нужно в десять раз больше, чтобы добиться успеха. Однако я не могу снова попросить ее. С одной стороны, она купается в деньгах. Но она сама их в руках не держит. Она едва ли понимает разницу между десятью евро и десятью тысячами. Если бы она знала, что мне нужно больше, она бы дала. Только я не рассказала ей о масштабах своих проблем. Полагаю, мне было стыдно.

Я смотрю, как бабушка болтает ложкой в супе, и понимаю, что не стану просить ее о помощи. Вся моя гордость – гордость, которую я унаследовала от нее. Однажды я попросила денег. Больше не смогу. Хотя она сказала, что хочет поговорить о своем завещании. В короткой строчке, написанной в приглашении. Возможно, это станет для меня выходом. Меня невероятно интересно, почему она это написала.

Позже, после взрывов смеха, вина и navettes, печенья с цветами апельсина по особому рецепту Арабель, Grand-mère откашливается, и за столом воцаряется тишина.

– Завтра, – начинает она, – у Джейд день рождения.

Все взгляды устремляются к Джейд. Уголки ее губ приподнимаются в легком подобии улыбки. Какими бы сложными ни были ее чувства к моей бабушке, я могу сказать, что она удивлена, возможно, довольна тем, что Grand-mère помнит.

– Итак, завтра мы празднуем. Вы, дамы, идете на рынок, а потом на винодельню, верно?

– Да, – кивает Джейд.

– А вечером нечто особенное, – добавляю я. Действительно, нечто особенное.

– Девчонки! – вспыхивает Джейд. – Вы не обязаны… – Но ее глаза блестят, как бы говоря: «Пожалуйста, сделайте это!».

– Сорок! – восклицает Арабель. – Боже, сорок – это так мало по сравнению с сорока двумя. – Она смеется. – О, я так счастлива, что мы все вместе! Мы так оторвемся!

– А потом, после дня рождения Джейд, я расскажу, почему пригласила вас сюда, – произносит Grand-mère.

– Потому что ты их любишь, – подсказывает Сильви. – Потому что мы по ним скучали!

Она обнимает Арабель, и та прижимается к плечу своей бабушки.

Я всегда завидовала их простой, чистой любви. Тому, как они ее демонстрируют, словно она – документ со штампом, выставленный в рамке на всеобщее обозрение, официальный и вечный.

– Не только по этим причинам, – качает головой Grand-mère. – Есть вещи, о которых я должна вам рассказать. То, о чем я долго молчала. Именно поэтому я пригласила вас сюда.

Теперь слышен только стрекот цикад.

– То, что я должна сообщить, некоторым из вас будет больно услышать. – Она поочередно оглядывает сидящих за столом, не избегая прямого зрительного контакта. – Возможно, вы не захотите, чтобы я это говорила. Но я больше не буду молчать, и скоро вы узнаете все.

О чем она говорит? О ком она говорит? О Джейд? О Викс? Обо мне?

Я находилась в мире своих собственных проблем, огромном мире. Однако теперь события приобретают зловещий оттенок, которого я не предвидела. Да, конечно, мне показалось загадочным, что бабушка собрала нас всех двадцать лет спустя. Я удивилась. Но бабушка любит широкие жесты. Она старая и одинокая. Почему бы не пригласить нас всех к себе, чтобы немного развлечься? Но, очевидно, поездка нужна не просто для того, чтобы повеселиться. Или не для того рода веселья, которое мне представлялось.

– Как интригующе. – Арабель нарушает молчание, пока все мы ошеломлены и погружены в свои мысли. На ее лице появляется намек на улыбку, будто бабушка все преувеличивает. Возможно, так оно и есть.

Но я не уверена. Поведение Grand-mère иногда можно назвать эксцентричным, но в нем нет места излишнему драматизму.

– Вещи, о которых ты должна нам рассказать, – повторяет Джейд. – Это что, угроза?

– Никакой угрозы. Нет, всего лишь правда. Во всяком случае, то, что от нее осталось. Вы скоро узнаете. – Бабушка встает. Сильви тоже поднимается, но бабушка жестом отправляет ее обратно на место. – Non. Я вполне могу дойти до своей комнаты самостоятельно, merci.

И затем она направляется в шато, не обернувшись на тех, кого оставила в недоумении. И пока я, оцепеневшая от вина и разочарования, окидываю взглядом сидящих за столом, мне приходит в голову, что, возможно, мы не только сбиты с толку, но и напуганы.

Рот словно набит ватой. Я решаюсь приоткрыть одно веко, и солнце тут же ослепляет меняз. Потом возникает странное чувство в груди, словно по ней бегут волны мурашек. Закрываю глаза и ерзаю в постели, чтобы стряхнуть его, но приставучие муравьи продолжают маршировать по моей грудной клетке. Это называют фантомными ощущениями. Фантом. Точно внутри меня поселилось нечто без моего согласия, от чего я хочу избавиться, но не могу.

Открываю оба глаза, и солнце бьет в них еще сильнее. Я хватаю с пола свой телефон, заряжающийся от розетки, которая скрыта каркасом кровати. Каркас выполнен в испанском стиле, обит гладкой кожей насыщенного коричневого цвета. Постельное белье фиолетово-красное, текстурированное и слегка потускневшее, однако при этом выглядит дорого и ново. В конце концов, это шато Серафины. На всем отпечаток роскоши. Меня поселили в единственную комнату с двумя односпальными кроватями – в остальных имеются двуспальные. Что о многом говорит, не так ли? Я единственная незамужняя дама. Полагаю, что две односпальные кровати – мое будущее навсегда.

Я сползаю по постели, чтобы упереться ногами в изножье. Мой терапевт говорит, что это заземляет – ощущение своих ступней по утрам. Я сосредотачиваю на них все свое внимание, как она советует мне делать постоянно. Чувствую подошвами прохладную кожу. И все же в груди у меня пульсирует – это новая я, восставшая из пепла старой. У меня нет опоры, наоборот, я напоминаю себе выпущенный в небо воздушный шарик, бесцельно парящий до тех пор, пока не ударится о дымоход или спутниковую тарелку.

Я просматриваю электронную почту, сообщения. От Джулиет – ничего.

Затем я делаю то, что кажется ужасным, но неизбежным. Я захожу в Instagram, дабы узнать, подписалась ли Джулиет на кого-нибудь нового, или кто-нибудь новый – на нее. Если да, я зайду на их странички в Instagram, затем найду их на Facebook, затем в Google, после в Twitter, но определенно не в LinkedIn (в случае, если они подписаны на платную функцию, которая показывает, кто просматривал профили). Основываясь на своем расследовании, я определю уровень вероятности того, что она нашла новую соседку.

Но я вижу запрос на подписку, прежде чем успеваю перейти к Джулиет. Он от @imwatchingyou88. Меня сразу поражает угрожающий никнейм. Но, вероятно, это просто дурацкая случайность. Я нажимаю на профиль. В нем нет ни подписчиков, ни описания, ни фотографии, однако он открыт. Всего один снимок в ленте, и когда я осознаю, что на нем изображено, мое сердце подскакивает к горлу.

Это фотография ног, в том числе моих, в грубых черных сандалиях с ремешками, украшенными серебристыми заклепками. Я понимаю, что это снимок наших ног, которые были под столом вчера вечером за ужином. Джейд в новых босоножках It Girl, которые выглядят как эффектные кузины хрустальных туфелек Золушки. Арабель в крутых белых кроссовках. Дарси – в стеганых мюли на каблуке. Серафина – в темно-синих балетках. Сильви – в милых кремовых туфлях-лодочках на низком каблуке.

Подпись гласит: «Ты не сможешь спрятаться».

Я вскакиваю с кровати и, пока бегу в соседнюю комнату к Дарси, чувствую боль, потому что мои восстановленные сиськи подпрыгивают из-за отсутствия лифчика. Ворвавшись к ней, вижу ее с телефоном в руках. Она поднимает взгляд; в нем затаилось нечто первобытное, паническое.

– Ты тоже это видела?

Я киваю. Снова бросаю взгляд на сообщение и чувствую, как волосы на моих руках встают дыбом.

– Что это за хрень?

Существует негласное обязательство не пугать пожилых дам, поэтому за завтраком @imwatchingyou88 не обсуждается. Вместо этого мы намазываем круассаны маслом, запиваем кофе и неуверенно поем Джейд «Happy birthday». Затем появляется Арабель с влажными волосами, свежая после утренней пробежки. Насколько я ее знаю, она стремительно пробежала три мили, дистанцию, которую она обозначает небрежным движением руки, как rien. Пустяк. Она отхлебывает кофе и отламывает кусочек круассана, но по ее короткому кивку я понимаю, что она тоже видела фото. Тем не менее мы едим и болтаем, может быть, слишком много, хотя все это время напряженно ожидаем, когда Раф отвезет нас в город на рынок и мы сможем поговорить о том, что, черт возьми, на самом деле происходит.

Тем не менее, во время пения еще одного припева «Happy birthday» я пытаюсь осмыслить происходящее. Это должен быть кто-то из нас – тот, кто сделал это фото, кто создал этот аккаунт. Почему? Кто? И за кем он следит?

Десять минут спустя мы сидим в машине, попрощавшись с пожилыми дамами и получив от Сильви бумажный пакет с выпечкой. Дарси снова впереди. Когда двери со щелчком закрываются и Раф заводит двигатель, мы все одновременно начинаем разговаривать.

– Кто завел этот ужасный аккаунт? – спрашивает Дарси. – Девочки? Я серьезно напугана. Может, кто-то признается прямо сейчас, пожалуйста?

– Я этого не делала! – выпаливаю я. – Но, похоже…

– Ну, я надеюсь, ты не думаешь, что это могла быть я, – перебивает Арабель.

– Я не заводила странный анонимный аккаунт в Instagram! – возмущенно отчеканивает Джейд. – У меня день рождения, думаете, я стала бы вести себя как дура? – Ее выразительные скулы становятся еще более точеными, когда она сердится. – Это очень странно, – добавляет она. – Очень… страшно.

– Это страшно, – соглашаюсь я. – Могла это быть Сильви? Вернее, я имею в виду… Или Серафина?

Дарси смеется, немного нервно:

– Нет, я не думаю, что моя девяностолетняя бабушка разбирается в Instagram.

– Моя тоже, – замечает Арабель.

– Возможно, это был кто-то из обслуживающего персонала, – предполагаю я, и мне становится немного легче дышать от этой мысли. – Там был шеф-повар, который помогал Арабель, и официанты. Любой из них мог сделать это фото.

– Но почему? – недоумевает Джейд. – Зачем кому-то это делать?

– Я хорошо знаю шеф-повара, – с сомнением произносит Арабель. – Она профессионал. Не могу представить, чтобы она совершила нечто подобное. И официанты тоже местные. Я знакома с обоими. Хотя… все возможно.

– Но зачем кому-то из нас это делать? – спрашиваю я.

– О чем вы говорите? – наконец не выдерживает Раф, и мы все наперебой принимаемся объяснять.

Пока он переваривает услышанное, я задаюсь вопросом, мог ли он это сделать. Но как я себе это представляю? Он что, выполз по-пластунски из своего домика, чтобы заглянуть нам под юбки? Это вообще реально? И зачем?

– Выглядит так, будто вас разыгрывают, – наконец произносит он, качая головой. – Довольно дрянное название они выбрали.

– Ага. – Джейд хмурится. – Может, мы все покажем свои аккаунты в Instagram и позволим друг другу покопаться и доказать, что мы ни при чем? Хотя по всему выходит, что это кто-то из нас.

– Согласна, – кивает Дарси.

– Я тоже, – произношу я в унисон с Арабель. – Но тебе не кажется, что у того, кто это придумал, хватило бы ума стереть улики?

– И все же мы должны это сделать, – настаивает Дарси. – Просто чтобы успокоиться.

Итак, мы обмениваемся телефонами, не успев ввести коды доступа, но в это время машина останавливается.

– Мы на месте, – объявляет Раф.

Мы все смущенно оглядываемся друг на друга. При ярком свете дня, когда снаружи на знакомом рынке суетятся люди, шок немного проходит.

– Послушайте, девочки, – наконец говорю я, забирая у Дарси свой телефон. – Я не знаю, кто завел аккаунт и зачем, но этому должно быть разумное объяснение. Сегодня у Джейд праздник. Давайте не будем накручивать себя в такой день. Почему бы нам не поиграть в Шерлоков Холмсов позже?

Джейд бросает на меня благодарный взгляд. Я понимаю: не самое подходящее начало для юбилея. На ней цветочная корона, которую Арабель купила у флориста в Ницце, в паре с платьем-миди с прорезями, не обычного для нее черного цвета, а бежевого. Она выглядит сияющей, моя дорогая подруга. Я спонтанно обнимаю ее за плечи.

– Мы все хотим, чтобы у тебя был лучший день рождения!

– Повеселитесь как следует! Вам больше тридцати не дашь, – говорит Раф, когда мы выходим из машины, отчего Джейд сияет еще больше. Он немного лукавит. Потому что… давайте будем честны. Мы все выглядим чуть старше тридцати. Может быть, за исключением Арабель, самой старшей из нас.

– Значит, забудем на сегодня про инста-гада? – спрашивает Арабель.

– Да, только на сегодня, – с надеждой говорю я. Джейд с Дарси молчат.

– О боже, мы здесь! – радостно восклицаю я, несмотря на тревожное начало этого утра. Я выхожу из машины у средневековых ворот, которые ведут в Сен-Реми.

– Мы здесь! – Арабель пританцовывает, схватив меня за руку, но Джейд и Дарси угрюмы и молчаливы, обе в массивных солнцезащитных очках.

Я улыбаюсь Арабель и кладу голову ей на плечо. Я обожаю ее. Она самая незамороченная из моих подруг, меньше всех жалуется на жизнь. И она самая внимательная, всегда с подарочной корзиной, в которой собирает ассортимент сладостей на любой вкус, таких нужных, когда ты переживаешь что-то серьезное, вроде потери друга или рака груди. В последнее время у меня появилось много подарочных корзин. Но Бель не ограничивается дорогими подарками. Она приехала в город специально, когда мне предстояла серьезная операция, а затем еще раз на презентацию своей книги, так что в последнее время мы виделись часто. В прошлом году вместе останавливались в Hotel du Cap. Тогда-то нас и прозвали «Рианнами». Думаю, что это просто небольшая ревность «Мам». У нас с Арабель нет детей. Она сама сделала такой выбор, я – в силу обстоятельств. Так почему бы не веселиться по-настоящему, пока есть такая возможность?

Дарси проверяет свой телефон.

– Оливер с детьми сейчас тоже бродят по рынку. Дети не спят с двух часов, видимо, из-за смены часовых поясов. – Она снимает солнцезащитные очки и трет глаза. – Они хотят поздороваться.

– Здорово! – восклицаю я, полагая, что именно так нужно отреагировать. Не подумайте ничего плохого, я люблю детей. Но это наша девчачья поездка, в которой я, по идее, не должна была сталкиваться с чужими детьми и размышлять о том, что у меня, возможно, никогда не будет собственных.

– Ура! – искренне радуется Арабель. – Не могу дождаться, когда увижу малышей!

Дарси улыбается:

– Я тоже.

Когда мы проходим мимо церкви Сен-Мартен с ее внушительной колокольней, Джейд останавливается. Люди с рюкзаками и разным говором обходят нас, спускаясь по пешеходным дорожкам, которые сходятся на площади, где вечно собираются разные торговцы.

– Знаете, евреи жили в этом районе по крайней мере с четырнадцатого века, – говорит она.

Это совсем не то, что я ожидала от нее услышать.

– Нет, я этого не знала. – Мне известно, что семья Джейд из Франции, что большинство из них не пережили Холокост. Хотя она никогда об этом не рассказывает.

И по-французски она говорит еще хуже, чем я.

– Да, – продолжает она. – В этом городе евреи жили прямо здесь. Они называли этот район La Juterie. – Она замолкает, оглядывается по сторонам.

Интересно, расскажет ли она еще что-нибудь. Я хотела бы услышать больше, но не стану допытываться, особенно в день ее рождения. Затем Джейд стремительно уходит вперед, так что мне приходится бежать за ней, чтобы не отстать. К тому времени, как я ее догоняю, у нее совсем другое настроение, она с интересом рассматривает желтую керамику ручной работы, выставленную снаружи магазина. Я помню, что желтый и зеленый – основные цвета Прованса.

– Теперь здесь все иначе. – Джейд вертит в руках кувшин. – Разве все не кажется другим?

– Не слишко, – говорит Дарси. – Просто мы изменились.

Я задумываюсь над этим. Так ли мы изменились? Полагаю, и да, и нет. Иногда мне кажется, что без партнера и детей моя жизнь преобразилась не так сильно, как у моих подруг.

– Новая брусчатка, – замечаю я, затем вижу знакомое дерево с зеленой кроной. – Клянусь, я помню этого парня.

Я останавливаюсь, чтобы приложить ладонь к его стволу. Вот оно, то, что вдохновляло меня во Франции в колледже, в том семестре, когда я училась здесь. В тот период я делала наброски и рисовала лучше, чем когда-либо в жизни. Это заставило Серафину настолько поверить в меня, что она попросила меня об одолжении, которое изменило ход моей жизни. Я чувствую покалывание в кончиках пальцев. Если бы только то прошлое вдохновение посетило меня снова.

– Правда? – удивляется Дарси. – Ты помнишь какое-то случайное дерево?

Я пожимаю плечами.

– Привет, дерево. – Я понижаю голос до шепота: – Я люблю тебя. – Бросаю взгляд на Дарси, и по улыбке на ее лице понимаю, что она услышала. – Мне оно действительно нравится! – оправдываюсь я.

– Я ничего не сказала! – Но она смеется.

Я приношу короткие извинения дереву за то, что над моей любовью к нему потешались. Мне просто необходимо общаться с деревьями, которые привлекают мое внимание. Говорить им, что я люблю их, что признательна им. Я часто прижимаю ладонь к стволу или ветке, чтобы передать свои чувства. Я думаю, что деревья, да и вся остальная природа получают гораздо меньше любви, чем заслуживают. Океаны, горы и растения достойны любви больше, чем некоторые люди. И деревья отвечают взаимностью, они действительно отвечают! Проводили же эксперименты с растениями: одни поливали и одновременно говорили добрые слова, другие, наоборот, ругали. Угадайте, какие расцвели, а какие погибли? А еще, во дворе моего дома растет огромный дуб, и, естественно, я каждый день признаюсь ему в любви. И знаете что? Готова поклясться, что за пять лет моего проживания дерево постепенно вытягивалось прямо по направлению к моей квартире. Его ветви почти касаются моих окон.

Традиция выражать свою любовь деревьям зародилась, когда мне было восемь лет и мои родители взяли меня в поход по Катскильским горам. Это был первый и последний раз, когда мы отправились в поход. Мама не переставала жаловаться на комаров, а папа был слишком не в форме и плохо справлялся, поэтому она постоянно раздраженно вздыхала и комментировала его беспомощность. Хотя мне все это казалось шумом на заднем плане. Я была городским ребенком, вырвавшимся на волю в дикую местность. Единственные парки, которые я посещала до этого, были городскими, с усыпанными хвоей скамейками. «Я люблю тебя», – говорила я каждому дереву, мимо которого мы проходили. В конце концов мама потребовала: «Викс, прекрати это!», но я не послушалась. Я не смогла. Может быть, для меня, как для художницы, это естественно. Если вы художник, который не любит живую прируду, вы у меня под подозрением.

Мимо проходит пожилая пара с тявкающей собачкой. Мы ныряем на крошечный brocante[35] с невероятно симпатичными предметами антиквариата, затем покупаем тарт с лаймом и базиликом в той же boulangerie[36], которую мы все с нежностью вспоминаем, несмотря на прошедшие два десятилетия. Тот же мужчина, вероятно, в той же поношенной темно-синей кепке, все еще работает на кассе. Он нас не помнит, хотя мы продолжаем пытаться освежить его память, подбрасывая даты и события в ответ на его короткое «non». Я замечаю, что Джейд, как обычно, отказывается от тарта, хотя смотрит на него, словно голодная собачонка. Ее сила воли в вопросах лишения себя удовольствий – нечто непостижимое для меня.

Затем мы идем мимо винного магазина, где, несмотря на раннее утро, идет бойкая торговля. За ним следует сырная лавка с французскими сырами – мы пробуем каждый вид; и наконец мужчина, продающий оливки из собственного сада, домашний тапенад и оливковое масло. Я знаю, что на обратном пути в моем багаже будет много места, поэтому запасаюсь оливковым маслом. Я не готовлю, но Джулиет умеет. Она всегда на кухне, стряпает фриттату или что-нибудь панирует. Только протянув свою кредитную карточку, я вспоминаю, что больше не могу расчитывать на то, чтобы попробовать стряпню Джулиет.

– Раньше мы ездили сюда на автобусе из Авиньона, – говорит Джейд, наблюдая людской поток из автобуса на площади.

– На пятьдесят четвертом. – Я убираю оливковое масло в сумку.

Я удивлена, что не испытваю то, что ожидала, вернувшись сюда. В прошлый приезд мы были молоды и свободны, весь мир был у наших ног, и нам было дозволено совершать ошибки. Теперь мир кажется мне чужим, и я исчерпала свой лимит ошибок. Обычно я не такая мрачная, особенно в путешествиях и особенно с друзьями. Возможно, проблема в нашем новом зловещем друге из Instagram. И еще в некоторых обстоятельствах. Моя голова кружится от мыслей о Джулиет, моей груди, запланированной встрече с Серафиной. Она отложила ее прошлой ночью, сослалась на сильную усталость. Это меня удивило. Мы условились встретиться сегодня утром, но она вновь все отменила, на этот раз без объяснения причин. Я была в шоке из-за инста-придурка и не придала этому большого значения, но теперь мне любопытно. Даже очень любопытно и немного беспокойно. У меня полный чемодан принадлежностей, и, хотя я примерно представляю, что от меня требуется, мы не говорили с Серафиной о деталях или о том, сколько у меня будет времени. Или почему она просит меня об этом именно сейчас. Честно говоря, я понятия не имею, к чему приведет наша встреча. Все, что я знаю: она «перенесена чернилами», как любит говорить Серафина, на завтрашнее утро.

Сегодня день рождения Джейд, и тема дня – «хмельное веселье». Я обещала Серафине не напиваться в стельку и завтра быть вполне работоспособной. Судя по тому, как она нахмурилась, я не уверена, что правильно было употреблять выражение «в стельку». Тем не менее она заявила, что наша встреча может подождать. И завтра в шесть утра, пока все будут спать, я должна подойти к ее спальне и постучать. Она заверила меня, что я не побеспокою ее. Что к тому времени она уже точно проснется.

На площади мы бродим по продуктовым рядам в поисках овощного киоска, который находился рядом с колбасным, где продавались лучшие помидоры, которые, кто-либо из нас когда-нибудь ел. Мы не обнаруживаем его, поэтому в конце концов подходим к продавцу хлопчатобумажных тканей с набивным провинциальным рисунком – лаванда, лимоны. Все вокруг невероятно дружелюбны.

Мы слоняемся по киоскам, торгующим антиквариатом, произведениями искусства, мебелью. Джейд подумывает о покупке антикварных садовых ножниц для живой изгороди. Мы интересуемся, какие именно изгороди она планирует подстригать, что ее немного огорчает, но она сразу возражает, что они будут хорошо смотреться на каминной полке в ее доме в Хэмптонсе. Антиквариат в сочетании с современностью. Тогда Арабель отвлекает Джейд, предложив взять еще кофе, а мы с Дарси покупаем эти ножницы, чтобы вручить их позже. Если девушка хочет на свое сорокалетие садовые ножницы, подарите ей садовые ножницы. Пока Дарси торгуется с любезным джентльменом в бежевой кепке, упражняясь во французском, я задумываюсь, что ситуация довольно иронична. Двадцать лет – для покупки красивых безделушек, которые ты наденешь один раз. Тридцать – для более красивых и дорогих безделушек. Теперь кажется, что сорок – это время непрактичных безделушек для дома. По крайней мере, именно это я наблюдаю у своих подруг. Я – исключение; я не ношу в качестве украшения настоящий бриллиант, и у меня нет каминной полки, на которую я могла бы положить ножницы для живой изгороди.

– Trente[37]. – Продавец, наконец, вызывает у Дарси улыбку согласия. Я и забыла, как она любит торговаться.

В Камбодже Дарси меня просто убила. Она могла потратить сорок пять минут на поиски водителя тук-тука[38], который брал не два доллара, а один. «Нас пытаются облапошить!» – возмущалась она.

– Я уже очень хочу, чтобы меня облапошили, – помню, угрюмо пробурчала я Джейд и Арабель, пока Дарси искала подходящего водителя и пот пропитывал насквозь мои штаны с рисунком слона.

Дарси расплачивается. Я говорю, что переведу ей свою часть через Venmo[39], и она, пренебрежительно махнув рукой, произносит:

– Конечно, так будет удобнее.

Я слегка озадачена, потому что предложила это просто из вежливости. Обычно мы возвращаем друг другу только серьезные суммы. Сегодня она заплатит пятнадцать долларов, завтра – я, все сходится. Но я достаю свой телефон и делаю пометку в календаре, чтобы не забыть о переводе.

– Мама!

Внезапно появляются Чейз и Мила, за ними Оливер.

В это же время Джейд и Арабель возвращаются со своим кофе: у Джейд double expressо, у Арабель noisette – эспрессо с добавлением сливок. Все-таки на французском все звучит приятнее. Я прячу садовые ножницы в свою сумку. Раздаются приветствия, поцелуи и восклицания по поводу новой игрушки Чейза – деревянного музыкального инструмента в виде лягушки, с гребенкой на спинке, на которой можно играть деревянной палочкой. Чейз с гордостью демонстрирует свое сокровище каждой из нас, снова и снова. И снова. Палочка, двигаясь по спинке игрушки, издает довольно оглушительный квакающий звук. Мне жаль Оливера, которому придется терпеть часы и дни, пока Чейзу не надоест новая покупка. Но пока ребенок выглядит очень мило, играя с лягушкой со свирепой сосредоточенностью, поджав губы; бейсболка со щенячьими ушками на его маленькой головке съехала набок.

– Мороженое после завтрака? – Я слышу, как Дарси шипит на Оливера, указывая на пустые стаканчики на подносе для коляски. – Ты же знаешь, я не люблю, когда они так рано едят сладкое.

Бедный Оливер. Его лицо вытягивается, и он проводит рукой по своим темным волосам. В целом он добродушный, само спокойствие на фоне редких приступов гнева жены. Дарси тоже выглядит несчастной. Интересно, что с ней происходит. Она самая добрая, отличная подруга, по-своему тихая и преданная. Она та, кто на заднем плане, но всегда готов подставить плечо.

Конечно, все мои друзья потрясающие, это доказали события прошедшего года. Замечательная Арабель, которая навещала меня с подарочными корзинками после моей операции. И Джейд, которая делала то, что умеет лучше прочего: она носилась вокруг меня и поддерживала своим «доведи-дело-до-конца». Она составила для меня персонализированные плейлисты на Spotify и приносила еду, которую готовила по рецептам своей мамы – вкусные марокканские блюда. Джейд даже вызвалась добровольцем для выполнения ужасной задачи – разбирательств с моими страховщиками. Но после того, как Арабель вернулась в Ниццу, Джейд сосредоточилась на своей спин-студии, а Джулиет вернулась к работе, только Дарси продолжала сидеть со мной изо дня в день. Я сказала ей, что не хочу никого видеть, и она ответила: «Я буду в твоей гостиной, раз ты не хочешь меня видеть, не волнуйся». И она все равно готовила для меня подносы с едой, как в отеле, и приносила пакеты со льдом и обезболивающие. Она была рядом, физически, как опора. Несмотря на то, что у нее требующий внимания стартап и дети. Всем известно, что я ненавижу просить людей об одолжении. И она вела себя так, что я не чувствовала себя обузой. Она просто спокойно, совершенно решительно отказалась уходить. Это Дарси – свирепая мама-медведица, заботящаяся в первую очередь о других и только потом о себе. У меня наворачиваются слезы при одной мысли об этом.

Подлетает Мила, прыгает ко мне в объятия и просит спеть с ней «Ишка-пишка». Это наша фишка. Джейд услышала эту песенку в летнем лагере, и одной очень разгульной ночью обучила нас. Я случайно стала напевать ее, когда однажды нянчилась с Милой, и теперь она требует ее при любой возможности. Мы начинаем напевать:

– Ишка-пишка превратилась в кишку, фокус-покус-доминокус! – Текст довольно приставучий, и мы привлекаем внимание местных жителей. Взгляды говорят о том, что мы стереотипные вызывающие раздражение американцы, но Мила невероятно хорошенькая с ее кудряшками и разноцветными пластырями на руках, которыми она украшает себя, как наклейками.

Она замолкает только после третьего исполнения.

– Мама, можно мне еще один пластырь?

Дарси считает, затем качает головой.

– Четыре – это предел, ангел. Ты же знаешь.

– Но я хочу пять! – возражает Мила. Я чувствую, что она вот-вот сорвется.

Дарси что-то говорит Оливеру, чего я не могу разобрать, тот поднимает Чейза и сажает в коляску. Затем хватает Милу за руку.

– Ну, попрощайтесь с дамами, – инструктирует он детей.

Дарси целует малышей в щеки, почему-то на это тяжело смотреть, и у меня складывается ощущение, что они нужны ей больше, чем обычно. Интересно, почему? Затем остальные принимаются их обнимать и целовать, но Чейз ничего не замечает, продолжая колотить по своей лягушке. Мила уклоняется от всех объятий, включая объятия Дарси, и теперь отказывается от протянутой руки Оливера с выражением бунтарства в глазах. Я вижу, что она близка к тому, чтобы испепелить всех своим взглядом из-за пятого пластыря.

Оливер хватает ее за руку и тянет за собой. Я слышу, как она умоляет:

– Еще один, папочка. Только один, я обещаю!

– Они такие милые, Дарси, – произносит Арабель немного небрежно, когда они исчезают за углом. В конце концов, это то, что нужно говорить о детях.

– Спасибо, – произносит Дарси, глядя им вслед. Наконец, она, кажется, приходит в себя и смахивает слезу, а я сжимаю ее руку, хотя подобная реакция кажется утрированной. Но откуда мне знать? Просто ее дети уезжают всего на несколько миль дальше отсюда. Она может видеться с ними каждый день в этой поездке, если захочет. – Но ты не хочешь детей, Бель? – спрашивает Дарси. – С ними так весело! Это правда. Конечно, приходится много работать, но просто… – Она замолкает, поймав мой взгляд.

– Нет. Определенно нет. Я не хочу их. – Лицо Арабель смягчается. – То есть я имею в виду… alors[40], нет.

Я немного отдаляюсь от них, потому что никто никогда не спрашивает меня, хочу ли я детей, и этот разговор запускает в моей голове поток мыслей. Дело в том, что я действительно хочу детей. Я даже не знаю, догадываются ли мои друзья об этом. Они никогда по-настоящему не интересовались. Вероятно потому, что, по большому счету, я всегда была одиночкой, потчующей их своими историями о свиданиях. Возможно, мои последние отношения продлились недостаточно долго, чтобы они задумались об этом, хотя у нас все было серьезно. По крайней мере я так думала. Но о детях я начала горевать, когда мне исполнилось сорок, а потом, когда у меня отрезали грудь, и подавно. Я никогда не смогу кормить грудью. Это было похоже на какой-то новый невидимый толчок к бездетности.

Я не могу рассказать об этом своим подругам, потому что они не поймут. Арабель категорически не хочет детей, а желание Джейд с Дарси воплотилось в жизнь. Хотя Дарси поставили диагноз бесплодие и это едва не сломило ее, в нынешних реалиях такое не редкость. Она боролась, добилась результата, и за ней и рядом с ней стоят легионы женщин. Но «The Fertility Warrior» явно предназначен для замужних. Тех, у кого есть партнеры, поддерживающие их. У меня нет партнера, я в окопах так далеко от них, что другие бойцы не могут даже мельком увидеть меня здесь, внизу.

Я притворяюсь, что разговариваю по телефону, украдкой разглядывая своих подруг. Сейчас они сидят на бордюре и пьют кофе.

– Итак, – говорю я, подходя к ним, абстрагируясь от своих мыслей, чтобы они не стали еще чернее и не омрачали этот день. – Я знаю, что нам нужно. Вино. И много. Да?

– Боже, да! – выпаливает Дарси. – Много, очень много!

Мы навеселе, все, кроме именинницы, которая ограничилась несколькими глотками. Джейд делает вид, что хочет напиться, но потом очень жестко контролирует себя. Я тоже привыкла следить за собой, только мягче.

Мы находимся в замке La Coste, примерно в часе езды от Сен-Реми, вверх по дороге из Экс-ан-Прованса. У нас была прекрасная возможность поужинать сегодня вечером в Эксе в Cote Cour. Он напоминает модное местечко в Вест-Виллидж, вполне в духе Джейд. Но было бы нехорошо проигнорировать Mamie и Серафину, поэтому к ужину мы вернемся в шато.

Сомелье, девушка лет девятнадцати в красном платье в цветочек, наполняет наши бокалы Chateau Le Blanc, домашним белым вином. Я кручу его в бокале, вдыхаю аромат, и только пью. Джейд крутит, нюхает и не пьет. Викс просто пьет. Дарси уткнулась в свой телефон.

– Дарси. – Она поднимает глаза. – Еще вина? – предлагаю я, указывая на ее бокал.

Она смущенно улыбается. Затем снова принимается тыкать пальцами в экран.

– Просто выкладываю фото из Валенсоля.

По дороге сюда мы остановились у лавандовых полей Валенсоля, и девочки сфотографировались на их фоне, как это делают все примерные туристы. Не то чтобы я выше этого, скорее, как француженка, я побывала на множестве лавандовых полей. К тому же в тот момент мои мысли занимали иные вещи, вроде @imwatchingyou88. Я пыталась мысленно разобраться, кто его создал. У меня есть предположение, чьих это рук дело, но я не уверена.

Дарси переворачивает свой телефон.

– Итак. – Она смотрит на нас, уже в лучшем расположении духа, чем раньше. Ее щеки порозовели, став того же оттенка, что и объемный ободок на голове. Глядя на него и ее приторно-розовое платье, я почему-то представляю жевательную резинку. Увлечение подобными ободками ставит меня в тупик – я думаю, они создают образ воспитанницы детского сада, храбро отправляющейся в первый день в школу с рюкзаком примерно такого же размера, как она сама. И я не понимаю эти причудливые ночные рубашки, маскирующиеся под платья, которые любит носить Дарси. Француженки предпочитают корсеты и молнии.

– Ну, что salut, Джейд! – Я поднимаю свой бокал, затем смакую глоток.

– Salut! – подхватывают остальные, Джейд салютует своим перье. Во время дегустации она уточнила, органическое ли это вино. (Так и есть.) Биодинамическое? (Да.) Но все же в нем есть натуральный виноградный сахар, заявила она и довольно быстро перешла на минеральную воду.

– Какие планы на следующее десятилетие? – любопытствую я.

Джейд скребет белым ногтем подбородок.

– Больше заниматься сексом. – Она улыбается.

Я улыбаюсь в ответ.

– Чертовы мужчины, – говорит Викс.

Дарси молчит, ее губы сжаты. Она выглядит как человек, у которого мало секса. Я вспоминаю ее настроение на рынке при встрече с Оливером и детьми. Что-то определенно было не так.

– У меня есть и другие планы, касающееся семьи, – добавляет Джейд, затем замолкает и, моргая, поднимает глаза к небу.

Я следую за ее взглядом. Голубое небо испещрено облаками, напоминая картинку из детской раскраски. Стоит прекрасный летний день, как большинство дней на юге Франции. Я откидываюсь на спинку мягкого белого шезлонга.

– Расскажешь?

– Ты знаешь, мой отец родом из этих мест, – начинает Джейд.

– Верно, – киваю я, но это все, что мне известно. Хотя любопытно, что эта тема уже пару раз поднималась в нынешней поездке. Джейд – ну никак не француженка, и ее знания французского равны нулю. Она говорит bonjour с таким жизнерадостным нью-йоркским акцентом, какой только возможен. Я никогда не встречала ее отца; она почти не говорит о нем, по крайней мере со мной. Я знаю, что он пожилой, ему примерно за восемьдесят. И он был портным. Вероятно, до сих пор им и остался. Подозреваю, что некоторые люди подсознательно воздерживаются от разговоров о своих родителях, когда узнают, как я потеряла своих. – Где вырос твой отец, Джейд?

– С десяти лет он рос в сиротском приюте, но родился в Сен-Реми. Его спасли, однако его родители – мои бабушка и дедушка – убиты во время Холокоста.

Слово «убиты» проносится среди нас подобно молнии.

– Как спасли твоего отца? – спрашиваю я, понимая, что вопрос возник лишь у меня. Викс и Дарси, должно быть, уже знают эту историю, из-за чего я одновременно чувствую себя плохим другом, а также немного будто бы вне компании.

Взгляд Джейд сосредоточен, я помню, что она выглядит так, когда проводит свои знаменитые спин-тренировки. Но только сейчас она мысленно в другом, неизвестном мне месте.

– Это сделали люди, которые предали остальных членов его семьи. Мои бабушка и дедушка отдали им свои сбережения, все самое ценное, что у них было, в обмен на свою безопасность. Но позже вместо того, чтобы продолжать их прятать, те люди вынудили их уехать. Единственное, они отдали моего отца в детский дом. Ему было десять.

– Ох. Это дико и ужасно! – Я удивлена, что ничего об этом не знала. Жуткая история. Я смотрю на Дарси, на ее лице я вижу отпечаток застаревшей боли. Не свежей, как у меня, и не глубокой, до мозга костей, как у Джейд. Лицо Викс безмятежно; я не уверена, насколько нова для нее эта информация.

Джейд кивает.

– Я просто… папа не спит. Врачи исключили все причины. Ему снятся кошмары, и он просыпается с криком, весь в поту. Мама говорит, что в последнее время стало еще хуже.

– Ты думаешь, это из-за его детства?

– Из-за травмы, полученной в детстве, – отвечает Джейд. – Без вопросов.

Я киваю. Мне кое-что известно об этом. Но мне было четыре, а ее отцу десять. В тот момент у него имелся целый мир воспоминаний, воспоминаний, которых у меня никогда не было.

– Я просто… Он так и не добился справедливости для своей семьи. И посмотрите, что сейчас происходит в мире. Мы думаем, что Холокост никогда не повторится, но антисемитизм набирает обороты. Это… – она взбалтывает вино и тупо смотрит на него, – очень страшно, – наконец шепчет она.

Я перевариваю разговор. Я, конечно, согласна с ней. Но какое отношение все это имеет к сороковому дню рождения Джейд? Наверное, никакого, решаю я. Если я чему-то и научилась, управляя гостиницей, так это тому, что, когда людям хочется что-то сказать, они могут перевести разговор о дожде в плоскость социализма, чтобы донести свою точку зрения.

– Так ты ищешь справедливости от имени своего отца? – спрашиваю я, и меня осеняет. – Ты именно поэтому решила учиться за границей, в Авиньоне?

– Да. Зов прошлого моей семьи. – Джейд морщится. – Прости, Бель.

Я пожимаю плечами.

– Это не имеет ко мне отношения.

– Я знаю. Но – твои родители – я не хочу…

– Сыпать соль на мои раны? Не переживай. То совершенно другая ситуация. За рулем был мой отец. Он съехал с дороги. В его организме не было наркотиков. Ничего. Просто ужасный несчастный случай. Винить некого. – Я цитирую Mamie, она повторяла это всю мою жизнь. – В любом случае я их не помню. Я ничего не помню.

Правда ли это? У меня есть одно четкое воспоминание, а в остальном только огни, голоса. Может быть, я притворяюсь, что их нет. Мы все так иногда делаем, не так ли?

– Я просто не… – начинает Дарси, и я удивленно поворачиваюсь к ней. – Нет, я имею в виду… Я думаю, тебе стоит отпустить это, Джей!

Затем Дарси бросает на Джейд взгляд, которому я не могу дать точное определение… предупреждение – вот что приходит мне в голову. Но предупреждение о чем? Пальцы Дарси переплетаются. Она вздрагивает, ее бокал с вином падает на землю, разлетаясь вдребезги по гравию.

– Черт! – Она тянется за осколком, затем за другим. Как будто это поможет. Как будто это важно. Она останавливается, кладет битое стекло на стол. – Я не хотела этого делать. Черт!

– Это всего лишь стакан, – тихо произносит Викс.

Дарси проводит большим пальцем по краю одного из осколков.

– Просто я думаю, что некоторые вещи следует оставить там, где им самое место. В прошлом.

Я удивлена черствостью ее заявления.

– Но, Дарси, – говорит Викс, – возвращение сюда стало причиной, заставило Джейд захотеть добиться справедливости для своего отца.

– Справедливости и ответов, – сердито говорит Джейд. – Я также хочу ответов. Я заслуживаю их, Дарси. Ты знаешь, что заслуживаю.

Эти двое смотрят друг на друга, словно ведут безмолвный диалог, и я чувствую отчужденность между ними. Это странно, потому что они очень близки. Я почти никогда не слышала, чтобы они ссорились. Их мужья тоже лучшие друзья: Себ и Оливер каждую неделю вместе занимаются скалолазанием на пирсе Челси. Их семьи отдыхают вместе, старшие дети обожают младших, их совместные фотографии можно использовать в рекламе. Они называют себя framily[41] – сочетание слов «друзья» и «семья».

– Мне нужны ответы, – повторяет Джейд, не сводя глаз с Дарси.

– Ответы, – вторит Викс в замешательстве, когда появляется девушка в цветастом платье с метлой и начинает убирать осколки. Другая девушка влетает с новым бокалом для Дарси. Вино льется в бокал, затем в рот Дарси. Думаю, мне следует прервать ее, заставить отказаться от алкоголя и от этого разговора.

– Я тоже хочу получить ответы, – произносит Дарси язвительным тоном. – Тебе кажется, я не хочу ответов, Джейд?

– Какие такие ответы ты хочешь получить? – интересуется Викс.

Мне тоже любопытно. Дарси морщится, как будто что-то обдумывает. Наконец, она просто говорит:

– Возможно, искать ответы – все равно что ковырять коросту. Ты все ковыряешь и ковыряешь, и знаешь, что происходит, когда доковыряешь? – Некоторые из нас, особенно Дарси, слишком пьяны для метафор. Я уже собираюсь высказать это, когда Дарси продолжает странным, печальным голосом: – Можете себе представить, что я пытаюсь вернуться назад и пережить тот день, когда умер мой дедушка? Вряд ли.

Вокруг только щебет птиц. Я почти никогда не слышала, чтобы Дарси рассказывала о том ужасном дне.

– Его смерть – несчастный случай, Дарси, – резко бросает Джейд. – Семья моего отца погибла не случайно.

Дарси молчит, затем тяжело выдыхает.

– Да, я знаю. Прости. Не понимаю, почему я заговорила об этом.

Я замечаю, что Джейд смягчается. В этом она вся. Твердая и непреклонная, пока ты не проявишь первые признаки уязвимости.

– Никогда не слышала, чтобы ты говорила об этом, Дарси. Иногда полезно поделиться подобными вещами.

– Правда? – Дарси странно смотрит на всех нас. – Кажется, я тогда отключилась. Минуту назад я стояла в бассейне, делала стойку на руках, красуясь перед своим дедушкой, потом всплыла на поверхность, а он хлопал в ладоши и кричал: браво, браво. В следующее мгновенье я хватаю ртом воздух, откидываю волосы с лица и, открыв глаза, вижу кровь. Его тело плавает на поверхности. Я выскочила из бассейна в ту потайную комнату под лестницей, ну ты знаешь, Бель? Я иногда ходила туда и читала, чтобы побыть в одиночестве. Ты тоже, кстати, я помню тебя с кучей кулинарных книг. В тот момент, когда дедушка умер, все вокруг показалось мне невероятно большим и давящим. А в комнатке было тесно и уютно. Я чувствовала себя защищенной. Я помню, как меня трясло и мне было холодно. – Дарси прикусывает губу. – Интересно, эта комната все еще там?

– Нет, – медленно отвечаю я. – Они избавились от нее во время ремонта, когда расширяли кухню.

Дарси кивает. Никто не произносит ни слова. Я на пару дюймов отодвигаю от себя бокал с вином.

– Прости, Дарси, – произносит Джейд, нарушая тишину. Та кивает, но не поднимает глаз. – Итак… сменим тему? – спрашивает Джейд.

– Сменим тему, – соглашаюсь я.

– Что ж, хорошо, с днем рождения меня! – Джейд смеется, вымученно, но старательно. – Кстати, мы до сих пор не разобрались с этим аккаунтом в Instagram.

В аккаунте не появилось ничего нового, но его существование вызывает у нас беспокойство.

– Поехали домой готовиться к ужину, – резко говорит Дарси, вставая и отталкивая свой стул. – Сегодня все еще день рождения Джейд!

– Сегодня у Джейд день рождения, – повторяю я, поднимаясь. – Завтра мы сможем разобраться с остальным. Похоже, в наших головах много всего происходит. – Я обвожу указательным пальцем круг, заключая в него всех четверых.

Раздается натянутый смех.

– Твоя голова выглядит вполне довольной, – говорит мне Викс, пока мы собираем наши сумки.

– А-а?

– Да, ты просто кажешься счастливой, Бель. Менее напряжена, чем все мы.

Я улыбаюсь, но не отвечаю, потому что это заявление одновременно справедливо и несправедливо по причинам, о которых она не подозревает.

Снова ужин, и я изо всех сил пытаюсь присоединиться. Теперь мои дни вращаются вокруг приемов пищи, которых чертовски много. Я предполагала поговорить с Викторией раньше, но другой разговор, неожиданный, неприятный разговор, отвлек меня. Когда же это было? Я всегда быстро соображала, но теперь часы и минуты расплываются и кружатся. Я точно знаю, что легла вздремнуть после завтрака и проснулась с затуманенными глазами в четыре часа дня от нежных прикосновений Сильви. Она задает мне вопросы, и скоро я буду вынуждена отвечать.

Но существует очень уместная здесь поговорка: Petit a petit l’oiseau fait son nid.

Мало-помалу птица вьет свое гнездо.

В конце концов, именно я собрала их здесь, не так ли? Джейд, на противоположном конце стола, одета в красное, а не в черное. Ее платье с глубоким декольте, но на этот раз подходящей длины. Она улыбается, болтает с Дарси, сидящей рядом с ней и Викторией. Сейчас я наблюдаю за Джейд и Дарси, но они этого не замечают. Однако я делаю это с того момента, как Джейд вошла в мой дом.

Многое нужно исправить, и кусочки пазла почти встали на свои места. Сегодня вечером мы отпразднуем день рождения Джейд. Завтра утром я наконец встречусь с Викторией. А потом соберу всех. Это будет сложно, но я открою им все до последней крупицы.

Арабель, конечно, тоже здесь, со своей бабушкой. Сильви. У меня комок подкатывает к горлу. Возможно, до этого момента я не осознавала, скольких людей я все еще люблю. Тем не менее я готова уйти. За девяносто четыре года я прожила жизнь одновременно полную и пустую. Жизнь, полную гордости, и жизнь, полную стыда. Мое тело подводит меня, я даже удивлена, что оно продержалось так долго.

Официантки приносят следующее блюдо – le plat principal[42], confit de canard[43].

Утку предложила подать Дарси, хотя я думала, что Джейд вегетарианка. Я ощетиниваюсь, когда женщина, имени которой я не знаю, ставит передо мной тарелку. Они забыли подать сорбет из лайма, чтобы освежить вкусовые рецепторы после рыбного блюда. В обычной ситуации я бы что-нибудь сказала, не стала есть дальше и потребовала сорбет, потому что у всего есть особый порядок. Правила, которым необходимо следовать. Но как только я открываю рот, голубые глаза Сильви, окруженные морщинками, встречаются с моими, и она улыбается, слегка и только мне. Поэтому я воздерживаюсь от того, чтобы отчитать своих официанток.

У Сильви самая красивая улыбка на свете. Я всегда так считала. У нее неровные, но белые зубы. Она ходит к моему дантисту, разговорчивому мужчине из Экса, который убедил ее отбелить их. Вот только дело не в этом, а в сиянии ее улыбки. В доброте, которая светится на ее лице. Сильви – невероятно добрый человек, я таких больше не встречала. Порой мне кажется, что ее доброта передается и мне. Однако чаще я вижу обратное.

С виноградника дует мистраль, и я потираю руки и тянусь за шалью. Сильви замечает это. От ее взора не ускользает ни одно мое малейшее движение. Она придвигает свой стул и помогает мне накинуть шаль на плечи. По моей шее пробегают мурашки от страха, а может, это просто ветер. Слышатся голоса, болтовня на английском, которая звучит для моих ушей как мелодия без слов. Возможно, мне не следовало собирать их всех, или мне следовало уже сообщить им, для чего я это сделала.

Я открываю рот, чтобы наконец сделать задуманное, но затем плотно сжимаю губы. Мой рассказ будет иметь много последствий, и, в конце концов, сегодня день рождения Джейд. Мы цивилизованные люди, сидим за цивилизованным столом, даже если то, о чем я должна поговорить, не является цивилизованной вещью. Сейчас нет необходимости во вспышке гнева. Это может подождать, уверяю я себя. Я заставляю себя поверить в это. Это может подождать.

– Завтра, – объявляю я, – мне нужно будет увидеться со всеми вами после завтрака.

Болтовня прекращается. Я вижу замешательство, затем, в конце концов, все одобрительно кивают. Любой другой, сделавший подобное заявление, вызвал бы вопросы. Но я не та женщина, которую можно допрашивать.

Дарси все еще выглядит очень маленькой и неуверенной.

– Grand-mère? – спрашивает она робким, детским голоском, и я вспоминаю то ужасное утро, когда она обнаружила своего дедушку мертвым. После того, как она убежала в неизвестном направлении и потом, наконец, появилась в моей спальне, безудержно дрожа в своем желтом купальнике с фиолетовой аппликацией в виде звезд.

– Comme il faut[44], — говорю я. Так, как это должно быть сделано. Я пытаюсь убедить ее, что все нормально, пусть даже это не так.

Она кивает, потому что больше ничего не остается. И пытается изобразить приемлемое выражение лица, как это делают Демаржеласс.

Затем она шепчет:

– Ты писала, что хочешь поговорить о своем завещании.

– Моем завещании?

Она кивает, еще больше понижая голос:

– Ну да, ты написала это мне в приглашении.

Конечно, я помню. Я старая и больная, а не слабоумная.

– Мы поговорим, – твердо произношу я. – Мы поговорим обо всем. Но только завтра, когда придет время. Ты поймешь.

Дарси неохотно кивает; что еще она может сделать? Я устанавливаю правила. Так было всегда. С тех пор, как умерла мать Ренье, а затем сам Ренье, я стала леди, которая руководила здесь всем.

Оливковые рощи шепчутся на ветру. От кустов доносится аромат розмарина. Мой взгляд устремляется к глиняным горшкам на краю террасы, затем к панораме моего маленького мира. Я помню, как впервые увидела Ренье, как он привел меня в особняк своей семьи. Моя семья была зажиточной, но богатство его семьи разорило мою. Мы познакомились благодаря нашим родителям; я понимала, что этот брак будет приятен моему отцу, а после смерти моей матери угождать ему стало моей первой и единственной работой. Но Ренье мне действительно сразу понравился. Он не слишком много болтал и не кичился своим состоянием. Он был тихим, невозмутимым, или, по крайней мере, тогда казался таковым. Красивый и высокий, с копной темных волос, которые всегда падали ему на левый глаз; со временем я стала нежно их убирать. Его мать была ключом к нашей дальнейшей судьбе. Я понимала это с самого начала, и он подготовил меня, рассказав, как произвести на нее впечатление (обсудить книги, особенно ее любимого Пруста) и как можно вызвать у нее отвращение (оставить еду на своей тарелке).

В первый раз находясь в шато, мы сидели на террасе, слуги подавали аперитивы, а затем ужин, и я остро ощущала, что она не сводит с меня пристального взгляда. Только когда я опустошила свою тарелку и отложила столовые приборы, она коротко кивнула Ренье. Затем она с мужем ушла, а мы с Ренье стояли на террасе, и он показывал виноградник, вишневые деревья, горы, а потом мы танцевали. Я даже не помню, играла ли музыка. Только приятные ощущения от пребывания в его объятиях, от того, что все казалось прочным и значимым. Когда мы были счастливы, мы обычно танцевали. Наше время для танцев длилось недолго.

Разговоры за столом возобновляются без меня. Завтрашний день не может наступить мгновенно. Возможно, мне не следовало приглашать их всех, подвергать такому риску. Потому что я должна признать, что эта щекотка в моем сердце, эта неприятная дрожь слишком мне знакома.

Это страх. И не только за себя.

Пожилые дамы отправляются спать, и вечеринка продолжается. Дарси заставляет меня подождать снаружи гостиной с моим шампанским, и, вернувшись, я вижу черные воздушные шары, праздничные растяжки, казу[45]. Свет приглушен, в камине ревет огонь. Мне что-то надевают на голову – я предполагаю, что это еще одна цветочная корона. Снимаю ее, чтобы рассмотреть. Черные цветы. Свежие, искусственные? Надпись готическим шрифтом «С днем рождения, Джейд». Дарси выложилась на все сто. Я знаю, что это она. Все это не в стиле Арабель, а Викс, может, и художница, но она не актриса, не конферансье. Я чувствую легкий укол от того, что не сделала того же для Дарси. За неделю до ее дня рождения я была измотана – мы с дочерью поссорились. Си была ужасно расстроена и сердилась на меня, потому что я не позволила ей сделать четвертый дайт[46]. Когда кто-то из моих близких злится на меня, я не могу расслабиться, пока не разрешу ситуацию. Но мое нежелание выкладываться на день рождения Дарси было еще глубже. Дело было в Лаксе и вновь купленной цепочке со звездой Давида, лежащей в бархатном футляре в ящике его комода. Я рассказала Дарси о том, что произошло. На самом деле, я сразу же позвонила ей. И хотя она была шокирована и говорила правильные вещи, я не могла не чувствовать обиды за то, что держала в секрете подлые поступки ее семьи – и что в итоге?

– Пастис-шоты! – объявляет Дарси, и я опускаюсь на диван, внезапно загрустив. Может быть, из-за мрака просторной гостиной с темно-серыми диванами, заваленными кремовыми подушками, проминающимися под моим телом, но в этой тишине сорок лет кажутся несущимся на меня поездом. Алкоголь. Мне нужно еще алкоголя. Я выпила больше обычного, но все же не перебрала. Конечно, не так много, как Дарси или Викс. Но я занималась дважды в день за неделю до приезда сюда, чтобы не чувствовать себя виноватой из-за неизбежных поблажек. Я заслуживаю еще выпивки. Я заслуживаю все чего захочу.

Сорок. Это огромная цифра, которую, казалось, окружающие бросали в каждом разговоре со мной за прошедший год, как гранату. Вообще-то, сорок один, как сообщила мне Дарси, возвращаясь с ужина, поскольку я уже прожила сорок лет, и сейчас, технически, мне пошел сорок первый год. Я только смирилась с сорока, а на очереди уже сорок один? Я делала вид, что это не имеет значения. Это просто число. Сорок – это новые двадцать. Притворялась даже перед собой.

Сорок – это не новые двадцать. Сорок – это сорок. Или даже сорок один. Ближе к подтяжкам лица и маммографии. Все это касается внешности, что немаловажно. Но в действительности куда больше меня беспокоят ночи, когда Себ спит, а я просыпаюсь, чувствуя незваного гостя. Я вскакиваю. Нет никого, кроме меня. Я и есть незваный гость, и в своих кошмарах я закрываю за собой дверь. На самом деле хлопаю ею. Как будто все закончилось: беззаботные моменты, возможность совершать ошибки, потому что раньше мне казалось, что впереди целая жизнь, чтобы их исправить; ведь предполагалось, что вы должны совершать ошибки, пока молоды. И этот список поблажек заканчивается на сорока. Наши тридцать – буферная зона. Мир сообщает нам о необходимости разобраться в некоторых вещах, но ничего страшного, если нам это сразу не удастся. Но к сорока годам все наши утки должны быть в ряд[47]. Мои утки вроде бы выстроены в ряд, аккуратные и чопорные. Муж – имеется. Дети – имеются. Успешная карьера – имеется.

Но мне кажется, что все, что сейчас я делаю, должно иметь значение, должно быть правильным. Ставки кажутся выше, ошибки потенциально серьезнее и постыднее, а их исправление – тайна, покрытая мраком. Но все выглядит так, словно вместо блестящей машины, которую я одолжила у родителей в шестнадцать лет, теперь я в каком-то драндулете с заляпанными дождем стеклами. Я плохо вижу, что снаружи. И сворачиваю в какую-то пропасть.

Есть еще одна особенность этого возраста – вы замечаете, как ваши родители стареют. Я люблю своего отца, возможно, больше, чем кого-либо на свете. Может быть, я люблю его так, потому что именно так он любит меня. Я ему необходима. Хорошо быть нужной. Моя слабость – доставлять ему удовольствие. Но как это сделать, когда человек не способен испытывать радость? Его прошлое – минное поле из травм, и никогда не знаешь, когда наткнешься на одну из них. Он все еще тренируется как сумасшедший, в его восемьдесят с лишним – десятимильные прогулки, нагрузки с дополнительным весом. Он бы взобрался на Эверест, если бы хотел. Так он контролирует себя, укрощает внутреннего зверя, как бы плохо это ни работало. Я знаю, он передал мне свои неврозы. В детстве я была немного пухленькой, частенько заглядывала в хлебницу, брала три печенья с посыпкой после кидуша в синагоге, каждую неделю покупала «Орео Макфлурри» в McDonald’s за углом. Обычные детские штучки. Боже, я жила ради этого «Макфлурри»! До сих пор чувствую вкус крошек Орео.

Но папа постоянно с восторгом говорил о своей матери – какой она была тонкой, как грациозно двигалась. Те немногие воспоминания, которые у него остались, рассыпались передо мной, словно хлебные крошки. Я перестала есть мучное и сладкое. Я ощутила, как это приятно – не просто быть худой, но и стать объектом похвалы своего отца. Настроение моего отца то падало, то резко поднималось; я не могла полностью себя контролировать, когда дело касалось еды. Но, как только мне это удалось, не проходило и дня, чтобы он не хвалил меня за мой вес, за мою красоту. Я не ела сладкого – ни единого кусочка торта на собственной свадьбе – с тех пор, как мне исполнилось двенадцать.

Неужели это правда? Я перебираю свои воспоминания. Да, двенадцать. Я вспоминаю тот последний «Макфлурри», и меня наполняет безысходная грусть.

Полагаю, дело не только во мне. Мы наследуем от своих родителей не только их генетику. Их маленькие неврозы в том числе. Например, у моей матери ОКР[48] из-за гранитных столешниц. Если она нарезает овощи на разделочной доске, она подкладывает под нее полотенце. Для меня, если я готовлю у них на кухне, она кладет два полотенца. И представьте, когда Си пытается готовить свою выпечку без глютена, она стонет, если я раскладываю полотенца. Себа убивает навязчивая идея с полотенцами. Но у него есть свои тараканы: он настаивает, чтобы мы не включали стиральную машину, если выходим из дома. Это источник многочисленных споров, учитывая, как сильно я люблю стирать. Я люблю, чтобы вся моя одежда была чистой и аккуратно висела в шкафу. Мне нравится, что я могу выбрать, что надеть в любой день. Но у его мамы была какая-то фобия по поводу того, что в их отсутствие весь дом затопит из-за какой-нибудь гипотетической поломки стиральной машины.

Мой отец тоже любит чистую одежду. У него было всего два наряда в те годы в детском доме во время войны.

Почему мои мысли вертятся по кругу, всегда останавливаясь на моем отце? Я полагаю, это из-за дня рождения и потому, что я здесь с Серафиной. Просто мысль о ней, запах ее духов Guerlain Shalimar, все еще витающий в воздухе, обжигает мои легкие при вдохе. Испепеляет. Затем у меня сводит желудок. Я на взводе. Мы все на взводе, это чувствуется.

– Ты сделаешь глоток, верно, Джей? – Волосы Дарси растрепаны, ободок на голове съехал набок. Она сует мне в руку рюмку. Я обращаю внимание на ее платье, на этот раз оно зеленое в белый горошек.

– Да. За сорок или сорок один, неважно! – проговариваю я так бодро, насколько могу, выпиваю рюмку, затем вздрагиваю, когда алкоголь обжигает мне гортань.

– Средний возраст, как говорит Серафина. – Арабель смеется.

Мы принимаемся обсуждать, чем стоит заняться в отпуске – возможно, съездить на один день в Бо или Экс. Я заявляю, что хочу посетить санаторий, где Ван Гог провел остаток своей жизни. В последний год, который он провел там, оливковые рощи санатория вдохновили его на создание ста пятидесяти лучших картин. Я никогда раньше не посещала это место и на этот раз пообещала себе, что обязательно исправлюсь.

– Санаторий? В поездке для девочек? – Викс спрашивает со смехом.

Я пожимаю плечами.

– Вам необязательно ехать. Но я хочу туда попасть.

Она кладет руку мне на предплечье.

– Если тебе хочется, я тоже поеду. У нас в запасе нет больше никаких планов.

– Кроме завтрашней таинственной встречи с бабушкой, – напоминает Дарси.

– Да, а в чем дело, Дарси? – спрашивает Арабель.

– Понятия не имею.

– Правда? – Арабель выглядит удивленной. – Твоя бабушка ничего не сообщила?

Дарси пожимает плечами.

– Ты же знаешь Grand-mère. Она все держит при себе.

В голове шумит, я откидываюсь на подушки, мне так уютно, кажется, будто я лечу по небу или погружаюсь в воду. Завтрашняя встреча. Я задумываюсь о ней в тысячный раз. Еще одна порция выпивки, теперь – пастис. На этот раз я иду ва-банк. Этот напиток со вкусом аниса, который я ненавижу. Но в моем мире еда и напитки не предназначены для наслаждения. Люди могут сочувствовать мне, но я нахожу в этом освобождение. Я ем и пью только для подзарядки. Потому что, ограничивая себя, я чувствую легкость в своем теле и мне легко с моим отцом. Сегодня я пью, потому что жизнь в целом хороша, а я заслуживаю хорошего. Без сомнения.

Я пытаюсь насладиться этим моментом, который слегка размыт от выпитого. И тем не менее он вызывает в памяти другое время, проведенное с этими девушками – самое беззаботное в моей жизни. Когда мы сбегали с занятий, чтобы побродить по готической крепости Папского Дворца, я со стаканчиком кофе, Дарси и Викс, жующие нугу. Надевали наши самые красивые танкини, чтобы отправиться к акведуку в Пон-дю-Гар. У меня вырывается смешок, когда я вспоминаю, как Дарси внезапно отчаянно приспичило. Но туалета не было видно. Она ушла в кусты, а вокруг толпились туристы. Не уверена, что я еще так хохотала в своей жизни, ни до, ни после.

– Эй, помнишь Пон-дю-Гар, Дарси? – Я снова смеюсь.

Подруга хмурится.

– Тебе обязательно об этом напоминать?

Викс прикрывает рот рукой и хихикает.

– О, вау, я забыла об этом. Этот звук…

– А мы можем прекратить? Девочки… фу… – Дарси утыкается лбом себе в колени.

– Прямо посередине… – В этот момент я практически задыхаюсь.

Я сгибаюсь пополам в истерике, но прямо перед этим замечаю легкую гримасу на лице Арабель. Ну да, в тот день ее с нами не было, и подозреваю, что ее это немного раздражает. Она не училась с нами, она живет на другом конце света, и она на пару лет старше, хотя сейчас это не имеет значения, ведь нам всем за сорок. Я съеживаюсь – боже, нам за сорок! Но Арабель – неотъемлемая частичка нашей компании. Какая бы сила ни скрепила наш союз, когда мы все встретились в наш первый уик-энд в этом особняке, она была необходима. В нас четверых есть какое-то волшебство, которое рассеивается, когда нас лишь двое или трое. Она это знает, не так ли? Я делаю мысленную заметку напомнить ей об этом. И делаю еще одну мысленную заметку – запомнить первую мысленную заметку.

Я беру свой телефон, когда приходит еще одно поздравительное сообщение, на этот раз от дамы из студии, которая пишет, что я самая сексуальная сорокалетняя на всем белом свете. Сообщений становится все больше, разница во времени уже не является препятствием, поскольку Америка пробуждается ото сна. Я уже пообщалась с Себом по FaceTime, и даже дети позвонили из лагеря. Люди отмечают меня в сторис в Instagram. Я снова открываю приложение, оценивая количество тегов. Я счастлива, но это не безусловное счастье. Есть ли вообще такое счастье, когда ты потерял все? Если и есть, я его не нашла. Я позволила себе отсрочку на день рождения, но сегодня вечером, когда все будут спать, я должна это сделать. Больше нельзя терять время.

Я нажимаю на свои теги и сразу же вижу его – @imwatchingyou88. У меня перехватывает дыхание. В анонимном аккаунте опубликована фотография журнального столика, уставленного бокалами для вина и шотами.

Это комната, где мы сидим. Напитки, которые мы пьем.

Очередная подпись гласит: «Я знаю, что ты сделала. Тебе это с рук не сойдет».

Девочки, должно быть, видят выражение моего лица, потому что все тянутся к своим телефонам. Но на этот раз я внимательно изучаю их глаза, их лица, их реакцию. Одна из них опубликовала эту запись, так кто же лжет?

У меня такое чувство, будто по моему черепу стучат молотком. Алкоголь, фотография, то, что я планирую сделать. Я снова разглядываю снимок. Он сделан сверху. Мы все пили и фотографировали всю ночь. Были походы в туалет и на улицу – покурить. Это мог сделать кто угодно. И какова вероятность того, что улики все еще сохранились? Фотографии могут быть удалены из галереи. Из учетных записей можно выйти.

– Что за черт?! – сердито говорит Арабель. Но теперь я задумываюсь, не прикидывается ли она? И если да, то кого она пытается разоблачить? За кем она наблюдает?

– Это полная хрень! – Викс смотрит на свой телефон в шоке. Но неужели она способна притворяться? Викс только что перенесла рак, затем лишилась самой близкой подруги. Это не может быть она, не так ли?

– Ладно, девочки, пора признаться. Кто это делает? – Это Дарси, моя лучшая подруга. У нее дикие глаза, она злится. Или нет? – Серьезно, кто? – требует ответ она. – Это дом моей бабушки. Творить подобное здесь, не важно для чего, – просто за гранью добра и зла!

Я встаю, но у меня сильно кружится голова.

– Я… о боже… – Я выбегаю наружу, и меня рвет прямо на террасу, на холодную каменную землю. Через несколько мгновений пытаюсь отдышаться и чувствую руки на своей спине, которые гладят меня, откидывают назад мои волосы.

– Ты в порядке? – Это Дарси.

– Да. – Но потом я чувствую, как снова поднимается тошнота, и меня опят рвет.

– Давай уложим тебя в постель.

– Но… человек из Instagram…

– Забудь об этом. Давай, пойдем отдыхать.

Я позволяю увести себя и уложить. Дарси говорит, что рядом с моей кроватью стоит мусорная корзина с новым пластиковым пакетом. На тумбочке есть вода. Я переворачиваюсь, пью.

Мне сорок лет. Пока ощущения дерьмовые.

Я забыла, как сильно ненавижу быть пьяной. Как ужасно чувствовать, что теряешь контроль.

Только я не настолько пьяна, чтобы забыть о своих планах. Я переворачиваюсь на другой бок и быстро включаю будильник на своем телефоне. Я больше никогда не буду пить, вот о чем я думаю, закрывая глаза.

Не знаю почему, но я снова открываю их и вижу Дарси, все еще стоящую над моей постелью, уставившуюся на меня странным взглядом, который я не могу расшифровать. Затем ко мне приходит сон, крепкий и быстрый.

Я не могу уснуть. Возможно, из-за алкоголя, хотя сомневаюсь. Я миниатюрная, однако хорошо переношу спиртное. Это очень удивило Оливера, когда мы впервые встретились – я пила с ним наравне стакан за стаканом, а потом еще позволяла себе виски на ночь, тогда как он уже давно превысил свой лимит.

Каждый раз, закрывая глаза, я переношусь в Хэмптонс, куда неделю назад вернулась из своей однодневной поездки в Амагансетт чуть раньше запланированного времени. Оливер находился на террасе дома своего хорошего друга, который уехал из города и любезно пригласил нас погостить у него в середине недели. Муж сидел с одним из соседских папаш, из тех, кто без умолку болтает о гольфе и носит розовые плавки с маленькими красными омарами длиной до середины бедра.

– Это не так просто, чувак, – произнес Оливер глубоким и скрипучим голосом. У него опять болело горло. Я тогда подумала, что надо напомнить ему, чтобы пил сироп из бузины. – Это одна из ее лучших подруг.

Фраза заставила меня замереть на полпути. Я принялась анализировать. «Ее» – это про меня. Я всегда для него – «она» или «ее», не так ли? Несколько веточек эвкалипта рассыпались по гравию. Я купила их, чтобы привязать к насадке для душа, потому что Оливер говорит, что так он ощущает себя как в спа-салоне.

Пока я собирала эвкалипт, мои мысли невольно вернулись к недавним событиям, когда в выходные я занималась стиркой очередной тонны белья. Тогда я кое-что нашла у мужа в кармане, потому что я всегда их выворачиваю. Вы привыкаете делать это, когда ваш сын отправляет туда миниатюрные гоночные автомобили, а дочь запасается мелом для тротуара. Оливер был не из тех типичных мужчин, у которых можно обнаружить в карманах что-то криминальное, но в тот день я нашла там резинку для волос из настоящего шелка, из тех, что стоят невероятных денег. Черного цвета. Я спросила его об этом, и он, убедительно пожав плечами, предположил, что она принадлежит Миле. Я подавила желание сказать, что, насколько мне известно, наша дочь не стала миллиардершей и не имеет собственной кредитной карты. Я списала это на недоразумение. Я даже начала пользоваться ею – мой конский хвост стал более пышным и меньше стягивал кожу головы. Резинка для волос в кармане мужа была недоразумением, с которым трудно смириться, но я была полна решимости сделать это. Потому что ни за что, никоим образом я не хотела подозревать интрижку. Мы были счастливы. Мы были так счастливы! Мы до сих пор занимаемся сексом! По крайней мере, довольно часто. Так, может быть, этот аксессуар лежал на каком-нибудь прилавке в Starbucks, и Оливер прикарманил его по рассеянности, как он и утверждал. Возможно… в любом случае я не смогла придумать никакого другого правдоподобного сценария. У резинки для волос должно было быть разумное объяснение. Это мое кредо.

В это необходимо верить в нашем сумасшедшем мире, не так ли? Иначе можно просто провалиться в дыру и никогда не выбраться оттуда.

Но теперь ужасная фраза, подслушанная в разговоре моего мужа с придурковатым соседом, звучит у меня в ушах: «это одна из ее лучших подруг».

– Одна из ее лучших подруг?! Черт, чувак. Ты либо ублюдок, либо ублюдок, который влюблен.

Тишина. Важность этого разговора теперь неоспорима. Мой разум словно отключился – мысли придут позже, а сердце перестало биться в ожидании ответа моего мужа.

– К сожалению, последнее, – наконец произнес Оливер абсолютно серьезно.

Слова рикошетом прошли сквозь меня. Весь эвкалипт полетел вниз, на землю. Мой муж влюблен! В одну из моих лучших подруг!

Но я не из тех, у кого полно друзей. Я экстраверт, да, но я привыкла общаться один на один. Все то время, что другие люди проводят среди десяти или двадцати приятелей, я посвящаю трем. У меня всего три близкие подруги, и две из них живут в Нью-Йорке, неподалеку. Викс и Джейд. Но Викс встречается только с определенным типом людей. Джейд – моя лучшая подруга. Из всех троих она самая близкая.

К сожалению, последнее.

Так что да, моя семья разваливается, мой бизнес на пороге краха. Но я воин. Недооценили – да, выставили идиоткой – конечно. Но боец сражается.

Полагаю, что всегда была воином, во многих отношениях. Когда мой отец умер от сердечного приступа, мне было шесть лет, а несколько месяцев спустя моя мама пошла ужинать со своими друзьями и велела мне перестать плакать, иначе я не понравлюсь няне, и я тут же вытерла слезы. Я была воином после того, как мой дедушка умер у меня на глазах. Бабушка заявила, что мы должны двигаться дальше, и шикала на меня всякий раз, когда я заговаривала о нем, поэтому я перестала это делать и отбросила воспоминания. Я была воином, несмотря на долгое лечение бесплодия и выкидыши. Я была воином в материнстве, когда новорожденному Чейзу сделали операцию на открытом сердце. Думаю, что все матери – воины, когда наши дети внутри нас, и еще больше, когда они живут вне нас и мы не можем их постоянно контролировать. Я была воином даже с Оливером. Особенно с Оливером. Когда я встретила его, мир вокруг застыл. Для меня все остальное перестало существовать. Было такое ощущение, что он лишил меня всех мыслей и чувств. Он был музыкантом, вокалистом, и совсем не из тех, кто борется. Его звезда восходила, он выступал на всевозможных площадках по всему городу и даже в Европе. Мы сходили на несколько свиданий, и он сказал мне, что чувствует нашу связь, но не ищет ничего серьезного. Потребовалось два года, чтобы поиграть в крутую девчонку, которой все равно, отступить, когда он, наконец, захотел большего, выдержать месяцы отсутствия контакта. Я знала, что он передумает, я этого хотела. В конце концов он сдался, поэтично рассказывая всем, как идеально мы подходим друг другу, какая мы отличная команда. Я помню, как на нашей свадьбе я чувствовала удовлетворение от того, что добилась его. Что он стал моим.

До сегодняшнего дня, когда выяснилось, что это не так.

Тем не менее я воин. Я заставлю их обоих заплатить. Но не раньше, чем спасу себя и своих детей. Не раньше, чем обеспечу наше будущее.

Я смотрю в потолок, наблюдая за танцем теней.

Ранним утром я просыпаюсь от стука в дверь. На самом деле я толком не спала, если не считать вязкого забытья и ночных кошмаров. Я бросаю взгляд на часы у кровати: 6:03. Я почти не удивляюсь стуку.

Но человек, который появляется в дверном проеме, действительно удивляет меня. Это Викс, ее лицо искажено в ужасе.

– Дарси, о боже, Дарси, вставай! – Поскольку я не реагирую мгновенно, она срывается на визг: – Давай сейчас же!

Я вскакиваю с кровати.

– Викс, что… что случилось?

– Я… – Она качает головой, затем поворачивается так, что ее лицо скрывается в ночной тени. – Тебе нужно пойти в комнату своей бабушки, – бормочет она.

В комнату моей бабушки? Почему Викс была там в 6:03 утра?

Я с тревогой отбрасываю одеяло и следую за ней, мое сердце бешено колотится. Викс одета в мешковатые джинсы в стиле девяностых и одну из тех футболок оверсайз, которые она теперь предпочитает. Джинсы и футболка в шесть утра?

Пальцы ног цепляются за порог, тормозя меня.

– Викс, – шепчу я, но она уже скрылась в маленьком коридоре, ведущем в комнату Grand-mère. Я заставляю себя двинуться следом. Одна нога, затем другая, хотя я не чувствую, что иду. Такое ощущение, что кто-то другой, кто-то чужой проскользнул на мое место, а я покинула эту жизнь. Потянула за шнур, активировала парашют.

– Дарси, мне так… мне…

Потом я вижу это… Красная, как у дедушки. Но сейчас все иначе. И я понимаю, что никакого парашюта нет. Я все еще здесь, а моя бабушка очень, очень мертва.

Это ужасно! Серафина лежит в своей постели с ножом, вонзенным ей в сердце. Простыни смяты, будто она сопротивлялась. Слезы наворачиваются на глаза – я не хочу думать об этом. Бедная старая Серафина, убитая во сне или, возможно, проснувшаяся незадолго до своей смерти. Осознавшая, что кто-то – кто?! – собирается вонзить в нее нож.

А потом еще раз, и еще. Ее грудь, на которую я в состоянии взглянуть лишь мельком, прежде чем тошнота подступит к горлу, разворочена. Разорвана. Тот, кто это сделал, нанес удар не один раз, он бил снова и снова. Яростно.

Вопрос «кто» повис в воздухе, но сейчас мы поглощены ужасом и горем. Нашим горем, но в основном горем Дарси. Именно ее мы должны поддержать. Ту, кого рвет в углу в мусорное ведро из черного мрамора, а Джейд трет ей спину.

Я чувствую чье-то присутствие позади себя, руку на моем плече. Вздрагиваю и поворачиваюсь. Ох. Это Арабель.

– Прости, Бель. Это просто… кто мог такое совершить?

– Понимаю. – Она качает головой. – Мы не должны ничего трогать. Полиция наверняка захочет осмотреть место преступления.

– Верно. Полиция. Боже! – Я замечаю старинные серебряные прикроватные часы на кафельном полу. Они повернуты вверх, но их стеклянный циферблат разбит. Я приседаю, но не прикасаюсь к ним, чтобы отпечатки моих пальцев не исказили улики. Часы разбились вдребезги в 3:16.

Джейд опускается на корточки рядом со мной.

– Должно быть, их кто-то опрокинул во время убийства, и теперь они показывают точное время преступления. Возможно на них есть отпечатки пальцев. И на ноже тоже.

Она указывает на Серафину, но я не слежу за ней взглядом. Я больше не могу туда смотреть. Рыдание сотрясает мое тело.

– Мне нужно разбудить бабушку, прежде чем она услышит нас и забредет в этот ад. – Арабель кивает в сторону кровати.

– О, черт. – Я прикусываю губу, думая, что станет с бедной Сильви, если она обнаружит женщину, на которую работала всю жизнь, в таком виде.

Арабель сейчас с Дарси, поменявшись местами с Джейд. Рыдания Дарси становятся неудержимыми.

Внезапно я чувствую себя зверем в клетке. Нам нужно выбраться из этой комнаты.

– Это безумие! – Джейд постукивает длинными ногтями по комоду. – Я не могу в это поверить. Я действительно не могу в это поверить!

Я киваю.

– Я тоже. Надеюсь, что это кошмар, и мы проснемся в любой момент.

– Это не кошмар, Виксен, – мрачно произносит Джейд.

Я снова смотрю на Серафину – я ничего не могу с собой поделать. Я хочу накрыть ее простыней. Выдернуть нож. Но она мертва. В этом нет сомнений. И если я трону нож, я могу уничтожить улики. Боже, это был взлом? На свободе разгуливает убийца? Это не мог быть кто-то из нас. Я знаю этих девушек. Я знаю их лучше, чем саму себя. Раф, садовник? Может быть, это сделал он? Я дрожу. Мы проводили с ним время. Мы проводили время с убийцей?

– Я просто в шоке, – говорит Джейд. – Кто вообще ее нашел?

Я прочищаю горло. Несмотря на хаос и ужас от того, что я нашла Серафину убитой, у меня хватило сил подумать о том, как я отвечу на этот вопрос.

– Ну… я…

– Ты? – Выдыхает Джейд, и я ощущаю ее кислое и несвежее дыхание. Оно смешивается с запахом смерти. Я отступаю, но зловоние следует за мной. В фильмах не показать, как пахнет тело через несколько часов после того, как из него ушла жизнь.

– Да. Викс нашла Grand-mère. – Услышав голос Дарси, ее первые слова с тех пор, как она неохотно последовала за мной сюда, я поворачиваюсь. Она отходит от мусорного ведра, убирая с глаз завесу клубничных прядей. – Что ты здесь делала в шесть утра, Викс?

– Я не знаю… – На самом деле отлично знаю. Но пока не готова это рассказать. Не раньше, чем все обдумаю. Разберусь, что к чему.

– Ты не знаешь? – Непохоже, что Дарси обвиняет меня: ее голос по-детски хрупок.

– Серафина хотела поговорить со мной. Мы должны были встретиться в первый же день, потом встреча перенеслась на вчерашнее утро. Она велела мне прийти к ней в комнату, пока все остальные не проснулись. В шесть утра. Я постучала, но она не ответила. Я подождала минуту, потом решила войти. – Я невольно ахаю. Это было ужасно. Они не могут понять, насколько ужасно обнаружить такое. Увидеть женщину, которую я любила и которой восхищалась, может быть, даже боготворила, беспомощно лежащую в своей ночной рубашке, жестоко истерзанную.

– У тебя есть предположения, почему она хотела с тобой встретиться? – спрашивает Арабель.

Мой рассказ выглядит подозрительно. Я понимаю. Но на данный момент я больше ничего не могу сказать. Я дала клятву Серафине, и теперь я полна решимости сдержать ее.

– Вообще без понятия. – Я молюсь, чтобы это прозвучало искренне. Мой взгляд падает на каминную полку, на которой установлена культовая скульптура Марселя Дюшана. Над постаментом в виде шахматной доски возвышается рука, подпирающая голову старика с обветренным лицом. Глаза мужчины закрыты – неясно, спит он или мертв. Серафина однажды сказала мне, что это одно из ее любимых произведений, что говорит о многом, учитывая ценность ее коллекции. Я никогда не забуду, как, показывая мне его, она подмигнула и сказала: «Мой любимый тип мужчин». Я улыбнулась несколько смущенно. Мне всегда было любопытно, что она имела в виду.

Раздаются шаги у двери.

– Ох, – вздыхает Арабель и спешит в маленькую прихожую. Я слышу бормотание по-французски. Удаляющиеся шаги. Пронзительный крик. Я инстинктивно затыкаю уши указательными пальцами. Когда я, наконец, убираю их, то слышу, как хлопает дверь.

– Мне нужно убраться отсюда, – заявляет Дарси и встает.

– Да, давай. – Джейд хватает Дарси и почти выталкивает ее наружу.

Я следую за ними. Сразу за дверью Дарси плюхается в коридоре, будто путь дальше в свою комнату требует от нее непомерных усилий.

– Это моя вина, – твердит она себе под нос. – Это исключительно моя вина.

– Дарси, конечно же нет! – протестую я. – В чем твоя вина?

Она не отвечает и не смотрит на меня, просто крепко зажмуривается и бормочет, не открывая глаз:

– Я не понимаю. Кто мог это сделать? Кто мог так поступить с моей бабушкой? Неужели кто-то из вас?.. – Ее глаза широко распахиваются, они становятся еще зеленее, чище, когда она плачет. Внезапно ее слезы прекращаются, и глаза расширяются еще больше. – Неужели?..

– Конечно нет, – мгновенно и очень громко отвечает Джейд. – Дарси, конечно нет!

– Конечно нет, – шепчу я.

Подходит Арабель, чтобы опуститься рядом с нами.

– Дарси, я любила твою бабушку как свою собственную. – Она притягивает Дарси к себе и крепко обнимает ее. Между ними есть узы, которых нет у нас. Они росли вместе, рядом со своими бабушками, как одна семья. – Я уже позвонила в полицию, – сообщает она. – Они скоро приедут.

Подбородок Дарси дрожит, не разжимая объятий, она спрашивает:

– Как Сильви?

– Опустошена, – тихо произносит Арабель, отстраняясь, чтобы промокнуть глаза рукавом. – Не верит. Я успокаиваю себя, что ей по крайней мере не пришлось увидеть то, что увидели мы. Она хотела войти, но я убедила ее не делать этого. Я дала ей сильное успокоительное.

Я перевариваю эту информацию. В первую очередь мне интересно, откуда у Арабель таблетки, однако я не спрашиваю об этом. В моей голове накопилось так много вопросов! Внезапно мне отчаянно хочется побыть одной и проанализировать все факты и обдумать вопросы до приезда полиции.

Меня посещает воспоминание об одном из моих многочисленных телефонных разговоров с Серафиной за все эти годы. После вспышки Дарси в машине по дороге сюда и ее откровения о том, что она не разговаривает по телефону с бабушкой, я не стала признаваться в этом, но мы с Серафиной беседовали довольно часто. Она интересуется… боже, интересовалась… всегда интересовалась моей жизнью. Она хотела знать о моем творчестве, над какими картинами я работаю, обо всех потенциальных покупателях. Мне совсем не хотелось ее подводить, поэтому я приукрашивала действительность. Я не хотела, чтобы она знала, как сильно я нуждаюсь в ежемесячных переводах от нее, какой неудачницей я себя чувствую, когда галереи отказывают мне. Я так же не хотела разочаровывать ее известием о ссоре с Джулиет – Серафина очень меня поддерживала. Но воспоминание, которое всплывает сейчас, более светлое. Я не помню, что меня расстроило, но однажды, разговаривая с ней по телефону, я внезапно воскликнула: «Гребаное дерьмо!» Это просто вырвалось, спонтанная реакция на что-то, что потеряло свою важность час спустя. Возможно, я увидела таракана или счет по кредитной карте. И только потом я осознала, с кем говорю.

– Виктория, леди не подобает так ругаться. – Клянусь, я увидела, как она нахмурилась в телефонную трубку.

– Извините, – пробормотала я.

– Если тебе необходимо выругаться, по крайней мере, говори putain[49].

– Putain? – неуверенно переспросила я.

– Это означает нечто похожее. Но по-французски будет звучать более женственно.

И мы обе рассмеялись. А потом она сказала в тысячный, в миллионный раз, что мне, на самом деле, следует называть себя Виктория, а не Викс.

– Виктория – так утонченно. Викс – звучит как шоколадный батончик!

Я сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки. Я никогда больше не буду смеяться вместе с ней и не услышу ее мнения.

– Я боюсь… – Теперь Арабель мнет пальцы. – Что, если Mamie не сможет оправиться от этого? Я совсем не представляю, как она сможет это перенести.

– Она была предана Серафине, – киваю я. – Сколько лет?

– Шестьдесят, – вставляет Дарси. – Она была экономкой моей бабушки по меньшей мере шестьдесят лет.

– Экономкой? – На лице Арабель появляется странное выражение. – Да, она была экономкой Серафины, но ты, конечно, знаешь, чем это обернулось?

Теперь Дарси поднимает заплаканное лицо. Она выглядит разбитой. Мое сердце разрывается из-за моей подруги. Мы должны дать ей что-нибудь – успокоительное Арабель? – пока ждем полицию.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Дарси.

– Ну, я… – Арабель оглядывается на нас, словно мы можем вмешаться, но я понятия не имею, о чем она говорит. – Они были лучшими подругами, твоя бабушка и моя. На протяжении десятилетий. Они стали настоящей семьей.

Дарси выглядит такой же пораженной, как и я.

– Подругами? Но как… С таким разным положением в обществе?! – Когда Арабель кивает головой, Дарси бормочет: – Нет, это невозможно… Бабушка серьезно относилась к традициям.

– Они были лучшими подругами, почти сестрами. – Арабель переводит взгляд на фойе, где в окна пробивается дневной свет. Я пытаюсь переварить это, расставить все по полочкам. Все эти разговоры с Серафиной о Джулиет приобретают новый, мрачный смысл. Не поэтому ли Серафина так заинтересовалась мной? Потому что… почему? Потому что я тоже была одинока? Потому что я нашла свою родственную душу в Джулиет? Потому что на стала для меня сестрой?

– Подруги… сестры… родственные души… – протягивает Арабель. – Меня всегда удивляло, почему твоя бабушка не рассказала тебе. Я чувствовала, что именно этой новостью она собиралась поделиться. В любом случае это правда. Mamie расскажет тебе сама. Твоя бабушка была для моей всем на свете. А моя – для твоей.

Из жандармерии к нам прислали двух офицеров, мужчину и женщину. Mamie спит наверху, и офицеры согласились ее не беспокоить до того момента, пока не понадобится допросить и ее. В результате в гостиной, где мы веселились всего несколько часов назад, находимся мы вчетвером и Раф. Комната вернулась в первозданный вид. Перед тем, как лечь спать, мы с Дарси прибрались. Джейд отключилась, и я не удивилась, что Викс исчезла, когда пришло время уборки. Она прекрасна во многих вещах, но склонна ретироваться, когда речь заходит о домашних хлопотах.

Не то чтобы это сейчас имело значение. Я оглядываю своих подруг, пребывающих в разной степени шока. Мои руки все еще дрожат, в голове все перемешалось. Я наблюдаю за Дарси и хотела бы знать, о чем она думает. Ясно, что девочки поражены моим откровением о Mamie и Серафине. Я удивлена, что никто из них не подозревал об этом все эти годы, особенно Дарси.

Офицер-мужчина исчез наверху, а женщина сидит в кресле, разглядывая нас. Она представилась офицером Дарманен. У нее длинные темные волосы, собранные в низкий пучок, и пронзительные карие глаза. Ей чуть за тридцать, думаю, и она довольно хорошенькая, в бледно-голубой рубашке и прекрасно сидящих на ней темно-синих брюках.

Однако я не питаю никаких иллюзий. У жандармерии в маленьком городке Франции репутация некомпетентных сотрудников. Хотя ее английский на редкость хорош, может быть, даже лучше моего. Интересно, она проводила время за границей или ее родители – англичане?

– Мой напарник проводит расследование наверху. Собирает улики, разбирается с телом.

Я вижу, как при слове «тело» вздрагивает Дарси. Протягиваю руку, чтобы взять ее ладонь и погладить. У нее невероятно нежная кожа, как у ребенка. Не думаю, что прежде обращала на это внимание. Ее рука в моей кажется вялой, как будто она даже не осознает, что я держу ее.

Внезапно Дарси отдергивает руку.

– Что они будут делать с… телом моей бабушки? Нам нужно будет… о боже, нам необходимо похоронить. Похоронить…

– Будет вскрытие. Вам придется дождаться результатов, прежде чем вы сможете что-либо предпринять.

– Вскрытие, – повторяет Дарси.

– И, конечно, нам нужно будет поговорить с каждым из вас. Выяснить, что вы видели и есть ли у вас алиби.

– Алиби? – переспрашивает Джейд. – Например… вы думаете, что мы… вы думаете, что у меня могло быть…

– Вы все подозреваемые, – коротко отвечает офицер. – Разумеется, если у вас нет достойного алиби. Мы думаем, что убийство произошло в четверть четвертого, учитывая время на часах, судя по всему, разбитых преступником. Полагаю, вы все станете утверждать, что в это время спали, не так ли?

Все вокруг кивают. Кроме меня.

О небеса! Сказать? Или скрыть? Скрыть, без сомнения, было бы разумнее, но скоро это обязательно всплывет. Мне просто заявить об этом? Или подождать, пока я останусь наедине с офицером? В конце концов, они все узнают – сейчас или потом.

– Что ж…. – Мое сердце колотится, как на техно-рейве. Я чувствую, как взгляды сверлят меня. Я заставляю себя продолжать, хотя мне хочется забраться под одеяло, лежащее у меня на коленях, и спрятаться, как ребенку. – На самом деле у меня есть алиби.

– Правда? – удивляется Джейд. – Что, ты была с кем-то из нас? Или с Сильви?

Слава небесам, что Mamie сейчас здесь нет. Хотя она узнает обо всем довольно скоро. От этой мысли у меня сжимается сердце.

– Ни с кем из вас, нет. – Я делаю паузу, пытаясь придумать, как это сказать. Но хорошего способа нет. – Я была с мужчиной, – наконец признаю я.

В комнате стоит пугающая тишина.

– С Рафом? – уточняет Викс. – Ты была с садовником?

– Нет! – произносит взволнованный мужской голос. Я поворачиваюсь и вижу Рафа, стоящего за диваном, скрестив руки на широкой груди. Я почти забыла, что он здесь. – У меня не было с ней секса.

– Не с Рафом. – Я качаю головой. – С кем-то… ну… с другим. Он пришел после того, как девочки легли спать. Мы тоже легли спать – было поздно – но позже проснулись, и мы… – Дерьмо. Я не могу этого сделать. – Можем ли мы?.. – Шепчу я, жестом указывая офицеру Дарманен на свободный угол.

– Вы проснулись и занялись сексом? – Офицер продолжает равнодушно смотреть на меня.

Я медленно киваю, уставившись на свои колени.

– Да, и… когда мы закончили, он протянул мне стакан воды, и я спросила его, который час. Часы были на его стороне кровати. Он сказал 3:19. После этого мы снова легли спать.

Офицер Дарманен ничего не говорит, просто наклоняет голову и смотрит оценивающе. Напряжение в комнате душит меня. Мне нужно выкручиваться. Серафина мертва, мне необходимо рассказать им правду о своей ночи. Еще и реакция девочек… Оттягиваю ворот пижамы, потому что она сдавливает мне шею.

– Значит, он ушел, когда раздался крик? – спрашивает Джейд. По ее лицу я понимаю, что, возможно, из-за своей двери она услышала шаги. Мы поняли, что что-то происходит, при первом крике Дарси. Без сомнения, ему нужно было сматываться.

– Да. Он припарковался за главной дорогой. Я бы и за миллион лет не подумала, что кто-нибудь узнает. Моя комната рядом с дверью. Мы планировали, что он уйдет пораньше, но не ровно в шесть. Но после того, как мы услышали крик Дарси, нам показалось… prudent[50], чтобы он ушел. Немедленно.

– Я слышал шум автомобильного двигателя, – вмешивается Раф. – Он и разбудил меня, я вышел посмотреть.

– Я видела тебя снаружи, – задумчиво произносит Джейд. – Мне показалось странным, что ты бродишь вокруг. Ты не слышал крика…

– Я слышал шум двигателя, – снова говорит он, защищаясь.

– Он припарковался далеко, – говорю я. – Не думала, что ты сможешь услышать.

– Но я слышал, – повторяет Раф, хмуро глядя на меня.

Я пожимаю плечами.

– Нам нужно поговорить с человеком, который у вас был, – заявляет офицер Дарманен. – Чтобы он подтвердил вашу историю.

Я киваю и прикусываю губу.

– Кто он? – спрашивает Дарси. Она до сих пор молчала, но теперь ее глаза впились в мои.

Я должна была сделать это наедине, более деликатно. Но то, что я должна сказать уже напоминает разматывающийся клубок пряжи, катящийся по полу – его невозможно остановить. Я заставляю себя встретиться взглядом с Дарси. Смотрю пристально. Я стольким ей обязана!

– Твой муж, – выдавливаю я, наконец. – Мне очень жаль, Дарси. Олли был здесь.

Я слишком поздно осознаю, что назвала его ласковым прозвищем. Для всех остальных он Оливер, даже для Дарси. Для меня это всегда звучало как-то официально. Оливер то, Оливер это. Я чувствую угрызения совести. Я забрала ее мужа и превратила его в Олли. Никогда не думала, что подобное возможно. Поверьте мне, я понимала, что натворила. Я знала о последствиях. Но я люблю его больше, чем кого бы то ни было, включая Жанкарло.

Забавно, но я вышла замуж за Жанкарло, потому что секс с ним был лучшим в моей жизни. Я считала, что это достаточно веская причина, наравне с другими. Мне было тридцать четыре. Я не хотела детей, но, казалось, время пришло. Он был добрым, обаятельным, но много болтал – до сих пор болтает. Болтун. Разговоры в основном о политике и жалобы на местное правительство – темы, на которые мне наплевать. Но секс был настолько хорош, что это не имело значения, пока все не изменилось. Однажды я услышала, как Джейд описывала свои отношения с Себом как влечение, которое может превзойти все. Он мог при ней чистить зубы зубной нитью, мог часто пукать – ничто не уменьшало его привлекательности. У меня все иначе. Я любила Жанкарло. По крайней мере, думаю, что любила. Я не могу точно определить момент, когда любовь ушла, но, возможно, это произошло, когда секс угас. Умер. Лишь он нас связывал, а мы занимались им все реже. В тот момент я стала чаще наведываться в Нью-Йорк со своими кулинарными книгами, и в результате появились «я и Олли». Наконец-то появились «я и Олли».

Но вы должны понять, я познакомилась с ним первая, до Дарси. Именно я представила его подруге. Мы познакомились на его концерте, когда он выступал в одном из баров Парижа. И хотя в то время у меня был парень, между нами, несомненно, вспыхнула искра. Мы некоторое время переписывались, завязалась своего рода дружба. Затем, когда я была в Нью-Йорке, он пригласил меня на концерт, и я взяла с собой Дарси. Они сразу же нашли общий язык. Дарси влюбилась по уши, хотя ему потребовалось много времени, чтобы взять на себя обязательства. Я была у них на свадьбе, конечно, как подружка невесты. Как правило, ни одна хорошая подруга или хорошая жена не смотрит на мужа своей подруги особым образом. Но я всегда смотрела на Олли особым образом, с самого начала. Однако, когда я, наконец, рассталась со своим парнем, Олли стал недоступным для меня. Я так долго пыталась подавить свое влечение. Хотя то, как он иногда смотрел на меня, заставляло меня подозревать, что влечение не было односторонним.

Однажды вечером, не так давно, когда мы все ужинали на веранде Джейд в Хэмптонсе и Олли передавал мне банку оливок, кончики наших пальцев соприкоснулись. Мы называем это Coup de foudre. Удар молнии. После него ничто не могло оставаться по-прежнему. Я знала, что он тоже это почувствовал, этот импульс. Это случилось несколько дней спустя, когда я продлила свое путешествие – мы буквально пожирали друг друга.

Сначала это казалось невозможным – Олли не только был мужем моей лучшей подруги, еще мы жили в разных концах света. Однако мои кулинарные книги давали мне все больше поводов прилетать в Нью-Йорк, и наша связь стала более крепкой и глубокой. На этой неделе Олли приехал в Сен-Реми ради меня. То была не идея Дарси – это была его идея, завуалированная необходимостью совместного семейного отдыха. Мы знали, что у нас будет не так много времени, но мы бы его выкроили. И это короткое время того стоило.

Мое объяснение этому предательству довольно простое, хотя я знаю, как это ужасно звучит. Но я полюбила. Сильной, глубокой любовью, которая случается раз в жизни. Он несчастлив с ней. У них ничего не получится в любом случае. Он остается только из-за детей, но даже они их не спасут. Он говорил мне об этом много-много раз, когда мои сомнения и стыд угрожали раздавить меня. Как может то, что кажется таким правильным для нас обоих, быть неправильным? Хотя, возможно, так я твержу себе для внутреннего спокойствия.

– Кто был с моими детьми прошлой ночью? – спрашивает Дарси. Такой реакции я не ожидала. Ее глаза сверкают, как у дракона, изрыгающего огонь. Но в этом есть смысл. Дарси – мать. Комфорт и безопасность ее детей должны быть и будут ее первой мыслью.

– Он нанял няню, женщину из города, – тихо говорю я. – Ты ее знаешь и доверяешь ей. – Я вижу выражение ее лица и быстро проговариваю: – Корали. Олли сказал, что она присматривает за детьми всякий раз, когда вы приезжаете в город. По его словам, ей можно полностью доверять.

Я сразу понимаю, как это звучит в моих устах. Лицо Джейд морщится, как будто она съела что-то кислое. Я это заслужила. Я готова принять свое наказание. Кроме того, после ужасного убийства Серафины, возможно, супружеская неверность не будет казаться такой вопиющей.

Нет, это все равно предательство. Я опускаю голову. Я едва могу дышать.

– Он планировал вернуться до того, как проснутся дети, – лепечу я, все еще пытаясь по какой-то причине оправдать его. Все это странно и запутанно – я защищаю человека перед своей лучшей подругой, которая к тому же его жена. – До того, как они поняли бы, что его нет.

– До того, как они поняли бы, что его нет, – вторит Дарси, все еще вызывающе глядя мне в глаза. Странно, она одновременно кажется удивленной и в то же время спокойной.

– Прости, Дарси, мне действительно очень жаль. – Я лихорадочно соображаю, должна ли я сказать больше, а потом просто говорю. – Я люблю его. Если это что-то значит.

– Нет, не значит, это действительно, черт возьми, ничего не значит, – говорит она, наконец, отворачивается и смотрит в окно на виноградник.

Я замечаю, что все избегают встречаться со мной взглядами, за исключением офицера Дарманен. На ее хорошеньком, изящном личике нет и малейшей реакции.

Это какая-то мыльная опера, в которой я очутился ранним утром. Точно такая же, как те, что привыкла смотреть Маргарет: как сестра предает сестру, сын убивает отца. Раньше она называла их muertres heureux. Счастливые убийства, потому что их можно было смотреть, не прикрывая глаза рукой, как в тех страшных фильмах ужасов. Счастливые убийства подходили к попкорну и сладким снам. Это действительно многое говорит о ней, не так ли?

Вот только сейчас я нахожусь внутри мыльной оперы ужасов. В другой день в это время я бы занимался на лужайке калистеникой[51]. Возможно, это не слишком типично для садовника, но я не обычный садовник.

После громкого признания Арабель Дарси встала и подошла к окну. Я все еще в шоке от происходящего. Думаю, все присутствующие в комнате тоже. Спать с мужем своей лучшей подруги? В доме ее бабушки? Это жестоко и дерзко. Дарси одета в длинную розовую ночную рубашку в цветочек, которая, как я предполагаю, предназначена для сна, но выглядит так же, как все ее платья. Одежда скрывает ее целиком. Невозможно предположить, как могут выглядеть, например, ее ноги. У меня возникает странное желание подойти к ней и обнять за хрупкие плечи. Но я не думаю, что меня правильно поймут, поэтому воздерживаюсь. У нее есть подруги, которые могут это сделать, по крайней мере, две оставшиеся. И, разумеется, Джейд подходит к Дарси, стоящей у окна. Долгие объятия сопровождаются всхлипами и шепотом.

Я отвожу взгляд. Открытое проявление эмоций часто вызывает у меня дискомфорт. Не потому, что это меня возмущает или я не способен их понять, а потому, что я понимаю их слишком хорошо.

Серафина мертва. Убита. Я переплетаю пальцы, размышляя, вспоминая игру в петанк. Ту, во время которой она попросила меня присмотреть за Дарси. Я возвращаюсь назад в этот момент. Выражение лица Серафины стальное, но вместе с тем испуганное.

С верхнего этажа возвращается мужчина-офицер в перчатках, держа в руках пластиковый пакет. Похоже, внутри него листок бумаги. Он подзывает Дарманен. Эти двое шепчутся о чем-то, чего я не слышу, хотя напрягаюсь. Он протягивает ей пакет.

И вдруг она, держа его в руке, смотрит прямо на меня. Меня переполняет желание узнать, что же там внутри.

Она медленно раскрывает его. Затем подходит ближе к нам.

– Мой напарник нашел обрывок бумаги в простынях Серафины. Похоже, она пыталась что-то написать, пока убийца отвлекся.

Дарси резко отворачивается от окна.

– Она что-то написала. Что?!

Я прищуриваюсь, пытаясь разобрать надпись. Листок маленький, и он порван сверху. Я подхожу ближе. Теперь я вижу, что это кремовая бумага для заметок. Дорогая бумага.

Merde alors[52]. Теперь я могу разобрать написанное.

– Что это значит? – спрашивает Джейд. – Не понимаю, что это…

– Это начало предложения, – отвечает офицер Дарманен. – Или, по крайней мере, таковым кажется. Мы не уверены, как она смогла написать это, не будучи обнаруженной убийцей. Тем не менее у нас есть предварительная теория.

– Какая?.. – бормочет Дарси.

Офицер Дарманен и ее напарник переглядываются. Наконец, она говорит:

– Мы думаем, что у убийцы, вероятно, был пистолет в дополнение к ножу. Возможно, ему что-то было нужно от Серафины. Например, что-то из сейфа, который находится в спальне, потому что его дверца распахнута настежь.

– Значит остались отпечатки пальцев, – замечает Арабель. – Это хорошо.

– Non. Их нет. Мы думаем, что убийца был в перчатках. Либо он начисто стер следы. Возможно, мотив преступления кроется внутри сейфа. Нам понадобится от адвоката опись имущества, чтобы определить, чего не хватает, если вообще чего-то не хватает. Вот почему мы подозреваем наличие пистолета. Если предположить, что убийце нужен был сейф, что помешало бы Серафине закричать и поднять на ноги весь дом? Только направленный на нее пистолет.

С дрожью отмечаю, что офицер использует местоимение «он». Я здесь единственный «он».

– Но почему он убил ее ножом? – спрашивает Арабель. – Если у него был пистолет?

Офицер Дарманен пожимает плечами.

– Мы пока не знаем. Возможно, это сделано умышленно. Нож соответствует набору на кухне. Его мог взять кто угодно. Опять же никаких отпечатков пальцев. Пистолет дал бы больше улик. Даже без отпечатков пистолет оставляет след. Если наша теория подтвердится, мы найдем пистолет. И перчатки, если они были. Убийца не мог спрятать вещи далеко.

– Но территория огромная, – вмешивается Дарси. – И я не могу представить, как кто-то из нас смог бы достать пистолет. Разве это не делает все… как бы… преднамеренным?

Офицер Дарманен кивает.

– Жестокое убийство посреди ночи. Это определенно преднамеренно.

Пистолет. Это намного хуже, чем я думал. Merde. Я все еще смотрю на листок бумаги, сердце бешено колотится в груди. Теперь и Дарси, кажется, вспоминает о существовании записки. Она подходит ближе, разглядывает пакет. Она читает, ее лицо ничего не выражает.

– Assassin R, – медленно произносит Дарси.

– Что это значит? – недоумевает Викс.

– Assassin переводится как убийца. Думаю, она не успела дописать остальное. – Она морщится.

– R, – повторяет Викс. – Но чье имя здесь начинается на R?

Merde. Merde.

Все взгляды в комнате устремлены на меня.

Раф, садовник и вероятный убийца, отправился в участок на допрос к офицеру Дарманен. Записка – не единственная улика, хотя и самая убедительная. Дарси также сообщила полиции, что ей показалось странным, насколько Раф несведущ в отношении того, когда собирать определенный сорт вишни. Хотя, возможно, это и не самое компрометирующее наблюдение, Сильви затем подтвердила, что Раф был наименее профессиональным садовником, когда-либо работавшим в шато. И если он на самом деле не был садовником, то почему он выдавал себя за такового? Эти вопросы вкупе с тем, что я видела Рафа, разгуливающего снаружи ранним утром, бросили на него длинную тень подозрения.

Вскоре прибыли другие офицеры, чтобы забрать тело. Тело. Я все еще чувствую себя запертой в кошмаре. Шато уже обыскивают, всю территорию, домик Рафа, ищут пистолет, который, как они предполагают, у него имелся.

Они отгородили место преступления в спальне скотчем и приказали нам не приближаться. Они также провели предварительные беседы с каждым из нас, собрав то немногое, что мы знаем. Нам было приказано держаться поближе к особняку. Ни в коем случае не покидать Сен-Реми.

– Дарси, давай пойдем наверх, – говорю я после того, как мы обе, наконец, закончили давать показания. Нет ответа. Дарси сидит на диване, обмахивая лицо рукой. Я пытаюсь уговорить ее подняться. – Давай же, тебе нужно прилечь.

– Я не знаю… – Дарси трет глаза и вяло оглядывается по сторонам. Она напоминает мне безжизненную куклу. Набитую тряпичную куклу. Ей нужно поспать. Когда дети были маленькими и капризничали, я говорила им, что сон лечит все, после дневного сна вы проснетесь с новыми силами. Хотя в данном случае сон вряд ли поможет. Он только отсрочит срыв. Ничто не вернет Серафину и не изменит тот факт, что у Арабель роман с Оливером – серьезно, я готова убить эту девушку.

Неправильный выбор слова.

– Давай, милая. Передвигай ноги. Твоя кровать зовет тебя.

Арабель разумно молчит. Викс, однако, вмешивается, встает.

– Давайте я тоже пойду с вами.

– Нет, – шепчет Дарси. Мне приходится почти напрягаться, чтобы расслышать ее. – Только Джейд. Хорошо? Прости, Викс. Я просто… это слишком… только Джейд. – Она кладет голову мне на плечо.

Должна признать, мне приятно это слышать. В этой поездке между мной и Дарси происходили какие-то странности, которые я не могу объяснить. Теперь похоже, у нас с ней все в порядке, в отличие от всего остального.

Викс опускается обратно на диван. Я вижу, что ей больно, но она все понимает и готова поставить подругу выше своего эго.

– С тобой все будет в порядке, Викс? – Я не смотрю на Арабель. Не могу. Я так зла. Но я осознаю, что произошло убийство. Похоже, это сделал Раф, и мы в безопасности, раз его увезла полиция. Верно? Хотя кто его знает. У меня в голове настоящая каша.

– Да. Я в порядке.

Мы с Дарси направляемся к двери, и тут меня посещает мысль, я оборачиваюсь.

– Девочки, – говорю я.

– Да? – откликается Викс.

– Если пойдете в свои комнаты, заприте дверь. Ну, знаете… чтобы быть в безопасности.

В тишине эхом отдается то, чего я не сказала. Чтобы быть защищенным… от одного из нас? Рафа здесь уже нет, да. Он, очень и очень вероятно, и есть преступник. Но все же.

– Конечно, – соглашается Викс. – Думаю, это разумно.

Это не то, чего я ожидала. Это совсем не то, чего я ожидала от сегодняшнего дня.

В итоге Дарси спотыкается в фойе, и я, подхватив, несу ее в постель. Она такая миниатюрная; все равно что переносить Сию, когда та маленькой засыпала на диване. Я укладываю подругу в кровать. Ее глаза закрыты, на фарфоровых щеках следы от высохших слез. Я мгновение глажу ее, затем натягиваю одеяло ей на грудь. И вспоминаю девушку, которую встретила почти двадцать лет назад. Я точно помню ее наряд, когда мы столкнулись в вестибюле нашего общежития – черная майка в сочетании с расклешенными красными брюками и массивными черными платформами. Пока мы разговаривали, она теребила свой топ, разглаживая его на животе, и у меня мелькнула мысль, что она не осознавала, насколько великолепна. Ее красные брюки и волосы создавали ощущение, что она – огонь. Но я быстро поняла, что она вовсе не такая. Она была милой девушкой, с которой я всегда чувствовала себя как дома. А потом я узнала ее полное имя. Дарси Демаржеласс. Неужели она – та, кого я искала, поданная мне на блюдечке с голубой каемочкой?

Я прощупала почву, уточнила, почему для учебы за границей она выбрала Авиньон, а не Париж, расспросила о ее семье, и она рассказала о Сен-Реми. Потом я увидела письмо от ее бабушки с гербом, который мой отец много раз рисовал для меня.

Да, это была удача, посланная самим Богом. Или дьяволом.

И все же, несмотря на везение (или его отсутствие), мы с самого начала были настоящими друзьями. У меня никогда не было сестры, и Дарси легко заняла это место. Мы столько пережили вместе. Мы держали друг друга за руки и в лучшие времена, и в худшие. Мы почти никогда не ссорились, но, возможно, в последнее время что-то закипало внутри нас, требовало драки. Я многим пожертвовала, скрывая деяния ее бабушки.

– Джейд? – бормочет Дарси.

– Да, милая. Я здесь.

– Как ты думаешь, Grand-mère страдала?

Я задумываюсь над вопросом. Образ выжжен в моем мозгу – нож, вонзенный в ее сердце.

– Мне кажется, это произошло быстро. Уверена, что первый удар пришелся… – Я хотела сказать, попал в нужное место.

– В ее сердце. Он попал прямо в ее сердце.

– Знаю, милая. Мне очень жаль. Но она была старой. Она… – Я собираюсь сказать, что у нее была хорошая жизнь. Но не могу заставить себя это произнести.

Однако глаза Дарси закрыты, и она молчит. Шторы все еще опущены, и все же в комнату тихо пробирается день. Когда она поспит, все наладится. Вернее, именно это я, или мы все, должны говорить себе, чтобы продолжать жить.

Я стою в нерешительности. Поначалу Дарси будет очень плохо, прежде чем полегчает. Но потом все станет лучше.

– Джейд? – шепчет Дарси, когда я подхожу к двери.

– Да? – Я поворачиваюсь. Ее лицо выглядит вялым, выжатым. Это ошеломляет меня, она словно тень моей подруги. Она – воительница, на первый взгляд милая и застенчивая, но под этой маской скрывается яростное стремление к цели до тех пор, пока ее враг услужливо не упадет к ее ногам.

– Ты убила мою бабушку? – спрашивает она.

У меня перехватывает дыхание.

– Дарси, ты, должно быть, шутишь. Конечно, я этого не делала. Я не убивала Серафину.

Ее глаза все еще закрыты.

– Ты ненавидела ее.

– Так и было. Но я не убивала ее. – Дарси молчит. Я не могу разобрать, заснула ли она. Почему-то мне кажется, что нет. – У меня были все основания ненавидеть ее, Дарси. Ты знаешь, что она сделала с моей семьей. Очень долго – десятилетия – я ждала и молчала. Мой отец тоже. Ради тебя. Мы могли бы противостоять Серафине. Мы могли бы даже обратиться в прессу, подать в суд…

Интересно, не зашла ли я слишком далеко, позволив своей ненависти и боли выплеснуться наружу именно сегодня. Но я не могу взять свои слова обратно.

Дарси внезапно поворачивается на бок и отворачивается от меня. То ли она заснула, то ли не хочет сейчас об этом говорить.

– Люблю тебя, Дарси. Спи крепко. – Я выскальзываю из комнаты. Ее вопрос напомнил мне об одном срочном деле.

Я нахожусь в большом модном гардеробе Серафины и улавливаю снаружи шорох, пока роюсь в коллекции ее дизайнерских сумок. Я поворачиваюсь.

Шаги. Дерьмо.

Что мне придумать? Мое оправдание – я ищу улики.

Но что, если это и правда был Раф? Итак… я ищу…

Слышно, как со скрипом открывается комод Серафины, затем скрежет, когда его отодвигают от стены. Я знаю эти звуки, потому что сама только что обыскивала его.

Кто же там? Я подумываю спрятаться здесь, пока человек не уйдет, но на самом деле прятаться негде. Шкаф такой же просторный, как и весь дом – больше места, чем вещей. Все безупречное, дорогое, потрясающее. Серафина следовала методу КонМари[53] задолго до того, как этот термин вошел в моду. Я знаю, что он здесь. Ван Гог, принадлежавший моей семье.

Я была в этой комнате всего один раз, пробралась внутрь летом, когда мы учились в Авиньоне. Дарси меня страховала, но тогда усилия не принесли плодов. Я ничего не нашла. Только на этот раз я не уйду с пустыми руками. Шаги приближаются к шкафу. Я делаю движение к двери. Лучше не выглядеть виноватой, притвориться, будто я не делаю ничего плохого, нежели быть обнаруженной прячущейся.

– Эй? – подаю я голос. В дверном проеме появляется Викс. Она кажется удивленной, обнаружив меня. Я удивлена не меньше. – Привет. – Я неловко машу рукой.

– Забавно встретить тебя здесь. – Она склоняет голову набок, глядя на меня. Подозреваю, точно так же я рассматриваю ее.

– Что ты здесь делаешь? – интересуюсь я. – Это как-то связано с твоей встречей с Серафиной?

Щеки Викс розовеют.

– Я пока не хочу об этом говорить.

– Ты сообщила об этом полиции?

Она кивает.

– Но я не готова рассказать тебе. В любом случае у них есть подозреваемый. Какое им дело до моей встречи с Серафиной? Она не имеет никакого отношения вообще ни к чему. И все же… что ты здесь делаешь?

Я никогда не слышала, чтобы Викс так защищалась. По поводу чего была эта встреча? Что подруга так тщательно оберегает? Я отворачиваюсь, чтобы она не могла видеть моего лица, и замечаю темно-синюю сумку из натуральной кожи. Сумка от Шанель. Полагаю, все это дизайнерское добро теперь принадлежит Дарси.

– У Серафины есть кое-что, принадлежащее мне, – наконец выпаливаю я. – И я бы хотела получить это обратно. – Всплеск честности освежает.

– У Серафины? Что-то твое? Ты о чем?

Я доверяю Викс – или думала, что доверяю. Но, в отличие от нее, я не сообщила полиции о том, что собираюсь искать. Кроме того, Викс тоже не все мне рассказывает. И я понятия не имею почему.

– Мы не враги, – наконец устало произносит Викс. – Если Раф убил Серафину, нам нужно держаться вместе. Особенно мне и тебе, учитывая признание Арабель.

– Понимаю. Ты, конечно, права.

Но я все равно не могу выдавить из себя эти слова. Это слишком важно. Я мечтала об этом всю свою жизнь. Это касается моей семьи, нашего прошлого, нашего будущего. Часть меня думала – надеялась – что именно об этом хотела рассказать Серафина. Что спустя столько лет она попытается все исправить. Признает, что она сделала с моей семьей.

Как она, находясь в здравом уме, не моргнув глазом, отправила моих бабушку и дедушку прямиком в могилу.

– Я права, – повторяет Викс с дрожью в голосе, – но все же часть тебя задается вопросом, действительно ли это сделал Раф, верно? Подозреваешь, что это мог быть кто-то из нас?

– Не знаю, – наконец говорю я. – Может быть, нам стоит немного отдохнуть, а потом собраться снова.

– Да. – Но она не предпринимает ни малейшей попытки уйти. Теперь я понимаю, что Викс могла искать то же, что и я. Но это странно. Откуда она могла узнать о картине? Мой мозг играет со мной злую шутку.

– Мы уйдем вместе? – интересуется Викс, будто не доверяет мне. В этот момент я понимаю, что это взаимно. В любом случае картины здесь нет. Я подумала о сейфе в спальне, который был проверен полицией, однако он слишком мал. Картина, должно быть, где-то в другом месте. Я не сдамся.

– Пошли. – Я ускоряю шаг, когда мельком замечаю полотно Ренуара. На нем женщина в шарфе и украшенном драгоценными камнями головном уборе. Ее понимающие, подозрительные глаза напоминают мне взгляд Серафины, они словно выгоняют нас из комнаты.

Проснувшись после дневного сна, я дезориентирована и оглядываюсь по сторонам, чтобы понять, где нахожусь. Я в шато. Который час? Судя по свету, льющемуся из окна, два или три. Немедленно вскакиваю – я куда-то опаздываю? Представляю, как Grand-mère смотрит на свои часы, ее лицо неодобрительно морщится. А потом вспоминаю, что она умерла.

По моим щекам текут слезы, горячие, обильные, точно водопад. Я помню это ощущение с тех пор, как умер мой дедушка, а до него – мой отец, хотя я была такой маленькой, ненамного старше Милы. Сейчас мне снова горько, боль терзает меня изнутри, но я помню, что слезы – это почти передышка. Потом наступает время, когда ты ходишь как робот, чувствуя себя мертвым внутри, худшее время принятия потери. Потому что все остальные в конце концов продолжают жить своей жизнью, а ты словно замерла.

А еще Оливер. Оливер и Арабель. Это все еще поражает меня, кажется настолько причудливым, что просто не может быть реальным. Даже их имена вместе звучат странно, как сардины и кленовый сироп. Как вообще может существовать: Оливер-и-Арабель? На самом деле, я познакомилась с ним через нее, так что всегда знала, что наше с Оливером «мы» началось с какой-то связи между ними. Но я должна верить, что они оба любят меня настолько, что не стали бы делать это только ради секса. Секс. Боже. Мой желудок сжимается. Она, безусловно, красива и стройна. Я смотрю на свой живот, который выглядит рыхлым даже когда я лежу. Я позволила себе расслабиться. Я качаю головой, пытаясь избавиться от бесполезной ненависти к себе. Возможно, я не в восторге от своего нового тела и изо всех сил пытаюсь полюбить его и относиться к нему позитивно, но я решила не заниматься самоистязанием, к которому привыкла прибегать, – строгим диетам, сокращению потребления углеводов и тому подобному. Я хочу для Милы гораздо большего, хочу, чтобы она чувствовала себя не просто телом, части которого нужно шлифовать и поддерживать в порядке для удовольствия других. Я так старалась нравиться себе такой, какой я стала. Однако теперь это стало куда сложнее из-за супермодели Арабель и моего мужа.

Да ладно, что у них вообще общего? Им обоим нравится пересказывать странные истории, которые они читают в новостях – о ныряльщике, которого проглотил и выплюнул горбатый кит или как футболисты поймали кошку, выскочившую на поле в середине игры. Однажды мы все были в доме Джейд, и Викс заметила, что Оливеру и Арабель нравятся истории одна-на-миллион, потому что так они чувствуют, что у них тоже может быть одна-жизнь-на-миллион. И что-то в ее словах меня разозлило. Будто Оливер не был счастлив в своей милой и обычной жизни – сотне-на-миллион. Иногда я улавливала это в его гневе, когда кавер-версия его песни не попадала в определенный рейтинг, в его разочаровании, когда после нашей свадьбы я подсчитала все полученные нами чеки и назвала ему сумму. (Хотя на следующее утро Grand-mère подарила нам свой чек – весомый. Он его точно не разочаровал.) Я хотела встряхнуть его – проснись, у нас так много всего есть! Но невозможно осчасливить кого-то тем, что он уже имеет.

Я размышляю, как упорно боролась за него и как эта погоня сделала его еще более привлекательным. В те годы я придумывала в своей голове множество причин, почему он не мог связать себя обязательствами – у него очень сильное мужское начало, и ему необходимо достичь определенной вершины успеха, прежде чем остепениться; у него еще не зажили раны от последних отношений, и он боится близости. Но он любил меня! Я знала, что в глубине души он любил, по тому, как он смотрел на меня, как прикасался ко мне. Ему просто нужно было осознать это.

В конце концов, я расчетливо сделала себя незаменимой. Я понимаю, что многое в моей жизни было направлено на достижение этапов, которые другим людям кажутся простыми и легкими. Муж и дети. Все, чего я хотела, – это жизнь, как в книжке, но, возможно, у жизни на меня были другие планы. Может быть, именно поэтому мне все давалось невероятно трудно. Конечно, можно столкнуть валун с холма, но не стоит удивляться, что после этого будет сломана спина и все, что было хорошего внутри тебя, исчезнет.

Я представляю, как Оливер и Арабель занимаются сексом и рассказывают друг другу свои нелепые истории. «Дарси закатывает глаза, когда я предлагаю ей прочитать что-нибудь диковинное на моем телефоне. Ты и я… мы другие».

Все всегда по-другому, когда ты не с женой, не так ли?

Мы дали клятвы. Я не хочу вспоминать, но мои мысли все равно захватывают меня. Как я стояла перед алтарем на своей роскошной свадьбе в Траверс-Сити. Моя мама предложила мне выбор: свадьба или деньги. Она отложила кое-что из страховки моего отца; этот жест удивил меня нехарактерной заботливостью. Конечно, я выбрала грандиозное мероприятие. Но это было нечто большее, чем детская фантазия или желание голливудского финала. Я хотела, чтобы все смотрели, были свидетелями наших клятв. Я хотела, чтобы они были высечены на камне на глазах людей. Теперь я понимаю: каждый раз, давая обещания, мы одновременно лжем. Мы этого не хотим, нет, но по определению: обещания – это дела будущего. Как легко сказать, что ты вынесешь мусор завтра, когда сегодня вечером ты уютно лежишь в своей постели. Обещания – это то, что ты говоришь от имени своего будущего «я». Но будущие «я» по своей сути непредсказуемые, запутавшиеся люди.

Я также думаю о тех качествах, которые надеялась приобрести, став матерью. Не только о терпеливости, любви и прочем, но и о том, что я никогда не стану тем человеком, который говорит только о своих детях. Которая листает фотоальбом в любой подходящий момент. Затем из моей утробы вышли два человека, и все эти маленькие обещания самой себе вылетели в окно.

Так могу ли я винить Оливера? Да, я его виню. Я от всего сердца, черт возьми, его виню. За очень многое, не в последнюю очередь за то, что вот уже неделю я думала, что это Джейд. Я планировала… Ну, я не буду сейчас об этом. Сейчас речь не о моем браке. Мне нужно прекратить эти размышления, иначе я еще больше потеряю контроль. Сейчас речь о Grand-mère. Мне нужно поговорить с полицией. Узнать о результатах вскрытия и о Рафе.

Хотя в действительности я хочу свернуться калачиком и никогда не вставать с этой кровати. Но я не могу. Я взрослая, я мать, у меня есть обязанности. А еще я человек! Я слышу свой крик, когда валун откатывается назад, свободно падая и расплющивая меня. Ладно, хорошо. Я отряхиваюсь. Встаю. Я становлюсь роботом Дарси. Мне хорошо дается эта роль, я понимаю. Робот Дарси выходит, открывает дверь, спускается по лестнице. Достигнув подножия, видит, что Оливер стоит у входа.

Мила тут же бросается ко мне, утыкается в ноги. Я вопросительно смотрю на мужа. Он качает головой. Затем он открывает рот, и я прижимаюсь головой к волосам моей дочери. Она не знает о Grand-mère. Хорошо. Оливер, по крайней мере, в одном поступил правильно. Она едва знала прабабушку. Нам не нужно ей говорить. Как вы вообще объясните что такое смерть четырехлетнему ребенку?

Помню, как моя мама рассказывала мне о папе, что он отправился туда, куда ходят волшебники. Может быть, потому что я была под впечатлением от «Волшебника страны Оз». Или она просто сказала это, без обиняков, как говорит большинство вещей, не продумав их до конца. Целый год после этого я наряжалась в костюм Дороти и была по-настоящему одержима погодным каналом. Я была единственным ребенком на планете, который с надеждой ждал торнадо, молясь, чтобы оно ворвалось и забрало меня к отцу.

Я поднимаю Милу на руки.

– Мама, мама. – Она трет глаза.

Я пальцами приглаживаю ее волосы на чуть влажной головке.

– Ты только что проснулась?

Мила кивает.

– И когда я проснулась, мне было очень грустно, и я не знаю почему.

Я прикусываю губу.

– Я тоже иногда так себя чувствую, ангел. Грустить – это нормально.

Мила гладит меня по щеке, потом покачивается. Я опускаю ее на землю.

– Давай поиграем в прятки!

Она бросается прочь, в сторону гостиной.

Я смотрю на Оливера. Мое лицо не выражает ничего – ни хорошего, ни плохого.

– Где Чейз?

– С няней. – Он кашляет, отводит взгляд. На нем одежда, над которой я всегда шутила, что в ней он похож на голубику – бледно-голубые шорты с небесно-голубой майкой в сочетании с его темно-синими глазами. – Он все еще спал, а Мила захотела прийти. Я тоже хотел прийти.

Конечно. Няня. Та самая, которая присматривала за детьми, чтобы он мог приехать сюда, в особняк моей бабушки, и заняться сексом с моей лучшей подругой, пока я сплю наверху.

Я поворачиваюсь, иду за Милой. Оливер следует за мной.

Где все? Мое сердце колотится в груди, когда я думаю о том, что увижу Оливера и Арабель вместе. Я не могу. Пожалуйста, Боже, избавь меня от этого.

Мила присела на корточки под кофейным столиком, ее розовые туфли-лодочки предательски торчат наружу.

– Не говори папе, где я прячусь, – шепчет она.

Оливер грустно улыбается мне. Я не улыбаюсь в ответ.

– Дарси, мне так жаль! Мне очень, очень жаль. – Он делает движение, чтобы подойти ближе. Я вытягиваю руку.

Слышатся шаги, и мое сердце сжимается.

К счастью, в дверях появляется Джейд. Она видит нас, три четверти моей семьи. То, что осталось. Я хотела сохранить нас вместе любой ценой. У меня никогда не было настоящей семьи. Я хотела белый забор из штакетника, всю эту хрень. Поэтому я боролась за Оливера. Затем я боролась за каждого из наших детей. И теперь я просто задаюсь вопросом: ради чего?

– Я нашла тебя! – восклицает Джейд, и Мила, хихикая, падает в ее объятия.

Я присаживаюсь на корточки рядом с ними, обмениваюсь взглядом с Джейд.

– Ангел! – Я целую Милу в мягкую щечку, наслаждаясь исходящим от нее сладковатым ароматом талька. – Тетя Джейд отведет тебя на кухню и угостит чем-то вкусным.

– Pain de chocolat[54]! – предлагает Джейд.

– Ура! – Мила вскакивает и выбегает из комнаты, не оглядываясь. Подруга сжимает мою руку, затем следует за девочкой.

Я медленно встаю. Внезапно комната начинает кружится, и я оступаюсь. Что-то меня останавливает. Когда я прихожу в себя, я лежу на диване, в объятиях Оливера.

Я немедленно отшатываюсь. Его прикосновение обжигает мою кожу. Неважно, как сильно я все еще тоскую по своему мужу, как сильно я хочу, чтобы он обнял меня, после того, что случилось с Grand-mère – мое тело этого не выдерживает. Каждая клетка во мне кричит: «Опасность: он причинит тебе боль! Он уже причинил тебе боль!»

– Сожалею по поводу Серафины, – наконец говорит Оливер. – Это какое-то безумие.

– Н-да. – Я смотрю на свои руки, потому что больше смотреть некуда, и понимаю, что они выглядят старше, чем должны – с отчетливыми прожилками и венами.

– Они считают, что нашли того, кто это сделал?

– Садовника. – Я киваю. – Они увезли его на допрос, нашли записку, написанную Grand-mère, которая разоблачает его.

Он кивает. Я понимаю, что он уже в курсе.

– О, ты… конечно. Тогда ладно.

Его щеки заливаются краской.

– Она просто… потому что я ушел, так что…

– Я получила полную картину, Оливер. – Я чувствую, что напрягаюсь.

– Но ты не понимаешь, я не…

– Ты был здесь, занимался сексом с моей лучшей подругой, пока я спала наверху. Я ничего не упустила?

Он прикусывает губу, смущенно улыбается мне, как он делает всегда, извиняясь за что-то незначительное, например, за то, что не принял душ перед тем, как лечь в постель после шоу, и от него пахнет сигаретным дымом. Я не улыбаюсь в ответ. Это не сигаретный дым.

– Я имею в виду… да, так и было, но ты… как будто… из твоих уст это звучит хуже, чем было на самом деле.

– Не думаю, что это может звучать хуже, чем есть. Ты любишь ее.

– Как… Она тебе это сказала?

– Нет. – Я делаю глубокий вдох. Часть меня – глубокая, глупая часть – надеялась, что его первоначальной реакцией будет яростное отрицание. – Я слышала, как ты сказал это тому ужасному папаше в розовых шортах в Амагансетте.

Я наблюдаю за работой его мозга, его глаза мечутся по сторонам, когда он анализирует, пытается вспомнить и в конце концов вспоминает. Его глаза расширяются.

– Черт!

Я тупо киваю.

– Во Франции говорят merde.

– Merde. – Он снова пытается улыбнуться, и на этот раз это просто выводит меня из себя. – Это не значит, что я не люблю тебя, Дарси.

– Я тебе не жена-сестра. Я твоя жена-жена. – Сейчас я испытываю странный гнев и отчаяние, смазанные моей потерей. Все по-взрослому, хотя сейчас больше, чем когда-либо, я чувствую себя ребенком, проводившим лето в этом шато. В моей голове все смешивается – трагедии, воспоминания, мысли, вопросы – и сходит на меня лавиной.

Я в ярости из-за Оливера, но прежде всего я напугана. У нас общие дети, и они все еще такие маленькие. Мы переживаем их вспышки гнева, восхищаемся их открытиями, потрясающим юмором. Он мой спутник в этом странном, трудном, всепоглощающем родительском путешествии. По какой-то причине я думаю об Elf on the Shelf[55] – этом проклятом эльфе, который появляется каждое Рождество, чтобы мучить мам. Некоторые мамы его любят, создают ему небольшие декорации, вяжут костюмы. Это не мое, но мы с Оливером играем в команде за эльфа, и даже порой забавно предполагать, что эльф собирается делать на следующий день. В прошлом году эльф повесил белье Милы на елку – это имело большой успех. А еще он завесил детскую комнату гофрированной бумагой. Чейз ничего не понял, но Миле понравилось, и она перебрала всю гофрированную бумагу, чтобы выбраться. Но потом я вспоминаю о матери-одиночке, которую встретила на детской площадке в прошлом году, которая призналась, что перевязала ногу своему эльфу и написала детям записку, в которой говорилось, что он выбыл из строя на Рождество, потому что пытался залезть на дерево и упал. Я помню, как хихикала, но быстро помрачнела, потому что заметила выражение ее лица. Она сказала, что слишком трудно заниматься этим в одиночку. Что вся ее радость исчезла. И теперь я ее понимаю. Вполне возможно, именно такое будущее меня ждет: наш бедный эльф с ногой в гипсе, болтающийся на какой-нибудь унылой полке.

– Конечно, ты не жена-сестра, – кивает Оливер. – Я просто… это вроде как случилось само собой, Дарси.

– Хорошо, так чего ты хочешь, Оливер? Кого ты хочешь? – Я удивлена, даже немного напугана собственной прямотой. Моей способностью задать вопрос, ответа на который я боюсь.

Он опускает голову, и я все понимаю.

– Забудь об этом, – произношу я, чувствуя тошноту. – Спишь с ней здесь, у меня под носом. Ответ ясен. – Внезапно мне хочется уйти от него. От всего этого. Мне нужно выйти на улицу, вдохнуть запах розмарина, почувствовать солнце на своей коже. Я думаю обо всех тех случаях, когда мы обнимались на диване, пока я сидела у него на коленях. Лучший вид объятий – он очень высокий, а я очень маленькая, поэтому объятия стоя не совсем удобны. Он и сейчас сидит на диване. Я могла бы забраться к нему. Мое тело немного расслабляется, предвкушая прилив окситоцина.

Но нет. Обнимать его – все равно что покупать поддельную дизайнерскую сумку у уличного торговца в центре города. Никакого удовольствия. Ломается в ту же секунду, как ты ее открываешь.

– Мне просто нужно немного времени, Дарси. Совсем немного времени, чтобы понять, чего я на самом деле хочу.

– Тебе нужно уйти. – Слова звучат более решительно, чем я предполагала. – Вон. – Я указываю на дверь.

– Но, Дарси, после трагедии с Серафиной… Я хочу быть сейчас здесь, рядом с тобой.

– Нет. – Я изо всех сил пытаюсь выразить словами бурю внутри меня. – Единственное, что ты можешь сделать для меня, так это позаботиться о детях. Побудь отцом прямо сейчас, пока я разбираюсь со всем этим.

Оливер медленно кивает. Он хороший отец, вот в чем дело. Даже если его поступок свидетельствует об обратном.

– Ты должна уехать с нами. Здесь небезопасно. Убийца на свободе.

– Он не на свободе. Он в полиции. И я не уеду отсюда. – Я вспоминаю нашу квартиру в Нью-Йорке, о том, как идеально я ее оформила, о том, что нашла лучшие вещи в TJ Maxx и Home Goods. Детская комната, которую я сделала такой уютной и теплой, с маленькими плюшевыми радугами и красивыми цитатами, которые теперь, когда я знаю правду, звучат фальшиво. Это был мой дом, но это был мой дом с Оливером. Теперь его больше нет. И несмотря на все, что здесь произошло, а произошло немало, шато – единственное пристанище, которое у меня осталось.

– Есть вещи, о которых нужно позаботиться, поскольку Grand-mère не стало.

– О-о-о. – Я догадываюсь по его лицу. Деньги. Все это. Кому это достанется, как не мне? – Когда мы сможем поговорить? – уточняет Оливер.

– Не знаю. – Я встаю. – Мы поговорим, когда мне будет, что сказать. Когда ты поймешь, кто тебе нужен. – Я многозначительно смотрю на него, и он прячет взгляд. – Просто… скажи Миле, что я люблю ее. Я не хочу, чтобы она видела меня такой. Позаботься о моих малышах на этой неделе, хорошо? – Я слышу, как мой голос срывается. Часть меня хочет заключить Милу в объятия, разбудить Чейза и никогда их не отпускать. Но сломленный человек – не та мама, которая им сейчас нужна.

– Конечно. Послушай, Дарси. – Я поворачиваюсь. Он смотрит на меня узнаваемым взглядом – «прости». Обычно я не могу устоять перед этим выражением лица. Обычно я уступаю. Обычно я становлюсь все меньше и меньше, пока снова не оказываюсь в его объятиях. Я понимаю, что не была воином. Это просто ложь, которой я себя успокаивала. Я была тенью того, кем хотела быть, и я даже не могу толком понять, кем стала.

– Я люблю тебя, – говорит он. – Я все еще по-настоящему люблю тебя. Знаешь, две вещи могут быть правдой одновременно.

Я впиваюсь ногтями в свое бедро.

– Тогда, пожалуйста, не возвращайся сюда и не трахай мою бывшую лучшую подругу. Если ты любишь меня, то это самое малое, что ты можешь сделать.

Я знаю – это сигнал, что пора уходить. Я все хорошо продумала. Но я пока не готова. Нам еще столько всего нужно сказать. Я замечаю по его глазам – слова и предложения клокочут у него в горле. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, и я вижу очень ясно: горе, любовь, грусть и… облегчение.

Да, именно облегчение.

Как страшный сон, это нахлынуло на меня. Электронные уведомления. Как Оливер накричал на представителя банка, а затем сидел, обхватив голову руками. Фраза «лишение права выкупа» постоянно висела у нас на шее, пока Мила крутила ложкой в миске с хлопьями и самозабвенно болтала о том, как странно, что молоко меняет цвет с красного на фиолетовый.

Это невозможно произнести вслух, размышляя о смерти моей бабушки: «нет худа без добра». Предполагается, что смерть не оставит без добра людей, оставленных кем-то, кто покинул этот мир. Лицо Оливера темнеет от стыда, потому что он знает, что я заметила это по тому, как расслабилась его челюсть. Я вижу, что он не гордится собой, и я тоже ни в малейшей степени не горжусь тем, что нахожу положительный момент в смерти моей любимой бабушки.

И тем не менее наши с Оливером ощущения одинаковы. Мы все еще партнеры в том, что касается детей и карьеры, банальностей брака и наших финансов. Теперь – в течение одного дня – наша семья оказалась разрушена. Но вот взгляды пересекаются – и в них мы оба читаем: наш дом и средства спасены.

Я стою у двери гостиной. Полагаю, правильнее сказать «подслушиваю». Там моя лучшая подруга, почти сестра, и я предала ее. Но там и моя любовь. У меня такое чувство, что я пробираюсь сквозь туман, не в состоянии увидеть другую сторону и к чему все это приведет.

Выбегая, она видит меня, останавливается и скрещивает руки на груди. Ее щеки клубнично-розовые, волосы, не закрепленные обычной повязкой, растрепаны после сна. Она жестом указывает внутрь.

– Ну… он весь твой.

Она только что говорила ему совсем другое, но я не собираюсь это обсуждать.

– Дарси, мне так жаль! Правда жаль.

– И чего же тебе жаль? – Я встречаюсь с ней взглядом, ее подбородок жесткий, вызывающий. Она хочет заставить меня произнести это вслух.

– Что влюбилась в Олли. И, конечно, что с Серафиной случилось такое…

– И?..

Я знаю, чего она добивается.

– И что предала тебя. Прости меня, Дарси. Я хотела бы, чтобы ты могла заглянуть внутрь меня и понять, насколько искренне я сожалею.

Она щелкает пальцами.

– Тогда все в порядке, да? Одно «прости», и все забыто. Я думала, мы были лучшими подругами, Бель. Ты всегда называла нас сестрами.

– Мы и есть сестры.

– Нет, это не так. – Дарси качает головой. Внезапно она перестает злиться и грустить и становится очень спокойной и уверенной. – Если честно, мы никогда не были настоящими сестрами и теперь никогда ими не будем.

Я чувствую, как что-то старое и усталое со свистом покидает меня, и на смену ему приходит другое ощущение, более холодное, более честное. Я как будто погрузилась в глубины океана, где все ясно. Откровенно говоря, Дарси произвела на меня впечатление. Она настоящий воин, не отступает. И не должна. Это ее муж, отец ее детей. Я понимала, что она будет сражаться. Я просто не знала, буду ли я делать то же самое. Стоит ли мне за что-то бороться? Сквозь туман я вижу свою новую жизнь с Олли и их детьми. Вижу себя мачехой. Я никогда не хотела собственных детей, но все же они очаровательны. Наши отношения причинили бы боль и Жанкарло, и Дарси, и одна мысль об этом ужасно ранит меня. Но что, если наша совместная новая жизнь возможна? Моих денег для нас будет достаточно, неважно, что у Олли их нет. Я знаю об их финансовых проблемах, хотя Дарси никогда не делилась ими со мной.

Я открываю рот, пытаясь придумать что-нибудь, что могло бы все исправить, но внезапно Дарси сильно мотает головой, издает сдавленный звук, похожий на лошадиный рев. Она не смотрит на меня, просто бросается к входной двери. Она босиком, в желтом платье.

– Дарси, будь осторожна, там…

Она не оборачивается, и я смотрю, как она выскакивает через парадную дверь. На земле лежат колючки, упавшие с деревьев, вот что я собиралась ей сказать.

Я задерживаюсь, пока Оливер забирает Милу у Джейд. Мы обмениваемся взглядами, когда он возвращается в прихожую с сонным свертком на руках.

– Тетя Джейд измучила ее, – говорит Джейд, выходя из кухни, ее голос становится громче по мере приближения. – Не рассказывай мамочке, но там был сахар, и я говорю не о натуральном финиковом сахаре. Ох… – Она останавливается, когда видит меня. Ее взгляд устремляется на Олли. Ее лицо вытягивается. – Вы двое… вы не можете здесь… что бы это ни было.

– Я знаю, – быстро отвечает Оливер. – В любом случае мне нужно отвезти эту маленькую леди домой… обратно.

Я переминаюсь с ноги на ногу, сознавая, что мы не можем сейчас разговаривать, но нам необходимо поговорить.

Он кивает мне, будто все понимает. Но здесь Мила и Джейд.

Я киваю ему в ответ. Мы поговорим позже. Еще есть время, теперь так много времени.

– Пока. – Олли неловко машет рукой, но в его глазах тепло.

– Пока. – Я провожаю его взглядом.

Обернувшись к Джейд, обнаруживаю, что она свирепо смотрит на меня. На моей груди будто пылает алая буква.

Я прочищаю горло.

– Полагаю, мне стоит сходить на рынок. Куплю что-нибудь на ужин. Нам нужно поесть, как думаешь? Mamie скоро проснется, и я хочу иметь возможность покормить ее.

Джейд смягчается при упоминании о моей бабушке.

– А что же шеф-повар, который приезжает из города?

– Она слышала об убийстве. – Я пожимаю плечами. – Ты бы хотела тут работать в день убийства?

– Нет. Я и сама вряд ли хотела бы здесь находиться. – Джейд одаривает меня полуулыбкой, затем, кажется, вспоминает, кому она ее адресует.

– Хочешь поехать со мной? Подышать свежим воздухом?

– Нет. Я думаю… на случай, если я понадоблюсь Дарси или твоя бабушка проснется…

– Конечно, да, это правильная мысль.

– Я поеду, – раздается голос на лестнице. Это Викс, в белом струящемся платье миди и ботинках с заклепками, которые мы выбрали, когда я водила ее по магазинам.

– Ты хорошо выглядишь. – Я улыбаюсь, ощущая, как приятно улыбаться после такого дня.

– Обувь поднимает мне настроение. – Викс останавливается у подножия лестницы и улыбается мне в ответ. Я чувствую от этого невероятное облегчение. По крайней мере один из моих друзей явно не презирает меня. – Мне нужно было взбодриться. В любом случае ты и сама не выглядишь потрепанной.

Я оглядываю себя. На мне выбеленные джинсы, шелковая рубашка на пуговицах, замшевые сапоги и шляпа Brixton. Полагаю, Викс права. Мне не нравится выглядеть потрепанной. Даже после ужасного убийства и непреднамеренного разоблачения моей интрижки я чувствую себя лучше, когда выгляжу хорошо. Настоящие француженки так и делают, хотя их гардеробы, как правило, немного более скромные, чем у меня. Возможно, моя любовь к моде кажется легкомысленной, но для нее существуют более глубокие причины. Одежда – это моя броня. Так я одеваюсь для битвы.

Викс все еще смотрит мне в глаза, в отличие от Джейд. Возможно, Викс не ненавидит меня. Мое сердце слегка подпрыгивает в надежде. Пожалуйста, пусть Викс не ненавидит меня.

– Что ж, ты идеально одета для похода в супермаркет, Викси. Пойдем. Джейд, чего бы тебе хотелось? Сегодня все еще неделя твоего дня рождения. – Понимаю, как нелепо это звучит. Я все упрощаю? Может быть. Всегда предпочитала сглаживать ситуацию, не зацикливаться и двигаться дальше. Разве неправильно ценить праздник, еду, веселье? Разве неправильно желать, чтобы жизнь наладилась после неизбежных ухабов?

– Я бы не отказалась от макарон, – говорит Викс.

– Я могла бы съесть что угодно, только не макароны. – Джейд сейчас не улыбается, но в голосе ее чувствуется улыбка.

– Итак, макароны и не макароны. Поняла. – Я придаю своему тону бодрость. – Скоро вернемся. Ты позаботишься о Mamie, если она проснется в мое отсутствие, верно?

Джейд смягчается.

– Конечно.

– Спасибо. Не попади в беду без нас.

Я понимаю, как это звучит, только когда произношу свои мысли вслух. Никто не смеется. Джейд резко поворачивается и идет обратно в свою комнату.

– Давай убираться отсюда, – тихо говорит Викс.

– Да. Давай.

Моя машина припаркована за парадной дорожкой, на посыпанной гравием стоянке рядом с шато. Я вожу серебристый Porsche Carrera. Я знаю, что это немного броско, особенно в сельской местности, но в Ницце шикарный автомобиль в порядке вещей. Я купила его сама несколько месяцев назад, когда достигла большой бизнес-цели. Я невероятно гордилась собой, подписывая все документы, и представляла, как мои родители наблюдают за мной и тоже гордятся, потому что я очень усердно работала, чтобы стать успешной. Люди видят лишь верхушку айсберга – наши достижения и думают, что они сами упали нам в руки. Но это не так – я работала поваром и барменом в свободное время, а в перерывах вела аккаунт в Instagram.

В детстве я донашивала вещи за Дарси и даже за Серафиной. А поскольку мои руки были длиннее, чем у них, я два десятка лет вынужденно придерживалась моды на рукава в три четверти, даже после того, как она сошла на нет. Я купила свое первое пальто с рукавами, которые доходили мне до запястья, в возрасте двадцати пяти лет. Впрочем, я не жалуюсь. Напоминаю себе историю о Давиде и Голиафе: попытаться стать кем-то, не имея на то ни малейшего шанса, – отличная мотивация.

С самого детства я придумывала рецепты, фотографировала блюда, которые готовила, обслуживала мероприятия. Начала с малого и постепенно благодаря сарафанному радио росла. Я была шеф-поваром, модным кулинарным стилистом, фотографом – кем я только не была… Жанкарло, конечно, помог на более позднем этапе моей карьеры, но именно я построила ее. Я сделала это! Через пот и слезы, через бессчетное количество долгих дней, ночей и лет, перед лицом мерзких троллей и тысячи других препятствий. Поэтому, когда я нажимаю на кнопку разблокировки дверей автомобиля, ощущаю ее в своей ладони, такую гладкую и роскошную, и слышу характерный щелчок, я чувствую, что добилась желаемого. Не просто добилась – мне кажется, что мне больше не нужно ни о чем беспокоиться, что в этом мире я в безопасности. Говорят – счастье за деньги не купишь, но я не согласна. Есть определенная сумма, за которую его в действительности можно купить. Сейчас у меня куда больше, чем в прошлом. Я была бедной сироткой, которую все жалели – это факт. Всю свою жизнь я была девочкой без родителей. Внучка прислуги. Та, о ком шептались дети, на кого смотрели свысока. В какой-то степени даже Дарси, до того как мы сблизились. У меня практически было написано на лбу: «никаких перспектив». Но я умна, и Mamie любит меня. Эти два аспекта моей жизни бесповоротно изменили ее.

Я нажимаю кнопку. Дофамин бьет ключом. Я оглядываюсь на шато, где остановилась два дня назад. За два дня до… я качаю головой, у меня перехватывает дыхание. За два дня все изменилось.

Кожа салона обжигает, когда мы оказываемся внутри. Я сразу же ощущаю аромат. И мой взгляд падает на термос с кофе на подставке. Жанкарло приготовил его для меня перед тем, как я отправилась в путь. Как и каждое утро, он измельчил свежие кофейные зерна вручную (лучше, чем в электрических кофемолках, зерна не так нагреваются); затем пропустил их через нашу модную эспрессо-машину; затем добавил домашнее взбитое молоко кешью, несмотря на то, что я прекрасно переношу коровье. Это наша маленькая шутка, что я шеф-повар, а он веганский бариста.

Моему мужу известно обо мне много всего. Но, разумеется, он не знает об Олли. И еще кое о чем. Например, про кота, с которым я сталкиваюсь каждый раз, когда иду на рынок. Серый кот с зелеными глазами, и он не убегает, когда я приближаюсь, в отличие от других кошек. Он мой заклятый враг. Жанкарло понятия не имеет, как сильно я ненавижу этого кота. Или вот еще. Каждое утро перед пробежкой я занимаюсь тай-чи на набережной. И когда я иду по последней аллее перед морем, я прохожу мимо женщины, которая, сидя в инвалидном кресле, любуется открывающимся видом. Она моложава, лет пятидесяти, наверное. Я всегда приветствую ее на французский манер. Она отвечает: «Bonjour». На этом наше общение заканчивается. Она недолго занимает мои мысли, и я уверена, что она также недолго думает обо мне. Эта женщина постоянно присутствует в моей жизни, и все же я забываю о ней каждый раз сразу, как мы расстаемся, пока она снова не появляется у меня на пути.

Это мелочи, да, но они принадлежат только мне. Есть вещи, которые мы держим в секрете даже от самых близких нам людей, неважно – намеренно или нет. Это естественно – быть отдельной личностью с границами. Мы не созданы для того, чтобы сливаться друг с другом. У нас должны быть тайники для личного: кожа, под которую мы это личное засовываем, и мозги, чтобы укладывать все по углам.

Я думаю, что мир лучше с секретами. У каждого должно быть немного личной жизни. Но мне кажется, что мой муж не согласится с этим, по крайней мере не в отношении Олли.

Интересно, что произойдет дальше. Будущее кажется мне огромным шахматным полем с невероятным количеством ходов, от мысли о которых у меня кружится голова.

– Готова? – спрашивает Викс.

И я осознаю, что сижу, уставившись на термос.

– Готова. – Я завожу двигатель.

Мое самое любимое занятие на свете, помимо кулинарии, – вождение. Несмотря на, или, возможно, даже благодаря той автомобильной аварии, которая определила ход моей жизни.

Полагаю, я могла бы полностью отказаться от вождения. Либо каждый раз, вставляя ключ в замок зажигания, испытывать некий страх. Да, можно передвигаться по миру на цыпочках, пытаясь оставаться за безопасной чертой. Но жить по-настоящему – значит рисковать. И как единственный выживший в автокатастрофе, в которой погибли мои родители, я чувствую, что это мой дар, а также мой долг – жить по-настоящему. Считается, что у вас меньше шансов погибнуть, идя по улице, чем, скажем, прыгая с парашютом. Однако не в том случае, если вы стоите под строительными лесами, а они рушатся прямо на вас.

Так вот, когда я веду машину, по словам некоторых, как сумасшедшая, я чувствую себя абсолютно живой.

– Черт. – Викс вцепилась в ручку мертвой хваткой, ее волосы развеваются на ветру.

– Разве не здорово? – почти кричу я. Мне нравится, когда окна опущены полностью. В кондиционировании воздуха есть что-то удушающее. В нашем доме в Ницце у нас с Жанкарло всегда открыты входные двери и распахнуты окна, чтобы впустить морской воздух. Меня не беспокоит, если внутрь забредут насекомые. Позвольте им; это и их мир тоже. Я не из тех, кто визжит при виде паука. И от слишком частого использования кондиционера у меня появляется сыпь на коже. Дарси любит кондиционер.

– Ты водишь как маньяк. – Викс поднимает стекло.

– Ты это знаешь – и тебе это нравится.

Она смеется.

– Как ни странно, да.

Мы проезжаем поля пшеницы, луга с полевыми цветами и coquelicots[56], руины древнего каменного города Гланум на склонах Альпийских гор.

– О боже мой! – Викс прижимается носом к окну. Я воздерживаюсь от того, чтобы попросить ее не делать этого.

Пятна и все такое.

– Помнишь, когда…

– О боже! – Я смеюсь.

– Она была такой…

– Ну да.

Ветер делает нас мальчиками для битья. Это правильное выражение? Я только начинаю изучать американский английский и порой путаю идиомы. В любом случае невозможно разговаривать, когда такой ветер. Неважно – нам не нужны полные предложения, чтобы вспомнить про Гланум. Мы ездили туда вчетвером много лет назад. Несколько немецких туристов приняли Джейд, как всегда, одетую во что-то откровенное, за знаменитость. Они ходили за нами по пятам и исподтишка фотографировали ее. Джейд притворялась, что раздражена, но, конечно, ей нравилось внимание. Даже такие скромницы, как Дарси, любят, когда на них смотрят.

– Я все еще не могу поверить, что Серафина… – говорит Викс. – Это кажется нереальным.

– Знаю. Просто ужас.

– Нож… так дико.

Да. Это действительно выглядело именно так.

– Будто кто-то ненавидел ее, – говорю я.

– А?

Я закрываю окна наполовину.

– Будто кто-то ненавидел ее! – кричу я.

– О, да. – Викс кивает. – Как думаешь, почему Раф мог ее ненавидеть?

– Не представляю. Мы в любом случае точно не знаем, является ли мотивом ненависть. – Я вспоминаю кое-что, увиденное мной в криминальных шоу, которые нравятся Жанкарло. – Я как-то слышала, что существуют три мотива для убийства. Деньги, месть и тайна.

– Тайна? – переспрашивает Викс.

– Ну, вроде чтобы что-то скрыть. И тебе это не кажется странным?

– Что именно?

– Что Серафина хотела нам всем что-то сказать этим утром? Она сделала на этом акцент вчера вечером за ужином.

– Верно…

– Ну и как ты думаешь, что она хотела нам сообщить? Тебе не кажется, что это может иметь какое-то отношение к тому, почему ее убили?

– Не знаю, Бель.

– Да. Я тоже.

Некоторое время мы едем молча.

– Как же тогда Раф вписывается в это? – наконец не выдерживает Викс.

– Мы едва обменялись с ним двумя словами. – Я пожимаю плечами, поворачиваю в сторону города, улавливая приятный запах лаванды с близлежащего поля. Я могла бы проехать по этому маршруту во сне. Это моя самая любимая дорога на свете, потому что она ведет и к шато, и от него. Есть в жизни места – и люди тоже – которые подобны мечам с обоюдоострым лезвием. Лучшее и худшее невероятным образом объединено в одно целое.

– Это все просто безумие. – Я провожу рукой по своим волосам. Возможно, у меня более богатый гардероб, чем у большинства француженок-минималисток, однако я ценю художественный беспорядок – когда прическа растрепана, пуговицы расстегнуты, подводка небрежна.

– Если бы мне пришлось угадывать, я бы предположила, что у Рафа двойной мотив. Тайна и деньги. Может быть, она оставила ему что-то в завещании. Может быть, она угрожала вычеркнуть его или…

– Завещание! О Боже! – Викс зажимает рот рукой. – Ты думаешь, она что-то оставила Рафу? Но почему? Он для нее просто случайный человек, верно? Незнакомец. Она бы этого не сделала.

– Не знаю. – Я пожимаю плечами. – Полагаю, все прояснится достаточно скоро. Копы хорошенько покопаются в этом. По крайней мере, надеюсь, что они это сделают. С жандармерией никогда не знаешь наверняка. Они не славятся быстротой или тщательностью.

– Я даже не подумала о завещании. – Я вижу, как Викс занимается арифметикой в уме. – У Серафины, должно быть, огромное состояние, Бель.

– Огромное состояние, – соглашаюсь я. – Уверена, что скоро мы получим весточку от ее адвоката. Я бы предположила, что Дарси теперь станет очень богатой женщиной.

– Вау. Дарси не помешали бы деньги, это я точно знаю.

– В самом деле? У нее проблемы с деньгами? – Мне известно кое-что от Олли, но мне интересно, что слышала Викс.

Она краснеет.

– Я не уверена. Просто… думаю. Послушай, лучше она сама расскажет, если захочет.

– Правильно. – Я грустно смеюсь.

– О, точно. – Викс замолкает. Я вижу, что она взвешивает, стоит ли начинать говорить про Олли или подождать. – Ну, если у нее и были проблемы с деньгами, то сейчас они закончатся. Но что насчет Сильви? Могла ли Серафина оставить шато ей?

– Нет. – Я качаю головой. – Особняк принадлежал семье Ренье, а по французским законам о наследовании он переходит к жене только пожизненно, затем к наследникам. А Антуана давно нет.

– Антуана?

– Отец Дарси. Он умер от сердечного приступа, когда она была маленькой. Не настолько, как я… – Боже, зачем я заговорила об этом? – Думаю, ей было лет шесть.

– Точно. – Викс замолкает. – Я и забыла его имя. У вас с ней так много общего. Я никогда не задумывалась об этом.

Я делаю паузу, потом говорю:

– Да, полагаю, так оно и есть.

– О черт! – выдыхает она.

– Итак, Дарси – единственная наследница, – быстро говорю я. – Но у Серафины были и другие значительные активы. По закону она должна оставить определенную долю Дарси, но я уверена, что она обеспечила и мою бабушку. По крайней мере, я на это надеюсь.

– У меня голова идет кругом, – вздыхает Викс.

– Надо думать. – Я прижимаю руку к груди там, где сердце. Олли… я думаю об Олли, о том, как он обнимал меня всего несколько часов назад. После всего случившегося думать о его объятиях – безумие. Или же это самая разумная мысль.

– Как считаешь, тот аккаунт в Instagram имеет какое-то отношение к случившемуся? – продолжает Викс.

– Ты имеешь в виду @imwatchingyou88? Может быть. В смысле, вполне вероятно. Каковы шансы, что это совпадение? Я рассказала об этом офицерам.

– Правда? – Голос Викс звучит удивленно. – Я совсем забыла упомянуть об этом.

– Кстати, мы сегодня ничего не получали от нашего интернет-друга. Странно, да?

– Странно, – вторит Викс.

Наконец, мы едем по городу, спускаемся по причудливому, обсаженному кипарисами и тополями бульвару Виктора Гюго, который знаком мне с детства. Я заехала на свой любимый рынок. На мой взгляд, это самый красивый продуктовый базар в мире. Кроме того, я знакома с его владельцем, и мы всегда беседуем о луке-порее или травах, которые разложены в красивом каменном фонтанчике – расскажите мне, где еще так делают! У них есть самый потрясающий отдел товаров для дома, который только можно себе представить, и лучшие местные цветы – я могла бы провести на этом рынке всю жизнь. Мы, люди, умерли бы без еды. Зачахли. Возможно, поэтому я так люблю все это – такое обыденное и жизнеутверждающее. Или дело в том, что моя бабушка – повар, поэтому я тоже им стала. Порой все действительно очень просто.

– Бель? – начинает Викс, как только я паркуюсь и выключаю двигатель.

– Да?

– Мы можем поговорить о твоих отношениях с Оливером?

– Да. – Я открываю дверь. – Но только когда вернемся в машину. Сначала купим еды. И мы не будем портить этот процесс.

Французские рынки, бесспорно, невероятно симпатичные, они похожи на яркие бутафорские ярмарки, созданные специально для съемок фильма. Мы заходим в овощной отдел с бесконечными рядами самых потрясающих блестящих овощей, над которыми красуется ряд стеклянных бутылок velouté de tomates[57]. Я не люблю помидоры, но мне хочется взять одну из них просто из-за привлекательного внешнего вида. Я поднимаю ее, показывая Бель.

– Нам это нужно?

– Конечно. – Арабель хватает бутылку и кладет в тележку. – Для соуса к пасте.

Она выбирает лук-порей, затем картофель, баклажаны, один из которых она катает на ладони, проверяя на наличие бог знает чего, прежде чем решить, что он подходит. Мы направляемся в отдел макаронных изделий. Одно то, как выложена паста, уже радует глаз – разные сорта, в коробках в деревенском стиле, на каждой указано, из какой области Франции или Италии она родом. Мы выбираем феттучини – по заверениям Арабель, они просто фантастические. Затем мы получаем дюжину коричневых яиц, распределенных по двум синим упаковкам. Я морщусь, и подруга это замечает.

– На этих яйцах перья? – Я осторожно трогаю одно.

– Во Франции яйца не моют и не дезинфицируют. – Арабель прищелкивает языком. – Перья, прилипшие к ним, – это совершенно нормально. Ладно. – Она хлопает в ладоши. – Ты возьмешь нам вина. Я куплю цыплят.

– Цыплят?

– Для обычной chicken francese[58].

Конечно. Предоставьте Арабель приготовить нам экстравагантное блюдо в этот ужасный, отвратительный, очень плохой день! Я понимаю, что это звучит бессердечно даже в мыслях. Приготовление пищи – это ее терапия, а кормить людей – способ высказать любовь к ним. И нам всем не помешало бы хорошо поесть после всего произошедшего. Особенно после произошедшего. И особенно Дарси и Сильви. Нужно готовить для скорбящих, я это помню.

Я захожу в отдел напитков, и мне требуется время, чтобы выбрать две бутылки розового вина Barbabelle. У него оригинальная этикетка с изображением парня, борода которого состоит из цветов.

– Ты знакома с этим вином? – интересуется Арабель, когда я укладываю его в нашу корзину.

– Картинка симпатичная. По моему опыту, это хороший показатель.

Арабель снисходительно улыбается.

Мы останавливаемся у прилавка с сыром, чтобы купить масло на развес. Арабель берет полкило, что кажется мне чересчур, но шеф-повар она, а я просто счастливый едок.

Боже, как мне здесь нравится, думаю я, наблюдая, как мужчина в щегольском берете зачерпывает свежее сливочное масло из горки. Я всегда испытываю какое-то необыкновенно сильное чувство дома, находясь во Франции, что странно, учитывая, как плохо я владею языком и не всегда правильно понимаю культурные нормы. Нью-Йорк кажется домом для любого человека, улицы забиты людьми. Когда-то мне это нравилось, но, взрослея, я чувствовала, что отличаюсь от них. Единственное слово, которым можно описать моих родителей, – стрейтэйджеры[59], а я рано поняла, что другая. Авиньон – то место, где я встретила людей, которых считаю своими. Пейзажи Прованса приводили меня в своего рода художественное исступление, и я могла неделями делать наброски и писать красками. Эти работы оказались лучшими из всех, что я когда-либо создавала, до или после. В них была жизнь. Задор. Изюминка. Они укрепили мое желание пойти ва-банк в своих творческих устремлениях. И они заставили Серафину обратить внимание на мой художественный талант, что сыграло в моей жизни важнейшую роль.

Сен-Реми тоже всегда казался домом. Серафина сделала для этого все, поощряя мою художественную карьеру. Но в том интересе, который она проявляла ко мне, было нечто большее, как мне теперь кажется. Я все еще потрясена откровением Арабель о том, что Сильви и Серафина были близки долгие годы. Полагаю, теперь я лучше понимаю Серафину, понимаю, почему во мне она увидела себя. Однажды она призналась мне, что любила рисовать, но, когда вышла замуж, ей пришлось забросить творчество. Похоже, во мне она увидела то, что ей приходилось подавлять, и, поддерживая меня, она завуалированно оправдывала себя. И я принимала ее поддержку все эти годы.

Я вспоминаю, что сказала Арабель о мотивах убийства. Деньги. Сложно не думать, что произойдет, если станет известно, что Серафина поддерживала меня материально.

И я не могу не задаваться вопросом, прекратится ли эта помощь сейчас или каким-то образом продолжится.

– Как ты считаешь, Сильви оправится? – тихо спрашиваю я, пока мы ждем масло.

– Нет. – Подруга закрывает глаза, и я вижу, как острая боль отражается в едва заметной складке между бровей. – Не думаю, что Mamie скоро оправится. Возможно, никогда. Моя бабушка… она любила Серафину. Она любила ее больше всех на свете, не считая меня.

Арабель зажмуривается, затем открывает глаза, но смотрит в сторону, и мне кажется, что она плачет. Моя подруга очень хорошо скрывает свои эмоции, но это, должно быть, очень тяжело для нее. И пусть она виновата в том, что произошло с Оливером, она явно любит его. Она бы не предала Дарси и Жанкарло из-за чего-то меньшего, чем любовь. И она выросла рядом с Серафиной. А бедная Сильви фактически была ей матерью, возможно, даже больше, чем матерью. Она – целый мир для Арабель, это ясно как божий день.

– Ты давно о них знаешь? – спрашиваю я. – Ты никогда не говорила об этом.

– Это было не мое дело, – говорит Арабель. – И я умею хранить секреты. Тебе это известно.

Это правда. Она – тот человек, которому можно довериться, если не хочешь, чтобы кто-то еще об этом знал. Всякий раз, когда я откровенничала с ней, она утверждала, что не расскажет даже Жанкарло, и я верила, хотя сейчас нахожу это немного странным.

Мы берем макароны Ancienne. А потом, пока Арабель продолжает болтать с кем-то еще, я прохожу через уголок с медом и чаем, затем мимо полок с нугой, карамелью и фруктовым джемом и останавливаюсь, чтобы задержаться в отделе товаров для дома. Я разглядываю, оцениваю и в итоге хочу купить все великолепные хлопковые полотенца с рисунком toile de Jouy[60], особенно горчично-желтые кухонные полотенца с причудливой пасторальной сценой, которые, к сожалению, не сочетаются с моей городской черно-белой квартирой, заполненной растениями. Поэтому я выбираю белые керамические чашки с надписью «Маленький Марсель» с синими и красными полосками.

Я засовываю упаковку с чашками под мышку и проверяю свои сообщения и Instagram. Мама интересуется, как дела, а двоюродный брат Арни прислал мем. Я ни с кем не обсуждала убийство Серафины, только с подругами, которые пережили это вместе со мной. Единственный человек, которому я хотела бы довериться, – это Джулиет.

Я прокручиваю ее страницу. Последняя опубликованная фотография, где она с собакой, лохматой, черной, уродливой дворняжкой, которая часто появлялась в нашей квартире. Джулиет смеется, уткнувшись в шерсть животного. Я увеличиваю ее сияющую улыбку. Боль такая, будто бы я падаю в заросли кактусов. Беда в том, что иголки кактусов можно удалить, но боль от них будет проходить еще долго.

Встретившись с Арабель у кассы, я вручаю ей поздравительную открытку, которую выбрала на одном из стендов. На ней акварелью нарисована собака с дуделкой-язычком для вечеринок в зубах. «Счастливой годовщины свадьбы!» – гласит надпись.

Она в недоумении переворачивает ее.

– Bonjour! – приветствует она кассиршу и возвращает мне открытку.

– С годовщиной! Я имею в виду тебя и Жанкарло, – многозначительно говорю я. – Ты же знаешь, я помню все даты. Восемь лет назад мы были в Сен-Тропе…

– Да, да. – Она разгружает тележку. – К чему ты клонишь?

– Я хочу сказать, что думала о том, чтобы купить тебе эту открытку, но теперь уже и не знаю, поздравлять тебя с годовщиной брака или с его распадом. Пожалуй, подожду, пока ты не введешь меня в курс дела.

Арабель морщится, выкладывая баклажаны на прилавок.

– Bon, в машине я все объясню.

– Что ты хочешь знать? – спрашивает она, заводя двигатель и кладя указательный палец на рычаг стеклоподъемника.

– Нет, – прошу я, пока мы маневрируем по улицам, направляясь за город. – Не опускай окна. Я хочу слышать тебя. И сбавь обороты. Потому что жить я тоже хочу.

Она слегка улыбается. Убирает палец с рычага.

– Ну, не сдерживайся.

– Не сдерживаться? Ох, Бель, я же не пытаюсь допрашивать тебя. Просто… мне необходимо знать, что происходит. Я имею в виду… Послушай, ты знаешь, что ты моя лучшая подруга…

– Но? – продолжает она.

Мы сейчас на пути к Глануму, мимо проносятся тучные золотистые пшеничные поля.

– Но… – Я размышляю, как бы это сказать. – Дарси тоже моя лучшая подруга. И я просто не понимаю, как ты могла так поступить с ней. Быть с Оливером… в доме ее бабушки.

– Это и мой дом тоже, – тихо произносит Арабель.

Эта фраза словно щелчок. Полагаю, я никогда не задумывалась о шато как о доме Бель. Но, на самом деле, это такой же ее дом, как и Дарси. Может быть, даже больше, в некотором смысле. Она выросла в нем, в то время как Дарси в основном жила в Нью-Йорке с мамой, пусть даже эта жизнь не была идеальной.

– Я знаю, что он и твой. Но, Бель, это Оливер! Оливер – муж Дарси.

– Тебе кажется, я не понимаю? По-твоему, я сделала это нарочно? – Арабель надевает свои авиаторы, но не раньше, чем я с удивлением замечаю, как по ее щеке скатывается слеза. Арабель не плакса. – Дарси мне как сестра, Викс. Возможно, наша четверка действительно еще больше сблизила нас, но мы выросли как сестры. Я обожаю ее. Это правда. Я знаю, ты можешь мне не поверить, но с Олли… просто так случилось.

– Как такое могло просто случиться?

– Не знаю. Иногда жизнь делает неожиданный зигзаг, и ты подчиняешься, t’sais[61]? Я не хочу показаться бессердечной, потому что, поверь мне, в последнее время я порой едва могу функционировать из-за вины и стыда, которые испытываю. Все еще испытываю. C’est la vie[62], я полагаю.

– И кто же из вас сделал зигзаг – Оливер или ты? – спрашиваю я.

– Не знаю. – Арабель тяжело вздыхает. – Это случилось… мы сидели за ужином. Наши пальцы соприкоснулись. Это было… Ладно, я знаю, это прозвучит плохо. Но это было словно электричество. Какое-то время у нас с Жанкарло были натянутые отношения, и вдруг я обратила внимание на Олли. Мне казалось, что я неожиданно заметила его. И поняла, что он почувствовал то же самое.

– Как ты догадалась?

– Просто поняла, и все.

Я киваю. Я понимаю, как происходит подобное, еще до того, как осознаешь, что произошло. Я была поражена Джулиет с самого начала, как только встретила ее на выставке креативщиков. И я была уверена, что тоже заинтересовала ее, еще до того, как она обратилась ко мне под необычным предлогом.

– После одного из моих книжных мероприятий Дарси устала и поехала домой сменить няню, а Олли остался с нами, потом внезапно все ушли, возможно, мы были немного навеселе, но думаю, мы просто взглянули друг на друга и…

Я чувствую, что она переживает это заново, с некоторой ностальгией. Не намеренно, нет. Я знаю Бель, у нее золотое сердце. Она постоянно поддерживала меня во время моей болезни, и на протяжении многих лет была рядом с нами. Но вот оно – любовь, как и деньги, размывает мораль.

Я думаю о Серафине и о том, что все эти годы она спасала меня от участи голодного художника. Отдавала деньги без каких бы то ни было причин. Однако в какой-то момент всегда возникают условия.

– Ты занималась с ним сексом в шато, когда Дарси спала наверху, – тихо напоминаю я.

– Ты ведь не забудешь об этом, не так ли? Полагаю, никто не забудет. Тебе не приходит в голову, что я виню себя даже больше, чем ты? Я не представляла, что Дарси узнает. Мне казалось, что нет никаких рисков. Я точно не могла поехать к нему, из-за детей. Что, если кто-то из них проснулся бы посреди ночи? Я решила, что здесь все напились, вырубились. Он пришел, когда я была уверена, что Дарси спит в своей комнате, и должен был уйти вскоре после восхода солнца, не опасаясь, что кто-нибудь об этом узнает. Но потом…

– Потом… – повторяю я.

– Я тоже любила Серафину, t’sais? – В том, как она это говорит, есть что-то мучительное, опустошающее. – Конечно, тяжелее всего Дарси. Я хочу быть рядом с ней, но не могу. И все же Серафина была для меня такой же матерью, как и Mamie. У меня не было родителей. Я выросла с ними и Ренье. Хочешь верь, хочешь нет, но именно Серафина научила меня плавать. Она научила меня играть в петанк. Моя бабушка была занята работой, но Серафина была женщиной праздной. У нее было много свободного времени, и она проводила его со мной. Она всегда поощряла мою любовь к готовке. Она… я многим ей обязана. И я опустошена, Викс. Я абсолютно опустошена тем, что ее больше нет.

Голос Арабель дрожит, и она вытирает уголки глаз. Я никогда не видела, чтобы она настолько теряла самообладание, и я потрясена.

Мы сворачиваем на знакомую длинную живописную дорогу, ведущую к шато. Внезапно Арабель глушит двигатель и кладет голову на руки, лежащие на руле.

– Бель… – Я поглаживаю ее по спине, рисуя круги большим пальцем, так обычно делала моя мама, когда мне было грустно или страшно.

– Мне не нужно, чтобы ты меня жалела, – произносит она приглушенным голосом. – Я сама виновата.

– Ты откажешься от него? – Неловко допытываться, но я должна знать.

Молчание. Но я знала ответ, не так ли?

Затем она говорит нечто неожиданное.

– Ты осуждаешь меня. Я знаю, что это так, Викс. И у тебя есть на это полное право. Но что насчет вас с Джулиет?

Я перестаю гладить ее по спине, больше не чувствуя себя такой уж великодушной.

– А что Джулиет? Она не предавала меня. Просто два человека, пути которых разошлись.

– У тебя были секреты.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, пытаясь скрыть гнев в своем тоне.

– Я не знаю всего. – Арабель отрывает голову от руля, снимает солнцезащитные очки и смотрит на меня большими карими глазами, красными и воспаленными. – Но мы с Джулиет разговаривали несколько раз.

– Вы разговаривали? – Я до конца не разобралась, какие чувства испытываю по этому поводу – хочу ли я выпытать у Бель все до последней крупицы о том, как дела у Джулиет, или я злюсь, что моя лучшая подруга действовала за моей спиной.

Арабель вздыхает.

– Она хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

– Она разговаривала и с Дарси, и с Джейд?

– Не знаю. Я так не думаю. Она знает, что мы с тобой…

– Ты моя самая близкая подруга после нее, – шепчу я. И это правда. «Мамы» и «Рианны». Мы вчетвером, но поделены на две пары. Полагаю, именно так возникают глубокие связи. Мы хотим быть не одними из трех, четырех или пяти, а половинками чего-то. Самыми особенными для другого человека.

– А ты моя, – отвечает Арабель. – Я разговаривала с Джулиет только из любви к тебе. У тебя…

Я киваю. Я тоже не могу заставить себя произнести слово на букву «р».

– А потом вы с Джулиет так внезапно поссорились. Ты ничего не говорила об этом.

– Я говорила.

– Не совсем. Только не о реальных причинах. Ты изложила мне версию, которую рассказала бы своему парикмахеру. – Я не отвечаю, просто играю со складками своего платья. – И не сказала, что ты делала в комнате Серафины этим утром? – продолжает Арабель. – Почему именно ты нашла ее?

– Я неважно себя чувствую, думаю, мне нужно прилечь, – наконец бормочу я, потому что иначе все всплывет наружу. Что вся моя жизнь – ложь.

Арабель снова заводит двигатель.

– Конечно, Викси.

– Прости, – говорю я, когда мы с грохотом несемся по дороге. – Я не хочу ничего скрывать от тебя.

– А я от тебя, – кивает Арабель. – Но иногда за секретами стоят веские причины.

Она имеет в виду себя и Оливера, и я больше не в силах утверждать, что это отличается от моей тайны, от моих поступков. Любые секреты разрушительны.

– Дарси, вероятно, больше никогда не будет моим другом, – грустно произносит Арабель, когда мы выруливаем на посыпанную гравием подъездную дорожку. Она быстро паркуется, и снова все замолкает. Солнце садится за виноградник. Это призрак заката – солнце-альбинос, устрашающе подходящее для этого дня. Оно едва различимо нависает над виноградными лозами у горизонта. Краски неба перетекают одна в другую – приглушенный голубой вверху, переходящий в желтый, затем в розовый, затем в лавандово-серый.

Солнце настолько слабое, что с трудом верится, что оно способно осветить хотя бы комнату, не говоря уже о всей земле. Я наблюдаю, как оно исчезает за горизонтом.

– Дарси может не простить тебя, – наконец говорю я. – Особенно если вы с Оливером… если вы…

Боже, я не могу себе этого представить, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух. Это касается не только Дарси и Оливера, есть еще Мила и Чейз. Арабель разрушит семью, заберет у детей отца. Это не похоже на то, как забрали ее родителей, не так безвозвратно. Но все же, мне кажется, что именно Арабель понимает эту ситуацию, как никто другой.

Как будто читая мои мысли, Арабель говорит:

– Я не хочу разрушать их семью, Викс. Поверь мне. Это последнее, что мне нужно.

– Хорошо…

– Скажи, что ты мне веришь. – Она хватает меня за руку с неожиданной силой. – Пожалуйста, Викс. Скажи, что ты мне веришь. Что ты не считаешь меня ужасным человеком.

– Конечно, я тебе верю. – Я вздыхаю. – Ты не ужасный человек, даже если я считаю твой поступок ужасным. Я всегда буду твоим другом, Бель. Но останусь при этом и другом Дарси.

– Конечно. – Она выглядит немного успокоенной. – Хорошо, может, нам уже стоит зайти внутрь? Я думаю, Mamie уже проснулась, хочу посмотреть, как она. – Она на мгновение закрывает глаза. – Для моей бабушки будет мучительно осознать то, что произошло.

– Понимаю. – Но понимаю ли я? Нет. Я могу только представить, что бы я чувствовала, если бы Джулиет так жестоко убили. При одной мысли об этом мне кажется, что весь земной шар падает мне на грудь.

– Mamie слишком стара. Она должна была дожить свои последние дни в мире и счастье. – Взгляд Арабель устремлен в окно, и я знаю, что она представляет себя и Оливера. Я знаю это, потому что все еще думаю о Джулиет. Истории привязанности других людей, особенно те, которые так жестоко разорваны на части, всегда заставляют задуматься о своей собственной. Такова человеческая природа, люди, в сущности, больше всего озабочены самими собой.

Я нежно кладу руку ей на запястье.

– Давай уже пойдем внутрь.

– Да. – Но она не делает ни малейшего движения, чтобы открыть свою дверь.

Я поняла. Часть меня, большая часть, хочет сказать ей, чтобы она развернула машину на подъездной дорожке и отвезла нас куда-нибудь еще, куда угодно. Несмотря на то, что убийца задержан, в особняке повисла мрачная атмосфера. Печально, когда то, что ты так сильно любил, может измениться в одно мгновение.

Как раз в этот момент парадная дверь замка открывается, и оттуда высовывается голова Джейд. Она кричит, но я ничего не слышу. Я выхожу из машины.

– Прости, что? – кричу я в ответ.

Джейд раздражена, я отчетливо вижу это издалека. Ее неестественный голос только усиливает это ощущение.

– Я спросила, где вы были так долго? Сильви встала и хочет всех нас видеть.

Арабель тоже открывает свою дверь и выскакивает наружу. Я было следую за ней, но она уже несется по тропинке между соснами к своей бабушке. Арабель врывается в парадную дверь и быстро исчезает. Я возвращаюсь за сумками, чувствуя, как Джейд провожает меня взглядом. Вытаскиваю покупки и тащу их под пристальным вниманием Джейд. Затем бросаю сумки у входа.

Джейд молча смотрит на них, потом снова на меня.

– Как Сильви? – интересуюсь я.

– Нехорошо. Совсем нехорошо. Но она хочет нас видеть.

– Нас? Она, должно быть, хочет видеть Арабель. Прости, мы задержались, мы…

– Всех нас, – перебивает Джейд. – Сильви говорит, что есть вещи, которых мы не знаем. И она хочет рассказать нам все. За ужином.

– Наконец-то, – усмехаюсь я. – Кто-то в этом доме хочет поговорить начистоту.

– Прошу прощения! – Джейд поднимает руку, чтобы преградить мне путь. – Это что, камень в мой огород?

– Нет… я всего лишь…

– Если уж на то пошло, почему ты оказалась в комнате Серафины этим утром? И позже тоже?

– Я думала, мы уже играли в эту игру. Почему же ты там находилась? – парирую я.

Мы пристально смотрим друг на друга. Если бы я не знала, что убийца Раф…

Нет, это безумная мысль. Стоп. Прекратить, пока все не стало еще мрачнее.

– Я так и думала! – Джейд ведет себя так, будто последнее слово за ней, будто сегодня утром я не обнаружила ее копающейся в гардеробе Серафины.

– Если у тебя есть дети, муж, деньги и дом в Хэмптонс, это не значит, что ты можешь заставлять меня чувствовать себя ничтожеством. Не в этот раз!

Я ловлю себя на том, что несусь в гостиную. Боже, откуда это взялось? Неужели я имела в виду то, что сказала? Полагаю, в некотором роде да. Забавно, как некие скрытые вещи, подобно тектоническим плитам, могут неожиданно вызывать небольшие землетрясения.

Мы снова на террасе, во главе стола пустой стул. Передо мной тарелка с пастой pistou. Как объяснила Арабель, это лингвини с грибами и французской версией соуса песто, с петрушкой и зеленым луком в дополнение к базилику, а также со свежими сливками. Она говорит, что собиралась приготовить что-нибудь с томатной пастой, но отказалась от этой мысли в пользу более сытного блюда. Она замолкает, потому что все равно никто особо не обращает на нее внимания.

Я едва притронулась к своей тарелке – слишком много углеводов. Если бы я могла, если бы позволила себе разгуляться, то проглотила бы все до последнего кусочка. Слава богу, рядом нет Серафины, чтобы окинуть меня оценивающим взглядом, указывающим, что мне можно есть, а что нельзя.

Я снова смотрю на пустой стул. Рядом бедная Сильви, стоически поедающая свою пасту. Однако, понаблюдав несколько мгновений, я вижу, что она ничего не ест, просто медленно ковыряет вилкой содержимое тарелки.

– Mamie. – Арабель кладет руку на плечо своей бабушки.

Вилка Сильвии выскальзывает у той из пальцев.

– Je n’arrive toujours pas à y croire de[63].

Я не понимаю, что это значит, но звучит совершенно безутешно. Я отвожу взгляд, когда Арабель заключает бабушку в объятия. Раздаются приглушенные рыдания. Я чувствую, что у меня внутри все перекручивается, как если бы кто-то пытался выжать сухое полотенце. Звук чужой боли мучителен для моих ушей. Возможно, это из-за моего отца и той травмы, которую он перенес. Я генетически унаследовала не только гетерохромию, но и крики моих предков. Мой брат беспечен с детства. Почему-то он никогда не прислушивался к шагам папы, возвращающегося домой с работы, как это делала я. И по тому, как он закрывал входную дверь, или по тяжести его поступи я прикидывала, подойти поздороваться или спрятаться с глаз долой, опасаясь проявления его настроения, которое, как мне всегда казалось, могла регулировать я одна. Возможно, я просто слишком часто сидела в темных комнатах с отцом, слушала слишком много леденящих душу историй, успокаивала его, когда он просыпался ночью с криком, потому что мать перестала это делать, перепоручив его мне. Я всю свою жизнь пыталась излечить его, сделать достаточно счастливым, чтобы он мог жить настоящим, а не прошлым. И ничего не получалось. По крайней мере до сих пор.

Я тереблю свое ожерелье, вдавливая бриллиант в кожу.

– Девочки, вы ведь не знали обо мне и Серафине? – Сильви резко отстраняется от Арабель. Ее глаза опухли и покраснели, седые волосы не взбиты, как обычно, а лежат тонкими и жидкими прядями. Теперь я понимаю, что на ней был парик, и без него она выглядит старше.

– Я понятия не имела. Совсем. – Дарси сидит напротив Сильви, слева от меня. И она, и Сильви все еще на своих обычных местах, по обе стороны от пустующего кресла Серафины. – Честно говоря, Сильви, – продолжает она, – это заставляет меня задуматься, знала ли я вообще свою бабушку.

Сильви отодвигает свою пасту и кладет локти на стол.

– Твою бабушку было трудно узнать до конца. У нее было много тайников…

– Тайников? – не понимает Дарси.

– Тайников. Чтобы спрятать маленькие частички себя. Думаю, что я была единственным человеком в мире, имевшим самый широкий доступ к ее тайнам, но тем не менее даже я не знала всего…

– Сильви, как вы думаете, что она собиралась сообщить нам сегодня утром? – спрашиваю я. – Она вам сказала?

– Нет, не говорила. Я в таком же замешательстве, как и вы. Я, конечно, спросила ее. Но она просто ответила, что всему свое время.

– Но зачем она пригласила нас сюда, Сильви? – не унимается Дарси. – Почему сейчас? Почему всех моих подруг? Почему двадцать лет спустя?

Сильвия хмурится.

– Я не знаю, ma petit chou[64].

– Но ты должна была… я имею в виду, ты хотя бы интересовалась? – настаивает Дарси.

– Bien sûr[65]. Я спросила ее. Она просто повторила, что вы должны приехать вчетвером и одновременно. Я подумала, что ей немного одиноко, немного скучно. Что она хотела, чтобы в доме появилась красота и молодость. Вы четверо… – Сильви обводит каждую из нас своим нежным взглядом бабушки, и я чувствую, что делаю непроизвольное движение навстречу ей, как цветок стремится к солнцу. – Вы четверо были для нее особенными.

– Все мы? – беспечно спрашиваю я.

– Все вы, – твердо отвечает Сильви.

Мне известно обратное, но я держу это при себе.

– Очевидно, в этом было нечто большее, – говорит Дарси. – Но как мы теперь узнаем?

– Серафине нравилось держать нас в напряжении. – Викс улыбается.

Сильви тоже улыбается, слегка.

– Нравилось. О, да, нравилось. – И тут ее улыбка исчезает. – Боже мой! Ей нравилось. Невозможно поверить, что я говорю о ней в прошедшем времени. Буквально вчера… – Она смотрит на стул Серафины. – И нож. Нож. Так жестоко. Как мучительны были ее последние минуты… Как он мог так поступить? Как?

– Что вы знаете о садовнике, Сильви? – интересуюсь я. – Зачем ему это делать?

– Почти ничего. Он пришел к нам примерно год назад. – Она морщит лоб, пытаясь вспомнить. – Кажется, он родственник то ли знакомой Серафины, то ли подруги. Я не уверена. Ему нужна была работа, деньги. И… – Сильви обвела рукой вокруг, – это приятное место для работы. По крайней мере большую часть времени.

– Уверена, что полиция разберется, – говорит Викс. – Может быть, уже разобралась, пока мы здесь разговариваем.

Я вспоминаю, что не сообщила им.

– На самом деле, они вернулись сюда. Пока вы с Бель были на рынке. Офицер Дарманен и ее напарник. Его зовут Вальер.

– О-о, – выдыхает Арабель. – Чего они хотели? Или у них какой-то прорыв в деле?

– Никакого прорыва. – Я качаю головой. – Очевидно, Раф по-прежнему остается главным подозреваемым. Сейчас он под стражей. Но пока единственной конкретной уликой является записка, написанная Серафиной. Они подтвердили, что это ее почерк. И у них нет понимания мотива преступления. Они связались с адвокатом, чтобы получить завещание. Возможно, это даст ответ. Он приедет завтра, верно, Дарси?

– Адвокат? – переспрашивает Викс.

Дарси кивает:

– Звонил мне сегодня. Не представляю, где он взял мой номер. Бабушка оставила, наверное. Он прибудет завтра после завтрака. Он знал, что я здесь в поездке со своими подругами. Что мы познакомились во время учебы за границей. Ну, кроме Арабель.

То, как она произносит последнюю часть, пронизано горечью. Я люблю Арабель, но должна признать, что едва могу на нее смотреть. Она и Оливер – это непостижимое предательство. В каком-то смысле мне кажется, что она предала всех нас, не только Дарси.

– Что еще сообщила полиция? – интересуется Викс.

– Они продолжают думать, что у Рафа был пистолет, хотя я не понимаю, почему он тогда им не воспользовался, – говорю я. – Они все обыскали, перевернули домик садовника вверх дном – и ничего. Они также осмотрели особняк и прилегающую территорию.

– Территория огромная, – пожимает плечами Дарси. – Можно спрятать пистолет где угодно.

– Согласна. – Я киваю. – Они также выяснили, что убийца воспользовался раковиной на кухне, видимо, чтобы смыть кровь.

Арабель морщится.

– Я знаю. Сегодня вечером я пользовалась кухней шеф-повара вместо семейной. Вся территория была огорожена, как и спальня.

Я делаю паузу, размышляя о том, как чуть раньше сегодня я проигнорировала оградительную ленту у спальни. Но у меня была веская причина.

– Они взяли образцы сегодня утром, – продолжаю я. – Само собой, там обнаружили кровь, совпадающую с кровью Серафины. И отпечатки Арабель и Сильви. И нескольких официантов и шеф-повара, которые работали здесь на этой неделе.

Арабель кивает.

– Шеф-повар обычно пользуется другой кухней, но поскольку в первую ночь я готовила на семейной, и она помогала…

– Но других отпечатков пальцев нет, – перебиваю я. – Возможно, Раф был в перчатках и спрятал их где-нибудь, возможно, вместе с пистолетом.

– Дикость, – бормочет Викс.

– Дикость, – вторит Арабель. – Могла кровь попасть на… одежду или куда-то еще… когда?..

Я киваю:

– Это они тоже подозревают. Они осмотрели все наши комнаты, комнату Рафа тоже…

– Правда? – удивляется Викс. – Они осматривали наши комнаты?

Я киваю.

– Да, все наши вещи. Сегодня утром и сейчас снова. Но они не нашли ничего примечательного. По крайней мере так они сказали.

– Почему Раф не мог помыться в своем коттедже? – спрашивает Дарси.

– Да, зачем это делать в раковине в главном доме? – Арабель хмурится, и я понимаю. Кухня – ее владения, и теперь она запятнана.

– Чтобы свалить вину на кого-то из нас? – задаюсь я вопросом вслух. – В любом случае, если бы он оставил следы крови в своем коттедже, он бы сделал себя довольно очевидным подозреваемым. И, возможно, он не думал, что Серафина укажет на него. Надеялся выйти сухим из воды.

– Но, если были перчатки, одежда, то где они? – настаивает Арабель.

– Ты знаешь, я видела его утром снаружи. Он сказал, что вышел потому, что услышал шум машины Оливера, но офицеры думают, что он мог в этот момент прятать вещи…

– Закопал, – медленно произносит Дарси. – Но тогда они могут быть где угодно.

Я пожимаю плечами.

– На это есть полицейские. У них свои методы.

– Не будь слишком уверена, – замечает Арабель. – Известно, что в сельской местности на раскрытие преступлений уходит целая вечность. Нередко их и не раскрывают вовсе.

Сильви кивает.

– Полиция некомпетентна. Особенно жандармерия.

Услышав это не слишком оптимистичное заявление, мы несколько неловко ерзаем на стульях. Тем не менее Раф в тюрьме, по крайней мере сейчас.

– Они сказали, что могут удерживать его только определенное время, – говорю я.

– И что, он просто вернется сюда? – Викс встревожена. – Нам придется находиться с ним на одной территории?

– Ну, я уверена, что до этого не дойдет, – возражаю я. – В конце концов появятся дополнительные доказательства. Должны появиться. Но в любом случае мы могли бы его выставить. Я имею в виду – Дарси может. Подразумевается, что именно она унаследует шато.

Наступает напряженное молчание. Я знаю, мы все думаем об одном и том же: как ужасно – обнаружить свою бабушку убитой настолько жестоко, но как потрясающе – стать из-за этого неприлично богатой.

Арабель с помощью Викс подает следующее блюдо. Куриные котлеты в сливочном масле с лимонным соусом. Имеется даже веганский вариант с соевыми котлетами, но у меня пропал аппетит.

Когда все тарелки наполнены, Сильви говорит:

– Знаете, я впервые встретила Серафину на этой самой террасе. Прямо у платана. – Она указывает на массивное дерево, символ поместья.

Дарси подается вперед.

– В самом деле? Я никогда не слышала эту историю.

– Да. – Сильви прикрывает глаза. – Я хотела собрать вас, девочки и рассказать вам о себе, о Серафине.

– И о Ренье, – добавляет Арабель.

– Да. – Глаза Сильви открываются, и я замечаю, как слегка сжимаются ее челюсти. – И о Ренье, конечно.

Я впервые понимаю – Сильви, должно быть, было нелегко наблюдать за Серафиной и ее мужем, который был категорически против их общения.

– Вы пришли работать в шато уже после войны, верно? – Я уже сделала такой вывод. Сильви слишком молода, чтобы работать у них в войну. И мой отец не упоминал о ней. Он был ребенком, когда судьба связала его с этой семьей, с этим особняком. Ему было всего десять, но его воспоминания о том времени до сих пор остры, я думаю, острее, чем о любом последующем периоде его жизни.

Я выросла, слушая на ночь рассказы об этом месте. Этой семье. Из моих друзей только Дарси знает истинную, мрачную историю, исключая последнюю главу. Я поехала учиться в Авиньон с определенной целью. И только сейчас, два десятилетия спустя, эта цель, наконец, близка.

– Мне было восемнадцать, я только-только вышла замуж, – начинает Сильви. – Это был пятьдесят третий год. Война давно закончилась, но наша страна была разорена. Евреи… – Ее лицо сереет. Мое сердце совершает знакомое движение, переворачивается само по себе. – Евреи нашей страны достаточно настрадались. Много людей погибло. Очень много. Наши мужчины воевали, и Люк тоже. Я знала его ребенком, а он вернулся мужчиной. Ожесточенный, поломанный человек. Наши родители были друзьями. Вот только-только он был просто Люком, их Люком, а потом внезапно стал моим. Моим Люком. Вот как все происходило тогда. У вас, девочки, есть любовь. У нас был долг. Пф-ф-ф, любовь.

Сильви вскидывает руку, словно защищаясь от любви, но затем черты ее лица смягчаются.

– Ну, у меня тоже была любовь. Но эта история случится позже.

– Ты любила дедушку? – спрашивает Арабель, и я принимаюсь размышлять, насколько это интересный вопрос и почему мне ни разу не пришло в голову задуматься, были ли мои бабушка и дедушка влюблены. Особенно родители моего отца, с которыми я никогда не встречалась. С родителями моей мамы все было просто: они могли интересоваться мной или нет, и я к ним относилась так же. В любом случае они умерли, когда я была маленькой. Так что я романтизировала своих потерянных бабушку и дедушку, тех, кого у меня забрали. Я представляла, что до того, как у них все украли, до тех ужасов, которые они пережили, они были безумно влюблены друг в друга. Сейчас у меня щемит сердце от мысли, что это не так. От мысли, что у них были проблемы, подобные тем, что есть у всех нас. От мысли, что они сошли в могилу в страхе, не держась за руки.

Полагаю, я принимала как должное, что любовь – основная причина, по которой мы вступаем в брак. В конце концов, это причина, по которой я вышла замуж, или по крайней мере одна из причин. В то время дела у Себа шли хорошо, он продвигался по служебной лестнице в Goldman Sachs, у него было подходящее образование. Это означало, что с финансами у нас все будет в порядке. Может быть, звучит бессердечно, что такой аспект принимался во внимание, но мой отец всегда твердил, что мне нужен мужчина, который способен меня обеспечить. И в выборе мужчины я, как и в остальном, прислушивалась к своему отцу.

Кроме того, я реалистка. За деньги можно купить многое, иногда даже жизнь.

Сильви качает головой.

– Я не любила твоего дедушку. Désolée[66]. Я пыталась. На самом деле, если бы вручали медали за старание полюбить, я бы заняла первое место. В те дни у нас была маленькая квартирка на улице Нострадамуса. Твой дедушка занимался текстилем, и я пришла работать к Серафине и Ренье. У нас было очень мало денег. Зимой у нас часто даже не было отопления. Если у тебя есть любовь, то пережить это просто. Но без денег и без любви…

– Это холодное существование, – тихо говорит Арабель.

– Холодное, – подтверждает Сильви. – Даже в середине лета холодно. Но у меня была твоя мама, Арабель, моя Дельфина, а позже у меня появилась ты. Вы сделали мою жизнь очень теплой. – Сильви сжимает руку своей внучки, и я ощущаю укол зависти. Забавно, что ты всегда хочешь того, чего у тебя нет. У меня так много всего, возможно, очень много того, чего нет у Арабель. Живые родители, замечательные дети. Но у нее есть бабушка, которая обожает ее. Мне всегда было интересно, какая она – безусловная любовь, подобная этой. В конце концов, дедушка с бабушкой любят иначе, чем родители, без ожиданий.

– А ты… Я имею в виду, ты и моя бабушка… – Дарси краснеет. – А ты… когда был жив мой дедушка?

– Non! – В ужасе восклицает Сильви. – Absolument pas[67]. Мы дали клятвы нашим мужьям. Эти клятвы что-то значили. Они должны что-то значить, иначе все развалится.

Я смотрю на Арабель и замечаю, что Викс тоже. Дарси молча уставилась на ствол возвышающегося над нами платана. Она невероятная, моя подруга. Честно говоря, я восхищена ею. Будь я на ее месте, и Бель забрала бы Себа или попыталась это сделать, я бы не сдержалась. Я бы высказала Сильви, кто такая ее Бель на самом деле. Но полагаю, сегодня не слишком подходящий день. И, кроме того, Дарси погружена в пучину горя.

– Так когда же это случилось? – любопытствует Викс. – Когда вы с Серафиной?..

– Ну, вы знаете, что Ренье погиб здесь, у бассейна. – Наши взгляды перемещаются немного южнее, к бассейну, обрамленному светлым камнем, над которым возвышается статуя с фамильным гербом. Дарси однажды сказала мне, что, когда голова ее деда ударилась о статую, на ней осталась кровь, которую не получалось смыть до конца все лето. Никакая чистка не помогла удалить этот след до зимы. Так странно, что муж и жена оба умерли не своей смертью на этой земле.

Часть меня хочет первым же самолетом вернуться в Нью-Йорк. Крепко обнять Себа, забрать детей из лагеря и обнять их тоже. Но другая, большая часть должна закончить, что начала.

– А потом несколько лет спустя умер Люк. Рак легких. Он начал курить во время войны. Тогда не знали, что это вредно для здоровья, но даже если бы знали, кого это волновало? Он едва выбрался из Нормандии. Он никогда не думал, что доживет до женитьбы или рождения дочери. Он потерял своих друзей, свой правый глаз.

– Глаз? – спрашивает Викс. Ее ладонь тянется к руке Сильви. Я понимаю, что и моя тоже. Это инстинктивно, так мы стараемся защитить то, что не смогли защитить другие.

– Да. – Губы пожилой женщины складываются в мрачную линию. – Он был красив, даже без глаза. Я же никогда не была красавицей.

– Mamie, ты самая красивая, – возражает Арабель.

– Пф-ф-ф. Уверена, что это не так, и никогда не было. Я труженица. В этом была моя сила. И я веселая. У меня есть чувство юмора. Я всегда шутила, что Люк со мной, потому что смог разглядеть только половину меня. – В глазах Сильви появляется мечтательный блеск. – И это было правдой. Во многих отношениях.

Лицо Арабель бледное, даже при свете свечей. Хотя я сейчас зла на нее, очень зла, я тем не менее сочувствую ей. У меня слабость, можно сказать, травма относительно бабушки и дедушки.

– Вы спрашиваете про Серафину? – Слеза скатывается по щеке Сильви, и она даже не пытается смахнуть ее. – Я почувствовала, что она – моя сестра, пусть и не кровная, в тот момент, как встретила. Конечно, была тысяча причин, по которым мы не могли стать подругами. Наш мир не допускал дружбы между такой, как я, и такой, как она. Даже сейчас, во времена прогресса, Серафина не хотела афишировать нашу связь. Она всегда говорила, что это никого не касается, что другие люди запятнают ее. И я не знаю… возможно, она была права.

– Сильви, могу я спросить? Grand-mère всегда была такой… – Я вижу, что Дарси думает, как бы это выразить. Стерва, вот как я бы назвала старуху, хотя не следует плохо отзываться о покойниках. – Ну, как мужик в юбке, – наконец произносит Дарси.

– Мужик в юбке? – Сильви промокает глаза носовым платком.

– Сильной. Требовательной. Эм-м-м…

– Да, да. Всегда. Но ей пришлось стать такой, потому что сам Ренье был… сильным человеком.

– В самом деле? Я всегда думала о дедушке как о плюшевом мишке.

– Плюшевый мишка? – Сильви прищелкивает языком. – Я бы так не сказала. Нет. Плюшевый мишка – это ведь что-то милое и ласковое? – Дарси кивает. – Нет, я бы точно так не сказала. Твой дедушка был высокомерным. Он имел собственное мнение по любому поводу и не стеснялся им делиться, особенно если дело касалось твоей бабушки.

Сильви прикусывает губу. Внезапно она оглядывается по сторонам, как ребенок, потерявшийся в универмаге.

– Mamie, может мне дать тебе еще одну таблетку? – беспокоится Арабель. – И помочь тебе лечь в постель?

– Да, наверное, так будет лучше всего. – Сильви упирается ладонями в стол и пытается встать.

– Простите, если мы спрашивали о вещах, которые слишком больно вспоминать, – мягко произносит Викс.

– О, ma chérie, все не так! Мне необходимо говорить о Серафине. Пожалуйста. Я хочу говорить о ней. Я не хочу забывать ее, не хочу, чтобы кто-то из вас забыл ее. То, какой особенной она была. Как… – Ее хрупкий голос срывается на писк.

– Пойдем, Mamie. – Арабель встает и берет бабушку под локоть.

– Сильви, прежде чем вы уйдете: какое ваше любимое воспоминание о Серафине? – спрашивает Викс.

Все замирают. Сильви улыбается.

– Когда-то мы обменивались письмами. У нас было тайное место для них, и каждое утро я спешила туда, чтобы посмотреть, есть ли там новое. Мы не могли видеться открыто, вы понимаете. Времена были не те, в доме работали и другие люди. Несмотря на то, что Серафина была здесь хозяйкой, нам приходилось соблюдать осторожность. Каждый раз, когда я получала письмо, садилась за стол в своей комнате с чашкой чая, открывала и начинала читать. До сих пор помню ощущение бумаги в моих пальцах, как смягчался ее четкий почерк, когда она обращалась ко мне. Мы не посылали друг другу письма уже несколько десятков лет, с тех пор как я переехала в комнату наверху. Но все же…

Викс вытирает слезы. Мы все, даже я. Независимо от того, что я чувствовала к Серафине, я люблю Сильви. Она обаятельная от природы. Есть такие люди. Это нельзя изменить, на это нельзя повлиять. Мимолетно задумываюсь, обаятельна ли от природы я. Это неудобный вопрос, на который нет удобного ответа. Я всегда чувствовала, что меня можно любить, пока я делаю определенные вещи правильно.

– Какая невероятная история! – Викс в восторге. – Так где же вы прятали свои письма, Сильви? Где-нибудь на территории? Или в доме? – Она оглядывается по сторонам, точно письмо может в любой момент упасть с дерева.

– Non. – Сильви качает головой. – Где мы оставляли наши письма – это наш секрет.

И затем она шаркающей походкой направляется к дому, поддерживаемая Арабель.

– Очень много секретов, – бормочет Викс. – А мы даже не добрались до Рафа.

Что-то мрачное пробегает по лицу Дарси. Но она продолжает молчать.

Я теряюсь в своих мыслях. Да, признание Рафа убийцей – это отличное, простое объяснение того, что произошло этим утром. Но я подозреваю, что мы все думаем об одном и том же: вопросов по-прежнему гораздо больше, чем ответов.

Месье Дево, адвокат, сидит с нами за завтраком на террасе. Он моложе, чем я ожидала, ему под сорок, высокий, щеголевато одетый, с аккуратной черной бородкой с проседью. Не лишен привлекательности. Он относится к тому типу мужчин, которые с годами становятся более интересными благодаря выдающейся внешности и карьерному росту и нравятся женщинам определенного возраста. С горечью осознаю, что я и есть женщина этого определенного возраста. Я случайно замечаю, что на нем нет обручального кольца. Забавно, раньше мой взгляд никогда не задерживался на безымянных пальцах других мужчин. Словно мое подсознание подталкивает меня вперед стрелой, указывающей на мое будущее. Возможно, именно такого мужчину я могла бы надеяться заполучить, если останусь одна.

А я одна? Яичница-болтунья у меня в желудке лежит тяжелым камнем.

Стол заставлен кофейными чашками, и я тянусь за своей, когда передо мной скользит скрепленная ксерокопия. Le Dernière Volonté et la Testament de Séraphine Demargelasse. Завещание Серафины Демаржеласс.

Кофе, который несколько глотков назад был бархатистым и вкусным, превращается у меня во рту в горькую жижу.

Я отодвигаю стул от стола, слегка наклоняюсь и, уставившись на свои ноги, пытаюсь подавить подступающую тошноту. Мои ногти на пальцах ног выкрашены в ярко-желтый цвет; перед этой поездкой я потратила деньги, которых у меня не было, на педикюр. Оливер многозначительно посмотрел на меня, когда я уходила, а я лишь мельком взглянула на него. Я просто выскочила за дверь с Милой, и в качестве награды за то, что она терпеливо ждет в маникюрном салоне, позволила дочке выбрать для меня цвет. Какая пустая трата денег, мрачно подумала я, когда мастер закончила. Я пыталась убедить себя, что на солнце Прованса они будут выглядеть лучше, но сейчас, на этом самом солнце, мои пальцы смотрятся как-то нездорово. Так вот почему Оливер влюбился в другую? Потому что у меня морщины, усталый вид, жирок на животе, потому что годы, дети и борьба высосали мою красоту? Сейчас с моего места мне толком не видно Арабель, но исходящая от нее, такой прекрасной, сияющей, с плоским животом, энергия расстраивает меня. Это, наверное, не совсем правильное слово – «расстроена», когда твоя лучшая подруга переспала с твоим мужем? Влюблена в твоего мужа?

Месье Дево попросил, чтобы на нашей встрече присутствовали я, Сильви и Викс. Бог знает, почему Викс. Возможно, Grand-mere оставила Викс какое-то произведение искусства. Я особо не зацикливаюсь на этом, у меня в голове бесконечный ряд тем, требующих размышлений. Но я заявила, что все мои друзья могут присоединиться. Почему нет? Достаточно скоро они все узнают о содержании завещания. Арабель узнает через Джейд, Викс или Оливера. Я не могу скрывать свои финансы от мужа, неважно как долго он еще будет носить это звание.

Джейд гладит меня рукой по спине, и я должна признать, что чувствую себя виноватой за то, что подозревала ее в интрижке с Оливером, хотя она и не догадывается об этом. Я думаю о секретах, которыми мы с Джейд делимся, о том, что я обещала ей много-много лет назад. Обещание, которое я выполню сейчас, если смогу.

Мы все представляемся, и, оказывается, что месье Дево хорошо проинформирован о каждой из нас. То, как он интересуется здоровьем Викс, дает понять, что он в курсе ее состояния. Он делает комплимент одежде Арабель и спрашивает, будет ли ее наряд показан в Instagram. Тошнотворно! Однако я с удовлетворением отмечаю тень разочарования на лице Арабель. Ее выводит из себя, когда люди говорят с ней о моде, а не о ее кулинарных успехах или деловой хватке. Мужчинам не нравится обсуждать деловую хватку женщины. Они предпочитают поговорить об их внешности и моде. Гарантирую, именно так бы высказалась Арабель после ухода месье Дево, не будь подобных обстоятельств. Она действительно так думает, но порой мне кажется, что она просто не упускает возможности лишний раз напомнить нам, что деловая хватка у нее есть.

Затем конечно же месье Дево спрашивает о «The Fertility Warrior». Заявляет о своей уверенности, что я помогаю огромному числу женщин. Как будто я чертова мать Тереза, а не начинающий предприниматель, с ударением на слове «начинающий».

Я мямлю что-то о том, что все идет хорошо. При этих словах его брови слегка приподнимаются, и мне становится интересно, что ему рассказала Grand-mère. Почти уверена, что все. Предполагается, что ты должен рассказывать своему адвокату все. Значит, он знает о моих финансовых проблемах, по крайней мере о том, чем я поделилась с Grand-mère. Как неловко! И теперь, если я получу наследство, он будет знать, что я не справилась и добилась успеха вовсе не благодаря своим заслугам. Я оглядываюсь вокруг, поражаясь огромным размерам этого места, земли, виноградника, особняка. Я добьюсь успеха благодаря ей, благодаря всему этому.

– Итак, давайте приступим? – начинает месье Дево. – Дарси, вы уверены, что хотите посвятить всех своих друзей в это сугубо личное дело?

Я делаю паузу, обдумывая свое решение пригласить Арабель. Когда-то она была моим союзником, теперь я задаюсь вопросом, не воспользуется ли она полученной информацией в своих интересах. Но что она может сделать?

Завещание есть завещание.

– Все в порядке, – наконец говорю я.

Месье Дево прищелкивает языком, неодобрительно или одобрительно, я не могу разобрать. На нем коричневый твидовый пиджак, накрахмаленная белая рубашка и темно-синие джинсы; солнце освещает его лицо, которое становится помидорно-красным. Он, похоже, не возражает. Он, юрист, садится в кресло, на которое указывает клиент. Возможно, это несправедливое предположение, но я всегда считала, что юристы немного похожи на хомячков, которые бегают на полной скорости в своих колесах, чтобы угодить.

– Что ж, неловко об этом говорить, но, думаю, именно с этого я и должен начать. Видите ли, Серафина приходила ко мне всего месяц назад, желая внести кое-какие изменения в свое завещание.

Впервые я задаюсь вопросом, не совершила ли бабушка что-нибудь безумное, например, вычеркнула меня. Что, если она оставила все Сильви? Я знаю, что есть какой-то французский закон о наследовании, гласящий, что дети или внуки должны унаследовать определенный процент. Таким образом, вы не можете лишить наследства своего потомка, по крайней мере полностью. Но что, если бабушка по какой-то причине нашла обходной путь? Она и правда сказала, что хочет обсудить со мной свое завещание. Это ужасные мысли, потому что… о боже, даже признаться в этом самой себе кажется невыносимым, но убийство бабушки, кажется, способствовало решению огромной, терзающей меня проблемы.

Как нечто настолько ужасное может стать причиной чего-то хорошего? Но вдруг сейчас все не так, как я предполагаю?

– Дарси, Сильви, мне жаль говорить об этом особенно вам, поскольку, думаю, вы не были посвящены. Вы ведь не знали, что у Серафины был рак? Рак крови, очень редкий. Смертельный.

Рак. Что?!

– Нет, – медленно выговариваю я. – Я не знала.

Я вижу на лице Сильви шок, который, должно быть, написан и на моем.

– Non, – выдыхает она. – У Серафины… рак? Это невозможно. Она сказала бы мне.

– Я думаю, нет. – Он деликатно кивает. – Некоторые клиенты предпочитают держать эту информацию в секрете, чтобы избавить от боли своих близких.

Чтобы избавить нас от боли? Я обмахиваю лицо веером, внезапно вспыхивая. У бабушки был рак и она мне не сказала? Родной внучке! Почему бы, по крайней мере, не сказать мне?

Потому что я стала бы относиться к ней по-другому, осознаю я. Потому что наша последняя встреча была бы не нормальной, а с липким налетом болезни. Потому что я бы убеждала ее пройти курс лечения, бороться – но в ее возрасте любая борьба, вероятно, заканчивается. И простое слово «рак» омрачает ситуацию, затмевает все остальные разговоры и возможные счастливые моменты.

– Серафина сообщила мне во время нашей последней встречи, что пригласила вас всех сюда. Дарси, Арабель, Джейд и Викс. Вы подумали… что вы все думали об этой встрече?

Никто не произносит ни слова. Наконец Джейд приподнимает бровь.

– Просто развлечение?

– Да. Она надеялась, что вы так решите. – Он кивает. – Но у нее была причина пригласить вас сюда. Так она мне сказала. Ей нужно было вам кое-что рассказать. Она волновалась. Я прочитал это в ее глазах.

– Волновалась? – спрашиваю я, мое сердцебиение учащается.

– Да. Ее беспокоило, что вы не слишком хорошо воспримете ее сообщение. Ее беспокоило, что это может вызвать… проблемы.

– Проблемы? Она объяснила вам хоть что-нибудь?

– К сожалению, нет, – качает он головой. – То же самое я сказал жандармам. Можете себе представить, насколько они заинтересовались завещанием и моим последним разговором с Серафиной. Учитывая, что с ней случилось. Честно говоря, я и сам в ужасе от того, что пожилая, напуганная женщина пришла ко мне, а я не… Ну, что я мог? Похоже, у нее были причины для беспокойства. Хотел бы я знать больше, хотя бы подозревать о чем-то. Но увы!

– Полиция уже знает о сути завещания? – интересуется Арабель.

– Oui. – Он кивает. – Итак, давайте перейдем непосредственно к нему? Документ лежит перед Дарси, Сильви и Викс, но я доведу его до вашего сведения довольно легко. Он не сложный, хотя его толщина может указывать на обратное. Большая часть – это сложные формулировки, касающиеся налогов и тому подобного. Что касается соответствующих положений, то основная часть имущества принадлежала мужу Серафины, Ренье. Деду Дарси. И это имущество переходит согласно воле Ренье, указанной в его завещании. Но у Серафины были и свои активы. Доходы от имущества Ренье, инвестированные на протяжении многих лет, приносили неплохие дивиденды. В нашей беседе мы будем считать, что состояния объединены, потому что практически не имеет значения, от кого поступают деньги. Хорошо?

Слова рассыпаются у меня в голове, превращаясь в пыль. Почему мои бабушка и дедушка встретили такой жестокий конец на этой земле? Все это кажется таким диким, когда смотришь на бассейн с его спокойной бирюзовой гладью всего в нескольких футах от себя.

Я понимаю, что месье Дево смотрит на меня, чего-то ожидая.

– А… Д-да. – Я киваю.

Я забыла, на какой вопрос я должна отвечать.

– Отлично. Итак, прежде всего я хотел бы сказать, что вы, Дарси, как единственная наследница своих бабушки и дедушки, поскольку ваш отец умер еще раньше, теперь очень, очень богатая женщина.

Я чувствую, что вздох, который я сдерживала, наконец-то вырывается на свободу.

– Что ж, это… хорошо. – Я чувствую, что все смотрят на меня, и, думаю, они знают, что мне хочется завизжать. А вы бы не стали? Невзирая на обстоятельства, можно сказать, что я выиграла в лотерею. Говорят, счастье за деньги не купишь. Эту поговорку, должно быть, придумал богатый человек.

– Замок ваш, вместе с солидными активами, часть в доверительном управлении, в соответствующих инвестициях, часть напрямую. Мы можем обсудить все детали позже или сразу после этой встречи, наедине, если вы пожелаете.

Я смотрю на свои руки, вместо того чтобы смотреть на кого-либо из присутствующих.

– Да, мы можем обсудить детали наедине.

Месье Дево оживленно кивает.

– Итак, Дарси, у вас есть то, что мы называем остатком имущества. Все, что осталось после уплаты налогов и расходов, а также ряда особых распоряжений. Сейчас я хотел бы перечислить эти распоряжения. Во-первых, мадам Сильви, Серафина оставила вам сумму в пять миллионов евро в доверительное управление, которая после вашей смерти перейдет Дарси.

– Пять миллионов… евро? – Сильви выглядит ошеломленной. – Для чего мне такие деньги?

Я думаю сказать ей, что пять миллионов евро – это не такая уж сумасшедшая сумма, если она обзаведется собственным жильем. Сбережения на случай, если она заболеет, может быть, в конце концов, ей понадобится сиделка, что в ее возрасте восьмидесяти с небольшим вполне вероятно.

Теперь я стала человеком, который считает, что пять миллионов евро – это не огромная куча денег. В подобных ситуациях в фильмах люди дышат в бумажные пакеты. Думаю, мне сейчас такой пригодился бы.

– Серафина хотела, чтобы вы ни в чем не нуждались до конца вашей жизни, – говорит месье Дево. – Так и будет.

– Это слишком много… это просто слишком… – Сильви ошеломленно смотрит на гигантский платан. Тот, который предположительно является самым большим в Провансе. Я с удивлением осознаю, что он теперь тоже мой.

– Теперь мы переходим к мадам Виктории, – говорит месье Дево.

Я наблюдаю, как Викс нервно сжимает руки на коленях. Ее встреча с моей бабушкой – та, о которой она отказывается говорить, – теперь всплывает у меня в голове. Она даже разговаривала с Grande-mere по телефону перед этой поездкой. У них была запланирована тайная встреча.

Но должно быть разумное объяснение включению Викс в завещание. Бабушка всегда питала к ней слабость, как и большинство людей. В Викс есть что-то в высшей степени привлекательное, чего нельзя сказать об остальных из нас. Арабель обладает модельным лоском и невероятно успешна, женщины хотят быть на ее месте, мужчины хотят обладать ею. Джейд слишком худая. Трудно не испытывать жалость к такой худышке. Полагаю, я никогда не связывала симпатию с жалостью, но, возможно, они действительно немного взаимосвязаны. А что касается меня? Я борюсь за серьезные вещи, это правда. Но что касается мелочей, я не всегда понимаю, что мне нужно. Что-то вроде: «Принесите мне чай, то есть кофе. Ой, и еще, наверное, маффин с корицей». Но у меня никогда не было особых предпочтений, кроме моего мужа и моих детей. Человек без особых предпочтений отходит на второй план, слишком блеклый, чтобы его можно было заметить. У Викс предпочтения конкретны. На то, чтобы сделать заказ в «Старбаксе», у нее уходит сорок секунд – я засекала время.

Возможно, бабушка подарит Викс что-то в знак своего восхищения. Украшение или блюдо, которое той понравилось. Викс всегда делает комплименты людям по поводу вещей – это еще одно из ее привлекательных качеств.

– Мадам Виктории Серафина оставила еще пять миллионов евро в доверительное управление до конца жизни.

Слышен вздох, от которого костяшки домино могли бы упасть на стол.

Пять миллионов евро Викс? Но… почему?!

У Викс ошеломленный, восковой вид пожилых пациентов, перенесших пластическую операцию. Когда она, наконец, заговаривает, она произносит «Этого не может быть!» приятным шепчущим голосом.

– Но это так, уверяю вас. Вы можете посмотреть это прямо здесь, в завещании. – Месье Дево листает страницы, указывает на нужный пункт. – Серафина ясно дала мне это понять. Она сказала, что Виктория будет удивлена и одновременно с тем все поймет. – Он подмигивает Викс, как будто она в чем-то замешана.

В чем, черт возьми, она может быть замешана? Почему Викс не должна удивиться, что моя бабушка, которую она не видела почти два десятилетия, оставила ей по завещанию пять миллионов евро?

Джейд язвительно усмехается:

– Если бы Раф не был убийцей, тебе бы не поздоровилось, Виксен.

Затем Джейд морщится. Мы не должны называть ее Виксен сейчас. Да, да.

– Итак, вот оно, – говорит месье Дево. – Есть еще несколько распоряжений, о которых вы можете прочитать на странице…

– Есть ли что-то для садовника? – перебивает Арабель. – Думаю, я не единственная, кто задается этим вопросом.

Месье Дево бросает на меня взгляд, и я не понимаю почему, пока до меня не доходит. Он ищет моего одобрения, чтобы поделиться информацией. Это мера уважения и вежливости, которую он проявляет ко мне, заставляет меня чувствовать себя так, словно я постарела на пятьдесят лет и заняла место своей бабушки. В этом есть смысл, медленно соображаю я. Он деловой человек, и если он хочет продолжать работать со мной, то должен вести себя соответствующе.

Я киваю. Странно, что мой кивок теперь обладает властью.

– Садовник под стражей, насколько мне известно. – Месье Дево кивает. – Рафаэль Аршамбо.

О, какое красивое имя! Я ничего не могу с собой поделать, это первое, что приходит мне в голову. Я всегда думала, что фамилия Оливера немного… простоватая. Односложная. Оливер Белл. Дарси Белл.

«Звоните в колокол к Белл!»[68] Это табличка под нашим звонком. Я ничего не могла с собой поделать.

Демаржеласс. Аршамбо. Это фамилии с историей. Это имена, которые заставляют почувствовать, – у них есть корни, как у платана передо мной. Может быть, именно поэтому Оливер связался с Арабель. У Бель нет корней.

Месье Дево прочищает горло, прерывая мои размышления о фамилии садовника. Похоже, он почтительно ждал, пока моя задумчивость пройдет.

– Я рассказал об этом жандармам, и они были весьма заинтересованы. Месье Аршамбо Серафина оставила прямой подарок в размере пятисот тысяч евро.

Пятьсот тысяч евро садовнику, который собирал эти ужасные вишни? Я не могу сдержать своего негодования. Я вспоминаю о десяти тысячах евро, переведенных на мой счет, которые, по мнению бабушки, должны были решить мои финансовые трудности. Неужели она ничего не понимала в финансах? Предполагать, что такая относительно небольшая сумма может быть существенной для меня, и при этом Викс и садовник получают право на такие суммы? Какая-то бессмыслица. У меня такое чувство, будто это один из тех головокружительных аттракционов на ярмарке, которые в любой момент могут разлететься на части.

– Во Франции, как и в Америке, действует закон: убийца не может наследовать имущество человека, которого он убил, – говорит месье Дево. – Но, если месье Аршамбо виновен…

– Если? – снова не выдерживает Арабель. – Теперь кажется еще очевиднее, что это так. Деньги – фантастический мотив для убийства.

Месье Дево пожимает плечами.

– Я не в курсе расследования. Я сообщаю вам только те факты, о которых мне известно.

– Вы знаете, почему моя бабушка оставила такую крупную сумму относительно новому работнику? – тихо спрашиваю я.

– В мои обязанности как адвоката не входит выяснение мотивов клиента. Но, по-моему, Серафина упоминала что-то о его бабушке.

– Бабушке?

Месье Дево кивает.

– Серафина знала бабушку месье Аршамбо. Это все, что я помню. Больше она ничего не говорила.

Я фиксирую эту информацию. Его бабушка знала мою? Допустим, но даже если это так, почему она оставила ему столько денег в своем завещании?

– Кыш, кыш, – говорит Викс, пытаясь отогнать настойчивую ярко-синюю птичку, которая подлетает к нашему столу в надежде поковыряться в корзинке с хлебом. Ну, конечно. Здесь все живописно, даже животные.

У меня раскалывается голова.

– Мне нужно прилечь, – говорю я, вздрогнув. Я встаю, отодвигаю стул.

– Хорошо. – Месье Дево кивает. – И еще кое-что.

Я замираю.

– Это не имеет отношения к вам, Дарси. Вы можете уйти, если хотите.

Но конечно же мне необходимо это услышать.

Из своего кожаного портфеля месье Дево достает письмо.

– Серафина вручила мне это на случай, если с ней что-то случится; я должен отдать конверт Сильви.

– Мне? – Сильви практически бросается за письмом. Я завидую, но одновременно рада за нее. Я думаю о ее рассказе, как они с бабушкой писали друг другу письма. И теперь она получает одно из них с того света. Это, конечно, трогательно.

– Есть ли письмо для меня? – Я не могу удержаться и не спросить.

Месье Дево качает головой, не без сочувствия.

– Боюсь, только для мадам Сильви.

– Что она имела в виду, говоря, если с ней что-то случится? – уточняет Арабель.

– Да, – соглашаюсь я. – Это странно. Прямо так и сказала?

– И правда странно, не так ли? – пожимает плечами месье Дево. – В то время я думал, что она имела в виду свой рак. Но теперь я не так уверен, кажется, она догадывалась, что находится в опасности.

– Вы сказали полиции? – интересуется Джейд.

– Разумеется.

– Думаю, я отнесу свой чай наверх, – говорит Сильви. – Отдохну в одиночестве.

Теперь меня мучает еще один вопрос. Если бабушка действительно боялась Рафа, боялась за свою жизнь, то почему она оставила ему пятьсот тысяч евро?

Я наблюдаю, как Сильви встает, берет чайник и свою чашку и засовывает конверт под мышку. Арабель пытается забрать у нее чайник, но та отмахивается от нее.

– Оставь! Я вполне способна подняться наверх сама. Я делаю это гораздо дольше, чем вы все ходите по этой земле. – Она поворачивается и коротко кивает адвокату. – Bonne journée, Monsieur Deveaux[69].

Затем направляется в сторону дома.

Я опять вспоминаю ее слова о том, как она обычно пила чай и читала письма Grand-mère.

– Я тоже собираюсь отдохнуть, – объявляю я, затем понимаю, что уже говорила это и мое второе заявление излишне.

– Я плохо спала прошлой ночью. Мне тоже нужен отдых, – говорит Арабель.

Почему она плохо спала? Я сопротивляюсь желанию спросить, не потому ли, что она была в постели моего мужа? Нет. Оливер не стал бы. Не в квартире, когда рядом дети. Или стал бы? У меня такое чувство, что я вообще не знаю своего мужа и других близких людей.

– Я тоже хочу прилечь, – говорит Джейд. Неудивительно. Ей всегда не терпится побыть одной при любой возможности.

– Что ж, если все уходят… – Викс, как и я, никогда не любила вечера в одиночестве. Она берет круассан из корзинки. Я совершенно уверена, что прекрасная птичка только что клевала его, но я молчу. Это потребовало бы слишком много слов, слишком много энергии, которой у меня сейчас нет. Кроме того, я чувствую внезапный и очень острый гнев по отношению к Викс, которая отняла частичку любви моей бабушки. Пять миллионов евро любви, если быть точным. Я расстроена не из-за денег. Если мои подозрения относительно приблизительной стоимости имущества бабушки близки к истине, подарок Викс не сильно влияет на мою часть. Меня беспокоит его секретность, отношения, которые у них завязались и о которых я мало что знаю. И эти секреты, которые Викс все еще хранит, об их несостоявшейся встрече, о телефонном звонке.

Ей повезло, что убийца – Раф. Ей действительно повезло, потому что иначе у меня возникли бы подозрения. Я думаю, любой здравомыслящий человек подумал бы именно так.

– Давайте отдохнем и соберемся позже, – с нажимом произносит Джейд. Ей нравится планировать.

Я не в состоянии утруждать себя ответом. Я даже не потрудилась попрощаться с месье Дево, который, можно сказать, ничего мне не сделал, кроме того, что подарил мне статус очень богатой женщиной. Сейчас я испытываю к нему иррациональную неприязнь за то, что он не уточнил у моей бабушки, почему она столь щедра к Викс и Рафу. За то, что она написала письмо Сильви, а не мне. Будучи последним человеком, близко общавшимся с ней, он тем не менее не обладал никакой информацией.

Повинуясь импульсу, я хватаю булочку из хлебницы в тот самый момент, когда птица подлетает обратно, чтобы наброситься на нее. Мгновение мы боремся, и я выигрываю, вырывая добычу из ее жадного маленького клюва.

Сначала меня переполняет ощущение победы. Потом я осознаю, что испытываю радостное возбуждение оттого, что сумела отобрать булочку у птицы.

Я чувствую на себе взгляды. Взгляды, с которыми не хочу встречаться. Булочка все еще у меня в руке. Я не собираюсь доставлять никому удовольствие, откладывая ее.

Вместо этого, прежде чем зайти внутрь, я заставляю себя откусить от нее большой кусок.

– М-м-м, – тяну я вызывающе, хотя и не уверена, для кого именно.

Но не волнуйтесь, я не откусила ни кусочка от той части, которую клюнула птица. Я не настолько взбешена.

Вздрогнув, я просыпаюсь. В голове крутится сумма в пять миллионов евро. Дарси теперь богатая женщина, но, похоже, я тоже. Протираю глаза, возвращаюсь в комнату. Я спала? Или просто дремала? Мое время, проведенное со словом на букву «р», было убийственно похожим – границы между бодрствованием и сном размывались, поскольку мне было велено отдыхать. Приказано отдыхать. Однако сложно назвать отдыхом время, когда вы лежите на больничной койке или в своей собственной постели, перебинтованная и с колющей болью, отчаянно желая вытащить инородное тело из своей груди.

Мой взгляд натыкается на шкаф, который так ненавидела Серафина. Шкаф ее свекрови. Я думаю о матери Джулиет – очень худой и вечно мерзнущей. Каждый раз, когда я виделась с ней, она куталась в какое-нибудь шерстяное одеяло, хотя в ее квартире жарко, точно в сауне. Она – нытик, она из тех людей, которые серое небо воспринимают как личное оскорбление. Джулиет терпеть не могла ходить к ней в гости, но у них была традиция субботних обедов. Я пару раз присутствовала. Мы сидели за кухонным столом и ели салат нисуаз, приготовленный ее матерью. Всегда салат нисуаз, ровно с тремя оливками на тарелке. Три оливки!? После, сидя в машине с Джулиет, я всегда воздерживалась от комментариев, хотя мне очень хотелось сказать, что люди, которые предпочитают нечетные числа, обычно являются серийными убийцами. У Джулиет могли быть сложные чувства по отношению к своей матери, но никому не понравится, если его мать назовут серийным убийцей.

Мой разум погружается в воспоминания о том, как мы однажды ели пресловутый салат нисуаз и как в определенный момент трапезы мать Джулиет сказала что-то, по моему мнению, довольно раздражающее, но в то же время безобидное. Однако Джулиет это показалось возмутительным.

Я смотрю на шкаф и не могу отделаться от мысли, как это несправедливо, что у меня даже нет злополучной свекрови. Хотя, с другой стороны, у меня есть пять миллионов евро. Эта цифра продолжает крутиться у меня в голове.

Я плохо спала прошлой ночью. Не могу представить, чтобы кто-то из нас спал.

Я голодна. Я взвешиваю все за и против, размышляя, стоит ли покидать комнату. За: я найду еду, предпочтительно овощной суп. Я очень, очень хочу овощной суп. Люди часто думают, что, если ты толстый, значит потребляешь горы углеводов. Я действительно ем углеводы в разумных количествах, но это всего лишь мое тело. Оно делает то, что хочет. Вы думаете, я просила его о раке? Хотелось бы, чтобы люди поняли это, особенно те, кто относится к своему телу как к вещи, которую нужно выпороть, если она выходит за рамки дозволенного. Тела просто делают то, что им заблагорассудится, не советуясь с людьми, которые живут внутри них.

Раньше я очень бережно относилась к своему телу, очень любила его. Я провожу рукой по груди и морщусь.

Овощной суп. О, гаспачо! Разве не здорово, если Арабель приготовит его для меня? Держу пари, она согласится, если я вежливо попрошу.

Минусы выхода из этой комнаты: я столкнусь с вопросами о пяти миллионах евро. О том, почему Серафина хотела поговорить со мной на следующий день после нашего ужина, а ночью ее убили.

Я натягиваю одеяло до глаз. Гаспачо или вопросы? Гаспачо или вопросы?

В конце концов, голод побеждает. Как-нибудь увильну от вопросов, решаю я. В конце концов, у меня двадцатилетний послужной список, доказывающий, что в этом деле я специалист.

Я иду по коридору мимо комнаты Сильви, подхожу к лестнице, но затем поворачиваю назад.

Дверь Сильви распахнута, что странно. Со дня приезда я видела ее только закрытой. Я медленно возвращаюсь.

– Сильви, – зову я. Я не хочу вторгаться в ее частную жизнь, но есть что-то определенно странное в широко распахнутой двери. – Сильви? – Ее кровать идеально застелена, одеяло и подушки разных оттенков роскошной красной охры. Я подхожу ближе и делаю быстрый мысленный снимок: цветовая гамма кажется идеальной для картины. Красный цвет вызывает смутные ассоциации. Кровь? Я вздрагиваю, затем мое зрение снова фокусируется.

Все в комнате кажется аккуратным и красивым. Сильви, должно быть, вышла, забыв закрыть дверь.

Но как раз в тот момент, когда я собираюсь развернуться, моя нога натыкается на что-то, лежащее у стола, рядом с окном. Я опускаю взгляд и вижу скрюченную фигуру, серые завитки обрамляют безмятежное лицо, глаза закрыты.

– Сильви! – Я бросаюсь к ней, пытаюсь нащупать ее пульс, но, черт возьми, где его искать? На курсах по оказанию первой помощи, которые я так и не закончила, пытаясь стать спасателем во время недолгой фазы увлечения «Спасателями Малибу», у меня это всегда вызывало затруднения. – Кто-нибудь, помогите! – Я все еще не могу обнаружить ее пульс, и это странно, кажется будто я причиняю ей еще большую боль, в тщетной попытке найти его. При этом я натыкаюсь на что-то твердое – перевернутую вверх дном медную кастрюлю рядом с одной из ножек стола. – Кто-нибудь меня слышит? Сильви плохо! Помогите!

Мы все снова расположились в гостиной вместе с полицейскими. С Сильви, слава богу, все в порядке, или, по крайней мере, так кажется. Она сидит рядом с Арабель, и та одной рукой прикладывает пакет со льдом к голове своей бабушки, а другой, словно защищая, обнимает ее за плечи. Она обводит взглядом каждого из нас, будто кто-то может в любой момент нанести удар.

Мое сердце все еще учащенно бьется, когда я вспоминаю, как обнаружила пожилую женщину на полу. Мне повезло, на этой неделе именно я случайно наткнулась на двух леди, лежащих без сознания.

По крайней мере, эта выжила.

Слава богу, я нашла Сильви вовремя. Слава богу! Она отказалась ехать в больницу, но Арабель позвонила местному врачу, который обычно навещал Серафину. Тот измерил все жизненно важные показатели и сказал, что у женщины будет серьезный синяк, но, похоже, все остальное в норме. Она помнит, какой сейчас год, я проверила это, когда она, наконец, пришла в себя на полу спальни. И когда я подняла четыре пальца, она сказала: «Quatre». Я не была уверена, означает ли это четыре или пять, но Дарси сказала, что это четыре, и я смогла немного расслабиться.

Это ложь. Я совсем не расслаблена. Ни в малейшей степени. Зачем кому-то причинять боль Сильви? Но, помимо этого, на первый план выходит куда более ужасный вопрос. Кто это сделал? Потому что это не мог быть Раф, который все еще под стражей, насколько я знаю. Что означает…

Я яростно мотаю головой, чтобы прогнать эту мысль. Должно быть другое объяснение.

Должно быть.

После того, как я обнаружила Сильви, одна из девочек позвонила в полицию, вскоре прибыл врач, и началась бурная деятельность. Приехали два знакомых нам офицера с куда большим количеством сотрудников, и теперь часть из них рассредоточилась по дому. Я не слишком понимаю, что они все делают, но нам сообщили, что у них имеется ордер. Подозреваю, что они оцепляют комнату Сильви. Дом обрастает полицейской лентой, с каждым днем в огражденную зону добавляется все больше помещений.

Сейчас два главных офицера разговаривают у двери приглушенными голосами. Офицер Дерманен сверяется со своим блокнотом. У нее длинные каштановые волосы, которые локонами спадают ей на грудь. В прошлый раз, когда они было собраны, она чуть меньше походила на королеву красоты, но теперь, с новой прической, она напоминает великолепную, пугающую женщину-полицейского из нереалистичного полицейского шоу, которое все смотрят больше из-за личных проблем героини, чем детективных расследований. Эти суждения не очень-то прогрессивны и, вероятно, несправедливы. Надеюсь, у нее хорошие детективные навыки. В противном случае нам крышка.

– Мадам Карно. – Офицер подходит к дивану и присаживается на подлокотник рядом с Сильви. – Вы можете рассказать нам, что произошло?

Сильви кивает.

– Но сначала, не могли бы вы сказать мне…

В глазах офицера Дарманен мелькает неуверенность.

– Что сказать?

– Мое письмо, – шепчет Сильви. – Мое письмо от Серафины пропало?

Офицеры обмениваются взглядами, и офицер Вальер послушно выскальзывает, чтобы это проверить. Когда он возвращается, по его невозмутимому лицу видно, что так оно и есть. Письмо пропало. Сильви в смятении.

Снова наворачиваются слезы, которые я пытаюсь заглушить, уставившись в окно.

– Почему бы вам не рассказать нам, что произошло, мадам Карно? – произносит офицер Вальер, переводя взгляд на офицера Дарманен. Она коротко кивает, не оставляя сомнений: она главная. Мне нравятся сильные женщины. Джулиет была такой. Ее мнение всегда было немного выше моего. Даже не обязательно для нее, скорее для меня. Я позволяла ему парить над моим, хотя, как правило, я довольно самоуверенна. Полагаю, то же касается моих отношений с Серафиной. Я чувствую, что ерзаю, не желая признавать, как это меня характеризует. Почему я не хочу сама распоряжаться своей жизнью?

– Я была измучена, когда поднялась наверх после встречи с адвокатом, – говорит Сильви. – Мое сердце просто выскакивало из груди. Я не могла поверить, что у меня в руках письмо от Серафины. Оно казалось важным, что бы там ни говорилось. Я хотела быть сосредоточена, когда буду читать, поэтому решила прилечь. Недолго, не более двадцати минут. Я закрыла глаза, просто задремала. Очнулась, сжимая в руке письмо и спустилась вниз, чтобы поставить чайник. Я люблю, когда чай обжигающий.

Едва заметная улыбка трогает ее губы.

– Вернувшись, я села за свой стол, с которого открывается вид на парадный вход. Там пустынно, все в коричневом цвете. Сосны, конечно, прекрасны, но они очень суровы. Я говорила Серафине, что мы должны смягчить пейзаж, но она не согласилась. На заднем дворе все по-другому, вид на бассейн, виноградник и пышная зелень. Серафина предложила мне выбрать любую комнату в доме.

– Да, да, – нетерпеливо перебивает офицер Вальер. Я стреляю в него глазами. – Почему бы не позволить пожилой леди предаться воспоминаниям?

– В любом случае. – Сильви неровно потирает руки. – Вы не нашли письмо. Вы уверены?

– В вашей комнате его нигде не было, – кивает он. – И мы обыскали комнаты других девушек…

– Вы уже обыскали наши комнаты? – У Дарси забавное, почти виноватое выражение лица.

Интересно, видно ли на моем лице то же самое. Они и раньше обыскивали наши комнаты, но сейчас все иначе. Тогда быстро стало очевидно, что вероятный убийца – Раф. Однако теперь, хотя никто не произносил этого вслух, я думаю, что все в комнате сомневаются в этой версии, по крайней мере слегка.

– Да. Мы делаем то, что необходимо. И в настоящее время мы действуем в соответствии с теорией, что человек, напавший на мадам Карно, мог быть связан с человеком, убившим мадам Демаржеласс.

– Вы имеете в виду, это может быть один и тот же человек? – уточняет Арабель.

– Да. Мадам Карно, не могли бы вы, пожалуйста, закончить свой рассказ?

Сильви внезапно отталкивает пакет со льдом и вырывается из объятий внучки и отодвигается от нее на диване.

– Прости, ma petit. Мне просто нужно немного пространства, чтобы дышать. И я чувствую себя как в… будто я в России или Исландии. Точно в ледяной комнате. – Она указывает на пакет со льдом и потирает голову. – Хотя это очень мило с твоей стороны. В любом случае рассказывать особо нечего. Я сидела за своим столом, пытаясь заставить себя открыть письмо. В моей голове столько всего промелькнуло. Почерк Серафины вызвал у меня столько воспоминаний о нашей прошлой переписке.

– Значит, ты прочла его? – спрашивает Арабель. – Что там было, Mamie?

– Нет. Не прочла. – Голос Сильви срывается. – Только надпись на конверте. У нее был такой красивый почерк. Она как-то сказала мне, что научилась у матери Ренье. А потом я просто помню, как что-то твердое ударило меня по голове, боль и тьму. Это все.

– Удар по голове чем-то твердым. Кастрюлей? – Лицо Арабеллы искажается от ярости. – Кто-то ударил мою бабушку по голове и украл конверт. Вы так считаете? – Она пристально смотрит на офицера Дарманен, и мне приходит в голову, что людям – как мужчинам, так и женщинам – легче выместить свой гнев на женщине.

– Да, это наша рабочая версия, – спокойно отвечает та.

– Тогда вы можете найти на ней отпечатки пальцев? Что-нибудь, указывающее на то, кто совершил эту… ужасную вещь? – настаивает Арабель.

Отпечатки пальцев. Вот это хорошая идея.

– Отпечатков нет, – отрезает офицер Вальер. – Тот, кто это сделал, был в перчатках или стер их.

– Итак?.. – спрашивает Арабель.

– Итак?.. – повторяет офицер Дарманен тем же тоном, и я уверена, это разозлит Арабель, потому что меня точно раздражает.

– Что теперь? Что вы собираетесь делать? – Арабель разговаривает с офицером немного снисходительно, словно та – су-шеф, которая испортила соус, а не офицер, ответственный за поиски лжеца, сидящего в этой комнате.

Значит, один из нас ударил милую Сильви по голове и украл ее письмо. Я никогда не была сильна в математике, но здесь расчеты довольно просты.

– Прежде всего я собираюсь спросить, слышал ли кто-нибудь из вас что-нибудь подозрительное? А также уточнить, где все были, когда произошло нападение?

– Мы отдыхали, – отвечает Джейд. – Я имею в виду… – Она оглядывает нас, чтобы заручится поддержкой. – Мы все пошли отдохнуть после встречи с адвокатом.

Я киваю. Как и Дарси, и Арабель.

– Понятно, – произносит Дарманен так, словно видит что-то помимо того, что мы сказали. – Итак ваша история такова: вы все отдыхали и никто ничего не слышал.

– Это не история, – ледяным тоном говорит Арабель. – Это правда. По крайней мере в моем случае.

– Возможно, я что-то слышала, – рискует Дарси. – Теперь, когда я думаю об этом…

– Да? – Офицер Дарманен внимательно смотрит на нее. – Что именно?

– Ну, не знаю. – Дарси краснеет. – В постели меня почти лихорадило. Может быть, мне это приснилось. Но мне показалось, что я услышала шаги в коридоре. И если все остальные отдыхали, то это был именно тот человек, который вырубил Сильви, верно?

– О, как удобно! Исключить себя из числа подозреваемых. – Арабель бормочет это так тихо, что, как мне кажется, только я, стоящая рядом, улавливаю это. И осознаю две вещи – во-первых, ее неприязнь к Дарси. Это совершенно очевидно. Но, во-вторых, мне приходит в голову, что Арабель права. Утверждая это, Дарси отводит от себя подозрения. Однако Дарси не могла причинить боль Сильви. Она бы этого не сделала. Разве что, если в письме было нечто такое, что по какой-то веской причине, известной лишь Дарси, не должно стать достоянием общественности.

– Кто-нибудь из вас знает, что было в том письме? – Спрашивает Дарманен, вторя моим мыслям. – Сильви, у вас есть какие-то предположения относительно того, что хотела сообщить Серафина?

Сильвия печально качает головой.

– Никаких.

– Как это возможно, что вы его не нашли? – недоумевает Арабель. – Если кто-то из нас взял его, то оно должно быть на территории. Его не могли унести далеко.

– Поскольку вы выросли здесь, вы, вероятно, знаете, что территория огромна и здесь много уголков, где можно спрятать вещи, – многозначительно произносит офицер. – Но, уверяю вас и всех присутствующих, мы найдем все, что можно найти. Пока мы беседуем, снаружи ведут поиски еще несколько офицеров. А тем временем я еще раз напоминаю, что вам нельзя покидать регион. Включая вашего мужа. – Офицер Дарманен смотрит на Дарси.

– В данный момент я с ним не разговариваю, – заявляет Дарси. – Но уверена, Арабель сможет ему передать. – Последнюю часть она произносит с намеком на улыбку. Мне от этого очень не по себе. Внезапно я начинаю бояться за свою подругу, бояться, что все происходящее может привести ее к обрыву, который никто из нас пока не может увидеть.

Несколько мгновений никто не произносит ни слова. Я бросаю взгляд на Сильви, чтобы посмотреть, уловила ли она подтекст, но на ее лице такая же боль, как и раньше, и я заключаю, что комментарий Дарси, к счастью, прошел мимо нее.

– Означает ли это, что вы исключаете Рафа из числа подозреваемых? – спрашивает Джейд.

– Месье Аршамбо остается подозреваемым в убийстве, как и все вы. И месье Белл.

– У меня есть алиби, – напоминает Арабель. – На случай, если вы забыли. Ну, и у Олли тоже, – тихо говорит она, хотя Сильви к этому времени уже закрыла глаза, откинув голову на подушку, и ясно, что она полностью отключилась от этого разговора.

– Я не забыла, – возражает офицер Дарманен с нотками раздражения в голосе. – Но вы могли спланировать преступление вместе. Вы могли оба быть в нем замешаны. И потом, простите мою прямоту, у вас дерьмовое алиби. Более того, то, что случилось с Сильви, ставит под сомнение записку, в которой фигурирует месье Аршамбо. Что, если записка была подделкой, например…

– Мне казалось, вы говорили, что почерк Серафины идентифицировали, – замечает Арабель.

– Да, так и есть. Но, возможно, убийца подбросил записку, чтобы ее можно было прочитать вне контекста. Мы не знаем.

Я об этом не подумала.

– Значит, Рафа собираются освободить? – спрашиваю я.

Офицер Дарманен кивает.

– Пока мы разговариваем. У нас и так было недостаточно улик, чтобы задерживать его, но, учитывая сегодняшнее нападение, он больше не является нашим главным подозреваемым.

Моя грудная клетка словно сдавлена, дыхание перехватывает.

– Тогда кто ваш главный подозреваемый?

Офицеры обмениваются взглядами, которые я не могу проанализировать.

– Все вы. – Офицер Дарманен впервые улыбается, и я могу сказать, что в наших обстоятельствах это улыбка не радостная, а печальная. – Боюсь, вы все подозреваемые.

– Даже я? – спрашивает Сильви, приходя в себя. – Думаете, я сама стукнула себя по голове? – Она смеется почти истерически. Я должна признать, что такого я от нее не ожидала. Это вообще правдоподобно? До чего еще доведет нас эта неделя?

И снова офицеры обмениваются взглядами, понятными только им.

– Расследование продолжается, – повторяет офицер Дарманен. – Дам вам несколько советов.

– Да?! – восклицает Джейд. – И что же вы посоветуете? – Она произносит это почти с сарказмом, но я различаю истерику в ее голосе, потому что такая же истерика бурлит и во мне. Мы не можем покинуть страну, поэтому заперты здесь все вместе, и кто-то из нас убийца.

– Закрывайте свои двери на замок, когда идете спать. Таков мой совет. Хотя теперь, когда письмо пропало, мы предполагаем, что Сильви уже ничего не грозит. Как и остальным. Каким бы ни был мотив убийства, мы считаем, что цель достигнута – Серафина мертва. И нападение на Сильви, по-видимому, неопровержимо связано с этим. Письмо украдено, преступник уверен, что ему ничего не угрожает. Так что теперь вы можете спокойно отдыхать.

– О да, когда вы уйдете, мы наденем купальники и пойдем поваляться у бассейна с фруктовыми коктейлями. – Большие глаза Арабель превратились в сердитые щелочки. – Наверное это, по-вашему, означает «спокойно отдыхать»? Просто запереть наши хлипкие двери! Какой замечательный совет!

– Тебе-то что? – замечает Дарси. – Ты можешь пойти переночевать к моему мужу. Остальным некуда деваться.

– Да, бедная маленькая богатая девочка, – говорит Арабель голосом, полным такой ненависти, что у меня замирает сердце. – Тебе некуда идти, но ты везде.

Кажется, все замерло, даже ветерок из открытых окон. Я снова бросаю взгляд на Сильви, но она не в себе, упускает все, намеренно или не намеренно, находясь в своем собственном мире.

Затем гнев исчезает с лица Арабель так быстро, что я чувствую себя немного растерянной.

– Дарси, мне так жаль. Я не это имела в виду. Я просто… мою бабушку…

– Как насчет моей бабушки? Как насчет моего мужа?

Все молчат.

Наконец Джейд говорит:

– Мы закончили?

– Да, на данный момент это все. – Офицер Дарманен встает.

– Я помогу Mamie подняться наверх. – Арабель тоже встает. – А потом после обеда уеду. Мне нужно подышать свежим воздухом. Mamie. – Она гладит бабушку по щеке.

– Я могу сама подняться наверх, Арабель. – Сильви приходит в себя, протирая глаза. – Я вполне способна это сделать.

– Но… – Арабель стоит, вытянув руку, и я вижу, что она колеблется. – Но Mamie…

– Да, да, – Сильви мягко отталкивает Арабель, упирается руками в диванные подушки, чтобы подняться. – Я в порядке. В абсолютном порядке. Я справлюсь, большое тебе спасибо. Теперь я понимаю, что чувствовала Серафина, когда я нянчилась с ней.

– Не забудь запереть дверь! – напоминает Арабель.

– Oui. – Сильви исчезает в фойе, даже не оглянувшись.

– Я просто хочу прояснить для всех присутствующих, – произносит Дарси отстраненным голосом, как только Сильви уходит. – Когда Арабель говорит, что выходит подышать свежим воздухом, она имеет в виду, что собирается повидаться с моим мужем.

Лицо Арабель немного омрачается.

– Дарси, – начинает она грустным, извиняющимся, немного беспомощным тоном. Но сразу замолкает. Что тут вообще можно сказать?

Верно. Арабель собирается повидаться с Оливером. И это катастрофа.

Я везу Олли в Горд, самый симпатичный городок в Провансе. По дороге мы почти не разговариваем, но держимся за руки, и этого мне пока достаточно. Я все еще перевариваю все, что произошло с Mamie. Я пока не рассказала Олли. Я не готова. Ситуация поменялась, и мне страшно. И прямо сейчас я просто хочу немного побыть с ним в тишине, прежде чем нам придется обо всем поговорить. О многом.

Я резко поворачиваю. Олли отпускает мою ладонь, будто мне это необходимо, чтобы крепче держать руль и не подвергать наши жизни опасности, но я снова сжимаю его пальцы, продолжая вести машину одной рукой. Мне это несложно, я хорошо управляюсь с автомобилем. Олли вцепился в боковую ручку.

Звонит мой телефон, и я отпускаю его руку. Я могу вести машину одной левой, но совсем без рук – никак. Мое сердце начинает колотиться, и это не из-за подъема вверх или скорости вождения. Что, если с Mamie случилось что-то еще? Шок от нападения наконец прошел. Может быть, мне не следовало оставлять ее? Это было эгоистично – бросать ее там одну. Я собираюсь развернуться, но взглянув на телефон, обнаруживаю, что звонит Жанкарло. Несколько мгновений я смотрю на экран, одновременно давлю на газ, чтобы обогнать гигантский грузовик.

– Господи. – Кажется, Олли вспотел.

Я переключаю гаджет на беззвучный режим. Я, конечно, вчера поговорила с Жанкарло, но он не в курсе последних событий и, разумеется, не знает об Олли.

Если Олли и видел, кто мне звонил, он не подал виду.

– Куда мы едем? – интересуется он. – Мы могли бы просто остаться в Сен-Реми. – Он делает паузу.

Да. Сен-Реми полон воспоминаний о его семье, о жене. Я хочу отвезти его в новое место, непохожее на остальные. Куда-нибудь, где по крайней мере на час, мы сможем быть другими людьми, не мужем и лучшей подругой Дарси. И не будем вовлечены в эту паутину ужасных преступлений и насилия.

– Я все еще не могу поверить, что она знает, – признается Олли.

Он о Дарси.

– Понимаю.

– И я все еще недоумеваю, зачем тебе нужно было рассказывать ей.

– Это было наше алиби…

– Но оно нам и не требовалось! У нас нет мотива! И…

– Раф слышал твою машину. Джейд – шаги. Это выплыло бы наружу. И нас бы выставили виноватыми, учитывая, что мы скрыли факт твоего присутствия.

Стало тихо, затем он произносит:

– Ты же знаешь, что она кое-что нашла у меня в кармане. – Это утверждение, а не вопрос.

– Что ты имеешь в виду? Нет, не знаю. – Я бросаю на него быстрый взгляд.

– Перед отъездом. Она нашла одну из твоих… – Он неопределенно тычет в меня, никоим образом не объясняя, на что именно указывает.

– Одну из моих что?

– Тех штучек, которыми ты завязываешь волосы.

– Merde!

– Н-да.

– Что ты сказал?

Он пожимает плечами.

– Что-то о том, что я, должно быть, где-то подобрал это и по рассеянности сунул в карман.

– Merde! – повторяю я, задумываясь. – Какого цвета она была?

– Черная.

– Тогда… ты ведь мог сказать, что это для твоего хвоста. – Я не так уж и шучу, потому что в последнее время он отрастил довольно внушительную шевелюру.

– Черный шелк, – говорит он очень невесело. – И я не делаю хвост.

– Ладно, – бормочу я.

Олли делает глубокий вдох. Всегда видно, когда он не решается что-то спросить. Это одно из его наименее привлекательных качеств.

– Просто любопытно, почему она была у меня в кармане?

Я чувствую, как гнев подступает к горлу.

– Ты думаешь, я специально положила тебе в карман эту резинку?

– Я этого не утверждал. Это просто странно, вот и все.

Я в ярости. Мне хочется вскочить со своего места и придушить его, вот что я чувствую.

– Я даже не пользуюсь духами, когда мы вместе, Олли. А я имею привычку всегда ими пользоваться! Но я не хочу, чтобы от тебя пахло, как от меня. Дарси – одна из моих лучших подруг! Она моя семья. Честно говоря, я знаю ее гораздо дольше, чем ты. Я не пытаюсь причинить ей боль.

Я в бешенстве и кричу так, что вижу, как на руль брызжет слюна. Не самая привлекательная картина, но к черту. К черту его!

– Прости, Ар, – мягко произносит он, кладет свою руку на мою и тело предательски реагирует на прикосновение. – Это просто…

– Да. – Мое сердце все еще колотится в груди. – Так и есть.

Приближается деревня, белые каменные дома, врезанные в скалу, с вкраплениями зеленых деревьев, которые с такого расстояния выглядят как головки брокколи. Я останавливаюсь у места с чудесным видом. Как бы я ни была расстроена, хочу, чтобы Оливер насладился им. Мы смотрим друг на друга и безмолвно решаем закончить этот разговор.

– Давай же, – лицо Олли расплывается в его неидеальной, обезоруживающей улыбке. – Давай сфотографируемся.

Мы вылезаем из машины и стоим на обочине, обдуваемые ветром, глядя на Люберон. Мы приехали достаточно рано, чтобы темные тени еще не опустились на часть деревни, расположенную ниже по склону. Она причудливая: сразу представляются счастливые семьи, живущие в маленьких домиках, они глядят на свои сельскохозяйственные угодья и обсуждают счастливые семейные темы. Это романтическая деревня, в моем понимании. Я вспоминаю старый фильм с Грейс Келли и Кэрри Грантом, крутые повороты в их поездке над Монако, в одной долгой игре в обольщение. Это место вызывает во мне ощущение, что нынешний момент тоже создан Голливудом для остроты восприятия. До сих пор мы с Олли ездили только по Нью-Йорку, по городским отелям. Мы останавливались в Four Seasons, не абы где, а не так давно мы сбежали на несколько дней в Беркшир, когда я сказала девочкам, что возвращаюсь домой, а Олли сообщил Дарси, что у него появилась работа. Какая может быть работа у испытывающего трудности музыканта на севере штата? Но Олли придумал историю о посещении концертных площадок и собеседовании с барабанщиком. Он хорош в отмазках, вот в чем дело.

Мы делаем селфи, благодаря длинным рукам Олли. Но он не целует меня в щеку, а мне в данный момент не хочется целовать его. Я внимательно рассматриваю фотографию. Обдуваемые ветром, мы выглядим счастливыми. Но Олли говорит:

– Какая тяжелая неделя. Для всех.

– Олли… – Я набираюсь смелости. – О ком из нас ты беспокоишься больше? – спрашиваю я, прежде чем успеваю себя остановить. – Ты прав, это была очень тяжелая неделя для всех.

– Ради всего святого, Ар! – Он выглядит сердитым, или за этим есть что-то еще, чего я не могу расшифровать. Несмотря на то, что я словно у края пропасти, в ожидании его ответа, «Ар» всегда заставляет мое сердце биться чаще. Он произносит это с мичиганским «а», так что это звучит воздушно. Все остальные, включая Жанкарло, зовут меня Бель. Фамилия Оливера Белл, так что у нас созвучные имена. С тех пор, как я с ним познакомилась, он всегда говорил, что слишком странно называть меня по имени, которое ассоциируется у него с собственной фамилией. Поэтому я – Ар. Раньше я думала, что эта похожесть была знаком. «Бель Белл, – сказал он недавно небрежно и рассмеялся. – Можешь себе представить?»

Вполне могу. Но вместо того, чтобы сказать это, я лишь загадочно улыбнулась.

Я больше не загадочная. Я подталкиваю нас к краю, возможно, слишком настойчиво. Сейчас он устало смотрит на меня, словно надеется, что я откажусь от вопроса, о ком из нас он беспокоится больше, обо мне или о Дарси. Но я не собираюсь отступать.

Внезапно мне до смерти хочется услышать в этом голливудском уголке какую-нибудь голливудскую реплику. Я не жду, что Олли скажет, что волнуется только обо мне. Конечно нет. Речь идет о матери его детей. И она только что потеряла свою бабушку, причем ужасным образом. Черт возьми, я тоже люблю Дарси – несмотря на то, что из-за истории с Олли кажется, будто это не так. Мне просто нужно что-то успокаивающее в это очень напряженное, пугающее время. Что-то подтверждающее, как много я для него значу. Ведь то, что случилось с нами – и мы оба это осознаем – нельзя было подчинить своей воле, как океан.

На ум приходит единственное мое воспоминание об отце – купание с ним в Лионском заливе. Я помню, как стояла в сильном течении, и как ни старалась, вода несла меня туда, куда ей хотелось. Но все равно мне было весело, как никогда! В какой-то момент я остановилась и закричала: «Папа, солнце разбрызгивает конфетти по морю, как на моем дне рождения!» Я не помнила сам день рождения, но отчетливо запомнила этот момент. Как сильно мои родители любили меня, как они все вокруг осыпали конфетти. Сразу после того, как я завизжала от восторга, волна снова поглотила меня.

В конце концов отец вытащил меня, барахтающуюся, наглотавшуюся соленой воды. Он накричал на меня за то, что я уплыла от него. «Ты думаешь, что можешь сдвинуть море с места? Заставить его делать то, чего хочешь ты?» Потом он увидел, что я напугана, и немного смягчился: «Море большое и могучее, Арабель. Ты не можешь бороться с ним. Однажды оно станет свирепым и неспокойным, как сегодня, и ты должна быть осторожна. Даже если на следующий день будет штиль и спокойствие».

Этот эпизод не покидал меня всю жизнь. Единственное воспоминание и только об отце, только об одном из родителей, которое я прокручивала миллион раз. Застывший во времени гнев, а затем любовь. Морская вода, сверкающая на его карамельной коже, его глаза – карие или даже черные? Mamie не знает. Моя мать – ее дочь, поэтому бабушка никогда не изучала глаза моего отца, а фотографии не дают ответа. Мои родители – единственные дети в своих семьях, и судить об их внешности можно лишь по мне. Тем не менее так много вопросов, которые я держу глубоко в себе, потому что какой смысл их задавать, зная, что ответа нет? Просто мне всегда казалось, что память что-то значит. Или, другими словами, я всегда пыталась придать ей такую форму, чтобы она что-то значила. И когда я встретила Олли, я, наконец, поняла. Мы не можем сдвинуть море с места. Мы могли бы попытаться, позволить другим вмешаться. Но, в конечном счете, мы так и не смогли бы заставить его сделать ничего иного, кроме того, что должно произойти, если мы оба рухнем в него.

Теперь я просто надеюсь и жду следующего дня. Жду спокойного моря.

– За вас обеих, – наконец тихо произносит Олли, не глядя мне в глаза. – Я беспокоюсь и за тебя, и за Дарси, это правда.

Голливудский лоск исчезает, и теперь вокруг просто скалистый мыс посреди Воклюза. Просто безоблачное небо. Просто волнистые лавандовые поля. Просто захватывающий вид, которых тысячи во Франции и во всем мире.

Мы возвращаемся к машине.

В Горде Олли хочет посетить замок. Мне известна эта его черта: он не верит, что можно отправиться в новое место, не запланировав какое-то главное мероприятие. В Беркшире мы ходили на какой-то непонятный концерт в Тэнглвуде. Это было весело – когда ты с нужным человеком, можно повеселиться, сидя в картонной коробке, – но я бы выбрала романтический ужин в городе. В Горде я бы с удовольствием побродила по мощеным улочкам, но нет. Сначала в замок.

Я бывала там раньше, но мне нравится смотреть на вещи по-новому, глазами Олли. После недолгой прогулки мы направляемся на антикварный рынок.

– Давай выберем что-нибудь для украшения нашего дома! – предлагаю я.

– Нашего дома? – нерешительно переспрашивает он.

– Мы можем притвориться, что это для нас. – Я обнаруживаю, что ощетинилась и пытаюсь успокоиться. – Я знаю, что мы еще ничего не решили, – говорю я, хотя после Беркшира думала, что на самом деле все решено.

Он кивает, но все еще выглядит неуверенным.

– Я всегда могу использовать это для гостиницы.

Он оживляется.

– Хорошо!

Нам обоим нравятся антикварные рынки. Антикварные вещи. Именно так я оформила гостиницу. У антиквариата есть история – вот почему меня к нему тянет. Я не обязательно знаю конкретную историю, скажем, моих медных солонок и перечниц в форме собаки, но могу нафантазировать что угодно, и фантазия обретет смысл. Я говорю гостям, что они принадлежали одному из Людовиков. Это всегда вызывает смех. Это неправда, но что такое правда? Она податлива. Нечто неизвестное, вдруг всплывающее на поверхность. Возможно, ими действительно владел Людовик! В любом случае антикварность придает вещам характер, загадку. В то время как квартира Дарси (и Олли, да, я знаю) красива, но современна. Она постоянно говорит о четких линиях, но, по моему невысказанному мнению, все эти серые и кремовые тона и пустые полки выглядят безжизненно. И все ее женственные викторианские платья, кстати, тоже не имеют ничего общего со строгостью минимализма. Но разве это не похоже на всех нас? Мы состоим из невероятного количества разных частей, разных предпочтений, разных воспоминаний, разных травм, и поэтому мы загадочны. Непредсказуемы. Иногда мы удивляем людей действиями или выбором, которые кажутся противоречащими нашим убеждениям, но если присмотреться повнимательнее, если заглянуть глубоко-глубоко, то можно обнаружить первопричину.

Я не уверена в первопричинах любви Дарси к современному, минималистическому образу жизни, но так или иначе с Олли все наоборот. Взгляните на его кабинет в стиле «человек-пещера-слэш-кабинет», заваленный гаджетами и трофеями со времен, когда ему было десять, и вы это поймете.

– Посмотри, какая у них структура! – Олли восхищается какой-то вещью из оливкового дерева.

Это даже не антиквариат. Их делают в городе. Но я никоим образом не хочу омрачить детское ликование на его лице.

– Тебе нужна сырная доска? – спрашиваю я.

Он вертит ее.

– Разве мы не для тебя покупаем?

– О да. – Я ухмыляюсь. – Не могу устоять перед хорошей сырной доской.

Мы покупаем и доску, и бело-голубые чайные чашки с двумя разномастными блюдцами.

Затем Олли устраивает особенно напряженный торг за пару здоровенных каменных доберманов.

– Они массивные. Как они вообще поместятся в машине?

– Они будут отлично смотреться на твоем крыльце.

– Ты никогда не был в моей гостинице, – напоминаю я ему несколько ледяным тоном.

– Я видел фотографии.

Я киваю. Это не то, что я хотела от него услышать.

– Я приеду, Ар. Конечно приеду. И тогда эти ребята поприветствуют меня. – Он удовлетворенно осматривает их.

Мы говорим продавцу, что вернемся за ними через час.

– Ладно. Мы закончили? – Олли уже готов согласиться, но тут я замечаю эффектное антикварное ведерко для шампанского и подхожу, чтобы рассмотреть получше.

– Вижу, тебе оно нравится. – Он подходит сзади и обнимает меня за талию.

– Мне это нравится, – киваю я. – Combien[70]? – спрашиваю я женщину в желтом платке.

– Cinquante[71], – отвечает она.

Я отсчитываю евро. Возможно, я могла бы поторговаться, но я не нахожу приятной всю эту игру, чтобы скинуть пару евро. Дарси и Олли – переговорщики. Что касается меня, я знаю, чего хочу, и готова заплатить указанную цену, чтобы это получить.

– Это было весело, – говорю я, когда мы уходим с купленным ведерком.

– Это было весело. – Олли улыбается мне сверху вниз. Он выше меня, намного, что редкость для мужчины, потому что во мне пять футов десять дюймов. Но в нем шесть футов четыре дюйма. Жанкарло тоже выше меня, но совсем чуть-чуть. Олли далеко наверху, словно он – стена, моя безопасность, которую я никогда не чувствовала с мужчиной и не думала, что смогу. Точно он находится выше в атмосфере, оценивает обстановку, готовый спикировать вниз, если что-нибудь полетит с неба. Без него я в полной боевой готовности. И должна признать, что приятно отпускать ситуацию, время от времени разжимать кулаки и предоставлять Олли спасать меня. Или, может быть, просто приятно верить, что он это сделает.

– Эй, хочешь услышать что-нибудь хорошее? – спрашиваю я. Мы всегда рассказываем друг другу безумные правдивые истории, чем безумнее, тем лучше. – Я читала… не помню где, про женщину, которая любит спать на животе, но тогда будут морщины, знаешь?

– Само собой.

Мы проходим небольшой переулок с рестораном, предлагающим бизнес-ланч по фиксированной цене. Я опускаю взгляд, чтобы посмотреть, не стоит ли мне сделать какие-нибудь мысленные пометки. Паштет из фуа-гра. Равиоли с креветками. Ребрышки, тушеные в красном вине. Шоколадный мусс. Нет, все довольно просто.

– Так что же она предприняла? – спрашиваю я Олли. – Угадай!

Его лицо задумчиво морщится.

– Использовала шелковую подушку?

– Нет!

– Сделала ботокс?

Я смеюсь.

– Ну, наверное, и это тоже. Но нет.

– Сдаюсь.

– Наняла человека, чтобы тот вырезал круг в ее матрасе, чтобы получилось что-то вроде массажного стола. Она спит, уткнувшись лицом в матрас.

Он смеется хорошим, сердечным смехом, и я чувствую удовлетворение.

– Действительно безумно, – соглашается он.

Мы останавливаемся у другой достопримечательности. Боже, я и забыла, сколько их здесь.

– Так непохоже на Нью-Йорк. – Олли упирается руками в перила и немного наклоняется вперед, чтобы посмотреть вниз.

– Ага. – Я останавливаюсь у перил. Мне не нужно смотреть вниз.

– Я всегда думаю… – Он выпрямляется.

– Что?

– Типа, ты не достанешь свой телефон, чтобы сфотографировать вид?

Я не понимаю, к чему он клонит.

– Я не слишком разбираюсь в своем телефоне. Ты это знаешь. И он может уничтожить волшебство настоящего момента. Я просто хочу прожить его с тобой, понимаешь?

Он улыбается и обнимает меня.

– Похоже, она не знает, живет ли, если не выкладывает каждую секунду своего дня в Сеть. – О, теперь я понимаю. Мы говорим о Дарси. – Кажется, что любая вещь ничего не значит, пока ее не сфотографируешь. Ты живешь более безмятежной жизнью.

– Ну-у, – говорю я, чувствуя желание защитить подругу, себя и свою трудовую этику. – У меня тоже есть Instagram. Я тоже много работаю.

– Ты все-таки добилась чего-то. Количество твоих подписчиков просто безумное, Ар. И ты проводишь за телефоном гораздо меньше времени, чем Дарси.

Я чувствую, как меня захлестывает знакомая буря.

– Я сделала это, – произношу я холодно, – не только благодаря Instagram, но и благодаря моим кулинарным мастер-классам. Моей гостинице. Моим книгам. Это потребовало много работы, Олли. Много лет. Мне никто не помогал.

Он кивает.

– Я восхищаюсь тем, что ты создала. Ты потрясающая, Ар. Меня очень вдохновляют твои достижения.

Я киваю. Мне нужно, чтобы он признал это, потому что, пока я росла в замке, я была фактически прислугой. Это было задолго до того, как Дарси и я стали близки. Возможно, эта дружба дала мне больше преимуществ, предоставила место, которого я раньше никогда по-настоящему не ощущала. Но в детстве я по вечерам и выходным подрабатывала у Серафины и Ренье, а пока училась в кулинарной школе, работала на двух работах. Я заработала все, что мне принадлежит, до последнего евро.

– Знаешь, – говорю я, – Дарси сейчас пытается что-то построить. Очень тяжело находиться на стадии строительства. Это сложнее, гораздо мучительнее, чем моя нынешняя ситуация, но это не значит, что я тоже не прошла через нее. Я была на этой стадии много лет. Неоднократно случались моменты, когда я думала, что не справлюсь. У меня были парни, которые не понимали, когда я пропадала на работе до поздней ночи. Ты, как никто другой, знаешь… – Я останавливаюсь. Это деликатная тема, подразумевающая, что он тоже все еще находится на стадии становления карьеры музыканта, к которой он стремился всю свою жизнь. Дарси никогда не жалуется, если он отправляется в турне на разогреве у группы или играет до четырех утра в заведении на другом конце города. Она поддерживает его, потому что ему это нравится. Я хочу, чтобы он делал то же самое для нее, потому что это демонстрирует, какой он человек.

– Я знаю, – наконец с горечью произносит Олли. – Я знаю все о стадии становления.

Верно. Иногда я на мгновение забываю о мужском эго и о том, как осторожно с ним нужно обращаться в областях, связанных с карьерой и сексуальными достижениями. Придется сменить тему.

– И, кстати, Дарси постоянно с телефоном, потому что у нее милые дети, которых хочется фотографировать, – напоминаю я ему. Я знаю, что, защищая ее, отвлекаю от себя. Пирог не бесконечен. Есть один пирог – Олли, и он не делится. Победитель забирает все. Как всегда.

Иногда у него с Дарси проявляются убеждения домохозяйки пятидесятых, которые, кажется, я не могу спокойно выносить.

– Я говорю не о фотографиях детей! – Он выпаливает это так яростно, что я начинаю думать, что он давно таит это невысказанное раздражение. Но так бывает, когда вы женаты. Уверена, мы с Жанкарло могли бы написать об этом романы, каждый из которых удивил бы другого. – Дарси делает самые бессмысленные снимки, тысячи, – продолжает Олли, – в то время как ты публикуешь фотографии еды. Это другое. В своих постах она рассказывает о самых интимных вещах, происходящих в нашей семье.

– Ох. – Итак, это он о ее последнем посте. Я-то посчитала, что это здорово, что Дарси стала такой откровенной в Instagram, но я не подумала, как будет чувствовать себя Олли. Он тоже прошел трудный путь, когда они пытались зачать ребенка. Он рассказал мне, как это было изнурительно для них обоих, как он чувствовал, что ему нужно похоронить все свои чувства, чтобы поддержать Дарси, потому что именно ей делали инъекции и операции и она перенесла две трудные беременности с высоким риском выкидыша.

– Ты все еще любишь ее? – Я слышу, как задаю этот вопрос. Сразу же я думаю, не давлю ли я. Мне не следует задавать вопрос, на который я не хочу получать ответ. Он сказал мне, что любит меня, но мы не говорили об этом самом важном моменте. О приоритетах.

– Я люблю ее, – медленно произносит Олли, – но это другая любовь, отличная от той, которую я испытываю к тебе.

Это просачивается сквозь сито моего разума. Я открываю рот, но сразу же захлопываю его. С Жанкарло я привыкла спорить по любому поводу. Нам не нужно соглашаться, чтобы любить; на самом деле, иногда особенно яростная перепалка, с резкими аргументами с обеих сторон, может оставить нас в каком-то промежуточном состоянии агонии, в невольном восхищении хорошо сформулированной аргументацией другого, так что мы почти забываем об изначальной причине спора. Иными словами, наши противоречия объединяют нас, или могли бы объединить до того, как наше пламя превратилось в тлеющие угли. С Олли иначе. Ему нравится гармония. Он скорее похоронит чувства, чем разберется в них. Он предпочитает улыбки язвительным опровержениям. Итак, теперь я боюсь спрашивать о большем. Я чувствую прилив ненависти, но не к Олли, а к самой себе. Я могу быть кем угодно, но я никогда не думала, что могу быть трусихой.

Мы недолго молчим.

– Еще одно селфи? – спрашивает Олли. – Ты можешь выложить его в Instagram, и я даже оставлю комментарий.

Он улыбается, и я понимаю, что он старается. Пытается создать нечто, – не могу дать точного определения, – вроде повязки или клея, который свяжет нас в единое целое.

Я медленно качаю головой.

– Это что-то значит. – Я указываю на него, затем снова на себя. – Мне не нужно нас фотографировать, чтобы знать, как много наша связь значит.

Он улыбается и молчит, пока мы идем, и я задаюсь вопросом, не ошиблась ли я. Что, если мне на самом деле нужна фотография с его комментарием?

У французов есть выражение – avoir un coeur d’artichaut. Буквально это означает «иметь сердце артишока». Это упрощение пословицы: «сердце артишока, каждому по одному листу». У артишоков много слоев и к тому времени, как вы очистите их и доберетесь до съедобной сердцевины, у вас будет много листьев, которые можно отдать кому угодно. Эта фраза используется для описания людей, которые ветрены и часто с легкостью влюбляются. Люди, которые обильно делятся своими чувствами. Я очень, очень надеюсь, что не сосредоточила всю свою привязанность на мужчине с сердцем артишока.

Когда Оливер говорит, что любит Дарси, но это другая любовь, я хочу разобраться. Это сродни тому, как любишь свою ногу или руку? Или это более поверхностная любовь, та, о которой я вспоминаю, если вы упомянете одно из имен моих бывших. Сейчас я никогда о них не думаю, но я помню, как любила, каким сильным было это чувство когда-то. Память о любви все еще жива во мне.

Так что же такое Дарси: рука или память?

Местный полицейский участок находится недалеко от главного бульвара города, в каменном здании с типично французским зеленым навесом и цветочными горшками с пышными фиолетовыми бугенвиллиями. Я подъезжаю, уже взвинченная, и случайно налетаю на «лежачий полицейский». Дерьмо. Ударяюсь сильно, слишком сильно, но я в иномарке. Между прочим, в «мерседесе» Grand-mère, который она не водила уже много лет, но он каким-то образом функционирует совершенно нормально.

Я оглядываюсь по сторонам. Видела ли офицер Дарманен, как откровенно я проигнорировала знак с треугольным изображением «лежачего полицейского»? Я уже как-никак нарушила закон на полицейской парковке. Это не кажется хорошим предзнаменованием.

Я останавливаюсь, выключаю зажигание и пытаюсь дышать. Создается ощущение, что дыхание сродни растяжке, которую я отучилась делать, и мне нужно записаться на курс, чтобы заново освоить это умение.

Для чего я вообще здесь? Ну, сразу после того, как Арабель уехала встречаться с моим мужем, Джейд, Викс и я принялись обсуждать, следует ли нам покинуть шато до конца расследования, в свете нападения на Сильви и неизбежного риска – каким бы нелепым это ни казалось – что один из нас представляет опасность для остальных. Но единственный вариант, который мы нашли для решения проблемы, учитывая приказ полиции не уезжать из региона, состоял в том, чтобы все забронировали номера в разных отелях города. Но, прямо скажем, это был дерьмовый вариант, при котором мы были бы изолированы друг от друга и находились в полном одиночестве, возможно, тем самым подвергаясь еще большему риску. А если бы мы все забронировали номера в одном отеле, то можем с таким же успехом просто оставаться в шато.

Так что я просто позвонила офицеру Дарманен с вполне разумной просьбой прислать офицера для нашей охраны, пока убийца не будет задержан. На другом конце воцарилось молчание, а затем кто-то покашлял. Неудивительно, что покашливание офицера Дарманен прозвучало как жужжание пчелы, а не как стук дятла а-ля Дарси. (Я знаю это, потому что Оливер использовал именно такое описание. Может, я маленькая и женственная, но, к сожалению, когда я чихаю или прочищаю горло, этого не скажешь.)

– Я думаю, вам следует подъехать, – сказала она, застав меня врасплох.

– Подъехать? Почему? Вы собираетесь пригласить и остальных?

– Только вас, – заявила она. – И как можно скорее, хорошо?

У меня не осталось сомнений, что я не только подозреваемый, но и главный подозреваемый. Верно?

Тем не менее я чувствую себя относительно спокойно, когда выхожу из машины и делаю десять шагов внутрь, открывая стеклянную дверь в предвкушении, что интерьер будет соответствовать причудливому внешнему виду, возможно, я увижу разложенные веером журналы на столиках, как в кабинете дерматолога. Увы, ничего подобного. Коробка зала ожидания такая же пугающая и стерильная, как в фильмах, только фильм не может передать запах антисептика. Я делаю усилие, чтобы остатки макарон, которые я съела час назад, не полезли из меня.

Я регистрируюсь, и вскоре меня провожает по мрачному коридору неулыбчивый мужчина с седыми волосами.

Я пытаюсь завязать разговор – comment ça va[72]? Он игнорирует меня, энергично шагая впереди. Мне хочется, чтобы он знал, что я так же, как он, стремлюсь к справедливости – и даже наполовину француженка. Никоим образом не нарушительница. Однако ему плевать. Кажется, он считает меня преступницей. Я напоминаю себе, что нахожусь в полицейском участке, вызвана на допрос. Что еще он может подумать?

Меня проводят в одну из тех комнат, которые знакомы мне по фильмам. Я знаю: все считают, что в кино все раздуто, преувеличено. Но нет. Лампы дневного света настолько яркие, что я почти уверена, что выйду отсюда с обгоревшей кожей. Смотреть на них все равно что смотреть на солнце, возможно, это своего рода предварительная пытка. Я барабаню пальцами по металлическому столу, который, разумеется, прикреплен к полу. Краем глаза замечаю камеру в правом верхнем углу под потолком. Они наблюдают за мной. Я понимаю, что хмурюсь. Хмурятся ли виновные? Я изображаю спокойствие. Я даже улыбаюсь. Стоп! Улыбаются ли виновные?

Наконец, входит Дарманен, вытаскивая меня из мыслей об этом. Ее напарник отсутствует, все время забываю имя этого мужчины. У него незабываемые черты лица и подобострастная манера поведения подчиненного, хотя он старше ее. Она молода, предполагаю, чуть за тридцать, но обручального кольца нет. На ней черное платье и красивый простой ремень с золотой пряжкой. Именно о таком облике я мечтаю, когда вижу на людях Gucci, с переплетающимися «G» и в моей голове звучит голос Grand-mère: «Людям с деньгами не нужны ярлыки, скорее нечто изысканное и хорошо сделанное». Но у меня никогда не было денег, чтобы потратить их на ремень хорошего качества. Пришлось довольствоваться дешевым из Target.

Теперь, однако, я могу купить тысячу отличных, хорошо сделанных ремней, если захочу.

– Мне нужен адвокат? – выпаливаю я, понимая, что не поздоровалась. В определенных частях Франции и с определенными людьми такая оплошность может повлечь за собой последствия на всю жизнь.

Офицер Дарманен садится и открывает желтый блокнот для заметок. Я напрягаюсь, чтобы увидеть, есть ли в нем что-нибудь, что могло бы подсказать мне, что сейчас произойдет. Он пуст. Полагаю. Даже вблизи на ее лбу не видно морщин. Нет даже тех мелких морщинок, которые начинают появляться у вас в возрасте чуть за тридцать и исчезают при активном нанесении увлажняющего крема.

– Итак, – произносит она.

Она не ответила на мой вопрос об адвокате. Она увиливает?

– Нужен ли мне адвокат? – повторяю я многозначительно.

– Я бы так не сказала. – Она встречается со мной взглядом. – Вероятно, не на данном этапе.

Я чувствую себя неловко под ее пристальным взглядом. Слово «вероятно» совсем не обнадеживает.

– Значит, я подозреваемая? Главная подозреваемая? Потому что я наследница? Знаете, я не единственная, кому выгодна смерть моей бабушки.

Она расслабленно откидывается назад и скрещивает руки на груди.

– Нет, но вы наследуете больше всех. И у вас проблемы с деньгами, не так ли?

Я чувствую, что покачиваюсь на стуле. Я неосознанно балансировала взад-вперед на передних ножках, и внезапно понимаю это, когда чуть не падаю на пол. Откуда она знает о моих проблемах с деньгами?

Я открываю рот, чтобы защититься, но она резко обрывает меня.

– Давайте просто проясним несколько моментов, хорошо? – Офицер Дарманен подается вперед, занося ручку над блокнотом. – Ваша бабушка прислала приглашение на эти выходные, чтобы вы и ваши подруги провели их вместе, верно?

Это застает меня врасплох.

– Вы рылись в наших вещах?

Она кивает, но не приносит извинений.

– Мы обыскали дом несколько раз. Вам это известно.

Одно дело осознавать это теоретически. Совсем другое – представлять чужие руки в своем белье. В моем личном блокноте, который я использую для записи как самых банальных, так и глубоких мыслей, которые у меня возникают. О боже! Они заглядывали в этот блокнот.

– Да, она прислала нам приглашения. Она человек старой закалки.

– И на вашем она написала, что хочет поговорить о своем завещании.

– Ну, да-а-а. – Я сразу же понимаю, что мое «а» слишком растянуто – это «а» человека, чувствующего вину.

– И вы поговорили?

– Нет, – признаю я. – Она очень устала. Теперь-то я знаю, что она болела. За ужином, в последний… на вечеринке в честь Джейд, она сказала, что мы поговорим на следующий день. На следующий… – Я чувствую, что мне дурно.

– Я вижу. – Офицер делает пометки в своем блокноте, предусмотрительно отвернув его от меня.

– Что именно вы видите?

Она проводит кончиком ручки по подбородку.

– Я имею в виду, понимаю. В Америке ведь так говорят?

– О-о…

– И вы утверждаете… что спали всю ночь? Вы ничего не слышали?

– Я уже говорила это, – произношу я резче, чем намеревалась. – И это правда.

– Эм-м-м. А теперь расскажите мне о своих друзьях. Джейд еврейка, не так ли?

– Какое это имеет отношение? – вспыхиваю я, внезапно разозлившись за Джейд из-за вопроса, в котором слышится какая-то предвзятость или неприязнь.

– Ее фамилия Ассулин.

– Да. Но почему вы об этом спрашиваете?

– Я спрашиваю, потому что понимаю, что семья Джейд как-то связана с вашей.

Мое сердце почти перестает биться. Знает ли она об ожерелье? Знает ли она о моей роли в истории с ожерельем? Что еще она знает? Я делаю паузу, задумываясь, как изложить ситуацию, какую часть истории раскрыть. И наконец решаюсь:

– Откуда вы это знаете?

Офицер Дарманен пожимает плечами:

– Есть источники. Видите ли, это маленький город. Задолго до этого дела до меня доходили слухи, что ваша бабушка во время войны предала еврейскую семью и обрекла ее на смерть.

Кровь застыла в моих венах. Откуда она это знает? Как ей вообще удалось это узнать?

– Вы ошибаетесь, – выдавливаю я с трудом. – Все было не так.

– Почему бы вам не рассказать, как было на самом деле?

– Я… я не уверена, – наконец признаю я. – Я никогда не обсуждала это со своей бабушкой. Но просто знаю, что все было не так жестоко, как вы это представили.

– Однако Джейд знала? Джейд знала, что именно ваша бабушка предала семью ее отца? Что она отправила их погибать в Освенцим?

Я закрываю глаза.

– Да, – шепчу я.

– Вот почему она поехала учиться в Авиньон – в первую очередь, чтобы отомстить за свою семью? То, что она нашла вас, было просто бонусом? Она поэтому подружилась с вами?

Боль рикошетом проходит сквозь меня. Я признаю, что это всегда было немного болезненным вопросом. Я знаю, что мы с Джейд настоящие друзья, я уверена в этом. Но какая-то глубоко укоренившаяся часть меня всегда задумывается, не возникла ли наша дружба из лжи.

– Я бы не сказала, что она пыталась за что-то отомстить, – продолжаю я после паузы. – Она знала, что корни ее семьи здесь. Она знала обрывки болезненного прошлого своего отца. Увидев наш фамильный герб, который ее отец много раз рисовал ей, и услышав мою фамилию, она решила, что должна заняться этим.

– Чем именно заняться? – уточняет офицер.

– Добиться справедливости, полагаю, – наконец решаюсь я.

– А что, если она наконец достигла своей цели? Убив вашу бабушку?

– Если ты так считаете, то почему не Джейд ваша главная подозреваемая? Почему я?

Офицер Дарманен откидывается на спинку стула, вертит в руках ручку.

– Потому что если Джейд хотела бы убить вашу бабушку, у нее было двадцать лет, чтобы сделать это. Почему сейчас? Конечно, можно допустить, что мы имеем дело с преступлением на почве страсти или спонтанным убийством, но, безусловно, у Джейд было много возможностей сделать это в тот семестр, когда вы учились в Авиньоне. И Джейд не предала гласности поступок вашей бабушки. Она легко могла бы это сделать. Непохоже, что это качества женщины, играющей в долгую.

Я молчу. Значит, она не знает об ожерелье. Она не знает о картине. Она не знает, что Джейд все это время хранила молчание ради меня, чтобы сохранить репутацию моей семьи и достоинство моей бабушки, пока та была жива. Джейд рассказала мне всю историю, все, что ей известно. И бесспорно – то, что сделала Grand-mère, достойно порицания.

Вот почему я помогла Джейд украсть ожерелье.

А эта иллюзорная картина Ван Гога, которую, как утверждает Джейд, художник подарил в последний год жизни своей любимой медсестре в санатории? Предположительно речь идет об усовершенствованной «Звездной ночи». Еще более завораживающей. А медсестра? Прапрабабушка Джейд.

Трудно понять, что правда, а что предание. Я никогда не видела эту картину, но, если она существует, я обещала ее Джейд после смерти моей бабушки.

Я могла бы рассказать все это офицеру Дарманен, но отдельные детали впутают меня в эту историю. И кроме того, несмотря на то что я главная подозреваемая, я не собираюсь пихать свою лучшую подругу под автобус только для того, чтобы спасти себя.

– А Викс? – спрашиваю я. Интересно, понятно ли ей, насколько сильно я хочу сменить тему. – Что насчет Викс, которая при шокирующем повороте событий наследует пять миллионов евро от моей бабушки?

Я понимаю, что сейчас немного подставляю Викс, чтобы увильнуть от разговора о Джейд. Но я не говорю о ней ничего такого, что неизвестно офицеру.

– Мы не считаем, что у Виктории были веские причины для убийства, – заявляет она.

– Пять миллионов евро – это недостаточно веские причины?!

– Если учитывать, что ваша бабушка ежемесячно в течение двадцати лет отправляла ей пять тысяч евро.

Я чувствую, что задыхаюсь.

– Вы не знали. Мне было интересно, знаете ли вы.

– Повторите это еще раз? – шепчу я.

– Вы не ослышались, – произносит она даже с некоторым сочувствием. – Никто из них никогда не говорил вам?

– Нет. – В моем голосе звучит сталь. Я вспоминаю о своих бесконечных денежных проблемах, о тех случаях, когда мне хотелось попросить бабушку о помощи, но я отказывалась от этого из гордости. Десять тысяч евро, всего! Это все, что она мне подарила, помимо семестра обучения за границей, свадебного подарка, а также подарков на день рождения и Рождество. Я никогда не сомневалась в ее щедрости. Она была щедрой! Но сейчас я не могу удержаться и сравниваю свои подарки с тем, что она делала для своей драгоценной Виктории… ее драгоценная Виктория…

Это уже чересчур. Это все просто чересчур.

Немудрено, что теперь многое встает на свои места. Викс пишет по три картины в год – три хорошие картины, надо отдать ей должное. Ей часто удается продать их за хорошую сумму, может быть, шесть или семь тысяч долларов. Но никто не живет на Манхэттене на двадцать тысяч долларов в год, если только у него нет богатого покровителя. Раньше я думала, что Викс, должно быть, еще где-то подрабатывает или что ее частично поддерживают подруги. Может быть, даже у нее был какой-нибудь богатый двоюродный дедушка, который оставил ей наследство, но не хотел мириться с тем, что она не может полностью обеспечивать себя сама. Невежливо говорить о деньгах – я, как никто другой, следую этому правилу. Да, мне всегда казалось немного странным, сколько времени в течение рабочего дня Викс отводит творческим блужданиям – как она это называет. Насколько я поняла, когда однажды присоединилась к ней, это означало ходить по магазинам в Вэст-Виллидж, обедать в лучших заведениях Гринвича и время от времени что-то зарисовывать в блокнот. Казалось, что настоящей живописи уделялось чересчур мало времени.

Впрочем, кто я такая, чтобы комментировать ее рабочие привычки? Я думала, что она создала жизнь, которая работала на нее, которая поддерживала ее. Не все стремятся к статусу миллиардера. В жизни Викс, казалось, слишком мало работы, но я думала, что просто завидую. Я и не подозревала, что она могла позволить себе не утруждаться, потому что моя бабушка содержала ее.

Почему? Мне кажется, что я испытываю жалость к себе и обиду, когда задаюсь вопросом: «Но почему? Почему бабушка не поддержала меня, свою родную внучку?»

– Однако мне интересно, – говорит офицер Дарманен. – Вы знаете, для чего она привезла все эти принадлежности?

– Какие принадлежности? – спрашиваю я, все еще покачиваясь на стуле. И тут же вспоминаю огромный чемодан Викс, в котором, по ее словам, была одежда.

– Значит, не знаете. А вы уверены, что вы лучшие подруги, вы четверо?

Я ощетиниваюсь от этого заявления, но должна признать, что понимаю, на чем оно основано.

– Да, но у каждого есть секреты, – тихо произношу я. – Даже от самих себя.

– Полагаю, по крайней мере Арабель вы уже не назовете своей лучшей подругой, не так ли? – Офицер говорит это не жестоко, скорее с любопытством.

– Нет. Категорически. Но вы не ответили на мой вопрос. Какие принадлежности привезла Викс?

– Принадлежности для рисования. Их много.

– Ну, она художница…

– Я должна уточнить. Не для рисования, а скорее для реставрации.

У меня в голове все переворачивается.

– Как если бы… картина была повреждена и…

– Возможно. В любом случае это, вероятно, не имеет отношения к делу.

Верно. Или наоборот? Страх покалывает мне затылок; может быть, виной тому сильный поток воздуха из настенного кондиционера прямо за моей спиной. Интересно, проводили ли они исследования, определяя точную степень охлаждения, чтобы вынудить подозреваемого признаться? Я сижу и молчу. Пропавший Ван Гог и принадлежности для реставрации не могут быть совпадением? Они могут понадобиться для картины, поверх которой что-то нарисовано… Я думаю о встрече Викс с Grand-mère, той, которой предположительно никогда не было. Может, речь должна была пойти именно о реставрации Ван Гога?

В голове у меня сумбур. Я не могу примириться с тем, что только что узнала.

– А Арабель? – наконец спрашиваю я тихим голосом. – Есть какие-нибудь секреты? Кроме того, что она трахалась с моим мужем? – Мне сразу становится стыдно за столь вульгарное высказывание. Но должна ли я при данных обстоятельствах использовать более вежливое и витиеватое определение? На нынешнем этапе лучше называть вещи своими именами.

– Нет. Насколько мне известно, нет. – Офицер пожимает плечами. – У нее твердое алиби в отличие от остальных. Мотива нет. И она ничего не унаследует. Кроме того, она очень богата.

Да. Я знаю, насколько она богата. Добилась всего сама. Успешная. Красивая.

– Что ж, тогда, если вы меня не задерживаете, я пойду. – Я встаю, но мои ноги подкашиваются. Я в смущении опускаюсь обратно на стул. Было бы куда более неловко просто упасть.

– Вы можете идти. – Офицер Дарманен не жестока со мной. У меня нет ощущения, что она получает удовольствие от моей боли, но она думает, что это сделала я.

– А что насчет охранника? Кто-нибудь защитит нас? – спрашиваю я, хотя уже знаю, что это бесполезно.

Она пожимает плечами, ее губы изгибаются в почти извиняющейся улыбке.

– Мы думаем, что убийца достиг своей цели. Письмо украдено. Больше не должно быть никаких… как вы, американцы, это называете? Выходок?

Выходки. Это звучит почти так, будто она шутит об убийстве моей бабушки. О крахе моей жизни. О развале моей дружбы, моего брака. Я знаю, что она не намеренно использовала это слово, чтобы опошлить эти вещи. Она просто не знает его конкретного оттенка и смысла. Мы допускаем небольшие ошибки, подобные этой, когда говорим на языке, который не является для нас родным.

И все же я чувствую, как во мне вскипает иррациональная ненависть к этому прекрасному, кажущемуся идеальным офицеру, чью бабушку не убили, чей муж не предал ее самым отвратительным образом и чья жизнь не в руинах.

– Я сама найду выход, – бросаю я и спешу мимо нее, не попрощавшись.

Я нахожу Дарси на лужайке за террасой, она лежит на турецком полотенце, ее задранные ноги упираются в ствол дерева. Я плюхаюсь на траву рядом.

– Если сосредоточиться на облаке, можно заметить, как оно меняется, – говорит она, не глядя на меня. – Ты знала об этом?

– Что ты здесь делаешь?

Она не отвечает, поэтому я вслед за ней поднимаю глаза к пронзительно-голубому небу, покрытому облаками. Небу, которое было увековечено знаменитыми художниками, запечатлевшими эту часть мира для истории. Возможно, с самой выгодной точки зрения.

– Ну, правда же, на самом деле, – продолжает она, – ты когда-нибудь замечала, что облака постоянно слегка движутся?

– Хм-м. Ну, это не одно и то же небо каждый день, так что, я думаю, в этом есть смысл.

– И все же ты когда-нибудь наблюдала, как движутся облака? – Это звучит несколько безумно. Не сходит ли она с ума? А я? Но не в том смысле, что я одержима облаками.

– Давай посмотрим на облака вместе, Виксен. Ой прости, я забыла, что не должна тебя так называть.

Мне кажется или в ее тоне действительно было раздражение?

– Вы можете меня так называть. Я не знаю, почему вы, девочки, решили, что это имя под запретом.

– О-о! – Дарси поворачивается ко мне с непроницаемым выражением лица. Ее клубничные волосы растрепаны и вьются, совсем не похожи на привычные аккуратные блестящие локоны. – Это очаровательно, не так ли? То, что они делают.

– Кто? И что делают?

– Облака. – В ее голосе опять слышится раздражение. – Они совершенно очаровательны.

Я смотрю на небо, но затем отвожу глаза. Когда мне что-то непонятно, я чувствую себя неполноценной, и вновь начинаю думать о великих художниках, которые создали нечто гениальное из этих обычных природных явлений.

– У меня есть Netflix, чтобы очаровывать меня. – Я пробую другую тактику. – Ты знаешь, что убийца разгуливает на свободе?

Дарси смеется незнакомым смехом.

– О да, я слышала. Но вот тебе загадка. Что, если убийца – ты? Что, если это – я?

У меня нет ответа на этот вопрос.

– На улице безопаснее, – добавляет она. – Больше мест, куда можно убежать.

– Больше мест, где может спрятаться убийца, – возражаю я.

Тишина, затем:

– Ты меня отвлекаешь. Я не вижу все, что делает мое облако.

– Ты чокнутая. Но чокнутая, которую я люблю. – Прямо сейчас я явно ничего не добьюсь от нее. Я даже толком не знаю, чего добиваюсь. – Я ухожу.

– Куда, куда вы удалились?

Я улыбаюсь.

– Послушай, когда закончишь общаться со своим облаком, запрись в своей комнате, хорошо?

– На случай, если убийца доберется до меня? – Дарси снова смеется своим нездоровым смехом. Я почти ожидаю, что она поднесет фонарик к подбородку, как в лагере у костра, и поведает мне какую-нибудь историю о привидениях.

– На случай, если твои облака запудрят тебе мозги окончательно, хотя, думаю, это уже произошло.

При этих словах она вскакивает на ноги, ее лицо внезапно становится серьезным. Я ползу назад по траве и осознаю, что Дарси выглядит не просто серьезно. Она в бешенстве.

– Викс, когда ты собиралась сказать мне, что моя бабушка давала тебе деньги каждый месяц еще с тех пор, как мы были детьми?

О, черт!

– Кто тебе сказал? – тихо спрашиваю я. – Джейд?

– Джейд знала?!

Гребаная идиотка Викс!

– Мне жаль. Дарси, мне очень жаль. Я хотела сказать тебе, сто раз хотела, но Серафина просила меня не делать этого.

– Верно. Моя бабушка просила тебя не делать этого. Это моя бабушка, Викс! А я ничего не знала. Ничего ни о ней, ни, похоже, о всех вас.

Дарси садится на траву, скрестив ноги. Она не смотрит на меня, просто выдергивает пучок травы, затем наблюдает, как травинки осыпаются сквозь пальцы.

– Ты знаешь, она очень сильно тебя любила, – негромко произношу я.

– О, неужели?! Откуда мне это знать?

Некоторое время мы сидим в мучительном молчании. Я думаю обо всем, что мне нужно ей сказать, но не обо всех недостающих фрагментах. Станет ли ей труднее, если я признаю правду? Что вообще такое правда?

– Полиция рассказала мне и о твоих принадлежностях для реставрации.

У меня перехватывает дыхание.

– Ты говорила с ними? – осторожно спрашиваю я. Не признаю и не отрицаю, всплывает у меня в голове.

– Я поехала в участок. Я их главный подозреваемый. – Странная улыбка появляется на лице Дарси. – Можешь себе такое представить?

Я качаю головой, наблюдая, как стая птиц взлетает четким клином. Я действительно не могу себе такого представить. Вся эта неделя будто невероятно закрученная спираль.

– Для чего тебе целый чемодан художественных принадлежностей? – настаивает Дарси. – Вернее принадлежности для реставрации, как сообщила мне офицер. Это имеет какое-то отношение к Ван Гогу?

Я резко вскидываю голову.

– Откуда ты знаешь о Ван Гоге?

Она с любопытством наклоняет голову.

– Ты говорила с Джейд?

– Нет. – Я медленно качаю головой и вспоминаю, как мы с Джейд столкнулись в комнате Серафины в день убийства. – Но я сказала ей, что поеду с ней в санаторий завтра утром. Знаешь, где Ван Гог писал свои самые знаменитые картины в последний год своей жизни?

– Я знаю про санаторий.

– Хорошо. – Значит, Джейд имеет какое-то отношение к этой картине? Я собиралась присоединиться к ней из собственных соображений, но теперь мне любопытно. Более чем любопытно. – Ну… может, ты захочешь поехать с нами?

– Поехать с вами? – Дарси все еще энергично выдергивает траву. – Нет. Я пас.

– Ладно. – Я делаю глубокий вдох. – Что ж, послушай, завтра после санатория я расскажу тебе все, что ты хочешь знать. Мне просто нужно собраться с мыслями. Расставить все по полочкам.

– Нам обеим, сестра. – В том, как она это произносит, чувствуется ирония. Словно мы когда-то были сестрами, наши узы были железными, а теперь все иначе. Но нам все равно нужно оставаться сестрами. По крайней мере, мне это нужно. У остальных есть партнеры, дети. У меня есть родители, но никто, кроме этих девушек, мне по-настоящему не дорог. И если у меня их не будет, кем в этом мире буду я?

– Может быть, тебе стоит повидаться с Милой и Чейзом завтра утром? – Наконец спрашиваю я, подавляя свое огорчение. – Может, встреча с детьми поможет?

– Нет. – Она говорит это решительно, но с болью. – Я не хочу, чтобы они видели меня такой.

Я внимательно смотрю на свою подругу. Она в абсолютном беспорядке – бретелька платья свисает с плеча, в волосах трава, на щеке пятно грязи.

– Я беспокоюсь о тебе, – говорю я.

– Ну, не стоит. Я же воин. – По ее бесцветному голосу я не могу понять, шутит она или нет.

– Точно. – Мой источник мудрости, если он когда-либо существовал, похоже, иссяк. – Это пройдет, Дарси. Так или иначе, это пройдет, и все снова обретет смысл.

– Может быть, – произносит она, – или, может быть, ничто и никогда больше не будет иметь смысла.

Она права. Мне пришлось столкнуться с этим, когда мне сказали, что у меня рак молочной железы. Все могло пойти по-другому. На самом деле все еще может быть. Будущее всегда непрозрачно.

– Я попросила у полиции защиты, понимаешь? А они сказали нет.

– Защиты?

– Кто-нибудь должен охранять этот дом. Убийца на свободе. Убийца среди нас, я бы сказала.

– Не на свободе, – возражаю я. – Это тот парень. Садовник. Это скорее всего он. Раф, верно? Интересно, куда он пошел после того, как полиция его отпустила.

– Куда он пошел? – Дарси выглядит озадаченной. Кажется, она совершенно не в себе. – Ну, сюда, конечно. Я видела, как он вернулся в свой коттедж совсем недавно.

– Ты впустила убийцу обратно на территорию? – У меня отвисает челюсть. Она что, совсем спятила?

– Он не бил Сильви по голове, – возражает Дарси. – Значит, он не может быть убийцей.

– Может, кому-то еще понадобилось письмо, по другой причине! А что насчет листка с его инициалами в постели Серафины? Тебе недостаточно этого доказательства?

Дарси пожимает плечами.

– Я не думаю, что это сделал он. Уже нет. Вещи всегда взаимосвязаны. Абсолютно маловероятно, что в такой короткий срок два разных человека по двум разным причинам напали на мою бабушку и на Сильви. В любом случае не волнуйся. Я поговорю с ним. Проверю свою интуицию. – Она говорит это решительно, точно ее интуиция является высшим источником мудрости, в отличие от интуиции любого из нас.

– У нас у всех ужасная интуиция, Дарси. Разве она подсказала про убийство Серафины или нападение на Сильви?

Дарси молчит.

– Ты просто чувствуешь себя лучше с мужчиной на территории, – наконец говорю я.

– Что, если и так? Допустим, я теперь не знаю, можно ли доверять своим подругам. Может быть, в свете этого не слишком безумно доверять незнакомцу?

– Ты хочешь сказать, что доверяешь… садовнику больше, чем мне?

– Возможно, – говорит она, защищаясь, и я жалею, что давлю на нее. Дарси – Телец до мозга костей. Чертовски упряма. Иногда она хочет чего-то просто потому, что ты ее отговариваешь.

Я встаю. Я больше не могу это слушать.

– Я иду в дом, – тихо произношу я.

Дарси пренебрежительно машет рукой. Она не поднимает глаз, просто бормочет нечто нечленораздельное.

Я спешу внутрь, хотя и не понимаю, от чего бегу или куда. Правда в том, что у меня есть свои дела, с которыми нужно справиться. Есть рак, и мои творческие блоки, и убийство, и нападение на Сильви, и картина, и моя встреча с Серафиной, которая не случилась. Мой мозг перегружен и истощен. Практически закипает. Чтобы восстановиться, нужна пара недель на пляже на Мальдивах.

И хуже всего, существует первоочередная проблема, занимающая большую часть моего внимания.

Прошлой ночью я отправила Джулиет сообщение. Сначала написала: «Ты мне нужна». Но потом удалила и заменила на: «Я скучаю по тебе».

В Нью-Йорке уже далеко за полдень, а ответа по-прежнему нет.

Прими это, мозг. Разберись в этом, мозг.

У Джулиет тонкие, пушистые светлые волосы, такие обычно встречаются у женщин на полвека старше. Мы часто шутили по этому поводу, что ее волосы наполовину как у пенсионерки, наполовину как у шестилетней девочки. Флакон ее шампуня усеян дольками арбуза, и я всегда дразнила ее из-за розовых потеков в душе.

Я слышу, как ветер разносит рыдание, и проходит мгновение, прежде чем осознаю, что оно исходит от меня.

Трудно понять, как себя вести, когда тебя подозревают в убийстве. Спрятаться в своем коттедже, чтобы избежать осуждения? Или разгуливать как ни в чем не бывало, будто ты не сделал ничего дурного?

Я выбираю последнее, и по возвращении в Chateau du Platane после краткого, неприятного пребывания под стражей, прогуливаясь по своим владениям – тем, что раньше было моими владениями, – натыкаюсь на новую хозяйку шато. Она совершенно не похожа на себя прежнюю, просто лежит на спине в траве, задрав ноги вверх, уперев их в дерево. Ее клубничные волосы растрепались на ветру, и в них застряли короткие травинки, оставшиеся после того, как я подстригал лужайку (признаться, довольно плохо) несколькими днями ранее.

День близится к концу – солнце заходит, великолепное или обычное, в зависимости от того, относитесь ли вы к людям, восторгающимся закатом или нет. Я человек, который не видит в закате ничего примечательного. Возможно, я кажусь равнодушным, если говорю такое. Как я смею не доводить себя до исступления из-за облаков, неба, фиолетовых и красных оттенков? На это я отвечаю, что видел много закатов. Если мне будет предоставлен шанс, я увижу их снова и немало. Я всегда обращаю внимание на мир вокруг, на природу. Так много людей прячутся за своими экранами, они могли бы с таким же успехом залезть прямо в свои устройства, потому что сосредоточены лишь на них. Для этих людей закаты приравниваются к отпуску и используются в качестве фона для фотосессий. Я любитель активного отдыха – на моей предыдущей работе мой выходной день начинался с восходом солнца и заканчивался на закате. Мы созданы для того, чтобы жить в ритме этого мира. Вот что я думаю. Если бы вы спросили мою предыдущую работодательницу, она бы сказала, что я человек, который плывет по течению. Спокойный. Легкий. Я действительно такой. (Хотя, полагаю, больше она так не думает). Но есть вещи, с которыми легкому человеку сложно, и внезапно вы обнаруживаете, что на самом деле довольно жестко настаиваете на своем. За это вас могут назвать архаичным. Отсталым.

Опасным.

Опасно ли хотеть, чтобы мои близнецы чувствовали солнце на своей коже? Ходили босиком по траве? Видеть в сумерках, как их кормит из бутылочки мать или отец – вместо ночной няни?

Их мать предпочитает дизайнерские солнцезащитные очки для малышей и невероятно мягкую кожаную детскую обувь. И ночных нянечек.

Почему я снова задумался о ней?

Я качаю головой, нависая над Дарси, моя тень далеко позади меня. Ее глаза закрыты.

Она выглядит шокирующе неподвижной, как картина.

Или как мертвец.

У меня возникает желание наклониться поближе к ней, чтобы убедиться, что она жива. Ее грудь двигается в такт дыханию.

Она очень миниатюрная, и, глядя на нее, абсолютно беззащитную, я чувствую, как мое сердце начинает учащенно биться. Возможно, это объясняет, почему я выбрал свою предыдущую специальность: я всегда был твердо настроен защищать слабых. Сейчас этот инстинкт, заново пробужденный с появлением детей, стал еще сильнее. Я думал, что в отношении женщин он исчез, но теперь понимаю, что это не так.

Я не такой, как все, во всем. Я знал это с детства. Возможно, большинство людей думают, что они уникальны, но я всегда чувствовал себя белой вороной. Предпочитал простоту и считал, что от многих атрибутов нового века легко отказаться из-за их ненужности. Но все эти убеждения хороши в теории. Только когда ваша жизнь становится сложнее, вы понимаете, что не всегда можете контролировать ситуацию, чтобы вернуть ей простоту.

Было приятно немного поработать садовником. Я мог притворяться, что все просто, мне это всегда нравилось.

– Эм, привет! – Спящая красавица проснулась. Она садится. Мне интересно – по правде говоря, мне крайне любопытно, – собирается ли она вышвырнуть меня отсюда.

– Bonsoir.

Она вздергивает подбородок, замолкает и пристально смотрит на меня. Я неловко переминаюсь с ноги на ногу. Мне комфортно в тишине, но только когда тишина умиротворяющая. В ее взгляде нет умиротворенности – в нем таятся маленькие дротики. Выжидая, я дерзко смотрю в эти зеленые глаза.

Мои – голубые, так что я привык к комплиментам, как, уверен, и она. По общепринятому мнению, светлые глаза красивее, но я всегда предпочитал у женщин карие. В карих глазах есть что-то сердечное, более земное. Более искреннее. Но почему-то сейчас я чувствую иначе – ее зеленые глаза восхитительны. Забавно, как простой взгляд в глаза человека может напомнить вам о том, что ваши убеждения постоянно меняются.

– Вернулись из тюряги? – наконец спрашивает она.

Я ничего не могу с собой поделать, разражаюсь смехом.

– Тюряга. Это хорошо.

Она тоже улыбается.

– Горячий душ уже приняли?

– Дважды. Один раз, а потом сразу же вернулся обратно и принял еще раз.

Ее улыбка увядает.

– Но с вами все в порядке?

Мне требуется мгновение, чтобы сформулировать ответ, поскольку я удивлен ее заботой, какой бы минутной она ни была. Я этого не ожидал. Я знаю, что сегодня днем на Сильви было совершено ужасное нападение, которое способствовало моему освобождению. Я все еще пытаюсь собрать пазл воедино. Но, тем не менее, записка в постели указывает на меня. Если я этого не делал, значит, это сделала одна из девушек. Верно? Так почему же Дарси добра ко мне? Вполне резонно, что она предпочла бы обвинить в убийстве меня, а не кого-то из своих друзей.

Если только она точно знает, что это не мог быть я, поскольку сделала это сама.

– В порядке, – осторожно говорю я. – Один день в тюрьме меня не сломает. Можете не сомневаться.

Она кивает.

– Похоже, вы кремень.

Кремень? Я не уверен точно, что значит это английское слово, но суть уловил.

– Как у вас дела? – Я понимаю, что задаю странный вопрос, и сам толком не осознаю, о ком спрашиваю: о ее бабушке, или о Сильви, или о ее муже с Арабель.

– О! – Я удивлен тем, как она смотрит на меня. Прямо и открыто. – Довольно дерьмово. – Она вдруг взвизгивает. – Я всегда хотела это сказать! Это выражение британское, не так ли?

Я не нахожу, что ответить, и чувствую, что краснею, поскольку промежуток между ее восклицанием и моим ответом увеличивается. Я точно знаю, что меня захлестывает шквал эмоций по отношению к ней. Но какими словами можно описать такое? В конце концов, мне удается выдавить:

– Мне очень жаль.

К моему удивлению, она, кажется, понимает всю грандиозность того, что я имею в виду.

– Спасибо. Моя бабушка умерла. Убита. Очень жестоко. Я до сих пор не могу это переварить. И моя лучшая подруга сейчас с моим мужем.

– Ваша лучшая подруга с вашим мужем, то есть официально? – не могу я удержаться от вопроса.

– Ну, они не совсем… Я имею в виду, он сказал… – Она опускает голову. – Кто, черт возьми, знает. Но сейчас они вместе. Наверное, целуются на лавандовых полях.

Я понимающе качаю головой. Теплая волна вновь накрывает меня.

– Даже не знаю, от чего я так расстроена, из-за своей бабушки, – продолжает она, – или из-за всего остального. Но вы только что спросили, как у меня дела, и да, дерьмово, но в то же время, кажется, будто существует маленькая щелочка. Крошечная – совсем крохотная – щелочка в окне, где немного света и…

Мне трудно поддерживать этот разговор, но я ловлю себя на том, что очень хочу его продолжать. Крошечная щелочка? Что это значит? Почему женщины любят говорить метафорами?

– И?

– И вот щелочка, – говорит она, теперь уже увереннее. – Это значит… даже если они вместе, Арабель и мой муж, типа, официально. Типа, навсегда. – Она крепко зажмуривает глаза, затем распахивает их. Боже, они такие зеленые! Такие зеленые! – Даже если они уйдут в закат, это будет чертовски больно, действительно чертовски больно, но я больше не считаю, что она забрала у меня все.

– О, да. – Я соглашаюсь. Я, кажется, понял.

– Черт возьми. – Она снова смеется, и от этого волна внутри меня спадает. У Дарси действительно милый смех, не слишком пронзительный, как у Маргарет (один из ее недостатков).

– Я думала, это Джейд, понимаете? – говорит она.

Джейд? Ах, да. Девушка, которая носит спортивные костюмы на бретельках. Я не понимаю, к чему она клонит. Но киваю.

– Я хотела заставить ее заплатить. – Челюсть Дарси сжимается. – У меня было ощущение, что она забрала у меня все.

Ох. Полагаю, теперь все ясно.

– Вы решили, что это ваша подруга Джейд… с вашим мужем?

– Я слышала, как он говорил соседу, что любит мою лучшую подругу.

Merde. Ублюдок.

– И я нашла резинку для волос у него в кармане.

– Резинку для волос?

– Для хвостиков. – Она показывает на свои волосы.

Merde.

– Я просто… Я хотела отомстить.

Я снова киваю. Мне хорошо знакомо это чувство. Но я не понимаю, к чему она клонит.

– Так вы что-то сделали? – предполагаю я.

– Абсолютно верно, я кое-что сделала. Нечто детское и глупое. Завела фейковый аккаунт в Instagram. О, не могу поверить, что рассказываю вам это!

Я очень заинтригован.

– Вы завели фейковый аккаунт? Зачем?

– Я разместила личные фотографии, сделанные на этой неделе с угрожающими высказываниями. И я отметила всех своих друзей, и себя, разумеется, чтобы не вызвать подозрений.

Я осмысливаю это. Что-то всплывает в памяти. Кажется, девушки говорили об этом в машине, когда я вез их в Сен-Реми несколько дней назад.

– Что за угрожающие высказывания?

Она краснеет.

– Типа, тебе это с рук не сойдет. Правда выйдет наружу. Оглядываясь назад, я понимаю, что это ужасно глупо. Я просто пыталась напугать Джейд. Разоблачить ее таким унизительным образом. Я понимала, что угрозы в фейковом аккаунте были относительно мелкой местью, но я была просто очень зла. Хотела убедиться, что это действительно Джейд, хотела заставить ее признаться. Или надеялась, что эта игра позволит мне пережить недельный отпуск рядом с ней. Я осознавала, что после поездки нам придется все обсудить без обиняков, просто пыталась донести до нее, что ей это с рук не сойдет, что я собираюсь бороться за свою семью. А потом выяснилось, что на самом деле это была Арабель, и все вышло боком… – Она опускает голову. – Вы, наверное, находите меня очень жалкой.

– Нет.

Она слегка приподнимает голову. Непослушный локон падает ей на лицо, прикрывая один глаз. Я чувствую непреодолимое желание убрать его.

– Нет? – спрашивает она тихим голосом.

– Нет. Я понимаю вашу жажду мести.

– О, – произносит она, отодвигаясь назад, и до меня доходит, как эта фраза прозвучала в моих устах.

– Нет, не в отношении вашей бабушки, ничего подобного, – спохватываюсь я.

– Хорошо, – произносит она, но по выражению ее лица я могу сказать, что теперь она настроена скептически, что доверие, которое только что возникло, вот-вот растворится.

– У меня двое детей, – говорю я. – Как и у вас, но близнецы. Мальчик и девочка.

– Здорово… – Она кивает, но все с тем же сомнением во взгляде.

– То, что я сказал о мести, это просто… Ладно, в прошлой жизни я не был садовником.

– Ни хрена себе, Шерлок! – Она смеется.

– Черт… Шерлок?

– После всей этой истории с вишней я сомневалась, что вы опытный садовник.

– Ага. – Я улыбаюсь. – Это правда.

– Моя бабушка знала? – интересуется она.

– Ваша бабушка знала. Ваша бабушка была… – я делаю глубокий вдох, – … замечательным человеком. Она спасла меня, понимаете?

– Спасла вас? Как?

Я делаю паузу. Я и правда собираюсь рассказать ей все? Или я приукрашу правду, сделаю ее более удобоваримой?

– Видите ли, я всегда работал в службе безопасности.

– Нравится защищать людей?

– Да.

– С пистолетом?

– Да.

– Ух ты!

Она кивает, но я не могу прочитать ее настоящие эмоции, не могу увидеть, по каким картотечным шкафам ее мозг сейчас раскладывает ситуацию. Я раздумываю, не закончить ли на этом, но что-то заставляет меня продолжать.

– Я упорно прокладывал себе путь наверх, и в конце концов, когда у меня набралось достаточно опыта, ваша бабушка помогла мне перейти на более высокий уровень. Серафина и моя бабушка в детстве были подругами, и Серафина познакомила меня с некоторыми престижными работодателями. Мне хорошо платили. Дипломаты, технологические магнаты, кинозвезды, люди с титулами. Сливки общества. Три года назад меня наняли охранять баронессу Маргарет фон Укерманн из Дании.

– Что… настоящую баронессу?

– Да. Из старинной очень знатной и богатой датской семьи. Я был главой ее службы безопасности.

– Хм. Хорошо. – Она кивает. Но, разумеется, не догадывается, пока нет.

– Я совершил… ошибку. Нечто… достойное сожаления.

Она морщит лоб.

– Кто-то напал на нее? И вы промахнулись?

– Нет! Конечно нет. – Я ловлю себя на том, что ощетиниваюсь от такого вывода. – Я никогда не промахиваюсь. Если я стреляю, то никогда не промахиваюсь.

– А-а-а. – Она внимательно смотрит на меня и снова делает движение назад, и я понимаю, что опять брякнул не то. Черт возьми. Это запутанный разговор.

– Я не убивал твою бабушку, – говорю я, неожиданно переходя на ты, и слышу, что это прозвучало как оправдание.

– Хорошо.

– Я хотел сказать, что достойный сожаления поступок, который я совершил, был… Я стал… Полагаю, у вас сказали бы, что я связался с ней.

– Связался… с баронессой?

– Да. – Я надеюсь, она избавит меня от дальнейших расспросов.

– Секс?

– Да.

– Ох. – Я чувствую, как эти зеленые глаза смотрят на меня, осуждая.

– Она не была замужем и ни к кому не привязана. Ни к кому. Тем не менее, нам запрещено заводить отношения с человеком, которого мы охраняем. Это основное правило моей работы. Я знаю это. И все же…

– И все же ты это сделал. – Она произносит это без злобы.

– Да. – Я чувствую, как на меня накатывает знакомый стыд. Что, в конце концов, я поддался самому элементарному порыву.

– И… баронесса забеременела?

– Да. – Я прикусываю губу. – Ее семья была…

– Огорчена таким развитием событий?

– Огорчена – это очень мягко сказано. В их глазах я был свиньей. Низший из низших. Их дочь предназначалась для королевской семьи. Кого-то важного. Не для бедного ничтожества, который ее охранял. Предполагалось, что меня должно быть не видно и не слышно. А в результате я – отец ее детей, это для них как снег на голову.

– Это правда звучит… ужасно. Так что же произошло? Ты сказал, что у тебя близнецы, значит, они у нее родились, и что потом?

– Ну, прежде чем они у нее родились, она обручилась с мелким графом. Из Лихтенштейна. Куча семейных денег. Остепенившийся плейбой. Это не мое описание. Так он сам о себе говорит.

– Фу. – Она морщится. – Этим все сказано, не так ли?

Мне приходится сдерживаться, чтобы не перейти к более острым темам. Давние друзья признались мне, что в последние пару лет у меня появилась дурная привычка напиваться и заводить монолог с длинным списком жалоб на недостатки графа, разумеется, подразумевающим, что только из них он и состоит.

– Этим действительно все сказано, – просто соглашаюсь я. – Не вдаваясь в подробности, он действительно мерзкий человек.

– О нет. – Ее лицо омрачается, и я вижу, что теперь она понимает. – Они решили представить все так, что дети от него. Что в обществе посчитают, что они родились в их браке?

Интересно, если бы она увидела газетные сплетни, если бы собрала воедино заголовки об их внезапной женитьбе и бесконечной привлекательности моих детей…

– Именно так и случилось. – В моем голосе слышится горечь, которую я не в состоянии скрыть. – Поскольку мы не были женаты и поскольку она родственница датской королевской семьи, они больше года препятствовали тесту ДНК. Имя графа указано в свидетельстве о рождении. Мне нужны были деньги, чтобы бороться с ними. У них армия юристов, огромный капитал. Как я уже говорил, наши бабушки когда-то были подругами. На смертном одре моя сказала мне, что если я когда-нибудь окажусь в затруднительном положении, если мне понадобится помощь, я могу обратиться к Серафине. У меня замечательные родители, но у них нет ни средств, ни связей. Я чувствовал себя потерянным, не видел выхода. Я не собирался позволить им отобрать у меня моих детей. Но я общался с адвокатом…

– Тебе нужны были деньги.

– Много денег, – замечаю я, – чтобы бороться с огромной командой юристов. А когда история получила огласку в определенных кругах в сфере безопасности, я стал изгоем. Никто больше не нанимал меня на работу, которой я был обучен.

– Вау…

Я вижу, как она переваривает это, и чувствую, что краснею из-за денег, оставленных мне по завещанию, о которых я узнал только сегодня. Сам этот факт заставляет меня чувствовать себя пиявкой, полной противоположностью мужчине, который считает своим предназначением обеспечивать себя и своих детей.

– Я понятия не имел, что твоя бабушка завещала мне деньги, – признаюсь я. – Мне важно, чтобы ты это знала. Она предложила мне работу садовника, да, чтобы я мог зарабатывать. Дала немного авансом, чтобы я мог бороться с Маргарет и графом за доступ к моим детям. Но я все отрабатывал. У нас сейчас судебное разбирательство. Я встречался с ними всего один раз, знаешь. С моими детьми…

– Один раз? Это… это просто… немыслимо.

– Под присмотром. Я никогда не был наедине со своими детьми, Дарси. – Мой голос понижается до шепота.

– Боже. Мне так жаль!

– Спасибо. – Я киваю.

Мы погружаемся в молчание, которое ужасно, мучительно, но внезапно сменяется покоем и умиротворением. Я никому не рассказывал эту историю, кроме самых близких друзей. Дарси заговаривает первой:

– Мы действительно унылая пара, да?

Я не знаю слова «унылая», но могу догадаться, что оно означает.

– Теперь твоя очередь выплеснуть свои страдания. – Я чувствую, как мои губы изгибаются в подобие улыбки.

– О, конечно. У меня целый список страданий. – Она усмехается. – Ты уже знаешь про мой аккаунт мести в Instagram?

– Да. – Я пытаюсь собрать себя обратно, все части меня, которые разлетелись, пока я делился историей своей жизни.

– Ну, это лишняя иллюстрация того, насколько я отстой в Instagram.

– В каком смысле?

– Никто даже не подписался на меня! Никто из моих друзей, которых я пыталась напугать. Типа, я пыталась осуществить эту великую месть, и у меня практически ничего не получилось. Совсем как с «The Fertility Warrior».

Я не знаю, что такое «The Fertility Warrior», но не осмеливаюсь спросить. Она сует свой телефон мне под нос.

– Смотри.

Я просматриваю ее аккаунт @imwatchingyou88. Она подписана на четырех девушек, включая ее саму, но никто не подписан на нее.

– Позволь мне прояснить. – Я думаю, как бы выразиться поделикатнее. – Ты расстроена, что никто не подписан на твой жуткий аккаунт?

– Не расстроена. – Она смеется. – Это просто символично.

– Уф-ф-ф.

– Что? – Она улыбается, приподняв брови.

– Наш разговор почему-то напоминает мне вступительные экзамены на юридический. – Я не уверен, что ее это не обидит. Иногда я непреднамеренно обижаю людей из-за своей честности.

Но она хохочет, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь.

– Я не самый легкомысленный человек в лучшие дни, а ты застал меня не в лучшем виде, – признается она.

– Что ж, я подпишусь на тебя, – сообщаю я.

Я открываю свой заброшенный Instagram на своем древнем телефоне, за который меня журили, это большой шаг вперед по сравнению со старыми раскладушками.

– Ты собираешься подписаться на меня?

– На твой жуткий аккаунт, – объясняю я, вводя значок поиска в приложении. – Я буду твоим первым подписчиком.

– Я закруглилась с этим аккаунтом, – говорит она. – Больше никакой мести. Я даже не знаю, чего добивалась. Разоблачения Джейд, наверное. Хотела заставить ее заплатить. Это был провал.

– И все же проверь своих подписчиков.

Она опять улыбается. Это и было моей целью.

– Ладно. – Она ворчит, но видно, что довольна. – Мой единственный подписчик за последнюю неделю в обоих аккаунтах.

– Ты утрируешь, – говорю я, поскольку кажется правильным так сказать, хотя я на самом деле не разбираюсь во всех тонкостях Instagram. Однако отмечаю, что теперь у меня не десять, а одиннадцать подписчиков.

– Вряд ли.

Она кладет телефон обратно в карман своего платья. Я удивлен: не предполагал, что у платьев могут быть карманы. Это кажется неплохим изобретением, из тех, которые мы с приятелями обсуждали бы за выпивкой, пытаясь придумать наш бизнес-план.

– Вот когда копы потребуют комментариев по поводу этого аккаунта, – интересуется Дарси, – а они неизбежно это сделают, ты сможешь объяснить, почему подписался на него.

– Конечно. Я пережил их жестокий допрос, так что справлюсь и с этим.

– Это было жестоко? – спрашивает она с искренним беспокойством, и это трогает меня.

– Нет. – Я смеюсь. – Совсем нет. И я невиновен. – Я чувствую необходимость это пояснить.

Она смотрит с пониманием, ее лицо становится серьезным.

– Итак…

– Итак. Уже стемнело. Нам пора идти. В конце концов, где-то ходит убийца.

Ее губы сжимаются в мрачную линию.

– Пытаюсь выкинуть это из головы. Все слишком дико, чтобы быть реальным, учитывая короткий список подозреваемых. Должна признать, что чувствую себя немного спокойнее, зная, что ты работал в службе безопасности. Защищал. Полагаю, у тебя есть ключ от шато?

Я утвердительно киваю. Интересно, попросит ли она меня вернуть его.

– Тогда я буду ощущать себя в большей безопасности, – говорит она, и я испытываю облегчение.

– Хорошо. Что ж, теперь у тебя есть мой номер телефона и мое имя в Instagram. Если что-то произойдет, если тебе станет страшно, примчусь мгновенно.

– Быстро бегаешь? – Ее взгляд скользит по моим ногам, но она быстро отводит его.

Я притворяюсь, что не заметил.

– Я занял второе место в школьном забеге в четвертом классе.

– О, отлично. Теперь я чувствую себя еще лучше, спасибо. – Но она улыбается. И мне кажется, я тоже. – Хорошо. – Она встает и стряхивает остатки травы со своих рук, ног.

– И в волосах тоже, – подсказываю я.

Она краснеет.

– Ладно, спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Она делает шаг ко мне, словно собираясь обнять на прощание, а потом, кажется, передумывает и поспешно уходит, не оглядываясь. Я смотрю ей вслед, обуреваемый множеством мыслей. Я думаю о доверии и о том, насколько это странная вещь. Я рассказал ей свою историю, и она поверила мне. Забавно, что люди всегда хотят верить в лучшее. После всей той лжи, которую ей наговорили, имеющихся против меня улик, денег, оставленных мне в завещании ее бабушки, здравый смысл должен подсказывать ей, что меня нужно гнать из этого дома. Вместо этого она позволила мне оставить мой ключ, сделала себя уязвимой для меня.

Что ж, по большей части я сказал ей правду. Хотя не обошлось без лжи, вернее недомолвок, но часто это гораздо хуже. Я не сказал ей, куда отправился сразу после освобождения из тюрьмы, прежде чем приехать сюда. Она не спросила. Но если бы и спросила, я бы не признался. Потому что я пошел за своим пистолетом.

В Горде мы останавливаемся у небольшого киоска с мороженым, и Олли спрашивает:

– Мороженое?

Я киваю. Мы ждем, пока отойдет пара с четырьмя детьми. Я беру ванильное, которое, как шутит Олли, скучно для гурмана. Он заказывает несколько разных шариков, очень по-американски, хотя я не высказываю этого вслух.

Мы проходим через древние ворота на маленькую площадь рядом с внушительной церковью, похожей на цитадель. Олли плюхается на каменный выступ, окруженный кустами розовых цветов. Я устраиваюсь рядом. Пока он уплетает мороженое, я просто смотрю на свое, тающее на все еще ярком солнце. Я хочу обнять Олли, почувствовать, как его руки крепко обхватывают меня, удерживая, прижимая к себе. Но я больше не знаю, что мне позволено. Раньше мы так легко обнимались. Интересно, чувствовала ли Дарси то же самое, постоянное желание прижать его к себе, когда он ускользал. Но куда он ускользает теперь? Обратно к своей жене? К своим детям? Я не собираюсь забирать его у детей. У меня отняли родителей. Я бы никогда так не поступила с Милой и Чейзом.

Возможно, Олли нравились наши тайные отношения, но мне – нет. С самого начала я мечтала, чтобы это было нечто большее, чем просто небольшая интрижка. Хотя это больно признавать, учитывая мою дружбу с Дарси, но я хотела, чтобы мы с Олли стали всем друг для друга. Может быть, только когда встречаешь кого-то, с кем чувствуешь себя как дома, понимаешь, что дом, в котором жил раньше, имеет разрушающийся фундамент.

– Итак, что касается садовника, – говорит Олли. – Полиция собирается предъявить обвинение?

– Ага. – Я облизываю свое мороженое, затем, приняв мгновенное решение, выбрасываю его в мусорное ведро.

– У тебя еще так много осталось!

– Мне хватит. На самом деле я хотела только кусочек. – Я подавляю улыбку. Американцы думают, что раз они заплатили, еда должна обязательно попасть им в желудок.

Олли качает головой, выказывая непонимание.

– Раф, – произносит он с набитым ртом. – Кажется, так зовут этого парня? Что с ним происходит?

Я делаю паузу. Я должна рассказать ему о случившемся с Mamie. Но почему-то я не могу заставить себя. Это слишком больно, слишком непостижимо. Надо мной словно нависла туча, и я знаю, что, если расскажу ему, он удивится, почему я не сделала этого раньше, и это будет туча, нависшая над нами обоими. В конце концов он все равно узнает. Я не хочу портить то время, которое у нас осталось.

– Не думаю, что у них достаточно улик, чтобы дольше удерживать Рафа, – наконец выдавливаю я.

Олли качает головой.

– Копы дебилы.

– Да…

– Мне просто… кажется, что это какое-то безумие.

– Понимаю. – Я сжимаю его руку, другой рукой он держит потекшее мороженое. Он сжимает мои пальцы в ответ.

– У нас с тобой хорошее алиби, – произносит он немного лукаво и улыбается, отчего мое сердце учащенно бьется.

О, как это случилось? Он мне слишком нравится, к моему несчастью. Я качаю головой.

– Слушай, Олли, что ты думаешь… – Я убираю руку.

– О чем?

– На другом конце города есть отель, в котором я останавливалась. La Bastide de Gordes. Мы могли бы… снять номер? Всего на несколько часов? – Я чувствую, что задерживаю дыхание. Мне не нужен секс; он должен это знать. Я просто хочу, чтобы он обнял меня, по-настоящему обнял.

– Ты устала? – Он явно не понимает этого.

– Нет. Я просто хочу, чтобы мы побыли наедине. Просто подержали друг друга в объятиях, – объясняю я. – Расслабились.

Я сразу же вижу на его лице ответ.

– Ар, нет. – Он качает головой. – Мне нужно вернуться к детям.

– Конечно. – Я отвожу взгляд. Что я делаю? Кто я теперь? Пресловутая «другая женщина». Я не могу быть «другой женщиной». Нет. Больше нет. – Я отвезу тебя обратно.

Он не смотрит мне в глаза.

– Думаю, так будет лучше.

И сразу же, как занавес, падающий в конце спектакля, солнце скользит за горизонт, погружая нас в тень. Мы не смотрим друг на друга, не двигаемся. Между нами все еще сохранилась ниточка, какой бы потрепанной она ни была.

Внезапно вниз пикирует цапля, приземлившись на выступ в дюйме от руки Олли.

– О боже! О, привет! – Глаза Олли блестят от благоговения перед этим белоснежным существом с зелеными лапками и зелеными глазами. Цапля нечасто встречается здесь, в Провансе, где сельскую местность населяют черные вороны.

– Привет, цапля, – говорю я.

Мы оба некоторое время, широко улыбаясь, смотрим на птицу, затем друг на друга. Рука Олли переплетается с моей. Крепко. Его пальцы сжимают мою ладонь, словно давая тысячу обещаний, и я отвечаю тем же. Мне представляется, что эта птица и сама природа напоминают нам о нашей связи с ней и друг с другом.

Цапля перемещается по перилам, но не взлетает. Мы долго сидим, наблюдая за ней. Невозможно понять, о чем думает птица, если она вообще думает. Невозможно понять, что я думаю про Олли или он про меня. Люди и животные в некоторой степени непроницаемы. Но за этой непроницаемостью находится та странная паутина, которая связывает нас. Волшебство. Искры чего-то замечательного, вероятно, невозможного, чем мы с Олли сможем стать, если будем вместе. На мгновение меня снова окутывает тьма, когда я думаю о том, что ждет меня в шато. Но потом чувствую руку Олли в своей, твердую и настоящую. Я ловлю себя на том, что верю в искры. Верю в невозможное. Мне приходится.

Сейчас глубокая ночь, однако я не могу уснуть. Раньше я спала, как убитая. Так бы сказала Серафина. Она спала беспокойно.

Тени веселятся на стенах. Комната залита лунным светом, потому что я намеренно не задергивала шторы. Я заперла свою дверь, но сегодня ночью слишком темно. Мне нужно помнить, что за пределами этой комнаты есть жизнь. Мой телефон лежит на прикроватной тумбочке, заряжается. Обычно я забываю, он отключается, и Арабель ворчит на меня, потому что я не ответила на ее звонок. Но сегодня вечером я пообещала своей внучке, что буду держать трубку рядом с собой, подключенную к маленькой штуковине со шнуром, и звонить ей при малейшем намеке на опасность.

Я не боюсь. Когда Серафина покинула этот мир, часть меня – самая большая часть – тоже захотела уйти. Я прожила долгую жизнь, где-то трудную, где-то попроще. Этот последний отрезок был лучшим. Я люблю свою внучку, но с ней все будет в порядке. Между ней и другими девочками что-то происходит, и я не догадываюсь, что именно. Это беспокоит меня, но тем не менее Арабель – боец. Если я в чем-то и уверена, так это в том, что она будет крепко стоять на ногах. Я ей для этого не нужна.

Но я пока не могу уйти. Я обеспокоена, вот только не пойму причину. Я роюсь в своем мозгу. Ничего, кроме паутины старых обид, старых воспоминаний. Маленькие радости: Арабель, будучи ребенком, готовит мне на кухне клубничный суп, которым она так гордилась, ходит вокруг на цыпочках, пока я не выражаю свой восторг. Серафина дает детальные указания для сервировки чая, можно подумать, что мы ждем саму королеву. Я делала это идеально, но все равно поддразнивала ее. Ей нравилось, что я не была податливой. Уважала, думаю.

Однажды в одном из своих писем она очень много написала мне. Мы ничего не говорили друг другу вслух, это было не в наших правилах. Проще написать о своих переживаниях. Может быть, дело было в нашем поколении, в секретах, которые мы должны были хранить, чтобы ориентироваться во враждебном мире. И всякий раз, когда я заглядывала в коробку, зарытую рядом с платаном, самые сокровенные мысли Серафины выплескивались на бумагу, а мои глаза жадно впитывали их.

О боже! Я подскакиваю в постели.

Я знаю, что меня мучает. Коробка, в которой мы прятали наши письма. Что, если есть еще одно письмо, ожидающее меня? Серафина была требовательной, вдумчивой, всегда просчитывала на три шага вперед.

Это рискованно, но не за гранью возможного.

Завтра я проверю. Уверена, что письмо, которое она мне написала, было важным. Я не успокоюсь, пока не найду его или не обнаружу новое.

Медленно ложусь обратно в постель. Я все еще на взводе, но теперь, когда у меня есть план, немного успокаиваюсь.

Затем я снова вскакиваю, потому что слышу крик.

Сейчас 2:44 ночи, и я смотрю в потолок, на лепнину, и хочу быть где угодно, но только не здесь. Но этого не происходит. У них на меня другие планы. Однако у меня на себя тоже имеются планы. Где же картина? Мне некомфортно охотиться за ней при дневном свете. Дарси обещала мне ее, да, но, несмотря ни на что, у нас еще не было разговора об этом, полагаю, он будет не из приятных.

Убийца разгуливает на свободе, но я по-прежнему придерживаюсь точки зрения, что это серийный убийца. Или Раф, который, по логике, вообще не должен был снова здесь показываться.

Я вылезаю из кровати и открываю скрипучую дверь, стараясь делать это тихо, чтобы не разбудить Арабель в комнате напротив. Воздух здесь прохладный, и я потираю плечи на ходу, время от времени дотрагиваясь до стены, когда не вижу, что впереди.

Моя цель – спальня Серафины. Картина должна быть где-то там. Вероятно, я ее пропустила. В этот раз я буду внимательней.

Я на цыпочках поднимаюсь по ступенькам, добираюсь до лестничной площадки. Останавливаюсь. Единственные звуки – это звуки дома, погруженного в сон: шелест листьев об оконные стекла, едва различимый стук моих ног по камню. Я собираюсь повернуть направо, в комнату Серафины, когда тень превращается в фигуру и бросается ко мне.

Я кричу.

Несколько минут спустя мы все собираемся в холле, в разной степени раздетые. Яркий свет режет глаза. Мои несчастные глаза! Рискну предположить, что все мы несчастны.

– Что ты здесь делала? – спрашивает Дарси с крайне обиженным видом, плотнее запахивая халат на талии. – Джейд, что ты здесь делала?

– Ничего плохого! Я клянусь. Я имею в виду… ничего криминального.

– Тогда почему ты пряталась, как преступник?

Арабель тоже здесь, в розовой шелковой ночной рубашке и халате в тон. Викс в пижамной рубашке и шортах с принтом в виде кактуса. Сильви в бледно-голубой хлопковой ночной рубашке с бутонами роз. Я не могу поверить, что побеспокоила Сильви в ночь после нападения на ее. Я чувствую себя ничтожеством.

– Картина, – наконец выдавливаю я, глядя только на Дарси. – Мне нужна картина.

– Картина. – Ее губы кривятся в недовольной гримасе. – Господи, Джейд. Ты не можешь дать душе моей бабушки упокоиться, прежде чем мы поговорим о твоей картине? Ты одержима этой картиной. Если бы я не знала лучше…

– Если бы ты не знала лучше что?

Но она ничего не отвечает, просто вызывающе смотрит на меня.

– Я больше не буду ходить вокруг да около, – говорю я, не сводя с нее глаз. – Только не после того, как те дети напали на Лакса. И если бы твоих бабушку и дедушку отправили в Освенцим, ты бы тоже была одержима принадлежащей им картиной.

– Освенцим? – слабо спрашивает Сильви.

Я закрываю глаза.

– Давайте все вернемся в постель. Мы можем поговорить об этом утром.

Утром, однако, мы не говорим об этом, потому что я и Викс просыпаемся рано и быстро завтракаем, не дожидаясь остальных. Вскоре мы уже садимся в Uber, где стоит запах, точно из спортивной сумки подростка, поэтому мы опускаем окна, и мои волосы теперь имеют текстуру, напоминающую губку Brillo[73]. Я забыла резинку – в отличие от Викс, волосы которой красиво собраны на макушке.

Повезло ей. Она смотрит в окно, за которым проносятся поля.

– Мы близко к морю, – говорит Викс. – Странно, что мы не увидим его в этой поездке.

Я не уверена, зачем ей понадобилось море, от которого мы все еще довольно далеко, просто рада, что она сразу же не принялась жаловаться на то, что я разбудила всех посреди ночи, и не расспрашивает меня о картине.

– Нам повезет, если мы просто выберемся из этой страны, – замечаю я. – Помнишь Аманду Нокс[74]?

– Черт. – Викс поворачивается ко мне. – Я не подумала о ней.

– Нас могут ждать годы во французской тюрьме. – Я шучу, но в каждой шутке есть доля правды. – Если только мы не сможем сбежать из шато ужасов.

Тишина, затем Викс говорит:

– Я так рада, что мы едем в санаторий! Отвлечемся от всего.

Я не отвечаю, потому что эта экскурсия отвлечет меня от одной ужасной вещи и заменит ее другой.

– Джулиет нравилось строить замки из песка на берегу моря, я тебе когда-нибудь говорила об этом? Однажды она даже получила награду. Она могла заниматься этим часами. Держу пари, ей бы понравилась Ницца.

– Где же вы строили замки из песка? – Я перекрикиваю порывы ветра в машине.

– На побережье Джерси. У мамы Джулиет там дом. Это безумие, она часами может лепить и украшать их. – Викс улыбается. – Я так и не поняла в чем смысл. Она тратила столько времени на то, чтобы построить замок только для того, чтобы волна унесла его.

Я киваю. Мне тоже не понятно. Ни Себ, ни я не строим замки из песка. Мы – пара, у которой есть цель с долговременным эффектом, и мы должны достичь ее. Мы совсем не похожи на безумцев, которые сидят на пляже и что-то лепят только для того, чтобы это в конечном итоге исчезло.

– Ты с ней разговаривала? – интересуюсь я. – Рассказала, что произошло? – Я впервые осознаю, как все происходящее, должно быть, тяжело, для Викс в частности. Остальные замужем, пусть даже имеется треугольник: Арабель – Дарси – Оливер. Себ интересовался, как у нас дела, он очень обеспокоен. Он даже поговорил с сотрудником полиции, ведущим это дело. Я понятия не имею, как он умудрился дозвониться до офицера Дарманен, не говоря уже о том, что заставил ее уделить ему время. Пусть даже он не узнал ничего, кроме того, что они полагают, что вышли на главного подозреваемого. Себ признался, что думает, что это Дарси. Я нахожу это совершенно диким. Дарси никогда бы не убила Серафину. Но, с другой стороны, Себ не знает подробностей их отношений. Только мы, девочки, в курсе.

– Я написала ей, – признается Викс, и моему мозгу требуется мгновение, чтобы вернуться к заданному мной же вопросу.

– Ответила?

Викс пожимает плечами и заставляет себя улыбнуться.

– Нет.

– Что у вас случилось, девочки? Я все еще действительно не понимаю.

– Джулиет узнала, что все эти годы я принимала деньги от Серафины.

Я молчу. Я знала о том, что Серафина покровительствует Викс. Подруга однажды призналась мне, потому что для меня всегда было странно, что она позволяет себе вести такой образ жизни, и я задала ей вопрос. Не хочу сейчас давить на Викс, но я не удивлена, что Джулиет так отреагировала.

– И я не знаю… еще Арабель водила меня по магазинам и платила за вещи, когда я была в плохом состоянии после мастэктомии. А потом позвонила Серафина и захотела встретиться со мной здесь. И я не смогла объяснить Джулиет почему. Так что Джулиет просто показалось, что у меня от нее слишком много секретов. Я понимаю. Но…

Я жду, что она продолжит, но она молчит. Я убираю волосы с лица.

– Ну, знаешь, как говорят?

– Как говорят? – спрашивает она с надеждой, как будто я собираюсь дать ей какую-то волшебную таблетку. Я испытываю прилив сочувствия к своей подруге.

– Говорят, что пока ты не умер, это не конец. – Я улыбаюсь, но потом понимаю, что это не так смешно в контексте нынешней недели.

– Пока ты не умер, это не конец, – повторяет она, и тогда я понимаю и другой подтекст. Какая же я идиотка! Как я могла сказать такое своей подруге, которая пережила рак молочной железы?

– Я не имела в виду… О черт, Викс, я совершенно не это имела в виду.

– Да. Это должно обнадеживать.

Я киваю.

– Викс, послушай, тебе придется рассказать мне о своей встрече с Серафиной. Я полагаю, ты рассказала полиции?

– Да, но это просто нечестно, – говорит она, и я понимаю, что сейчас она о Джулиет, а не о картине, что меня раздражает. – Я была такой хорошей подругой! Помнишь, как я купила ей билеты на Билли Джоэла в Мэдисон Сквер Гарден? Наши места были шикарными, и мы провели чудесный вечер. И я сюрпризом отвезла ее на выходные в Чарльстон на ее день рождения, и…

– Это все подарки, – мягко вставляю я, наблюдая, как мимо пролетают кукурузные поля и оливковые рощи.

– Хм? Да, конечно, это так. Потрясающие подарки!

– Ну, может быть, откровенность важнее, – мягко продолжаю я, стараясь, чтобы это звучало беззаботно.

Губы Викс сжимаются, и она снова смотрит в окно, отворачиваясь от меня.

– Я не пытаюсь причинить тебе боль. – Я кладу руку ей на колено. – Просто объясняю тебе другую точку зрения. Например, Себ тоже любит экстравагантные подарки. Но для меня проявление любви – это действия. И хотя это не является его естественной склонностью, но он всегда вынесет мусор или починит посудомоечную машину, если я попрошу. Даже если очень занят.

– М-м… – Она промокает глаза рукавом и надевает солнцезащитные очки.

– Викс… – говорю я, моя рука все еще поглаживает ее колено.

– Иногда мне просто хочется съехать с дороги. – Ее голос едва слышен в реве ветра.

– Дорога? Нравится эта машина?

– Нет. Дорога. Понимаешь? Вроде как жизненный путь. Иногда мне просто хочется остановиться и сойти с него.

У меня комок в горле. Это потому, что я сочувствую своей подруге и понимаю, какое душераздирающее заявление она сделала? Или потому, что глубоко внутри меня эти чувства тоже находят отклик?

– Понимаю, – наконец произношу я. – Думаю, что все мы иногда хотим сойти с дороги.

– Да? – спрашивает она с ноткой надежды, и я вспоминаю, как приятно, когда кто-то говорит тебе, что твои мысли не безумны.

– Да. – И затем мы обнимаемся, сначала неуверенно, а потом так крепко, что я подаюсь вперед, и ремень безопасности давит мне на шею. Я и забыла, что Викс пахнет жасмином. Прошло так много времени с тех пор, как я обнимала ее.

– Нам следует чаще обниматься, – говорит она, когда мы отстраняемся друг от друга. Ее тело все еще прижимается к моему.

– Следует, – соглашаюсь я.

– Nous sommes ici[75], – сообщает водитель, сворачивая на гравийную дорогу, которая делит пополам лавандовое поле. У меня скручивает желудок. Мне нужно выбраться из этой машины.

– Merci! – кричу я, выскакивая из автомобиля, как только он останавливается.

Викс быстро повторяет:

– Merci! – прежде чем последовать за мной.

Затем мы обе опускаемся на колени, тяжело дыша, вдыхая свежий, влажный воздух.

– Это был ужас, – говорю я.

– Ужас, – вторит она, сжимая мою ладонь, и я сжимаю ее в ответ.

Когда мы встаем, наши руки расцепляются, и я смотрю на санаторий, где Винсент Ван Гог провел последний год своей жизни, создав сто пятьдесят своих наиболее известных картин. Я никогда не бывала здесь раньше, у меня не хватило духу приехать. Теперь часть этого увитого плющом массивного каменного здания, с редкими деревьями вокруг, является музеем.

Перед входом ряд арок, подпертых колоннами, и мы двигаемся к ним.

После разговора о «хочу-сойти-с-дороги», мне кажется неуместным затрагивать тему, которая так меня волнует. Мой разум лихорадочно анализирует ситуацию – признание Викс вполне можно воспринять как мысли о самоубийстве, но я отбрасываю эту мысль. Просто у нас случилась сумасшедшая, дерьмовая неделя, а у Викс, кроме прочего, случился сумасшедший, дерьмовый год. К тому же прямо сейчас я не в состоянии держать чувства в себе.

– Ладно, Ви, расскажи мне про встречу с Серафиной. Давай! Речь шла о картине Ван Гога, верно?

Она хмурится, и на мгновение мне кажется, что подруга сейчас накинется на меня или снова расплачется. Но ее лицо расслабляется.

– Да. По крайней мере, Серафина сказала об этом в телефонном разговоре накануне нашего приезда в шато.

– Значит, картина есть! Она действительно, реально существует! Та, которую Серафина украла у моей семьи. – Я едва могу дышать. – Никогда ее не видела, но это правда. Всегда знала, что правда, и все же почти не могу в это поверить.

– Я не имела понятия, что она украдена. – Ужас отражается на лице Викс. – Клянусь тебе, Джейд!

– О чем она тебя просила? – шепчу я. – Мне нужно, чтобы ты рассказала.

– Конечно, я все расскажу. Когда мы впервые приехали в шато, в юности, и она обнаружила, что я художник…

– Что? – нетерпеливо спрашиваю я. Мы почти у входа, когда стайка пожилых людей с ланъярдами[76] на шеях просачивается мимо нас внутрь.

– Она попросила меня прикрыть картину, – шепчет Викс.

– То есть скрыть, – категорично заявляю я.

– Ну, скрыть, но, чтобы можно было восстановить, если понадобится. Осторожно, не повредив оригинал. Мне пришлось изучить этот процесс.

Я осознаю все эти удивительные факты.

– И ты это сделала?

– Я не знала, что она принадлежала вашей семье. Клянусь богом, Джейд!

– Но ты ведь догадывалась, что в этой просьбе есть что-то очень неправильное?

Викс отводит взгляд.

– Мне хотелось сделать это для нее. Это казалось важным. Я верила ей и не думала, что у нее злые намерения.

– И за то, что ты это сделала, она обеспечила тебя деньгами на всю оставшуюся жизнь, – говорю я, складывая все это воедино. – Не забудь эту часть.

– Причина вовсе не в этом! – Викс возражает громко, но без особой убежденности.

– Картина в ванной, – бормочу я себе под нос. – Мрачная, черная, с цветами. Это ты нарисовала.

– Вау, как… Я имею в виду, как ты вообще смогла догадаться?

– Мне всегда казалось, что в этой картине есть что-то странное. Все остальные полотна абстрактные, фактурные. Кремовые, серые тона или обнаженные натуры. Никакой резкости и ничего похожего на реализм, если только мы не говорим о Дега или Ренуаре.

Викс опускает взгляд на свои руки.

– Нет, ни Дега, ни Ренуаром я точно не являюсь.

– И размер, – поспешно добавляю я. – Примерно тот, что описал мой отец. Но я на самом деле не думала… Я на самом деле не верила… – Я меняю тактику, потому что иначе могу закричать или сделать что-нибудь похуже.

Викс делает паузу.

– Она хотела, чтобы я восстановила ее. Вернула оригинал.

Восстановила? Боже мой! Но почему сейчас? Неужели она планировала отдать картину мне? Какая еще может быть причина? Или, возможно, она хотела включить ее в наследство Дарси, чтобы ее случайно не выбросили при продаже недвижимости? Не в первый раз я безмерно зла из-за смерти Серафины. В течение двадцати лет я подавляла в себе желание противостоять ей. Выступить против нее за учиненное с моей семьей. И вот теперь слишком поздно. Я никогда не смогу сказать все, что хотела, и задать вопросы, ответы на которые, скорее всего будут болезненными, но вместе с тем поставят точку в этой истории. Интересно, оценила ли Дарси жертву, на которую пошли мы с моим отцом, чтобы позволить ее драгоценной бабушке спокойно дожить до старости, что она едва ли заслужила своим отвратительным поступком?

– Где картина, Викс? – наконец спрашиваю я.

– Я понятия не имею.

Мы обе пораженно смотрим друг на друга.

– Я искала ее, понимаешь? – объясняю я.

– Когда я обнаружила тебя в комнате Серафины? – Викс кивает. – Я тоже искала ее.

– Не только тогда, – начинаю я и замолкаю, не уверенная, что должна признаваться в этом, в каком свете это меня выставит. – Еще в ночь убийства Серафины.

Викс хмурится:

– Где ты ее искала?

– Везде. В шкафах. В кладовках на обеих кухнях. В ванных комнатах для гостей.

– Везде, кроме ее комнаты? – На лице Викс появляется странное выражение, которое я не могу прочитать. – В какое время?

– Около пяти, – бодро слетает с моих губ, но мне тут же становится не по себе. – Очевидно после того, как произошло убийство. Жутковато, да?

Викс не отвечает. Хотела бы я заглянуть в ее голову и посмотреть, о чем она на самом деле думает. Верит ли она мне?

– Я понятия не имела, что эта картина что-то для тебя значит, – наконец произносит Викс. – Если бы я знала, то никогда не стала бы помогать Серафине скрывать ее. И я все еще не понимаю, почему картина Ван Гога, находящаяся у Серафины, принадлежит вашей семье.

– Хорошо! – восклицаю я, ощущая, что теперь мои ноги твердо стоят на земле и как весь мой гнев, неуверенность и страх улетучиваются и превращаются в нечто новое, нетерпеливое. Жаждущее ответов. Жаждущее увидеть и понять. Я вздыхаю. – Пойдем, и я тебе покажу.

Я просыпаюсь с тяжелой головой, не слишком осознавая, где я. Затем мои глаза ловят сквозь жалюзи свет, и до меня доходит. Шато. Место, которым я теперь владею, которое я когда-то любила, которое теперь стало местом моих ночных кошмаров. Здесь день сурка, и конца ему не видно. Я уже несколько дней не прижимала к себе своих детей, не обхватывала ладонями их крошечные плечики, не касалась губами их шелковистой кожи, привычно жалея, что не могу заморозить этот момент на вечность. Я приподнимаюсь на локтях и мельком вижу себя в зеркале напротив. Я кажусь немного испуганной, черная подводка размазалась по щекам. Я забыла умыться вчера вечером. Я – человек, который когда-то фанатично относился к умыванию. Похоже, я становлюсь кем-то другим. Новой собой. И я даже не уверена, что успела с ней познакомиться.

Я хватаю свои часы с прикроватной тумбочки. 10:10. Не помню, чтобы я просыпалась позже семи тридцати с тех пор, как родились дети.

Что ж, мне нужно было выспаться. Прошлой ночью я не смогла преодолеть фазу дремоты, когда ложишься и молишься всему сущему, чтобы оно рассеяло твои мысли и сделало наступление сна быстрым. Оно и близко не было быстрым. Я принялась считать улиток, как учил меня мой дедушка. Он говорил, что овцы слишком большие, слишком суетливые. Улитки движутся куда медленнее. Фа-ла-ла-ла-ла. Каким-то образом, ритм движения улиток ложился у него на рождественскую мелодию. Фа-ла-ла-ла-ла. Одно время это работало, но, увы, не прошлой ночью. Я силилась представить улиток, но запамятовала, как они выглядят. Какая у них раковина? Решила погуглить, и яркий свет от телефона уничтожил остатки мелатонина. Потом я услышала снаружи шорох. Это оказалась Джейд.

Действительно ли она искала картину? Или пыталась сделать что-то еще?

Даже не знаю, к чему я клоню. Подозреваю ли я Джейд? Полагаю, я подозреваю всех, включая себя. Мой мозг функционирует не слишком правильно. Возможно, я немного схожу с ума.

Я знаю, почему не могла уснуть. Не из-за убийства бабушки и нападения на Сильви, не из-за Джейд, крадущейся поблизости, и не из-за садовника, который вызывает у меня смешанные чувства. Друг он или враг? Полагаю, что друг, но стоит признать: мои суждения – отстой.

Нет. Мне не давало уснуть то, что мы с Арабель ничего между собой не выяснили. Не должным образом. Не решительно. Кому принадлежит Оливер? Нам необходимо уладить это. Нам необходимо уладить это прямо сейчас!

Я встаю, снимаю ночную рубашку, затем осматриваю платья, висящие в моем шкафу. Во всем этом многоцветии лишь одно черное – необычно для меня. Я даже не знаю, зачем упаковала его. Возможно, подсознательно предполагала похороны.

Почему-то сейчас кажется правильным надеть именно его. Разговор с Арабель будет мрачным, как бы он ни закончился.

Я натягиваю платье, избегая зеркала. Ничего хорошего не выйдет, если я снова увижу жалкую себя. Иду по коридору мимо комнаты Сильви. Ее дверь закрыта. Намереваюсь проверить, как она, но передумываю. Она запирается на ночь. Мы все это делаем. Дверь Викс, напротив, открыта. Я заглядываю внутрь. Кровать разобрана, покрывала валяются на полу. Они с Джейд, должно быть, с утра пораньше отправились в санаторий. Тем лучше: меньше свидетелей моей конфронтации с Арабель.

Я двигаюсь по лестнице неожиданно бодрыми прыжками. Это напоминает мне о детстве, до того, как умер мой дедушка, о времени, когда каждый шаг в этом месте был наполнен радостью. Направляясь к комнате Арабель, я внезапно останавливаюсь. Провожу пальцами по подновленным деревянным панелям за лестницей, нащупывая старые углубления. Раньше можно было точно так же приложить руку и открыть секретный ход в потайную комнату, в которой я играла в детстве. Арабель тоже.

Как выяснилось, семью Джейд во время войны прятали именно там. Однажды, двадцать лет назад я показала ей эту комнату. Позже она согласилась не предавать огласке ужасное предательство моей семьи. Я всегда чувствовала себя виноватой из-за того, что просила ее об этом. Я защищала имя моей бабушки, но это было и мое имя. Чего я добилась, сохранив все в секрете? Джейд имела право искать Ван Гога. Я скажу ей это, когда она вернется. Конечно, я отдам картину подруге. Это никогда не вызывало сомнений. Мы найдем ее. Она должна быть где-то здесь. Бабушка не стала бы от нее избавляться. Возможно, именно это было целью ее приглашения. Она сказала, что хочет сделать все правильно. С кем еще можно сделать все правильно, как не с Джейд?

Моя рука автоматически касается углублений в стене. Мои пальцы нащупывают то место, куда я обычно нажимала. Жаль, что при ремонте они избавились от секретной комнаты. Когда Арабель сообщила это, меня охватила печаль, от которой я попыталась отмахнуться. Просто в моем детстве там столько всего произошло, хорошего и плохого. Мой дедушка часто рассказывал мне истории об этом доме и людях, которые в нем жили. Конечно, я не знала грязную правду, связанную с этой комнатой, пока Джейд не посвятила меня. Я пытаюсь думать, что мои бабушка и дедушка были наивны, что поступили так не намеренно. Но мой мозг не хочет приспосабливаться к этой версии. Именно в эту комнату я бросилась, когда мой дедушка умер прямо у меня на глазах. Полагаю, она похожа на пещеру, что-то вроде объятий, чего нельзя сказать об остальном огромном шато.

Я нажимаю на желобки, ничего не ожидая, но происходит нечто непредвиденное.

Я ошеломлена – на мгновение парализована, – когда панель выдвигается. И затем, механически повторяя то, что столько раз делала в детстве, я проскальзываю внутрь.

– В 1889 году тридцатишестилетний художник по имени Винсент Ван Гог поселился в этом санатории в Сен-Реми. Незадолго до этого Ван Гог, страдающий галлюцинациями, отрезал себе одно ухо лезвием бритвы. Он чувствовал себя отвергнутым обществом и покинутым своим любимым братом, у которого намечалась свадьба. В этом приюте Ван Гог провел последний год своей жизни, создавая свои самые известные, захватывающие дух картины.

Похожая на бабушку дама по имени Фаустина в бледно-розовом твидовом костюме бодро выходит из фойе и поднимается по лестнице, защищенной от солнца. Мы следуем за ней. Она ведет нас по тусклому коридору в безрадостную комнату с решеткой на единственном маленьком окне. Я осматриваю простое помещение, которое стало последним пристанищем художника в самый плодотворный период его жизни. Это обитель гения. Трудно поверить, что такое количество картин, изученных мной и вызывающих восхищение, были созданы в этом печальном месте.

– Где располагался персонал? – спрашивает Джейд Фаустину.

– Не здесь, – отвечает та. – Это мужские помещения. Кроме того, большая часть персонала жила за пределами санатория.

Джейд кивает. Я пытаюсь разгадать выражение ее лица, но безуспешно.

– Вы можете осмотреться, а я подожду снаружи, – предлагает наш гид и проскальзывает обратно в холл.

Джейд подходит к окну, справа от него расположена металлическая кровать с голым матрасом. Я направляюсь вслед и встаю рядом.

– Ты знаешь, на что мы сейчас смотрим, – говорит она, но я слишком ошеломлена, чтобы ответить. Пшеничные поля, оливковые рощи и виноградники раскинулись в лучах солнца.

Я замечаю кипарисы – культовые деревья Ван Гога. Он говорил, что они постоянно занимали его мысли.

Но кипарисы гораздо меньше по масштабу, чем те, которые он обычно изображал. А за кипарисами раскинулись предгорья Альп – характерный штрих на всех картинах Ван Гога, на которых изображен вид из этого окна.

– Его студия была внизу, – говорю я. – Именно там он писал свои картины, если верить Фаустине. Он здесь не рисовал.

Джейд кивает, но ее глаза по-прежнему устремлены вдаль.

– Здесь ему разрешали делать наброски. Но все же вид из этого окна в той или иной форме представлен на двадцати одной его картине.

Я тоже это знаю. Я тоже провела свое исследование, и как художник, и как человек, с которым Серафина поделилась своим секретом, или малой его частью.

– Двадцати двух, – тихо произношу я, с трудом подбирая слова. – Эксперты ошибаются. На самом деле этот вид представлен на двадцати двух картинах Ван Гога.

– Да. – Джейд кивает почти гордо, как школьная учительница, чей ученик сказал что-то умное. – Совершенно верно. Двадцать две. И если меня точно проинформировали, двадцать вторая картина – самая трансцендентная из всех.

Мне приходится ненадолго ухватиться за оконную решетку, чтобы не упасть.

– Тебя точно проинформировали, – наконец произношу я.

После осмотра студии Ван Гога на первом этаже и других не слишком вдохновляющих помещений мы с Джейд выходим в сад. Фаустина рассказала, что директор санатория был прогрессивным человеком и верил, что приобщение к искусству и музыке, а также пребывание в окружении красот природы полезны для душевнобольных. Он распорядился разбить обширные сады, которые сохранились и по сей день.

Мы проходим через ряд каменных арок, лабиринт подстриженных живых изгородей и садимся на скамейку под миндальным деревом. В голове у меня абсолютный сумбур. Сидеть здесь странно: я почти могу вызвать в воображении цветущее миндальное дерево Ван Гога. В письме другу он выразил свое одобрение этой конкретной картине, написанной, как и все остальные, в промежутках между эпизодами галлюцинаций. Существует распространенное мнение, что картины Ван Гога выиграли от его психического заболевания. Но на самом деле, исходя из исследований, которые я провела, и по моей собственной художественной оценке, его картины были фантастическими, несмотря на его болезнь, а не благодаря ей.

Иногда я сама задаюсь вопросом, не являются ли мои картины некачественными из-за того, что мне не было нужды рассчитывать на них? Винсент мечтал стать художником; живопись и успех двигали им. Но, возможно, мое стремление к творчеству притуплено – всегда притуплялось – покровительством Серафины. Это невеселые мысли, но я не могу выбросить их из головы.

Я на три года старше, чем был Ван Гог, когда покончил с собой. И чего я достигла? Одна выставка в галерее в Челси, пять лет назад. Несколько картин в год, которые продавались за ничтожные суммы. Ван Гог написал сотню картин за один лишь год, проведенный в этом санатории. Мне удалось гораздо меньше, и каждая картина написана благодаря выдержке и серьезным усилиям. Нет легкости. Если честно, радости тоже никакой. Я надеялась, что меня вдохновит возвращение в Прованс, в шато. Сейчас эти надежды кажутся совершенно смехотворными.

Я снова перевожу взгляд на миндальное дерево. На Ван Гога оказали влияние японские гравюры того времени, этот факт наиболее очевиден в его «Цветущем миндальном дереве». Мой разум мечется между реальностью и картиной, картиной и реальностью. Над миндальным деревом Ван Гога запечатлено самое лучезарное и чистое голубое небо, которое он когда-либо рисовал. Он задумал эту картину как подарок на крестины своему маленькому племяннику, названному в честь него Винсентом.

– Я люблю тебя, – шепчу я, обращаясь, конечно, к дереву.

– О боже, – произносит Джейд, но она не смеется, как обычно.

Я не говорю Джейд, что, возможно, я признаюсь в любви человеку, чья картина изменила мою жизнь в лучшую и одновременно в худшую сторону.

Но я постоянно думаю, что лучший способ любить Бога – это любить много всего. Вот что он сказал.

Может быть, моя проблема, Винсент, в том, что я люблю слишком многое, слишком сильно. В который раз мои мысли возвращаются к Джулиет. Какие же однообразные у меня мысли! Я заставляю сеья вернуться к картине, которая стоит между мной и Джейд, как слон в комнате[77].

Пока мы в тишине впитываем окружающую нас красоту, я чувствую призрак человека, который занимает наши мысли. Мы точно образовали четырехугольник – Джейд, я, Серафина и художник по имени Винсент Ван Гог.

– Ты расскажешь мне о своей семье? – наконец прошу я. Страх охватывает меня, когда я понимаю, что мы уже не сможем вернуться к Джейд и Викс, которыми были до этого. Каким-то образом я понимаю, что произнесенное здесь изменит все. Простит ли она меня? Я понятия не имею.

Джейд тоже смотрит на миндальное дерево. Интересно, думает ли она о том же, что и я, о секретах и лжи, которые мы хранили. О Ван Гоге, о его непростой жизни и тех прекрасных полотнах, которые он создал.

Когда она переводит взгляд на меня, ее лицо становится пепельно-серым, и я догадываюсь, что она думает не о печальной участи Ван Гога, а о судьбе других людей. Я понимаю, что ее мысли заняты не нашими тайнами, а другими, куда более старыми загадками.

– Да. Пришло время рассказать друг другу все, тебе не кажется?

– Мой отец вырос в зажиточной семье, в районе Ла-Ютери в Сен-Реми. Его отец был коммерсантом. Его мать души в нем не чаяла. Он родился в 1932 году, ему было восемь, когда нацисты захватили власть во Франции. Париж пал в 1940 году, четырнадцатого июня – в день его рождения. Папа помнит, как его мама пекла ему шоколадный торт, но в тот день она так сильно плакала, что слезы капали на глазурь.

– Твои бабушка и дедушка знали, чем им это грозит? – спрашиваю я. Минуту назад было солнечно, ослепительно, и вдруг над нами нависли тучи и все потемнело. Я потираю свои обнаженные плечи, по которым теперь бегут мурашки.

– Папа говорит, что они пытались оградить его от страхов. К тому же они были богаты и надеялись, что смогут избежать проблем. Но до них доходили слухи о депортациях, лагерях. Особенно когда все это началось в Париже. И когда евреям Воклюза пришлось зарегистрироваться.

– Зарегистрироваться, – повторяю я, чувствуя тошноту.

– Да. Они подумывали о переезде в Ниццу или Марсель, которые в то время не были оккупированы, как Сен-Реми, к тому же там, на побережье, они могли бы взять лодку и сбежать. Но у них была прекрасная жизнь в Сен-Реми, и они решили, что в случае необходимости всегда смогут быстро добраться до побережья. Кроме того, они думали, как и все в то время, что это скоро закончится.

– Это не закончилось, – бормочу я.

– Нет. – Джейд закрывает глаза. Ее лицо выглядит достаточно спокойным, но я замечаю, что ее пальцы сжимаются в кулаки. – Нет, этого не произошло. В сорок втором году немцы оккупировали юг Франции, и именно тогда семья моего отца, наконец, начала действовать. Ходили слухи, что будет массовая депортация. Да, у родителей моего отца были деньги, но их основное богатство составляли две невероятно ценные вещи. Одной из них была картина, которая висела в кабинете моего деда. Это была особенная картина, которая появилась в семье особым образом. Они не афишировали ее. Они даже не рассказывали о ней своим самым близким друзьям. Они не планировали расставаться с ней, пока судьба не заставила их это сделать.

У меня в горле образуется комок, потому что конечно же я видела эту картину. Я держала ее в руках и теперь чувствую вину и стыд. Никогда за миллион лет я не подумала бы, что она когда-то висела в доме семьи Джейд.

– Вторая «Звездная ночь», – шепчу я, и мысленно переношусь в тот день в гардероб Серафины почти двадцать лет назад, когда она оставила меня, поручив секретное задание. Это был одновременно лучший и худший день – стоять перед этим шедевром. Я читала, что Ван Гог пытался покончить с собой, проглотив свои краски и скипидар всего за несколько недель до написания картины «Звездная ночь». По всей вероятности, после той неудачной попытки самоубийства он использовал для ее создания остатки этой краски. И мне было поручено смотреть на густые мазки в технике импасто[78] всего в нескольких дюймах от моего лица – и прятать их.

Что ж, никто меня к этому не принуждал. Спустя десятилетия после свершившегося факта я чувствую это – свою утраченную порядочность. Я и тогда это чувствовала, но легче отогнать подобные чувства, когда тебе чуть за двадцать. Легче быть плохим человеком, человеком с шаткими моральными устоями. Ты думаешь: «Скоро я стану тем, кем буду гордиться». Но потом годы укладываются друг на друга, как кирпичики джанги. Уберите один из них, и вся прочная башня, на которую ты надеялся, рушится.

– Да, – подтверждает Джейд. – Правильно. Невероятная «Звездная ночь», о существовании которой, помимо слухов, мало кто знает. Видишь ли, бабушка моего дедушки – моя прапрабабушка – была медсестрой в этом самом санатории.

– Ух ты! Боже мой!

– Да. Очевидно, она была добрейшей женщиной. Именно она дважды в неделю делала ванну Ван Гогу. Они беседовали. Она говорила, что он умный. Чрезвычайно умный, начитанный и красноречивый. Она называла его самым здравомыслящим пациентом в санатории. Все это передавалось по наследству. Семейные предания, я полагаю. Папа помнит истории, которые рассказывали ночью при свечах. Каждый раз, когда она купала его, Ван Гог описывал папиной прабабушке, что он рисует. Он пообещал, что нарисует что-нибудь и для нее.

Я едва могу дышать, не говоря уже о том, чтобы говорить.

– Да. – Джейд практически торжествует, захваченная силой этой истории. – Я почти никому не рассказывала об этом, Викс. На самом деле, только Дарси и Себу. Это безумие – говорить тебе сейчас. Ван Гог сказал моей прапрабабушке, что напишет для нее что-нибудь исключительное.

Я наконец-то обрела дар речи.

– Он написал в письме, что «Звездная ночь» провальна. Он считал, что не уловил истинного настроения момента. Она никогда не была его любимой.

– Да, – соглашается Джейд. – Вот почему он сделал набросок, пытаясь ее улучшить. Набросок был похищен офицером Красной Армии во время Второй мировой войны. Сейчас он хранится в России в запасниках Эрмитажа.

Конечно, я знаю все об этом наброске. После того, как я впервые встретилась с Серафиной и она дала мне задание замаскировать картину, которая, по ее утверждению, принадлежала ее семье, я провела исследование. Конечно, я это сделала, просто не могла иначе.

– Но в «Звездной ночи» номер два, – произносит Джейд дрожащим от волнения голосом, – Ван Гог исправил проблемы, которые видел в оригинале. Знаешь, своими «Звездными ночами» он проложил путь современным художникам. Обычно он рисовал то, что видел, но «Звездные ночи» ему приходилось рисовать, опираясь на свое воображение. Из его спальни открывался этот вид, но он представил себе маленькую деревушку в долине, которой на самом деле не существовало. Он осветил каждый дом в деревне ярким газовым светом, чтобы подчеркнуть звезды. И папа говорит, что вторая картина была еще более «электрической», чем первая, если ты можешь себе представить.

– Я могу себе представить, – тихо говорю я.

Она кивает.

– Звезды и водовороты в небе, целые галактики сближаются в номере два. Затем появляется ранний утренний туман, но горы более извилистые…

– И крыши в деревенских домах изогнуты. Не прямые.

– Да. – Джейд одобрительно кивает. – Я рада, что девочки сегодня не присоединились к нам, Виксен. Я понимала, что мы должны были быть только вдвоем.

Что-то в этом заставляет меня похолодеть. Как будто я забыла, что посреди всего фигурирует убийство. Не просто убийство, а убийца. Никто из нас не хочет верить, что это мог быть один из нас. Этого не может быть! Это поставило бы под сомнение все известные нам истины. Но эта история уже бросает вызов всему, что я знаю о мире.

Что бы Серафина ни сделала с семьей Джейд, она сделала это сознательно. Она заставила меня замаскировать картину. Я боготворила эту женщину. Брала у нее деньги все эти годы. Мне становится дурно, когда я понимаю, что эти деньги достались кровью. Кровью семьи Джейд.

– Была еще одна дорогая вещь, которую семье моего отца пришлось отдать ради своей безопасности, – продолжает Джейд, отвлекая меня от моих закручивающихся в спираль мыслей. – Бриллиантовое колье, которое мой дедушка унаследовал от своей матери и подарил моей бабушке. Оно было очень необычным – золотая цепочка с тремя равномерно расположенными цветами, сделанными из бриллиантов.

– О черт! – Я чувствую, как моя рука тянется к обнаженной шее, как будто я собираюсь обнаружить там ожерелье. Эта история становится все безумнее. Все чудесатее и чудесатее. Это дико – сидеть в санатории, где Ван Гог сошел с ума, и чувствовать, что повторяешь его судьбу.

– Ты помнишь, – категорично заявляет Джейд.

– Конечно, – наконец удается выдавить мне. – Серафина была в нем, когда мы впервые встретились с ней. На самом деле, все то время пока мы учились.

– Да. Точно. И я всегда думала, как же это красноречиво! Возможно, она спрятала картину, но ожерелье моей бабушки красовалось прямо у нее на шее. Кровь на коже, давай будем честны. Она сделала то, что сделала, и носила добычу на шее. Ошибки быть не могло. Возможно, я бы думала о ней по-другому, попыталась бы приписать ей благие намерения. Но она была такой откровенной. Надела ожерелье… можешь себе представить большее зло?

Я не отвечаю. Я впитываю информацию. Или, по крайней мере, пытаюсь.

– А когда Дарси вышла замуж, ожерелье каким-то образом исчезло.

Я все еще смотрю на миндальное дерево, в голове у меня шумит, но затем краем глаза вижу руку Джейд на ее шее, теребящую колье, которое она всегда носит. В нем есть лишь один массивный бриллиант.

– Это?..

– Да, – произносит она почти с гордостью.

– Думаю, тебе лучше продолжить свой рассказ.

– Конечно. Мы почти подошли к лучшей части. – Ее лицо вытягивается. – Лучшая часть – это самая ужасная часть, – поясняет она. – Заранее прошу прощения.

– За что?

– За то, что я собираюсь забить последний гвоздь в крышку гроба твоей драгоценной Серафины.

– В тот момент папе было десять лет. Что ты помнишь из того времени, когда тебе было десять, Виксен?

Я пролистываю воспоминания.

– Только обрывки. Ничего особенного, если только что-то не было особенно ужасным. – Я морщусь. – Помню о собаке, которая сорвалась с поводка и прыгнула на меня, изувечив мое лицо. Мне пришлось сделать операцию, наложить швы. По сей день я в ужасе от собак.

– Вот именно. – Джейд кивает. – Лучше всего мы запоминаем ужасные вещи. Интересно, почему так.

– Должно быть какое-то психологическое объяснение. Значит, твой отец помнит все?

– Все. Видишь ли, мой дедушка и отец Ренье вместе занимались коммерцией. Папа толком не знал, в чем дело, просто однажды ему неожиданно приказали собрать небольшой чемодан и попрощаться со своим домом. К этому времени у него уже был младший брат, которому не исполнилось и года. Его мать пыталась представить все как приключение, но папу было не одурачить. Ходили слухи об облавах, и евреи уезжали внезапно посреди ночи. Папа помнит, как его мама зажала ладонью рот малышу, когда он начал плакать. Папа испугался, что она может его задушить, но она не убирала руку, пока он не перестал хныкать. Они прошли пешком много миль и, наконец, добрались до больших металлических ворот. Папа точно помнит герб.

Все мое существо напрягается от страха. Конечно, я уже знаю, о чем речь.

– Три льва, держащие в когтях корону.

– Да. Их поместили в комнату под лестницей. Они должны были оставаться там и не издавать ни звука. Серафина приносила им еду.

– Серафина? – спрашиваю я, все еще не в силах осознать это.

– Да. Папа знал ее по имени. Им разрешалось пару раз в день выходить в туалет. Размяться. Вот и все. Такая была жизнь.

– Как у Анны Франк, – говорю я, не веря своим ушам. – Все это произошло в шато?

– Да. – Джейд кивает. – Дарси показала мне комнату, где они прятались. Под лестницей.

– Под лестницей. – Я смутно помню какой-то разговор об этом между Дарси и Арабель, но я никогда раньше не слышала об этой комнате. Теперь я с ужасом думаю о том, что еще ждет меня в этой истории. Чего еще я не знаю о Серафине и о моих друзьях.

– Но однажды, пару месяцев спустя, в комнату вошла Серафина. Мой отец прекрасно помнит это. Она объявила им, что они должны уйти. Что семья больше не может их прятать. Что нацисты ходят от двери к двери, выискивая евреев. Не похоже, что у нацистов была конкретная информация, что моя семья была спрятана в шато. Но Демаржеласс просто отказали им в помощи, когда это стало представлять для них реальную опасность.

– Боже мой. – Я ощущаю, как что-то подкатывает к горлу. Я сгибаюсь пополам и чувствую, как Джейд трет мне спину. – Я должна утешать тебя, а не ты меня, – произношу я, когда наконец снова сажусь прямо.

– Я знаю эту историю давно, Виксен. Я прожила с ней всю жизнь. Ты – нет.

– Значит, Серафина предала их? Твой отец уверен? Это была не мать Ренье?

– Я показывала ему фотографии Серафины. Да, это была она. Без сомнения. Тогда она была молода. Девятнадцать, что-то вроде этого. Папа не перепутал бы ее с матерью Ренье.

Я киваю, не в состоянии смириться с таким ужасным поступком человека, которого, как мне казалось, я знала.

– Но она сделала одну вещь. Одну искупительную вещь.

– Какую?

– Она уберегла папу. Она отвела его к паре, которая спасала еврейских детей. У них было что-то вроде детской школы в Мозанне, а позже его перевели в Ле-Мас-Блан, между этим местом и Тарасконом. Там находилось много детей, чьи родители были депортированы или арестованы. Условия были ужасными. Там не было ни электричества, ни отопления, и папа всегда боялся депортаций и рейдов. К тому же он потерял свою семью. Ему было всего десять лет, и в одно мгновение он лишился всего. Серафина едва позволила ему попрощаться с родителями, с младшим братом. Она взяла его за руку и сказала: «Пойдем».

Я сильно мотаю головой, желая вытрясти из себя все это.

– А что случилось с родителями твоего отца? С его младшим братом?

– Их схватили, – бесцветно проговаривает Джейд. – Депортировали в Освенцим.

Я киваю. Я больше ничего не спрашиваю. Слово Освенцим говорит само за себя.

Мы очень долго сидим в тишине в тени миндального дерева, пока не начинает моросить дождь. Но ни одна из нас не предпринимает попытки вернуться внутрь.

– Еще вопросы? – спрашивает Джейд.

– Всего миллион, – шепчу я.

– Да. Мне знакомо это чувство. Миллион вопросов и ни одного ответа. Больше нет. Не от мертвой женщины.

– Почему ты не разоблачила ее? – задаю я вопрос, который опередил все остальные.

– Я обещала Дарси, что не буду этого делать, – просто отвечает Джейд. – Пока Серафина жива. Я увидела герб на листке бумаги, который был у Дарси, когда познакомилась с ней. Не то чтобы я нацелилась на нее, – говорит она, отвечая на другой мой вопрос. Интересно, насколько это правда? – Я имею в виду, я действительно хотела учиться здесь из-за моих корней. Из-за ночных кошмаров папы. У него всегда были ночные кошмары, и они стали моими кошмарами тоже. И как только я увидела герб, я захотела справедливости. Конечно, захотела. И, возможно, еще я хотела отомстить. Ты можешь это понять, не так ли?

Могу ли я? Я ни в чем не уверена, не говоря уже о справедливости и мести. С чего все началось? Где это закончилось? И закончилось ли?

– Ты украла ожерелье, но… Я имею в виду – как?

– Дарси помогла, – говорит Джейд. – Как только я набралась смелости рассказать ей о связи между нашими семьями, она тоже захотела возмездия для меня. Ты помнишь? Каждый раз, когда мы приходили в шато?

Я дрожу. Как она могла это сделать? Я не понимаю. Но это неопровержимо. Весь тот семестр, каждый раз, когда я видела Серафину, на ней было бриллиантовое колье с цветами, испачканное кровью семьи Джейд.

– В конце концов Дарси предположила, что самое подходящее время – ее свадьба. Это было так… – Джейд делает глубокий вдох. – Никто и никогда не проявил ко мне большего великодушия. Ведь это была ее свадьба, и для Дарси это…

Она замолкает, но я понимаю. Дарси всегда была невестой из сказочной свадьбы. Впервые увидев ее, ты сразу понимал, что у нее под кроватью лежит альбом с вырезками из журналов, воплощающих ее мечту об этом событии.

– Она раздобыла дубликат ключа от комнаты Серафины, придумала какой-то предлог. Серафина не задавала лишних вопросов. Мы выбрали время, когда у нее был запланирован поход в спа. Дарси набрала код от сейфа наугад – и не ошиблась: это была дата рождения ее отца. И можешь представить? Ожерелье просто лежало там, и его можно было взять. Это было безумное, абсолютно дикое ощущение – держать его в руках.

– Твой отец, должно быть, был на седьмом небе от счастья, – предполагаю я. – Получив его обратно.

Челюсть Джейд твердеет.

– Папа ни от чего не бывает на седьмом небе. Ожерелье стало почти непосильной ношей для него, и в любом случае были некоторые финансовые проблемы. – Она делает паузу. – Неудачные инвестиции.

– Ах… Так это все, что осталось? – Я указываю на ее колье, на один большой круглый бриллиант.

– Да. – Она водит бриллиантом взад-вперед по цепочке, как обычно. Забавно, что вещи, которые вы всегда замечали, но никогда не считали важными, предстают в ином свете, стоит копнуть глубже.

– Но ожерелья было недостаточно, верно? Ты хотела картину. То есть, конечно, хотела. Она твоя. Принадлежит твоему отцу. И именно ее ты искала, когда я увидела тебя в спальне Серафины?

– Да.

– Неужели… – Я не могу заставить себя закончить предложение.

– Ты можешь спросить меня, Викс. Ты можешь спросить меня о чем хочешь.

– Ты убила Серафину? – наконец произношу я тихо.

Джейд молчит. Просто крутит в пальцах свой бриллиант.

Я сижу здесь с убийцей? Мне нужно знать.

Или нет?

Возможно, в этом моя проблема. Возможно, я лишь притворялась перед самой собой, хотя всегда знала, что то, о чем попросила меня Серафина – преступление. И в результате стала соучастником. С этим ничего не поделаешь. И разве это не делает меня таким же плохим человеком – таким же злодеем, – как Серафина?

Мое сердце колотится в груди, пока я пробираюсь в потайное пространство под лестницей. Прошло двадцать лет с тех пор, как я приходила сюда без особой причины. Это была детская склонность, и после смерти моего дедушки, думаю, я связывала это с ним. Я прибежала сюда в мокром купальнике, после того как увидела его неестественно скрученное тело плавающим в бассейне… Всю эту кровь…

Я иду дальше по узкому коридору. Я могла бы достать свой телефон, осветить путь, но обнаруживаю, что мне это не нужно. Я помню, что, сделав семь шагов, доберусь до шнура, висящего у входа в комнату, если его можно так назвать. Шесть, семь – моя рука сжимает шнур. Я дергаю и почти поражаюсь, что лампочка загорается, освещая все. Ну, не совсем все. Мой мозг жужжит, но это сродни вентилятору, который крутится и крутится, не делая ничего значимого. Просто создает потоки воздуха. Место не изменилось. Ничуть. Оно примерно шесть на восемь футов, пустое и запыленное; необработанные стены, голый фундамент, потолок обшит деревом. Я провожу рукой по деревянному книжному шкафу – единственной мебели, которая когда-либо имелась в этой комнате. По крайней мере, сколько я себя помню. Я привела сюда Джейд после того, как, обнаружив наш фамильный герб на моем столе, она поделилась со мной историей своей семьи и своими чувствами. Она рассказала мне, что когда-то здесь был матрас, на котором спал ее отец со своими родителями и младшим братом. Я уточнила имя ее отца, хотя уже подозревала, что оно начинается на М. Выяснилось, что его звали Морис. Тогда я показала ей вырезанные на стене буквы, о происхождении которых я всегда расспрашивала Grand-père.

Прямо сейчас я нащупываю рядом с книжным шкафом МА – Морис Ассулин.

Я стояла здесь рядом с Джейд, пока она обводила пальцами инициалы своего отца и единственный раз в жизни была невероятно сердита на своего дедушку. Он сказал мне, что это вырезал его лучший друг детства. Я узнала правду только спустя много лет после его смерти благодаря Джейд. Я никогда не могла узнать подробности истории о причастности моих бабушки и дедушки к предательству, приведшему к гибели бабушки и дедушки Джейд. А также ее дяди, который тогда был невинным младенцем.

Эту историю было очень трудно переварить, как и то, насколько она может повлиять на дальнейшее. Вероятно, было бы проще поставить крест на нашей дружбе. Подвергнуть сомнению точность воспоминаний ее отца. Обвинить Джейд в том, что она лишь использовала меня, чтобы забрать вещь, которая, по ее утверждению, принадлежала ей. Если бы она возненавидела меня за мои родственные связи. Но я никогда не забуду, что произошло, когда мы сидели на темно-синем диване в зоне отдыха нашего общежития. Ее слезы – несмотря на то, что она крутая девчонка из Нью-Йорка. Мои ногти, впившиеся в собственное бедро. Возможно, мы наговорили друг другу резкостей, которые хотели бы вернуть назад, но все закончилось самыми крепкими объятиями. Мы пообещали друг другу оставаться подругами, настоящими подругами, невзирая на эту уродливую историю, потому что никто из нас в ней не виноват.

Я знаю, Джейд верит в лучшее во мне, а я – в ней. По крайней мере, обычно я верю в нее. Я вспоминаю об @imwatchingyou88 и яростно трясу головой, желая избавиться от этого. Чтобы унизить, я планировала надавить на нее в тот момент, когда она больше всего во мне нуждается. Мне нужно немедленно удалить аккаунт. Не хочу, чтобы Джейд узнала, что я подозревала ее в предательстве. Она бы никогда так не поступила. Никогда. Теперь я уверена.

Я сажусь на пол рядом с книжным шкафом. На меня накатывает волна ностальгии. Раньше я читала здесь, Арабель тоже. Она всегда корпела над кулинарными книгами, делала пометки, между страниц торчало бессчетное количество цветных клейких закладок. Она была слишком взрослой и серьезной, чтобы находить меня интересной, даже несмотря на то, что я была активной и пыталась произвести на нее впечатление. Мы обычно читали в тишине. Иногда мне казалось, что она обижена на меня, но за что? Тогда я думала, что это плод моего воображения. Она просто была старше, круче. Конечно, это было до того, как мы стали подругами. Лучшими подругами. Пока она не украла моего мужа.

Почему Арабель солгала мне о том, что эту комнату ликвидировали во время ремонта?

Внезапно мой взгляд снова падает на книжный шкаф. На верхней полке стоит маленькая корзинка из ротанга, которую я никогда раньше не видела. А к самому шкафу прислонено что-то, завернутое в коричневую оберточную бумагу. Что-то плоское и квадратное. Картина! Без сомнения.

Я протягиваю руку к свертку и с удивлением обнаруживаю, что к внешней стороне что-то приклеено. Повернув упаковку, я вижу конверт из дорогого картона. На нем написано: «Джейд от Серафины».

Я переворачиваю конверт обратной стороной. Клапан открыт. Это кажется мне странным.

Бабушка никогда не оставляла клапан незапечатанным. Ты хочешь знать, открывал ли кто-нибудь твое письмо, Дарси? Ты хочешь уберечь себя от любопытных глаз?

Раньше я смеялась над этим, как над паранойей пожилых людей. Теперь я понимаю, что она имела в виду. Я – любопытные глаза. И когда я рассматриваю застывшую пленку на конверте, я понимаю, что до меня были и другие. Конечно, мне интересно, чьи именно.

Я на мгновение откладываю письмо в сторону и снимаю оберточную бумагу с картины, удивляясь, увидев холст с цветами на выцветшем черном фоне, который висел в одной из ванных комнат, если я правильно помню. Кажется, в комнате Арабель.

Рассказ о принадлежностях для реставрации у Викс продолжает крутиться у меня в голове. Возможно, это тот самый Ван Гог? Принадлежавший Джейд, тот, которого, по ее мнению, мои бабушка и дедушка, украли у ее семьи? Мне этот аспект ее истории казался немного натянутым. С ожерельем все было предельно ясно, бабушка часто надевала его, и Джейд показала мне набросок, сделанный ее отцом, на котором была изображена его идеальная копия. Но картина походила на призрак. Если бы у моих бабушки и дедушки был Ван Гог, разве они не выставили бы его? Или, в конце концов, продали через какого-нибудь подпольного, нелегального дилера, которых, должно быть, великое множество? Или, если они чувствовали себя проклятыми из-за нее, то, возможно, сожгли бы к черту.

Если это Ван Гог, то с картины капает кровь. Но это должен быть именно он, потому что иначе зачем ему стоять здесь, прислоненным к книжному шкафу, в сопровождении записки для Джейд?

Очевидно, Grand-mère написала эту записку перед смертью. Но зачем она это сделала, когда могла просто лично отдать картину Джейд?

Неужели Джейд убила Grand-mère? Я снова возвращаюсь к этому вопросу. Убийства совершают и по гораздо меньшим мотивам. И Джейд, я знаю, очень переживала после нападения на Лакса. В конечном счете детей, ответственных за это, отстранили от занятий, но, как заметила Джейд: «Проблема антисемитизма не будет решена наказанием двоих счастливо отделавшихся детей, играющих в видеоигры в своих спальнях вместо занятий в школе».

Что же тогда поможет ее решить? Убийство моей бабушки?

На мгновение меня охватывает этическая дилемма – оставить письмо бабушки для моей подруги или сначала прочитать его самой.

Черт возьми, конечно, я собираюсь прочесть!

Я разворачиваю лист бумаги, мой взгляд ненадолго задерживается на гербе. Иногда мне кажется, что, если я увижу в своей жизни еще одного льва, еще одну корону, меня стошнит.

Я начинаю читать написанный идеальным почерком текст, и сердце подступает к горлу.

– Убила ли я Серафину? – повторяю я, немного ошеломленная. – Ты действительно думаешь, что я на это способна, Виксен?

Она смотрит на миндальное дерево, и я подозреваю, что она все еще продолжает посылать ему волны своей любви.

– Не знаю, – наконец отвечает Викс, наклоняясь вперед на скамейке. – Когда я размышляю о том, кто мог это сделать, мне рисуется пустота. Это не могла быть Дарси. Она любила свою бабушку. Она очень ее любила. Для меня неубедителен аргумент, что после смерти Серафины она унаследовала миллиарды. Арабель не сделала бы этого – у нее свои собственные миллиарды. И она никогда не стала бы колотить Сильви по голове. – Викс потирает руки. – К тому же она единственная, у кого имеется алиби.

– Оливер, – добавляю я.

– Олли. – Викс изображает французский акцент.

Я вымучиваю улыбку:

– Если мы не сможем смеяться, мы будем плакать.

– Лейтмотив этой недели. Встреча давних подруг, обалдеть, да?

Смех вырывается из моей груди:

– Да уж, вот это встреча!

Викс кивает:

– Сильви не убийца. С этим мы можем согласиться, верно?

– Согласна. Она исключается.

– Остается Раф. Но он был под стражей, когда на Сильви напали…

– Итак, если он убил Серафину, это означает, что кто-то другой напал на Сильви, что…

– Кажется неправдоподобным.

– В высшей степени неправдоподобным.

Некоторое время мы сидим в тишине, переваривая все это, прокручивая в очередной раз, не находя ответов. Миндальное дерево расплывается у меня перед глазами, и мне почти приходится ущипнуть себя, чтобы не унестись во времена, где меня никогда не было. Хотя представляется, что именно там мое место. Потому что те времена кажутся такими настоящими, куда более настоящими, чем действительность, в которой я живу.

– Ты не ответила на мой вопрос, – наконец произносит Викс.

– Я не убивала ее! – Я отвечаю слишком эмоционально, это звучит как попытка защититься, как признание в прямо противоположном. – Клянусь, – говорю я, на этот раз спокойнее. – Клянусь, я этого не делала. Я имею в виду… Не буду врать. Я об этом подумывала.

Викс смотрит на меня, широко распахнув глаза.

– Ты подумывала о том, чтобы убить ее?!

Я киваю, прикусывая губу. Рассказываю ей об инциденте с Лаксом, о том, насколько я была зла и напугана. Затем качаю головой:

– Я не смогла бы убить человека. Я бы никогда этого не сделала. Это означало бы, что я такая же, как она. А я другая, Викс. Ты знаешь это. Кроме того, если бы я убила ее, не думаешь ли ты, что прежде я задала бы ей все вопросы, которые мучили меня всю жизнь? Тот, кто убил ее, отнял у меня последний шанс получить ответы. Что Серафина сделала с моей семьей? Где она хранит картину? Все погибло вместе с ней.

Викс недолго молчит, затем, наконец, произносит:

– Я верю тебе, Джей.

– Хорошо. – Я чувствую, как моя грудь вздымается от вздоха облегчения. И сразу всплывает вопрос, вызывающий зуд в горле. – Это сделала… ты?

– Нет, – утверждает она прямо и спокойно, совсем не защищаясь. – Я любила Серафину. Правда любила.

Я знаю это.

– Я тоже верю тебе, – говорю я, хотя не думаю, что ей это нужно.

Она кивает, проводит рукой по груди. Она часто так делает. Я даже не уверена, что она сама это замечает.

– Кто же тогда убил Серафину? Какой-то случайный злоумышленник? – В голосе Викс слышится сомнение и немного надежды.

– Нет. Хотела бы я в это верить. Боже, как бы это все упростило! Но нет. Мы знаем, что это один из нас.

– Кто-то из нас двоих? Мы снова вернулись к тому, с чего начали?

– Нет. Не думаю, что это кто-то из нас двоих. Я знаю – это не я. И не считаю, что это ты.

– Что ж, если мы этого не делали, тогда, скорее всего, убийца сейчас в шато.

Я дрожу, но не от дождя, который теперь поливает нас с призрачного неба.

– Тогда нам нужно возвращаться. Что, если что-то пойдет не так?

– Да. Нам пора возвращаться, – соглашается Викс, но не встает. – Но мы можем посидеть здесь еще чуть-чуть? Я просто…

Я протягиваю руку и сжимаю ее ладонь. Я все прекрасно понимаю. Есть что-то очищающее в дожде, и в этом моменте, и в этом месте.

– Да, давай посидим здесь еще немного.

Я забираю клочок бумаги со своим именем. Прекрасные зеленые глаза Дарси смотрят прямо на меня, но они словно остекленели, и в них пустота.

– «Арабель»? – неуверенно произносит она, отшатываясь от меня. – В записке написано «Арабель»?

– Да, именно так здесь и написано, – терпеливо соглашаюсь я.

– Арабель, – повторяет она, как несмышленый ребенок. Как умственно отсталая.

– Да. – Я описываю правой рукой круг, – давай, сука, соображай! Мне нужно все объяснять по буквам? В этом доме все идиоты?

– Ты имеешь в виду… это начало той записки, которую полиция нашла в ее комнате? Ты убила Grand-mère? Ты убила мою бабушку?! Боже мой!

Теперь по ее лицу можно прочитать все. Распознать, что она чувствует. Шок, страх. Она ничего не может скрыть, не от меня. Ее всегда любили безоговорочно за то, что она была слабой, хрупкой. Что ж, возможно, кроме Олли. Я это доказала. Дарси называет себя воином, но это не так. Вокруг нее всегда множество людей, поддерживающих ее, а теперь и баснословные деньги. Она не воин. Она – избалованная принцесса.

– В записке не говорится, что я убила Серафину. – Я постукиваю себя по голове указательным пальцем правой руки. – Пошевели мозгами.

Ее лицо покрывается багровыми пятнами, что, честно говоря, не сочетается с ее волосами и бледностью. Она отодвигается по каменному полу подальше от меня. В нескольких дюймах за ней – стена. Ей некуда деваться.

– Там было написано «assassin R»… – Ее нижняя губа дрожит. – Мы перевели это как «Убийца Р», но не придали значения, что слово «убийца» в записке было с маленькой буквы. На самом деле там было Arabelle assassin R — «Арабель убийца Р».

– Да-а-а-а.

Я вижу по ее лицу, что она поняла. Конечно, она поняла не все. Она слишком глупа, чтобы разобраться в чем-то, даже если это происходит прямо у нее перед носом. Но она нашла записку, и она догадывается по моему поведению, по моим словам. Я больше не притворяюсь. Я сорок лет делала это и очень от этого устала. Однако Дарси по большей части в неведении. Так что мне придется ей помочь.

– Возможно, тебе захочется заглянуть в корзину, – предлагаю я.

На ее покрытом пятнами лице появляется некое подобие вызова. Она похожа на мать-ежиху, сражающуюся со львом. Сопротивление бесполезно. Она это знает, и я это знаю. Лев всегда побеждает ежа.

– Я не собираюсь ничего делать, пока ты не скажешь мне, убила ли ты мою бабушку. И я видела, что в корзине. Окровавленная одежда. Перчатки. Мешок улик, без сомнения указывающих на тебя. – Она, задыхаясь, ставит мне условия, будто у нее есть преимущество.

Я медленно вынимаю левую руку из-за спины. Она прищуривается.

Да, у меня в руках пистолет, и он направлен на Дарси. Я не дурачусь.

– Загляни в корзину, – приказываю я. – Посмотрим, что там есть. Под пакетом, который ты называешь уликами.

Краска отхлынула от ее лица, теперь оно серое, как грозовые тучи или надгробия на кладбище. Она лихорадочно роется в корзине и медленно достает конверт, спрятанный на дне.

Я вижу, как ее глаза расширяются, пока она разглядывает его.

«Pour ma chère amie, Sylvie»[79].

– Ты… – Ее голос дрожит. Я понимаю ее реакцию.

– Да, – киваю я, потому что теперь ее губы беззвучно шевелятся. – Да, я ударила свою бабушку по голове. Я ужасно не хотела этого делать. Но, видишь ли, я должна была так поступить, чтобы забрать письмо до того, как она его прочтет. Ты скоро поймешь.

– Ты… ты… ударила свою собственную бабушку по голове. Ты…

– Да, я, я, я. И я хочу, чтобы ты знала: в конечном счете в этом виновата Серафина. Перед тем, как я убила ее, за день до этого, я потребовала, чтобы она отменила свой ужасный план. Но она отказалась. Так что ответственность за все, что мне пришлось сделать, чтобы заполучить письмо, лежит на ней. И к тому же, Дарси, ударила – это такое агрессивное слово. Я вывела Mamie из игры всего на несколько минут, этого времени хватило, чтобы украсть конверт и сбежать. С ней ведь все в порядке. Хотя, говоря это, я чувствую некую вину. Я никогда не хотела причинить боль Mamie. Конечно же нет. Несколько недель назад мы с Серафиной обедали, и она сообщила мне о своем плане, одновременно предупредив, что написала письмо Mamie. Что, если с ней что-нибудь случится, это письмо все равно будет отправлено. Она явно пыталась напугать меня, остановить, и не поняла, что тем самым лишь предупредила.

Теперь я раздражена. Я машу пистолетом и подхожу ближе к своей подруге. Подруга. Это слово наполнено значением, но вряд ли его достаточно, чтобы описать, кем мы с Дарси на самом деле являемся друг для друга. Ей нужно понять все это раз и навсегда. Дарси пытается отодвинуться от меня, от пистолета, но упирается в стену. Спрятаться негде. Больше нет.

– Читай! – приказываю я.

– Что? – Слезы текут по ее щекам.

– Прочти письмо. Больше никаких секретов. Разве ты не этого хотела?

Ее пальцы не двигаются. Похоже, ее мозг отключился. Она больше не контролирует свои конечности.

Я опять должна все делать сама!

Я выхватываю у нее лист, направляя на нее пистолет. Я прошла через все это – о, через столько всего! – не для того, чтобы предоставить ей хоть малейшую возможность дать мне отпор. Нет. Я уничтожу ее, чего бы мне это ни стоило.

Я засовываю письмо между ее пальцами.

– Читай, – приказываю я снова. Боже, как приятно быть самой собой. Это как снять костюм на Хэллоуин, в котором я потела годами.

– Ты убила Grand-mère? – спрашивает она, кажется, в десятимиллионный раз, хлюпая и вытирая рукавом платья свое залитое слезами лицо.

– Да. Я убила твою бабушку. – Я стону. – Ты слишком медленная, Дарси. Возьми себя в руки, соберись наконец! Вруби мозг!

Я делаю глубокий вдох, пытаюсь успокоиться. Вполне естественно, что после стольких лет, после всех планов мне не терпится приступить к финалу. И все же я говорю слишком громко. Эта комната изолирована, но после ремонта стала меньше, а деревянная дверь гораздо тоньше прежней. Она сделана не так, как раньше! Вот почему я попросила Джейд поменяться со мной комнатами, когда мы приехали. В маленькой комнате у лестницы слышен шум из этого помещения. Я знала, что Дарси в конце концов обнаружит его. Очень рассчитывала на это.

И если бы она этого не сделала, я намеревалась приволочь ее сюда под дулом пистолета. Так или иначе, все должно было закончиться здесь.

– Читай, – требую я. – Черт возьми, читай!

– Ты… ты… – Теперь у нее стучат зубы. – Ты убила ее ножом.

– Да. Я хотела, чтобы она почувствовала себя животным. Я хотела, чтобы она почувствовала боль. – Я вспоминаю, какое удовольствие я получала, снова и снова нанося удары Серафине. – Она заслужила это. Она заслужила каждый удар до последнего. Тебе, с другой стороны, я рада подарить быструю, безболезненную смерть. Если ты будешь паинькой.

– Ты собираешься убить меня. – На этот раз она не задает вопроса. Просто констатирует факт.

– Посмотрим, – говорю я, хотя конечно же собираюсь, черт возьми. – Если ты будешь вести себя хорошо и сделаешь то, что я говорю, возможно, и не стану.

Пистолет прохладный и гладкий в моей ладони. С глушителем, конечно. И его невозможно отследить. Его было почти шокирующе легко достать у бывшего постояльца моей гостиницы. Неприятный парень из Марселя, контакт с которым я сохранила на всякий случай.

– Ты собираешься убить меня, – повторяет Дарси, в ее глазах очевиден страх. Она смотрела все эти безвкусные детективные шоу. Так к чему мне переубеждать ее?

– Именно так, – наконец говорю я. – Да, к этому всегда шло. Но сейчас наслаждайся воздухом, которым я позволяю тебе дышать. И, черт возьми, читай! – Я подхожу ближе, приставляю пистолет к ее виску.

О боже, как приятно!

– Прочти письмо, – повторяю я. – Сейчас же.

И, когда она повинуется, я расплываюсь в улыбке.

Чувствую, как у меня трясутся руки, пока я разворачиваю сложенный лист. Из-за него Арабель едва не убила свою бабушку. Если она сделала такое с Сильви, она без колебаний убьет меня. Мне нужно дать ей отпор. Но как? Она стоит в паре шагов, направив на меня ствол, ожидая, пока я прочту письмо. Я никогда не видела пистолет вживую, только по телевизору. Он черный, массивный. Мои мысли возвращаются к игрушечному пистолету, серебряному с черной рукояткой, который был у подруги детства. Я помню ее брата в подгузнике и красной ковбойской шляпе, бегающего по всей квартире и визжащего, среди звуков хлоп-хлоп-хлоп.

Услышу ли я такой же хлопок, когда пуля полетит в меня?

Но мне нельзя умирать. Я не могу умереть. Я принимаю бой. Я воин. Этой психопатке меня не победить. У меня есть Мила и Чейз, ради которых стоит жить. Внезапно мне приходит в голову – если меня не станет и Арабель каким-то образом увильнет от ответственности, у нее появится легкий доступ к моим детям.

Это заставляет меня сорваться с места. Я бросаюсь к ней, к пистолету, и удивляюсь, как легко завладеваю им. Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой.

– Отойди, – говорю я, неловко сжимая рукоятку. Она повинуется. Меня дико трясет. Она делает шаг ко мне, ее лицо бесстрастно. Я не знаю, как мы вообще стали подругами. С чего я вообще решила, что знаю ее. Сейчас она для меня так же непроницаема, как одна из тех восковых фигур в музее мадам Тюссо. – Не подходи ближе!

Она останавливается.

– Ты этого не сделаешь. – Ее глаза почти сверкают, насмехаясь надо мной.

Я не думаю, что способна это сделать. Я не смогу убить ее.

Она подходит еще ближе.

Но если я не нажму на курок, она убьет меня. Она призналась в этом. И я чувствую это нутром. Она не станет колебаться.

Я собираю всю свою волю и нажимаю на курок. Мои глаза непроизвольно закрываются. Я видела в кино, что за этим следует. Брызги крови, повсюду куски плоти. Но ничего не происходит. Ни пули, ни плоти Арабель. Ничего. Я пробую еще раз, давлю сильнее. Ничего.

Арабель, смеясь, подходит и вырывает пистолет из моих неловких рук.

– Ты забыла снять с предохранителя, – цедит она и с силой толкает меня. Я падаю на пол.

Я слышу плач и понимаю, что это я. Мила и Чейз. Это все, о чем я думаю, их милые доверчивые лица, их мягкая кожа. Мои щеки залиты слезами, мое сердце бьется так сильно, что я не удивлюсь, если оно взорвется.

– И кроме того, – доносится до меня голос Арабель, – я его еще не зарядила.

Я наблюдаю, как она вытаскивает что-то и из джинсов и засовывает в пистолет, могу лишь догадываться, что это патрон. Раздается тошнотворный щелчок.

– Но ты точно сыграла мне на руку, – усмехается она, прицеливаясь заново.

– Ты хотела, чтобы я это сделала? – спрашиваю я, тяжело дыша. Я пытаюсь быть хладнокровной, показать ей, что я не боюсь. Но я в ужасе. Чертовски напугана. И все еще ничего не понимаю. Все еще так много недостающих кусочков головоломки.

– Конечно, – кивает Арабель. – Теперь на нем повсюду и твои отпечатки.

– Ты меня подставляешь? – медленно произношу я.

– Да. Таким образом, когда я убью тебя, это будет в целях самообороны.

– Но… но как? – Я ловлю себя на том, что лепечу. – Какой у меня мотив?

Арабель поднимает письмо, упавшее на пол, и снова вкладывает его мне в руки.

– Теперь ты готова читать? Потому что я теряю терпение, а ты ведь не хочешь умереть, не получив ответов, не так ли?

Я скована страхом. Я пытаюсь ответить что-нибудь умное, что-нибудь воинственное, но связь между моим мозгом и ртом разорвана. Он ничего не издает.

Она вздыхает.

– Всякий раз, воображая этот момент, а я делала это много, много раз, да будет тебе известно, я представляла все куда веселее. Думала, что ты будешь более достойным противником. Ладно, начинай читать. У нас не весь день в запасе. Или, по крайней мере, у тебя его нет. Скоро все обретет смысл.

Я вытираю глаза. «Помоги мне, Grand-mère», – вот о чем я думаю, пытаясь сосредоточиться.

Но, по всей вероятности, я молюсь не тому человеку. Есть два письма от моей бабушки. И теперь обнаружилось, что ни то, ни другое написано не мне

Сильви, ma chérie!

О, Сильви. Если ты читаешь это, значит, случилось худшее. Возможно, не самое худшее. Но то, чего я больше всего боялась.

Пишу по-английски, потому что прошу тебя поделиться этим с девочками. Я собрала всех в шато, преследуя две цели. Первая – загладить вину перед Джейд. Ты скоро узнаешь эту историю. Мне было слишком стыдно рассказывать тебе раньше. Пожалуйста, прости меня, моя дорогая, за то, что хранила слишком много секретов.

И вторая, о которой мы тоже не говорили – прежде чем я умру, мне необходимо любым способом кое-что исправить. Исправить, насколько это возможно сейчас.

Сильви, моя дорогая! Не знаю, с чего начать.

Все, что я делала, было ради тебя. Чтобы сохранить обе наши семьи. Хотя, оглядываясь назад, я понимаю, как это сложно. Я стала старше, мудрее и теперь многое вижу иначе. Теперь я бы сделала другой выбор. Но ты не можешь вернуться назад и изменить прошлое, не так ли?

Все, что я хочу сейчас сделать, это защитить тебя и Дарси. И теперь тебе придется сделать это для меня. С помощью этого письма ты должна открыть правду.

Если меня убили, то это сделала Арабель. О, мне так жаль это говорить! Я знаю, как ты любишь эту девушку. Но ты не представляешь, кто она. Хотя, возможно, представляешь. Потому что ты видела зло. И ты знаешь, как оно рождается.

Ты помнишь тот день, когда Ренье погиб в бассейне? Ударился головой о статую? Я наблюдала все это из своего окна.

Позже мы поговорили об этом наедине. Ублюдок умер. Он действительно был злобным ублюдком. Ты, в частности, испытала облегчение. Я тоже, но несколько иначе. Я действительно когда-то любила его. Я любила его, когда была молода, и молодость скрывала его недостатки. Но, в конце концов, в нем были гены его матери, и, о, как они расцвели в нем. Она была ужасным человеком, отдавшим семью Джейд в руки монстров, при этом не вернув их потомкам семейные реликвии, которыми они оплатили свою безопасность.

Злобная сущность Ренье проявлялась иначе. В том, как он разговаривал со мной, в унизительной манере. Как бил меня. Я научилась très bien[80] наносить макияж, чтобы скрыть свои синяки. Но ты приняла на себя основной удар. Жаль, что я не узнала сразу, как только это случилось. Если бы мне стало известно, что он изнасиловал тебя, недавно вышедшую замуж, я бы ушла от него. Мне нравится думать, что я поступила бы именно так.

Хотя не уверена в этом до конца, Сильви. Тогда я была слабее, к тому же он был бы рядом, мог угрожать мне, причинять боль.

Ты, возможно, думаешь, к чему ворошить прошлое? Зачем воскрешать болезненные воспоминания о Ренье?

Из-за того, как он умер. Я говорила тебе, что он поскользнулся. Именно так я всегда говорила.

Дарси делала стойку на руках в воде. У нее неплохо получалось. Ренье души в ней не чаял и подбадривал ее. Я всегда думала, что все лучшее в нем проявилось в его отношении к Дарси. Он действительно любил нашу девочку. Та его часть, которая была способна на любовь.

Пока Дарси была под водой, из ниоткуда возникла Арабель. Она бежала из дома через лужайку. Она не остановилась. Я была парализована, наблюдая, как она налетела на Ренье, с силой толкнула его, и он ударился головой о статую. Это было преднамеренно, Сильви. Другого объяснения нет. И она не замерла в недоумении, не застыла в ужасе, глядя на произошедшее. Нет, она бросилась прочь так же быстро, как и появилась, остановившись лишь на мгновение, когда ее взгляд встретился с моим.

Да, она сразу поняла, что я все видела.

Ты, конечно, помнишь тот хаос. Я не смогла спуститься достаточно быстро, чтобы помешать Дарси найти своего дедушку мертвым в бассейне. И я не знала, что предпринять. Немедленно вызвать полицию? Утешать Дарси? Защитить ее от Арабель?

Дарси убежала, я не смогла ее найти, а после моего звонка в полицию Арабель пришла ко мне в комнату. Я заявила ей, что видела все, и она не стала отрицать.

Я потребовала у нее объяснений, и в конце концов она призналась.

Она рассказала, что подслушала наш с тобой разговор – ты помнишь его, не так ли, моя дорогая? В том разговоре в гостиной мы обнажили наши души. Ты, наконец, поведала мне об изнасиловании, в результате которого родилась мать Арабель.

Что ж, мы не подозревали, что Арабель, сидя за занавесками, слышит все. Ты помнишь, как она находила укромные уголки для чтения? Всегда корпела над своими кулинарными книгами? Как она иногда забивалась за шторы и читала?

Должно быть, она с самого начала завидовала Дарси, но с тех пор терпеть ее не могла. Ты, конечно, помнишь, как Ренье обожал Дарси и игнорировал Арабель. Хотя точно знал, кем она ему приходится. Я всегда считала, что это подло с его стороны, но его поведение меня не удивляло. Многие секреты похоронены в браке. Это был один из наших. Я притворялась, что не знаю, что он с тобой сделал, а он притворялся, что ничего не делал. И вот все всплыло: Арабель узнала, что Ренье и ее дедушка тоже.

Однако она уверяла меня, что сожалеет. Она выглядела такой раскаявшейся. Хотя, признаться откровенно, в глубине души я ей не поверила. Был ли шанс, что это несчастный случай? Нет. Но мне хотелось ей верить. Если бы я сообщила о ней полиции, это уничтожило бы тебя. Это оборвало бы ее жизнь, да и твою тоже. Был бы суд. Отвратительный поступок Ренье стал бы достоянием гласности. Мы все погрязли бы в скандале.

Я сказала, что сохраню ее тайну, но что ни один волос не должен упасть с головы Дарси. Что ей надлежит держаться подальше от моей внучки. И что я буду наблюдать за ней.

Она пообещала.

Тем не менее с годами я стала замечать мелочи, которые укрепили мою убежденность в скрытых склонностях Арабель и в том, что случай с Ренье был не исключением, а скорее правилом. Мне не понравилось, что Арабель пристроилась в компанию подружек Дарси. Мне это совсем не понравилось. Но в том семестре я почувствовала, что у меня появился некоторый контроль. Увидев, что девочки подружились с Арабель, я снова и снова приглашала их в шато на выходные. Таким образом, я будто бы контролировала ситуацию. Когда они навещали меня, я могла не спускать с нее глаз. Позже они разошлись, а Дарси и Арабель в конце концов разделило полмира.

Тем не менее, временами я была смущена, напугана. Я пыталась убедить себя, что все преувеличиваю, беспокоюсь по пустякам. И то, что Арабель сделала с Ренье, было грубой детской ошибкой.

Но когда мне сообщили, что жить мне осталось недолго, я решила пригласить всех девочек в шато. Это воссоединение состоится через несколько недель. Я одновременно жду его с нетерпением и страшусь больше, чем могу выразить. Вчера я позвонила Арабель и пригласила ее пообедать со мной в городе, пока ты будешь у дантиста. Сказала, что хочу увидеть ее, пока не прибыли другие.

За обедом я сообщила Арабель, что у меня неизлечимая болезнь. Хотела увидеть ее реакцию. Планируя нашу встречу, я решила, что, если я хотя бы на уровне инстинкта почувствую исходящую от нее опасность, я доведу свой план до конца.

Меня не волнует, что она приберет к рукам наше богатство. Полагаю, часть его принадлежит ей по праву. Если бы я думала только о том, что после моей смерти она расскажет моей внучке правду о своем происхождении – что они с Дарси на самом деле двоюродные сестры и равноправные наследницы состояния Ренье, – я продолжала бы молчать.

В действительности меня беспокоит, что, в конце концов, когда меня не станет и я унесу ее преступление с собой в могилу, некому будет ее контролировать, и она нацелится на Дарси. Меня не будет рядом, чтобы остановить Арабель.

Она была вежлива, даже посочувствовала, узнав, что я умираю. Но когда мы выходили, спускаясь по лестнице, я споткнулась. Она находилась прямо рядом со мной и подхватила меня. В это мгновение я кое-что увидела в ее глазах. То была ненависть, огромная, неприкрытая. Мне сразу стало ясно, что такая же ненависть пылает в ней по отношению к Дарси.

Она проводила меня до моей машины, и я призналась, что планирую предать огласке истинную причину смерти Ренье. Она была разгневана и сжала мое запястье так сильно, что остались следы. Если во время нашей встречи моя интуиция молчала, то теперь я была абсолютно уверена, как мне нужно поступить.

Я сказала Арабель, что не могу оставить Дарси один на один с ней. Не могу перед смертью не предупредить внучку. Я объяснила, что, если она примет ситуацию спокойно, я призову к снисхождению любого прокурора. Я заявлю, что она была ребенком, что ее спровоцировали.

Тогда она разбушевалась из-за своей карьеры, из-за того, как все это будет выглядеть, как это повредит ее бренду. Она пообещала, что не будет охотиться за нашими деньгами. Я объяснила, что это не имеет значения. Я уже приняла решение. И я сказала, что написала тебе это письмо, так что ей лучше не выкидывать никаких фортелей.

Но я солгала. Я пишу это письмо только сейчас, все еще потрясенная нашей встречей.

Мне страшно, моя дорогая. Но я Демаржеласс. В этом имени заключено зло, но вместе с тем твердость. И я не отступлю сейчас, ради Дарси и ради тебя. Я знаю, что даже ты не будешь в безопасности после того, как я уйду. Никто не будет в безопасности.

Люди не меняются. Я видела, как она толкнула Ренье, бессердечно, не испытывая угрызений совести. Неважно, кем он был, что он сделал, ее поступок – это неприкрытое зло. И я боюсь представить, сколько еще зла у нее в запасе. Пожалуйста, прости меня за все. И сделай то, что должно.

Со всей любовью, Серафина.

Я действительно задумываюсь, не доведет ли все это Дарси до такой степени, что мне не придется ее убивать. Что у нее случится сердечный приступ или нечто в этом роде. Она хрупкая, как фарфор. А фарфор легко бьется. Просто на нее никогда не давили слишком сильно, чтобы она сломалась.

Прошлой ночью, лежа в постели, я мысленно прокручивала ситуацию. Джейд и Викс собирались утром в санаторий Ван Гога. Mamie сказала, что будет отдыхать, она все еще слаба после нападения. В жизни бывают определенные моменты, когда необходимо действовать. Я поняла это много лет назад, когда Ренье стоял на краю бассейна, весь такой ликующий из-за дурацких стоек Дарси на руках.

Прошлой ночью я осознала, что Дарси захочет бороться теперь, когда все выяснится. И что я буду противостоять ей. Финальная, смертельная схватка.

Она хватается за грудь, тяжело дыша. Может быть, у нее действительно сердечный приступ. Как это впишется в мое повествование, что я убила ее в целях самообороны? Я что-нибудь придумаю.

– Ты… ты…

– Я, я, – издевательски повторяю я.

Возможно, это звучит бессердечно. Что ж, так оно и есть.

Просто ты пытаешься жить всю свою жизнь в тени настоящей внучки. Любимой внучки. Той, которая получает все самое лучшее, любовь своих бабушки и дедушки. А потом ты обнаруживаешь, что вопреки тому, что тебе говорили, у тебя есть дедушка, живой и здоровый. Черт возьми, он даже знает о тебе. И ему все равно. Он не удостаивает тебя даже взглядом. Когда ты проходишь мимо него в коридоре, кажется, что тебя там вообще нет. Ты незаконнорожденная внучка. Пятно на его добром имени. Напоминание о зле внутри него.

И только на этой неделе, когда я убила Серафину, после безрезультатных поисков ее письма к Mamie в сейфе, я обнаружила в шкафу картину с конвертом, адресованным Джейд. Я была заинтригована и, конечно, хотела убедиться, что внутри нет ничего, что могло бы выдать меня. Я сообразила, что могу принести свою находку в эту комнату. Я была уверена: полиция не станет проводить в ней обыск. Вместе с половиной той записки, что Серафина пыталась спрятать в своей постели, изобличая меня. Разумеется, я обнаружила ее после убийства. Я разорвала листок, оставив на месте только окончание записки. О, эта другая половина была хороша! Я сразу сообразила, что она поможет повернуть расследование в нужном мне направлении.

Позже, когда я прочитала письмо, адресованное Джейд, меня как громом поразило.

В конце концов, оказалось, что Дарси не была настоящей внучкой, кровной внучкой Ренье. И он знал это. У него была только одна внучка по крови. Я! И он никогда не признавал меня.

– Он заслуживал смерти, – бросаю я Дарси. – Я никогда не жалела, что сделала это. Просто, чтобы ты знала.

Она закашливается, тяжело дышит. Я наблюдаю за ней. Даю ей возможность осознать ситуацию. Она так же, как и я, знает, что часы тикают.

– Ты убила Grand-père[81]. – Она не смотрит на меня, просто в отчаянии колотит кулаками по полу.

– Динь-дон, ведьма наконец-то поняла это, – ухмыляюсь я. – Так кажется говорят.

– Говорят: динь-дон, ведьма мертва[82], – шепчет Дарси.

– Ой! – Мне смешно. – Ну и это тоже.

Я улыбаюсь своему остроумию, как вдруг Дарси вскакивает с пола с прытью, которой я не ожидала, бросается к двери. Застигнув меня врасплох, по пути она толкает меня, и я падаю.

Putain!

Я вскакиваю. Пистолет все еще у меня в руках, и я выбегаю из комнаты в фойе, где кричит Дарси.

Putain, putain, putain!

Я лишь молюсь, чтобы у Mamie были беруши. Она, конечно, плохо слышит, но Дарси дико визжит, децибелы просто зашкаливают. Она добирается до двери. Дарси босая, ей бесспорно удобнее, потому что я в ботильонах. Но я бегун, и это дает мне неоспоримое преимущество. Я почти хватаю ее за волосы, но они струятся сквозь мои пальцы. Она продолжает бежать, выскакивает через парадную дверь, летит по ступенькам, выкрикивая бессмыслицу, но звучит как истязаемый военнопленный.

Я быстро сбегаю вслед на посыпанную гравием дорожку, обсаженную соснами. Сейчас моросит дождь и небо стало белым. Мне всегда казалось, что вход в замок похож на пейзаж из русского фильма. Сейчас это особенно явно – все вокруг мрачное и безжизненное. Вы почти можете представить зимний березовый лес, покрытый снегом. Ускоряясь, я странным образом почти наслаждаюсь этой неожиданной погоней, и мне вспоминается русская кулинарная книга, которую я когда-то читала. Я читаю кулинарные книги разных стран. Это интересно. Мне нравится пробовать блюда другой культуры, хотя бы для того, чтобы подтвердить, что французская – лучшая. Иногда я добавляю намек на Италию, кивок в сторону Финляндии. Для России я предложила французский взгляд на блинчики. Естественно, мой вариант был лучше.

Из этой кулинарной книги я узнала о печальном факте. Автор рассказала об этом в ретроспективном разделе о советской кухне. По ее словам, худшей казнью в России был выстрел в лицо, а затем захоронение в безымянной могиле. В своем воображении я вижу ту могилу в березовом лесу. Или у фасада замка.

Подобную казнь я больше всего на свете хочу назначить Дарси.

Nom de Dieu[83], девушка быстрее, чем я думала. Я могла бы пристрелить ее прямо сейчас, но это было бы крайне непредусмотрительно с моей стороны. Кто-нибудь может увидеть. Я хочу сделать это в комнате. Таков был мой план, и я не позволю Дарси все испортить.

Я интенсивней работаю руками, отталкиваюсь ногами и, наконец, добираюсь до нее. Толкаю ее на землю. Она корчится там несколько секунд, и я вижу, что ее правая щека сильно расцарапана. Я пригибаюсь и медленно провожу рукой по ее порезу. Она вздрагивает, вскрикивает. Убираю свою руку и вижу на ней свежее пятно крови. Затем резко хватаю ее за волосы и приподнимаю подбородок, так что она смотрит мне в глаза, и шепчу в дюйме от ее губ:

– Если ты еще раз издашь какой-нибудь звук, я пристрелю тебя прямо здесь и сейчас.

Затем я тащу ее, как тряпичную куклу, обратно в дом, пока она хнычет.

– Заткнись, – шиплю я. – Не издавай ни звука. Ни единого, ни малейшего звука – или ты рискуешь жизнью Mamie. Ты же не хочешь этого, не так ли?

Это заставляет ее замолчать. Угроза проходит по моим венам, не очень приятно врезаясь во внутренности: мне не нравится угрожать чему-либо, имеющему отношение к Mamie. Мне, конечно, не понравилось бить ее по голове. Я не монстр. Какой бы меня ни изображали.

Я обиженная женщина, и я, наконец, заявляю права на то, что принадлежит мне.

Мы почти вернулись в комнату. Еще секунда, и мы бы проскользнули внутрь. Но жизнь никогда не стеснялась преподносить мне сюрпризы. Еще одна беда сваливается на мою голову.

– Арабель! – Я слышу голос Mamie и оборачиваюсь. Я никогда не видела у нее такого выражения лица.

Она знает. Каким-то образом она все узнала. И эта маленькая сцена – пистолет, приставленный к голове бесценной Дарси, – говорит не в мою пользу.

Губы Mamie сжаты в тонкую линию. Она машет в воздухе листом бумаги.

– Положи пистолет, Арабель. Положи его сейчас же. Под платаном было второе письмо. В коробке, которую мы закопали там, чтобы… ох… – В этом «ох» – отчаяние, безнадежность. Как будто я пропащая или что-то в этом роде. – Арабель, отпусти Дарси. Сейчас. Ты… – Ее голос срывается на крик.

– Хорошо, – говорю я, осмысливая все это. – Ладно. – Я машу пистолетом в сторону бабушки. – Тогда и ты давай, Mamie. Ты же знаешь, я не хочу причинять тебе боль. Но ты также знаешь, на что я способна.

Мне самой немного страшно слышать, как эти слова вылетают из моих уст. Наблюдая, как хрупкая фигурка Mamie в отчаянии скрывается за потайной дверью, я чувствую волну неподдельной грусти. Как жаль – как несправедливо! – что мне придется убить и Mamie. Я хотела предупредить Серафину, что ее письмо лишь подвергнет опасности мою бабушку. Но это не дало бы мне необходимого времени. Когда я ударила бабушку по голове, я практически спасла ее. Это письмо было опасно для нее, а не для меня. Я люблю свою бабушку. Правда люблю. Нежно. Но любовь сейчас ни при чем. Я знаю, что мне придется сделать. Для того, чтобы у меня была та жизнь, которую я заслуживаю, другого пути нет. И какова альтернатива? Сможет ли Mamie провести остаток своих дней, наслаждаясь жизнью, если ее плоть и кровь, та, на кого она возлагала все свои надежды и мечты, окажется в тюрьме за убийство? Если она своими руками отправит меня туда? Нет. Мое решение будет лучшим выходом. Mamie отправится прямиком на небеса, воссоединится со своей Серафиной. Она будет благодарна мне за то, что я избавила ее от дальнейшей боли на этой земле. Честно говоря, я надеялась, что до этого не дойдет. Но, возможно, всегда рассматривала такой вариант.

Мы с Сильви сидим на земле, прислонившись спинами к стене, в то время как Арабель со своим пистолетом нависает над нами. Я все еще дрожу от адреналина и чистого ужаса. Мой взгляд скользит вокруг, затем останавливается на полоске света в конце коридора, по направлению к двери. Раньше там было темно – по крайней мере, мне так кажется. Когда Арабель хлопнула дверью, она, должно быть, не закрыла ее как следует. Или мне просто мерещится. Пытаюсь представить себе выход из этого ада, когда улетучивается остаток надежды.

Сильви плачет. Слезы льются ручьем. Я ее понимаю, или, по крайней мере, могу понять теоретически, хотя сама в данный момент в оцепенении. Все откровения, за которыми последовал мой неудачный побег, высушили мои слезы. Я даже не совсем уверена в том, что думаю и что чувствую. Впрочем, все это не имеет значения. Прямо сейчас мне нужно занять Арабель, чтобы суметь придумать, как помешать ей, прежде чем она убьет нас.

– Я не понимаю нескольких вещей, – говорю я, стараясь придать своему тону спокойствие. – Как у тебя оказалось алиби на время убийства?

– Ах, это. – Она улыбается. – Я действительно все идеально спланировала. Пригласила Олли. Я знала, что придется разоблачить нас в твоем присутствии. Хотя он не хотел этого делать, но это должно было выплыть наружу.

Я откладываю это на потом. Оливером она манипулировала, как и всеми нами. Но это не значит, что он невиновен. Он разрушил нашу семью по собственной воле.

– Но часы! Они разбились в то самое время, когда ты сказала, что вы с Оливером… – Я все еще не могу выдавить это из себя.

– Занимались сексом. – Она кивает, будто в этом нет ничего необычного. – Я намеренно разбила часы, после того как убила Серафину. Затем я перевела время на час вперед. У меня было немного времени, чтобы со всем разобраться. Я видела, как Серафина что-то нацарапала на своей ладони, когда искала в сейфе ее письмо. У меня с собой был пистолет. – Она машет им. – Чтобы убедиться, что она не закричит. Плюс, – улыбается она. – я сказала ей, что, если она подаст голос, следующей станешь ты. Но в конце концов мне сослужило службу, что она написала то, что написала.

– «Арабель убийца Р», – проговариваю я, потому что до меня все дошло, но, увы, слишком поздно. – «Р» означало «Ренье». Не «Раф». И никто из нас не обратил внимания, что слово «убийца» написано с маленькой буквы.

– Точно. Именно на это я и рассчитывала. Я собиралась спрятать записку целиком, но потом поняла, как она будет истолкована, если я просто оторву верхнюю часть. Я знала, что полиция обыщет шато. Мою машину, вероятно, тоже. Как прекрасно иметь потайную комнату, чтобы прятать там вещи. Я соврала тебе, что ее закрыли во время ремонта. Mamie знала, что это не так, но я была уверена, что ей и в голову не придет предложить жандармам заглянуть сюда. Руки я помыла в раковине внизу, там уже были мои отпечатки пальцев. А потом сложила вещи сюда, решив, что выброшу рубашку, как только полиция перестанет рыскать по дому в поисках улик. Лучше всего было спрятать все здесь, пока они не уберутся.

– Арабель! – Лицо Сильви искажается от боли. Я протягиваю руку, чтобы схватить ее ладонь. Ее рот открывается, затем закрывается. Я понимаю. Ее внучка – психопатка. Что тут можно сказать?

– Ты принесла сюда картину Джейд, – говорю я. – Но зачем, Бель? Она что, нужна тебе?

– Нет! – Глаза Арабель сужаются, будто я обвинила ее в чем-то отвратительном, чего, очевидно, не допускают ее высокие моральные устои. – Картина, конечно, принадлежит Джейд. Я бы и не подумала утаивать это от нее. Я просто хотела убедиться, что письмо не касается меня. Все это не ради денег. Хотя… – Она ухмыляется. – Все в этом доме на самом деле будет моим. В конце концов, я единственная наследница.

– Дарси наследница! – возражает Сильви.

– Да, потому что ты пыталась сохранить в тайне мое настоящее происхождение! Ты скрывала все это от меня!

Впервые в жизни я слышу неприкрытую злобу Арабель по отношению к своей бабушке.

– Ренье изнасиловал меня, – тихо говорит Сильви. – Такого родственника ты хотела в своей жизни?

– Лучше, чем ничего! – рявкает Арабель. – По крайней мере хоть кто-то обращал бы на меня внимание! Не то чтобы он этого хотел. – Она поворачивается ко мне. – Он всегда беспокоился только о своей драгоценной Дарси. Не о кровной внучке! – Она маниакально размахивает пистолетом, направляя дуло на себя.

Я так хочу, чтобы это скорее прекратилось!

– И когда ты вернулась в свою комнату, Оливер, естественно, спал.

Она смеется почти заговорщицки.

– Да. Ты же знаешь Олли. Мертв для всего мира. Я разбудила его. Мы…

– Да, я знаю, что вы делали.

Она кивает. К счастью, не раскрывает подробностей.

– Потом я спросила его, который час. Это было просто идеально. Я знала, что он запомнит. Подтвердит мое алиби. Вот ты все и узнала.

– Да нет, не все. Как, черт возьми, ты собираешься убить меня и представить, что это самооборона? Ты думаешь, кто-нибудь купится на обвинение в том, что я убила собственную бабушку?

– Конечно, купятся, – спокойно отвечает Арабель. – Хочешь сказать, что тебя в качестве главного подозреваемого не вызывали в полицейский участок для допроса?

– И какой же у меня мотив? – Мое сердце замирает. Я подозреваю, что она скажет.

– Деньги, конечно. Вы с Олли в отчаянном положении. Не делай вид, будто это наследство не решило все ваши финансовые проблемы. И я видела приглашение на твоем бюро. Серафина от руки приписала, что хотела бы поговорить с тобой о своем завещании.

Дерьмо. У нас даже не было возможности поговорить об этом. Теперь я задаюсь вопросом, не пыталась ли бабушка предупредить меня о своем намерении по отношению к Викс и ко мне? Я никогда не узнаю.

– Хорошо, значит, деньги, – бросаю я небрежно, пытаясь преуменьшить значимость подобного мотива, хотя внутри меня все дрожит от того, насколько точно голые факты соответствуют ее целям. – Но тогда почему я ударила Сильви по голове? Зачем мне пытаться убить тебя? И если у меня был пистолет, почему я убила свою бабушку ножом? Разве эта часть не разваливается на части? Ты думаешь, копы поверят, что я убила свою бабушку с такой жестокостью?

Арабель хлопает в ладоши, дуло пистолета шлепает ее по коже так, что я вскидываю руки к голове, защищаясь.

– Браво, Дарси. Ты умнее, чем я о тебе думала. Зачем нож? Что ж, ты кое-что обнаружила, – говорит Арабель с ужасающим блеском в глазах. – И это тебя о-очень разозлило.

– О, правда? Что же это?

– Что я истинная наследница Ренье. Именно эту тайну твоя бабушка собиралась открыть нам всем. Серафина собиралась объявить, что намерена изменить свое завещание, чтобы я унаследовала половину. И тебе нужно было остановить ее любой ценой.

Осознание происходящего накатывает на меня, как лавина. Гениально. Хитро. Во всем этом и впрямь есть смысл, пусть и извращенный.

– Я буду хорошо заботиться о твоих детях, – говорит Арабель, усмехаясь. – Обещаю.

Я бросаюсь к ней.

– Арабель! – кричит Сильви, и я чувствую, что отлетаю назад, больно приземляясь на левую седалищную кость.

Пока я потираю бедро, взбешенная, окаменевшая, я слышу, как кто-то кричит:

– Дарси? Дарси, где ты? Я слышал, как ты кричала. Дарси?

Раф!

– Ни слова, – шипит Арабель, тыча в нашу сторону пистолетом. – Обе. На нем глушитель. И я не стану колебаться.

Я знаю, что она никогда не угрожает попусту. Мое сердце бьется так громко, что я молюсь, чтобы он его услышал.

– Дарси? Сильви? Арабель?

Тень закрывает крошечный проем в двери. Затем снова вспышка света. Кажется, проходит час, когда, наконец, я слышу удаляющиеся шаги. Я чувствую, как мое тело, обмякнув, подается вперед. Все кончено. Я никогда не выберусь отсюда живой.

Но Мила и Чейз! Я зажимаю рот рукой, чтобы сдержать крик. Я должна бороться ради них. Но как?!

Сейчас я зла на себя за свою неудачную попытку побега, за то, что втянула в это и Сильви. И как глупо, что в свои драгоценные минуты свободы я не позвонила в полицию. Не позвала Рафа! Который находится на этой территории и понятия не имеет, что происходит. Он бывший сотрудник службы безопасности. Кто как не он мог бы спасти нас? Я должна была сразу связаться с ним. Если бы я могла просто отправить ему сообщение, чтобы Арабель не заметила… Может быть, Сильви отвлечет ее. Но как? Мой телефон горит в кармане, прижатом к бедру. Я запускаю пальцы внутрь, хватаясь за него. Может быть, я смогу просто…

Внезапно пистолет Арабель оказывается на уровне моего виска.

– Да, достань свой телефон.

– Достать телефон? Что ты?..

– Ты слышала. Ты спросила, как я собираюсь тебя подставить. Что ж, есть кое-какие мысли.

Я медленно вынимаю трубку. Я понятия не имею, что она придумала на этот раз.

– Арабель, это… Арабель, позор! – Сильвия плачет, совершенно безутешная. – Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста. Опомнись. Ты в душе хороший человек. Ты должна быть хорошей! Ты должна!

Это отвратительно – видеть, как преданная бабушка в ужасе от своей внучки.

Арабель игнорирует ее.

– Открой тот аккаунт в Instagram.

– The Fertility Warrior? – спрашиваю я, хотя знаю, что она имеет в виду.

Она машет пистолетом.

– Нет. Аккаунт, из-за которого ты воображала себя такой умной. Ты не подозревала, что это я, не так ли?

Я с трудом сглатываю.

– Я думала, это Джейд.

Она улыбается.

– Ты нашла резинку для волос.

– Ты хотела, чтобы я ее нашла, – медленно произношу я.

– Конечно. А ты захотела отомстить.

Я киваю. Какой бессмысленный план. Я даже не могу назвать это планом. Просто жгучее желание разоблачить Джейд самым унизительным образом. Как я была неправа. Как я была неправа абсолютно во всем.

– Что ж, давай придумаем тебе другой мотив для моего убийства, почему бы и нет? Потому что мы даже не обсудили наиболее перспективный. Я же украла твоего мужа! Я забираю не только половину твоего наследства, но и Олли тоже.

О мой Бог! От мысли, что это действительно идеальный мотив, у меня перехватывает дыхание.

Она права. Никто не усомнится, что это сделала я. Даже Викс и Джейд. И если Арабель избавится от меня и Сильви, она уйдет безнаказанной. С моим мужем и моими детьми.

– Заходи в аккаунт, – повторяет она. – Теперь давай добавим еще один пост, почему бы и нет? Как насчет прощального поста?

Мои пальцы не слушаются и едва двигаются по экрану.

– Да ладно, у нас не весь день в запасе, по крайней мере, у тебя. Теперь пост. Давай упростим, просто загрузи красный квадрат.

– Красный? – спрашиваю я, не понимая. – Только цвет?

– Да. Быстрее.

Я делаю то, что она говорит. Что еще мне остается?

– Без глупостей! – предупреждает она меня. – Я наблюдаю. Непохоже, что у тебя есть подписчики, хотя… Последнее, что я проверяла. – Она подмигивает. – Подпись будет состоять из одного предложения. Как насчет: «кровь – цвет мести»?

О боже! Я смотрю на нее, застыв.

– Продолжай!

Она отворачивается, отступая к стене, и я быстро печатаю.

– Покажи мне, – требует она.

Я показываю ей, молясь изо всех сил.

– Хорошо. – Она кивает. – Публикуй.

Я смотрю, как ярко-красный квадрат загружается в ленту дурацкого аккаунта, созданного мной для отмщения в тот момент, когда я абсолютно ничего не знала о своей жизни.

– Готово, – бормочу я.

– Хорошо. Дай мне свой телефон.

Медленно я протягиваю его.

– Все просто идеально, n’est-ce pas? – Она улыбается, и я недоумеваю, как могла не замечать, что за этой идеальной пустой улыбкой скрывается психически неуравновешенный человек. – Полиция, без сомнения, найдет это прекрасным доказательством. Ты ненавидела меня с самого начала поездки. Ты хотела отомстить, еще до того, как узнала, что я претендую на твои деньги. И пока ты стояла надо мной с пистолетом, ты решила выложить последний пост.

Просто продолжать говорить с ней. Продолжать говорить с ней и продолжать молиться.

– Что будет с письмами?

– Я уничтожу их, bien sûr[84]. Я скажу, что ты сожгла их, но рассказала мне содержание, призналась, что я настоящая внучка Ренье. – Арабель поворачивается к Сильви. – Mamie, твое письмо, пожалуйста. Как прекрасно, что в мои руки попала неизвестная дополнительная копия.

Я наблюдаю, как Сильви с недоверием на лице достает записку из кармана.

– А как насчет пакета с окровавленными вещами? – продолжаю я. – Как ты собираешься объяснить это полиции? На нем будет твоя ДНК.

Она смотрит на меня, как на идиота.

– Я избавлюсь от него. Брошу в свою машину и вывезу. Будет настолько очевидно, что здесь произошло, что полиция не станет продолжать поиски.

– Хорошо, но на картине Джейд тоже есть твои отпечатки пальцев, – возражаю я. – Как ты это объяснишь полиции?

– Простое любопытство, – спокойно говорит она. – Пока я ждала полицию, после того как поменялась ролями с нападавшим, естественно, мне стало любопытно взглянуть на картину и письмо. Вот так. – Она щелкает пальцами свободной от пистолета руки. – От тебя больше нет никакой пользы, не так ли? И лучше поторопиться, пока Раф снова не начал поиски или Джейд с Викс не вернулись. Итак, давайте приступим к финалу, почему бы и нет? По крайней мере, твоему финалу. Наконец-то, Дарси, пришло время сказать прощай.

Сильви вкладывает свою руку в мою, я смотрю на нее, мы обе в слезах. Я молюсь. Молюсь усерднее, чем когда-либо в своей жизни.

С момента, как я услышал крик Дарси, я обыскал все. И что-то подсказало мне продолжать обновлять Instagram. На тот случай, если она отправит мне сообщение в личку.

Она этого не сделала, но опубликовала что-то жуткое и загадочное в своей ленте.

Кровь – цвет мести.

И еще отметила случайный аккаунт, на который даже не подписана, @underthestairs.

Под лестницей? Я знаю, что сообщение для меня, и, расхаживая взад-вперед по фойе, безуспешно пытаюсь понять, что оно значит.

Где ты, Дарси? И почему кричала?

Внезапно я слышу приглушенные голоса и напрягаю слух. Голоса доносятся из-за лестницы. Замечаю небольшую щель. Щель в стене столетней давности? Я прикладываю ухо поближе и прислушиваюсь. Я не могу разобрать, о чем они говорят, но слышу Дарси, а затем Арабель.

Дарси и Арабель. Мой мозг работает, соединяя разрозненные фрагменты воедино. Должен быть какой-то потайной ход, потайная комната. Я начинаю прощупывать панели, крепко сжимая пистолет.

Выйдя из полицейского участка, я размышлял о том, стоит ли возвращаться сюда, в шато. А потом, когда решил, что вернусь, задумался, должен ли я забрать свой пистолет.

Я знаю, почему сделал и то, и другое. Даже если пытался притвориться, что были иные причины. Их не было. Это было ради Дарси. С момента нашего первого разговора у вишневого дерева я чувствовал иррациональную потребность защитить ее.

Наконец я замечаю алое пятно на серой стене – безошибочно кровь. Я вожу по нему пальцем, оно все еще влажное. Наконец нащупываю бороздки, нажимаю. Собираю себя в кулак, затем тихо проникаю внутрь.

На войне, в обороне, внезапность может решительно изменить баланс сил. Лучше всего нанести удар по врагу неожиданно, застать его врасплох.

Возможно, я многого не знаю, но теперь мне известно, кто враг. И я видел дело ее рук.

Она не дрогнет.

Я тоже.

Она стоит ко мне боком, ее пистолет направлен на Дарси, Сильви сидит рядом на полу. Я удивлен присутствием Сильви, но я подготовлен к элементу неожиданности. Во взгляде Дарси мелькает облегчение.

Арабель поворачивается ко мне. Ее лицо темнеет, она нажимает на курок.

– Non! – кричит Сильви. Боковым зрением я вижу, как она вскидывает руки, чтобы закрыть лицо, но мои глаза устремлены на Дарси. – Арабель, non-non-non-non!

Я бросаюсь к Дарси, одновременно стреляя в Арабель с вытянутой руки.

Я лечу на пол. Дарси падает в мои объятия. Везде кровь. Очень много крови.

Кровь Арабель на другом конце комнаты. И еще больше крови вокруг. Моей.

Две недели спустя

Папа в своем кабинете рассматривает картину. Я присоединяюсь к нему, кладу руку ему на предплечье. Какое-то время мы словно загипнотизированы. Неважно, сколько раз я уже видела этот сюжет, в нем каждый раз обнаруживается что-то новое. Восторженное чувство, испытанное от наброска, усиливается при виде этого холста. Это трудно понять, пока ты не увидишь картину воочию. После стольких лет она, наконец, предстает перед нами вживую. Мои глаза следуют за дымом, вьющимся из печных труб, за изогнутыми крышами, величественными кипарисами, устремленными в небо. Небеса встречаются с землей на картине и прямо сейчас, здесь в этой комнате.

– Все закончилось, – говорю я папе. – Наконец-то все закончилось.

Я смотрю на него, но он где-то совсем в другом месте. Я так сильно хочу, чтобы он заплакал. Чтобы прошлое стерлось из его памяти. Эта картина – она стала апогеем всего. Я пыталась защитить семью Дарси, одновременно защищая отца. Я должна была давно предать все гласности. Я должна была хотя бы попробовать. Мы могли бы вернуть нашу картину раньше. Мы с Дарси могли бы узнать, что на самом деле приходимся друг другу двоюродными сестрами. Она еще даже толком не познакомилась со своим дядей, просто отправила ему сообщение из Франции по FaceTime. Мы все потеряли так много времени!

Он поворачивается ко мне, но его глаза не такие ясные, как мне хотелось бы, не как воздух после хорошего дождя.

– Они ушли, – произносит он дрожащими губами.

– Кто ушел, папа?

– Мои родители. Мой брат. Их всех по-прежнему нет.

– Да, – отвечаю я после паузы. – Их всех по-прежнему нет.

Мы снова смотрим на картину, которая так долго поглощала мои мысли. Картина, олицетворяющая столько потерь и боли для множества людей. Впервые я жалею, что вернула ее сюда. Возможно, она навсегда должна была остаться в прошлом.

– Папа, ты помнишь, как ты купил мне пикколо? – спрашиваю я.

– Хм-м? – Он морщится, роясь в памяти. – О! Да.

– Я играла на ней три года.

– Я водил тебя к преподавателю… Черт возьми, он стоил недешево.

– Он жил в бумфаке, – смеюсь я.

– Что такое бумфак?

– Далеко.

– О-о-о…

– Пап. – Я набираюсь смелости сказать то, о чем думала с тех пор, как вернулась из Франции. Я еще даже Себу не сообщила. – Пап, я тут подумала о том, чтобы заняться чем-нибудь новым.

– Новым? – не понимая, спрашивает он. – Чем-то вроде пикколо?

Я улыбаюсь:

– Нет, не пикколо. Мое увлечение флейтой осталось далеко позади.

– Какое-то другое хобби?

– Не хобби, на самом деле. – Я делаю паузу. – Я не уверена. Может, точнее сказать новая работа.

– Новая работа? – Теперь он улыбается мне. – Что ты имеешь в виду?

Я тяжело вздыхаю.

– Я могла бы… Я думаю, что хотела бы… помогать людям. Людям, изгнанным со своих земель. Людям без крова, без надежды.

– Помогать людям. – Я вижу, он напрягается, обрабатывая информацию. – Как эта… как ее… Анджелина?

– Джоли? – Откуда он вообще знает Анджелину Джоли? – Нет, не совсем. Я точно не знаю, просто задумалась, что было бы с тобой, если бы Серафина не спасла тебя.

– Приют спас меня, – поясняет папа. – Эта твоя дама просто отвезла меня туда.

– Она спасла тебя, папа. Ты же читал письмо.

Его лицо внезапно осунулось, и, несмотря на загар от постоянных прогулок на свежем воздухе, он выглядит старым. Он стар. Но я – нет. Внезапно я чувствую себя молодой, энергичной, полной задора, и мне требуется что-то изменить. И не только для привилегированных женщин, посещающих мои спин-классы.

– И что это значит? – резко спрашивает папа. – Ты собираешься оставить Себа и своих детей и переехать в Африку? – Он произносит это немного насмешливо, что немного странно, но впервые его мнение, кажется, не имеет значения. Если раньше оно могло меня раздавить или подбодрить, теперь я понимаю, что я взрослая сорокалетняя женщина. Единственное мнение, которое действительно важно, – это мое собственное. Именно так я хочу прожить остаток своей жизни. Мои «после сорока».

– Нет, – медленно отвечаю я. – Я люблю свою семью. Конечно, я не брошу их. Но дети подросли, и Себ очень занят на работе. А студия на данный момент практически работает сама по себе. Я хочу делать что-то более значимое. У меня уже есть платформа в Instagram, и, возможно, я могла бы ее использовать. Подумай о том, что те дети сделали с Лаксом, папа, и как ты волнуешься, когда мама ходит в синагогу.

У папы дергается глаз. Я знаю, что это сработает. С тех пор как произошла резня в питтсбургской синагоге[85], он изводит себя каждое субботнее утро, ожидая, пока моя мать вернется невредимой после еженедельного посещения службы.

– Я больше не хочу чувствовать себя никчемной. Беспомощной. Может быть, я смогу что-то сделать, чтобы привлечь внимание к проблеме. Смогу бороться со всей этой ненавистью. Возможно, у меня получится собрать средства и попытаться помочь беженцам. Может быть, я поеду туда, где во мне нуждаются, туда, где людей преследуют. И, может быть… – Я отвожу взгляд от папы, смотрю на американскую конституцию, гордо висящую над его столом. Вся его ненависть к своему прошлому и стране, которая, по его мнению, предала его, трансформировалась в любовь к стране, которая его приняла, где он смог жить в безопасности. Хотя безопасность, как я знаю, относительна. Подозреваю, что с того дня, как папа потерял своих родителей, он ни минуты не ощущал себя защищенным.

– Может быть, я захочу взять уроки французского, папа, – наконец говорю я и чувствую, как что-то ослабевает внутри меня от этого признания. – Вернуть себе часть нашего наследия – моего наследия.

Когда я заканчиваю свою речь, я слышу, как все высокопарно и возвышенно это звучит, как неправдоподобно.

И все же я чувствую в самой глубине души, что это правильно. Что это правда. Что каким-то образом я собираюсь двигаться вперед с другими приоритетами и найти новый способ изменить ситуацию.

– Я собираюсь прогуляться, – внезапно говорю я.

Выражение лица папы меняется. Если я остановлюсь, если подожду двадцать секунд, я увижу его реакцию. Пойму, как он относится к предложенному мной плану, одобряет ли он полностью, или только наполовину, или считает его совершенно абсурдным.

Но я не хочу знать, что он думает. На этот раз мне действительно неважно.

Я выхожу на Джеральд-авеню, улицу, где выросла, хранящую так много воспоминаний, что порой это все равно что шагнуть в густой, пронизывающий туман. Я не знаю, куда иду. Я могла бы отправиться домой, но Себ в офисе, дети все еще в лагере. Я могла бы зайти в студию, но не думаю, что смогу спокойно смотреть на всех этих подтянутых женщин, ежедневно воюющих со своими лишними двумя килограммами.

Я и есть такая женщина.

Мой разум безутешно цепляется за эту мысль. Все эти годы, вся эта работа… Неужели я позволила этому просто утечь сквозь пальцы? Исчезнуть? Во имя чего?

Мои мысли улетучиваются, когда мой взгляд натыкается на Макдоналдс дальше по улице. Тот самый, в который я ходила каждую неделю, когда была совсем маленькой, чтобы купить «Макфлурри».

Внезапно я направляюсь туда, ускоряясь, практически влетаю во вращающуюся дверь. Там небольшая очередь, и пока я жду, тысячи воспоминаний возвращаются ко мне, цепляясь за меня. Мне восемь лет, я после урока игры на пикколо, сжимаю в руках черный кейс. Сразу после одного из эпизодов с моим отцом, когда он швырнул фарфоровую тарелку моей матери через всю комнату. Разбитое стекло, застывшие лица моих родителей. Моя мать тогда отослала меня с пятидолларовой купюрой, и я заказала дополнительный топпинг «Орео».

Когда я подхожу к кассе, по моим щекам катятся слезы.

– «Орео Макфлурри», пожалуйста, – прошу я девушку с безразличным лицом, которой на вид не больше шестнадцати.

Тридцать секунд спустя она без всяких церемоний ставит гигантский бумажный стаканчик на стойку. Я расплачиваюсь с помощью Apple pay, и это единственное, что изменилось по прошествии тридцати лет.

Выйдя на улицу, я опускаюсь на скамейку. Отправляя в рот первый кусочек, я сразу же издаю стон. Не могу поверить, насколько это вкусно. Как же давно это было! Я тороплюсь со второй ложечкой. Я изголодалась по удовольствию и одновременно расстроена из-за девушки, которой была мгновение назад. Девушки, которая отказывалась от мороженого.

Как я могла отказываться от мороженого?! Как?!

Я наблюдаю, как слезинка капает в «Макфлурри». Еще слезинка, еще. Еще мороженого, еще.

Мои глаза с трепетом закрываются. Что-то ушло от меня. Что-то ко мне вернулось. Я не могу дать точной формулировки ни тому, ни другому, но могу наслаждаться мечтами, которые сейчас вертятся у меня на языке. Когда-то забытые и похороненные. Теперь возродившиеся!

Чтобы прийти в себя после недели ужасов в шато, я отправляюсь к морю, в Ниццу. Ирония судьбы в том, что это любимые места Арабель. Я заехала в ее гостиницу, поздороваться с Жанкарло. Он был добр, но молчалив, что меня не удивило. Как бы я ни была шокирована всем произошедшим, я была там, а непосредственное участие позволяет глубже проникнуть в суть. Жанкарло узнал обо всем из вторых рук. Кто может сказать, что легче? Жизнь – это не всегда шведский стол. Иногда вам приходится приниматься за блюдо, которое ставят перед вами.

Я вытягиваю ноги, удивляясь тому, какими загорелыми они стали всего лишь после игр с детьми в бассейне и прогулок у моря. Я подставляю лицо теплому, целебному солнцу Ривьеры. В первые пару дней я порозовела, и Мила, унаследовавшая мою бледную веснушчатую кожу, тоже. Я восприняла это как знак вернуться в нашу комнату, уложить детей вздремнуть и воспользоваться ванной. Это еще одна вещь, которой старушка Дарси не занималась. Она не принимала пенные ванны, не приводила себя в порядок, не читала Джонатана Франзена[86]. И уж точно она спонтанно не покупала шикарный, дорогой изумрудно-зеленый комбинезон в бутике отеля, не сомневаясь, подходит ли он к ее стилю или фигуре, и не раздумывая, куда она вообще сможет его надеть.

Но Новая Дарси… честно говоря, я все еще пытаюсь понять, кто такая Новая Дарси.

Дети едят пиццу, Мила склонилась над своей книжкой-раскраской. Я с трудом отрываю от них взгляд. Они здесь – Мила в нескольких дюймах от меня, Чейз прижался ко мне, чтобы я могла погладить его маленькое пухлое бедро, но все же часть меня хочет, чтобы я могла вернуть их обратно в свою утробу. Они были там в безопасности, и я тоже была в безопасности. После перенесенного испытания я провела с ними пару дней в Сен-Реми – и замучила их объятиями и поцелуями. Я изголодалась по их близости. И все еще не насытилась. Я точно не знаю, что это такое. Что-то первобытное, полагаю. Когда думаю о том, что могло бы случиться… как близко я подошла…

После кошмара в комнате под лестницей, когда появились жандармы со своими сиренами, начались вопросы и восклицания, меня вывернуло наизнанку, а потом еще сильнее, когда офицер Дарманен отвела меня в сторону. Джейд и Викс не отходили от меня. Возможно, они думали, что я могу сломаться. Я сама думала, что могу сломаться. Я хотела поехать в больницу, быть рядом с Рафом, которого увезла «скорая», но полиция не позволила. Я была разгневана, опечалена, обуреваема тысячей других чувств и эмоций. Так что я была не в лучшей форме, когда снова встретилась с офицером. Сначала я подумала, что она собирается извиниться за то, что подозревала меня, или за то, что вовремя не поймала Арабель, но она этого не сделала. Она спросила, может ли она дать мне совет, и, хотя я не особенно этого хотела, не в моем характере отказываться от такого рода вещей. Я согласилась ее послушать. Она заявила, что мне нужно уехать из шато и никогда не оглядываться назад. Потому что она видела, как жертвы пытались переварить трагические события на протяжении всей своей жизни. В конце концов, в их сознании путались преступник и жертва. Офицер объяснила, что если я пойду по этому пути, то начну винить себя. Вспомню о тысяче маленьких оплошностей, уверюсь, что все могло быть иначе. «Оставьте это в прошлом. Шагайте вперед, к своему будущему».

Моему будущему. В последующие дни мне часто приходилось размышлять над этой неизвестной субстанцией. Каким именно будет мое будущее.

После похорон Grand-mère мы с Оливером сидели в одном из парков в Сен-Реми, наблюдая за играющими детьми, и он спросил меня, смогу ли я когда-нибудь простить его. Я сама была удивлена, услышав, как говорю ему, что уже простила. Я видела, как на его лице появилось некоторое облегчение. Он потянулся к моей ладони, но что-то в нем было не так. Наше прикосновение не вызывало прежних ощущений. «Нет, – сказала я ему, убирая руку. – Я прощаю тебя, но я больше не могу за нас бороться».

Теперь я смотрю на знаменитый бассейн с морской водой, высеченный в скалах, который я могла видеть только на фотографиях знаменитостей в журналах или в Instagram Арабель. За бассейном в спокойном море развеваются паруса.

– Хочешь frites[87], ma chérie? – Сильви передает мне корзинку с картошкой фри, которую только что принес официант.

– Да. – Я благодарно улыбаюсь ей, моей подруге по несчастью в те ужасные минуты в потайной комнате под лестницей. Она устроилась под огромным зонтом, одета в белый льняной топ и брюки на завязках в тон, на ней соломенная шляпа с очень широкими полями и большие черные солнцезащитные очки, но меня ей не одурачить. Я вижу, как она время от времени сдвигает очки, чтобы вытереть слезы.

– Сильви, смотри! – Мила показывает нам страницу, которую раскрашивала, сидя в изножье шезлонга Сильви. На картинке изображено животное, которое я не могу опознать – большое, мохнатое, с гигантскими мультяшными глазами, машущее руками, его хвост развевается за спиной. В этих книжках-раскрасках все животные кажутся мне одинаковыми. Озорными и добрыми. – Посмотри, как я раскрасила хвост, Сильви!

Конечно же желтые каракули снаружи хвоста минимальны.

– Хорошая работа, ангел! – говорю я.

– Magnifique[88]! – радостно восклицает Сильви, гладя Милу по волосам. – Que vais-je faire? – затем произносит она вслух, больше для себя, чем для нас: – Что я теперь буду делать?

– У тебя есть мы. – Я протягиваю руку, чтобы сжать ее ладонь. – Ты будешь с нами.

Сильви перекладывает ногу на ногу, ее рука безвольно лежит в моей.

– Ты ведь вернешься в Америку, верно?

– Да, – признаю я. – Но здесь у тебя есть Жанкарло. Он же сказал, что ужасные поступки Арабель не меняют его любви и уважения к тебе. Он будет рядом, и его семья, и твои друзья. У тебя будет жилье в Сен-Реми. Я помогу тебе. Мы сделаем этот дом счастливым. И ты приедешь навестить нас в Нью-Йорке, если сможешь. У тебя всегда есть я, Джейд и Викс. Они постоянно пишут мне сообщения, спрашивают о тебе. И в любом случае, мы все будем навещать тебя, девочки и я, и дети тоже. Ты всегда была для меня второй бабушкой, Сильви. А теперь единственная, кто остался у меня и моих детей.

– Конечно. – Она улыбается, хотя я вижу, что это дается ей с трудом. – А как же Оливер, ma chérie? Ты не передумала? Арабель… – Она издает сдавленный, хрипящий звук. – Моя Арабель была манипулятором. Она была больна. Оливер…

– Оливер взрослый мужчина, – возражаю я. – Он сделал свой выбор, и теперь мы оба должны жить с этим. На самом деле не Арабель разрушила нашу семью. Что-то в наших отношениях всегда напоминало попытку плыть против течения.

Если копнуть глубже, то во всех отношениях недосуг задуматься о чем-либо, когда ты дико возбужден, влюблен, весел и пытаешься двигаться вперед к желаемым рубежам – у нас с Оливером почти получилось. Мы должны были остановиться на этом «почти». У нас было так много ингредиентов, но нам не хватало клея. Я могла бы бороться вечно, склеивая нас одной лишь волей. Но это отняло бы мои силы до последней унции, и у меня ничего не осталось бы для себя. Нам, женщинам, особенно за тридцать, тяжело, когда мы стоим перед возможностью материнства, а часы медленно отсчитывают время. Легче ухватиться за «почти» изо всех сил. Но моя борьба закончена. Я благодарна за своих детей – из-за них эта борьба кажется достойной, чистой. Но что бы ни ждало впереди, это должно быть легко. И это не будет похоже на «почти». Я не знаю, как это бывает, когда легко, но я знаю все о трудном «почти». Так что, надеюсь, я узнаю его противоположность.

– Я горжусь тобой, Дарси. – Наконец Сильви сжимает мою руку в ответ. – Серафина тоже очень гордилась тобой. Но скажи мне, моя дорогая, что ты собираешься делать с шато?

Дрожь сотрясает мое тело. Я отнимаю свою ладонь и изучаю свои ногти. Я изгрызла их в комнате под лестницей, скорчившись на полу, когда Арабель нависала надо мной. Я пытаюсь не возвращаться в тот миг, к панике, страху, пистолету. Но я не могу остановить вспышки, которые неизбежно возникают в сознании.

– Продам. Прости, Сильви. Я знаю, это был и твой дом. И если хочешь оставить себе, я с радостью отдам его.

– Конечно же я этого не хочу. – Сильви смеется грустным, гортанным смехом. – Что мне делать с таким огромным, обременительным местом?

– У тебя с ним связано так много воспоминаний.

– Воспоминания живут здесь. – Сильви постукивает себя по голове, ее глаза затуманиваются. – А теперь скажи мне, ты ведь не собираешься отдать все свои деньги, как планирует поступить Виктория?

– Нет! – Я смеюсь. – Я знаю, что деньги не купят мне счастья, но они помогут мне справиться с ролью матери-одиночки, отправить своих детей в частную школу. И еще позволят мне расширить сферу деятельности «The Fertility Warrior» и помочь женщинам на их пути к материнству. – Внезапно я чувствую, как внутри меня разгорается огонь. Должна признать, это здорово – наконец-то получить финансовую поддержку, чтобы по-настоящему развить свой бизнес. – Я знаю, что мне все равно будет сложно. Деньги здесь не спасут. Но, по крайней мере, я не буду в них нуждаться. И, конечно, я займусь благотворительностью.

Я ставлю корзинку с frites обратно на стол и снова откидываюсь в своем плюшевом кресле.

И тут мой телефон выдает сообщение.

Оно от Рафа: «Как у тебя там дела?»

Отвечаю: «Хорошо, спасибо. Жарко, песок, много мороженого и посиделок с детьми. Как твое лечение?»

И тут же вижу, что он снова печатает.

Тот кошмар снова обрушивается на меня, и я снова обмираю, как порой случается посреди ночи. Я не видела пулю, только Рафа, упавшего на пол. Я рухнула на него сверху. Вокруг было так много крови, хаос, смерть. Врач заметил, что, если бы пуля прошла в миллиметре, она задела бы артерию, и он бы не выкарабкался. А Раф, лежащий на больничной койке, лишь изобразил комбинацию улыбки и гримасы и заявил, что пуля попала именно туда, куда должна была попасть по его расчету.

«Практически вернулся к жизни. Даже пытался сесть». Затем появляется селфи Рафа в постели, обложенного подушками. В уголках его глаз заметны морщинки.

Я немного увеличиваю изображение его теплой улыбки и пишу: «Скорей возвращайся к отжиманиям. Если тебе что-нибудь понадобится, я вернусь в шато через пару дней».

– Рафаэль? – спрашивает Сильви, заглядывая мне через плечо. – Садовник?

Я убираю телефон обратно в сумку.

– Да. Хочет убедиться, что со мной все в порядке.

Сильви кивает. Мила отрывает от своей книжки-раскраски очень повзрослевший взгляд. Внезапно она стала серьезным человеком, только все еще маленьким. Если бы Оливер был здесь, я бы рассказала ему об этом наблюдении. Волна грусти накатывает на меня. Он единственный, кто понял бы, что я имею в виду, как мы теряем малышку, которой она была, и обретаем того, в кого она превращается.

– Мама, что насчет мороженого?

Она имеет в виду кафе в паре кварталов отсюда, наш новый дом вдали от дома.

Обычно я бы не стала так сильно баловать детей сладким, но на этом отдыхе каждый день было мороженое.

– Думаю, это очень хорошая идея. Сильви, как считаешь? Мы зайдем в номер и примем душ, а потом сходим поесть мороженого?

– Мороженое! – восклицает Сильви, изображая радость. – Oui.

Мы начинаем собирать полотенца, солнцезащитный крем и разные предметы, принадлежащие детям, в частности, новую деревянную лягушку Чейза. Надо передать одну из сумок Оливеру, думаю я, оглядываясь через плечо, прежде чем вспоминаю и замираю. Я готова принять неожиданную судьбу, выпавшую мне – ни мужа, ни бабушки, но зато есть мои дети, здоровые и красивые, и чудесная Сильви, и даже этот шикарный отель, который я ни за что не смогла бы себе позволить раньше. Моя нынешняя жизнь – это новая колода карт, и я ощущаю страх и грусть вместе с тем чувством, которому не могу дать точного определения, хотя оно и бодрое, как первые весенние бутоны.

Я перекидываю одну сумку через плечо, другую вешаю на предплечье, а затем беру Чейза на руки. Когда мы огибаем бассейн, я снова достаю свой телефон.

Раф ответил: «Ничего не нужно. С нетерпением жду встречи с тобой».

Я смотрю на экран мгновение, затем набираю: «Я тоже с нетерпением жду встречи с тобой».

– Мама, ты купишь сегодня лимонное с имбирем? – спрашивает Мила, несколько раз подпрыгивая на одной ноге, затем, споткнувшись, легко перескакивает с ноги на ногу. Выбор вкусов в этой поездке для нас очень важен. Иногда мы задерживаемся на полчаса, дегустируя и обсуждая. Я целую ее в макушку и, зарывшись носом в ее волосы, глубоко вдыхаю свою новую жизнь.

– Может быть, ангел, или соленую карамель. Думаю, я попробую парочку и посмотрю.

Я знаю, ненависть подобна вулкану. Она может очень долго дремать, прежде чем излиться.

Он отодвигает металлический стул, скрежеща им по линолеуму. Садясь, проводит рукой по своим густым темным волосам.

– Ты гребаная психопатка, – цедит он.

Я не отвечаю, ни один мой мускул не дергается.

Знала ли я, что он придет повидаться со мной? Конечно.

– Я, черт возьми, не могу поверить, что ты пыталась убить ее! – Гнев вспыхивает в этих темно-синих глазах – глазах, в которых я когда-то себя потеряла. Нет. Неправильный оборот речи. Я никогда не теряла себя, ни разу. Я всегда знала, к чему стремлюсь, пусть даже все пошло наперекосяк.

– Да, – просто говорю я, соглашаясь с ним.

– Она мать моих детей, – продолжает возмущаться Олли, его самодовольный вид настолько глуп, что я прикусываю губу, чтобы подавить смех. Он понижает голос. – Ты мне столько лгала!

– Да-а-а? – Я наклоняю голову, глядя на него. – А ты мне не лгал? Ты не говорил, что я и ты – до конца? Навсегда?

– Я говорил серьезно, пока не понял, что ты гребаная психопатка.

Опять это слово. Я чувствую, как от него подергиваются мои веки, трясутся колени. Мои руки, лежащие на бедрах, начинают елозить туда-сюда. Охранник подходит ближе, держа пальцы на пистолете. Я заставляю себя успокоиться.

– Твоя ложь изменила все, – шипит Олли. – Пару недель назад, до того, как я узнал, кто ты есть, я любил тебя. Или думал, что люблю. Возможно, это тоже было обманом. Твоя ложь просто чудовищна.

Сейчас он перешел на такой низкий шепот, что я с трудом улавливаю его слова.

– Моя ложь? – спрашиваю я, недоверчиво, но в то же время почти забавляясь его лицемерием. – О, ты имеешь в виду, что я не рассказала тебе в Горде о том, что сделала с Mamie?

Его глаза сужаются до щелочек.

– Откуда мне знать, что на тебе нет прослушки?

– Прослушки?! – Я хохочу. – Зачем мне это?

– Откуда мне знать?

В мгновение ока я задираю рубашку. Охранник поворачивается и что-то говорит в рацию. Мы в слепой зоне для камеры. Я предвидела этот вопрос.

– Здесь ничего нет, – весело говорю я, опуская рубашку и слегка подмигивая ему.

Я не могу разобрать его взгляд, но в нем точно нет удовлетворения. А ведь когда-то он обожал мои сиськи.

Он молчит, даже не комментирует бинты, наложенные на мои ребра справа. Вместо этого запускает руку под стол, затем заглядывает под него, чтобы убедиться. Он умный, мой Олли. Но не такой умный, как я.

– Что ты там говорил? – Я слегка поддразниваю его. – Про мою ложь.

– Именно, я имею в виду, что ты солгала о том, что сделала со своей бабушкой. И, очевидно, несла чушь о Серафине.

– Вот уж не думала, что ты ощущаешь себя жертвой. Кажется, это я сижу здесь в наручниках.

– Ты говорила мне, что Серафина преследовала тебя, Арабель! Ты сказала, что ее жестокое обращение ты помнишь с ранних лет. Что она била тебя много раз! Что ты была в ужасе, когда она пришла ночью в твою комнату! Ты заявила, что она воплощение зла, что она убила Ренье! Ты сказала, что она угрожала все исказить, что полиция никогда тебе не поверит, потому что Серафина предоставит сфабрикованные ею улики. Ты уверяла, что ее смерть пойдет на пользу нам обоим. – Он наклоняется вперед, его губы больше не издают звуков, он артикулирует, будто я глухая. – Ты втянула меня в это! Ты заставила меня помогать тебе…

Я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди. Я чувствую запах его одеколона от Шанель – Homme Sport Allure. Мой любимый мужской аромат. Однажды я купила его в подарок для Олли и для Жанкарло. Это единственная ниточка, которая невольно связывает их, не считая меня.

– Помогать?! Ты очень невнятно формулируешь, Олли. Под «помогать» ты имеешь в виду «помогать мне убить ее»? Или, что спланировал все это вместе со мной и держал ее под прицелом, пока я заглядывала в ее сейф в поисках письма, про которое, да, признаю, я солгала, сказала, что оно написано, чтобы подставить меня. Или, возможно, подразумеваешь, что видел, как я убивала ее, и не остановил меня? Полагаю, для подобного поведения существует определение – сообщник. – В отличие от него, я говорю не беззвучно, мой голос звучит достаточно громко. И кажется почти комичным, как он крутит головой, пытаясь заткнуть меня дико сверкающим взглядом, при этом следя за тем, чтобы никто в пределах слышимости не обращал на нас внимания.

– Заткнись, – наконец шипит он. – Заткнись, заткнись нахрен!

Я просто улыбаюсь ему.

– Вот почему ты на самом деле здесь, не так ли? Не для того, чтобы наехать на меня за попытку убить твою драгоценную Дарси. Чтобы прощупать почву. Убедиться, что я не проговорюсь.

– Я ничего не сделал. – Теперь он жестоко ухмыляется, сверкая жемчужно-белыми зубами. – Ты сама так сказала, не правда ли? Не оставляй следов. Ты сказала, что мы не должны говорить об этом после, даже будучи наедине. Мы можем совершить промах. Кто-нибудь может услышать. Если мы притворимся, что ничего не делали, никто не узнает. Так что не пытайся угрожать мне сейчас. У тебя нет рычагов воздействия. Ты ничего не сможешь доказать.

Мое молчание весьма красноречиво.

– Я прав, не так ли? – Но я вижу, что он сомневается.

Я пожимаю плечами:

– Если ты так говоришь. Что ж, полагаю, тогда ты в шоколаде.

Я наблюдаю, как он пытается разобраться, понять мои мысли, но затем выпрямляется.

– Меня поражает, насколько я ошибался в тебе. Все, что ты мне говорила, было ложью. Нам даже не нужно было это алиби, но ты просто проболталась полиции. Ты должна была сказать, что спала в момент убийства, как и другие девушки. Алиби должно было быть на случай, если что-то пойдет не так. Но ничего ведь не пошло не так! У тебя не было мотива убивать ее, во всяком случае очевидного. Никто бы тебя не заподозрил. Все вело к садовнику на основании той записки…

– У Серафины была возможность написать эту записку только потому, что ты пытался помочь мне обыскать сейф, вместо того чтобы стоять на страже с пистолетом, как предполагалось.

Его ноздри раздуваются.

– Эта записка сработала в нашу пользу!

Я пожимаю плечами.

– И все же. Ты облажался.

– В любом случае, – говорит он, глубоко выдыхая, – в любом случае мне нужно было больше времени после поездки. Я говорил тебе об этом. Дарси не должна была узнать о нас. Мне нужно было больше времени, для…

– Чтобы она вступила в права наследства. Да, понимаю. Вот почему ты в действительности помог мне убить Серафину. – Я хлопаю ресницами так, как ему всегда нравилось и напеваю: – Money, money, money![89]

Он свирепо смотрит на меня и украдкой оглядывается по сторонам.

– Заткнись нахрен.

– Money, money, money! – пою я, на этот раз немного громче. – Перестань вести себя как гребаный святой. Ты помог мне убить Серафину не только потому, что пытался защитить меня. Нет. Я всегда знала, что значок доллара твой главный стимул. Ты погряз в долгах. Есть вещи, о которых Дарси даже не знает. Ты полагал, что она переведет большую часть своего наследства на ваш совместный счет, погасит все ваши совместные долги и даже не заметит, когда ты выкачаешь еще больше. Хотя план был весьма продуманный…

– Да, кстати, насчет наследства Дарси. – Губы Олли кривятся от отвращения. – Ты знала, что Серафина была неизлечимо больна, что ее богатство в любом случае скоро перейдет к нам. И все же ты скрыла от меня этот важный факт, чтобы втянуть меня в свой план. Ты гребаная сука!

Меня почти расплющивает, когда я внезапно осознаю, к чему мы пришли. Предполагалось, мы будем вместе навсегда. Я любила его. Большая часть меня все еще любит. Я была согласна на все, и была уверена, что он тоже. Он утверждал, что у них с Дарси все кончено. Я думала… может быть, я убедила себя… что в конечном счете смерть Дарси покажется ему удачным итогом. Странным образом я даже почувствовала, что наше преступление связало нас с Олли сильнее. То, как он был готов защищать меня. Он наблюдал, как я убиваю Серафину. Он знал о моей ярости и принял ее. Позже после того, как я приняла душ, он даже обнял меня и пообещал, что все будет хорошо. Что мы переживем это и скоро нам станет лучше.

Олли кладет руки на стол, приподнимается, будто собрался уходить. Как будто он может упорхнуть отсюда невредимый и оставить меня здесь гнить вечно.

– Ты психопатка.

– Палки и камни[90]. – Я вздыхаю.

Он качает головой.

– Ты вызываешь у меня отвращение. Надеюсь, ты получишь по заслугам.

– Ты зачем пришел? – спрашиваю я, хотя мы оба знаем причину. Он хочет убедиться, что его роль останется в тайне. Что его никак нельзя связать с преступлением. Хотя я, в силу своего существования, являюсь одной большой, сверхдлинной связью.

– Предупредить тебя, чтобы ты держалась подальше от моей семьи.

– Я в тюрьме, – напоминаю я ему. – Мои адвокаты утверждают, что шансы выбраться невелики. Доказательства, к сожалению, неопровержимы.

– Да. – В его глазах мелькает неуверенность. Он встает. – Хорошо, тогда…

– В любом случае. – Я улыбаюсь ему. – Если кто-то и представляет угрозу для твоей семьи, то это не я. Это ты.

Что-то серое пробегает по его лицу. Он медленно опускается обратно на стул.

– Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать, Арабель?

– Я имею в виду, у меня есть куча улик против тебя, – милейшим тоном сообщаю я. – Куча.

Я вижу, что он сомневается. Он думает, что я блефую, но он не слишком уверен. Он расправляет плечи.

– Неправда. Мы никогда не писали друг другу сообщения. Никаких электронных писем. Если ты попытаешься втянуть меня в это, ты просто будешь выглядеть глупо. Мое слово против твоего. Тебе никто никогда не поверит, Арабель. Даже не пытайся.

– Я записала наш разговор, когда мы это планировали, – просто говорю я ему. – В Беркшире. Держала свой телефон за спиной.

Его лицо становится таким же белым, как кожа его жены.

– Я тебе не верю…

– Поверь! Конечно, сейчас этой записи нет ни в моем телефоне, ни в моих электронных письмах. Полиция уже просмотрела их. Но я загрузила ее на один из тех веб-сайтов. Ну, ты знаешь, Олли! Они конфиденциальны и сохраняют данные до тех пор, пока ты этого хочешь. И думаю, полиции будет интересно, если я расскажу им о записи. На самом деле, очень интересно.

– Ты лжешь. – Но его нижняя губа дрожит.

– Вовсе нет.

– Чего ты хочешь? – наконец спрашивает он. – Если ты еще не сдала меня полиции, значит, тебе что-то нужно.

– О, ты так хорошо меня знаешь! Мне действительно кое-что нужно. Сущий пустяк. – Я улыбаюсь. – Знаешь, у вас, американцев, есть поговорка. Кажется, она гласит: «Если поначалу у тебя не получилось, попробуй еще раз».

Я вижу, как в его глазах мелькает замешательство. Он не понимает. Я чувствую, как подрагивают мои ноги. О, будет весело, когда до него дойдет!

– Может, мне сформулировать это по-другому? Ну да, конечно. – Из-за этого я, наконец, понижаю голос, хотя охранники не обращают на нас никакого внимания. Мы любовники, ставшие бывшими, после преступления, что совсем не редкость в этих стенах.

– Если ты хочешь, чтобы я молчала о твоем участии в убийстве Серафины, тебе придется кое-что для меня сделать. Тебе придется закончить то, что я начала.

Глаза Олли яростно моргают.

– Что?

– Дарси.

Он рычит в ярости, брызжа слюной:

– Ты не можешь говорить серьезно. Она мать моих детей. Ты действительно думаешь, что я способен причинить ей вред?!

– Вполне способен, – спокойно произношу я. – По крайней мере я думаю, что ты это сделаешь, потому что ты нарцисс и у тебя сильнейший инстинкт самосохранения. И учти, что я без колебаний сдам тебя, если ты откажешься.

– Ты не можешь… – Его лицо бледнеет. Напоминает призрак, простыню. Простыня накрывает призрак, душит его. Или ее. Подойдет и то, и другое. – Ты не станешь, – выдыхает он.

– Хочешь проверить? Уверяю, я это сделаю.

– Как я вообще… как по-твоему… нет…

– Решать тебе. Я верю в тебя, Олли. Ты придумаешь что-нибудь креативное. И если за то, что мы совершили вдвоем, мне одной придется провести взаперти остаток своей жизни, ты должен постараться, чтобы оно того стоило. А это того стоит.

– Я не буду, – заикается он, но это меня не убеждает. – Мила и Чейз… – наконец шепчет он хриплым голосом.

– Мила и Чейз. Да. – Я вздыхаю. – Это действительно очень печально. В любом случае твои дети лишатся родителя. Но только от тебя, Олли, зависит, кого именно из родителей они потеряют.

  Я слежу за тобой (англ.).

  Спин-класс – вид велотренировок с высокой интенсивностью.

  Анисовая настойка.

  Бабушка (фр.).

  Pillow Talk (с англ. – «интимный разговор») – известный бренд уходовой и декоративной косметики.

  Игра слов: Виксен – форма имени одной из героинь, Викс, а также лисица (от англ. vixen).

  Нечто среднее между ночной сорочкой и легким летним платьем, вещь, удобная для сна и достаточно нарядная для прогулок.

  Популярная фраза из мультфильма «Золушка». Ее говорит фея-крестная во время превращения коня в кучера, пса в лакея и т. д.

  У англоязычной молодежи существует негласное правило: первый, кто выкрикнет «шотган», резервирует за собой место рядом с водителем.

  Хорошо, хорошо (фр.).

  Специалист в области здравоохранения, который оказывает поддержку по всем аспектам здоровья своего пациента.

  Воин плодовитости (англ.).

  Кофе с молоком (фр.).

  Бабуля (фр.).

  Пошли (фр.).

  Сейчас (фр.).

  Французский производитель духовок и кухонных плит, основанный в 1908 году Альбером Дюпюи, парижским травником и парфюмером.

  Французский производитель медной посуды с 1830 года.

  Тарт Татен (фр. Tarte Tatin) – вид французского яблочного пирога «наизнанку», в котором яблоки поджариваются в масле и сахаре перед выпеканием.

  Композитный материал, используемый в изобразительном искусстве, ремеслах и строительстве. Смесь гипса и цемента с акриловой смолой.

  Я скучала по тебе, бабушка (фр.).

  Да, да, моя дорогая (фр.).

  Розовая балерина (англ.).

  Перестань (фр.).

  Не так ли? (фр.).

  Шинуазри (от фр. Chinoiserie – «китайщина») – стилизация предметов под китайскую художественную традицию.

  Прости (фр.).

  Добрый вечер! (фр.).

  Закуски (фр.).

  Буйабес (фр.) – блюдо французской кухни, представляющее собой рыбный суп с большим количеством ингредиентов.

  Популярное выражение, пришедшее из кулинарной индустрии, символизирует шеф-повара, который целует кончики своих пальцев, демонстрируя удовлетворение приготовленным им блюдом.

  Международная издательская компания (с англ. – «одинокая планета»). Основана в 1972 году в Австралии. Является одним из первых официальных издательств, специализировавшихся на выпуске путеводителей для небогатых туристов.

  Безусловно (фр.).

  Нет (фр.).

  Блошиный рынок (фр.).

  Пекарня (фр.).

  Тридцать (фр.).

  Трехколесный общественный туристический транспорт, популярный в Индии.

  Американский сервис мобильных платежей, основанный в 2009 году и принадлежащий PayPal с 2013 года.

  Пока что (фр.).

  Friends – друзья, family – семья (англ.).

  Основное блюдо (фр.).

  Конфи из утки (фр.).

  Как подобает (фр.).

  Американский музыкальный инструмент.

  Пирсинг внутренней части завитка уха – хряща, непосредственно примыкающего к лицу.

  Идиома, означает «привести дела в порядок, организовать, подготовиться».

  Обсессивно-компульсивное расстройство (ОКР) – это расстройство психики, при котором у человека непроизвольно возникают навязчивые мысли (обсессии), в ответ на которые он совершает некие повторяющиеся действия (компульсии).

  Черт (фр.).

  Благоразумным (фр.).

  Калистеника – это система тренировок с использованием веса собственного тела, которая помогает обрести красивое и гармонично развитое тело, увеличить силу и гибкость.

  Черт возьми (фр.).

  Японский консультант по уборке Мари Кондо создала свой собственный метод уборки, назвав его акронимом из первых букв своего имени и фамилии – КонМари.

  Французское хлебобулочное изделие с шоколадом. Дословно переводится как «шоколадный хлеб» или «булочка с шоколадом».

  Рождественская традиция: куклу эльфа сажают на каминную полку, и оттуда он наблюдает за детьми, за их хорошими и плохими поступками.

  Маки (фр.).

  Томатная паста (фр.).

  Курица по-французски (фр.).

  Straight-edge – ответвление панк-субкультуры, возникшее как негативная реакция на сексуальную революцию и отсутствие воздерженности.

  Рисунок Toile de Jouy (дословно – ткань из Жуи) напоминает венецианскую роспись, в основе которой пасторальные мотивы. Как правило, однотонный орнамент напечатан на небеленой льняной ткани и выполнен в синем, красном или зеленом цветах.

  Ты знаешь (фр.).

  Такова жизнь (фр.).

  Я до сих пор не могу в это поверить (фр.).

  Моя крошка (фр.).

  Конечно (фр.).

  Прости (фр.).

  Абсолютно нет (фр.).

  Игра слов: Ring the bell for the Bells (англ.), где bell – колокол, а Bell – фамилия.

  Доброго дня, месье Дево (фр.).

  Сколько (фр.).

  Пятьдесят (фр.).

  Как дела? (фр.).

  Торговое название губки для чистки посуды, изготовленной из стальной ваты, пропитанной мылом.

  Аманда Мари Нокс – американская писательница, активистка и журналистка. Она провела почти четыре года в заключении в Италии после того, как ее незаконно осудили за убийство в 2007 году Мередит Керчер, студентки по обмену, с которой она делила квартиру в Перудже.

  Мы на месте (фр.).

  Полоска ткани, шнурок или ремешок, обычно с карабином, клипсой или другим креплением на концах. Этот аксессуар используется для удержания различных предметов, таких как ключи, бейджи и пр.

  Английская идиома, обозначающая очевидную правду, которую игнорируют либо старательно пытаются не замечать. Это выражение также относится к очевидной проблеме, которую никто не хочет затрагивать.

  Прием письма плотными, кроющими мазками, часто с использованием мастихина или шпателя вместо кисти.

  Моей дорогой подруге Сильви (фр.).

  Превосходно (фр.).

  Дедушка (фр.).

  Песня «Динь-дон, ведьма мертва» (англ. «Ding Dong the Witch is Dead») из фильма «Волшебник страны Оз».

  Господи Иисусе! (фр.).

  Конечно (фр.).

  Массовый расстрел в синагоге в Питтсбурге, штат Пенсильвания, произошел 27 октября 2018 года. Власти сообщили об одиннадцати погибших и шестерых раненых, включая четырех полицейских. Роберт Бауэрс был взят под стражу. В августе 2023 года суд присяжных единогласно вынес приговор: «смертная казнь по 63 пунктам обвинения».

  Джонатан Франзен (р. 1959) – признанный мастер современной американской литературы, лауреат многочисленных премий.

  Картошка фри (фр.).

  Великолепно! (фр.).

  Деньги, деньги, деньги (англ.). Песня известной группы «ABBA».

  Идиома «Палки и камни» является сокращением пословицы «Палки и камни могут сломать мне кости, но слова никогда не причинят мне вреда».