После недолгого затишья море снова грозно пенилось, хотя ожидавшегося шторма так и не было. С запада по-прежнему дул холодный, пронизывающий ветер. Мимоходом бросив взгляд на берег, Этвуд замер: волны катали по песку чье-то тело.

Этвуд сложил газету и внимательно оглядел зал аэропорта: слева расположился десяток молодых людей, громко и увлеченно обсуждавших предстоящие футбольные матчи, справа — пожилая чета молча рассматривала журналы, группы улетающих и встречающих были рассеяны по залу, концентрируясь возле баров и киосков. Посадка на самолет заканчивалась, а Джеймса все не было. Наблюдая за входом, Этвуд раздумывал, что могло помешать тому явиться вовремя. Наконец Джеймс, разгоряченный и взъерошенный, влетел, отыскал взглядом стройную и, как всегда, подтянутую фигуру Этвуда, махнул рукой и кинулся к стойке, на ходу вытаскивая из кармана билеты. Когда они вошли - последними — в самолет и заняли свои места, Джеймс сказал:

— Извини, что пришлось ждать. Это все из-за репортеров.

Этвуд бросил на своего спутника насмешливый взгляд.

— Вот оно, бремя славы.

Джеймс сердито фыркнул и, застегивая ремни, принялся объяснять:

— Я вышел вовремя, но внизу столкнулся с двумя репортерами. Чтоб им явиться на пять минут позже или, на худой конец, на полчаса раньше! Набросились, как изголодавшиеся тигры! А потом еще фотограф!

— Разве они не договариваются с тобой заранее?

— Утверждали, что договаривались. Сначала я собирался заказать билеты на следующий рейс, тогда, наверно, и договорился, а потом это интервью вылетело у меня из головы.

Этвуд сказал, что раз в конечном счете они все-таки успели на самолет, то все это пустяки, и достал карманное издание Дафны Дюморье. Джеймс порылся в спортивной сумке, которую взял в салон, затем обратился к Этвуду:

— Филипп, у тебя есть какая-нибудь газета или журнал? Совершенно точно помню, что приготовил новый сборник о немом кино, но его здесь нет. Должно быть, остался на столе.

Этвуд молча извлек из кармана плаща газету.

После первой встречи Филиппа Этвуда и Джеймса Уэстона прошло два года. Нормальное общение, а тем более дружба с Джеймсом были возможны лишь при условии полного равенства, а равенство с Этвудом представлялось самому Джеймсу весьма сомнительным, слишком многим он был ему обязан: во-первых, карьерой — Этвуд устроил решившую будущее кинопробу у знаменитого Лорна, во-вторых, вытащил из истории, грозившей осложнениями с полицией, когда нелепая, безрассудная выходка Джеймса, продиктованная отчаянием, едва не погубила его. У Джеймса был трудный характер — вначале он держался так, словно специально добивался, чтобы Этвуд, потеряв терпение, назвал его неблагодарной тварью, затем наконец понял, что этого Этвуд никогда не скажет, скорее просто прекратит с ним общаться, и сам тогда признался, что вел себя глупо и очень сожалеет об этом. С тех пор они прекрасно ладили друг с другом, хотя, казалось бы, свойственная Этвуду ироничность плохо сочеталась с неровным характером Джеймса Уэстона, впрочем, насмешливость Этвуда в отношении Джеймса всегда оставалась в рамках дружеской шутливости, не пересекая границы, отделяющей ее от сарказма. Этвуд был единственным человеком, не исключая и жену Джеймса, Анну, способным добиться того, чтобы Джеймс сказал «да», если перед этим он уже сказал «нет».

Последний фильм, вознесший Джеймса Уэстона на гребень известности, крайне измотал его. Он играл человека, который на протяжении всего действия фильма постепенно сходит с ума и в последних кадрах окончательно лишается рассудка; роль была сыграна блестяще, но к концу съемок Джеймс был близок к нервному расстройству. Это был его третий фильм вообще, третий у Лорна и третий в главной роли — он счастливо избежал неминуемого для большинства начинающих актеров периода незначительных, эпизодических ролей. После первой же пробы, после первых съемок Лорн понял, что Джеймс обладает редким талантом, что это именно тот актер, который ему нужен. Игра Джеймса отличалась удивительной тонкостью, сразу отмеченной критикой и публикой, на лице отражались малейшие оттенки чувств, передающиеся порой лишь изменяющимся выражением глаз; он был актером, как говорится, от Бога. Однако его колючий характер, на который наложили отпечаток и трагическая участь матери (в прошлом известной театральной актрисы, умершей в психиатрической лечебнице), и собственная трудная юность, окутанная мрачной тенью ее судьбы, часто приводил к столкновениям с Лорном, привыкшим по-диктаторски повелевать на съемочной площадке, и Лорн не раз в ярости громогласно проклинал тот день и час, когда Джеймс впервые переступил порог студии. Последний фильм достался Джеймсу особенно тяжело еще и потому, что эта роль служила источником тягостных воспоминаний о матери, чья искалеченная жизнь, закончившаяся помешательством, вновь предстала перед его мысленным взором — вечная кровоточащая рана.

Узнав, что жена Этвуда, Кэт, собирается погостить у тетки, Джеймс предложил ему провести недельку-другую вдвоем в каком-нибудь тихом местечке в Италии. Когда Этвуд поинтересовался, где Анна, Джеймс хмуро ответил, что это ему неизвестно. Такое неведение относительно собственной жены было достаточно красноречиво — Этвуд воздержался от расспросов, а про себя подумал, что нервозное состояние Джеймса, очевидно, вызвано не только переутомлением от съемок.

Получив принципиальное согласие Этвуда, Джеймс сказал, что все сделает сам, после этого они не виделись до самого вылета, оба были заняты: Этвуду пришлось закончить кое-какие дела на службе, а Джеймс прилагал немало усилий и изобретательности, чтобы избавиться от репортеров, поклонников и знакомых, досаждавших похвалами и поздравлениями, в то время как он хотел одного — чтобы все оставили его в покое. Позвонив Этвуду, он сообщил только номер рейса и время и сказал, что опаздывает, поэтому все подробности потом; в результате Этвуд имел, весьма смутное представление о том, куда они едут, и теперь решил, что самое время все выяснить.

— Джем, скажи, пожалуйста, куда мы, собственно,едем?

— Разве я не говорил? Это самое уединенное место на всем западном побережье, — с гордостью сообщил Джеймс, отложив журнал. — Там абсолютно никого нет и в ближайше две недели не будет, как сказали в агентстве. Вода еще холодная. Я снял там коттедж.

Брови Этвуда удивленно приподнялись.

— Коттедж? Разве нельзя остановиться в отеле?

— В отеле всегда много народу. Придется с кем-то знакомиться, потом здороваться в коридорах, в ресторане, на пляже. Не хочу. Я же говорил, что подыщу очень тихое, уединенное местечко. Тебя это не устраивает?

— Устраивает, — несколько неуверенно согласился Этвуд, воображению которого предстал унылый ряд пустых, заброшенных домиков.

— В конце концов, если будет плохо, ничто не помешает нам переехать, — сказал Джеймс. — Мне предлагали разные курорты, отели, расписывали, какие там прекрасные номера, рестораны с кухней на любой вкус и так далее, но я требовал в первую очередь уединенности, и тогда выбор пал на эти коттеджи. Меня заверили, что если главное — уединенность, то я буду доволен.

Италия встретила безоблачным небом и приятным летним теплым воздухом. Джеймс оптимистично заявил, что пока все прекрасно, купил подробную карту побережья и занялся ее изучением, а Этвуд, говоривший по-итальянски намного лучше, отправился брать напрокат машину. Вернувшись, Этвуд застал Джеймса на прежнем месте в баре, рядом сидела симпатичная брюнетка, одаривающая соседа улыбками и обещающими взглядами, однако Джеймса это лишь раздражало, на его лице появилось выражение нервозности и недовольства. Увидев Этвуда, он сразу расплатился, встал и, на ходу складывая карту, двинулся навстречу. Брюнетка разочарованно вздохнула. Этвуд сел за руль, Джеймс устроился сзади и вскоре задремал: последние дни он не высыпался.

Проснувшись, Джеймс потянулся, разминая затекшие ноги, и хрипловатым со сна голосом осведомился, далеко ли еще ехать.

— Выспался? Уже почти приехали.

Джеймс бросил недоверчивый взгляд на часы.

— Надо же, а я думал, что вздремнул совсем чуть-чуть. Может, остановимся где-нибудь поесть? — Отоспавшись, он почувствовал зверский аппетит.

—Я бы предпочел поужинать уже на месте. Если хочешь есть, возьми пакет рядом со мной.

Джеймс отнесся к этому предложению положительно и проворно перетащил к себе с переднего сиденья большой бумажный пакет с булочками и фруктами.

— Когда ты успел это купить?

—Останавливался, чтобы уточнить дорогу, заодно и купил.

— На карте и так все понятно, — самоуверенно заметил Джеймс.

— Возможно, но ты на нее улегся.

— Гм… да, действительно. Где мы сейчас едем?

— По-моему, осталось меньше получаса.

Джеймс опустил боковое стекло, и ворвавшийся ветер ударил в лицо упругой струей, насыщенной тем особым запахом, который ни с чем нельзя сравнить: запахом моря. Дорога, довольно узкая, вилась вдоль берега на высоте метров десяти над уровнем моря, чья сверкающая синь то и дело мелькала с одной стороны дороги в просветах между растущими вдоль нее деревьями; с другой стороны в отдалении сначала появилась утопающая в зелени белоснежная вилла, затем — аккуратные домики с черепичными крышами, а потом на дорогу упала тень от вздымающейся справа горы.

— Скоро должен быть поворот, — предупредил Джеймс, глядя на разложенную на коленях карту.

Этвуд сбавил скорость. Дорога, стиснутая горой и обрывом, стала настолько узкой, что две машины разъехались бы с трудом. Наконец поворот остался позади и взору открылась бухта, ограниченная с дальней стороны высокой пикообразной скалой, а с ближней — каменистым мысом, кое-где поросшим редким кустарником. Вдоль берега на равном расстоянии друг от друга стояли маленькие белые домики, сверху геометрическая правильность этого ряда бросалась в глаза, производя впечатление унылой стандартности, но когда они съехали вниз по довольно крутому спуску, то благодаря обилию окружающей коттедж зелени, отгораживающей каждый домик от прочих, это впечатление полностью исчезло.

— По-моему, здесь недурно, — сказал Джеймс, обозревая окрестности. — Во всяком случае, тихо.

Среди листвы что-то мелькнуло, через несколько секунд на дорожке показался загорелый мальчик лет четырнадцати, с курчавыми черными волосами и белозубой улыбкой.

— Добрый день, синьоры — воскликнул он, подбегая. — Я увидел вашу машину еще на дороге и сразу подумал, что вы едете сюда.

— Почему ты так решил? Ты ясновидец? — серьезно спросил Этвуд.

Мальчик заразительно рассмеялся, и его живые карие глаза весело блеснули.

— О, синьор шутит! Дальше по этой дороге только одна маленькая деревушка, всего восемь домов, туда редко кто ездит. И такой машины там ни у кого нет. Я сразу догадался, что вы сюда, а не в деревню. Нам сообщили, что два синьора сняли коттедж.

— Тебя как зовут, несостоявшийся ясновидец?　

—Джованни.

— А кто еще тут есть?

— Мои родители. Когда народу много, приезжает помогать еще Лючия. Но это только когда все коттеджи заняты, а так мы сами справляемся. Сейчас все свободно, выбирайте любой коттедж. Все приезжают обычно позже, считают, что сейчас вода еще холодная и купаться нельзя.

— А ты купаешься?

Джованни ослепительно улыбнулся.

— Да, синьор, я уже давно купаюсь, хотя мама сердится.

—— Что он говорит? — спросил Джеймс. - Так тараторит, что я ничего не понимаю.

— Он говорит, что коттеджи обслуживают его родители, — сказал Этвуд по-английски. — Который мы займем?　

— Мне нравится тот, крайний. — Джеймс кивнул в сторону скалистого края бухты. — А тебе?　

— С краю лучше, — согласился Этвуд. — Джованни, мы будем жить в последнем коттедже.

— Да, синьоры. Сейчас мама все там приготовит. Я отнесу ваши вещи.

— Скажи ему, чтобы аккуратнее обращался с моей синей сумкой, там кинокамера, — попросил Джеймс и направился к воде.

Этвуд тем временем подогнал машину к выбранному коттеджу.

Мальчик перенес вещи, оказавшиеся довольно многочисленными из-за того, что Этвуд взял снаряжение для подводного плавания, а Джеймс вообще набрал много лишнего, так как собирался второпях, думая при этом совсем о другом и машинально складывая в чемоданы все, что попадалось под руку. В результате, когда он разобрал свои чемоданы, то выяснил, что взял три свитера, хотя вполне хватило бы одного, две щетки для волос, ботинок, которому не было пары, и забыл бритву; отсутствие бритвы привело его в дурное расположение духа. Когда Этвуд заглянул в его комнату, Джеймс сидел на кровати и хмуро обозревал разбросанные повсюду вещи.

— Живописно, но несколько хаотично, — прокомментировал эту картину Этвуд, переступив через кучу рубашек и обходя раскрытый и опустошенный большой коричневый чемодан, второй, тоже почти пустой, лежал на столе.

— Я забыл бритву, — мрачно сказал Джеймс, с отвращением пнув ногой непарный ботинок.

— Только бритву?

— На что ты намекаешь? Думаешь, я еще что-нибудь забыл?

— Я ни на что не намекаю, просто спрашиваю.

Этвуд поднял с пола серый с черным свитер и положил на кресло, где уже лежали два других.

— Зачем тебе столько? Ожидается наступление ледникового периода?

Джеймс оставил этот вопрос без ответа и снова с силой пнул лишний ботинок, тот отлетел прочь и упал в пустой чемодан, возле которого уселся Этвуд. Этвуд чуть наклонился, затем выпрямился и, сохраняя серьезное выражение лица, сказал:

— Между прочим, он на меху.

Джеймс посмотрел на ботинок, затем перевел взгляд на Этвуда и расхохотался.

— Черт знает что! Я очень торопился, когда собирался.

В коттедж вошла полная круглолицая женщина лет тридцати пяти, неся стопку постельного белья, и сказала, что ее зовут Лукреция и что сейчас она все приготовит. Созданный Джеймсом беспорядок поверг ее в замешательство, и она нерешительно осведомилась, не лучше ли зайти попозже, чтобы не мешать синьорам, однако Джеймс заявил, что лично ему она нисколько не мешает, и удалился на веранду.

Вскоре Этвуд собрался искупаться, а Джеймсу вода показалась довольно прохладной, и он удобно устроился на веранде в кресле-качалке с книжкой, взор голубых глаз лениво заскользил по, строчкам, выразительное и подвижное лицо обрело редкое для него выражение безмятежности и полного удовлетворения собой и окружающим. Низкое солнце приятно пригревало затылок и плечи, слабый ветерок, теряющий силу среди декоративного кустарника и дикого винограда, ласково шевелил каштановую с рыжеватым отливом шевелюру, сдувая волосы на лоб, и Джеймс медленным, ленивым жестом время от времени откидывал их назад.

— Ты вполне можешь служить моделью для картины под названием «Блаженная праздность», — сказал Этвуд, с полотенцем через плечо проходя мимо.

Джеймс оторвался от книги, глянул на Этвуда, затем неторопливо повернул голову к окнам, осмотрел золотистую полосу пляжа с мерно накатывающимися мелкими волнами и удовлетворенно произнес:

— Блаженная праздность… мне нравится. Готов позировать сколько угодно.

Этвуд скептически хмыкнул и отправился купаться, а когда вернулся, на веранде уже был накрыт стол; пока он переодевался, Джованни принес поднос с едой. После ужина Джеймс почувствовал, что засыпает несмотря на то, что поспал днем в машине. Одолев еще две страницы, он пожелал Этвуду спокойной ночи и ушел в свою комнату. Этвуд еще некоторое время возился со своим снаряжением для подводного плавания, затем сложил все в низкий и длинный шкаф на веранде, неизвестно для чего предназначенный, и последовал примеру Джеймса.

Утром Джеймс с Этвудом поехали в город, Джеймс — чтобы купить бритву, а Этвуд — ошейник и поводок для собаки. Когда Этвуд сел в машину, ньюфаундленд забеспокоился. Встав передними лапами на капот, он потянулся мордой к стеклу, залаял, покрутился возле закрытой дверцы, а потом, когда Этвуд уже был готов тронуться, встал прямо перед машиной.

— Глупый пес, — пробормотал Этвуд, вылезая. — Нашел место…　

Ньюфаундленд, виляя хвостом, заскулил.

— Боится, что его бросят. Придется взять с собой. — Этвуд открыл заднюю дверцу. — Иди сюда.

Повторять приглашение не пришлось, ньюфаундленд моментально забрался в машину и улегся, заняв все сиденье; в городе он следовал за Этвудом как привязанный. Джеймс сначала собирался зайти в бар, но потом передумал и, купив бритву, заявил, что в такую жару самое лучшее — спокойно лежать на берегу. Этвуд хотел осмотреть изнутри возвышавшуюся в центре старинную церковь, однако из-за ходившей за ним по пятам собаки был вынужден отказаться от этого намерения.

— Он так и будет постоянно сопровождать тебя? — ехидно осведомился Джеймс на обратном пути.

— Он хороший пес, просто ему хочется иметь хозяина. Правда, Тимми? — Ньюфаундленд зашевелился и втиснул морду между Этвудом и Джеймсом. — Тимми, лежать! — Пес послушно улегся. — Видишь, понимает — он принадлежал англичанину или американцу. Потерялся, должно быть.

Возле поворота Джеймс попросил остановиться и достал кинокамеру.

— Сниму отсюда бухту, красивое место. Как-нибудь потом поднимусь на скалу за нашим коттеджем, оттуда должны быть видны все окрестности. Как ты думаешь, туда можно забраться?　

— Да, если подниматься не от моря, а ближе к дороге. Со стороны моря очень круто, почти отвесный обрыв. Кстати, Гросси предупреждал, что нырять оттуда нельзя, на дне крупные камни.

Пока Джеймс снимал, мимо проехало такси, а когда они добрались до спуска, такси уже стояло возле самого дальнего коттеджа.

— Наши ряды пополняются, — с усмешкой заметил Этвуд.

— Какого черта они сюда притащились? Хотел бы я сейчас посмотреть на физиономию того субъекта, который уверял меня, что более безлюдного места не сыскать на всем побережье. Какая бесстыдная ложь!　

Возле крайнего коттеджа суетились две девушки, одна — миниатюрная брюнетка с длинными волосами, вторая — очень крупная блондинка с короткой стрижкой. Две девушки — это был самый худший вариант.

Джеймс с размаху сел в кресло-качалку и стал яростно раскачиваться, так, словно хотел перевернуться, Некоторое время Этвуд молча поглядывал на него, а затем сказал:　

— Если ты будешь так нервничать из-за каждого нового человека, то лучше нам сразу уехать, хотя, по-моему, это глупо. Даже с чересчур назойливыми людьми всегда можно поставить себя так, что они не будут докучать.

— Извини, у меня нервы не в порядке. Не обращай внимания.

Хорошо зная Джеймса, Этвуд видел, что его нынешняя раздражительность не является капризом изнеженной кинозвезды, а носит болезненный характер, и потому мягко сказал:　

— Сейчас нелегко найти какой-нибудь небольшой малолюдный отель или снять виллу. Лично мне все равно, где жить, здесь или в другом месте.

— Не стоит… — Джеймс встал, подошел к окну, провел пальцем по стеклу и, стоя к Этвуду спиной, сказал: — Ты не спрашиваешь об Анне… Мы разошлись. Она потребовала, чтобы я перестал сниматься, сказала, что денег нам и так хватит. Но ведь дело не в этом… Не знаю, что на нее нашло, я ведь уже снимался, когда мы поженились. Наверно, вначале она представляла это как-то иначе…

— А ты не думаешь, что она просто-напросто ревнует?　

— У нее нет для этого никаких оснований.

— Нет, не то. Сама атмосфера съемок, она так много для тебя значит… возможно, Анне кажется, что слишком много.

— Но я не могу иначе! Это моя жизнь, понимаешь?　

— Я-то понимаю, но ей это понять труднее… Почему бы вам, — начал было Этвуд, но Джеймс перебил его:　

— Довольно, оставим эту тему.

Этвуд смолк, а Джеймс, испытывая чувство неловкости из-за своей грубости, добавил извиняющимся тоном:　

— Не надо мне было заводить этот разговор. Прости, пожалуйста.

В сопровождении ньюфаундленда они направились к морю, Джеймс растянулся на песке, а Этвуд пошел на мыс. Когда он проходил мимо последнего коттеджа, оттуда выбежали две девушки в купальниках.

Блондинку звали Тельма Лус, а брюнетку — Сильвия Рашли. У Сильвии было хорошенькое смуглое, кареглазое личико и хрупкая, тоненькая фигурка, держалась она с живостью, к которой примешивалась изрядная доля кокетства, рожденного сознанием своей привлекательности. Рядом с маленькой Сильвией вторая, Тельма, выглядела особенно массивной, ростом она всего чуть-чуть уступала Этвуду, а широкие плечи в сочетании с плоской грудью лишали ее всякой женственности; черты лица были под стать фигуре: крупный нос, крупный рот, большой лоб, прикрытый редкой челкой, серые глаза навыкате под широкими светлыми бровями. Хотя Тельма была откровенно некрасива, в ее манере вести себя не чувствовалось никакой ущемленности, держалась она свободно и уверенно.

Сильвия засыпала Этвуда вопросами, словно он был здесь старожилом, потом стала восхищаться собакой, спросила, теплая ли вода, и со смехом добавила, что если говорить честно, то к своему стыду она должна сознаться, что предпочитает купаться в бассейне с подогревом. Тельма снисходительно слушала ее болтовню, а при упоминании о бассейне презрительно скривилась, заявила, что бассейн — это убожество, и решительно зашагала к воде. Погрузившись по грудь, она, не промедлив ни секунды, поплыла. Сильвия направилась следом, обернулась, помахала Этвуду рукой и стала медленно и осторожно, то и дело останавливаясь, заходить в воду. Когда Этвуд поднимался на мыс, она все еще стояла по пояс в воде, не решаясь окунуться.

Взобравшись наверх, Этвуд дошел до конца мыса, затем, прыгая по камням, спустился вниз. Ньюфаундленд следовал за ним с легкостью горного козла, странной для столь крупной и тяжелой собаки, очевидно, он знал здесь каждый выступ. Этвуд посидел на последнем уступе, затем оттолкнулся от скалы и поплыл. Нырнув, он убедился, что здесь очень глубоко и скалистое основание мыса отвесно уходит вниз. Обследовав мыс, он поплыл в открытое море, ньюфаундленд плыл сзади.

Когда затишье спокойных вод бухты сменилось ровным и сильным дыханием моря и волны покрылись гребешками белой пены, Этвуд повернул к берегу и выбрался на песок как раз около Джеймса. Ньюфаундленд тоже выскочил из воды и энергично отряхнулся, несколько капель долетели до Джеймса, тот чертыхнулся, но странно вяло, впрочем, эта пассивность тут же получила объяснение: пока Этвуд купался, в домик, расположенный между коттеджем девушек и коттеджем Витторио Ольми, въехали две женщины, таким образом, все домики, кроме одного, оказались занятыми, и Джеймс, на чьих глазах восхитительно уединенное место за два дня превратилось черт знает во что, воспринимал прочие мелкие неприятности как не имеющие существенного значения на общем мрачном фоне. Сейчас он с запозданием думал, что, приехав сюда, совершил ошибку, следовало с самого начала снять небольшую виллу у моря, где они были бы избавлены от непрошеного соседства; ни для него, ни для Этвуда расходы значения не имели, и теперь Джеймс сам удивлялся, чего ради снял коттедж. Переезд и связанные с этим заботы заранее вызывали раздражение, раздражала уже сама мысль о том, что придется что-то предпринимать; менять коттедж на отель представлялось Джеймсу бессмысленным, а быстро подыскать подходящую виллу на очень короткий срок — затруднительным.

Однако пока нельзя было сказать, что соседи им докучали; когда Джеймс с Этвудом во второй половине дня вышли из коттеджа, залитый солнцем пляж был совершенно пуст, лишь напротив домика, занятого последним, под тентом виднелась чья-то одинокая фигура. Они направлялись на мыс и потому должны были пройти мимо всех коттеджей; приблизившись, они увидели высокую пожилую женщину, читающую книгу и закутанную в такое количество одежд, что от одного взгляда на нее сразу становилось жарко.

Уложенные в строгую прическу седые волосы, красивые темные глаза под высоко поднятыми дугами бровей, едва наметившиеся на лбу и щеках морщинки, несмотря на солидный возраст (ей было не меньше шестидесяти), почему-то напомнили Джеймсу благородную матрону из пьес с любовной интригой и счастливым концом, вот только взгляд — взгляд у этой женщины был слишком умный. На приветствие она ответила низким, звучным, но чуть хрипловатым голосом, а заметив у Джеймса кинокамеру, спросила, разбирается ли он в фотоаппаратах. Джеймс опрометчиво ответил «да», тогда она попросила, если это не очень затруднит его, как-нибудь зайти и посмотреть ее фотоаппарат: там что-то заедает.

Джеймс про себя угрюмо подумал, что вот они, неприятности, начались, как и следовало ожидать; какое ему дело до неисправного аппарата этой синьоры, сдала бы в ремонт прежде, чем брать с собой, однако вслух пообещал, что вечером непременно зайдет.

Вечером Джеймс весьма откровенно намекнул Этвуду, что неплохо бы тому пойти тоже, мысль о том, что придется одному вести беседу с двумя старушками, наводила на него тоску; второй женщины он вблизи не видел, но решил, что это совсем древняя старушка, раз за весь день она так и не появилась на пляже.

Пригласившая их синьора Форелли, по-прежнему закутанная так, будто температура окружающей среды была градусов на десять ниже действительной, в плотной темной шали, провела их на веранду (все коттеджи были одинаковыми, с двумя комнатами, верандой и примыкающим к дому навесом), обстановка которой, так же как и их собственная, состояла из стола, кресел и дивана, только вместо шкафа здесь стояла тумбочка с вазой, а рядом на стене висело зеркало. Синьора Форелли принесла фотоаппарат, допотопную модель, которую Джеймс прежде никогда не встречал и потому не сразу сообразил, в чем причина неисправности. Завязавшийся тем временем разговор был обычным для незнакомых людей, ненадолго сведенных вместе обстоятельствами. В речи и манерах синьоры Форелли чувствовалась внутренняя уверенность, а любезность соседствовала с некоторой долей снисходительности, словно про себя она говорила: «Все это мне давным-давно известно».

— Летом Рим — ужасный город: туристы, шум, сутолока. Мы с племянницей решили отдохнуть от суеты и пожить в тихом, безлюдном месте. Джулиана не любит шума, а мне полезно погреться на солнышке.

Упоминание о племяннице развеяло в прах предположение Джеймса о ветхой старушке, но, в сущности, это было ему безразлично — копаясь в аппарате, он лишь вскользь заметил, что девушке здесь наверняка покажется скучновато.

— О, Джулиане развлечения не нужны, — сказала синьора Форелли, — а я уже слишком стара для увеселительных поездок. Эта бухта нам вполне подходит. Правда, мы думали, что кроме нас тут никого не будет.

Этвуд едва удержался от смеха: похоже, все собравшиеся рассчитывали на отсутствие других отдыхающих. Наконец Джеймс собрал аппарат.

— Теперь он будет работать.

— Очень вам благодарна, а то я уже думала, что напрасно взяла его с собой. Я, знаете ли, к нему привыкла.

Джеймс предложил зарядить пленку, но синьора Форелли сказала, что с этим она справится и сама. Когда Джеймс и Этвуд встали, собираясь уходить, наружная дверь открылась и в дом вошла молодая женщина лет двадцати — двадцати двух в бледно-зеленом платье с короткими рукавами и широкой юбкой, стянутом в талии узким белым поясом.

Высокая грудь, тонкая талия, широкие бедра и крепкие, стройные ноги — от всей ее фигуры веяло очарованием цветущей женственности, полной сил и радости жизни, однако отчужденно-враждебное выражение лица противоречило этому впечатлению столь резко, что рождало тревожное ощущение. Широкий лоб, высокие скулы, прямой короткий нос, широко расставленные светло-зеленые глаза с тяжелыми веками, взлетающие к вискам черные брови с наметившейся между ними сердитой складкой, полные, но крепко сжатые губы и круто очерченный подбородок — это лицо отражало внутреннюю силу и глубину чувств и вместе с тем способность скрывать их, если надо. Тяжелые черные волосы свободно падали на плечи, а выбивающиеся спереди из-под белой ленты короткие пряди обрамляли лицо темной рамкой.

Она окинула мужчин неприязненным взглядом и в ответ на «добрый вечер, синьорина», холодно и словно бы нехотя сказала: «Здравствуйте».

Голос у нее был низкий, но чистый, без хрипловатых ноток синьоры Форелли.

— Синьоры были так любезны, что починили мой фотоаппарат, — сказала синьора Форелли.

— Я бы сама починила.

—Ты ведь уже пробовала.

— Я бы починила, — повторила Джулиана, подчеркнуто обращаясь лишь к своей тетке.

— Сомневаюсь, что из этого получился бы толк, — возразила синьора Форелли, затем повернулась к мужчинам: — Я вам очень признательна.

Визит был окончен. Девушка сказала «до свидания» точно так же, как «здравствуйте», едва разжимая губы, и удалилась в комнату раньше, чем они вышли.

— Как тебе это понравилось? — спросил Джеймс, когда они вернулись к себе. — Знаешь, как эта синьорина на нас смотрела?　

— Прямо скажем, не слишком любезно.

— Не слишком любезно? — Джеймс возмущенно хмыкнул. — Да она смотрела на нас, как на дохлых крыс, отвратительных дохлых крыс!　

Повинуясь подсознательному импульсу, Джеймс подошел к зеркалу, а Этвуд пересек комнату и уселся в низкое мягкое кресло. Подбежавший ньюфаундленд затеял с ним игру — то прыгая вокруг, то вставая передними лапами на кресло. Этвуд махнул перед носом собаки свернутой в трубку газетой и быстро спрятал руку за спину прежде, чем ньюфаундленд успел схватить ее. Движениям Этвуда была присуща небрежная грация спортсмена-любителя, гармонирующая со стройной, хорошо сложенной фигурой; продолговатое лицо, обрамленное волосами цвета темного прозрачного янтаря, отличалось правильностью черт, а внимательный и твердый взгляд темноголубых глаз свидетельствовал о том, что это лицо принадлежит человеку умному и решительному — ни у него, ни у Джеймса, признанного одним из самых красивых актеров Европы, не было ни малейших оснований ожидать, что женщина станет смотреть на него, как на дохлую крысу.

— Тебя это задело? — с усмешкой спросил Этвуд, успокаивающе поглаживая возбужденного игрой ньюфаундленда.

— Разумеется, нет, — чересчур быстро ответил Джеймс. — С какой стати?　

— Ты мечтал, чтобы все оставили тебя в покое, однако стоило очаровательной синьорине не проявить внимания и ты уже недоволен.

— Я недоволен? С чего ты взял? Мне это совершенно безразлично, однако если человек оказывает любезность и тратит время на починку допотопного фотоаппарата, то он заслуживает хотя бы элементарной вежливости.

Разговаривая, Этвуд перестал гладить ньюфаундленда, и тот занялся обследованием комнаты. Вскоре из-под широкой деревянной кровати послышались фырканье и какая-то возня.

— Что он там нашел? — обеспокоенно сказал Джеймс, прикидывая, что из его вещей оказалось под кроватью.

— Тимми, Тимми! — позвал Этвуд.

Ньюфаундленд с трудом выбрался из-под кровати, куда, ввиду своих внушительных размеров, ему лезть вообще не следовало, и замотал головой, держа в зубах меховой ботинок.

— Нашел себе игрушку, — сказал Этвуд, отбирая у пса добычу. — Наверно, он еще совсем молодой. Когда поеду в город, куплю ему мячик.

— Надо было взять его с собой, — заметил Джеймс. — Если бы с ним обошлись так нелюбезно, как с нами, он без всяких церемоний облаял бы юную леди. Собаке нет нужды подавлять свои эмоции в угоду хорошим манерам, как этого требуют условности цивилизации от людей. Правда, Тимми?　

Ньюфаундленд, уже усвоивший свою новую кличку, вильнул хвостом.

— Впрочем, эта леди тоже не потрудилась скрыть свои чувства… Меня удивляет не то, что она столь откровенно проявила свою неприязнь, — задумчиво продолжил Джеймс. — Странно другое: откуда эта неприязнь вообще взялась? Мы не сделали ничего такого, что даже при самом предвзятом отношении могло хоть как-то задеть ее.

Этвуд с затаенной усмешкой скользнул взглядом по лицу Джеймса, на котором отражалось искреннее недоумение.

— За одним-единственным исключением, о чем сообразить в первую очередь следовало бы именно тебе.

— Да? Каким же?

— Мы явились туда, где эта синьорина рассчитывала пожить в полном уединении, точно так же, как и ты сам. Только неизвестно, какие у нее для этого причины…　

Утром Этвуд проснулся рано и решил, не дожидаясь Джеймса, искупаться. Он полагал, что в такой час единственным, кто составит ему компанию, будет ньюфаундленд, однако напротив третьего коттеджа уже сидел загорелый молодой человек и грыз яблоко. Завидя Этвуда, он положил недоеденное яблоко на полотенце и направился к нему.

— Доброе утро, сэр. Позвольте представиться: Фрэнк Тейн. Я живу вон в том коттедже. — Он широко улыбнулся и махнул рукой в сторону своего домика. — В таком месте можно без церемоний, верно? Вчера по дороге сюда у меня стала барахлить машина, подсовывают черт знает что! Я добрался сюда уже за полночь, везде уже было темно. А вы тут давно?　

Этвуд ответил, что живет здесь четвертый день.

— Отличная погода стоит! Вода уже прогрелась, хотя считается, что для купания еще не сезон. Сам-то я первый раз сюда приехал, это другие так говорят. А по-моему, в самый раз. Какое удовольствие плавать, если вода как в ванне? Верно я говорю?　

У молодого человека было открытое, добродушное лицо с веселыми карими глазами, и в целом он казался симпатичным, единственным недостатком, по мнению Этвуда, была некоторая бесцеремонность, являвшаяся, скорее всего, следствием профессии: Фрэнк был коммивояжером, рекламирующим изделия мужской галантереи. Выложив, кто он и чем занимается, Фрэнк, похоже, ждал от своего собеседника того же, однако Этвуд обманул его ожидания, назвав только свое имя и оставив на долю Джеймса историю о двух банковских клерках, целый год изнемогающих за конторкой и наконец-то вырвавшихся на природу; сам он ограничился сообщением, что приехал сюда недели на две вместе с другом. Фрэнк поинтересовался, кто еще здесь живет. Этвуд ответил очень коротко.

— Моя болтовня вам уже наскучила, — с подкупающей улыбкой сказал Фрэнк. — Я знаю, что иногда становлюсь назойливым, но ничего не могу с собой поделать, вы уж извините. Люблю знакомиться с разными людьми, я и коммивояжером-то из-за этого стал. Ездишь с места на место, постоянно видишь что-то новое, с людьми встречаешься. В конторе я бы не усидел. Все время одно и то же — такая скука! Вы уже собрались купаться? А я еще погреюсь на солнышке.

Вода с утра была холодновата, и Этвуд через четверть часа вернулся на берег, Фрэнк к тому времени уже ушел с пляжа. Ньюфаундленд притащил откуда-то палку и кружил с ней вокруг хозяина, предлагая поиграть. В половине девятого Этвуд направился к коттеджу с твердым намерением стащить Джеймса с кровати, если тот еще не встал добровольно, однако Джеймс уже плескался под душем и вопрос о насильственном извлечении его из постели отпал. Когда Этвуд сообщил о появлении еще одного, теперь уже последнего, так как все коттеджи были заняты, человека, Джеймс философски ответил: одним больше, одним меньше, разница невелика. Пока они на веранде завтракали, ньюфаундленд куда-то исчез, а затем выбежал из комнаты Джеймса, держа в зубах приглянувшийся меховой ботинок, и устроился под навесом. Сначала он катал свою добычу лапами, а потом постарался засунуть нос внутрь ботинка. Его морда была для этого слишком широка — убедившись, что голова туда не влезает, пес засунул внутрь ботинка лапу.

— Что это он потрошит? — сказал Джеймс, а приглядевшись, воскликнул: — Опять добрался до моего ботинка! Филипп, посмотри!

— Для полного комплекта ему надо еще три. Если ты не уберешь этот ботинок в недоступное место, боюсь, от него скоро мало что останется, — заметил Этвуд, откладывая свой акваланг, которым он занялся после завтрака, и направляясь к собаке. — Тимми!

Ньюфаундленд завилял хвостом и, оставив ботинок, подбежал к Этвуду и начал ласкаться. Вдруг он глухо зарычал, кинулся на веранду, где на полу лежал акваланг, и со злобным лаем набросился на него, в мгновение ока превратившись из спокойной, послушной собаки в разъяренного дикого зверя. Этвуд схватил пса за ошейник и рванул назад, но ньюфаундленд кидался на акваланг с такой силой, что Этвуд не устоял и упал на колени. Обхватив пса за шею, он с трудом удерживал его.

— Убери акваланг! — крикнул он Джеймсу, тот схватил акваланг и поспешно запихнул обратно в шкаф.

Едва он захлопнул дверцу, как пес вырвался, подскочил к шкафу и с исступленным яростным лаем заметался вокруг, хватая зубами рельефные украшения, однако закрытая на защелку дверца не поддавалась.

— Он взбесился! — сказал Джеймс, отступая подальше от остервенело лающей собаки.

— Тимми, Тимми! — позвал Этвуд, поднявшись. — Ко мне!　

Не обратив на это никакого внимания, ньюфаундленд продолжал бросаться на шкаф. Этвуд взялся правой рукой за ошейник и, ласковым тоном повторяя «Тимми, Тимми», притянул пса к себе, левой рукой поглаживая при этом взъерошенный загривок. Постепенно ему удалось оттеснить ньюфаундленда от шкафа, однако тот продолжал рычать и угрожающе скалить зубы. С большим трудом Этвуд наконец сумел отвести его в свою комнату, там ньюфаундленд вскоре успокоился и улегся возле хозяина.

— Что это на него нашло? — в недоумении сказал Этвуд. — Бывает, что собаки чего-нибудь не любят, но такой безобидный предмет, как акваланг… Он не тронул здесь ни одной вещи, кроме ботинка, но с ботинком он просто играет, а акваланг привел его в ярость. Странная реакция.

— Он прокусил шланг, — мрачно сообщил Джеймс. — Хорошо еще, что не чье-нибудь горло.

— Надо же ему было наброситься именно на акваланг! Придется теперь искать в городе новый шланг. Тимми, ты негодяй!　

Пес смотрел на хозяина грустными и преданными глазами.

— Негодяй! — повторил Этвуд. — И нечего теперь изображать раскаяние.

Однако никакого раскаяния ньюфаундленд не испытывал: проходя потом через веранду, он снова злобно зарычал на шкаф.

Когда Этвуд спросил у Гросси, можно ли здесь купить шланг для акваланга, тот бодро заверил, что на это нет абсолютно никакой надежды, однако Этвуд все же решил съездить в город. Джеймс поспешно заявил, что не собирается оставаться наедине с этим зубастым чудовищем; заперев ньюфаундленда в доме, они уехали оба.

Объездив весь городок, Этвуд нигде шланга не нашел, лишь в одном магазинчике сказали, что, если синьору очень надо, к вечеру шланг достанут. Был еще только полдень и ждать здесь так долго не имело смысла.

— Придется вечером снова сюда ехать, — недовольно сказал Этвуд и оглядел узкую улочку, на которой располагались магазинчики, торгующие всякими мелочами, в основном сувенирами. — Посмотрим, нет ли тут чего-нибудь стоящего для Кэт.

Ничего подходящего для жены он не нашел, покупки ограничились ковриком для собаки, Джеймс при этом заметил, что пес не заслуживает даже рваной половой тряпки.

На перекрестке Этвуд внезапно замедлил шаг, глядя на пересекающую улицу пару: высокого мужчину лет сорока пяти с бледным узким лицом и его более молодого смуглого спутника.

— Вот уж никак не ожидал, — пробормотал Этвуд, провожая их взглядом.

— Это твои знакомые? — без особого интереса спросил Джеймс.

— Нам доводилось встречаться прежде, — несколько уклончиво ответил Этвуд, — и меня крайне удивляет…　

Умышленная неопределенность и незаконченность фразы заинтересовали Джеймса, и он напрямик спросил, кто эти люди. Этвуд чуть помедлил, а затем довольно неохотно сказал:　

— Они из Скотленд-Ярда. Однажды наши интересы пересеклись и мы работали вместе.

— А, так это твои коллеги!　

— Почему коллеги? Я же не в полиции работаю.

— Скажем так: в соседнем ведомстве, с усмешкой заметил Джеймс. — Интересно, что привело их в эту Богом забытую дыру?　

— Ерундой они не занимаются, — задумчиво сказал Этвуд.

Лицо Джеймса омрачилось.

— Если здесь что-то затевается… Следом за полицией явится толпа репортеров и начнется шумиха. Только этого и не хватало! Нет, с меня довольно! Я согласен терпеть соседей и собаку, но нашествие прессы — это уже слишком.

— Твое воображение разыгралось на пустом месте! Увидел двух полицейских и за их спинами тебе уже мерещатся толпы газетчиков. У тебя просто нервы не в порядке.

— Да, не в порядке, и именно поэтому я стараюсь быть подальше от всякого шума, — упрямо сказал Джеймс. — И мне хотелось бы знать, что понадобилось здесь Скотленд-Ярду и что от этого следует ожидать.

— Я не могу спрашивать в лоб, это некорректно.

— Меня волнует одно будет ли тут тихо в течение ближайших двух недель. Это-то ты можешь выяснить?　

— Хорошо, попробую, — сдался Этвуд и пошел вдогонку за уже скрывшимися из глаз полицейскими.

Джеймс посидел в баре, затем купил местную газету и стал добросовестно изучать ее, хотя его знания языка хватало лишь на то, чтобы составить весьма приблизительное представление о написанном. Когда он добрался до последней страницы, наконец появился Этвуд, хмурый и чем-то явно озабоченный.

— Случилось что-то серьезное?　

— Ситуация сложная… Начну с начала. Год назад в Лондоне у Саймона Этериджа похитили коллекцию опалов. Если ты тогда читал газеты, то наверно помнишь, об этом ограблении много писали. Преступников не нашли, известно только, что действовала пара, мужчина и женщина. Их видел привратник, но толку от этого свидетеля было мало, он не разглядел их как следует.

— Кажется, я припоминаю, о чем ты говоришь. Отключенное электричество, коллекция, выложенная из сейфа на подставки в ожидании гостей, да?　

— Да, а в итоге — бесследное исчезновение коллекции и никаких улик. Преступление было продумано очень тщательно и, как сказал Хилсон, который ведет это дело, с изрядной долей фантазии. Там имелись необычные детали, ранее нигде не отмеченные. Хилсон считает, что это люди, прежде не вступавшие в конфликт с законом. Умный новичок для полиции самое сложное, ни прошлого, ни связей, не за что зацепиться. Единственное, на чем они еще могут попасться, — это продажа камней.

— Хилсон — один из тех двоих?　

— Да, старший.

— Как он оказался здесь?　

— Итальянской полиции стало известно об одном письме, полученном неким синьором… скажем, Чезаре, которого давно подозревали в скупке краденых драгоценностей. Речь шла о редких экземплярах опалов. Однако похоже, что синьор Чезаре заподозрил неладное и, будучи человеком очень осторожным, скорее всего, не приедет, но обладателям опалов это неизвестно. Они будут ждать его здесь.

— Здесь? Что значит здесь? В этом городке?　

— Нет, хуже. «3десь» означает наши коттеджи.

Некоторое время Джеймс безмолвно переваривал это сообщение, а затем сказал совсем не то, что следовало ожидать, лишний раз тем самым показав, что обладает чувством юмора:　

— Значит, можно твердо рассчитывать, что по крайней мере двоих из наших соседей посадят в тюрьму. Это меня радует. Между прочим, парочка-то только одна: Берни.

— Это ничего не значит. Во-первых, вовсе необязательно, что они приехали сюда оба. Во-вторых, каждый из них может явиться как один, так и вместе с кем-то другим, не имеющим к ограблению никакого отношения. Эти люди умны и предусмотрительны, и вполне вероятно, что после преступления они держатся порознь.

— Если так, то получается, что из числа подозреваемых исключаются лишь Витторио — он инвалид, и синьора Форелли — возраст уже не тот.

— Что касается синьоры Форелли, согласен, а вот Витторио… Если мне, к примеру, придет в голову фантазия сесть в инвалидную коляску, меня тоже примут за инвалида. Коляска — прекрасная маскировка.

— Думаешь, он прикидывается?　

— Такую возможность нельзя исключить.

— А по-моему, это Берни, — упрямо сказал Джеймс. — Они ведут себя подозрительно, на пляже не показываются, целый день просидели в коттедже.

— Гросси сказал, что они молодожены.

Джеймс скептически хмыкнул.

Этвуд все ждал, что мысли Джеймса, поглощенные поиском подходящей кандидатуры на роль преступника, наконец обратятся к другой стороне этого вопроса, и он тогда окажет: «Все, с меня довольно, пора отсюда уезжать», но Джеймс, как ни странно, ничего подобного не говорил и всю дорогу перебирал различные варианты, по-всякому комбинируя обитателей коттеджей за одним-единственным исключением: рассматривая разнообразные сочетания, он ни разу не упомянул Джулиану.

Когда они вошли в дом, запертый там ньюфаундленд встретил Этвуда с такой бурной радостью, словно тот отсутствовал по крайней мере неделю, и с отрывистым лаем возбужденно тыкался мордой в его руки. Успокоив расшумевшуюся собаку, Этвуд сказал:

— Надо решить вопрос: мы уезжаем или остаемся? Выбирай сам, я согласен на любой вариант.

— Спокойный отдых в тихом местечке, — пробормотал Джеймс. — В тихом, безлюдном местечке…　

С моря донесся громкий хрипловатый женский голос:　

— … на эту скалу. Джулиана, ты бы надела шляпу.

Вдалеке, за двойной рамкой дверного проема и зеленого коридора кустарника, окаймлявшего ведущую от коттеджа к морю дорожку, показались синьора Форелли и Джулиана. Синьора Форелли, одетая в темное и длинное закрытое платье и коричневую шляпу с широкими полями, медленно ступала по песку, тяжело опираясь на массивную палку. Джулиана, в легком кремовом платье без рукавов, держалась позади; она шла по мокрому песку у самой воды, и волны накатывались на ее босые ноги; туфли и желтую соломенную шляпу она, слегка помахивая ими, несла в руках; ветер трепал распущенные черные волосы, колышущиеся за спиной темным облаком. Через несколько шагов она скрылась за пределами ограниченного двумя зелеными стенами видимого пространства, оставив после себя опустевшую желтую ленту песка с монотонно набегающими мелкими волнами.

— Я за то, чтобы остаться, — сказал Джеймс, отводя взгляд от рамы, из которой исчезла картина. — Любопытно посмотреть, чем все это кончится.

— Значит, мы остаемся, — подвел итог Этвуд. — Хилсон будет доволен: он считает, что наш внезапный отъезд мог бы насторожить преступников.

Когда Джеймс с Этвудом вышли на пляж, там уже все были в сборе. Фрэнк загорал, лежа на ярком красно-синем надувном матрасе, Витторио в своей коляске сидел под тентом, синьора Форелли с книгой в руках тоже расположилась под своим тентом (небольшой тент был натянут напротив каждого коттеджа), Джулиана лежала рядом с ее шезлонгом на полосатом коврике. Девушки из последнего коттеджа играли в бадминтон, а мистер Берни, стоя по колено в воде, резвился со своей женой, брызгал на нее водой и хватал за руки, делая вид, будто собирается затащить на глубину. Молодая женщина то смеялась, то испуганно вскрикивала, потом вырвалась и выскочила на берег.

— Нелли, иди сюда! — кричал Берни, но она только помахала в ответ рукой и уселась на большой плоский камень, откинувшись назад и подставив лицо солнцу.

Она явно была итальянкой и довольно хорошенькой, однако ее внешность носила отпечаток стандартности: смотреть приятно, но, отвернувшись, тотчас забываешь.

Этвуд уплыл далеко в море, чтобы покачаться на волнах, однако увязавшийся следом ньюфаундленд вдруг ни с того ни с сего стал толкать его, оттесняя к берегу. Все усилия Этвуда отогнать собаку кончались одним и тем же: ньюфаундленд неизменно оказывался рядом и упорно подталкивал хозяина к суше. Джеймс с интересом следил за бесплодными стараниями Этвуда избавиться от непрошеной опеки, затем подплыл ближе и ехидно сказал:　

— Он принимает профилактические меры, чтобы ты не утонул.

Убедившись, что ньюфаундленд не отстанет, Этвуд взялся за ошейник.

— Тимми, домой! Раз хочешь вытащить меня на берег, вези.

Пес словно только этого и ждал. Развернувшись, он энергично заработал лапами и быстро поплыл вперед.

На берегу к ним подошел Фрэнк.

— Отличный у вас пес! — Ньюфаундленд отряхнулся, окатив его тучей брызг, но Фрэнк только рассмеялся. — После купания приятно как следует побегать и разогреться. У меня есть мяч, поиграем?　

Энергия во Фрэнке била ключом — получив согласие Джеймса и Этвуда, он позвал супругов Берни, затем побежал на другой конец пляжа, чтобы пригласить девушек. Тельма и Сильвия с удовольствием согласились, а Джулиана отказалась. Ньюфаундленд тоже решил принять участие в игре и кидался за мячиком, всем мешая, пока наконец Этвуд не придумал, как от него избавиться; подведя пса к своим пещам, он внушительно сказал: «Охраняй!» Ньюфаундленд вильнул хвостом, обнюхал доверенные предметы и уселся рядом; когда Этвуд направился обратно к играющим, он сделал несколько шагов следом, потом вернулся к вещам, снова обнюхал их и растянулся па песке.

Джованелла Берни играла неважно, Сильвия — немногим лучше, и обе весело смеялись над своими промахами, зато Тельма нисколько не уступала мужчинам. Джеймс играл кое-как, его взгляд то и дело обращался туда, где покинувшая тетку Джулиана разговаривала с Витторио. Когда, описав над головами играющих широкую дугу, брошенный Джеймсом мяч упал на песок возле коляски Витторио, Джулиана не двинулась с места, хотя ей ничего не стоило бросить мяч обратно.

— Я принесу! — быстро сказал Джеймс.

Подняв мяч, он неторопливо отряхнул его от песка, потом зачем-то подавил, словно проверяя, не спустил ли, и только после этого пошел назад.

После игры Этвуд решил еще раз искупаться и, чтобы ньюфаундленд снова не увязался за ним, повторил приказание охранять свои вещи. При виде уплывающего хозяина пес заволновался, заметался по берегу, потом по брюхо вошел в воду и залился тревожным лаем, а на попытавшегося успокоить его Берни так зарычал, что тот счел за лучшее отойти подальше. Когда Джеймс — первым — вышел из воды и взял свое полотенце, лежавшее рядом с вещами Этвуда, ньюфаундленд кинулся к оставленному под его охраной имуществу, настороженно следя за каждым движением Джеймса.

— Чтоб тебя, — пробормотал Джеймс, адресуя это то ли собаке, то ли Этвуду, который был еще метрах в десяти от берега. — Твой зверь мне сегодня не нравится, — сказал он потом, когда Этвуд уселся рядом. — Я всего-навсего взял свое собственное полотенце, а он так на меня уставился, будто выбирал, куда лучше вцепиться.

Ньюфаундленд снова залаял.

— Сегодня он какой-то беспокойный. Тимми, ты почему расшумелся? — сказал Этвуд, поглаживая мохнатый бок собаки. — Прокусил шланг и еще лаешь. Не крутись, а то я из-за тебя весь в песке буду. Лежать, Тимми, лежать!　

Пес протяжно вздохнул и втиснулся между Этвудом и Джеймсом.

— Другое место он не мог выбрать, — проворчал Джеймс, отодвигаясь.

Вскоре Этвуд с собакой ушел с пляжа, а Джеймс составил компанию Фрэнку и супругам Берни, искавшим четвертого для бриджа. Явившись потом в коттедж, Джеймс сообщил, что проиграл два фунта, что Фрэнк в общем производит приятное впечатление, но уж очень много болтает, а мистер Берни и его жена заняты исключительно друг другом; еще они просили подвезти их вечером в город.

— Ты сказал, что я поеду за шлангом?　

— Да. Ты не хочешь их брать?　

— Нет, почему? Я поеду часов в семь, это их устроит?　

— Они сказали, что им все равно когда. Собираются пойти в ночной бар, а обратно доберутся на такси.

Утром первым проснулся Джеймс. Приоткрыв дверь к Этвуду, он убедился, что тот еще спит. Лежавший рядом с кроватью ньюфаундленд встал и, вильнув хвостом, подошел к Джеймсу.

— Тимми, пойдем купаться.

Пес оглянулся на спящего Этвуда.

— Твой хозяин смотрит сны и никуда не денется. Купаться, Тимми!　

Слово «купаться» обладало для ньюфаундленда неотразимой притягательностью — он побежал за Джеймсом. Вода в столь ранний час была холодная, и Джеймс, сделав один короткий заплыв, выскочил на берег, растерся махровым полотенцем, постоял, подставляя низкому солнцу то грудь, то спину, затем улегся; ньюфаундленд устроился рядом и положил голову ему на грудь.

— Ты воображаешь себя порядочной, благовоспитанной собакой, а на самом деле ты хвостатое безобразие. Хвостатое безобразие, — повторил Джеймс, теребя его висячие уши. — Набросился на акваланг и еще лаешь и воешь в самое неподходящее время.

Введенный в заблуждение ласковым тоном, ньюфаундленд явно воспринял это как перечисление своих добродетелей и с удовлетворенным вздохом передвинул морду поближе к лицу Джеймса.

— Вдобавок ты, очевидно, считаешь, что твоя голова весит как крылышко цыпленка. С какой стати ты на мне развалился? Занял половину покрывала и еще на меня лезешь! Мохнатого агрессора вон с захваченной территории! — провозгласил Джеймс и решительно выпихнул пса на песок.

Тот недовольно фыркнул, обошел его и пристроился с другой стороны. Джеймс провел с ним воспитательную беседу на тему о том, что это его покрывало, а посягать на чужую собственность в хорошем обществе не принято. Пес слушал очень внимательно, а под конец речи снова положил голову ему на грудь.

— В довершение всего ты еще и лицемер. Слушать слушаешь, а сам лезешь, куда тебя не приглашают.

Ньюфаундленд вдруг насторожился, глядя на коттедж, затем вскочил и крупными прыжками помчался к появившемуся из-за кустарника Этвуду.

— Ты уже купался? — спросил тот, подойдя.

— Да. Температура очень бодрящая. С аквалангом тебе лучше плавать попозже, когда вода нагреется.

— Возьмем лодку ближе к полудню. Ты сейчас еще будешь купаться?　

— Нет, спасибо, с меня довольно.

Этвуд уплыл один и вернулся так же быстро, как Джеймс.

— И правда холодновато, — сказал он, энергично вытираясь. — Ночыо штормило, пригнало холодную воду с глубин.

Джеймс лениво перевернулся на спину и, прикрывая ладонью глаза от солнца, спросил:　

— А как же ты ночью купался? Ночью еще холоднее.

— Я купался ночью? Тебе это приснилось, я и не думал купаться, только выходил за собакой.

— Но я сам видел, как ты вылезал из воды!　

— Ерунда! — Этвуд бросил мокрое полотенце. — Мне лучше знать, купался я или нет. Почему ты решил, что это был именно я?　

— Я слышал, как выла собака и как ты вышел из дома, а после этою задремал. Когда я проснулся, луна светила в лицо, и я встал, чтобы задернуть шторы. Из моего окна видна часть пляжа возле скалы, там кто-то как раз выбирался из воды. Я думал, что проспал всего несколько минут, а ты пошел за собакой и заодно искупался. Потом я еще раз подходил к окну: на пляже было пусто. Я заглянул к тебе, но ты уже спал, и тогда я решил, что просто не слышал, как ты вошел в дом.

— Ты видел кого-то другого. Странно, что в такую ночь кому-то взбрело в голову лезть в воду, было довольно ветрено и холодно. Кто бы это мог быть?　

— Это был мужчина, а больше я ничего не разглядел. Не приглядывался, так как сразу решил, что это ты.

— Когда я уходил с пляжа, там никого не было. Скорее всего, это Фрэнк. Берни вряд ли, а больше некому. Хотя… мы все время упускаем из виду слугу Витторио…　

Завтрак вместо Джованни принес рослый, смуглый молодой человек с пышными бакенбардами, сообщивший, что его зовут Марчелло и он с сегодняшнего дня помогает семейству Гросси обслуживать коттеджи.

— Мальчик говорил, что обычно им помогает какая-то девушка, — вскользь заметил Этвуд, в ответ на это Марчелло сказал, что Лючия заболела и он вместо нее.

Подождав, пока тот уйдет, Джеймс задумчиво спросил:　

— Твой Хилсон точно знает, что Чезаре сюда не явится? Ни он сам, ни какой-нибудь человек от него?　

— Итальянцы полагают, что Чезаре выбыл из игры.

— Ах, они так полагают… А если сам Чезаре полагает иначе? — Доев кусок яблочного пирога, Джеймс задал следующий вопрос: — А как насчет полицейского? По-моему, они должны подселить сюда своего человека.

Зтвуд кивнул.

— Безусловно, они это сделали.

Джеймс бросил на него пытливый взгляд.

— Филипп, скажи честно, ты знаешь, кто здесь сотрудник полиции?　

— Нет. Я был совершенно уверен, что ты захочешь отсюда уехать, и так Хилсону и сказал, поэтому он не сообщил мне никаких подробностей.

— Тебе надо снова повидаться с ним и все выяснить. Ты знаешь, как его найти?　

— Понятия не имею, ведь я думал, что на следующий день нас здесь уже не будет. Конечно, в случае крайней необходимости я разыщу его, хотя бы через карабинеров, но сейчас мне бы не хотелось этого делать.

— Раз среди нас есть полицейский, Хилсон узнает, что мы остались, и, надеюсь, как-нибудь свяжется с тобой. Досадно, что мы пока не знаем, кого они сюда поселили. Это может быть и женщина… И еще я хотел бы знать, действительно ли Лючия заболела?　

Учитывая вчерашний инцидент, Этвуд, прежде чем достать из шкафа акваланг, отвел ньюфаундленда в свою комнату и запер дверь на ключ.

Море было гладким и спокойным. Когда Джеймс заглушил мотор, лодка неподвижно застыла метрах в двадцати от оконечности скалы. Надев акваланг, Этвуд мягко, без единого всплеска ушел под воду. Джеймс следил за его силуэтом, довольно хорошо видным в прозрачной воде, пока Этвуд не достиг зоны, накрытой тенью скалы, там его сразу поглотила темнота.

На берегу супруги Берни недвижимо распластались на самом солнцепеке, синьора Форелли благоразумно укрывалась в двойной тени: тента и своей широкополой шляпы, а Фрэнк рассказывал девушкам из крайнего коттеджа что-то веселое, судя по долетающим взрывам смеха; Джулианы иа пляже не было. Потом слуга вывез из коттеджа коляску с Витторио, а вскоре появилась и Джулиана. Она вышла из коттеджа в купальнике — черном, без единого яркого штриха — и по-мужски быстро, без остановок вошла в воду и поплыла. В этой ее манере было нечто общее с Тельмой, но в отличие от последней Джулиану ничто не могло лишить присущей ее облику женственности. Плавала она прекрасно, увенчанная черной короной поднятых волос голова быстро и ровно скользила над водяной гладью. На берег она вышла напротив тента Витторио, перекинулась с ним парой фраз и скрылась в своем коттедже. Через несколько минут она появилась снова, одетая в легкое желтое платье, и направилась к своей тетке, но на полпути повернула к Витторио и села около него.

Вынырнувший Этвуд прервал наблюдения Джеймса.

— Там глубже, чем я предполагал, — сказал он, освободившись от акваланга.

— А я думал, там мелко. Гросси говорил, что нырять со скалы нельзя из-за камней на дне, — рассеянно отозвался Джеймс.

— Под водой скала сначала довольно пологая и с выступами, если прыгать с берега, действительно можно разбиться, но потом почти отвесно идет вниз. Масса водорослей и мелких рыбешек, а на глубине скала изрезана всякими щелями, но очень узкими. При таком положении солнца там темно, надо брать фонарь. Плывем к берегу, я замерз.

Джеймс завел мотор, и лодка, описав изящную дугу, устремилась к причалу, оставляя за кормой белый след пены.

— Останови! — вдруг крикнул Этвуд, когда они были метрах в двадцати от берега.

— Зачем?　

— Собака!　

На самом краю причала, нетерпеливо вытянувшись всем телом вперед, стоял ньюфаундленд. Джеймс присвистнул.

— Вот это номер! Ты же закрыл дверь на ключ.

— Значит, он выбрался через окно. Окно я только прикрыл, но не запер. Дверные ручки он уже освоил, хватает зубами и поворачивает, я видел, как он это проделывает, а теперь и до окон добрался. Сообразительный пес… Если мы причалим, он, чего доброго, спрыгнет в лодку и опять набросится на акваланг.

— Нет уж, спасибо, постарайся обойтись без этого. Битва за акваланг в лодке кончится тем, что мы перевернемся.

— Придется мне снова искупаться. Подожди, когда я уведу его домой, и, пожалуйста, положи акваланг туда, — Этвуд кивнул на небольшую постройку возле причала, где хранился лодочный инвентарь.

Спрыгнув с лодки в воду, он поплыл наискось в сторону их коттеджа — ньюфаундленд помчался туда же.

Когда, привязав лодку, Джеймс взялся за акваланг, к причалу подошел Гросси.

— Вы все-таки достали новый шланг?　

— Как видите. Найдется в этой постройке место для акваланга?　

Гросси безмолвно пошевелил губами, озабоченно глядя на акваланг, затем нехотя сказал:　

— Место найдется… Давайте, я сам положу, налево от двери полки, туда и положу. Только аккуратней, когда будете брать, там весла стоят, смотрите, не свалите на себя.

Отдав акваланг, Джеймс уселся на причале, однако очень скоро почувствовал, что еще немного — и он рискует получить солнечный ожог, и направился к коттеджу. Откуда-то из-за домика донесся высокий и резкий женский голос. Джеймс обогнул коттедж и увидел странную картину: возле Этвуда с собакой стояла высокая старуха, вся в черном, с длинными седыми волосами, беспорядочно свисавшими из-под помятой войлочной шляпы; в руке, сухой и костлявой, она сжимала изогнутую ручку толстой, сучковатой палки.

— Все так, все так! — пронзительно выкрикнула она. — Стеклянное лицо и собака, да, да! Потом черная собака будет выть на берегу, будет выть ночами, долгими темными ночами. Я знаю, знаю! Кто ушел, уже не вернется. Мертвые зовут! Тем же путем со стеклянным лицом, с черной собакой и стеклянным лицом! — Она подпрыгнула, завертелась вокруг своей палки, издавая странные клокочущие звуки — то ли хохот, то ли всхлипывания, затем остановилась и протянула руку к Этвуду: — Мертвые ждут гостей! Иди к ним, иди! Не заставляй их ждать, иначе они придут сами и заберут свою добычу. Они придут!

Она зловеще расхохоталась, подхватила стоящую у ног ветхую корзину с раковинами и стала взбираться вверх по склону с поразительным для своего возраста проворством.

— Что здесь происходит? — спросил ошеломленный Джеймс.

— Эта женщина кинулась ко мне со своей корзиной, и я было подумал, что она хочет продать раковины, но какое там! Она, конечно, сумасшедшая.

— Да-да, совершенно верно, синьоры, совершенно верно! — раздался сзади голос Гросси, чье прерывистое дыхание свидетельствовало, что он очень торопился. — Это местная сумасшедшая, из деревни, а сюда она приходит продавать раковины. Вообще-то старушка тихая, но порой на нее находит… Не обращайте внимания, синьоры, она сама не понимает, что говорит. Оба ее сына утонули во время шторма, с тех пор она и тронулась умом. Когда поднимается ветер, она все время бродит по берегу — то ли ждет, что море отдаст их тела, то ли еще что. Они тогда как ушли в море, так больше никто их и не видел. Ни их самих, ни их лодки. Такие вот дела…　

— У них была собака? — спросил Этвуд.

— Собака? — Гросси перевел взор на море, потер переносицу и шумно вздохнул. — Нет, кажется, не было. А может, и была, всего не упомнишь… О, мое мясо, совсем забыл! Простите, синьоры. — И он удалился с такой же поспешностью, с какой появился.

Хотя Джеймс ни за что бы в этом не сознался, сумасшедшая произвела на него крайне тягостное впечатление, которое было невозможно объяснить никакими разумными доводами, и он под конец решил, что всему виной болезненное состояние его нервной системы, слишком сильно отреагировавшей на резкий контраст между тишиной и спокойствием залитой полуденным солнцем приветливой бухты, где все дышало безмятежностью, и мрачным обликом сумасшедшей, ее зловещими выкриками и дикой пляской, а самое главное тем, что жутковатые пророчества сумасшедшей были обращены к Этвуду. Джеймс тряхнул головой, сбрасывая наваждение: вокруг все по-прежнему источало умиротворение, а сам Этвуд вместе с собакой уже ушел в дом.

Переодевшись, Джеймс направился к Витторио, возле которого все еще сидела Джулиана, причем вопреки обычной необщительности, оживленно разговаривала со своим собеседником и ее красивое лицо отнюдь не было замкнуто-враждебным, как в тот вечер, когда Джеймс ремонтировал фотоаппарат. Однако стоило ему остановиться рядом, как она тотчас замолчала, и все попытки Джеймса завязать общий разговор разбивались о ее холодное безразличие, которое она даже не пыталась скрыть хотя бы из вежливости; в результате Джеймс почувствовал себя неловко и обрадовался, когда его позвала синьора Форелли.

В отличие от племянницы, синьора Форелли была не прочь поговорить с ним, а когда Джеймс вскользь упомянул сумасшедшую старуху из соседней деревни, она вдруг проявила к этому необычайный интерес и заставила пересказать все подробности; позднее Джеймс слышал, как она говорила о том же с Гросси.

Неугомонный Фрэнк организовал парную игру в бадминтон: он сам с Этвудом против Тельмы и Бата Берни, Джеймсу досталась роль судьи. Тельма оказалась прекрасным игроком, ее точные и сильные удары заставляли противников бегать по всей площадке; Фрэнк, как он сам потом признался, не умел играть в паре с кем-то и в результате только мешал Этвуду, кидаясь к волану, куда бы тот ни летел, и в конце концов столкнулся с Этвудом на его половине поля, после чего Этвуд со смехом сказал, что не может одновременно следить за воланом и увертываться от своего партнера и что с него вполне достаточно. Смущенный Фрэнк стал извиняться, а Берни самоуверенно заявил, что они с Тельмой все равно выиграли бы. Этвуд предложил это проверить и сыграть еще раз в другом составе, заменив Фрэнка Джеймсом. Противники согласились, однако Фрэнк отказался быть судьей и отправился подыскивать для этого кого-нибудь другого. Вскоре он несколько смущенно сообщил, что быть судьей вызвался Витторио.

Молчаливый слуга прикатил коляску и установил ее так, чтобы Витторио не слепило солнце. Джеймс с Этвудом играли на редкость слаженно, и вскоре счет стал таким, что у их противников не осталось ни малейшей надежды на выигрыш. Раздосадованный Берни, положив ракетку, что-то невнятно буркнул и скрылся в своем коттедже.

— Мистер Берни определенно не умеет проигрывать, — с усмешкой сказал Джеймс, затем обратился к Тельме: — Позвольте сделать вам комплимент: вы прекрасно играете.

Тельма весело рассмеялась, блеснув крупными, ровными зубами.

— Спасибо. А мистер Берни, похоже, всерьез огорчился.　Проигрывать всегда труднее, чем выигрывать, хотя большинство думает иначе.

Подошла Джулиана и остановилась возле Витторио.

— Хотите поиграть с нами вместо мистера Берни? — спросил Джеймс.

— Нет, — коротко ответила она и отвернулась.

Джованелла Берни в ярком красном платье и кокетливой шляпке с большим букетом искусственных цветов вышла из коттеджа и присоединилась к собравшимся.

— Кажется, мы огорчили вашего мужа? — спросила ее Тельма.

— О, не принимайте этого всерьез! В отношении всяких игр Бат настоящий ребенок. Когда мы вчера ездили в город, я даже не дала ему сыграть в баре на бильярде, потому что если бы он проиграл, весь вечер был бы испорчен. Смешно, верно? — Она улыбнулась ярко накрашенными губами и обвела глазами присутствующих, словно приглашая посмеяться вместе, затем взгляд ее красивых, но пустых глаз остановился на Витторио. — Знаете, синьор Ольми, мы вчера видели вас в городе.

Витторио всем телом подался вперед так, что, казалось, еще чуть-чуть и коляска опрокинется.

— Этого не может быть, — глухо сказал он.

— То есть не вас, конечно, простите, я неудачно выразилась, а человека, который очень на вас похож. Так похож, что муж, когда увидел, остановился как вкопанный. Тот человек стоял на другой стороне улицы, Бат даже хотел подойти поближе, но нас задержали проезжавшие фургоны, а потом этот человек куда-то исчез.

— Вы хорошо его разглядели? — вкрадчиво спросил Джеймс.

— Вообще-то было уже совсем темно, часы как раз пробили полночь, но он стоял около освещенной витрины. Поразительное сходство! Скажите, синьор Ольми, у вас есть брат?　

— Да, двоюродный, — нехотя произнес Витторио. — Говорят, что мы с Лукино очень похожи… Только я не думал, что он здесь появится.

— О, тогда я уверена, что это ваш брат! Такое сходство не может быть случайным. Наверное, он навестит вас?　

— Нет, вряд ли. У нас отношения как-то не сложились, — еще более хмуро и словно через силу ответил Витторио. — Знаете, как это иногда бывает…　

Фрэнк тотчас с живостью заговорил о другом, спасая положение, и все вздохнули с облегчением, избавляясь от чувства неловкости, которое возникает, когда совершенно случайно вдруг становишься свидетелем чего-то личного, что не принято показывать на людях; все, кроме Джеймса, который вопреки присущей ему тактичности, в данном случае был бы не прочь продолжить этот разговор.

Накануне вечером Этвуд привез из города целый ворох газет и журналов.

— Тут все в двух экземплярах, зачем? — спросил Джеймс. — Я на итальянском мало что понимаю.

— Это не тебе, а Витторио, он просил купить ему что-нибудь.

— Отнести?　

— Да, если нетрудно.

Джеймс разложил все на две стопки и понес одну Витторио; слуга сообщил, что синьор Ольми спит, и Джеймс отдал журналы ему.

Вечером Джеймс с Этвудом, захватив с собой собаку, отправились на прогулку в соседнюю деревню. Деревушка оказалась совсем крошечной, всего восемь домов. То ли из-за освещения — на дома падала густая тень от скалы, скрывшей заходящее солнце, — то ли из-за ветхости большинства строений, хранивших следы напрасных усилий хозяев придать им свежий вид, деревня производила впечатление заброшенности и обреченности, усиливавшееся тем, что все обитатели были людьми пожилыми, к тому же крайне необщительными и неразговорчивыми. Этвуд хотел выяснить, как в этих местах появился ньюфаундленд, и Джеймс при первом же вопросе приготовился услышать многословный и эмоциональный ответ, даже если говорившему по сути нечего было сообщить, и уж во всяком случае, подробное описание причиненных собакой убытков — воровство рыбы и все такое прочее, — однако ответ оказался на редкость кратким и неопределенным:　

— Эта собака, синьор? Кажется, бегала здесь похожая, эта или другая, не знаю, я не приглядывался. Мое дело рыбу ловить.

Ответы других представляли собой вариации одного и того же: «Сожалею, синьор, но я ничего не знаю». Сумасшедшая больше на глаза не попадалась.

Поразмыслив, Джеймс сказал:　

— А правда, чего ради им интересоваться собакой? Они не знают, откуда пес взялся, а ругать его неловко, потому что теперь он твой.

— Странно не то, что они ничего не знают, а то, как они это говорят, — задумчиво отозвался Этвуд.

Домой вернулись в сумерках; Этвуд сразу прошел в свою комнату, а Джеймс задержался на веранде. Через несколько минут Этвуд открыл дверь и спросил:

— Ты к себе еще не заходил?

— Нет, — ответил удивленный этим вопросом Джеймс.

— Взгляни, все ли у тебя в порядке.

— А в чем дело?

— Кто-то рылся в моих вещах, — сказал Этвуд.

Вопрос о том, как неизвестный проник в коттедж, не стоял: уходя, они оставили окно на веранде открытым. Тщательный осмотр показал, что ничего из вещей не пропало, однако Этвуд был убежден, что кто-то побывал в доме в их отсутствие. Джеймсу тоже казалось, что кое-какие предметы лежат иначе, чем прежде, но его смущало то, что в итоге все, включая деньги, оказалось на месте.

—  Может, это Джованни? — неуверенно предположил он. — Пошарил из любопытства…

— Исключено, мальчик уже достаточно большой, чтобы понимать, чем грозит такой поступок. Скандал в агентстве — и у его родителей будут серьезные неприятности. Нет, это не Джованни. У тебя точно ничего не пропало?

— Ничего, даже деньги на месте.

Неожиданно Джеймс расхохотался и и ответ на вопрошающий взгляд Этвуда сказал:

— Знаешь, какой самый забавный вариант, объясняющий этот обыск? Тут рыскал полицейский. Если Хилсон не предупредил его, что нас следует исключить из числа подозреваемых, то такой вариант вполне реален.

— Занятно… — Этвуд задумался, потом покачал головой. — Даже если Хилсон действительно не предупредил своего человека, тут есть одно «но», а именно: обыск делал непрофессионал.

— Ты уверен?

— Да. Профессионал проделал бы все гораздо аккуратнее.

— Если это не вор и не полицейский, то ситуация вообще абсурдная. Что будем делать?

— Сейчас самое разумное лечь спать, все равно ночью мы не в состоянии что-либо предпринять.

— Разве что получше запереть дверь, — предусмотрительно заметил Джеймс. — Мне пока спать не хочется, полистаю твои журналы. — Он взял всю стопку.

— Оставь мне один, — сказал Этвуд, — хочу дочитать статью. — Он стал перебирать журналы, не нашел того, который искал, оглядел свою комнату, затем снова просмотрел всю стопку. — Что за ерунда! Я точно помню, что читал здесь и не выходил из комнаты.

— Какая там была обложка?　

— Яхта с желтым парусом. Журнал посвящен гонкам, с очень красивыми фотографиями, не рекламного типа, а действительно очень хорошими. Море, заснятое настоящим художником. Жаль, я даже не досмотрел до конца.

Несколько минут оба сосредоточенно занимались поисками и вскоре убедились, что в доме журнала нет.

— Бессмыслица какая-то! — сердито сказал Джеймс. — Получается, что единственная украденная вещь — журнал, который свободно продается в ближайшем городишке и вообще где угодно. Стоило из-за этого залезать в дом!　

— Возможно, эти два факта не связаны друг с другом…　

— Вот как? Некто влез к нам из чистого любопытства, просто чтобы посмотреть, как мы живем, а в это же время один журнал сам собой исчез, растворился в воздухе, — саркастически заметил Джеймс. — Раздела судебной хроники там не было?　

— Я просмотрел только до середины, точно не знаю, но вряд ли. В изданиях подобного типа судебную хронику не печатают. Модные курорты, сплетни о знаменитостях, реклама дорогих товаров, спортивные новости. Впрочем, зачем зря гадать? Этот вопрос решается очень легко: возьмем завтра у Витторио его экземпляр.

Когда на следующий день Этвуд попросил у Витторио журнал, сказав, что куда-то засунул свой, тот любезно ответил: «Пожалуйста» — и велел вечно хмурому слуге принести все журналы, однако интересующий Этвуда экземпляр отсутствовал.

— Одного не хватает, как раз того, который я хотел посмотреть, заметил Этвуд, внимательно наблюдая за реакцией собеседника.

— Очень жаль, но боюсь, я уже не смогу вам ничем помочь, — без малейшего замешательства сказал Витторио. — Вчера я собирался почитать на берегу, и Бруно отнес под тент все журналы, а пока ходил за мной, ветер разбросал их по пляжу. Следовало прижать их сверху камнем, вчера было очень ветрено. Потом я видел на волнах что-то красочное, вероятно, тот журнал унесло ветром в море.

— Да, наверно, — согласился Этвуд, хотя одна деталь вызнала у него сильные сомнения. —　Там было что-то интересное?　

— Право, не знаю, я видел только первые страницы. Мне очень жаль, — повторил Витторио.

— Не стоит беспокоиться.

Этвуд как бы машинально перелистал вытащенный наугад из середины стопки журнал, отметив про себя, что все они довольно помятые, а между страницами полно песка — объяснение Витторио на первый взгляд выглядело правдоподобно.

Когда Этвуд пересказал это Джеймсу, тот заметил, что еще неизвестно, был ли пресловутый журнал вообще вынесен на пляж: слуга имел возможность беспрепятственно изъять его раньше, сразу после того, как получил от Джеймса всю пачку.

— Да, конечно, — рассеянно подтвердил Этвуд. Некоторое время он размышлял над чем-то, а затем сказал: — И все-таки один раз Витторио определенно солгал. Он заявил, будто видел, как этот журнал носило на волнах, чего быть не могло.

— Почему?　

— Я прекрасно помню, что это был толстый журнал, напечатанный на плотной глянцевой бумаге, слишком тяжелый, чтобы удержаться на поверхности воды. Если бы его снесло ветром в море, он сразу пошел бы ко дну.

— А ты уверен, что у Витторио не хватает только одного журнала?　

— Одного или двух — какая разница? Другие меня не интересуют.

— И напрасно, поскольку существует совершенно безобидное объяснение: один журнал, тонкий и легкий, сдуло в море, где он и плавал некоторое время на поверхности, а второй, который мы ищем, тоже куда-то унесло ветром, и слуга или просто не нашел его, или же он, как ты говоришь, пошел на дно. Что же касается нашего экземпляра, то его могла утащить собака еще до того, как мы пошли в деревню. В конце концов, ты должен признать, что пес со странностями. Ни с того ни с сего набросился на акваланг — кто знает, на что еще он способен?　

— Тимми здесь ни при чем, — упрямо сказал Этвуд. — Я раздобуду этот злополучный номер, даже если придется заказать его из Рима.

— Раз уж он так тебе нужен, я съезжу в город, — великодушно предложил Джеймс, справедливо полагая, что Этвуду вряд ли хочется в такую жару вместо отдыха на пляже повторить вчерашнюю поездку. — Или ты купил последние экземпляры?　

— Кажется, там были еще, — неуверенно ответил Этвуд. — По правде говоря, я не обратил внимания.

Вернулся Джеймс ни с чем.

— Безрезультатно, — коротко сказал он, опускаясь на песок рядом с загорающим Этвудом.

— Я взял последние?　

— Нет, после тебя оставалось еще два экземпляра, но вчера вечером их купили. Я собирался поискать в других местах, но хозяин магазина любезно предупредил, что я напрасно потрачу время. До начала летнего сезона этот журнал заказывает только он и то всего четыре экземпляра: издание дорогое и плохо расходится, местные его не покупают.

— Кем же в таком случае был вчерашний покупатель?　

— Моих познаний в итальянском не хватило для выяснения подробностей, этот человек говорил слишком быстро. Знаешь, что пришло мне в голову по дороге? Допустим, судебной хроники в журнале нет, а как насчет объявлений? Если между осторожным синьором Чезаре и продавцами опалов существует договоренность о некоем условном сигнале при помощи объявления? Годится любое объявление, даже рекламного типа.

Однако от этой идеи Этвуд за две минуты не оставил камня на камне.

— Во-первых, для такой цели никто не выберет дорогое малотиражное издание, которое далеко не везде продается. Во-вторых, даже если подобное объявление все же было напечатано, нет причины красть у нас журнал, для посторонних условный текст не содержит никакой информации.

— А если речь идет о фотографии? — выдвинул Джеймс новое предположение. — Не в качестве условного сигнала, разумеется. Фотография, глядя на которую любому из живущих здесь сразу станет ясно, что один из нас совсем не тот, за кого себя выдает. Тогда получается, что у Витторио журнал тоже украли.

— Сначала надо было знать, что у нас и у Витторио есть этот номер.　

Джеймс подумал о хмуром молчаливом слуге.

— Филипп, это еще не все… На всякий случай я потом зашел на почту и встретил там… кого бы ты думал? Бруно, слугу Витторио. Он спрашивал письма для синьора Феррара.

— Феррара? Значит, либо он сам, либо его хозяин живет здесь под вымышленной фамилией. Впрочем, это никому не запрещается, на то могут быть разные причины и вовсе не обязательно преступного характера. Кстати, пока тебя не было, приходил Джованни и передал, что синьор Ольми приглашает всех на ужин, хочет угостить привезенным с собой каким-то особым вином. Лично мне будет жаль, если Витторио окажется замешанным в это дело с опалами. Он приятный собеседник, и вообще в нем есть нечто подкупающее.

Однако заявить этим вечером, что Витторио — приятный собеседник, значило бы вступить в вопиющее противоречие с истиной. Он был, как всегда, любезен и внимателен, умело направлял и поддерживал общую беседу, а когда, несмотря на его старания, разговор, в силу специфичности выбранной темы, все же стих, нимало не смутившись, единолично завладел вниманием собравшихся, но вряд ли заслужил за свои усилия благодарность: Витторио говорил исключительно на одну тему, о болезнях. Начал он с рассуждений о человеческих недугах вообще, что не вызвало отклика у гостей, затем перешел на конкретные заболевания, уделяя особое внимание неизлечимым случаям, чем поверг всех в состояние замешательства и уныния, а под конец напрямик заговорил о себе, жалуясь на жестокость судьбы, обрекающей его на невыносимое существование прикованного к коляске калеки.

Все, за некоторым, впрочем, исключением, не знали, куда деваться. Бату Берни повезло: к этому времени он был совершенно пьян (вино и впрямь оказалось великолепным), Фрэнк поглядывал на него с откровенной завистью, Тельма с Сильвией, поначалу выражавшие сочувствие, вскоре увяли и с нетерпением ждали, когда кто-нибудь решится уйти, чтобы тотчас кинуться следом. Джованелла Берни с озабоченным выражением лица наблюдала за мужем, прикидывая, как довести его до коттеджа, когда этот невыносимый вечер кончится. Одна синьора Форелли казалась вовсе не подверженной гнетущей атмосфере и даже внесла свою лепту в развиваемую хозяином тему, заговорив о сумасшедшей из соседней деревни, но, поскольку никто о ней ничего толком не знал, этот вопрос быстро исчерпал себя, и Витторио смог беспрепятственно продолжить повествование о собственном недуге. Впрочем, рядом сидела единственная по-настоящему заинтересованная слушательница, чье внимание, похоже, значило для него больше всего остального. Сочувствие Джулианы не допускало сомнений в его искренности, и наблюдавший за ними Этвуд подумал, что, пожалуй, именно ее поведение подталкивает Витторио продолжать свои излияния.

«Она, безусловно, ему нравится, допустим, что и он ей тоже, но зачем провоцировать его играть столь унизительную роль?» — размышлял Этвуд. — «Завтра ему будет стыдно встретиться с нами. Положим, он выпил еще до нашего прихода и теперь плохо соображает, что делает. А она? В ее поведении есть что-то ненормальное… Болезненное пристрастие к чужим страданиям… Как хищник, бередящий чужую рану, чтобы напиться крови».

И тут Этвуд заметил, что не он один следит за Джулианой и Витторио глаза синьоры Форелли были устремлены туда же, и на ее красивом лице отражалось совершенно неподобающее ситуации выражение веселого удовлетворения и сообщничества, будто она вот-вот подмигнет и звучно скажет: «Продолжайте в том же духе и дальше, все идет отлично!»

Джеймс за весь вечер не произнес и двух десятков слов и, поглядывая на Джулиану, становился все мрачнее.

Первыми сдались девушки. Сильвия робко сказала, что очень устала сегодня и, хотя вечер получился чудесный, все-таки хочет пораньше лечь в постель. Все вздохнули с облегчением и тотчас стали прощаться. Джулиана с теткой ушли последними; Фрэнк помог Джованелле довести мужа до домика.

— По-моему, у Витторио не в порядке не только ноги, но и голова, — с обычно чуждой ему грубостью заявил Джеймс, пока Этвуд отпирал дверь. — Меня тошнит от его нытья.

— Говорят, здоровому больного не понять.

В этой фразе Джеймсу почудилась укоризна, и его лицо мгновенно вспыхнуло.

— Филипп, пожалуйста, не выставляй меня бесчувственной скотиной! Я всего лишь хотел сказать, что Витторио вел себя противоестественно. Так можно говорить с близким кругом, если на душе совсем уж скверно, а не с десятком едва знакомых людей.

Этвуд успокаивающим жестом коснулся плеча оправдывающегося Джеймса.

— Согласен, но не стоит из-за этого так горячиться. Ушел бы пораньше, если он так уж действовал тебе на нервы.

— Я хотел увидеть, чем это кончится, — угрюмо сказал Джеймс.

— Теперь увидел. Доволен результатом?

Ирония этого замечания разозлила бы Джеймса Уэстона, если бы ее позволил себе любой другой, кроме Этвуда; он или ответил бы грубостью, или сделал бы вид, будто не понял намека, но насмешка Этвуда была слишком явной и вместе с тем дружеской, что исключало оба варианта, и Джеймс в ответ лишь вполне миролюбиво сказал, что чересчур глупые люди его всегда раздражают, но порой кажется, что чересчур умные еще хуже.

— Это комплимент или порицание? — с улыбкой спросил Этвуд.

— Комплименты я говорю только женщинам, — отрезал Джеймс, затем тоже улыбнулся и заметил: — Филипп, иногда ты бываешь просто невозможен! Если же говорить серьезно, то поведение Джулианы выглядит еще более странным, нежели поведение Витторио. Никогда не думал, что, ухаживая за женщиной, можно преуспеть, расписывая свои болезни.

Ужин у Витторио оказался не единственной странностью этого дня. Перед тем как лечь спать, Этвуд стал звать собаку и обнаружил, что ньюфаундленд крутится на причале, возле сарая, где хранится акваланг. Обеспокоенный этим обстоятельством, он отправился проверить, все ли там в порядке; хотя на двери сарая имелся замок, обычно ее запирали только на задвижку, чтобы не затруднять тех, кто брал оттуда весла. Дверь была закрыта, но Этвуд все же зашел внутрь и, осмотрев акваланг, сделал озадачившее его открытие: баллоны со сжатым воздухом были практически пусты. Утечка исключалась — заменив шланг, Этвуд проверил аппарат, и значит, оставалось лишь одно объяснение: кто-то или пользовался аквалангом, или же намеренно выпустил воздух.

Около полудня, когда на пляже стало чересчур жарко, Этвуд поехал в город, чтобы зарядить баллоны и купить новые часы, так как накануне случайно утопил свои; очевидно, он не защелкнул до конца браслет и когда, играя на скалах с собакой, взмахнул рукой, часы слетели и, описав широкую дугу, упали и море.

Подходя к ювелирному магазину, Этвуд через стекло витрины увидел стройную фигуру молодой женщины, рассматривающей нечто в длинном темно-синем футляре, который держал перед ней продавец, слегка поворачивая, вероятно, чтобы лучше продемонстрировать игру камней. В манерах посетительницы удивительно гармонично сочетались спокойная уверенность человека, располагающего достаточной суммой, чтобы делать дорогие покупки, и грациозная небрежность красивой женщины, сознающей, что она не нуждайся ни в каких украшениях, чтобы произвести впечатление. Даже не видя лица, Этвуд сразу узнал ее: Джулиана.

«Я бы ничуть не удивился, если бы нашелся мужчина, способный ради нее на все, что угодно, даже на преступление», — подумал он, глядя, как она расплачивается за покупку. — «А она? Способна ли она сама?…»　

Кода Джулиана выходила из магазина, он отступил за рекламный щит, повинуясь интуитивному ощущению, что встреча будет Джулиане неприятна, — она откровенно избегала общества кого бы то ни было, за исключением Витторио, и Этвуд вовсе не хотел показаться назойливым, — в результате она прошла мимо, не подозревая о его присутствии.

Пока Этвуд выбирал часы, из глубины магазина появился представительный мужчина, которому обслуживавший Джулиану продавец сообщил, что продал браслет с рубинами. Их разговор показывал, что браслет был дорогой, хотя сумма, известная обоим, не называлась.

Когда Этвуд вернулся обратно с новыми часами и заряженными баллонами, Джеймс сразу выложил свежую новость:　

— Берни собрались удирать.

— Почему именно удирать?　

— Потому что это походило не на обычный отъезд, а на бегство.

— Они уехали?　

— Пока нет. Послушай, как все было. Я заходил к Гросси и вспомнил, что надо позвонить в Лондон. Хотел позвонить прямо оттуда, снял трубку, а там уже разговаривают, очевидно, Гросси еще до моего прихода переключил телефон на один из коттеджей. Я услышал конец фразы: «… приехали и спрашивали, где ты и с кем». Голос был женский, незнакомый. Я, конечно, сразу опустил трубку и пошел обратно, чтобы позвонить позже из коттеджа. В домике Берни окна были открыты. Бат и Джованелла ссорились, она говорила по-итальянски, быстро, а он отвечал на английском, поэтому из их диалога я понял ровно половину. Он сказал, что раз их разыскивают, надо немедленно уезжать, требовал собирать вещи, говорил, что не хочет, чтобы на него набросились эти дикари. Сказал, что это она виновата, надо было сразу ехать в Нью-Йорк. Она кричала, что если бы знала, каким он окажется трусом, то ни за что не связалась бы с ним. Тогда он пошел на понятный, сказал, что, может, все обойдется В итоге они помирились и раздумали уезжать.

— Рассмотрим сложившуюся ситуацию, — сказал Этвуд, усаживаясь в кресло. — Мистер Берни имеет серьезные основания кого-то опасаться. Слуга Витторио получает письма для некоего синьора Феррара. В магазине я встретил Джулиану, покупавшую вещь, которая должна быть ей не по карману, судя по весьма скромному месту отдыха. Кто-то залез в наш коттедж, после чего исчез журнал, и кто-то добрался до моего акваланга.

— Добавь, что Сильвия вовсю заигрывает с Фрэнком, и весьма успешно, а Тельма этим очень недовольна, — поделился Джеймс своими последними наблюдениями.

— Разве это тоже относится к числу подозрительных фактов?　

— Вообще-то нет, — поразмыслив, признался Джеймс. — Сильвия кокетка, сразу видно, а Фрэнк здесь самый подходящий для нее объект: общительный и веселый и живет один. Что касается Тельмы, то ее реакция тоже естественна, из-за увлечения подруги ей грозит проводить время в одиночестве, а это никому не понравится.

— Тогда что тебя настораживает?　

— Опалы похитила пара, мужчина и женщина… Давнюю связь легко выдать за новое увлечение.

Разговор был прерван появлением на дороге немыслимо яркой красной машины, приближающейся с опасной стремительностью, вскоре она сияющей каплей скатилась со склона и замерла возле домика Витторио. Из машины выскочила девушка, с размаху хлопнула дверцей и вихрем ворвалась в коттедж. Заинтригованный Джеймс тотчас собрался купаться, чтобы приблизиться к месту действия, и быстро занял наблюдательную позицию на пляже, напротив домика Витторио.

— … опозорил нашу семью! — донесся изнутри напряженный звонкий голос. — Как ты мог пасть так низко! Ты не смеешь, слышишь, не смеешь! — Судя по интонациям, посетительница была на грани истерики. — Ради нее ты на все готов, готов втоптать в грязь наше имя. Ненавижу ее, ненавижу, и тебя тоже ненавижу!　

Судя по всему, девушка находилась в доме наедине с Витторио, вряд ли она вела бы себя так в присутствии слуги. Объяснение становилось все более бурным, к ее выкрикам добавился какой-то грохот и звон разбитого стекла, что побудило Джеймса отбросить свое мнимое безразличие и приблизиться к коттеджу.

— Извините, вам помощь не нужна? — спросил он, открывая дверь. —  Кажется, у вас что-то упало.

При появлении постороннего девушка отпрянула от сидящего и своей коляске Витторио и повернулась к вошедшему; очень юная, лет шестнадцати, с пылающим гневом лицом и стиснутыми кулачками, она, казалось, была готова кинуться на неожиданную помеху подобно разъяренной тигрице. Витторио в крайнем замешательстве поднял руку к лицу, стараясь прикрыть пятно на левой щеке, похожее на след от пощечины.

— Нет, спасибо, мы сами справимся, — пробормотал он, запинаясь. — Я случайно разбил вазу…　

Пол возле дальней стены был усеян множеством мелких осколков темно-синего цвета — чтобы так разбить вазу, надо было не просто уронить ее, а бросить в стену со всей силы; несомненно, это сделал не он, а девушка. За те несколько секунд, пока внимание Джеймса переключилось на Витторио, ее облик разительно изменился: спокойная поза и сдержанно-вежливое выражение лица свидетельствовали о прекрасном воспитании, выработавшем, несмотря на природную несдержанность натуры, умение подавлять внешние проявления своих чувств ради общепринятых норм поведения; появления постороннего оказалось достаточно, чтобы заставить ее мгновенно надеть маску хорошего тона.

— Пожалуйста, извините, что мы напрасно побеспокоили вас, — произнесла она с безупречной любезностью.

Витторио явно не собирался их знакомить и с откровенным нетерпением ожидал, когда Джеймс уйдет.

«Кем она ему приходится?» — раздумывал вынужденный ретироваться Джеймс. — «Их объяснение более всего походило на сцену ревности, но она слишком молода, а он инвалид. Если, конечно, он действительно инвалид…»　

Среди ночи Этвуда разбудили доносившиеся снаружи царапающие звуки; сообразив, что это скребется ньюфаундленд, стараясь открыть дверь, Этвуд встал, чтобы впустить пса прежде, чем он разбудит Джеймса. Ньюфаундленд привычно ткнулся холодным влажным носом в ладонь хозяина, а затем отпрыгнул в сторону, приглашая поиграть, невзирая на поздний час. Совершенно не разделявший его намерений Этвуд хотел взять пса за ошейник, но тот увернулся и, ошибочно решив, что хозяин вступил в игру, отбежал еще дальше. Этвуд пошел по дорожке, подзывая собаку к себе. Свет во всех коттеджах был погашен, но неожиданно возле домика Фрэнка вспыхнула и тотчас потухла какая-то яркая точка. Поглаживая подбежавшую собаку, Этвуд всматривался в темноту. Вспышка напоминала огонек зажигалки — значит, там стоял Фрэнк и курил. Ньюфаундленд насторожился, принюхиваясь. Этвуд успокаивающе положил руку на его загривок. Вдруг Фрэнк что-то сказал, что именно, разобрать было невозможно, в ответ прозвучал женский голос. Хотя Этвуд не видел ровным счетом ничего, складывалось впечатление, что сначала Фрэнк стоял один, женщина подошла позже. Очевидно, это не Джованелла Берни; ночной посетительницей могла быть Джулиана или Сильвия. Или Тельма — смотря зачем она сюда явилась. Окна одной комнаты в доме Фрэнка слабо засветились, такой тусклый свет давал ночник. На фоне портьеры возникли два силуэта, мужской и женский. Женщина, слишком изящная для Тельмы, закинула руки на шею мужчины и притянула его к себе, потом свет погас.

«Наверняка это Сильвия», — думал Этвуд, улегшись в постель. — «Джеймс утверждает, что Фрэнк ей нравится. Либо она из тех, кто считает, что незачем попусту терять время, либо они давно знакомы…»　

Пролежав с полчаса и так и не заснув, Этвуд решил искупаться. Воспрепятствовав намерению ньюфаундленда составить ему компанию, Этвуд запер пса в своей комнате; ньюфаундленд непременно полез бы вместе с ним в воду, а пускать потом в дом мокрую собаку Этвуд не хотел. Днем он предпочитал купаться у скалы, около которой стоял их коттедж, но сейчас было слишком темно, чтобы заходить в воду среди камней, и он направился к середине пляжа. Миновав коттедж четы Берни, а затем Фрэнка, Этвуд услышал впереди чьи-то шаги. Сам он ступал по песку и потому не производил никакого шума, а тот, другой, шел по каменистой дорожке, тянущейся вдоль всего пляжа. Этвуд поспешно отступил за кусты.

Человек двигался навстречу, следовательно, это не Сильвия; если свидание с Фрэнком уже закончилось, то она, возвращаясь домой, пошла бы в ту же сторону, что и он. Тельма, обнаружившая исчезновение подруги и отправившаяся на поиски? Гадать было уже некогда. Закрытая тучами, луна не давала никакого света, и Этвуд едва различал контуры ближайших деревьев. Когда незнакомец (мужчина, как удалось разглядеть) поравнялся с ним, Этвуд шагнул навстречу — неизвестный с невнятным возгласом стремительно отскочил в сторону и бросился бежать; хотя они почти столкнулись, Этвуду не удалось разглядеть его лицо.

Преследование в такой темноте было обречено на неудачу, налетевший порыв ветра отозвался глухим шелестом листьев, лишая Этвуда последней возможности по звуку определить местонахождение беглеца, помчавшегося прочь от моря, в сторону дороги, однако затем он мог свернуть к любому из коттеджей. Быстрота движений свидетельствовала, что он молод и в хорошей форме; очертания плеч и посадка головы показались Этвуду знакомыми. Да, этот человек определенно походил на Витторио. Витторио или все же кто-то другой?　

Этвуд в нерешительности медлил: какие у него, собственно основания врываться среди ночи в чужой дом и выяснять, на месте ли хозяин? Тут Этвуд подумал о том, что не он первый столкнулся с человеком, очень похожим на Витторио, супруги Берни уже видели его в городе. Витторио говорил, что это его двоюродный брат и отношения между ними плохие. Принесенное Джованеллой Берни известие, что кузен находится поблизости, неприятно поразило Витторио и, пожалуй, даже испугало — в любом случае следует зайти в его коттедж.

Этвуд осторожно постучал в дверь. Ждать пришлось ровно столько, сколько требуется, чтобы, сразу проснувшись, встать и быстро одеться. На хмуром лице слуги кроме обычного недовольства читались следы волнения, впрочем, сам ночной визит Этвуда являйся достаточной для этого причиной.

— Я шел купаться и заметил около вашего коттеджа какого-то подозрительного человека. У вас все в порядке?　

— Да, синьор. Я спал и ничего не слышал.

— Посмотрите, не случилось ли что с вашим хозяином.

Этвуд с большим удовольствием сам заглянул бы в комнату Витторио, и несомненно, что полицейский на его месте так бы и поступил, но он был частным лицом и потому не мог позволить себе подобной бесцеремонности.

— Синьор Ольми спит, — бесстрастно сообщил вернувшийся слуга.

— Этот человек очень похож на него, — заметил Этвуд. — Может быть, его кузен?…　

— О, так вы видели! — воскликнул слуга с неподдельной тревогой. — Я знал, что это плохо кончится!　

— Что плохо кончится? — быстро спросил Этвуд.

Смешавшись, слуга молчал, затем после довольно продолжительной паузы сказал:　

— Я имею в виду кузена синьора Ольми. Он законченный негодяй, это он виноват в том, что синьор Ольми стал инвалидом. Лукино толкнул его на лестнице, и при падении хозяин повредил позвоночник. А теперь этот мерзавец еще угрожает ему и требует денег.

— В таком случае следует обратиться в полицию.

— Синьор не хочет, говорит, что это их семейное дело.

Объяснения слуги поколебали подозрения Этвуда относительно Витторио, вместе с тем в поведении самого Бруно проскальзывала какая-то фальшь.

Утром Джеймс самоуверенно заявил, что уж он-то обязательно догнал бы беглеца и выяснил, кто это: Витторио, его кузен или кто-то третий. Когда Джованни принес завтрак, Этвуд послал мальчика поискать свое полотенце, которое обронил ночью, столкнувшись с таинственным незнакомцем. Вскоре Джованни вернулся с оранжевым полотенцем в руке.

— Повесь вон туда, пожалуйста, — сказал Этвуд.

Мальчик развернул полотенце и повесил на крючок.

— Джованни, постой! Это не мое полотенце. Где ты его взял?　

— Там, где вы говорили, синьор. Между коттеджами синьора Тейна и синьора Ольми. Оно лежало прямо на дорожке.

Этвуд повертел полотенце, разглядывая его со всех сторон, однако никаких меток не обнаружил.

— Мое тоже оранжевое, но с коричневой полосой посередине.

— Я поищу еще, синьор, но там больше ничего нет.

— Посмотри внимательней, Джованни. А это забери, его потерял кто-то другой.

Однако полотенце Этвуда бесследно пропало, а найденное никто своим не признал.

День выдался хмурым, без солнца; резкий порывистый ветер гнал с запада низкие рваные тучи. Джеймс изъявил желание съездить в город и сходить в кино; Этвуд решил остаться, главным образом из-за собаки: при ветреной погоде ньюфаундленд вел себя беспокойно, его почему-то тянуло к морю. Разбиваясь о скалу, волны рассыпались каскадом брызг, но ньюфаундленд, периодически отряхиваясь, упрямо продолжал стоять у самой воды, пока Этвуд, опасаясь, что он зайдет слишком далеко и сильная волна ударит его о камни, не увел пса домой. Ньюфаундленд, скуля, покрутился около закрытой двери, затем улегся возле хозяина, положив передние лапы ему на ноги.

— Когда надвигается шторм, с ним творится что-то неладное — заметил Этвуд. — Поезжай один. В кино его не возьмешь, а запереть здесь, так он выть начнет.

— Он боится бури.

— Не думаю, что боится… Если бы боялся, то прятался бы, а он,наоборот,стремится к воде.

После обеда Джеймс уехал. Репертуар кинотеатра оказался весьма сносным, и Джеймс просмотрел один за другим два фильма, потом поужинал и напоследок зашел в бар. Удобно расположившись у края стойки, он через окно вдруг заметил на противоположной стороне улочки невыносимо яркую красную машину, даже сумрачным вечером словно полыхавшую багровым огнем. Твердо решив, что теперь-то обязательно выяснит, кто владелица этой машины, Джеймс приготовился ждать и выпил три коктейля прежде, чем появившаяся из-за угла девушка открыла дверцу и скользнула внутрь машины. Быстро расплатившись, Джеймс выскочил из бара и поехал за ней.

Красная машина остановилась около отеля — через четверть часа Джеймс знал столько же, сколько дежурный администратор, перед которым он успешно разыграл жаждущего поразвлечься повесу, стремящегося завязать знакомство с приглянувшейся на улице девушкой; разумеется, информация стоила денег, но Джеймс в итоге счел, что мало какие приобретения оправдывают затраты в такой же мере, как это: девушка приехала вчера днем и сняла лучший в отеле номер, записавшись как Франческа Феррара.

Феррара! Слуга Витторио получал на почте письма для синьора Феррара, выходит, эта девушка — жена Витторио, и ее внезапное появление явилось для него полной неожиданностью, причем неожиданностью неприятной; судя по всему, она выследила мужа, одержимая ревностью к другой женщине. Джеймс вспомнил истерический крик Франчески: «Ненавижу ее, ненавижу, и тебя тоже ненавижу!» Да, все очень логично, за исключением одного: инвалидной коляски Витторио. Коляска ставила под сомнение любовную интригу, а в качестве ширмы выглядела и вовсе абсурдно: кто станет прикидываться инвалидом, ускользнув от жены, чтобы развлечься с любовницей? «И кто же эта любовница?» — задался вопросом Джеймс. Как это ни неприятно, следовало признать, что единственная подходящая женщина — Джулиана. Джулиана, вещь в себе, замкнутая и холодно-враждебная, однако нельзя отрицать, что ради Витторио она охотно прерывала свое одиночество. Джеймс вспомнил тот вечер, когда все собрались в коттедже Витторио пробовать старое вино. Бессмыслица! С упоением расписывать любимой женщине свои недуги — что может быть нелепее!　

Темнота вынуждала Джеймса ехать медленно, на узкой малознакомой дороге, освещаемой лишь светом фар, он чувствовал себя неуверенно, к тому же собственные мысли почти полностью поглощали его внимание. «А в сущности, какое ему до всего этого дело?» — с раздражением подумал Джеймс, сердясь одновременно и на Джулиану с Витторио и на самого себя за то, что думает о них. — «Пусть делают что угодно, его это не касается, вернее, касается лишь в той мере, и какой имеет отношение к похищенным опалам. Тогда почему его так раздражает поведение Джулианы? Нравится она ему или все дело в том, что ее откровенное и грубое пренебрежение задело его самолюбие?» — Мысленно задав себе этот вопрос, Джеймс в темноте сам себе улыбнулся: — «Нет, он, слава Богу, не настолько глуп, чтобы всерьез негодовать из-за того, что не понравился красивой женщине. Интересно, Филипп на самом деле считает, что это так и есть, или только делает вид, чтобы подразнить меня? — Скорее последнее. Не хотелось бы, чтобы он и правда считал меля самовлюбленным идиотом. С моим самолюбием все в порядке. Но тогда почему он думает о ней? Значит, она все-таки нравится ему? Джулиана, безусловно, очень красива и обладает ярко выраженной индивидуальностью и чем-то еще, что притягивает его…» В своих размышлениях Джеймсу оставалось сделать всего один шаг, чтобы разобраться в самом себе, но этот шаг для него был пока еще шагом во тьме, и он так и не сумел понять, что приписываемое женщине очарование исходит не от нее самой, а от того, что ее окружает — неодолимая притягательность загадки. Джеймс принял твердое решение больше не думать о Джулиане, и это ему удалось, но радости не доставило: против воли его мыслями завладела другая женщина, на которой он поставил крест еще раньше, — Анна. Это было еще хуже.

Джеймс стиснул зубы. «Бессмысленно думать о том, что принадлежит только прошлому. С Анной покончено раз и навсегда. Она потребовала невозможного, чтобы он перестал играть, а это для него все равно что перестать дышать. Ни один человек не в праве требовать этого от другого, нельзя требовать за любовь плату, лишающую смысла саму жизнь. За любовь?… Проклятие! Он больше не любит Анну, это решено и нечего вновь бередить себе душу. Она прошла через его жизнь, а теперь ее больше нет. Нет и все!»　

Опомнившись, Джеймс обнаружил, что мчится по дороге с сумасшедшей скоростью. Он остановил машину и откинулся на спинку сиденья. «Нет, так дело не пойдет! У него хватит силы воли выбросить из головы Анну, он уже забыл о ней, а теперь вот снова… все из-за Джулианы, этот переход произошел как бы сам собой, совсем незаметно. Все, довольно! Ему не нужна ни Анна, ни Джулиана. А Филипп все подшучивает надо мной из-за Джулианы, тогда как об Анне не говорит ни слова. Филипп… хорошо, что он согласился поехать со мной, один я взбесился бы от скуки, а с любым другим — от раздражения. Однако это для меня хорошо, а для него-то вряд ли, мое общество сейчас наверняка далеко не подарок…»　

Джеймс вздохнул и осторожно тронулся с места, машина медленно поползла по пустынной темной дороге. Вне связи с предыдущим Джеймс вдруг вспомнил о привязавшейся к Этвуду сумасшедшей старухе; мрачное настроение и подавленное состояние духа обращали его мысли к темной стороне явлений; всплывшие в памяти пророчества безумной старухи окатили волной непонятной и неоправданной для здравомыслящего человека тревоги.

Наконец внизу замелькали стоявшие у спуска фонари, и еще светились окна двух соседних коттеджей, Витторио и Джулианы, а вернее, синьоры Форелли: это окно принадлежало ее комнате. Их собственный коттедж был полностью погружен во тьму, и этот непроглядный мрак казался странным: даже если Этвуд уже лег спать, он непременно оставил бы для Джеймса включенным наружный фонарь, чтобы тот не спотыкался в темноте. Джеймс быстро съехал вниз, круто развернулся и почти наугад проехал мимо безмолвных коттеджей Фрэнка и Берни. Выскочив из машины, он бросился к дому, все еще думая, что беспокоится напрасно и Этвуд сейчас сонно скажет: «Зачем ты меня разбудил?» Но дверь оказалась запертой. Джеймс лихорадочно зашарил по карманам в поисках ключа, нашел и торопливо вставил его в замочную скважину.

— Филипп! — позвал он, едва переступив порог. Темнота безмолвствовала. Джеймс включил свет — никого, ни Этвуда, ни собаки.

«Это еще ничего не значит», — с безнадежным упорством сказал он сам себе, борясь с внутренним убеждением, что с Этвудом что-то случилось. — «Наверно, он засиделся у Витторио или у синьоры Форелли, там еще горит свет».

Джеймс старался не слышать грохота штормившего моря и гнал прочь мысли о том, что могло произойти, если Этвуд, невзирая на ветер и волны, все-таки решил искупаться; в темноте расстояния обманчивы, если он заплыл слишком далеко, его могло вместе с собакой унести в открытое море. Зачем нормальному человеку в такую погоду лезть в воду? Мертвые зовут — так говорила безумная старуха. Что за бред! Джеймс тряхнул головой и выбежал наружу: глухой рокот волн и темнота, свет во всех коттеджах уже погас. Значит, ни у синьоры Форелли, ни у Витторио Этвуда не было: после ухода гостя должно миновать хотя бы десять минут прежде, чем хозяин погасит свет, чтобы лечь спать. Разобрать постель, умыться, раздеться — да, не меньше десяти минут, за это время Этвуд уже вернулся бы домой. Если только он не задержался на берегу… однако сейчас слишком темно, чтобы любоваться бушующим морем. Темная грохочущая масса — нет, Этвуд не станет сидеть на берегу в такой кромешной тьме.

Джеймс уже хотел было все-таки дойти до домика Витторио, но тут подумал о том, что Этвуд, возможно, просто пошел вечером гулять и забрел слишком далеко. Но в таком случае он взял бы с собой фонарь; когда они ходили в деревню и потом возвращались уже в темноте, Этвуд сказал, что в следующий раз надо обязательно брать с собой фонарь, чтобы не плутать наугад среди камней.

Джеймс вернулся в коттедж, проверил: фонарь лежал на месте. В эти минуты он разом осознал, что ситуация с опалами, до сих пор представлявшаяся безобидным развлечением сродни затейливой головоломке, позволяющей изощрять свою сообразительность и наблюдательность, опасна, как всякое серьезное преступление, и вовлек в это Этвуда он, легкомысленно воспользовавшись в угоду собственной прихоти предоставленным ему правом выбора, уехать или остаться. Однако теперь не время проклинать себя за эгоизм и легкомыслие, надо действовать.

Что же предпринять? Сначала проверить, нет ли на берегу оставленной одежды, а затем разбудить Гросси. Прихватив фонарь, Джеймс вышел из дома и тотчас услышал, как кто-то мчится по дорожке навстречу; в следующую секунду в полукруге падающего из открытой двери света появился ньюфаундленд, подскочил к Джеймсу, отрывисто залаял, затем отбежал чуть назад, залаял снова, опять прыжком метнулся к Джеймсу и схватил зубами за рукав. От рывка Джеймс выронил фонарь — раздался тонкий звон разбившегося стекла. Сжимая зубы, ньюфаундленд с глухим ворчаньем пятился и тянул Джеймса за собой.

— Тимми, вперед! — скомандовал Джеймс, сообразив, в чем дело.

Убедившись, что его поняли, ньюфаундленд разжал пасть и крупными прыжками помчался назад в темноту. Джеймс словно почувствовал прикосновение чьей-то ледяной руки: собака вела его к морю… «Черная собака будет выть на берегу». Собака воет над мертвым… Джеймс бежал в том направлении, где скрылся ньюфаундленд, с отчаянием ожидая, что сейчас в этой проклятой темноте зазвучит собачий вой. Нет, только не это!　

— Тимми, Тимми! — позвал он, отстав от убежавшего вперед ньюфаундленда.

В ответ слева, совсем рядом, раздались скулящие звуки. Джеймс повернул туда: ньюфаундленд, жалобно скуля, стоял над неподвижно лежащим наполовину в воде человеком. Тот лежал на боку в странной, неестественной позе; набегающие волны захлестывали его ноги и уже на излете доставая и до лица. Опустившись на колени, Джеймс взял его руку — рука была теплой. Приподнимая голову, Джеймс ощутил на ладони что-то липкое — кровь.

Тьма вокруг сразу сделалась враждебной и угрожающей. Еще прежде Джеймс заметил свисающий с ошейника ньюфаундленда обрывок поводка — получается, кто-то сначала привязал собаку, чтобы не мешала, а затем ударил Этвуда по голове. Абсурд! Привыкший к свободе, ньюфаундленд не любил, когда его брали за поводок, и терпел это только от Этвуда; совершенно нелепо полагать, что он позволил кому-то другому привязать себя. И столь же странно, что кто-то подошел и преспокойно стукнул по голове офицера спецслужбы, к тому же знающего, что среди отдыхающих скрывается опасный преступник.

Слух у Этвуда прекрасный, подкрасться к нему незамеченным очень сложно, если же он видел нападавшего, каким образом тот сумел быстро и без всякого шума разделаться с ним одним ударом? Это могло удаться только человеку, от которого Этвуд ничего подобного не ожидал, человеку, находящемуся абсолютно вне подозрений, но такого не было даже среди женщин… кроме синьоры Форелли, пожалуй. А некоторые шансы привязать собаку были только у мальчика Джованни.

Эти соображения пронеслись в голове Джеймса за считанные секунды, пока он осторожно обследовал небольшую рану около уха, из которой все еще сочилась кровь. Он никогда не питал пристрастия к оружию, но сейчас с пистолетом чувствовал бы себя намного увереннее. В этой кромешной тьме кто-то мог стоять совсем рядом, оставаясь совершенно невидимым. Успокаивало только поведение ньюфаундленда, уж он то должен был почуять присутствие постороннего. Надо было позвать кого-нибудь на помощь, но кричать, бесполезно, шум моря заглушает человеческий голос, а оставить Этвуда одного даже на несколько минут Джеймс боялся, поскольку совершенно не понимал, что произошло и откуда исходит опасность.

Из затруднения его вывел сам Этвуд; открыв глаза, он еще затуманенным взором посмотрел на склонившегося над ним Джеймса и произнес маловразумительную фразу:　

— Не надо было мне наклоняться.

Воображение Джеймса тотчас нарисовало следующую картину: Этвуд зачем-то наклоняется и в это время на его голову обрушивается сокрушительный удар, от которого он сразу теряет сознание и падает. Между тем Этвуд оперся рукой о песок, сел, морщась, ощупал свою голову и вполне нормальным голосом спросил:　

— Как ты здесь оказался?　

— Меня привела сюда собака. Я пошел тебя искать, а тут как раз примчался Тимми и привел прямо к тебе. Что случилось, Филипп?　

— Ничего особенного, — неохотно, как показалось Джеймсу, ответил Этвуд. — Идем домой.

— Ты сможешь сам идти?　

— Да, вполне.

В тоне Этвуда послышался оттенок досады, словно что-то в этой ситуации раздражало и смущало его. С помощью Джеймса он встал и пошел к коттеджу, осторожность и замедленность движений показывали, что чувствует он себя не очень уверенно, скорее всего из-за сильного головокружения. Джеймс хотел было на всякий случай поддержать его, но Этвуд буркнул:　

— Не надо, я и сам дойду.

Пожав плечами, недоумевающий Джеймс отпустил его, продолжая идти чуть сзади, почти вплотную, чтобы при необходимости подхватить. Ступив на ведущую к домику дорожку, Этвуд задел за невидимые в темноте ветки и покачнулся.

— Филипп, не упрямься, — решительно сказал Джеймс, схватив его за плечи. — Хочешь снова свалиться?　

— Нет, но все это крайне глупо. Ты будешь надо мной смеяться.

Хотя было видно, что с Этвудом в общем-то все в порядке, Джеймс еще не освободился от пережитого отчаянного страха за его жизнь и предположение о том, что он сейчас способен над чем-либо смеяться, воспринял как нечто совершенно противоестественное.

Через пять минут Этвуд уже лежал в постели.

— Возьми в моем чемодане белую пластмассовую коробку, там наверняка есть йод и вата, — сказал он Джеймсу. — Кэт всегда сует ее в мои вещи, будто я еду на необитаемый остров.

Промыв и смазав йодом небольшую ранку возле уха, Джеймс хотел наложить повязку, воспользовавшись обнаруженным в коробке бинтом, но Этвуд энергично воспротивился, заявив, что для такой ерунды вполне достаточно пластыря. Когда с этим было покончено, он попросил что-нибудь выпить, чтобы согреться. Плеснув в стакан джина, Джеймс с сомнением посмотрел на его бледное лицо.

— А если у тебя сотрясение мозга? Тогда спиртное противопоказано.

— Чепуха! При сотрясении мозга тошнит, а со мной все в порядке. Если не хочешь, чтобы я простудился, налей побольше и давай сюда. Вряд ли я провалялся в воде дольше нескольких минут, однако ванна была очень холодной.

Сделав пару глотков, Этвуд принялся крутить стакан, и Джеймс, не выдержав, кротко заметил:　

— По-моему, все-таки совсем не лишне рассказать, что с тобой произошло.

— Если ты рассчитываешь услышать историю о нападении банды преступников и моей героической самообороне против превосходящих сил противника, то тебя ждет жестокое разочарование, — с усмешкой сказал Этвуд. — Увы, все гораздо проще и прозаичней: никто на меня не нападал, я сам оказался неуклюжим растяпой.

Этвуд в достаточной мере обладал чувством юмора, чтобы уметь смеяться и над самим собой — он обезоруживающе улыбнулся:　

— Стыдно сознаться, но я просто-напросто оступился и очень неудачно упал. Ударился головой о камень.

— Там один песок и никаких камней нет, — недоверчиво заметил Джеймс.

— Это произошло и другом месте, ближе к коттеджам, — пояснил Этвуд. — Вечером, когда было еще светло, я пошел погулять с Тимми. Он вел себя странно: лаял, скулил, носился по берегу, принюхивался к чему-то, а потом убежал в сторону деревни. Местные его недолюбливают, а тут еще он был такой взбудораженный, что я решил: будет лучше, если я уведу его оттуда — и пошел следом. До деревни я не добрался — он сам прибежал ко мне,— но на все это ушло довольно много времени. Когда мы вернулись, уже стемнело, свет горел только у Витторио и синьоры Форелли. В сущности, все случилось из-за полотенца. Ты уж не сердись, что я не сказал тебе этого раньше. Дело в том, что, когда мальчик принес чужое полотенце, я сразу понял, что оно принадлежит человеку, на которого я тогда наткнулся, иначе ему просто неоткуда было там взяться. Абсурдно полагать, что загадочный кузен Витторио бродит в темноте вокруг коттеджа с полотенцем через плечо. Этот человек, как и я, собирался купаться. Столкнувшись со мной, он уронил полотенце, а позже вернулся, но по ошибке взял мое, потому что они похожи, одинакового цвета. Короче, я уверился, что это был сам Витторио, а мнимого кузена вообще не существует. На этом-то я и попался. Когда я заглянул к нему в окно, Витторио сидел в своем кресле и слушал музыку, а слуга что-то делал на веранде, дверь из комнаты была открыта, и он несколько раз проходил мимо. Разочарованный, я повернул назад, и тут оказалось, что я был не единственным, кто следил за Витторио: на меня кто-то налетел. Было уже довольно темно, но все-таки не настолько, чтобы вблизи не разглядеть человека. Объяснение тому, что мы друг друга не увидели, одно: мы оба только что смотрели в освещенную комнату, и глаза не успели привыкнуть к темноте. Дальше все произошло очень быстро. Он меня толкнул и побежал. Я в этот момент стоял очень неустойчиво, на выпирающих из земли корнях, поэтому не удержался и упал. Дорожка возле коттеджа выложена по краям красными камнями, я ударился об один из них затылком и еще рассек кожу за ухом об острую кромку. На какое-то время я потерял сознание, а очнулся от того, что Тимми тыкался носом мне в щеку. Я привязал его к дереву перед тем, как пошел к коттеджу Витторио, чтобы он не залаял в самый неподходящий момент, а он оборвал или перегрыз поводок.

— Но я нашел тебя у воды! Как ты там очутился?

— Очнувшись, я пошел домой, но на полпути мне стало нехорошо, и я свернул к воде, чтобы смочить лицо и освежиться. Этого-то и не следовало делать, не надо было наклоняться! В последний момент я сообразил, что падать вперед нельзя, и постарался отклониться вбок. Было бы крайне глупо захлебнуться на глубине десяти сантиметров. Честно говоря, в такое идиотское положение я еще не попадал! Ведь даже нельзя сказать, что на меня напали. Скорее всего, тот человек толкнул меня лишь потому, что я мешал ему удрать.

— А Витторио ничего не услышал? Тимми наверняка лаял.

— У Витторио был включен приемник, причем довольно громко, а окна закрыты. К тому же сам по себе лай означает лишь, одно: где-то поблизости бегает собака. Ничего необычного в этом нет.

— Вдруг у тебя все-таки сотрясение мозга? Удариться затылком очень опасно. По-моему, надо вызвать врача.

Этвуд заверил, что никакого сотрясения мозга у него нет и завтра он будет абсолютно здоров при условии, что Джеймс немедленно прекратит всякие разговоры о враче, погасит свет и сам тоже пойдет спать. Джеймс щелкнул выключателем и, оставив дверь приоткрытой, чтобы Этвуд в случае чего мог позвать его, вышел на веранду. Там он достал банку с вишневым джемом, открыл ее и, усевшись в кресло-качалку, с чувством съел несколько ложек, затем выложил остальное на блюдце и очень тихо, так что услышать могла только собака, позвал: «Тимми, Тимми!» Призыв достиг цели — в щель просунулась черная морда.

— Иди сюда, — позвал Джеймс, ставя блюдце на пол. Ньюфаундленд подошел, обнюхал угощение и принялся аккуратно слизывать джем широким розовым языком. Тщательно вылизав все блюдце, он вильнул хвостом в знак благодарности и удалился обратно в комнату Этвуда.

На следующий день и Джеймс, и Этвуд встали очень поздно. После завтрака к ним заглянул Берни и предложил сыграть в карты, потому что на пляже слишком ветрено, а купаться и вовсе невозможно — вода резко похолодала и волны прямо огромные. Этвуд вежливо отказался, однако Берни уходить не торопился и принялся болтать о том о сем: посетовал, что не взял напрокат машину, думая, что она будет ни к чему, а в такую дурную погоду очень даже пригодилась бы, самое время съездить в город, развлечься, потом сказал, что еще день-два такие, как вчера, и многие вообще пожалеют, что приехали сюда. Впрочем, синьоре Форелли это, должно быть,безразлично, она все время читает романы ужасов, судя по обложкам, а ее племянница и в хорошую погоду никогда не улыбнется, Фрэнку же никакой холод и ветер не помешают получить свое, скорее наоборот — тут Берия грубо хохотнул и с заговорщицким видом пояснил, что у Фрэнка с Сильвией дела пошли на лад, и как Тельма ни злится, а, видно, придется ей коротать время в одиночестве, если только Фрэнк не окажется таким дураком, чтобы таскать за собой эту обузу. Ясно, что уж ей-то ухажера не найти, слишком она крупная и плоская, хотя характер ничего, веселая была до тех пор, пока подруга не положила глаз на Фрэнка. В одиночестве не больно повеселишься, это верно, а третий всегда лишний, это еще вернее. А синьора Витторио погода вряд ли волнует, когда вечно сидишь в коляске, не до погоды.　

Берни проболтал в том же духе еще несколько минут, затем удалился, нисколько не смущенный полнейшим отсутствием какого-либо отклика на свои высказывания.

За время дружбы с Этвудом Джеймс убедился, что тот относится к людям очень терпимо, не раздражаясь из-за иных взглядов и манер, однако Берни олицетворял собой именно тот тип, который Этвуд не переносил за безапелляционность суждений, соединенную с крайней бесцеремонностью поведения. Этвуд умел, оставаясь безукоризненно вежливым, одернуть любого, но теперь он промолчал то ли потому, что надеялся выудить из потока пустой болтовни какие-нибудь полезные сведения, то ли просто потому, что после вчерашнего у него еще болела голова. Когда Берни ушел, Этвуд ограничился тем, что задумчиво сказал:　

— Интересно, что он наговорил бы о нас кому-либо другому, той же Сильвии, к примеру?　

Облачившись в один из своих наконец-то пригодившихся свитеров, Джеймс настоятельно посоветовал Этвуду провести сегодняшний день в постели, а сам отправился, как он выразился, побродить по пляжу и разведать, как обстоят дела. Судя по тому, что сначала он надел коричневый свитер, а затем сменил его на серо-голубой, эффектно оттенявший загар лица, Этвуд решил, что в его планы включен визит к синьорине Джулиане, вернее, учитывая нрав вышеупомянутой синьорины, к синьоре Форелли, а там уж можно как бы невзначай встретить и ее племянницу.

Синьора Форелли оказала Джеймсу весьма любезный прием, однако в коттедже она была одна. Когда при особенно сильном порыве ветра снаружи что-то грохнуло, а ветки росшего под окном куста хлестнули по стеклу, она поднялась со словами:　

— Извините, мне надо кое-что забрать из-под навеса. Подождите, пожалуйста.

Она вышла, и через пару минут Джеймс увидел, как она осторожно пробирается напрямик через кустарник, направляясь к чему-то ярко-синему, то ли полотенцу, то ли головному платку, зацепившемуся за ветку, куда занес его ветер. Джеймс подумал, что со стороны синьоры Форелли с ее солидными размерами неразумно лезть в самую середину густого кустарника, и хотел было выйти из дома и помочь ей, но в это время зазвонил телефон. После четвертого звонка Джеймс снял трубку.

— Синьору Форелли, пожалуйста, — произнес хрипловатым мужской голос.

— Она вернется через несколько минут, — сообщил Джеймс, глядя на грузную фигуру, застрявшую в гуще куста; длинные многочисленные одеяния окончательно сковали ее движения, чтобы выбраться оттуда, требовалось или воспользоваться посторонней помощью, или совершить решительный рывок, пренебрегая сохранностью одежды. — Перезвоните немного позже.

— К сожалению, это невозможно, — сказал мужчина, — я опаздываю на самолет. Будьте так любезны, передайте синьоре Форелли, что Джузеппе взялся за старое и уже совершил убийство. Она была права. Передайте, что я восхищаюсь ею.

— Простите, а кто вы такой? — спросил ошеломленный Джеймс, но невидимый абонент в спешке уже повесил трубку.

На выбравшуюся наконец из кустов синьору Форелли добросовестно переданная Джеймсом информация произвела странное впечатление, мало соответствующее содержанию: она просияла, и ее все еще красивые глаза зажглись торжеством.

— Я знала, что так будет, — произнесла она с глубоким удовлетворением. — Джузеппе был и останется убийцей. Впрочем, вам это неинтересно, — закончила синьора Форелли, пресекая тем самым возможные вопросы.

Из ее коттеджа Джеймс удалился, раздираемый самыми противоречивыми предположениями относительно того, что связывает респектабельную синьору Форелли с убийцей по имени Джузеппе. Странный телефонный звонок изменил первоначальный план Джеймса нанести визиты и другим обитателям коттеджей и он вернулся домой, чтобы рассказать Этвуду о неведомом Джузеппе к обсудить, не пора ли связаться с полицией. Сам Джеймс определенно считал, что пора, однако разыскать Хилсона мог только Этвуд, и потому придется отложить это на завтра, поскольку сегодня Этвуд недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы ехать в город.

Между домиками Фрэнка и супругов Берни Джеймс заметил медленно бредущую по песку Джулиану.

— Добрый день, — сказал он, нагнав девушку.

Джулиана повернула голову, и Джеймс даже приостановился, пораженный выражением ее лица: щеки пылали жарким румянцем, полураскрытые губы, обычно плотно сжатые в жесткую линию, придавали ее облику что-то щемяще-беспомощное, а глаза сияли глубоким внутренним светом. Она рассеянно посмотрела на Джеймса отсутствующим взглядом, вряд ли полностью отдавая себе отчет, кто перед ней, и отрешенно ответила:　

— Доброе утро.

— У вас сегодня хорошее настроение, — отважился заметить Джеймс, по опыту прошлого ожидая, что сейчас получит резкий отпор, но Джулиана с медлительной задумчивостью произнесла, словно разговаривая не с ним, а сама с собой:　

— Не знаю… может быть. Еще не знаю…　

Заинтригованный Джеймс проследил взглядом, как она, миновав коттедж, стала подниматься на скалу и вскоре скрылась среди нагромождения камней.

К удовлетворению Джеймса, Этвуд лежал в постели. Сообщив о телефонном звонке синьоре Форелли, Джеймс рассказал и о внезапном преображении Джулианы, закончив свою речь вопросом, на который вовсе не ожидал получить ответ:　

— Интересно, что с ней произошло?　

— Витторио сказал, что любит ее, хотя и не смеет ни на что надеяться, — меланхолично объяснил Этвуд.

Сидевший в кресле Джеймс рывком подался вперед.

— Откуда ты знаешь?　

— Я ходил к коттеджу Витторио посмотреть на то место, где вчера так неудачно оступился, и слышал отрывок их разговора. Двух фраз оказалось достаточно, чтобы понять,о чем речь.

— А потом?

— Потом я ушел, разумеется. Не буду же я подслушивать чужое объяснение в любви. Да, вот еще что: когда я подошел к коттеджу, он как раз говорил, что врачи считают его положение не безнадежным, возможно, ему удастся расстаться с инвалидной коляской.

Джеймс никак не отреагировал на это сообщение, мысли его были заняты другим, Джулианой, а точнее, своим собственным отношением к полученному о ней известию, затронувшему скорее его ум, а не сердце; теперь она интересовала его еще сильнее прежнего, однако этот интерес был больше сродни любопытству, нежели иному чувству.

— Как ты полагаешь, она выйдет за него замуж? — спросил он и, поймав испытывающий взгляд Этвуда, добавил: — Честно признаюсь, меня это интересует и даже очень. Она странная девушка, да и Витторио тоже… Такое впечатление, что оба они попали сюда из-за какого-то нелепого недоразумения. Как актеры перепутавшие павильоны и по ошибке явившиеся на чужую съемочную площадку. И все же мне бы не хотелось, чтобы они оказались причастными к ограблению. Ни она, ни он.

Лежавший на полу под окном ньюфаундленд поднялся и перебрался на середину комнаты, расположившись между Джеймсом и Этвудом.

— Он округляется с каждым днем, — меняя тему, заметил Джеймс, глядя на собаку. — Если так будет продолжаться и дальше, то скоро он не пролезет в дверь.

— Сначала он был чересчур худой, а скоро будет нормальным, каким и должен быть ньюфаундленд в хорошей форме. Он выглядит массивным из-за длинной шерсти.

Ньюфаундленд широко зевнул, обнажив ровный ряд зубов, и это навело Джеймса на некую мысль.

— Филипп, как ты считаешь, когда он сорвался с привязи, сразу кинулся к тебе? Порядочная собака обязана защищать своего хозяина — может статься, он покусал твоего противника?　

—Противника? Ты преувеличиваешь, тот человек всего лишь толкнул меня, к тому же он наверняка убежал прежде, чем Тимми оборвал поводок.

— И все-таки нельзя полностью исключать вероятности того, что Тимми его укусил, — стоял на своем Джеймс. — По крайней мере, если среди наших соседей окажется человек с забинтованной рукой или хромающий, сразу станет ясно, кто тут шатается ночами.

— Не веришь в существование кузена Витторио?　

— Ты же сам говорил насчет полотенца…　

— Каким образом ты проверишь, покусал Тимми кого-нибудь или нет?　

Способ был найден очень быстро.

— Вчера я купил четыре бутылки шампанского, это вполне приличный предлог пригласить всех к нам, — сказал Джеймс. — Или ты плохо себя чувствуешь?　

— Зови, я не против.

Джеймсу не терпелось проверить свое предположение, и он тотчас ушел. Приглашение распить шампанское приняли все, правда, только что вернувшаяся с прогулки Джулиана заколебалась, но синьора Форелли решительно сказала от имени обеих, что они придут. Девушки из крайнего коттеджа откровенно обрадовались приглашению, Сильвия даже захлопала в ладоши и заявила, что это восхитительно, а то они не знали, чем заняться. Фрэнк, вопреки своей обычной жизнерадостности и словоохотливости, на сей раз лишь коротко поблагодарил за приглашение, казалось, он был чем-то озабочен или расстроен, однако, заметив удивленный взгляд Джеймса, тотчас улыбнулся.

— Не обращайте внимания на мою кислую физиономию. Я, знаете ли, терпеть не могу ветра. В детстве я пару лет жил у тетки, дом стоял среди вересковых пустошей, и когда начинались осенние ветры, становилось очень тоскливо. Старый темный дом, до ближайших соседей целая миля, и заунывный вой ветра… С тех пор, когда подолгу дует ветер, мне становится не по себе. Все это ерунда, разумеется, когда чем-то занят, так и внимания не обращаешь, а когда делать нечего, всякое в голову лезет. Я вам очень благодарен за приглашение.

«Вот уж не подумал бы, что Фрэнк такой впечатлительный», — удивился Джеймс. — «Надо же, ветер напоминает ему тоскливые дни в темном скучном доме. Или это первое попавшееся объяснение, а озабочен он совсем другим?»　

Шампанское оказалось очень холодным. Накануне вечером Джеймс из-за Этвуда забыл обо всем на свете и оставил бутылки в машине, а утром велел Джованни поставить их в холодильник. Синьора Форелли едва пригубила бокал, как, впрочем, и Этвуд. Джулиана и Витторио смотрели только друг на друга, было совершенно очевидно, что до остальных им нет дела. Джеймс был занят тем, что самым внимательнейшим образом рассматривал присутствующих, ища малейшие следы возможной стычки с собакой и проклиная про себя холодную погоду: как ни приглядывайся, длинные рукава оставляют повод для сомнений. Никто также не хромал.

Раздосадованный неудачей, Джеймс весьма небрежно исполнял роль хозяина, который должен развлекать гостей. У Этвуда болела голова, и он ограничивался беседой со своей соседкой, синьорой Форелли. Положение спасал Фрэнк, уже вполне оправившийся от хандры: он шутил с супругами Берни, одновременно ухаживая за Сильвией и Тельмой, между которыми сидел, затем стал рассказывать забавную историю о том, как однажды перепутал каталог своей фирмы с кулинарной книгой. Сильвия с готовностью смеялась всем его шуткам, Тельма этого явно не одобряла, как и вообще все ее поведение, но ни Фрэнк, ни Сильвия не обращали внимания на ее хмурый вид. Так как Тельма игнорировала все попытки Фрэнка втянуть ее в разговор, тот вскоре вовсе перестал к ней обращаться и лишь наливал шампанское. Надо сказать, что ему приходилось делать это довольно часто, Тельма пила много, большими глотками. Когда Джеймс открывал четвертую бутылку, зазвонил телефон. Трубку снял Этвуд, Гросси сообщил, что просят синьора Тейна.

— Фрэнк, это вас, — сказал Этвуд.

— Благодарю. — Фрэнк взял трубку и попросил Гросси переключить телефон на его коттедж.

— Не буду вам мешать, — сказал он с беззаботной улыбкой.

Действительно, говорить из помещения, где за столом сидели и разговаривали девять человек, было трудно. Через минуту после его ухода Сильвия с игривым смешком вдруг заявила, что, кажется, оставила открытым окно в своей комнате, а на подоконнике лежит зеркальце и еще кое-какие бьющиеся мелочи, и при таком ветре все это может упасть; она только закроет окно и мигом вернется. Выбравшись из-за стола, она нетвердой походкой направилась к двери. Тельма следила за ней тяжелым осуждающим взглядом, хотя сама выпила гораздо больше, впрочем, на ней это не отражалось. На пороге Сильвия споткнулась, глупо хихикнула и вышла. Она была слишком пьяна, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как дверь, — после ее ухода из щели потянуло сквозняком. Джеймс поднялся, а когда подошел к двери, та вдруг открылась еще шире: нагулявшийся ньюфаундленд вернулся домой.

— Побегай пока где-нибудь, — сказал Джеймс, беря пса за ошейник и выводя наружу. — Или сиди здесь и не мешай.

Недовольно фыркнув, ньюфаундленд уселся под навесом. Джеймс взглянул на небо: похоже, скоро начнется дождь. Выйдя на открытое место, не затененное деревьями, он посмотрел на запад, откуда дул ветер: да, темные тучи несомненно предвещали грозу, и пустой пляж казался сумрачным и неприветливым. Сиреневое платье Сильвии промелькнуло среди кустов возле коттеджа Фрэнка. — «Она направилась к нему или случайно отклонилась от своего пути? А впрочем, какая разница, куда она пошла», — подумал Джеймс. — «Она пьяна».

Фрэнк вернулся довольно быстро, один. О его возвращении возвестило рычание ньюфаундленда, пес стоял перед дверью и скалил зубы.

— Тимми, нельзя! Лежать! — сердито сказал вышедший Этвуд. — Извините, Фрэнк, он всегда беспокойный, когда штормит.

Минут через десять пришла Сильвия, по-видимому, она действительно ходила в свой коттедж. По-прежнему остававшийся снаружи ньюфаундленд лишь равнодушно зевнул, когда она проходила мимо.

Сильвия выглядела бледной и подавленной, недавняя живость исчезла без следа. Джеймс решил было, что она плохо переносит алкоголь, возможно, ее тошнило и именно это было подлинной причиной временного отсутствия, однако на привлекательном личике Сильвии промелькнуло выражение, в значении которого ошибиться было невозможно: она была смертельно напугана и сидела, сжавшись в комок и не отрывая глаз от своего бокала, из которого после возвращения не отпила ни глотка.

— Сильвия, вы замерзли? — заботливо спросил Фрэнк.

Девушка вздрогнула и торопливо сказала:

— О нет, нет! Но мне немного нездоровится, лучше я пойду к себе и прилягу.

— Я вас провожу, — вызвался Фрэнк.

— Нет-нет, не стоит беспокоиться! Тельма, ты ведь тоже пойдешь? — произнесла Сильвия с какой-то странной настойчивостью.

— Хорошо, идем, — отозвалась Тельма. — Шампанское было чудесное.

После их ухода остальные тоже разошлись. Этвуд впустил в дом ньюфаундленда, тот покрутился на веранде, принюхиваясь к оставшимся запахам и принимаясь порой глухо ворчать, затем успокоился и улегся возле хозяина.

— Никудышный из тебя защитник, Тимми, — подвел итог Джеймс. — Хозяина сбили с ног, а тебе и дела нет.

— Это же водолаз, а не овчарка, — заступился за собаку Этвуд. — Водолазы — добродушные собаки, по-моему, он на человека вообще никогда не бросится.

Произнося эти слова, Этвуд не подозревал, что меньше чем через сутки ньюфаундленд самым решительным образом опровергнет его высказывание.

— Ты заметил, что Сильвия чего-то испугалась? — спросил Джеймс. — После того, как выходила вслед за Фрэнком.

— Нет, она сидела далеко от меня.

— А я видел: она вернулась очень испуганной. Отчего бы это? Она даже сразу протрезвела. Быстро ушла и увела с собой Тельму, будто хотела ей что-то сообщить. Как ты думаешь, она ходила к себе или к Фрэнку?

— Я об этом не думал, по правде говоря, у меня от шума голова разболелась.

— Извини, не надо было мне звать их всех сюда. Сильно болит?

— Не очень. Если я засну, разбуди меня, пожалуйста, к обеду. Завтра я съезжу в город и разыщу Хилсона, по крайней мере узнаем, кто здесь полицейский.

— Это должна быть парочка, — заметил Джеймс, правда, без особой уверенности, — парочка всегда кажется наиболее безобидной. Однако Берни, по-моему, на редкость глуп, а его жена — вообще пустое место. Или же они оба очень хорошо прикидываются, во что лично я не верю.

— У одиночки есть преимущество: он может безбоязненно навязывать всем свое общество и это ни у кого не вызовет подозрений. Человек с общительным характером, любящий завязывать знакомства, выглядит вполне естественно, даже если его сочтут чересчур назойливым.

— Эта роль идеально подходит Фрэнку и только ему. Хотя нет, две одинокие девушки тоже годятся. Никого ведь не насторожит то, что хорошенькая девушка хочет с кем-нибудь повеселиться. Кстати, они говорили, чем занимаются?　

— Сильвия упоминала какое-то рекламное агентство, — сказал Этвуд, уже лежа на кровати.

— Если на самом деле девушки из полиции, то возможно, Сильвия вышла, чтобы проследить за Фрэнком, подслушать, о чем он говорит по телефону. Положим, ей это удалось и она неожиданно узнала, что он преступник, — увлеченно развивал Джеймс свою версию. — Выждав несколько минут, чтобы было похоже, будто она ходила в свой коттедж, она возвращается и уводит напарницу, чтобы поделиться информацией.

— Причем ее саму эта информация крайне напугала, — иронически заметил Этвуд.

— Да, тут небольшая неувязка получается… Знаешь, мы совсем упустили из виду того субъекта, который помогает Гросси. В качестве обслуживающего персонала он имеет возможность беспрепятственно заходить во все коттеджи.

— Какую роль ты для него наметил: полицейского или преступника?　

Уловив насмешку, Джеймс пожал плечами.

— Только один человек полностью исключается из числа потенциальных полицейских. Ставлю десять фунтов против одного, что это не Витторио.

Этвуд рассмеялся.

— Нашел легкий способ заработать! Сначала отыщи глупца, который заключит с тобой такое пари.

Разочарованно хмыкнув, Джеймс ушел в свою комнату.

Пляж оставался пустым до самого вечера. Порывистый ветер усиливался, море волновалось, хотя настоящего шторма еще не было.

Около шести Джеймс, набросив поверх свитера куртку, выбрался на совершенно безлюдный пляж и уселся на скамейку под тентом. Все вокруг было темным и хмурым. Джеймс застегнул куртку, поднял воротник и закрыл глаза. Рокот волн навевал легкую дремоту, не сон, а то особое состояние, когда мысли еще подчиняются бодрствующему сознанию, но текут все медленнее и, постепенно лишаясь отчетливости, из образов переходят в ощущения. В толстом свитере и непродуваемой куртке было тепло, это ощущение внутреннего тепла сыграло странную шутку: Джеймсу пригрезилась маленькая бухта за крошечной деревушкой на самой границе Франции с Испанией, где он и Анна провели две недели после свадьбы. Каждое утро они шли к морю и лазили по камням вдоль берега или просто лежали на солнце, было тихо и тепло, и только рокот волн примешивался к их голосам. Тихо и тепло… Забывшись, Джеймс протянул руку, чтобы ощутить гладкое плечо Анны, но ладонь наткнулась на что-то мохнатое; вздрогнув, он очнулся и открыл глаза: рядом сидел ньюфаундленд.

—  А, это ты, — пробормотал Джеймс и, окинув взглядом темный горизонт, добавил: — Надеюсь, ты явился не затем, чтобы выть у меня под ухом?　

Вдали показалась изящная фигурка Сильвии, направляющейся к коттеджу своих ближайших соседей. Через минуту она скрылась за кустами, но вскоре появилась снова и пошла к следующему домику, где повторилось то же самое. Таким образом она добралась до коттеджа Берни, пропустив только домик Фрэнка, затем направилась к Джеймсу, выглядела она расстроенной и подавленной.

— Невесело здесь сегодня, верно? — спросил Джеймс, поднимаясь.

— Да, невесело. — Сильвия окинула рассеянным взглядом горы, затем пристально и как-то тревожно посмотрела на море. — Как вы думаете, к ночи ветер стихнет?　

— Вряд ли, скорее усилится. Видите, на западе все небо затянуто тучами, ночью, наверно, будет шторм.

Сильвия нервно сглотнула, хорошенькое личико исказилось гримасой страха.

«Что с ней творится?» — удивленно подумал Джеймс. — «Почему ее так волнует погода?»　

— Тельма простудилась, — сказала она, зябко ежась. — Нет ли у вас какого-нибудь средства от насморка?　

— К сожалению, ничем не могу вам помочь. Спросите у Гросси, какие-нибудь таблетки от простуды наверняка найдутся.

— Да, он предлагал, но это все не то. Тельме нужна мазь от насморка, — угрюмо пояснила Сильвия, — Чтобы это прекратилось хотя бы ненадолго.

В ее голосе Джеймсу почудилась нотка отчаяния.

— А, я, наверно, знаю, что вы имеете в виду, я сам однажды воспользовался этим средством. Эффект сильный, но кратковременный, а потом еще хуже, так что лучше им не пользоваться. Мне тогда надо было, — Джеймс запнулся, чуть было не произнеся «сниматься», но моментально перестроился, — делать доклад в присутствии управляющего банком. Сами понимаете, неловко говорить, держась за носовой платок, вот и пришлось прибегнуть к крайнему средству, зато потом стало намного хуже. Знаете, как говорят: если насморк лечить, он проходит за семь дней, а если нет, то за неделю　

Джеймс рассмеялся, однако Сильвия даже не улыбнулась.

— Как холодно! — с тоской сказала она, не отрывая глаз, словно завороженная, от темного вздувшегося моря и вздрагивая, хотя была одета достаточно тепло, в брюки и плащ, в вырезе которого виднелся ворот толстой шерстяной кофты; когда она медленно побрела обратно, одинокая фигурка выглядела воплощением уныния.

Около девяти Сильвия появилась снова. Джеймс рассеянно покачивался в кресле-качалке, слушая музыку, а Этвуд читал газету.

— Мы с Тельмой приглашаем вас выпить по чашечке кофе, — сказала Сильвия с вымученной улыбкой. — Еще ведь не поздно, правда? Мы будем очень рады.

Заинтересованный неожиданным приглашенном, Джеймс вопросительно посмотрел на Этвуда.

— Благодарю, но у меня болит голова, — сказал тот, обращаясь к девушке. — К сожалению, я вынужден остаться дома.

Сильвия стала настаивать с непонятной горячностью, обещая дать чудодейственные таблетки, от которых головная боль проходит как по мановению волшебной палочки, однако Этвуд вежливо, но твердо отклонил все попытки зазвать его в гости. Наконец, отчаявшись, Сильвия, сжимая руки, произнесла прерывающимся от напряжении голосом:　

— Я вас очень, очень прошу прийти! Нам нужно с вами поговорить, обязательно. Пожалуйста, приходите!　

Отказываться дальше было невозможно, к тому же последними словами девушка дала понять, что их приглашают не для того, чтобы скрасить скучный вечер, и Этвуд сдался.

— Так мы вас ждем, — уходя, настойчиво сказала Сильвия.

Едва за ней закрылась дверь, как Джеймс возбужденно произнес:　

— Все ясно! Она и Тельма из полиции, Хилсон сообщил им, что тебе можно доверять, и они хотят посоветоваться. Сильвия подслушала разговор Фрэнка, что-то произошло, а Тельма заболела, и они попали в затруднительное положение.

Этвуд скептически хмыкнул, но возражать не стал, полагая, что через четверть часа все выяснится.

Однако сразу выяснилось только одно, а именно, что Тельма действительно заболела. Она беспрестанно чихала и вытирала нос большим клетчатым мужским платком. Сильвия, извинившись, вышла, чтобы приготовить на электрической плитке кофе.

— Вы, разумеется, думаете, что мне надо лежать в постели, а не принимать гостей, — хрипло сказала Тельма, в очередной раз вытерев нос. — Я и сама так считаю, но все дело в том, что Сильвия ужасно боится. Когда мы утром пили у вас шампанское, кто-то забрался в наш коттедж.

Это было совсем не то, чего ожидал Джеймс.

— Почему вы так решили? — спросил Этвуд. — Что-то пропало?　

— Когда Сильвия вернулась, чтобы закрыть окно, на подоконнике был чей-то след.

— Что вы подразумеваете под следом?　

— След от ботинка. Перед окном клумба, утром земля была влажной после полива. Кто-то наступил на клумбу, а потом на подоконник. Наверно, подошва была рифленая — на подоконнике осталось много земли. Земля была и на полу, но уже меньше.

— Вы сами это тоже видели?　

Тельма кивнула.

— У вас что-нибудь украли?　

— Нет, ничего. Если бы украли, мы бы заявили в полицию, а так мы будем выглядеть, как две слабонервные дуры, — резко ответила Тельма. — Терпеть не могу таких идиотских положений! Да нам просто не поверят, скажут, что эти следы нам померещились.

— А сами вы что думаете?　

— Конечно, может статься, нас хотели ограбить, а внезапное возвращение Сильвии спугнуло грабителя. Это Сильвия так считает, а я думаю, что это дурацкая выходка кого-нибудь из местных парней из той деревушки. — Тельма вздернула голову, указывая подбородком в сторону деревни, где Этвуд и Джеймс побывали, расспрашивая насчет собаки. — Сильвия была там пару раз. У нее поразительная способность завязывать ненужные знакомства, болтает с кем попало, а потом сама не знает, как отвязаться.

— Она завела там приятелей?　

— Говорит, что нет, но кто ее знает… Мне-то кажется, что все это выеденного яйца не стоит, но Сильвия прямо трясется от страха. Она вообще нервная и боится темноты, — в голосе Тельмы прозвучало откровенное презрение, — ночью ее за порог ни за что не вытащить. Конечно, неприятно думать, что кто-то в темноте бродит вокруг дома, — добавила она уже другим тоном.

— Вы полагаете, что тут по ночам кто-то ходит? — быстро спросил Джеймс.

— Теперь всякое можно подумать… Вообще-то я сплю крепко и ничего не слышу, меня разбудить трудно.

Сильвия принесла кофе и села, сложив руки на коленях, пальцы ее нервно подрагивали.

— Пожалуйста, не считайте меня истеричкой, — едва слышно произнесла она. — Мне так страшно…　

— Случай действительно неприятный, — мягко сказал Этвуд, размешивая ложечкой сахар, — однако боюсь, я не совсем понимаю, чем мы можем вам помочь.

— О, это очень просто! — с живостью откликнулась Сильвия, умоляюще глядя на Этвуда широко раскрытыми глазами, полными страха. — Одолжите нам на ночь свою собаку.

— Пусть ваш ньюфаундленд проведет эту ночь у нас на веранде, — пояснила Тельма. — Если кто-нибудь опять полезет, он залает. Лично я убеждена, что ничего не случится, и завтра Сильвия успокоится, а сегодня с собакой она будет чувствовать себя увереннее.

Неожиданная просьба смутила Этвуда, он не знал, как поведет себя ньюфаундленд, запертый на ночь в чужом доме.

— Попробуем, но он может начать выть или лаять, особенно если будет шторм.

— А вы думаете, ночью будет шторм? — дрогнувшим голосом спросила Сильвия.

— Вполне возможно, что будет. Слышите, какой ветер?　

«Почему она боится шторма? — подумал Джеймс. — «Во время шторма криков не слышно… Похоже, она до смерти напугана этими следами, а я-то полагал, что она из полиции. Какое заблуждение!»　

— Налить еще? — спросила Тельма, и Джеймс не сразу понял, что вопрос обращен к нему, машинально выпив весь кофе, он бессмысленно водил ложечкой по дну пустой чашки.

— Нет, спасибо. Кофе превосходный, — соврал Джеймс, на самом деле он после первого же глотка решил, что Сильвия либо не умеет заваривать кофе, либо сам исходный продукт неважного качества с каким-то неприятным привкусом.

— А вам не нравится? — озабоченно спросила Сильвия Этвуда. — Вы почти не пьете.

Этвуд сделал несколько глотков, затем отставил еще наполовину наполненную чашку.

— Благодарю, но боюсь, от крепкого кофе голова заболит сильнее.

Сильвия вскочила.

— О, я же обещала вам таблетки!　

— Не беспокойтесь, это излишне. Сейчас я приведу собаку, посмотрим, что из этого получится.

Рядом с Этвудом ньюфаундленд спокойно вошел в коттедж девушек и уселся посреди веранды, не сводя глаз с хозяина.

— Тимми, охраняй! — внушительно сказал Этвуд, положив возле лап собаки пакет, в который предварительно сунул свое полотенце. — Охраняй!　

Ньюфаундленд обнюхал пакет и вильнул хвостом.

— Может, лучше его привязать? — предложила Тельма.

— Не стоит. Я очень редко беру его на поводок, а ночью вообще никогда не привязываю. Он наверняка будет рваться и лаять.

Этвуд хотел было предупредить девушек, что надо получше запереть дверь и окна, чтобы пес не убежал, но подумал, что они и так закроются на все замки, и вместо этого сказал:

— Я выйду и подожду, если он начнет лаять, то я вернусь.

Когда дверь за хозяином закрылась, ньюфаундленд поднялся, беспокойно потоптался на месте, затем направился к выходу. Случайно в этот момент Тельма шагнула в сторону свертка — ньюфаундленд зарычал, тотчас вернулся к хозяйскому имуществу и вскоре улегся, положив тяжелую голову на передние лапы. Тельма и Сильвия ушли в комнаты.

　Вокруг что-то плотное, вязкое, поглощающее звуки как вата. Шевелиться неимоверно трудно. Бессмысленные усилия. Серый слабый свет ниоткуда. Дороги нет. Куда и зачем он идет? Лечь и заснуть. Свет меркнет… Закрыть глаза. Хорошо… только качает. Это пройдет… не надо шевелиться. Какой-то назойливый звук, он все портит, разрушает тишину и покой… вот опять…

С трудом выбираясь из цепкого плена забытья, Этвуд открыл глаза. Темно и тихо. Бредовый сон! Уши словно заложены ватой, в голове необычное ощущение зыбкости, неустойчивости. Странное ощущение…

Может быть, у него действительно сотрясение мозга? Впрочем, голова не болит, но все будто плывет куда-то. Плывет и покачивается…

Он опять стал проваливаться в предательскую бездну забытья, но разбудивший его звук раздался снова где-то совсем близко. Этвуд окончательно проснулся и сел на постели. Сомнений не было — снаружи возле окна лаяла собака. Преодолевая головокружение, Этвуд встал и распахнул окно: внизу сидел ньюфаундленд.

— Только тебя и не хватало, — сердито сказал Этвуд.

Почувствовав в голосе хозяина недовольство, пес усиленно завилял хвостом и что-то поднял с земли: в зубах белел оставленный в коттедже девушек пакет.

— Хитрая псина, — пробормотал Этвуд. — Если хочешь попасть сюда, прыгай. Тимми, ко мне! — позвал он, отступая в глубь комнаты.

Ньюфаундленд не заставил повторять команду дважды и одним прыжком легко перескочил через подоконник, держа в пасти изрядно растрепавшийся сверток, затем, разжав зубы, аккуратно положил сверток к ногам хозяина. Этвуд погладил его по загривку.

— Слишком ты, Тимми, оказался сообразительный. Интересно только, как ты оттуда выбрался? 　

Эта мысль слегка обеспокоила Этвуда, уверенного, что с вечера девушки все тщательно заперли. Темнота за окном чуть-чуть поредела, скоро начнет светать. Вероятно, ночные страхи остались позади и девушки сами выпустили собаку, чтобы не мешала выспаться в тишине. Все-таки надо убедиться, что у них все в порядке. Этвуд потянулся к одежде. Идти не хотелось, странное одурманенное состояние держало в плену сознание и сковывало движения. Он медленно оделся, вышел на веранду, не зажигая света, приоткрыл дверь в комнату Джеймса и тихо окликнул его, питая слабую надежду, что тот не спит, но темнота хранила молчание.

Этвуд вышел наружу. Ньюфаундленд беззвучно ступал рядом, порой касаясь боком его ног. Чтобы не набрать в туфли песка, Этвуд держался ближе к коттеджам, с трудом различая в серой предрассветной мгле каменистую дорожку. Когда он миновал коттедж Берни, где-то далеко впереди раздался крик. Звук тотчас оборвался, и Этвуд засомневался, был ли услышанный звук человеческим голосом, а не чем-то иным, например криком чайки. Он остановился, прислушиваясь, но звук не повторился. Ньюфаундленд, тоже остановившийся рядом, тихо ворчал, настороженно принюхиваясь. Поведение собаки встревожило Этвуда: на крики чаек пес обычно не обращал никакого внимания.

Впереди, у коттеджа Витторио, Этвуду почудилось какое- то движение, короткое и быстрое, словно некто пробежал между кустов. На холодном ветру окутывающий сознание дурман рассеялся, Этвуд ускорил шаг.

Звон бьющегося стекла, крик, теперь уже точно человеческий, и грохот падающей мебели застиг его возле коттеджа синьоры Форелли. В следующем, последнем коттедже, занимаемом девушками, в боковом окне горел свет. Угол соседнего дома загораживал само окно, видно было лишь неровное колеблющееся светлое пятно, ложившееся на клумбу и ближайшие кусты; обращенная к морю веранда сливалась с темнотой.

Когда Этвуд бегом обогнул коттедж синьоры Форелли, его взору открылось настежь распахнутое окно с разбитыми стеклами и наполовину сорванной шторой, внутри комнаты полный разгром, все перебито и опрокинуто, на скомканной постели — Джулиана с неестественно запрокинутой назад головой и беспорядочно свисающими на пол распущенными волосами; у стены, тяжело опираясь левой рукой о круглый столик, в окровавленной рубашке стоял Витторио, обороняющимся жестом подняв полусогнутую правую руку, а по другую сторону столика — сжимавшая нож Тельма.

При всей неясности происходящего одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что Тельма не полицейский: Витторио был тяжело ранен и уже лишь защищался, и тем не менее она намеревалась ударить его ножом снова. Одновременно Этвуд понял, что не успеет помешать ей; разделяющее их расстояние было слишком велико. Он громко крикнул, чтобы хоть на секунду отвлечь ее внимание, и в унисон со своим голосом услышал клокочущее рычание собаки; собака еще могла успеть.

— Тимми, взять! — скомандовал Этвуд, хотя и не надеялся, что из этого выйдет какой-то толк.

Услышав резкий голос хозяина, ньюфаундленд не колебался и не медлил ни секунды, молча, без единого звука он помчался вперед огромными скачками, перемахнул через подоконник и прыгнул на Тельму, сомкнув зубы точно на запястье державшей нож руки. Тельма дико закричала и, увлекаемая тяжестью собаки, рухнула на пол.

«Он обучен нападать на вооруженного человека!» — поразился отставший от собаки Этвуд.

Непрекращающиеся пронзительные вопли Тельмы разрывали предрассветное затишье.

— Тимми, нельзя! Брось! — крикнул Этвуд, но ньюфаундленд отпустил свою жертву, лишь когда хозяин рванул его за ошейник.

Руки Тельмы, которыми она закрывала лицо и шею, были прокушены до костей, она хрипло стонала. Этвуд перевел взгляд на Витторио: тот едва держался на ногах.

— Сядьте, — сказал Этвуд, подняв опрокинутое кресло.

— Посмотрите, что с Джулианой, — с трудом выговорил Витторио.

Лежавшая навзничь Джулиана была совершенно неподвижна. Жива ли она? Этвуд склонился над девушкой.

— Все в порядке, она просто в обмороке. — Он вернулся к Витторио. Куда вы ранены?　

— В бок, слева.

— Ножом?　

— Да.

Разорвав полотенце, Этвуд наложил на рану повязку, чтобы хоть немного остановить кровь.

— Она душила Джулиану — прошептал Витторио с закрытыми глазами, уже в полузабытьи. — Я услышал крик…　

Этвуд огляделся в поисках телефона: аппарат, разбитый, валялся на полу.

— Я сейчас вернусь, а вы старайтесь не двигаться, — сказал он, хотя Витторио уже вряд ли что-нибудь слышал.

Разбуженная громким стуком в дверь синьора Форелли, вопреки опасениям Этвуда, повела себя на удивление сдержанно и хладнокровно; правда, он сразу сказал, что у Джулианы всего лишь обморок.

— Я врач и потому пойду туда, а вы позвоните в полицию, решительно заявила она.

— К Тельме без меня не подходите, собака не позволит,— предупредил Этвуд. — Займитесь Витторио, ему очень плохо.

Через несколько минут поднятый с постели Гросси уже спешил ка помощь с аптечкой, поручив жене вызвать полицию.

Светало. После недолгого затишья море снова грозно пенилось, хотя ожидавшегося шторма так и не было. С запада по-прежнему дул холодный, пронизывающий ветер.

Мимоходом бросив взгляд на берег, Этвуд замер: волны катали по песку чье-то тело. Сильвия, с аквалангом.

Она была мертва, и Этвуд не стал тратить время на то, чтобы вытащить труп, из за собаки следовало поскорее вернуться в коттедж.

Как Этвуд и предполагал, ньюфаундленд бдительно следил за Тельмой и не давал никому приблизиться к ней. Джулиана уже пришла в себя, вид у нее был крайне ошеломленным, похоже, она ничего не понимала в происходящем.

— Надо уложить его на кровать, — сказала склонившаяся над Витторио синьора Форелли. — Вы вызнали врача?　

— Да, жена предупредит полицию, что здесь тяжелораненый, — отозвался Гросси. — Что же это такое, как же это, — потерянно бормотал он, вместе с Этвудом перенося Витторио на постель. — Никогда здесь такого не было, никогда…　

Глаза Витторио были закрыты, повязка уже пропиталась кровью.

— Что здесь произошло? — тихо спросил Этвуд у Джулианы.

— Я ничего не понимаю… Я плохо спала, вышла наружу. Увидела в комнате Тельмы свет, а потом кто-то залез через окно внутрь. Мне показалось, что это сама Тельма. Я подошла ближе и увидела, что это действительно она. Тельма была в комнате одна, я постучала по стеклу и спросила, не случилось ли что. Думала, у них сломался дверной замок или что-то в этом роде. Тельма держалась как-то странно, словно испугалась, даже выронила что-то из рук, потом сказала, что у них большие неприятности, попросила помочь. Сказала: забирайтесь через окно, на веранде собака, там лучше не ходить. Когда я залезла внутрь, она закрыла окно и вдруг бросилась на меня, стала душить.

Джулиана содрогнулась и бессознательным жестом подняла руки к горлу.

— Она очень сильная… Мы упали на постель, я закричала, а она прижала мне к лицу подушку, а сама навалилась сверху. Мне не удавалось сбросить ее, она очень тяжелая, я задыхалась. Дальше все как в тумане… Раздался звон разбитого стекла, тяжесть исчезла. Кажется, рядом со мной кто-то боролся, но у меня все плыло перед глазами, я потеряла сознание.

— Это был Витторио, он спас вам жизнь. Вероятно, он услышал ваш крик и бросился на помощь. К сожалению, у Тельмы был нож…　

— Но Витторио… — Кусая губы, Джулиана смотрела на его мертвенно-бледное лицо. — Как же так?…　

Его веки дрогнули, глаза открылись, очевидно, он все слышал.

— Прости… это было глупо, я знаю, но я так тебя люблю… Потом… я бы все объяснил, но сначала… прости.

Решительное вмешательство синьоры Форелли положило этому конец.

— Тихо, тихо, синьор Феррара. Я все объясню этой дурочке сама, а вам лучше помолчать.

— Вы знаете?…　

— Кое-что знаю, об остальном догадываюсь. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

Тревожный и вопрошающий взгляд Витторио был устремлен на Джулиану.

— Мне все равно, почему ты это придумал, — прошептала девушка, опустившись на колени возле кровати. — Я люблю тебя.

Она прижалась лицом к его бессильно раскрытой ладони.

— Не беспокой его, у вас еще будет время наговориться, — властно сказала синьора Форелли, затем повернулась к Тельме и резко бросила: — Посадите ее в кресло.

Предоставив это Гросси, Этвуд занялся осмотром комнаты. Чего ради Тельма заманила Джулиану в дом и стала душить? Сама Тельма ничего не говорила, отвечая на вопросы лишь злобным взглядом. Внимание Этвуда привлек валявшийся под столиком прорезиненный мешочек, оказавшийся неожиданно тяжелым. Этвуд заглянул внутрь и не удержался от восклицания.

— Что вы нашли? — спросила синьора Форелли.

— Коллекцию опалов, похищенную год назад, — ответил Этвуд. — Когда ваша племянница увидела этот мешочек в руках у Тельмы, та испугалась и потеряла голову. Теперь многое становится понятным. Но не все…　

Оставалась еще Сильвия, мертвая. Следовало вытащить тело на берег, пока волны не унесли его обратно в море. Этвуду не хотелось заниматься этим в одиночку, и он решил разбудить Джеймса. Вернувшись в свой коттедж, он прошел в его комнату и включил свет, обычно от света Джеймс моментально просыпался, однако сейчас даже не шевельнулся.

— Джеймс, проснись!　

Этвуд потряс его за плечо — безрезультатно. В мгновенной вспышке озарения Этвуд вспомнил свое собственное состояние, как тяжело было проснуться, — их обоих опоили снотворным! Очевидно, Джеймсу досталось больше, но насколько больше?… Этвуд нащупал пульс и с облегчением убедился, что сердце бьется нормально. Намочив в холодной воде полотенце, он энергично провел им по лицу Джеймса, тот слабо дернулся и что-то неразборчиво пробормотал.

— Джем, очнись! Ты меня слышишь? Очнись!　

Когда Джеймс наконец открыл глаза, взгляд его был совершенно бессмысленным, однако холодное мокрое полотенце, вторично приложенное к лицу, исторгло из его груди негодующий возглас:　

— Что ты делаешь?!　

— Встань, пожалуйста, мне нужна твоя помощь.

Джеймс сонно хлопал глазами, веки сами собой опускались вниз. Этот раздражающе яркий свет. Зачем Этвуд тормошит его?　

— Что случилось? — спросил Джеймс, безуспешно стараясь сосредоточиться. — Я хочу спать.

— Ты принимал на ночь снотворное?　

— Нет. Первые дни я пользовался таблетками, а потом бросил.

— К счастью. Если бы ты вчера еще и сам принял снотворное, то мог бы не проснуться вовсе. Нам в кофе что-то подмешали, я выпил полчашки, а ты — целую. Непонятно только, зачем им это понадобилось. Вставай, потом отоспишься.

На веранде Джеймс запнулся о кресло-качалку и, чтобы не упасть, схватился за дверцу шкафа. Дверца под рукой легко подалась, открыв взору пустую полку.

— Филипп, зачем ты взял свой акваланг?　

— Разве его там нет? — Уже переступивший через порог Этвуд повернул назад. — Странно… Я его не брал. Очевидно, акваланг на Сильвии — мой. Она утонула или убита. Идем, надо вытащить тело из воды.

На ходу Этвуд вкратце рассказал о случившемся. Вдвоем они вынесли труп Сильвии на берег. Стекло маски было покрыто сетью трещин, на теле — множество ран, то ли следы ударов о подводные скалы, то ли чего-то другого. С левой руки свисал обрывок обмотанной вокруг запястья веревки.

— Она была связана, — констатировал Джеймс.

— Ее связали и утопили.　А для украшения надели предварительно выкраденный мой акваланг.

— И все-таки ее убили! Недаром она вчера была такой испуганной.

— Сейчас прибудет полиция, надо забрать оттуда собаку. Я запер Тимми в другой комнате, но все равно он будет мешать.

Они вошли в коттедж и с веранды проследовали во вторую комнату, откуда доносился заливистый лай. Из-за этого лая ни один из них не услышал, что следом в коттедж вошел еще кто-то. Этвуд, вытащил из кармана платок, сложил и просунул один конец под ошейник, заменив этим оставленный дома поводок.

— Отведи его домой, — сказал он Джеймсу.

Обратно на веранду первым вышел Джеймс с собакой. Дверь в другую комнату была распахнута настежь, в проеме стоял Фрэнк с пистолетом в руке. От ветра громко хлопали створки открытого окна, перекрывая шум моря. Движение за спиной ускользнуло от внимания Фрэнка, поглощенного тем, что находилось перед глазами.

Реакция Джеймса с учетом большой дозы принятого снотворного оказалась на удивление быстрой: он изо всех сил ударил Фрэнка по руке, тот выронил пистолет и не успел ничего предпринять, как в схватку вступил ньюфаундленд, на сей раз по собственной инициативе. Воспользовавшись тем, что Джеймс отпустил его, ньюфаундленд кинулся на Фрэнка, а Этвуд бросился наперерез и оказался между Фрэнком и собакой. Ньюфаундленд уже прыгнул и, будучи не в состоянии остановиться, обрушился всей тяжестью на Этвуда и опрокинул его; падая, тот схватил пса за ошейник и крикнул:　

—Джеймс, не надо! Это же полицейский!　

— Да? — растерянно спросил Джеймс, недоверчиво глядя на столь же растерянного Фрэнка.

— Мистер Хилсон говорил, что на вас можно положиться,— укоризненно сказал Фрэнк. — Зачем вы на меня напали?　

Лицо Джеймса залилось краской.

— Из-за пистолета, — буркнул он. — Я решил, что вы бандит.

Прибыла полиция, врач, а вскоре приехал и Хилсон.

Витторио сразу увезли в больницу, Джулиана поехала с ним.

Тельму попытались допросить, но она сидела, угрюмо уставившись в пространство перед собой, и как будто ничего не слышала; ее тоже увезли.

Обследовав тело Сильвии, врач заявил, что она утонула, и все повреждения носят, по-видимому, посмертный характер: волны били мертвое тело о скалы. Акваланг на ней действительно принадлежал Этвуду.

Чета Берни проснулась, лишь когда прибыла полиция, они ничего не видели и не слышали.

Этвуд внимательно выслушал предварительное заключение медэксперта и спросил, какова, по его мнению, поверхность, от удара о которую на трупе появились раны. Врач без колебаний ответил, что раны возникли при контакте с поверхностью, имеющей острые выступы. Этвуд удовлетворенно кивнул.

На самом трупе его заинтересовала лишь одна деталь: кусок обмотанной вокруг запястья толстой и прочной веревки. Внимательно осмотрев свисающий конец, скорее обрезанный чем-то острым, чем оборванный, он некоторое время рассеянно глядел на море, а потом сказал Хилсону, что хотел бы задать один вопрос Фрэнку. Хилсон любезно ответил, что он может задать сержанту Тейну столько вопросов, сколько сочтет нужным.

— Меня интересует только одно, сержант: исходя из вашего вчерашнего разговора по телефону, когда мы пили шампанское, можно было догадаться, что вы полицейский? Хотя нет, лучше сформулировать иначе: мог ли ваш разговор зародить подозрения у человека, имеющего основания быть настороже?　

— Нет, — быстро ответил Фрэнк, затем покосился на Хилсона и уже менее уверенно добавил. — Я не думаю, сэр.

— Вы уверены, что не произнесли ничего лишнего? Постарайтесь вспомнить точно, — настаивал Этвуд, — это очень важно.

Фрэнк мучительно покраснел.

— Все сидели в вашем коттедже, если бы не это, я был бы осторожнее. Одно-два слова… Ничего особенного, но для коммивояжера на отдыхе странновато. Не более того, сэр.

На протяжении этого разговора ньюфаундленд, в столь нервозной обстановке категорически отказавшийся расстаться с хозяином, злобно рычал, приподнимая верхнюю губу и показывая мощные клыки, однако как только Тейн пошел прочь, сразу замолчал. Этвуд задумчиво посмотрел на успокоившуюся собаку, затем нагнал Фрэнка.

— Подождите! Я хотел бы задать вам еще один вопрос, так сказать, неофициальный.

—Да, сэр?　

— Почему вас так не любит моя собака?　

— А-а, вы заметили, — горестно протянул Фрэнк, в эту минуту больше похожий на неудачливого коммивояжера, чем на полицейского.　Это я налетел на вас возле коттеджа синьора Ольми. Я видел, как он купался ночью, и стал следить за ним. Сначала я вас не заметил, темно очень было, а потом пришлось побыстрее скрыться из-за собаки. Я серьезно подозревал синьора Ольми и не хотел поднимать шума около его окон, а если бы пес в меня вцепился, без шума не обошлось бы. Позже я вернулся, но там уже никого не было. Мне следует доложить об этом эпизоде мистеру Хидсону? — с убитым видом спросил Фрэнк.

Однако Этвуд, так же как и Фрэнк, отнюдь не стремился сделать ночной инцидент достоянием широкого круга лиц и потому ответил, что не видит в этом никакой необходимости, затем спросил:　

— Полотенце тоже было ваше?　

— Какое полотенце?　

— Значит, не ваше, а Витторио, как я и думал… Благодарю, не буду больше вас задерживать.

Издали наблюдавший за их разговором Джеймс после ухода Фрэнка приблизился и сумрачно спросил:

—  Ты с самого начала знал, что он полицейский?

— Нет, я сказал бы тебе, если бы знал.

— Тогда почему ты кинулся защищать его?

— Я не знал, что он полицейский, но считал это наиболее вероятным. Помнишь, ты говорил о паре, а я сказал, что общительный по натуре человек, приехавший отдыхать один, самая подходящая кандидатура.

— И все? — недоверчиво спросил Джеймс. — Ведь ты мог и ошибиться, а у него в руках был пистолет.

— Именно пистолет сыграл решающую роль: Фрэнк держал его дулом вниз. Поставь на его место преступника — тот держал бы всех под прицелом, это естественно, когда угрожают или требуют. Фрэнк прибежал на шум, не зная, что, собственно, произошло, увидел в комнате раненых, кровь и вытащил пистолет, чтобы быть наготове, но не видя перед собой противника, держал его дулом вниз.

Предупреждая дальнейшие вопросы, Этвуд попросил Джеймса немного подождать, вернулся к Хилсону и сказал, что у него есть некоторые соображения относительно этого дела, на что Хилсон ответил, что будет весьма признателен за помощь.

Помимо Джеймса, Хилсона и самого Этвуда на веранде сидела еще синьора Форелли, способная, по мнению Этвуда, внести ясность в кое-какие вопросы, и собака.

— Все произошло из-за шампанского, — начал Этвуд. — Сильвия вышла следом за Фрэнком с намерением просто побыть с ним вдвоем, наедине. Его поведение она расценивала как обычное ухаживание и ничего не имела против. Итак, она вышла и направилась в его коттедж, а не в свой. Наверно, она хотела сделать ему сюрприз, например подкрасться и неожиданно закрыть сзади глаза, и поэтому шла тихо, а он говорил по телефону и не слышал. Зато она услышала что-то, из-за чего заподозрила истину: Фрэнк — полицейский. Она спряталась, выждала некоторое время, чтобы было похоже, будто она ходила в свой, дальний коттедж, затем вернулась. Испуганная и растерянная, она стремилась поскорее сообщить все Тельме. Вообще из них двоих ведущая роль принадлежала, несомненно, Тельме. Должен заметить, она очень ловко во время ограбления представилась мужчиной, из-за чего разыскивали пару. Что-то такое промелькнуло у меня в голове, когда мистер Берни, выкладывая без околичностей, что он обо всех думает, сказал насчет Тельмы: крупная и плоская. Она и правда обладает мужской фигурой. И мужской силой, добавлю. Итак, операция по продаже опалов сорвалась, это ясно, однако, насколько подозревают именно их, они не знали. Скрыться или выждать? Вопрос решился в пользу бегства, но расставаться со своей добычей они не собирались и хотели скрыться вместе с ней. Здесь я позволю себе вернуться назад. Когда они сюда приехали, самым важным вопросом было: где хранить опалы? Опалы — единственное, что могло их выдать и погубить. Коттедж, прямо скажем, для тайника мало пригоден. Можно было закопать их где-нибудь в скалах, однако они поступили еще хитрее. Готов поспорить, что идея принадлежала Тельме, прекрасной пловчихе. Она видела, что у меня есть акваланг, который хранится в сарае у причала, попасть туда не составляло труда. Замечу, кстати, что там же лежал и фонарь для подводного плавания — все необходимое было налицо. Ночью они тайком взяли акваланг и лодку, Тельма обследовала подводную часть скал и нашла подходящее место. Уверен, там есть нечто вроде грота, иначе они рисковали при шторме лишиться своих сокровищ. Полагаю также, что это место расположено не очень глубоко и если заранее знать где и не тратить время на поиски, можно добраться и без акваланга.

— Почему вы так считаете? — спросил Хилсон.

— Иначе непонятно, на чем основывалась их уверенность, что они в любой момент смогут снова воспользоваться моим аквалангом, когда понадобится достать опалы. Хотя акваланг лежал в доступном месте, это все-таки мой акваланг. Откуда им знать, стану ли я заряжать баллоны, когда кончится воздух? Кстати, по расходу воздуха я заметил, что кто-то пользовался аквалангом, и поэтому забрал его обратно в дом. Теперь вернемся к ситуации, сложившейся после подслушанного телефонного звонка: им срочно надо достать мешочек с опалами. Погода вчера была очень холодной и ветреной, море бурное — естественно, никто не купался. Лезть в воду днем на глазах у всех, в том числе и у полицейского, было слишком рискованно, такой странный поступок привлек бы внимание, а в темноте и при сильном волнении на море добраться до тайника без акваланга было невозможно. Им во что бы то ни стало было необходимо завладеть аквалангом. Положение отчаянное, и они пошли на крайнее средство: пригласили меня с Джеймсом в гости и подсыпали в кофе снотворное. Еще им было необходимо убрать из нашего дома собаку, и они подсовывают нам историю о том, что кто-то якобы забрался к ним в коттедж. Я привожу собаку и оставляю на веранде, из-за чего в дальнейшем они туда не ходят, используя вместо двери окно в комнате Тельмы. Просчет заключался в том, что они не заперли на замок входную дверь, не хотели лишний раз идти мимо собаки. Впрочем, это вроде бы было ни к чему, ведь они вовсе не боялись ограбления, как говорили. При помощи узкого и длинного ножа, которым Тельма ранила Витторио, легко открыть окно. Забравшись в наш коттедж через окно на веранде, они завладели аквалангом, однако Тельма была не в состоянии им воспользоваться: она сильно простудилась, полагаю, из-за ледяного шампанского. Тельма и пяти минут не могла обойтись без носового платка и беспрестанно чихала, плыть пришлось Сильвии. Что с ней случилось под водой, мы уже никогда не узнаем. То ли она толком не умела обращаться с аквалангом, то ли море оказалось слишком бурным… Как бы то ни было, опалы она достала и привязала прорезиненный мешочек к запястью, но до берега не добралась. Море вынесло тело уже под утро. Тельма, всю ночь прождавшая на берегу, в панике срезала мешок и кинулась в свой коттедж. Уверен, что она хотела взять самое необходимое и удрать. Тимми тем временем ушел, он умеет зубами поворачивать дверную ручку. Тельма же, полагая, что собака все еще на веранде, опять полезла через окно, чем и привлекла внимание Джулианы. При внезапном появлении Джулианы Тельма окончательно потеряла голову и попыталась ее убить. Дальнейшее вам известно.

Некоторое время все молчали, потом Хилсон сказал:　

Все логично… Сдается мне, что так и было.

— А вам, синьора Форелли, мои соображения кажутся убедительными?　

— Да, безусловно. Вы умеете наблюдать и делать выводы.

— Но одного я объяснить не в состоянии, — сказал Этвуд,— Зачем Витторио понадобилась инвалидная коляска?　

— Если позволите, я бы тоже хотел спросить, — впервые подал голос Джеймс. — Что означал тот телефонный звонок насчет убийцы Джузеппе?　

Синьора Форелли усмехнулась, в ее красивых глазах мелькнуло лукавое выражение.

— О, я видела, какое этот звонок произвел на вас впечатление. У каждою свои маленькие секреты, не так ли? Ведь вы тоже не банковский служащий.

На лице Джеймса отразилось неподдельное огорчение.

— Раз меня разоблачили, значит, я плохо сыграл свою роль. Я актер, синьора Форелли.

— А я — врач-психиатр, хотя сейчас уже не практикую. Плох тот психиатр, который не понял бы, что вы принадлежите к другому социальному слою.

Она обращалась к Джеймсу, однако мельком бросила выразительный взгляд и на Этвуда, показывая, что не заблуждается и на его счет, хотя и не говорит об этом. Отношение Хилсона само по себе достаточно красноречиво свидетельствовало, что Этвуд работает отнюдь не в банке.

— А насчет звонка все очень просто: звонил мой бывший коллега, у нас был спор относительно одного пациента. Меня приглашали на консультацию, я считала его опасным, но оказалась в меньшинстве, его выпустили и вот результат…. Этот человек маньяк. Теперь о Витторио…　

Синьора Форелли протяжно вздохнула.

— Это печальная история, история не столько его, сколько моей племянницы. Она очень любила одного человека… Они собирались пожениться, но он заболел, тяжело и неизлечимо, последний год был прикован к постели. Потом он умер, а Джулиана пыталась покончить с собой, но ее удалось спасти. Она очень изменилась, стала замкнутой и нелюдимой… мягко говоря, а если откровенно, она всех возненавидела и призналась мне, что видеть не может молодых здоровых мужчин: почему они наслаждаются жизнью, а он мертв? У ее родителей, моей сестры с мужем, множество знакомых, в доме всегда полно народу. Эта обстановка сводила Джулиану с ума, она хотела пожить где-нибудь в полном уединении, чтобы все оставили ее в покое. При ее внешности это трудно, она всегда нравилась мужчинам. Мы выбрали эти коттеджи, полагая, что будем здесь единственными отдыхающими, ведь сезон еще не начался. Витторио (его настоящая фамилия Феррара, в Риме довольно известная) приехал сюда, конечно же, ради Джулианы. Ясно, что он где-то видел ее прежде и влюбился, но сразу понял, что шансов завязать знакомство обычным способом нет. К сожалению, нам не удалось избежать газетной шумихи, о Джулиане и смерти ее жениха много писали, главным образом из-за попытки самоубийства, а потом еще ее дикие выходки с мужчинами… Словом, Витторио верно оценил ситуацию и придумал инвалидную коляску. Не знаю, как бы он выкручивался потом, но в качестве первого шага идея оказалась неплохой. Я знакома с его матерью, Грета не раз показывала мне семейные фотографии, и я сразу узнала его, хотя лицом к лицу мы прежде никогда не встречались. Разумеется, я промолчала. Он был нужен Джулиане больше, чем она ему.

Вы понимаете меня, синьоры? Она жила среди мертвых, отгородившись от реального мира стеной ненависти, рассудок этого долго не выдержит. Или то, или другое… Боюсь, без Витторио она ушла бы от нас… Он вернул ее в мир живых.

— Скажите, у Витторио есть сестра или кузина?　

— Сестра, Франческа. Почему вы спрашиваете о ней?　

— Мы имели удовольствие видеть ее здесь, — ответил Этвуд, перед глазами которого встала невыносимо яркая красная машина. — Она приезжала к Витторио и весьма решительно протестовала против, как я теперь понимаю, его превращения в инвалида.

— О, Франческа, милая девочка, но весьма своенравная! А теперь, синьоры, если не возражаете, я пойду к себе отдохнуть. Утро выдалось очень насыщенное событиями, а я немного постарше вас.

Произнося «немного», она слегка улыбнулась, словно подшучивая сама над собой, и Этвуд подумал, что в молодости эта женщина была очаровательна, так же как наверняка была очаровательна ее племянница до смерти жениха и какой, будем надеяться, со временем станет снова.

Синьора Форелли удалилась, а затем ушел и Хилсон. Прежде лежавший в углу ньюфаундленд подошел к Этвуду и, поскуливая, положил голову на колени хозяина.

— Чувствует себя виноватым оттого, что вместо Фрэнка сбил с ног тебя, — заметил Джеймс. — А ты еще говорил, что он на человека не кинется!　

— Если бы не Тимми, Тельма убила бы Витторио. Он ранен очень серьезно.

— Ему прямо в машине стали делать переливание крови. Врач говорил, раз он продержался до этого, то выкарабкается. —  Джеймс шевельнулся, задел локтем лежащий на краю стола пакет, и тот упал. — Смотри, Филипп, это тебе, из Рима,— сказал он, поднимая. — Наверно, Джованни принес, пока нас не было.

Этвуд с недоумением покрутил пакет и разорвал обертку: внутри оказался журнал с красочной обложкой.

— Совсем забыл! Я же заказал этот журнал из Рима! Помнишь журнал, который исчез? Посмотрим… — Этвуд стал быстро перелистывать страницы. — Вот, смотри!　

С фотографии на них глянуло улыбающееся лицо Витторио, снятого, как гласила подпись, на борту своей яхты «Гермес».

— Теперь все ясно! Ведь я купил такой журнал и для Витторио. Из-за этой фотографии он был вынужден тайком взять мой экземпляр, пока мы гуляли с собакой, и послал своего слугу в город скупить все оставшиеся. Кажется, загадок больше нет?　

Однако Этвуд ошибся: в дверях появился взволнованный полицейский-итальянец.

— Простите, синьор Хилсон у вас?　

— Он уже ушел. Что-нибудь случилось?　

— Нет… то есть да, случилось, — ответил полицейский, вспомнив, что спрашивающий пользуется доверием Хилсона. — Мы нашли труп.

— Труп? — переспросил Этвуд, не веря собственным ушам.

— Да, синьор, труп. На том же самом месте, где было тело девушки.

　Вместе с Джеймсом Этвуд отправился на берег.

— Откуда взялся еще один труп? — на ходу пробормотал Джеймс, поеживаясь то ли от ветра, то ли от внутреннего озноба.

Тело неизвестного было облачено в гидрокостюм, однако акваланг отсутствовал.

Подошедший Хилсон уставился на останки в немом изумлении.

— Этот человек утонул очень давно, — заметил один из полицейских-итальянцев.

— Если это обычный утопленник, какого черта ему понадобилось всплывать именно сегодня?! — угрюмо проворчал Хилсон себе под нос.

Зрелище было малоприятное. Джеймс отвернулся и медленно побрел по песку обратно к дому, а когда Этвуд нагнал его, задумчиво сказал:

— Его и правда вынесло точно на то же самое место, откуда мы вытащили Сильвию. Представляешь, какая была бы встреча, если бы Сильвия наткнулась на него до того, как сама утонула. Вместо сокровищ — утопленник!

Этвуд во все глаза уставился на Джеймса, затем круто повернулся и быстрым шагом пошел к топтавшемуся в отдалении Гросси.

— Какое несчастье, — причитал тот, — какое ужасное несчастье! Кто бы мог подумать, что в нашем тихом местечке случится такое! Почему этим людям понадобилось устраивать свои темные делишки именно здесь? Как будто нет других подходящих мест! И сезон-то еще не начался. О синьор, вы даже не представляете, какой это удар для меня! Никогда здесь не было ничего подобного, никогда!

—Давно вы здесь живете? — сочувственным тоном осведомился Этвуд.

— Мы с женой еще до войны сюда перебрались. Тихое, спокойное местечко. Я городов не люблю, слишком шумно и народу много.

— Наверно, вы тут каждый камень знаете?　

— Конечно, синьор, конечно! За столько лет как не узнать? Раньше и по горам лазил, и плавал с ранней весны до самых холодов. Весь берег как свои пять пальцев знаю.

— Бухта очень удобная для купания, а с тех камней, — Этвуд кивком указал на скалы, — удобно нырять.

— Да, одно удовольствие! Когда я был помоложе, даже раковины доставал, — похвастался Гросси. — Красивые раковины были! Но самые большие и красивые по другую сторону этой скалы, там, где деревья.

— В таких скалах обычно бывают разные щели, гроты… Наверно, тут тоже есть нечто подобное?　

— Грот? Да, верно, там есть грот.

— Какой он формы?　

— Узкий и длинный, очень длинный и очень узкий. Мне ни разу не удалось добраться до конца, воздуха не хватало. Извилистый, со всех сторон острые выступы. Опасное место, синьор, очень опасное!　

— Там и утонуть недолго, — вскользь заметил Этвуд.

— Утонуть? Что вы, синьор, зачем же тонуть, — меняясь в лице, забормотал Гросси. — Незачем туда лазить, вот и все. Да никто до грота и не добирался, слишком глубоко, а утонуть везде можно, даже в ванне. — Он неловко засмеялся.

— Кто здесь утонул в прошлый сезон? — резко изменив тон, жестко спросил Этвуд.

Дернувшись всем телом словно от удара, Гросси отвернулся, потом безнадежно махнул рукой.

— Теперь все равно… Он приехал очень поздно, мы уже закрыли коттеджи на зиму. Спросил, не сдам ли я домик на недельку. Я согласился, но не зарегистрировал его и в контору не сообщил. Мы между собой договорились об оплате и все. Так не полагается, но поймите меня, синьор! Цены растут, а у меня жена, сын. Я и плату с него взял меньше, чем если б это официально было. Сезон-то уже закончился и домики все равно пустовали! Никто бы даже не узнал! Мне хорошо и ему тоже, обошлось дешевле. К тому же с ним была собака, этот ньюфаундленд, а с собакой вообще-то не полагается, мало ли что, другим мешать будет. Он сказал, что однажды на него напали и ограбили, после этого он купил собаку и обучил защищать его. Купил ньюфаундленда, потому что сам очень любил плавать. Художник он был, пейзажи рисовал, бродил всюду со своим псом. Очень он этим псом гордился! А кличка его Тиль. Жили они в том же коттедже, что и вы. Угораздило же его утонуть! Все из-за акваланга, он привез с собой акваланг и часто плавал под водой. Я ему говорил, что одному опасно, случись что, кто поможет? А он только смеялся. Однажды он уплыл и больше не вернулся. Штормило, я его предупреждал, а он сказал, что на глубине спокойно… Что я мог сделать? У меня-то акваланга нет. Мы его искали, долго искали! Не думайте, что я сразу бросил его на произвол судьбы! Нырял, сколько сил хватило, да все без толку. Потом позвал рыбаков из деревни, чтобы хоть тело достать, — не нашли. Решили, что в открытое море унесло… Собака выла, я чуть с ума не сошел… Потом все время прибегала в тот коттедж, наверно, ждала, что хозяин вернется…　

— Почему вы не сообщили в полицию?　

— Вам легко говорить! Выяснилось бы, что я не зарегистрировал его и сам получил деньги. Я ведь даже фамилии его не знал, только имя: Джон. Меня за это уволили бы, а ему уже все равно ничем не поможешь.

— А рыбаки?　

— Им болтать невыгодно. Здесь трудно жить, синьор, доходы летом зависят от того, есть ли отдыхающие. Когда приезжают отдыхающие, я покупаю в деревне рыбу и овощи. Не будет клиентов — не будет денег. Люди ведь как рассуждают? Раз кто-то утонул, значит, купаться здесь опасно, а зачем ехать туда, где опасно купаться? Ведь кругом полно других подходящих мест. Если бы я сообщил в полицию, слух о несчастье пошел бы по всей округе… Когда вы достали свой акваланг, я прямо покой потерял! И без того с тех пор боялся, как бы еще кто-нибудь не утонул, а тут вы с таким же аквалангом! Когда вы скрывались под водой, у меня сердце замирало.

— Стеклянное лицо, — пробормотал Этвуд, — вот что она имела в виду: маску от акваланга.

— Вы про нашу сумасшедшую говорите?　

— Да. Она все твердила про стеклянное лицо и черную собаку.

— После гибели сыновей она вообразила, что теперь они вроде как живут под водой. Когда шторм, это они там веселятся, гостей поджидают. Художника уже зазвали к себе и других манят… Жутко ее слушать, а вообще-то она безобидная.

— Из-за этого инцидента у вас теперь будут неприятности. Лучше б вы сразу сказали.

— И откуда только он теперь взялся? — горестно воскликнул Гросси. — Это же полгода назад было!　

— Наверняка он застрял в гроте. Акваланга на останках нет — должно быть, его заклинило в узком ходе и он освободился от баллонов, но выплыть все равно не удалось.

— Да, ход чрезвычайно узкий и извилистый, а он был крупным мужчиной. Зачем его туда понесло!　

Оставив Гросси во власти мрачных предчувствий, Этвуд вернулся к столь же мрачному из-за неожиданных осложнений Хилсону и пересказал то, что узнал от Гросси, затем добавил:　

— Последний штрих в этой истории представляется мне таким: забрав мешочек с опалами, Сильвия вдруг увидела труп, от ужаса совсем потеряла голову, забилась, задела труп и сдвинула его с места, поэтому его и вынесло потом на берег. В такой ситуации, да еще не имея достаточного опыта плавания с аквалангом, неудивительно, что она захлебнулась.

— Хорошенькое местечко нашла ее подруга для тайника! Рядом с утопленником.

— Я склонен думать, что Тельма трупа не заметила. Она плавала ночью, а в узком гроте даже днем абсолютно темно, видишь только то, что освещает фонарь. Впрочем, скоро вы наверняка узнаете все подробности от нее самой. Молчать теперь, когда все потеряно, бессмысленно.

К полудню полиция уехала и на пляже сразу стало тихо и пустынно. Ньюфаундленд потерянно жался к ногам хозяина и порой принимался тихо поскуливать, но под ласкающей рукой Этвуда умолкал.

— Все-таки я буду звать, тебя Тимми, — сказал Этвуд, почесывая мохнатую шею. — Старая кличка будет напоминать тебе прежнего хозяина, а его уже не вернешь. Оставайся лучше Тимми.

Холодный нос ткнулся ему в ладонь.

— А ведь мы до сих пор не завтракали! — воскликнул Джеймс. — И собака голодная! Пойду узнаю, в чем дело.

Через пять минут он вернулся.

— Оказывается, полиция увезла Гросси с собой, из-за того утопленника. Выясняют, что да как. Его жена рыдает, но обещала что-нибудь приготовить.

Вскоре непривычно притихший Джованни принес запоздалый завтрак, оставлявший желать лучшего.

— Отпустят ли Гросси к обеду? — задумчиво сказал Джеймс, доедая кусок хлеба с вишневым джемом — единственное, что скрасило невкусный завтрак. — Или хотя бы к ужину?　

— Съездим пообедать в город, — предложил Этвуд.

— Там видно будет… Сейчас я хочу одного: лечь спать. На снотворное эти девицы не поскупились, до сих пор не могу прийти в норму.

Джеймс удалился в свою комнату, но заснуть не успел, только он начал раздеваться, как снаружи раздались какие-то крики.

— Это уж слишком! — возмутился Джеймс. — Что еще нам предложат: опять парочку трупов или что-нибудь пооригинальнее?　

Между тем крики становились все громче и пронзительнее, сливаясь с истошным женским визгом.

Около коттеджа Берни стояла потрепанная грязная желтая машина с распахнутыми дверцами. Двое рослых крепких мужчин, бородатых и небритых, с угрожающим видом теснили Бата Берни к коттеджу, его жена стояла чуть поодаль и, не делая ни малейшей попытки вмешаться, сосредоточенно испускала вопль за воплем.

— Ты нам заплатишь, грязный янки, — шипел один из бородачей, тот, что подобрался к Берни поближе. — Сполна заплатишь! С нами такие штучки не проходят. Кровью умоешься! Сейчас мы тебя как свинью прирежем.

Сожалея, что полиция уже уехала, Джеймс бросил беспокойный вопрошающий взгляд на Этвуда, сам он полагал неразумным вмешиваться, не имея оружия, в сведение счетов между бандитами, каковыми представлялись обе стороны. Увидевшая их женщина разом смолкла, и внезапная тишина заставила бородачей обернуться.

— Что вам здесь нужно? — с вызывающей грубостью сказал более высокий. — У нас свои дела, посторонним соваться незачем.

Такого обращения Джеймс не выносил.

— Вы мешаете мне спать, — сказал он ледяным тоном. — Будьте любезны вести себя потише.

Бородачи удивленно переглянулись.

— Это она орет как резаная.

Высокий кивнул на Джованеллу.

— Мозгов как у курицы, а голос как труба. Разоралась, хотя ее пока никто не трогает.

— Синьоры, вам лучше уйти, — вкрадчиво сказал второй, в его повадках было что-то кошачье, и Джеймс сразу решил, что он более опасен. — Нам хотелось бы уладить свое дельце в узком кругу. Право, синьоры, мы постараемся закончить побыстрее и не причинять вам излишнего беспокойства.

За это время Бат Берни, как ни странно, не проронил ни слова.

— Два безмозглых барана! — вдруг визгливо закричала Джованелла. — Ничего кроме своей вонючей рыбы всю жизнь не видели, и меня загубить хотите. Все вам плохо: и работа моя, и все, все! По-вашему, манекенщица то же, что шлюха. Чтоб вам утонуть в дырявой лодке! Вечно вы мне все портите!　

Этвуд взял ее за локоть.

— Успокойтесь, миссис Берни.

Его слова возымели странное действие, но не на женщину, а на бородачей, которые в ярости заорали, перебивая друг друга:　

— Кого вы называете «миссис Берни»?! Эту дрянь? Да она такая же миссис Берни, как я — Папа Римский. Шлюха она, шлюха, всю семью опозорила. Лучше б ей лежать в могиле! Мать из дома выйти стыдится. Ма-не-кен-щи-ца! Знаем мы этих манекенщиц! Голые плечи выставлять да юбку задирать — вот ее работа. Допрыгалась!　

— Я ничего не понимаю, — беспомощно сказал Джеймс. — Что они кричат?　

Разобрать что-либо, кроме отдельных слов, было уже невозможно: кричали все трое, вместе с Джованеллой, Бат Берни тоже пытался что-то сказать, но его голос тонул среди их воплей. Вдруг Джованелла метнулась к коттеджу и, оттолкнув Бата, скрылась за дверью. Джеймс подумал, что она попросту сбежала, однако буквально через секунду женщина выскочила обратно, сжимая в руке какую-то бумагу.

— Вот вам, вот! — выпалила она, сунув бумагу высокому прямо в лицо. — Жена твоя шлюха и дети такими же вырастут, а я — порядочная женщина!　

Вспоминая потом последующую сцену, Джеймс каждый раз безудержно хохотал. Выражение лиц обоих бородачей изменилось самым поразительным образом: ярость и злоба исчезли, сменившись сияющими улыбками, в первую минуту чуточку смущенными; они окружили все еще с опаской взиравшего на них Бата Берни и стали дружелюбно похлопывать его, приговаривая:　

— Небольшое недоразумение вышло, с кем не бывает. Забудем, дорогой зять, кто старое помянет… Мы же ради сестры, одна она у нас. Кому о ней заботиться, как не нам?　

Наконец высокий решительно сказал:　

— Это дело надо отпраздновать! Собирайтесь, махнем в город, повеселимся. Эх, сестренка, что ж ты нам сразу не сказала? Хоть бы мать порадовала! А то вон какая неувязка получилась.

— Я собиралась написать из Нью-Йорка. Вы же всегда были против американцев…　

— Это мы так, вообще, а раз он на тебе женился, совсем другое дело. Отличный парень, сразу видно!　

Бат Берни, Джованелла и ее братья укатили праздновать счастливое событие, в радостном порыве они позвали и Джеймса с Этвудом, но те вежливо отклонили приглашение, сославшись на утомительное утро. Бат казался человеком, отнюдь не страдающим излишней впечатлительностью, а Джованелла, как справедливо заметил Этвуд, интересовалась исключительно собой и тем, что непосредственно ее касалось, поэтому было вполне резонно полагать, что они весело проведут время и утренние события не омрачат им настроения.

— Опять я промахнулся, — со смехом сказал Джеймс, усаживаясь в свое любимое кресло-качалку, — думал, бандиты сводят счеты. Сцена была поистине великолепной! Какой накал страстей и какая потрясающая перемена! Жаждущие крови мстители разом превратились в любвеобильных родственников. О, магическая сила брачного свидетельства!　

Погода вконец испортилась, утро следующего дня было таким же ветреным и хмурым. Стоя посреди пустого пляжа, Джеймс обвел взглядом горизонт, вернулся в коттедж и сказал:　

— Филипп, а не поехать ли нам домой?　

Этвуд сразу согласился, дальнейшее пребывание здесь представлялось малопривлекательным. Он заказал билеты, затем позвонил жене.

— Она еще гостит у своих родственников? — спросил потом Джеймс.

— Сказала, что постарается завтра вернуться домой. Кстати, — начал было Этвуд, но как-то странно посмотрел на Джеймса и смолк.

— Да?

— Пора укладывать вещи, — сказал Этвуд, хотя вначале явно имел в виду нечто иное. — Не забудь все свои свитеры.

Через сутки двое мужчин и собака уже вышли из самолета.

— Тебя встречают, — сказал Этвуд, глядя куда-то в сторону.

— Где? — удивленно спросил Джеймс, проследил за взглядом Этвуда, на мгновение приостановился, а затем с просветлевшим лицом устремился к ожидавшей его Анне.