В один парадоксальный вечер одному покойнику, которого раньше звали Серафим, надоело лежать в своем тесном гробу без электричества и песенок «Битлз», и он решил вернуться в мир, тем более он вспомнил, что забыл написать письмо своему другу в странный город Лондон. Серафим немного поворочался и, наконец, решился, приподнял крышку гроба и вышел. На земле было сыро и немного жутковато.

Покойник обошел все ближайшие могилы, ведь он не знал, кто лежит рядом с ним. Конечно, было бы лучше спуститься вниз и поздороваться с каждым в отдельности, но это было неприлично, тем более что его соседи могут заниматься чем-то важным, например, штопать носки или перечитывать стихи Николая Гумилева. Это только глупые и недалекие люди приходят в гости без приглашения. Серафим был очень далеким человеком, к этому выводу он пришел за долгие месяцы, проведенные в могиле за чтением при свече философских трудов Владимира Соловьева. Рядом лежали вполне приличные люди, среди них были известный астроном и даже профессор математики.

Было темно и сыро, Серафим долго блуждал между крестами и памятниками и размышлял вслух, ведь он не знал, где его похоронили:

— Если я в Лавре Александра Невского, тогда надо сесть на метро, а если на Волковом, надо доехать до Московского вокзала и тоже сесть на метро.

Но, подумав о метро, он испугался, полез в карманы пиджака, в карманы брюк, но не нашел там ни одной монетки. Мы так удручены горем, что забываем положить в карманы умершего несколько монет, так, на всякий случай, а вдруг ему захочется приехать к нам в гости. Серафим никогда не ездил зайцем, тем более приставать к контролерше в метро, притворяясь нищим, и просить, чтобы тебя пропустили просто так, он не мог, это было для него слишком унизительно, он был порядочным человеком и путешествовать по городу, не оплачивая проезд, ему всегда казалось стыдно.

— Господи, господи, что же мне теперь делать? — взмолился покойник, — может вернуться в свой гроб и снова размышлять о вечности, чтобы стать еще более продвинутым человеком, или рискнуть и поехать без билета?

Он долго бродил по кладбищу и вдруг увидел выход, который подсказал ему сделать правильный выбор: не возвращаться назад, а поехать домой и написать письмо другу в странный город Лондон. И покойник вышел.

Рядом с кладбищем проходила трамвайная линия. Покойник медленно побрел по трамвайной колее и подошел к остановке. Остановка лениво дремала в ноябрьском скучном дожде и видела сладкие остановочные сны, где она была не трамвайной остановкой, а огромным Бруклинским мостом, перекинутым через Финский залив, потом ей приснилось, что она центр мира, грязный Московский вокзал, на который постоянно опаздывают поезда, возвращающиеся ниоткуда и отправляющиеся в никуда. Когда подошел Серафим, она сразу проснулась, ведь к ней нечасто в гости приходили покойники. Остановка очень многое понимала в этом мире, намного больше, чем ее сестры, она была остановкой тринадцатого трамвая, а число тринадцать позволяет понять намного больше, чем, скажем, числа шесть или семь.

«Так, тринадцатый, все ясно, — подумал покойник, — впрочем, это хорошо, тринадцатый трамвай идет к самому моему дому и даже поднимается на мой седьмой этаж, а иногда звонит в мою квартиру, и если мне повезет и не попадется контролер, то я совершенно спокойно доберусь до своего любимого венского стула».

Трамвая почему-то очень долго не было. Его номер — тринадцать — полностью оправдывал эту задержку.

«Наверное, он сбился с маршрута и заблудился среди фонарей и перепуганных улиц», — подумал покойник и немного загрустил.

Прошло почти полтора часа, покойник страшно замерз. Он умер летом, и его похоронили в светлом костюме и белых ботинках, хотя, если бы он умер зимой, никому просто не могло прийти в голову надеть на него меховую шапку, пальто с лисьим воротником и теплые ботинки. Все считают, что там… — тепло, а там очень холодно. Покойник вышел на поверхность осенью, поздней осенью, шел дождь, и его летний костюм промок, и у Серафима сразу появился насморк, а носового платка в кармане тоже не оказалось. Покойник стоял на остановке и мерз, но к счастью вскоре прилетел трамвай, размахивая большими куриными крыльями.

Покойник неторопливо поднялся в салон и сел у окна. Трамвай был почти пуст. В нем ехала девушка в странной шляпке. Она читала книжку, которую сама написала и напечатала за собственные деньги, она только и делала, что ночью писала книжки, а утром издавала их в самой дрянной типографии, потом садилась в тринадцатый трамвай и читала их, причем читала все двадцать тысяч экземпляров подряд. Девушка хотела уехать в Америку, но у нее не хватало денег на билет, потому что все ее средства уходили на издание книг, а их почему-то никто не читал и не покупал.

На заднем сидении устроился молодой человек, он ничего из себя не представлял и поэтому всегда спал в трамваях, и ужасно не любил в них ездить, как и книги, написанные девушкой в странной шляпке и другими более умными и более далекими людьми. На следующей остановке в трамвай вползла женщина с большими авоськами. Она считала, что смысл жизни заключен в авоськах, в их размерах и количестве. Женщина работала философом на бумажной фабрике.

Трамвай бил себя по бокам куриными крыльями и медленно двигался вперед. Ему не нравилось, что у него куриные крылья, ему очень хотелось быть колесным пароходом, плавать по Миссисипи или хотя бы по Темзе. Но у него было дурное имя «Тринадцатый», и каждую ночь к нему в гости приходил черт. Он садился напротив трамвая на стул и рассказывал ему последние пошлые анекдоты. Трамваю хотелось спать, но он не хотел обижать черта и внимательно выслушивал его. А потом невыспавшийся весь день летал по своему странному маршруту, размахивая куриными крыльями. Так продолжалось вечность.

По улице в белой вуали проходила Луна. Шел дождь, и из-за туч она не видела, что происходит внизу, поэтому она спустилась на Землю. Луна увидела невыспавшийся трамвай и решила непременно сказать черту, который очень часто прилетал к ней пить кофе, чтобы тот не мешал трамваю спать.

Потихоньку салон стал наполняться людьми. Они разглядывали покойника и удивлялись, что он одет не по сезону. Одни думали, что это бедный муж, которого выгнала из дома жена, и теперь он едет к своей маме или к другой женщине, та напоит его крепким чаем и уложит в свою постель. Другие думали, что этого мужчину ограбили местные мафиози у Гостиного двора.

Местные мафиози — это самая загадочная каста петербургских жителей. Я знал одного мафиози, он работал в старой кочегарке, ее тепло обогревало Боткинскую больницу. Мафиози по ночам обогревал больных, а днем грабил банки и воровал картины из Эрмитажа. В его квартирке на Владимирском проспекте стоял маленький пулемет итальянского производства и, когда мафиози было скучно, он стрелял из него по воробьям или по полицейским, преследовавшим его после очередного ограбления банка. Потом полицейские лечились в Боткинской больнице и даже не подозревали, что тот, кто стрелял по ним, обогревает их теплом из больничных радиаторов. Мафиози было очень стыдно за свои дневные проделки, поэтому он и работал в кочегарке, а все заработанные на этом поприще деньги отправлял в «Общество защиты бродячих кошек, собак и голубей».

Одна старушка подумала, что покойник — это наркоман или алкоголик, пропивший или пронаркоманивший все свои деньги. А женщина в красном платке решила, что он сумасшедший или просто писатель, для нее это было одно и то же.

Трамвай сонно летел, а его пассажиры искали во всем происходящем смысл, его искал даже спящий на заднем сидении молодой человек, поэтому они не замечали белого ангела, летавшего между лавками. Покойник ничего не искал, а просто смотрел в окно, он поздоровался с ангелом и предложил сесть рядом, но ангел очень торопился в Никольский собор, поблагодарил покойника за любезность и вылетел в форточку.

За окном в белой вуали, скрывающей огромное круглое лицо, опять появилась Луна. Покойник помахал ей рукой. Она хотела что-то ответить, но не успела, трамвай повернул и полетел по другой улице.

В этот момент в открытую трамвайную форточку влетела контролерша — толстая женщина с противным голосом. Она отстегнула свои крылышки, запихнула их в авоську, где лежали картошка, морковка и сплющенный баклажан, и стала проверять билеты. Пассажиры начали испуганно шарить по карманам и доставать подтверждения своей лояльности и невиновности. Контролерша подошла к покойнику и дурным голосом потребовала предъявить билет или банковскую карту, или удостоверение участника войны тысяча восемьсот двенадцатого года, или членский билет садовода-любителя, или Общества охраны животных. Покойник не был ни садоводом, ни членом Общества защиты животных.

— Ваш билет, или я сдам вас в полицию, — сказала контролерша.

— У меня ничего нет, — растерянно ответил покойник.

— Ах, так, — контролерша схватила покойника за рукав, выбросила из трамвая на улицу и потащила за левую ногу в ближайшее отделение полиции.

Серафим не сопротивлялся, но ему было очень жалко свой светлый летний костюм.

В это время стены домов, уличные фонари, деревья и все, что можно помыть, даже бродячих котов и кошек, очень серьезные и небритые дворники мыли детским шампунем. Город готовился к очередной годовщине какой-то странной революции, которая принесла всем очень много неприятностей, потерянных галош и разбитых окон.

Очень скоро тетка с Серафимом добрались до ближайшего отделения полиции. У входа стоял маленький танк, замаскированный под цветочную клумбу. Полицейские прочитали в такой-то газете, что местные мафиози собираются взять штурмом их отделение, и поэтому готовились отбиваться мороженым и воздушными шариками, которые постоянно надували, прячась за танком, замаскированным под клумбу. И здание больше напоминало волшебный замок, чем крепость, готовившуюся к обороне.

Контролерша втащила покойника в отделение, предъявила полицейскому, стоявшему у входа, охотничий билет и справку на отстрел девяти зайцев. Хмурый полицейский посмотрел на контролершу, на покойника, на охотничий билет и пропустил их.

Внутри творилось что-то невообразимое. По коридорам летали маленькие свисточки и насвистывали симфонию Моцарта «Ля минор». За ними гонялся молоденький сержантик и пытался поймать их сачком для ловли бабочек, но свисточки постоянно увертывались, и поймать их было невозможно. Ко всему прочему двери кабинетов постоянно открывались и закрывались, хлопали и щелкали замками — во всей этой какофонии угадывались аккорды симфоний Альберта Шнитке.

В это время уставший дежурный проводил расспрос двух художников. Они утащили из нотариальной конторы несколько лестниц, поставили их одна на другую, поднялись на небо и стали на нем рисовать разные сюрреалистические картины.

Внизу в дырявых галошах и с тросточкой в руке проходило общественное мнение. Картины художников ему явно не понравились, оно остановилось, кричало на них и потрясало своей тросточкой. Но художники были очень высоко и поэтому ничего не слышали, и продолжали рисовать. Тогда мнение решило, что это вызов ему, общественному мнению, сразу позвонило по телефону ноль один и вызвало пожарников.

Вскоре те приехали на нескольких машинах, подняли свои лестницы, но до неба дотянуться так и не смогли. И в этот момент на общественное мнение упало ведро с желтой краской, мнение рассердилось еще больше и подало на бедных художников в суд.

Великий суд сидел на лавочке в Михайловском саду и вершил судьбы мира. В его состав входили: председатель — старая курительная трубка, а также два заседателя — кофейная чашка и ключ от финского замка. После долгих споров они приняли единственное, как им казалось, правильное решение — немедленно снять художников с неба. После этого кофейная чашка позвонила на ближайшую базу ВВС и вызвала несколько десятков военно-транспортных вертолетов. Они поднялись в небо и опустили художников на землю. Хмурые полицейские надели на них наручники, пахнувшие французскими духами, и отвезли в отделение для расспросов. Здесь-то и увидел их Серафим.

Дежурный продолжал задавать художникам вопросы, но ему очень мешала настольная лампа, она все время летала над столом, мешая сосредоточиться.

Кстати, настольные лампы — это очень несерьезные создания. Одна моя знакомая настольная лампа была настолько рассеянна, что вечером, когда я пописывал разные странные глупости, обязательно выключалась, а днем, когда и так было светло, блистала своим фиолетовым светом. Я несколько раз просил ее не включаться, когда никого нет дома, она соглашалась, кивая своим плафоном, но, когда я возвращался, лампа все равно освещала странным светом мой говорящий стол. Так продолжалось до тех пор, пока я не сдал свою лампу в Музей парадоксальных вещей, который недавно открылся двумя этажами ниже квартиры, где я жил раньше.

А эта полицейская лампа просто летала над столом и слепила дежурному глаза, когда тот задавал вопросы арестованным художникам. Наконец, полицейскому все это надоело, и он выдернул лампу из розетки. Она так обрадовалась своей свободе, что поцеловала дежурного в щеку и вылетела в коридор. Расспрос художников закончился, их вывели в другую комнату и расстреляли пробками от шампанского.

В дежурную часть вошла огромная крыса, она шла на задних лапах, гордо подняв голову, на носу блистали изящные очки в золотистой оправе. Под мышкой она держала красную папку с документами. Крыса подошла к дежурному, который сразу вытянулся, как китайский карандаш, нагнулась над его правым ухом и что-то таинственно прошептала, потом взяла со стола пачку папирос «Беломор», вытащила одну и прикурила французской зажигалкой. Но в этот момент у нее зазвонил телефон.

— Слушаю, — ответила крыса, — я поняла, сейчас буду, — крыса загасила папиросу и направилась к выходу. В окно было видно, как она села в свой огромный черный автомобиль и уехала в Министерство неясных происшествий, где работала личным референтом самого министра.

Руководитель министерства неясных происшествий был маленьким толстым старичком, он очень любил шоколадные конфеты, тортики и своего личного референта, которого случайно нашел на помойке потерянных вещей, когда тот доедал одну из пьес Вильяма Шекспира. Правда, люди из министерства поговаривали, что референт давно уже съел министра и, якобы, все приказы и распоряжения подписывает сам кончиком своего длинного крысиного хвоста, опуская его в хрустальную вазу с красными чернилами.

Дежурный, разобравшись с художниками (после расстрела их отпустили), наконец-то посмотрел на контролершу и покойника. Когда человек умирает, он сразу перестает бояться — это, наверное, одно из преимуществ смерти. Но суровый взгляд полицейского заставил покойника испугаться.

— Он не оплатил проезд, — криво улыбнувшись, сказала контролерша.

Дежурный спросил у покойника имя, фамилию, отчество, адрес и связался с Информационным центром. Ответ пришел моментально. Да, действительно, гражданин с такой фамилией проживал в городе, но он умер.

— Это неправда, — сказал полицейский, — ваше настоящее имя?

Покойник ответил, что это и есть его настоящее имя, и что он умер. Дежурный понял, что перед ним сумасшедший, ведь только сумасшедшие ходят по улице поздней осенью в летних костюмах и белых ботинках, и посадил покойника в камеру, а сам связался с ближайшим сумасшедшим домом. Благо, после постановления «14 А-А»: «О полном оглуплении населения», — сумасшедшие дома были открыты на каждой улице.

Камера, куда посадили покойника, всю свою камерную жизнь мечтала стать литературным салоном, а не камерой в отделении полиции. Она представляла, как внутри нее сидят изящные женщины и блистательные мужчины, а посередине стоит превосходный белый австрийский рояль. Молодые поэты в экстравагантных одеждах читают гениальные стихи. А прелестные женщины божественными голосами поют арии Вагнера и романсы Грибоедова. Текут неторопливые беседы. Все блистает: люди, пол, стены и картины, висящие на них.

Но модные литературные салоны после той странной революции, к очередной годовщине которой готовились небритые дворники, были закрыты. И камере только и оставалось быть тем, чем она и была. Хотя ей и не нравилась ее работа, но камера выполняла ее с большим старанием, так, что за всю историю отделения из нее никто ни разу не убежал. Камера понимала, что, если она будет плохо работать, а арестованные будут разбегаться, из нее могут сделать самое страшное, по ее мнению, место, напрямую связанное с городской канализацией. А это ей казалось чрезвычайно постыдным занятием, и поэтому она работала очень-очень хорошо.

Покойник сидел на тюремной кровати и смотрел в потолок, ему было грустно. Он вспомнил свой уютный гроб и подумал: «Если люди, окружающие меня, не живут по человеческим законам, то почему я, человек, которого уже нет, должен жить по ним?»

Он посидел еще несколько минут, собрался с мыслями и вылетел в открытое окошечко камеры, и пошел по Петербургскому небу в сторону своего дома. За все свое пребывание на Земле он впервые совершил дурной поступок: взял и вышел без разрешения, и пошел по небу. И ему было совершенно не жалко камеру в отделении полиции, из которой могут сделать самое страшное место, напрямую связанное с городской канализацией.

Он шел и сочинял историю про зеленую ворону, которая улетела в Африку, совершила там военный переворот и стала Президентом одной Центральноафриканской страны. Но вдруг услышал за спиной грохочущие сапоги, обернулся и увидел вдалеке двух огромных мужчин в белых халатах и с маленькими фонариками в руках. Они, как две огромные овчарки, внюхивались в ночное небо и бежали по небесному следу покойника. Это были санитары из сумасшедшего дома. Их вызвал дежурный из отделения полиции. Санитары вошли в камеру, но никого в ней не нашли. Они решили, что их подопечный вышел в окно, и пустились в погоню. И теперь бежали по небу, принюхивались и искали беглеца с помощью карманных фонариков.

Серафим страшно испугался (это был уже третий испуг после смерти) и побежал. Санитары сразу заметили его и бросились в погоню. Покойник бежал очень быстро, и санитары никак не могли его догнать.

Но небо — это очень странная вещь. На земле можно просто спрятаться за куст или за Александрийскую колонну, и преследователи могут пробежать мимо и не заметить тебя. На небе все намного сложнее, единственный способ спастись от преследователей — это бежать. Серафим бежал, но стал немного уставать — гробы не очень приспособлены для занятия большим теннисом или для простой легкой пробежки. Расстояние, разделяющее их, было еще довольно большим, но здесь покойник зацепился левой ногой за шпиль Петропавловской крепости, упал и вывихнул ногу. Он сразу поднялся, но уже не бежал, а неуклюже хромал по серому Петроградскому небу. Санитары нагнали его, скрутили руки, опустили на землю и доставили в ближайший сумасшедший дом.

До принятия постановления «14-АА» в сумасшедшем доме размещался музей старинных музыкальных инструментов. Теперь здесь жили сумасшедшие: художники, музыканты, писатели и артисты. По вечерам они устраивали маленькие литературные вечера, беседовали на разные интеллектуальные темы и пили кофе.

По утрам сумасшедшие приходили в оранжерею и ухаживали за розами. Поэтому по всему сумасшедшему дому стояли огромные вазы, а в них — изумительной красоты розы. Один художник вывел удивительный сорт роз. Они умели разговаривать и даже сочинять стихи, да так хорошо, что молодые сумасшедшие поэты приходили к ним учиться стихосложению.

Режиссеры и артисты ставили гениальные спектакли, а гениальные драматурги писали для них гениальные пьесы. Сумасшедшие музыканты взяли из уникальной коллекции музыкальных инструментов скрипки, контрабасы, кларнеты, гобои, литавры, и этот малый симфонический оркестр каждую субботу давал блистательные концерты.

Весь день в сумасшедшем доме царило непринужденное веселье. Сумасшедшие мужчины расхаживали по дому в строгих черных фраках, а дамы — в изумительных белых платьях. Они пили крепкий кофе, ели буше и эклеры, курили длинные гаванские сигары и общались между собой по-французски, по-итальянски, но чаще всего, конечно, по-русски.

Но, к сожалению, о гениальных спектаклях, картинах, концертах и говорящих цветах никто не знал, кроме самих сумасшедших, но и они не знали, что происходит за пределами их дома. Им было запрещено читать газеты, смотреть телевизор и общаться по интернету. Так все и жили: сумасшедшие в сумасшедших домах, а нормальные люди в нормальных.

Когда Серафим попал сюда, проходил литературный вечер, в начале которого один молодой писатель прочел свой небольшой рассказ. С вашего позволения приведу его без сокращений:

«Я проснулся как обычно около восьми утра. Моя правая рука потянулась за папиросой, левая не советовала ей этого делать, она придерживалась здорового образа жизни, но решила ничего не говорить правой — она поступила, как и положено сдержанной интеллигентной руке. Правая не заметила этих колебаний, она не выспалась и была не в духе. Несмотря на свое несогласие, левая помогла правой казнить очередную глупую спичку и потом очень раскаивалась в этом поступке. Итак, я лежал в постели и курил свою первую утреннюю папиросу.

Мой взгляд медленно пополз по потолку и остановился на люстре. Как не странно, она была на месте. «Слава Богу», — подумал я.

Дело в том, что моя предыдущая люстра в одно прекрасное утро ни с того ни с сего вылетела в форточку и чуть не упала на голову одному очень-очень важному начальнику, когда тот выходил из своего розового служебного автомобиля. Очень-очень важный подумал, что это очередная провокация левых сил, и после этого случая стал везде ходить под бронированным зонтиком. Но это ему вскоре надоело. Зонтик был очень тяжелый, и очень-очень важный страшно уставал. Тогда он решил уйти в отставку и стал сторожем на еврейском кладбище, а зонтик сдал в архив своего учреждения. Старые архивариусы нашли ему вполне достойное применение: когда им было скучно, они кололи им грецкие орехи.

Итак, моя новая люстра висела на месте и, похоже, никуда не собиралась улетать. Мне стало грустно, я вспомнил старую и решил непременно сходить к ней на кладбище, чтобы положить на ее могилу несколько цветных проводков.

Я посмотрел на пол и немного растерялся. В углу комнаты стояли мои ноги и исполняли экзерсис. После нескольких гранд батманов, они сделали фраппе, тандю, встали на цыпочки и исполнили менуэт. Затем моя левая нога, описав в воздухе чудаковатый пируэт, стукнула в дверь. Дверь, как и мой взгляд, была настолько удивлена таким странным поведением моей левой ноги, что сразу открылась и даже не заскрипела.

«Какой ужас», — подумал я, когда мои босые ноги без меня и тапок прошлепали по холодному полу коммунального коридора.

Однажды мой джинсовый костюм вышел ночью в коридор и стал греметь тазами, ведрами и висевшими под потолком велосипедами. На шум выбежала моя соседка Наталья Петровна. Остальные соседи, к их счастью, отдыхали на дачах или путешествовали по Западной Европе. Выскочив в коридор, Наталья Петровна увидела мой костюм и заорала нечеловеческим голосом, вероятно, подумав, что в квартиру залезли грабители, которых она страшно боялась.

На ее душераздирающий крик из комнаты выскочил я и включил свет. Грязная желтая лампочка, засиженная прошлогодними мухами, осветила коридор. От дикого вопля Натальи Петровны мой костюм страшно испугался, забился в угол и нервно подергивал рукавами. Здесь моя соседка испугалась еще больше. Грабители — это, конечно, нехорошо. Но джинсовое приведение, стоящее в углу, произвело на нее ужасающее впечатление. Она уже не могла больше кричать, а просто грохнулась в обморок. Я выбежал из квартиры на улицу к ближайшему телефонному автомату, чтобы вызвать скорую. Вернувшись, я увидел следующую картину: мой костюм склонился над Натальей Петровной, обмахивал ее мокрым платком, пытаясь привести в чувство, а та, находясь в легком помешательстве, пробормотала:

— Боже мой, почему я не уехала в Париж к своей сестре Анне? В этой кошмарной стране даже костюмы вместо того, чтобы лежать на стульях и пылиться, по ночам разгуливают по коммунальным коридорам и пугают соседей.

Через три часа приехала скорая, совсем скорая помощь. Врач в белом чепчике сделал Наталье Петровне иглоукалывание, попросив у меня несколько швейных иголок, и выписал ей чистый воздух, что стало в нашем городе такой же редкостью, как и интеллигентные люди.

После этого случая я все свои вещи убираю в шкаф и закрываю на ключ, чтобы они не разбежались, но прятать свои собственные ноги в шкаф мне просто не могло прийти в голову.

— Только бы они никому не попались на глаза, — растеряно прошептал я, — особенно Мише Горбатому, которому я должен тринадцать центов.

Но, кажется, все обошлось, мои босые ноги прошлепали по коридору и вышли из квартиры. Я подошел к окну и посмотрел вниз. Ноги обошли фонарный столб и важно прошествовали в сторону Крюкова канала.

И здесь я упокоился, ведь на них не написано, кому они принадлежат. Кто может подтвердить, что это именно мои ноги, а не кого-то другого. Действительно, в этом нет ничего страшного, в конце концов, это не голова, по которой все мои знакомые и родственники понимают, что это я, а не Миша Горбатый или соседка Наталья Петровна. И я смело закурил вторую папиросу».

После прочтения рассказа состоялось небольшое обсуждение. К сожалению, очень многим он не понравился, рассказ был слишком реалистичен, в нем не было ни фантасмагории, ни вымысла.

Покойник уже сидел в удобном кресле в великолепной гостиной, в которой горели свечи. Санитары переодели его, теперь на нем были черная фрачная пара, белые перчатки, цилиндр, в правой руке он держал изящную тросточку с медным набалдашником в форме льва. Серафим тоже хотел принять участие в обсуждении произведения молодого писателя, но промолчал, он, к сожалению, ничего не понимал в литературе. Потом ему ужасно мешал фрак, он же был еще совсем молодым сумасшедшим и чувствовал себя в нем немного неуютно. И тот мешал ему свободно мыслить.

После литературного вечера сумасшедший симфонический оркестр исполнил Третий концерт Рахманинова. Оркестр играл неописуемо хорошо. От счастья, которое переполняло Серафима, он расплакался. Покойник сидел и плакал, как плачут все нормальные люди, когда им очень хорошо или очень грустно. И здесь он вспомнил, что забыл написать письмо в странный город Лондон.

Но выйти из сумасшедшего дома было невозможно. Он был обнесен высокой каменной стеной, на ней постоянно дежурили санитары, они стояли через каждые двадцать семь сантиметров и держали в руках черные резиновые дубинки. У покойника оставался единственный выход — исчезнуть. И он исчез, и сразу оказался на площади рядом с Владимирским собором.

Наступила ночь, на площади никого не было, горожане спали в своих огромных коммунальных квартирах. Рядом с грязной урной стояла старуха в дырявом, ободранном драповом пальто под сломанным зонтиком. Идти ей было некуда, ее единственный дом, где она прожила всю свою жизнь, почему-то убежал от нее, и теперь она стояла рядом с храмом и просила милостыню даже ночью, на всякий случай, а вдруг ей повезет, и кто-нибудь подаст.

Покойник полез в карманы фрака в надежде, что там есть деньги, но там не оказалось даже самых мелких монет. В сумасшедших домах иметь деньги не принято. Тогда Серафим снял фрак и протянул его старухе. Во-первых, ему стало очень жалко ее, а во-вторых, его сразу могли принять за сумасшедшего, ведь только сумасшедший может разгуливать ночью по Владимирской площади во фраке, в цилиндре и белых перчатках.

Старуха очень обрадовалась этому подарку. Она никогда не видела такой красивой одежды и попросила Господа Бога, чтобы тот пожелал Серафиму здоровья, потом внимательно посмотрела на него, перекрестилась, бросила зонт на тротуар и, чертыхаясь и подпрыгивая, что было несколько странно для ее преклонного возраста, убежала, придерживая фрак под мышкой.

Покойник остался один, он стоял в белоснежной сорочке, в цилиндре и белых перчатках, но в такой одежде оставаться тоже было небезопасно. Тогда Серафим выбросил цилиндр и перчатки в урну, рядом с которой стояла старуха, и посмотрел по сторонам.

На Владимирской площади стоял рассеянный троллейбус третьего маршрута и протирал осенними листьями очки в серебряной оправе. Он был близорук, и троллейбусный врач выписал ему очки.

Было тихо и беспокойно. Неожиданно появился Федор Михайлович Достоевский, он шел в свой любимый храм. Серафим хотел его поприветствовать и поднять цилиндр, но его сумасшедший головной убор уже лежал в урне. Тогда он просто поклонился, Федор Михайлович ответил ему тем же и скрылся в глубине Владимирского собора.

Со стороны Витебского вокзала к Владимирской площади мчался огромный черный автомобиль без водителя. Это очень удивило проходящего по Загородному проспекту голодного студента. Черный автомобиль чуть не сбил близорукий троллейбус и резко затормозил рядом с покойником.

«Это конец», — подумал Серафим и перекрестился.

Дверца автомобиля открылась, оттуда показалась огромная когтистая лапа и поманила покойника к себе. Серафим подошел поближе, заглянул в салон и увидел сидящую на заднем сидении чудовищных размеров крысу, референта Министерства неясных происшествий, невозмутимо курящую папиросу «Беломор».

— Садитесь, — произнесла крыса очень странным голосом, напоминающим шипение водопроводного крана, когда в нем пропадает вода.

Серафим сел в автомобиль и чуть не утонул в необыкновенно мягком кресле, дверцы закрылись, и машина помчалась по Владимирскому проспекту. Крыса управляла авто своим длинным хвостом, сама она сидела на заднем сидении, поэтому возникало полное ощущение, что автомобиль едет без водителя. Это приводило в ужас прохожих, которые и так были до смерти напуганы бешенной скоростью огромной черной машины.

Автомобиль промчался по Литейному проспекту, перелетел через Литейный мост, сделал круг у Финляндского вокзала и повернул на Пироговскую набережную. Покойник не знал, куда его везут, но спрашивать крысу он не стал, он боялся ее страшного голоса. Машина миновала еще несколько набережных и неожиданно остановилась в конце Приморского проспекта у полуразвалившегося дома, обнесенного зеленой сеткой, где когда-то работало варьете «Белая мышь». Крыса попросила Серафима выйти. Покойник повиновался.

Они вошли в полуразвалившийся дом. Внутри было темно и сыро. Крыса достала из дамской сумочки карманный фонарик и стала освещать им дорогу. Они прошли через огромное помещение бывшего большого зала варьете (под ногами хрустела обвалившаяся штукатурка и другой мусор) и подошли к маленькой дверце. Крыса открыла ее, дальше шла крутая винтовая лестница, по которой они спустились вниз, в подвал. Здесь пахло плесенью, стоял обшарпанный канцелярский стол, его тускло освещала настольная лампа. За ним сидела толстая контролерша, проверявшая билеты в тринадцатом трамвае и притащившая Серафима в отделение полиции, она курила сигарету «Мальборо» и печатала на пишущей машинке теологический доклад. Она так была увлечена своей работой, что не заметила спустившихся в подвал покойника и крысу.

В это момент произошла яркая вспышка и появилась фигура в белом плаще и в белой широкополой шляпе. Сразу загорелся яркий свет и озарил подвал, откуда-то потекла приятная музыка, и помещение стало больше напоминать не подвал в заброшенном варьете, а контору преуспевающего европейского клерка. Все излучало чистоту и деловую респектабельность: и шкафы, и стеллажи, и кожаные кресла. За белоснежным столом уже сидела не толстая контролерша, а милая девушка в строгом элегантном сером костюме. Некто в белом резко развернулся, и покойник увидел улыбающегося черта.

Он был куратором Петербурга со дня его основания — с мая тысяча семьсот третьего года. За это время черт сменил много занятий, а сейчас преподавал Научный атеизм в университете.

Черт предложил Серафиму присесть, и они начали беседовать на разные философские темы. Покойник не во всем соглашался с чертом, но, к сожалению, тот во многом был прав.

Потом они сели играть в шахматы. Серафим все время проигрывал, на тринадцатой партии он вспомнил про письмо и сказал об этом черту.

— Ничего страшного, — ответил на это черт, — вот вам бумага и ручка, садитесь и пишите, ваше письмо будет доставлено адресату ближайшим авиарейсом. А я вас с вашего позволения оставлю, у меня завтра очередная лекция в университете, я должен к ней подготовиться.

Черт пожал покойнику руку и исчез, яркий свет сразу пропал, и Серафим опять оказался в сыром подвале. Он сел за обшарпанный стол и написал письмо. Когда он закончил, неожиданно появилась крыса, до этого ее здесь почему-то не было. Она взяла письмо и попросила Серафима следовать за ней. Они вышли из заброшенного варьете и сели в огромный черный автомобиль.

По дороге в аэропорт крыса завезла покойника на кладбище и помогла найти его могилу. Серафим спустился вниз, закрылся на защелку и решил немного отдохнуть, он очень устал на земле. Покойник зажег свечку и продолжил читать труды Владимира Соловьева.

По Пулковскому шоссе мчался огромный черный автомобиль без водителя, в нем сидела крыса и курила папиросу, она везла письмо Серафима в Лондон.