На Школьной улице, в старом двухэтажном доме, состоящем сплошь из магазинов и кофеен, находилась единственная маленькая квартира. Вся её площадь была занята швейными принадлежностями: у стены располагался шкаф, набитый разноцветными рулонами ткани, в углу стоял ящик с катушками ниток, длинный деревянный стол с облупившимся лаком оказался почти полностью завален пуговицами. А у пыльного, покрытого сеткой трещин окна возвышалась, словно на алтаре, швейная машинка чёрного цвета. Безусловно, в этом месте находилось ателье.

Врачи ветеринарной клиники и официанты в кафе, работающие неподалёку, пересекаясь на обеденных перерывах, обсуждали, кто является хозяином этой квартиры. Порой на улицу выходил статный мужчина в длинном пальто и чёрной шляпе. Он опирался на трость и, подволакивая ногу, медленно брёл в сторону магазина. Когда же он возвращался, в пакете непременно просвечивался рожок шоколадного мороженого.

А иногда из подъезда выскакивала маленькая пухлая девочка со звонким, словно колокольчик, смехом, и розовым рюкзаком с Барби. Это выглядело странно — Барби давным-давно вытеснили другие персонажи, более современные. Дети носили рюкзаки с супергероями Marvel, или с портретом

популярной певицы, или со значком модной соцсети. Но девочка словно ничего не замечала и, напевая под нос одной ей известную мелодию, весело скакала между людьми.

Эти двое неизменно покидали дом и возвращались обратно почти каждый день — то один, то другая, но никогда — вместе. Посетителей же, казалось, не было и вовсе. Редкий прохожий, завидев затёртую вывеску «Ателье», заглядывал внутрь, но очень скоро возвращался с пустыми руками.

Да и мало кого могло заинтересовать это место. Оно не казалось примечательным: здесь не обшивали известных личностей, о нём не писали в журналах, не обсуждали в интернете. Конечно, всё бы изменилось, если бы люди узнали, что хозяином квартиры является скелет по имени Эдгар. Но он бережно охранял секрет, при выходе из дома используя сшитые своими руками личины мужчины и девочки.

Потому и ателье его являлось особенным, уникальным — в нём можно было приобрести новое тело. Правда, не каждый имел такую возможность, а только такие же скелеты, как Эдгар — люди, за свои проступки наказанные высшими силами, и вынужденные жить в виде скреплённых между собой костей.

Им дозволено примерять на себя костюмы на несколько часов в день, и, используя возможности человеческого тела, исправлять ошибки прошлого. Если же скелеты искупали вину целиком, то могли попросить Эдгара окончательно сшить их с личиной. Тогда они снова становились обыкновенными людьми из плоти и крови, и доживали отмеренный срок, как следовало человеку.

Но не всегда портной Эдгар, выслушав историю очередного скелета, соглашался на объединение с личиной. Его оказалось нельзя ни уговорить, ни подкупить. Эдгар, подобно стражу, стоял на границе, допуская в человеческий мир лишь действительно достойных претендентов.

В дверь настойчиво забарабанили. Эдгар на секунду замер и, отложив мел, обернулся.

— Входите!

Дверь распахнулась, и в комнату вошла тучная пожилая женщина. Она, безустанно охая, направилась к единственному в комнате креслу, и упала в него, держась за лицо.

Эдгар удивлённо присвистнул, а затем откинулся на спинку стула и запахнул полы толстого махрового халата.

— Варвара Николаевна? Не узнаю вас в … кхм, гриме.

— Ох, Эдушка, беда у меня! Оттого разукрасилась косметикой, — женщина покачала головой. — А то заметить могли череп… Вот, из разреза проглядывается!

Скелет встал со своего места и подошёл к женщине, а затем, цепко ухватив ту за подбородок, повернул голову к свету. От прикосновения твёрдых пальцев Варвара Николаевна вздрогнула, и это не укрылось от портного. Он тихонько хмыкнул, продолжая рассматривать увечья на лице женщины:

— Отвыкли, смотрю, от костей. Давно вы в этом теле, не правда ли?

— Правда, Эдушка, — кивнула Варвара, с опаской поглядывая на скелет, — лет пять точно. С заменами, конечно, сам знаешь — то руки перешивали, то волосы, то грудь… Поизносился костюмчик, от любого трения лопается.

— А сейчас что произошло? — Эдгар отошёл к шкафу и распахнул створки. — Так, дел тут на пару минут: наложу заплатку, подметаю… Нет-нет, за ширму, пожалуйста! — Эдгар деликатно отвернулся, когда Варвара Николаевна принялась расстёгивать костюм.

Женщина послушно зашла за ширму. Раздалось звяканье ложек — Эдгар принялся готовить чай.

Варвара нащупала на бедре пуговицу и, ловко справившись с ней, отстегнула одну ногу, затем вторую, выглядевшую чуть хуже — с сеткой тёмных вен на икре. После настала очередь рук, плохо слушающихся из-за артрита. Последней Варвара Николаевна отстегнула голову. В месте, где располагалась щека, виднелась трещина, от каждого движения расходившаяся всё сильнее.

Ещё минуту назад бывшее пожилой миловидной женщиной существо вышло из-за ширмы и, аккуратно положив костюм около швейной машинки, село за стол. Выглядело оно точь-в-точь, как Эдгар — костлявое, с зияющими провалами глаз и угрожающе щёлкающими челюстями.

С наслаждением вдохнув аромат заваренных трав отверстиями, находящимися там, где у людей располагается нос, Варвара Николаевна вздохнула:

— Смородиновый лист и мята? Ты, Эдушка, не изменяешь своим привычкам. Эх, хоть ещё разок бы попробовать этот чай! А то всё нюхаю…

Эдгар не ответил. Сев за машинку, он расстелил человеческий костюм Варвары и, отыскав брешь в коже, принялся притачивать с изнанки накладку. Варвара с жалостью смотрела на свой костюм, гадая, насколько критичны повреждения. Эдгар почувствовал это, и ненароком поинтересовался, не отвлекаясь от работы:

— Как же так вышло, Варвара Николаевна? Не сами вы поранились, и не от времени кожа треснула. Рассекли её. Не могу разобрать, — скелет взял лежащую рядом лупу и наклонился ближе к костюму, — камень это был или… Подождите, вижу остатки дерева… Палка?

— Ножка стула, — снова вздохнула Варвара и, не сдержавшись, с гордостью добавила: — Разбойник кричит, что убьёт меня, а ему вазу с фруктами в голову — раз! Только осколки полетели. Но границы не переходила, — Варвара Николаевна испуганно дёрнулась, чуть не сбросив со стола дымящийся чайничек, — только человеческую силу использовала, не вру! Честное слово, Эдушка! Я себе пообещала ради Катеньки, что буду жить обычной жизнью, и слово своё сдерживаю. Поверишь?

Эдгар поверил. Подумав немного, он чуть потянул на себя кожу, проверяя на прочность. Варвара Николаевна молчала, сложив руки на коленях, как провинившаяся школьница.

— А что же это за Катенька, ради которой вы в бой пошли? — внезапно спросил портной.

Варвара растерялась на секунду, а затем приоткрыла челюсть. Эдгар знал — она так улыбается.

— Это дочка соседки моей. Та работает постоянно, вот и попросила меня за девочкой присмотреть. Покормить, в школу отвести, с уроками помочь… А за это немножко платит. — Варвара исподлобья глянула на Эдгара. — Но я и так помогать готова. Катя мне нравится, она девочка умная и серьёзная, а уж ласковая, как телёнок! Прижмётся к руке, в глаза заглянет и просит: «Бабушка Варя, а расскажи, какой Москва была при царе? А при Ленине?». А мне и в радость поделиться воспоминаниями.

— А как же драка произошла? — Эдгар отточенным движением отсёк несколько пуговиц у основания костюма и, повернувшись к Варваре, чуть поклонился. — Нечасто услышишь историю, как пожилая леди избила хулигана.

Варвара оживилась. Было видно, что и сама рада рассказать о поступке, но опасалась реакции старого портного.

Она сдвинулась на краешек стула и, понизив голос, жарко зашептала:

— Ох, Эдушка, между нами, может, и не стоило мне влезать, но не смогла в стороне остаться… Жила рядом со мной семья: Татьяна — это соседка, Сергей — отец семейства, и Катенька. Татьяна работала, как проклятая, в шесть утра из дома уйдёт, в двенадцатом часу только возвращается. Катенька во втором классе училась и спортом занималась, художественной гимнастикой. А Сергей… — Варвара сердито фыркнула. — Обыкновенный алкоголик. Грузчиком работал в магазине, да только его выгнали за воровство. Бутылок десять водки вынес, в сапогах прятал по одной. Ну и как его выгнали, — словно с цепи сорвался. Я, бывало, читаю вечером, а мне в стенку — бах! — бум! — это Сергей Таню бить начинает. Ревнует будто, что она работает допоздна. А на деле — это она Кате два журнала новых купила с картинками, а не бутылку Сергею. И так каждый день. Я и стучала, и в полицию звонила… Толку-то. Это он, как выразился, «семью учит», тьфу! — Варвара Николаевна стукнула кулаком по кухонному столу так, что жалобно звякнувшая о блюдечко чашка развалилась на части и чай пролился на пол. — А один раз прихожу к Кате обед подогреть, а она сидит боком. Смотрю — у девочки вся скула фиолетовая. «Я, — говорит, — сама виновата. Папа мне приказал суп куриный сварить, а я плиту включить не смогла, и на занятия торопилась…». Ну и не сдержалась я. Вечером Сергей возвращался из магазина с очередной бутылкой — сумел у жены деньги отобрать, а я без костюма вышла на лестничную клетку. Ох и визжал сосед, что поросёнок! Я ему доходчиво объяснила, что будет, если он ещё раз тут покажется. И хорошо мы зажили без него! Катя высыпаться стала, Татьяна расцвела прямо. Отказалась от вечерней работы и домой приходить пораньше стала. На развод подала. А сегодня вот объявился Сергей, да не один… Решил отомстить — из квартиры всё ценное вынести. Я домой отошла костюм на часик снять — уж очень жмёт, если долго носить. Сам знаешь, как неудобно в теле становится. А Сергей, гад, словно знал про это. Я только грохот услышала. Еле в костюм взлезть успела, даже про грудь с животом забыла, и бегом обратно! А он уже ждал. Зарядил мне стулом в лицо, пока его подельники — такие же дебоширы — сервиз и технику в пакеты складывали. А один из них Катю за руку схватил — и за собой тащит. У меня в глазах от гнева потемнело, честное слово! Катеньку одним рывком из рук мужика выхватила, второму в лоб с размаху дала, а в Сергея вазу швырнула… Дружок его меня ножом в бок ткнул, да вот только живота-то не было, забыла ж я его! Так в рёбрах лезвие и застряло, уже дома вытащила. Как трофей себе оставлю. Сбежали они в итоге, ничего прихватить с собой не успели. А я стою посреди погрома этого, дышу тяжело, и думаю, что сейчас разорвётся костюм на части — такой себя огромной почувствовала!

Она замолчала. Эдгар молчал тоже. Внимательно осмотрев костюм, портной тихонько вздохнул и отложил кожу. Варвара Николаевна заёрзала на стуле и, чтобы скрыть беспокойство, принялась вытирать тряпкой разлитый чай. Перед глазами промелькнуло лицо Катеньки, и Варвара с тоской подумала: «Зря рассказала Эдгару… Теперь не даст мне личину эту, накажет, что вмешалась в человеческие дела. Ну и пусть. Не могла я в стороне стоять».

— Стоило это того? — словно подслушав мысли, медленно произнёс Эдгар и склонил голову. — Как считаете?

— Стоило, — решительно кивнула Варвара Николаевна. — Чего бы мне это… не стоило. Уж простите…

— Знаете, что я вижу? — мягко перебил её портной и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Между нами говоря, вам действительно мал костюм. Я подправил и тут, и там, но делу это сильно не поможет — ещё день-другой, и рассыплется на кусочки. А догадываетесь ли, почему он стал мал?

— Почему? — эхом отозвалась Варвара.

— Потому что вы выросли из него. И здесь есть одно только решение, если хотите прежнюю внешность оставить.

— Какое?

— Сшить вас воедино, — спокойно ответил Эдгар, не замечая, как затряслись руки Варвары Николаевны, — до конца жизни. Вашей, разумеется. Но, боюсь, с такой личиной долго и не прожить — возраст возьмёт своё.

— Сколько? — тихо спросила Варвара, не веря в происходящее.

— Не могу сказать. Заменю, конечно, ноги — с вашей отвагой им следует быть покрепче. Думаю, где-то…

— Три?

Эдгар удивился:

— Отчего же. Десять точно, а там как ухаживать будете.

Они снова замолчали. Варвара, если б могла, заплакала бы. Но у скелетов нет слёзных желёз, и она твёрдо решила, что поплачет потом, когда обнимет Катю. Когда начнёт жить.

Эдгар же, разгладив костюм, опрыскал его ароматной жидкостью из большой стеклянной бутылки, и протянул Варваре Николаевне:

— Примерьте. И если всё устраивает — я срежу все пуговицы. Больше они вам не понадобятся. Нет, пожалуйста, за ширму.

Выходя из квартиры, женщина чуть задержалась на пороге. Рассердить портного было страшно, но любопытство взяло верх. Варвара посмотрела на Эдгара и робко спросила:

— Эдушка, но почему? Чем я заслужила твоё благословение?

Скелет, убирая со стола осколки чашки, ответил не сразу. Пожав плечами, он хмыкнул:

— Я помню всех своих клиентов до последнего. Все их истории. Моя работа — не шить, как кажется на первый взгляд, а слушать. А помните ли вы хотя бы себя? За что вас наказали?

— Не помню, — виновато покачала головой пожилая женщина и нервно сцепила руки в замок. — За что?

— За равнодушие. Но сегодня вы доказали, что больше не подвластны ему. Вы пожертвовали собой ради другого — это ли не показатель настоящего искупления? — Эдгар выбросил осколки в мусорное ведро и, потуже затянув пояс махрового халата, зябко поёжился. — Совсем кости не греются. Хорошего дня вам, Варвара Николаевна. И хорошей жизни.

Я ткнул указательным пальцем в пупочку звонка и, стянув с головы шапку, попытался пригладить волосы. Отрезанная заботливой маминой рукой чёлка упорно лезла в глаза, и я оставил бесполезную затею. В конце концов, Анька согласилась со мной погулять не из-за моей причёски.

Не успел я снова надеть шапку, как дверь распахнулась. На пороге показалось мама Аньки — Вера Васильевна.

Осмотрев меня с ног до головы, она кивнула:

— Здравствуй, Костя.

— Здрасьте, Вервасильна, я к А…

— Да уж понятно, что не ко мне. — Женщина оглянулась. — Аня, Костя пришёл. Ты скоро? — Не дождавшись ответа, Вера Васильевна двинулась вглубь квартиры, бросив мне из-за плеча: — Заходи, закрывай дверь. Чаю будешь?

— Да нет, нам уже идти надо, у нас билеты на восемь часов.

— Так ещё рано же, — ответила мама моей подруги прежде, чем скрылась в комнате.

Я потоптался на месте, вытирая ноги об старое полотенце, аккуратно расстеленное возле порога, но раздеваться не стал. До сеанса оставалось ещё два часа, применение которым я уже нашёл. Точнее, его нашла моя мама, убедительно попросив о помощи. Отказаться я не смог.

За дверью комнаты раздался торопливый шёпот, и я прислушался. Говорили, конечно, Анька с Верой Васильевной. Обсуждали предстоящий вечер.

— Губы, губы подкрась, возьми помаду мою.

— Отстань, мам, мы же в кино идём, там всё равно темно, кто меня увидит.

— Как «кто»? А Костя уже не считается?

— Он меня и без помады видел, ничего, не испугался.

— Ну хоть духами помажь, за ушком вот, и тут…

— Мам, ну прекрати!

— Не мамкай! Может, он сюрприз приятный тебе устроит какой. В кафе отведёт, например.

Я переступил с ноги на ногу. Сюрприз-то и правда намечался, только не факт, что он покажется Аньке приятным. Но пути назад уже не было — свои обещания нужно сдерживать. На меня надеялись.

Анька выпорхнула из комнаты, цокая по полу каблучками. На ней было блестящее синее платье, обрамлённое по краям бахромой, которое ей очень шло, а в руках подруга держала лаковую сумку с длинным ремешком.

Заметив мой взгляд, Анька покружилась по комнате:

— Ну как?

— Во! — Я поднял вверх большой палец, искоса поглядывая на часы. Время поджимало. От Аньки это не укрылось.

Спешно накинув зимнее пальто, она помахала матери на прощанье, и мы вышли из квартиры. На лестничной клетке, оглянувшись по сторонам, Анька поднялась на носочки и чмокнула меня в щёку. Я замер.

— Чего ты? — Девочка повела плечом. — Не ожидал?

— Не ожидал, — кивнул я. — Тут такое дело…

— Ну? Что за дело, ради которого мы так спешим?

Я вызвал лифт и, стараясь держаться ровно, пояснил:

— Мама попросила зайти в соседний подъезд к её подруге, тёть Лизе, и прикинуться Дедом Морозом. Дочку поздравить. Это всего на пять минут, — быстро добавил я, наблюдая за реакцией одноклассницы. — Послушаю стишок и вручу куклу. Ты даже заметить моего отсутствия не успеешь!

Аня подняла брови:

— Где ты видел Деда Мороза без Снегурочки? Нет уж, вместе пойдём. Ещё

забудешь чего, знаю я тебя!

Я, наконец-то, выдохнул.

На чердаке было тепло и сухо. Полупрозрачные ниточки паутины оплетали углы помещения, словно укутывая его в белёсый ажур. Пауков Надя не боялась, как и насекомых. А здесь их оказалось предостаточно: то тут, то там сновали усатые тараканы, похожие на засохшие от старости изюмины, торопливо скрываясь от взора девочки; блохи — маленькие и вертлявые, всё норовили пробраться под ткань хлопковых колготок и вдоволь напиться крови; а на деревянной раме покоились хрупкие коконы-куколки мотыльков, дожидающиеся своего часа.

Надя села на пол и, по-турецки скрестив ноги, ласково провела кончиком пальца по маленькому, ещё не оперившемуся крылышку птенца, с любовью приговаривая:

— Махонький, до чего же махонький!

Большеглазый птенец требовательно раскрыл серый клюв и запищал. Его братья, точно такие же голые и беззащитные, вторили ему. Надя ловко подхватила ползущую по оконному стеклу зелёную гусеницу, и сунула в первый же раскрытый клюв. Остальные голубята раскричались ещё громче, и Надя хихикнула. Птенцы забавляли её.

В дверь чердака забарабанили. Надя, задумавшись на секунду, недовольно отмахнулась, и повернулась обратно к птенцам:

— Скоро вернётся ваша мама и доделает гнёздышко. И покормит заодно. Вот, ещё одну гусеничку — и хватит! — Она двумя пальцами сжала извивающееся туловище гусеницы и положила в гнездо. — Вы же мои хорошие!

Натужно скрипнули старые ржавые петли, и дверь распахнулась. В помещение вихрем ворвались ароматы еды, готовящейся в квартирах: где-то варили борщ, жарили картошку, пекли пироги… Должно быть, последние — с шестого этажа. Так могла пахнуть только выпечка бабушки Дины. И только в один день.

Надя разом вскочила на ноги и, сжав кулачки, рассерженно крикнула:

— Я не разрешала входить!

В дверном проёме показалась худенькая девочка, укрытая с головой большой вязанной шалью чёрного цвета. Сложив руки на груди, девочка подметила:

— А я и не вхожу. Видишь, — кивком головы она указала на порог, — не переступила. Бабушка Дина давно зовёт тебя, а ты не слышишь, вот и попросила меня забежать. Время чаепития.

— Я не хочу чаю, — упрямо отозвалась Надя, стараясь скрыть урчание желудка. — Поля, уходи. У меня птенцы одни!

— Никуда не денутся твои птенцы, — насмешливо фыркнула Поля. — Даже улететь пока — и то не смогут.

— Посмотрела бы я, как ты заговорила, если б это были котята!

— Котята бы тем более не улетели, — хихикнула девочка в шали и поманила Надю согнутым указательным пальцем. — Ну пойдём, Надька, бабушка обещала сегодня показать фотоальбом! Тот самый, помнишь, в белой обложке и с розами! Мы же только начало его посмотрели. Потом опять целый год ждать.

Поколебавшись, Надя обречённо вздохнула и, спешно вытерев руки о жёсткий серый фартук, кивнула Поле:

— Ладно, иду. Скажи бабушке Дине, что прикрою только окно, и сразу спущусь.

Поля с недоверием покосилась на небольшую щель между ставнями, через которую в помещение проникал терпкий весенний воздух, и приподняла брови:

— Долго его прикрывать, там же щель с палец толщиной. Хочешь, помогу?

— Хочу. Уйти и закрой дверь — этим ты мне больше всего поможешь!

— Грубая ты, Надька, — вздохнула Поля. — Над всеми возвышаешься, но ничего не видишь. А говорят, чем ближе к солнцу — тем добрее. Врут, видимо.

Поля поплотнее укуталась в шаль и, аккуратно прикрыв дверь, ушла.

— Зато в подвале твоём сплошь добро и счастье, — буркнула Надя, подходя к окну. — Сидишь под полом и радуешься сырости, плесени и бесконечной ругани соседей.

Оглянувшись, Надя удостоверилась, что никого на чердаке больше нет и, ловко просунув руку под узенький подоконник, выудила пожелтевшую от старости тетрадь. На яркой обложке, украшенной вырезанными из газет фигурками птиц, угловатым почерком была выведена жирная надпись: «Секреты хозяйки чердака», а чуть ниже виднелась приписка поменьше: «Принадлежит Наде, не трогать!».

Девочка пролистнула до чистой страницы и, достав из кармана фартука огрызок карандаша, проставила на первой строчке дату, а затем, снова посмотрев на птенцов, расписала повадки каждого парой-другой фраз. Собираясь уже закрывать тетрадь, она вспомнила о чём-то и, немного поколебавшись, быстро дописала: «Поля снова лезет без спроса. Войти без разрешения не может, но жутко раздражает своими попытками! Нужно порог цедрой намазать. Пусть каждого, кто без спроса приходит, пятнами покроет!».

Спрятав тетрадь обратно под подоконник, Надя закрыла створку. Сняв фартук, она повесила его на кривой толстый крючок, вбитый в стену, и отряхнула испачканное платье. К бабушке Дине полагалось заходить чистой и опрятной. Нерях бабушка не любила.

Спустившись на шестой этаж, Надя осторожно постучалась и, не дождавшись ответа, вошла в квартиру. Со стороны кухни раздавались громкий смех Поли и шутливое ворчание бабушки Дины. Надя проскользнула в ванную комнату и прикрыла дверь. Начисто вымыв руки, девочка поправила спадающую на глаза чёлку и легонько похлопала себя по щекам.

Хотелось выглядеть нарядной, румяной и живой, совсем как Поля. Та, хоть и жила под полом, обделённой себя не чувствовала, и шутливо представлялась «берегиней подвального мира». Она вообще не обижалась и не унывала. Всегда улыбалась, подтрунивала над бабушкой Диной, играла с малышнёй в «классики» и учила ребят постарше обращаться с кошками.

Надю это злило. Злило, что Полю ничего не могло расстроить. Злило, что она тратит время на детей, которые будут обижать созданий природы, как им не объясняй: станут кидать камни в птиц, поджигать сухую траву, ломать кусты, привязывать к хвостам кошек банки… Злило, что она, Надя, как не скрывай, очень хотела быть похожей на сестру не только внешне.

Зайдя в кухню, девочка чуть поклонилась бабушке Дине. Старушка улыбнулась в ответ и, ловко соскочив со стула, поспешила к плите.

— Сейчас, Наденька, я пирожки подогрею. Пока ждали тебя, они уже остыли…

Надя заспорила, неуютно ёрзая на стуле, но Поля толкнула её локтем и подмигнула, указывая на бабушку:

— Бабушка Динара, а в честь чего сегодня пирожки? Сегодня же вторник, а значит, день ореховой пасты.

Бабушка замахнулась на Полю полотенцем, и девочка захихикала.

— Эх, паразитка! Словно сама не знаешь, что за день… И говорила же, не называй меня так. Дина я, Дина!

— А «Дина» — это потому что живёшь на среднем этаже, посередине дома? Дина-середина!

— Вот я тебе…! — Старушка поставила в центр стола кастрюлю с пышущими жаром пирогами. — Полина — шутница-на-два-с-минусом.

Поля схватила пирожок и, откусив от него, заговорила с набитым ртом:

— Неф, бабуфка. Не в вифму, — она с трудом проглотила кусок и добавила: — И не смешно. Тут надо…

— Бабушка Дина, — перебила сестру Надя, подливая чай из заварного чайничка в чашки, и делая вид, что не замечает взгляда Поли. — Пирожки просто замечательные! И чай вкусный. Тот самый, с абрикосом, да?

Бабушка Динара или, как она просила себя называть, Дина, хитро прищурила тёмные и блестящие, как спелые маслины глаза, и довольно кивнула. Чай этот она доставала очень и очень редко, только по праздникам. И то — не всяким. Лишь тем, которые были связаны с её прошлым.

Старушка казалась сухонькой и маленькой, на голову ниже сестёр, и почти всегда чуть сгорбленной, словно бы постоянно носила что-то на спине. Кожа её, сухая как пергамент, и тёмная, как кора дерева, истончилась настолько, что на кистях рук проглядывалась паутинка багряных вен. Пальцы, скованные артрозом, почти не слушались, и бабушка с трудом могла удержать в руках даже чашку.

Но она никогда не жаловалась на здоровье. Этим они оказались похожи с Полей. Не жаловаться, когда больно, и улыбаться, когда страшно.

Но раз в год бабушка доставала любимый абрикосовый чай, пекла пирожки с картофелем и говядиной, и пела одну-единственную песню — «Вьюн над водой», а затем рассказывала о своей жизни, украдкой вытирая слёзы.

Так было и в этот раз. Пока Надя мыла посуду, Поля устраивала бабушку Дину на кресле: подложила под спину и шею подушки и укутала ноги толстым колючим пледом из верблюжьей шерсти. Старушка была им не родная по крови, но ближе неё у девочек никого никогда не существовало.

— Бабушка, ну расскажи, почему же ты была Динарой, а стала Диной, — упрямо заявила Поля, усаживаясь на полу. Шаль её, аккуратно сложённая, лежала рядом.

Надя недовольно цокнула языком и посмотрела на сестру, занимая краешек дивана. В руках она перекатывала спелый мандарин, испускавший сладкий аромат. Поля отодвинулась, недовольно поглядывая на фрукт. Запах ей не нравился.

— Ох, ну уморишь же, Поля. Со свету сживешь вопросами! Подай мне альбом, вон тот, белый. — Бабушка взяла протянутую книгу в толстом переплёте и раскрыла на середине. — Вот она… Эта. Тут мне пятнадцать лет — почти как вам — и меня ещё зовут Динарой.

— Ты ещё не была Хранительницей? — Поля чуть склонила голову, внимательно рассматривая старушку.

Та тихонько хохотнула:

— Не была. Хранительницей я стала намного, намного позже, когда переехала в Москву, в эту самую квартиру.

Поля удивилась:

— А почему ты ей стала так поздно? Так сама захотела? Мы вот с Надькой с рождения знали, что нам предстоит…

— Потому что нам выбора не давали, глупая, — хмуро подметила Надя, искоса поглядывая на фотографию, где была изображена маленькая смуглая девочка в расшитом цветами платье. — Мы такими родились уже.

— Верно, — бабушка Дина примирительно подняла руку. — Девочки, вы обе правы по-своему. Вы родились берегинями — смелыми и сильными… — она постаралась подобрать слово, но не смогла.

На помощь ей пришла Надя:

— Богинями.

Поля заливисто рассмеялась, крутя у виска пальцем, а бабушка Дина покачала головой:

— Нет, не совсем. Вы — хозяйки скрытых миров. Больше, чем обычные люди, но и не такие сильные, как боги. Вас создала сама природа, чтобы оберегать своих беззащитных детей — голубей на чердаке и кошек в подвале. Им никто, кроме вас, не поможет. Никто не защитит. А я родилась как раз обычным человеком, и прожила им много лет. Пока не поняла, что хочу охранять этот дом. Помогать нуждающимся словом и делом. Поддерживать уют. Каждый, если захочет, может это делать. Нет в этом ничего сложного. Но не так уж и много желающих, — вздохнула бабушка Дина. — У стариков уже сил не хватает, а у молодежи — терпения. Но это не их вина. Время такое.

До самого конца перелистнув страницы альбома, бабушка Дина замерла. А затем дрожащей рукой выудила из-под обложки фотоальбома старенькую выцветшую фотографию и, на секунду прижав её к сердцу, показала сёстрам. Изображённые на снимке молодые девушки, державшиеся за руки, казались радостными. Если бы кто-то хотел нарисовать счастье, то оно, несомненно, выглядело бы именно так.

Поля привстала с места, чтобы разглядеть портрет, и через мгновенье воскликнула:

— Бабушка, да это же ты! Какая красавица, ух! А что за девушка рядом с тобой? Такая миленькая!

Бабушка Дина печально вздохнула и прикрыла глаза, окунаясь в давние и не очень приятные воспоминания. Каждое слово давалось ей с трудом, а голос, ещё недавно задорный и насмешливый, выдавал волнение.

— Давно это был, ох, как давно… Когда я ещё под Казанью жила, была у меня подружка, Люда Иваненко. Я без родителей росла, помощи ждать было неоткуда, потому и работать рано стала. То полы помою в подъезде, то письма разнесу. Но денег не хватало, конечно, что там платили… И однажды познакомилась с девочкой. Она с собакой вышла гулять. Та мне ведро в подъезде перевернула, и вся вода грязная по ступенькам — прыг-прыг, до самого низа. Мне так горько стало — словами не передать. Я на пол села и заплакала. Лью слёзы и бормочу тихонько себе под нос: «Снова мыть нужно, от начала и до конца. А через полчаса уже смена на почте. И пообедать не успею. Тамара Рашидовна ругаться будет. Точно будет». А девочка посмотрела на меня так серьёзно, будто решаясь на что-то, вздохнула, рукава засучила и за тряпку взялась. «Беги, — говорит, — на почту, я сама всё помою. Из-за Тильды тебе работы прибавилось, значит, я виновата». А вечером они меня с собакой ждали у почты. Я удивилась, даже испугалась сначала. Но девочка, представившись Людмилой, успокоила и пригласила к себе в гости. Сказала, что мама напекла пирогов с говядиной, а одним им это не съесть. Так мы и подружились. Жили они с мамой вдвоём, если Тильду в расчёт не брать. Отец в Москву уехал, когда Люда ещё маленькой совсем была. Она и не знала его толком. Рассказывала, что письма пересылали друг другу несколько раз, пока в школу ходила, потом перестали. Но они и без него справлялись.

Мама Гуля меня дочкой считала. Помогала деньгами, кормила, и на работу еды давала, чтобы я у вокзала жареные пирожки не покупала. В то время всем сложно жилось: ни денег, ни одежды хорошей… В парикмахерскую сходить — для меня за праздник считалось. А нам, девчонкам, и получше одеваться хотелось, и тушь ленинградскую купить… Но мама Гуля ухитрялась два платья сшить за ночь — Люде и мне. Чтобы обе красивыми были…

Бабушка Дина замолчала, дрожащей рукой с любовью поглаживая чёрно-белую фотографию. Лицо у неё разгладилось, словно бы на кресле сейчас сидела та самая юная девушка со снимка. Но взгляд остался прежний — полный печали и сожаления.

— Здорово как… Добрая сказка получается, да? — шёпотом спросила Поля, обнимая колени, и перевела взгляд на Надю. Та молча сидела, вытянувшись в струнку, и мысом туфельки ковыряла старенький линолеум. Плотно сжатые губы, насупленные брови, — всё выдавало напряжение. Стараясь не встречаться взглядом с сестрой, Надя убрала мандарин в кармашек платья и повернулась к бабушке Дине:

— Неспроста ты, бабушка Дина, рассказываешь нам это. Что же случилось такого, из-за чего ты фотографию спрятала?

Старушка вздохнула, украдкой вытирая слезящиеся глаза:

— Любовь случилась. Как и у многих. Из-за любви петь хочется, танцевать, жить. А после — повеситься. Страшная это штука, девочки. Прекрасная! — и страшная. Вот как бывает. В городок наш приехал из Казани молодой парень. Его по распределению в местную больницу направили врачом. Красивый, высокий, широкоплечий. Чего уж говорить — на него все девчонки заглядывались! Ещё бы, у нас-то только слесари за пастухи жили, а тут — образованный, умный. Как вы уже, наверное, догадались, Ильнур Люду заприметил. Она добрая была, хорошая, помогала всегда. И чего таить, права ты, Полечка — очень милая: с ярко-синими, как грозовое небо, глазищами и мягкими светлыми волосами. Мама Гуля говорила, что это отцовские корни сказались — он в Киеве родился до войны. Ох, что-то повело меня… Ильнур долго ухаживал за Людой. То цветов принесёт, то брошку красивую подарит или колечко какое, с красным камушком, то конфетки-подушечки в кульке из толстой серой бумаги… Смену закончил на работе — и бежит к подъезду, ждёт, пока Люда с Тильдой на вечернюю прогулку выйдут. Я знала, что и подружке он нравится. Видела, как глаза у неё светились, слышала, как голос дрожать начинал. И такая меня злость взяла! — бабушка Дина с протяжным стоном спрятала лицо в ладонях и покачала головой.

Надя с Полей переглянулись, но заговорить не решились. Время — единственное, что требовалось в этот момент бабушке. И девочки поняли это.

— В восемнадцать лет в голове ветер гуляет. Ничего я с собой поделать не могла. Словно мне повязку надели какую, взор закрывающую на всё, кроме Ильнура. Вижу их с Людой вместе — и выть хочется. И не смогла я сдержаться. Предала самого дорогого человека. Думала, что так лучше будет. Что найдёт Люда ещё своё счастье с другим парнем. Устроилась я в больницу помогать, да и увела Ильнура. То там покажусь, то тут за руку возьму. Он, к слову, и не сопротивлялся. Быстро у нас всё закрутилось. Сватать меня не к кому идти было, не к маме Гуле же! Та со мной здороваться перестала. Люда, как узнала про нас с Ильнуром, ни слова мне не сказала. Посмотрела только так же серьёзно, как в нашу первую с ней встречу, и ушла. Я потом уже узнала, что она забрала Тильду и уехала к отцу в Москву. А мы с Ильнуром поженились и начали свою жизнь устраивать. Только вот недолго длилась радость моя. Я себе Ильнура напредставляла, а в жизни он оказался совсем другим. Жёстким, даже жестоким. Грубым. Слова ему лишнего не сказать — кричать начинал, ругаться. А потом и поколачивать меня стал. То постирала плохо, то обед остыл, то на полу соринку увидел какую, то с почтальоном говорила долго слишком… Детей нам Аллах не дал. Я тогда переживала, плакала, а теперь понимаю — к счастью это. Иначе бы не нашла я в себе силы уйти. А так и не держало ничего. Мне двадцать восьмой год шёл, когда я решилась. Поняла, что не могу так больше. И что всё это время, пока я жила с Ильнуром, не только он меня мучал, но и совесть собственная. Всё это мне в наказанье было, что так с единственной родной душой обошлась. Я хотела найти Люду, в ноги ей упасть и прощения просить. Но где она живет, как устроилась, нашла ли отца — не знала. Мама Гуля к тому времени уже умерла, а меня Ильнур даже на похороны не пустил. Видимо, и сам вину за собой чувствовал, вот и не хотел никаких ниточек с семьёй Иваненко иметь. Собрала я сумку, пока муж на ночном дежурстве был, — он на тот момент уже завотделением стал, и зачастую по две смены работал, — и уехала на перекладных до Москвы. Разговорились с одним водителем, я ему рассказала, что в никуда еду. А он пожалел меня, глупую. Довёз в Москве до Трёхгорной мануфактуры, у него там тётка ткачихой работала. Она меня к себе в ученицы взяла. В тот день я и перестала быть Динарой. Отсекла свою половину имени, как и подружку когда-то. Как я дальше жила — долгая история. Скажу только, что помучалась по общежитиям, пока за выслугу лет комнату не дали в этой самой квартире. А в девяностые годы, когда деньги появились, мне повезло крупно — смогла целиком её выкупить у соседей-пьяниц, очень уж она мне понравилось. А Люду пыталась отыскать, да где её найдёшь в таком большом городе! Не по улицам же ходить, людей расспрашивать… Осознала я тогда, что предавая других, особенно тех, кто тебе доверяет, навсегда теряешь частичку своего сердца… С тех пор много воды утекло. Я сама стала помогать другим, кто в трудную ситуацию попал. А в итоге вот, — старушка обвела рукой помещение, — стала Хранительницей дома. Ко мне все ходят, все доверяют. Поклялась, что больше никогда никого не предам. Буду поступать так, как подсказывает совесть, чтобы после не жалеть. И ни разу обещания своего не нарушила. А сегодня вот очередная годовщина того дня, когда я в последний раз Люду видела. Потому и отмечаю, будто бы оказываясь в миг, когда мы только подружились: в махонькой квартирке весенним вечером, с пирогами и абрикосовым чаем, Людиным любимым… Когда она ещё не знала, кого пожалела.

Повисшую в комнате тишину нарушало лишь жужжание мухи, бьющейся об оконное стекло в надежде на свободу. Закатное солнце клонилось к горизонту, мягко освещая комнату тёплыми лучами, и длинные причудливые тени прыгали по стенам.

Поля снова посмотрела на фотографию:

— Нет, бабушка, что ни говори — но какая же ты красивая! И сдался тебе этот Ильнур. С такой фигурой и густыми волосами можно было и другого найти кого.

— Небось мыть их — одно мучение, — поморщилась Надя, тоже заглянув в альбом. С фотографии на неё смотрела красивая статная девушка с тёмными глазами и толстой косой до пояса.

— Ну лучше уж так, чем как в частушке про тебя, — парировала Поля.

— В какой частушке?

— «Как у нашего у Кузи три волóсинки на пузе».

Надя залилась краской и сжала руки в кулаки. С трудом она выдохнула через плотно сжатые зубы, стараясь успокоиться, и процедила:

— Как бы тебе, Поля, кто волосы не повыдирал. Мало ли так на улице выйдешь, а тут раз! — и стая птиц налетит.

— Попробуют пусть, — фыркнула Поля, внешне выглядя непринуждённо и ровно, но пульсирующая на шее венка свидетельствовала об обратном. — Как раз моим малышам пора на охоту выходить, а то всё корм да корм…

— Прекратите! — бабушка Дина так лихо стукнула по подлокотнику кулаком, что лак покрылся сеточкой мелких трещин. — Вы не ругаться должны, а помогать друг другу! Вы же две стороны одной медали! Вы сёстры!

— Знаешь, бабушка Дина, — медленно поднимаясь с дивана, скривилась Надя. — Уж лучше одной, чем с такой сестрой. Сама сказала, что родство не от крови зависит. Ты мне, к примеру, не родная, но куда ближе, чем Полька.

— И мне бабушка ближе, чем ты! — Поля вскочила на ноги, и, сделав шаг вперёд, обвиняюще указала на сестру. — У тебя, Надя, сердце сухое, как птичий помёт! Сколько я не старалась, как не пыталась подружиться — ничего не получается. Хоть мы и сёстры, общего у нас ничего нет!

Надя фыркнула, скрещивая руки на груди:

— И к счастью! Даже не представляю…

— Перестаньте же! — бабушка Дина перебила Надю и взмолилась, прикладывая руку к груди: — Прошу вас, милые, умоляю, не ссорьтесь! Наговорите гадостей — и сами потом жалеть будете! Знаю, знаю, о чём говорю. Сама такая была… И до сих пор жалею, неужели не поняли вы? Никогда со злом и грубостью счастья не найти! Ох, больно как…

Надя со злостью посмотрела на сестру:

— Довольна? Испортила вечер, дура!

— Я испортила? — ахнула Поля. — Да я, Надька, только и стараюсь, чтоб острые углы твои сгладить! А вот дура — это точно. Другой бы кто, поумнее, давным-давно плюнул на это дело.

Вспыхнув, Надя выскочила из комнаты и бросилась прочь. Добежав до лестницы на чердак, девочка выхватила из кармана мандарин, швырнула его на пол и принялась остервенело топтать, размазывая по полу. «Не пройдёшь сюда больше, хоть тресни!», — мстительно подумала она, представляя лицо сестры, и рассмеялась. А после ловко забралась наверх, захлопнула за собой дверь и, прижавшись к ней спиной, отдышалась.

Птенцы запищали, завидя Надю. Вернувшаяся пара голубей — их родители — закурлыкали и затоптались на месте, приветствуя хозяйку чердака. Надя устало присела возле них и погладила по круглым головкам.

— Вы же мои хорошие… Никто, как вы, не понимает…

Девочка не успела договорить. За дверью, где-то у низа лестницы, раздался шум, а следом приглушённый крик. Надя поняла, что это сестра, которая не может пройти дальше из-за запаха мандарина, и хихикнула. Спустя минуту шум стих, и вместо него послышался громкий топот — Поля, не дождавшись ответа, убежала.

Надя посидела ещё с час возле птиц, разговаривая с ними, делясь переживаниями, спрашивая совета и тихонько ругаясь на сестру. А затем, убаюканная тихим курлыканьем, успокоилась и уснула.

Ранним утром Надю разбудил монотонный стук дождя о металлическую крышу. Потерев глаза, девочка широко зевнула и, перевернувшись на другой бок, подложила руку под щёку. Раздался раскат грома, а следом сверкнула молния, расчерчивая тёмное небо. Громко захлопали крыльями всполошённые голуби.

Надя вздрогнула от испуга и, резко сев, окинула чердак взглядом.

— Что такое? Малыши? — Она в один прыжок оказалась возле гнезда и, подчитав птенцов, чуть успокоилась. — Фух, напугали! А?

Сизая голубка, кружась на одном месте, взволнованно закурлыкала.

— Кто пришёл? Ничего не понимаю! — Надя перевела взгляд на сидящего чуть поодаль голубя. Тот с готовностью откликнулся. — Как это? Кто же разрешил? А Поля там? Как это «нет»?

Сорвавшись с места, Надя чуть не споткнулась о лежащий на полу матрац, и ударилась голенью о маленькую тумбочку. Зашипев от боли, девочка допрыгала на одной ноге до двери и распахнула её. В нос ударил мандариновый запах. Спускаясь по лестнице, Надя поморщилась и с жалостью оглядела остатки фрукта, размазанные по полу.

Вбежав в квартиру бабушки Дины, Надя прислонилась к косяку и отдышалась.

— Ой, бок колет… Фух. Поля! Поля, ты тут? Бабушка Дина!

В квартире стояла тишина. Лишь стрелка больших настенных часов тихонько тикала, отмеряя минуты.

Надя прошла на кухню, окликая сестру и бабушку, но ей никто не ответил. На столе, прикрытом белой скатертью, одиноко покоился исписанный листочек, подоткнутый под сахарницу. Взяв его в руки, Надя прищурилась.

— Так, чего тут… «Надька, бабушке плохо с сердцем стало. Я до тебя не докричалась. Вызвала врача, увезли в больницу. Поеду с ней. Поля», — девочка откинула листок, прижимая ладони к разгорячённому лицу. Очень хотелось заплакать. Заплакать — и чтобы всё сразу стало хорошо. — Как врача? Как с сердцем плохо! Полька, да куда ты поехала, ведь ты, ты — берегиня подвального мира! А там котят твоих замуровывают! Заживо! Я же не слажу с ними!

Недолго думая, Надя побежала в коридор. Схватив первую попавшуюся одежду с вешалки, она решительно выскочила из квартиры и, путаясь в широких рукавах бабушкиного пальто, поспешила на улицу.

Возле подъезда столпились жители. Кто-то спорил. Другие кричали, не выбирая выражения. Некоторые же тихо стояли в стороне, не влезая в разговоры, но таких оказалось совсем мало.

Работники в синих куртках, не обращая внимание на возмущённых жителей, закладывали продухи подвала. Лишь один мужчина, грузный и усатый, спрятавшись от дождя под стоящим рядом деревом, курил, вяло отмахиваясь от жителей.

— Ну что, приказ, ну! Я его, что ль, придумал? Скажете тоже!

— Там же коты, как вы можете! — вскрикнула женщина, пытаясь одной рукой удержать зонт, а другой — вырывающегося сына.

— Григорь Сергеич, продолжаем? — с сомнением откликнулся один из работников, и усатый мужчина кивнул: — Делайте, делайте. Коты-шмоты. Развели антисанитарию! — начальник сплюнул в траву и, бросив туда же бычок, растоптал его ногой. — Мусора не будет. И вони. Вы нас, ваще-то, благодарить должны!

— Они-то как раз поменьше сорят, — с отвращением фыркнула Надя, проследив за движением Григория Сергеевича.

Тот смутился, но ничего не сказал. И окурок не поднял.

Надя чувствовала себя беспомощной. Была бы тут Поля, то обязательно бы разобралась. Не дала погубить котят.

— Как вам не стыдно! — продолжала голосить женщина, ища поддержки у толпы, и та с готовностью подхватила: — Изверги! Живодёры!

Надя растерянно огляделась, чувствуя, как сильно колотится сердце и потеют ладони. Надо что-то делать. Нельзя позволить им… Не простит потом Полька, что Надя всё видела — и ничего не сделала. И сама Надя себя не простит.

Всю оставшуюся жизнь будет мучаться, как бабушка Дина. Как бы не ругались они с сестрой, права бабушка — кроме друг друга никого у них нет. Поля бы не дала в обиду птиц. Надя это точно знала.

«Ну держитесь!», — решилась девочка, смахивая со лба капли дождя, и тоненько свистнула.

Григорий Сергеевич хмуро посмотрел на неё, но не успел ничего сказать.

Прошло несколько секунд, и раздался шорох, нарастающий с каждым мгновением. Девочка хитро улыбнулась, задирая голову.

Закружившаяся стайка голубей, спикировав, налетела на рабочих. Те побросали инструменты и, пытаясь спастись от птиц, бегали по двору. Двое из них попытались вбежать в подъезд, но дорогу им перегородила женщина с зонтом, выставив тот, как пику:

— Ну уж нет! Поймёте теперь, что животные чувствуют, когда спрятаться негде!

Её сын, отбежав подальше, поманил ребят, наблюдающих в стороне, и подхватил с земли ком грязи. Друзья с готовностью присоединились к нему.

— Получай, фашист, гранату! — Размахнувшись, мальчик метнул ком. Тот угодил Григорию в затылок, и мужчина разразился бранью. Ребята с гиканьем принялись забрасывать рабочих грязью.

— Вася, ты что! — ахнула мать мальчика, опуская зонтик. — В светлой куртке — и в клумбу! Сам стирать будешь!

Рабочие побежали к припаркованной машине, не обращая внимание на вопли своего начальника. Голуби преследовали их до тех пор, пока те не скрылись в салоне, нетерпеливо подпихивая друг друга в спины.

— Дайте хоть котят вытащить! — крикнула Надя, наблюдая, как Григорий Сергеевич, облепленный грязью, пытается добраться до машины.

— Да нет там никого! — взвыл мужчина, прикрывая голову от ударов крепкими клювиками, и опрокинулся навзничь.

— Как — нет? — удивилась Надя.

— Вот так! Димон глянул, сказал, пусто! Мы и стали закладывать! Кыш, кыш! Бешеные! А ну пшли отсюдова!

— Они не бешеные, — Надя с облегчением выдохнула, ощущая дрожь в коленях, и снова свистнула. — А справедливые.

Голуби послушно взмыли ввысь, повинуясь просьбе хозяйки чердака. Надя оглянулась на ликующих жителей и довольно скачущих мальчишек, и шагнула к распластанному на земле Григорию Сергеевичу.

— Уезжайте. Здесь есть кому присматривать за животными. Есть кому ухаживать и защищать. А вернётесь… — Надя присела рядом и, заглянув мужчине в лицо, понизила голос до зловещего шёпота: — … призову столько голубей, что они вашу машину на крышу дома поднимут. Вместе со всеми вами внутри.

Не говоря ни слова, Григорий перевернулся на живот и пополз к машине. Его сотрудники осторожно приоткрыли дверь, всё ещё с сомнением окидывая небо взглядами. Самый крайний из них втащил начальника внутрь. Взвизгнув шинами, автомобиль сорвался с места и скрылся за поворотом.

Надя выпрямилась в полный рост, ощущая, как струйки воды стекают за шиворот. Раздались редкие хлопки, уже через минуту превратившиеся в овации. Девочка засмущалась, с благодарностью поворачиваясь к людям, и искренне рассмеялась. Впервые за долгое время.

Дождь прекратился, и первый луч, пробившись сквозь тучи, осветил двор.

Вскоре жители дома, обсуждая произошедшее, стали расходиться. К Наде подбежал тот самый мальчик, развязавший грязевую войну.

— Ты — Надя, да?

— Да, — кивнула девочка, закрывая глаза и подставляя лицо солнцу. — А ты — Вася.

— Ага. Ты ж сестра Полькина? Она про тебя рассказывала. В общем…

— Что такое? — Надя, наконец, посмотрела на мальчика.

Тот заговорщически подмигнул:

— Дядька прав был. Нет в подвале котят.

Надя вздрогнула, только сейчас вспомнив слова Григория Сергеевича. Под ложечкой засосало от ужаса. Нет, всё равно Поля не простит… Потеряли малышей.

— Где же они?

— Так я… Короче, — Вася выдохнул, собираясь с духом. — Как услышал, что едут подвал зарумо… завумо…

— Замуровывать.

— Ага. Замуво… Тьфу. В общем, тут же побежал к котятам. Нас всех, — мальчик указал на друзей, — Поля учила, как обращаться с ними. Я их в коробку посадил да вынес тихонько. Их там всего-то шестеро.

— И куда же дел?

Надя почувствовала укол совести. Она всю жизнь считала детей злыми, а они оказались куда добрее и умнее, чем она сама. И храбрее.

— Так домой отнёс, — бесхитростно ответил мальчик. — Пока мама не видела. Я уже соседей оббежал, поспрашивал. Двоих заберёт из пятой квартиры семья. Одного — девчонка с третьего этажа. Ещё одного — друг мой, Мишка, он в соседнем доме. Остались двое. Попробую мамку уболтать, может, разрешит кошечку оставить. Там есть такая, коричневая с белыми полосками. Красивая-красивая! — Вася мечтательно зажмурился. — Я и имя ей уже придумал. Точнее, из книжки взял. Там мальчик превратился в кота и подружился с кошкой настоящей. Но умер потом после драки, а когда обратно стал мальчиком и нашёл котёнка, не вспомнил, как… В общем, Дженни назову.

— Здорово! — искренне восхитилась Надя, ласково погладив мальчика по взъерошенным волосам. — А последнего куда?

— Последнюю, — исправил Вася. — Тоже девочка. Но не нашёл ещё ей хозяина.

Надя вздохнула.

— Давай пока заберу к нам. А там придумаем. Только у меня ещё одно дело есть…

Пока довольный мальчик побежал домой, Надя, подозвав голубку, что-то сказала ей. Птица, курлыкнув раз-другой, легонько качнула головой и улетела.

Забрав котёнка, Надя поднялась в квартиру бабушки Дины. А там, не поддаваясь сомнениям, достала из верхнего ящичка ингредиенты и принялась месить тесто. Для тех самых пирогов с говядиной, как учила бабушка.

Вернувшаяся вечером Поля застала сестру за мытьём полов у чердака. Девочка замялась, неловко переступая с ноги на ногу, и поправила сползающую шаль.

— Спасибо.

Надя обернулась на звук и, отложив тряпку, приподняла брови:

— За что?

— Что котят… спасла. И меня выручила.

— Котят не я спасла, — хмыкнула Надя. — А ребята со двора. Их благодари. А что на счёт тебя… Так для чего ещё близкие нужны?

Поля помолчала, обдумывая что-то. Не выдержав, она растерянно посмотрела на Надю и выпалила:

— Что же мне делать теперь… Кого беречь?

Надя успокоила сестру:

— Найдутся ещё подопечные. Сама знаешь, люди не перестанут выкидывать ненужных им котят. Да проходи, чего стоишь?

— Так мандарин же… — Поля беспомощно развела руками. — Не смогу.

— Сможешь. Я всё вымыла. Заходи теперь, когда хочешь.

Поля сделала осторожный шаг, принюхиваясь, затем и другой, пока не подошла к сестре почти вплотную. Они обнялись. Как Надя не старалась, слёз сдержать не сумела, хотя и пыталась это скрыть. Поля мягко поглаживала её по спине, утешая.

— Как там бабушка? — встрепенулась Надя, отодвигаясь от сестры.

— Хорошо. Переволновалась. Нельзя ей, возраст уже. А тут мы со своими ссорами…

Надя внезапно встрепенулась:

— А сколько время?

— Восемь почти.

— Ой, Поля, бежим! А то сейчас опять заволнуется!

Поля удивилась, следуя за сестрой по пятам:

— Почему? Чего ты задумала?

Надя хихикнула и, обернувшись, прижала палец к губам.

— Это секрет! Я отправила голубку разузнать кое-чего. Найти, точнее. И она нашла. А я потом позвонила… Пойдём, скоро увидишь! Главное успеть.

Ростик шмыгнул носом, затягивая колючий шарф на шее, и вытер мокрое от слёз лицо. Мама снова, снова заставила надеть этот ужасный цветастый комбинезон.

На коричневой ткани перемешивались узкие белые овалы с крупными жёлтыми кругляшками в центре, от чего мальчик чувствовал себя огромной яичницей на покрытой копотью сковородке. Но сильнее всего злило, что раньше комбинезон носила Яра, старшая сестра Ростика. И он, несомненно, больше подходил девчонкам.

Ростик ненавидел его всем сердцем. Да так, что хотел одним утром разрезать ножницами, искромсать на маленькие неровные кусочки и запрятать в угол между стеной и книжным шкафом. Но не достал до ящика с мамиными швейными принадлежностями, а канцелярские ножнички для бумаги издевательски кусали ткань, не причиняя ей вреда.

Хлопнув напоследок дверью, Ростик вышел на лестничную клетку и прислонился к стене, чтобы отдышаться. Нельзя плакать, никак нельзя! Ребята во дворе не поймут. А то и вовсе засмеют. Капитаны не плачут! Не просто же так в любимом мультике, который по три раза на дню показывают на канале «Карусель», поётся: «Капитан, капитан, улыбнитесь, ведь улыбка — это флаг корабля».

А Ростик сегодня — капитан ледяного корабля, столкнувшегося с лавиной из снега и водой из чайника. А ещё с соседкой бабой Ларисой, которая из вредности вышагивает вокруг корабля, а вчера чуть не поскользнулась в итоге на покрытой льдом дорожке возле трапа. А потом прогнала всех детей и пригрозила разломать корабль своей клюкой, если ещё хоть раз кто-то на него заберётся.

Сильнее лавины Ростик боялся только бабу Ларису. Она могла, чего доброго, и родителям наябедничать. Или того хуже — Ярославе. Яра тоже взрослая, она не поверит, что баба Лариса сама возле корабля крутится.

Взрослые всегда верят только взрослым. Думают, что те врать не будут. А они ещё как врут! Потому что боятся, что их уважать перестанут. Смешные. Уважать надо за дела, а не слова. Слово — оно же лёгкое, его выпусти — весь мир облетит, и не устанет. Никак они этого не поймут!

Но если Яра узнает, тогда — всё, прощай, заметённый снегом двор! Прощайте и вы, зимние каникулы. Здравствуй, школьная литература за третий класс.

Ростик передёрнулся, представляя, как проводит вечера за толстенной хрестоматией в сиреневой обложке, с тоской слушая развесёлые крики друзей за окном. И твёрдо решил, что как только завидит издалека бабу Ларису, то соберёт всю свою храбрость в кулак, подтянет лямки комбинезона подмышки, чтобы не сковывал движения, и помчится как можно дальше.

Мальчишки во дворе радостным гиканьем встретили Ростика, выбегая навстречу. Приветствовали своего капитана, хлопая по спине, шутливо отдавали честь, и предлагали разукрасить флаг — белый платок, втихаря утащенный из дома Витькой, лучшим другом Ростика — почти высохшими фломастерами.

Ростик важно кивал, выслушивая предложения, и улыбался, втайне гордясь своей командой. Молодцы, ну какие молодцы!

Артём добыл деревянные пяльцы, очень уж походившие на штурвал, Витька — платок, Мишка — два куска толстого светлого картона, способного укрепить нос корабля, а Никита — большой холщовый мешок, который отлично подойдёт под хранение несметных сокровищ: горсти потемневших монеток, длинных пластиковых бус, десятка тёмно-зелёных бутылок и главной ценности — маленькой прямоугольной зажигалки «Zippo».

— Команда, слушать мою… команду, — Ростик запнулся, подбирая слово, и тут же исправился: — Приказ, то есть. На нас надвигается шторм! Артём!

— Есть, капитан! — откликнулся худенький мальчик в смешной синей шапке с помпоном.

— За тобой паруса!

— Есть!

— Витька! То есть, Виктор!

— Я, капитан!

— Будешь… Будешь отвечать за оружие! Пушки — к бою!

— Пушки заряжены! — Витя бережно выложил на импровизированную палубу туго слепленные снежки, чуть прихлопывая их сверху, чтобы не укатились. — Ядра на месте!

— Михаил!

— А? Ой, то есть, да! То есть, слушаю! — Миша откинул в сторону

недолизанную сосульку. — Всегда готов!

— Ты сегодня кок!

— А чего ты обзываешься? — насупился мальчик, переминаясь с ноги на ногу. — Сам ты кок!

— Разговорчики на корабле! — Ростик выпустил облачко пара из вымышленной трубки, важно вышагивая между друзьями, и, поравнявшись с Мишей, шепнул: — Кок — это повар, дурак!

— Сам дурак! А чего сразу повар? Я стреляю хорошо! Знаешь, как? Чего сразу Витька? Чего не я?

— Как сказал капитан, так и будет, — отрезал Ростик, возвращаясь на небольшое возвышение из снега. — Никита, ты — доктор. Будешь нас лечить после войны.

— С кем воюем? — весело откликнулся Никита, поправляя на поясе маленькую сумку с пустыми блистерами от «Цитромона» и «Но-шпы».

— С Кракеном.

— Краке-кем?

— Кракеном! — Ростик тяжко вздохнул, потирая чешущийся под шапкой лоб. Ну и команда! — Потом расскажу. Я в книжке у Яры видел. А сейчас…

Разговор перебил тоненький голосок, раздавшийся сбоку от корабля:

— Приветствую, земные полулюди! Не пугайтесь, я хочу только с вами говорить.

— А чего это мы «полу»? — густо покраснел самый маленький из команды, Мишка. — А чего это… А?

Они обернулись на звук. Притопывая на снегу тоненькими кривыми ножками, большеголовое и пучеглазее существо серого цвета с любопытством разглядывало мальчиков. Короткие ручки крепко сжимали металлическую пластину.

— Ты кто? — ошалело спросил Ростик на правах капитана.

— Я прибыл на третью планету для обмена опытом в составе научной экспедиции. Скажите, полулюди, как называется механизм, который вы натянули поверх своих тел?

— Чего? А?

— Да тихо ты, — отмахнулся Ростик, во все глаза разглядывая необычного гостя. — Механизм? Ты про одежду?

— О-деж-да, — повторило существо, водя крошечным пальчиком по пластине. — А как вы различаете, какая кому принадлежит?

— А ты кто? — влез в разговор Витька, становясь рядом с Ростиком.

— Я — представитель пятой планеты. Моё имя Пуньк.

— Пуньк? — Мишка расхохотался, хватаясь за живот.

— Болит? — Никита с готовностью вцепился в сумку.

— Послушайте, подслушайте! — Пуньк примирительно поднял вверх ладони. — Я не хотел делать больно вам, полулюди! Простите меня. Я уйду, очень скоро уйду. Скажите, как вы различаете о-деж-ду?

Ростик ответил, удивляясь то ли появлению необычного существа, то ли его незнанию:

— Да по цвету же!

— Цве-ту? — переспросил Пуньк, делая очередную пометку. — Что такое «цве-ту»?

— Ну вот же, — Ростик указал на свой комбинезон, еле сдерживая гримасу отвращения. — Мой с… жёлтыми пятнами. И белыми. У Вити — чёрный. У Артёма — тоже чёрный, но в синюю полоску. У Никиты на локтях зелёные накладки. А у Мишки… У Мишки шоколадные пятна на воротнике, потому что он корзиночки с кремом постоянно ест.

— А чего это я постоянно? А? А чего я…

— Простите, полулюди, я не понимаю, что такое «цвет», — Пуньк развёл ручки в разные стороны, — я вижу только ночь или… — он принизил голос, переходя на благоговейный шёпот, — … день.

— Тогда Витька, — Ростик указал на друга, — целиком в ночи. А я… Получается, в ночи, на которой есть два дня, один внутри другого.

Пуньк радостно запрыгал:

— Понял, понял! У того полу-человечка — ночь. У другого — тоже, но с ночными линиями. У третьего — ночь с дополнительным усилением конечностей в виде ночи. Четвёртый облачился в ночь со слоем съедобной ночи. А у тебя… — представитель пятой планеты с уважением поклонился Ростику до самой земли, сложившись при этом вполовину, — ночь с двумя днями, из которых один поглощает другой, отожествляя нить времени. Красиво. Таких механизмов больше ни у кого нет?

— Ну… — Ростик потёр затылок, смущаясь. Подобных комбинезонов и правда уже не сыскать — они давным-давно исчезли с прилавков. К счастью. — Вроде как.

— Ты должен гордиться этим. У нас на планете никто не может позволить себе день. Он маленький и очень дорогой. Наверное, ты — правитель полулюдей? Только командиры его носят, правильно?

Витька пихнул Ростика в бок, не позволяя ответить, и с гордостью подтвердил:

— Ага! Он — наш командир!

Пуньк снова поклонился.

— Я обязательно расскажу, что на третьей планете есть великие полулюди. Спасибо за опыт. Теперь я готов к отчёту. И к вашим вопросам, — внезапно инопланетянин встревоженно завертел головой. — Что такое «Я-ра»?

— А что? — заволновался Ростик, начиная оглядываться. Сердце ухнуло в пятки. — Причём тут Яра?

— Я слышу, как кто-то говорит про вашу группу ей. Приказывает разобраться. Громко приказывает. Наверное, тоже командир?

— Нет, это местный Кракен, — буркнул Ростик, а затем пояснил растерянному Пуньку: — Чудище такое. А Яра, Яра что?

— А она… Так-так… — Пуньк замер, прислушиваясь, и на его голове приоткрылось два маленьких отверстия. — Она говорит, что вы никому не мешаете на детской площадке. Ваше техническое средство из замёрзшей воды — кропотливая работа. И что надо ходить либо мимо площадки, раз не нравятся детские голоса, либо идти… Что такое «в жо-пу»?

Никто и ответить не успел, как крошечное тельце представителя пятой планеты обхватил мягкий зеленоватый свет, и Пуньк исчез, оставляя после себя только полукруг из примятого снега.

Через несколько минут на дороге показалась фигура Яры. Чеканя шаг, девушка подошла к детской площадке и, громко поздоровавшись с мальчиками, поманила Ростика. Он с готовностью бросился к сестре и, обхватив её руками за пояс, крепко обнял.

Девушка ласково погладила Ростика по голове, удивляясь:

— Ты чего, малыш?

— Ничего. Просто рад.

— Чему? Кстати, видела тут бабку эту, с первого этажа. Ларису. Если она

хоть ещё раз вас с площадки прогонит — сразу говори мне. Дети ей, видите ли, мешают. Привыкла она воздухом дышать на лавочке, а от шума голова у неё начинает болеть. Пусть в парк идёт тогда или у подъезда сидит. А можно и дома форточку открыть в таком случае.

Ростик ничего не ответил, ещё крепче прижимаясь к сестре.

— Как нагуляешься, домой приходи, капитан. Я тебе подарок купила со стипендии.

— Какой? — с надеждой заглянул в глаза сестре мальчик. Вдруг раскраску, как у Никиты? Такую, по которой водишь мокрой кисточкой, и картинки сами становятся цветными! Или ещё лучше — набор пахнущих одеколоном фломастеров! И можно будет разрисовать флаг, да так ярко, что даже на пятой планете увидят!

— Фломастеры, — с улыбкой подтвердила Яра. — А ещё новый комбинезон. Тёмно-синий. Без всяких рисунков, как ты и хотел.

— Знаешь, Яр, — с чувством произнёс Ростик, — а мне и этот нравится. Он красивый. Ни у кого такого нет. Только у капитана.

Антон Огородников устало потёр лицо и, откинувшись на спинку стула, уточнил у сидящей напротив женщины:

— Алёна, я правильно понял? Ты хочешь, чтобы я нашёл доказательства, что Федю довели?

— Верно, — кивнула заплаканная Алёна. — Поверьте, Антон Харитонович, Федя не такой! Он очень добрый, обожает нас с сыном, каждые выходные ездит к моей маме, помогает там… А ещё очень внимательный к своим подчинённым, знает дни рождения каждого, и непременно дарит им что-то памятное…

— Все вы — близкие ему люди, — подметил Огородников. — Неудивительно, что он заботлив. А вот… как её… Ирина Петровна… — Антон украдкой подсмотрел в лежащие на кухонном столе бумаги. — …

Горемчук — совершенно другое дело. Она никто Фёдору. Зачастую мягкие и ласковые в семье люди жестоки к окружающим. Потому как не испытывают к ним уважения, любви, привязанности. И, соответственно, сожаления.

Алёна схватила мужчину за руку:

— Вы же знаете его! Он сожалеет! Очень-очень!

— Даже если так, — Антон высвободил ладонь из липких пальцев девушки и с сочувствием улыбнулся, — максимум, на что можно рассчитывать: признание, что действие совершено в состоянии аффекта. Однако аффект — когда бьют первым попавшимся под руку предметом. А Фёдор воспользовался…?

— Букварём, — тихо подсказала Алёна.

— Именно. Сомневаюсь, что твой муж всегда носит с собой незаменимый атрибут для первоклассника. Особенно если учесть, что вашему сыну всего-то полтора месяца, и совершенно случайно учебник в рюкзаке Фёдора оказаться не мог.

— Антон Харитонович, миленький, помогите! Христом Богом прошу! — всхлипнула Алёна. — Вы же умный, внимательный! Кроссворды любите, игры настольные, детективов у вас на полке вон сколько! Хотите, я вам каждый день буду обеды и ужины носить? И всю квартиру мыть два раза в неделю! И денег, денег дам! — девушка засуетилась, трясущимися руками выуживая из кошелька смятые купюры. — Если мало, то я в долг возьму! Заложу квартиру, если нужно. Только помогите! Выясните хотя бы, зачем он это сделал?

Антон снова вздохнул, взлохмачивая тронутые сединой волосы. Помочь он, если бы даже и хотел, — никак не мог. Даже не знал, с чего начинать.

Детективные истории и правда любил — сказалось детство, проведённое в обнимку с творчеством Конана Дойля, Агаты Кристи и других классиков. Сейчас же их сменили более современные писатели: Джеффри Дивер, Джонатан Келлерман, Фрэнк Тилье… Но все они, без сомнений, относились к мэтрам жанра.

— Алён, убери деньги. Это для полиции дело. Я только предположить могу. Ты мне вот что расскажи: какое событие могло послужить мотивом для нападения? Может, Ирина Петровна обидела как-то Федю? Нагрубила?

— Она в МФЦ работает, — Алёна громко шмыгнула носом и потянулась за уже остывшей кружкой чая. — Я же недавно паспорт потеряла, ну и пришлось восстанавливать. А заодно и Артёму свидетельство о рождении сделали. Так вот как мы их забрали, Федя словно взбеленился! Ногами затопал, разбил рамку с фотографией своей семьи. Ну та, помните, где ещё прапрадеды его возле старого дома стоят? А потом куртку схватил и убежал. Дверью хлопнул так, что штукатурка сыпаться начала. Артёмка заплакал. Я не знала, что делать: то ли ребёнка успокаивать, то ли за Федей бежать… Отвезла сына к маме, — пока дожди идут, она в квартиру перебралась с дачи, — и по всем местам, где муж мог быть, начала искать. А там и из полиции позвонили…

Алёна снова заплакала. Горько, навзрыд. Так, что защемило сердце даже у повидавшего в жизни многое Огородникова.

Антон нахмурился. Встав со стула, он заложил руки за спину и принялся мерять кухню шагами.

— Странно. Федя, по правде говоря, действительно спокойный человек. По крайней мере, казался таким. Как сосед — и вовсе идеальный: не сверлит по выходным, обязательно занесёт почту, если ящики перепутают, а когда вы из отпуска приехали, подарил бутылку виноградной ракии. Казалось бы — соседи, не друзья близкие. Ан нет, вспомнил, что я «Горки лист» упоминал как-то… И про предков всегда с трепетом отзывался, восстанавливал их дом, — а тут взял и фотографию разбил? Единственную сохранившуюся с тех дней? А после и вовсе на женщину напал. Хорошо хоть, что не убил… Получается, что-то спровоцировало Федю именно после… — Огородников замер и медленно повернулся к Алёне. — Погоди-ка… А покажи мне паспорт свой? И свидетельство Артёма.

— Сейчас принесу! — Соседка с готовностью вскочила с места и бросилась к входной двери. — Я мигом!

Вернулась она через пару минут. Протянув Антону паспорт и яркую папку с вытесненной на обложке фигуркой аиста, Алёна подошла к окну и застыла, наблюдая за стекающими по стеклу капельками дождя.

Плечи её дрожали, а руки нервно теребили занавеску. Если бы некий художник пожелал изобразить физическую форму скорби, она бы выглядела, несомненно, как Алёна в данный момент.

Антон открыл бордовую книжечку и, изучив данные, снова нахмурился. А затем сверил их со свидетельством о рождении. Некоторое время он сосредоточенно размышлял, переводя взгляд с одного документа на другой, пока лицо его не прояснилось.

— Алёна?

— А? — женщина обернулась, испуганно поглядывая на соседа.

— Назови мне полные ФИО. Свои, мужа, сына. Вот прямо по слогам, громко.

Алёна непонимающе приподняла брови:

— Что?

— Данные, — нетерпеливо повторил Антон, продолжая буравить паспорт взглядом. — Фамилия, имя, отчество. Феди, твои, Артёма. Просто произнеси их.

— О…опёнкин Фёдор Никитич. Опёнкина Алёна Витальевна. Опёнкин Артём Фёдорович.

— Вот! — Антон потряс документами. — Вот! Опёнков Фёдор! И Алёна! И Артём! Там буква «ё» в каждом слове. А в паспорте?

— Как? — Алёна схватилась за лицо. — Как в паспорте?

— Везде «е». Опенкин, — Антон с нажимом выделил букву. — Федор. Не «Фёдор», а «Федор» получается. Как и Алена, и Артем Федорович. Федя мне жаловался как-то, что фамилию часто коверкают. Оскорбляют его этим. Мол, его род — старинный, шёл ещё из деревни Опёнкино в Смоленской губернии, оттуда и фамилия появилась. У него же отчий дом там?

— Там, — одними губами прошептала соседка.

— А его «пивной пенкой» дразнили в школе, потому как многие фамилию писали через «е». Я тогда внимания не обратил, — признался Огородников. — Ну кого не дразнили? Всем доставалось от сверстников. Дети злые, им бы только дай повод над слабым поиздеваться…

Алёна только кивнула. Антон ещё раз осмотрел документы.

— Сейчас «ё» выходит из письменности, её всё меньше и меньше употребляют. Но чтобы в официальных документах? Странное дело. Где, говоришь, Ирина Петровна-то лежит?

— Лежала. Выписали уже. В «Склифе» находилась, — Алёна вытерла нос тыльной стороной ладони. — Там у меня сестра двоюродная медсестрой работает. Я у неё потихоньку узнала, как состояние Ирины. Думала принести чего, супчик там, может, или курочку запечённую… Но Леська сказала, что уехала Ирина. Отказалась от лечения. Травмы были, конечно, но несильные — чего там книжкой настучать можно… Синяков пару только. Паспортистка испугалась больше.

— А можешь сестре позвонить? Мне бы адресок Ирины. Съезжу, поговорю. Вдруг выясню что.

— Хорошо. Конечно. Спасибо вам, Антон Харитонович, спасибо!

Алёна достала телефон из кармана штанов и, в спешке промахиваясь по цифрам, только с третьего раза набрала номер сестры.

Антон почувствовал, как сердце наполняется азартом. Хоть в жизни он никогда не работал в правоохранительных органах, и юридический факультет не оканчивал, под натиском родителей сменив мечту на практичность, расследования — то, что действительно приносило ему удовольствие.

Стоило чуть глубже вникнуть в проблему, — реальную, осязаемую, а не вшитую в толстый переплёт, — и версии замелькали перед глазами, подобно рою ос. Такие же эфемерные осы пребольно жалили в пятую точку, подгоняя, заставляя ступни беспокойно постукивать по полу, а тело — гореть от долгого бездействия.

Впервые за сорок с лишним лет хотелось жить.

Ирина Петровна Горемчук жила в коммунальной квартире на площади Рогожской заставы. Дом — выбеленный, украшенный причудливыми узорами, опоясанный крепким металлическим забором, — считался историческим памятником. И, как все памятники, имел лишь красивый фасад, за которым скрывалось напрочь испорченное нутро: в фундаменте зияли трещины, двери громко хлопали от малейшего порыва ветра, а нужный подъезд оказался донельзя загаженным.

Подойдя к расположенной на четвёртом этаже квартире, Огородников ткнул пальцем в кнопку звонка. За дверью послышались шаркающие шаги, а после кто-то принялся долго и сосредоточено разглядывать незваного гостя в глазок.

Антон откашлялся в кулак и постарался придать голосу доброжелательности:

— Ирина Петровна, здравствуйте! Меня зовут Антон Харитонович Огородников. Откройте, пожалуйста. Мне нужно с вами поговорить. Не бойтесь, честно слово, я не желаю вам зла! Просто хочу узнать кое-что.

— Ага. Щас. Дура я тебе что ли? Чего надо? — глухо буркнула женщина, и Огородникову пришлось ухом прижаться к оборванному дерматину.

— Вы правы, небезопасно открывать дверь незнакомцу. Хотя бы так ответьте на несколько вопросов, прошу вас.

— Куда шёл, туда и следуй! Нечего по подъездам шариться! Щас соседа позову, он тебе накостыляет! Или ментам позвоню, пусть они разбираются! А ну брысь от двери, кому сказала! Спущу собаку, будешь знать!

— Не надо, — Антон сделал шаг назад. — Не беспокойте полицию и соседа. И животное тоже пусть отдыхает. Просто скажите мне «да» или «нет». Один вопрос. Один!

Ему никто не ответил. Антон ради приличия и собственного спокойствия ещё несколько раз позвал паспортистку, дважды воспользовался звонком, но Ирина больше не откликалась.

От досады сводило скулы, а возникший недавно энтузиазм улетучивался с космической скоростью.

«Дурак старый, возомнил невесть что. Домой иди! — обругал себя Огородников. — «Холодная луна» ещё не дочитана. «Детектив», мать её. Тьфу! Жалко Федьку… Но тут ничего не попишешь — сам виноват. Нельзя людей бить, даже если они всячески на это напрашиваются».

— Любезный. Ты, ты, — раздался позади шелестящий голос, и Антон обернулся на звук. Из квартиры напротив выглянула худенькая сморщенная старушка и, воровато оглянувшись, поманила согнутым пальцем.

Антон недоверчиво прищурился, но тут же собрался с мыслями. Одинокие болтливые соседки — то, что нужно для раскрытия дела. У них и глаза, и уши, и язык увеличены в количестве и размерах. Антон знал это наверняка.

— Добрый день! — он белозубо улыбнулся старушке, но та сердито шикнула:

— Не кричи, услышит ещё Ирка. Давай, заходи в прихожую.

— А не боитесь? — подмигнул Огородников, входя в квартиру, и тщательно вытер ноги об аккуратно расстеленный у порога половичок.

Старушка оскорбилась:

— Я? Да я почти полвека в школе отвоевала. Таких оболтусов утихомиривала, что тебе и не снилось! Одна Горемчук чего стоила…

Огородников театрально удивился:

— Ирина Петровна? Неужто хулиганила? А по мне — милая женщина, добрая, очень отзывчивая. Работящая и ответственная.

— Кто? Ирка? — старуха гортанно расхохоталась. — Ты, видимо, антоним с синонимом перепутал. Ленивая, неряшливая и безответственная — вот точное определение этой вертихвостки. Поверь, я у её класса четыре года уроки музыки вела. «Фа-диез, — говорю, — теперь». А она канючит: «Палец не дотягивается!». И давай всё подряд жать, будто не инструмент перед ней, а кусок пластика бездушный. Гаммы разучивать никак не хотела! Придёт на урок и сидит как сыч, глазами хлопает.

— Может, просто ей нужен был другой учитель? — подлил масла в огонь Антон.

И не прогадал.

Бывшая учительница вспыхнула, как спичка:

— Другой? Другой?! Да лучше меня никто не учил! И все выпускники это подтвердят! Витя Лисков в консерваторию поступил! Лиза Артамонова на гастроли за границу укатила, да там и осталась. Остальные, уверена, хоть сейчас их разбуди — без запинки сыграют! Одна Ирка — прости Господи. Но, врать не буду, пальцы у неё и впрямь были на сосиски похожи. Маленькие, кривенькие, толстые. Впрочем, ничего с той поры не изменилось.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Антон.

— Видела недавно, как она из магазина возвращалась. Скрюченная, с немытой головой, вся какая-то запыханная. Из сумки платок грязный выпал, а она посмотрела него равнодушно, перешагнула и дальше пошла. Неряха. О чём я… А, да, а в руках у неё пакеты из магазина, так она их еле удерживала. Я пригляделась: ну точно, как были пальцы-коротышки, так и остались. Правду говорят: «У кого руки малы, у того и ум короток».

— Это кто же так говорит? — хмыкнул Антон.

— Я. А я знаю о чём говорю, пятьдесят лет наблюдала за руками человеческими. К чему это я… А! Чего об Ирке узнать-то хочешь? Зачем вообще приходил?

— Она мне задолжала, — легко соврал Огородников. — Много. Вот, думал, совесть проснётся. Поговорим, придём к решению…

— Совесть? У Ирки-то? Забудь. У неё отродясь её не было, ещё с тех пор, как…

— Простите, совсем запамятовал! — перебил Антон, хлопая себя по лбу. — У меня же… поезд! Да, поезд. С Курского вокзала.

— Молодёжь, — недовольно поджала губы женщина. — Память — как дуршлаг… Вливаешь в головы, стараешься, а вам хоть бы хны…

Не дослушав, Антон выбежал из квартиры и, перепрыгивая через три ступеньки, добрался до выхода. На улице он поднял воротник куртки, пряча лицо от дождя и ветра.

Мысли путались, доводили до головой боли.

«Вот в чём дело, — бормотал он про себя, все ещё сомневаясь в правильности теории, — как глупо! У безответственной и ленивой Ирины просто короткие пальцы. И из-за этого возникла проблема, чуть не поломавшая множество судеб. Когда руки лежат на клавиатуре компьютера, женщина просто не дотягивается мизинцем до клавиши с букой «ё». И, не желая усложнять себе жизнь, использует более близкую «е». И всё было бы хорошо, только вот на пути попался помешанный на родовой фамилии Фёдор, страдающий, к тому же, из-за обид в прошлом. Подумать только! Две точки, а сколько боли способны принести».

В пещере на вершине горы, покрытой толстым слоем снега, горел крошечный костёр. Дрожащие тени прыгали по стенам, будто живые.

Мантикора Хиона лениво зевнула, с тоской поглядывая на бушующую за пределами пещеры метель. Конец декабря выдался снежным и морозным, с затяжными ветрами, пробирающими до костей.

Выпустив длинный изогнутый коготь, Хиона пошевелила угли, с готовностью взметнувшие к своду пещеры сноп оранжевых искр. От скуки острый кончик хвоста нервно дёргался из стороны в сторону и без разрешения хозяйки выпускал капли яда.

— Но-но! — прикрикнула мантикора на шип. — Пошали мне тут! Знаю, что засиделся без дела. Сам видишь — погода нелётная.

В доказательство слов сложенные кожаные крылья чуть шевельнулись, демонстрируя покрытые инеем прозрачные перепонки.

Подумав, Хиона поднялась с примятой охапки сена и с наслаждением потянулась. Новогоднюю ночь она никогда не отмечала, и менять традицию не собиралась и в этом году. Лишь украсила чуток пещеру тем, что попалось под лапы, да решила плотно поужинать каким-нибудь не впавшим в спячку барсуком или, если повезёт, отбившимся от стада оленёнком.

Всё ещё сомневаясь, Хиона приблизилась к выходу из пещеры и осторожно потрогала лапой снег. Холодный, мокрый, скрипучий, прилипающий к подушечкам лап. Жутко неприятный.

Живот заурчал, напоминая, что последний раз на охоту мантикора выходила ещё в прошлые выходные. Грызть хрустящие кости и высасывать из них мозг полезно для зубов, но никак не пищеварения.

Посоветовавшись с ленью, Хиона удручённо вздохнула и вышла наружу. Главное — далеко не отходить от пещеры. Метель мгновенно скроет следы, а то и вовсе занесёт вход. Ночевать под открытым небом в такую ночь не хотелось. Новый год, всё-таки, домашний праздник. Даже если дом совсем небольшой и нечестно отбитый у волчьего семейства ещё осенью.

Вернувшись меньше, чем через час, мантикора отряхнулась, и капельки воды разлетелись по всей пещере, чуть не затушив тлеющие угли. Хиона аккуратно положила зайца возле костра и принюхалась. От пощекотавшего ноздри запаха шерсть на загривке приподнялась, а жало на конце хвоста угрожающе заблестело.

Человек. В пещере прячется человек.

Мантикора разглядела его очертания. Сжавшись в комок, незнакомец пытался то ли слиться с каменной стеной, то ли протиснуться сквозь неё.

Хиона довольно оскалилась. Килограммов пятьдесят свежего мяса, не меньше. Хотя мантикора уже и забыла вкус, но на безрыбье и рак — рыба. Можно до конца месяца не выходить на охоту, прикопав освежёванное тело в груде снега неподалёку.

— Выходи к огню. Не бойся, — ласково позвала мантикора, стараясь облизываться не так очевидно. — Я тебя не обижу.

Человек яростно замотал головой. Хиона хихикнула. Смешной. Думает, что отказом оттянет неминуемую участь. Мантикора сделала шаг вперёд, и человек резко махнул чем-то острым перед её мордой.

Хиона, замерев, с любопытством посмотрела на оружие. Зазубренное лезвие на металлической рукоятке выглядело скорее нелепым, нежели угрожающим, хоть и могло бы рассечь кожу. Любому, но не мантикоре — в её густой шерсти, покрывающей тело, увязали даже медвежьи клыки, да так и оставались, когда ошеломлённый шатун, ревя от боли и на бегу ломая тоненькие деревца, скрывался в глубине леса.

— Хороша зубочистка, — с уважением подметила Хиона. — Пригодится в хозяйстве. Сам сделал?

— Н-нет, — пискнул человек, и мантикора поняла, что перед ней девчонка. Совсем молодая, хорошо, если хоть школу окончила.

Хиона огорчённо вздохнула. Нет бы хоть раз кто посильней в логово забрёл, может, тигр какой. С таким побороться — одно удовольствие. А тут… Что с девчонки взять, — маленькой, худенькой, напуганной так, что душа, кажись, уже из тела выходит.

— Как сюда попала? Люди в Новый год дома сидят, подарки дарят и жареной курочкой животы набивают, а не в чужих пещерах отсиживаются.

— З-з-заблудилась. Я б-б-белочек фотографировала. А п-потом оступилась, со склона упала. П-пыталась выбраться, но метель н-н-началась…

От холода и страха девчонка заикалась, стучала зубами и тряслась, будто по телу пустили разряд тока.

Хиона недоверчиво повела усами.

— Кто же за рыжими шельмами в конце декабря ходит? Юлишь, как пить дать, юлишь. Твоё дело. А моё…

— П-пожалуйста, не ешьте меня! Отпустите! Я никому не скажу! — девчонка с грохотом бросилась на пол и сложила руки в молитве. По щекам её покатились крупные прозрачные капли, от которых исходил слабый запах соли.

Такие капли Хиона видела много веков назад, ещё когда Помпея цвела и благоухала. Мантикора как раз залетела туда в гости к троюродному братцу Алвиану, что происходил из рода стриксов. Ох и набедокурили они тогда: напились кикеона вперемешку с фалернским вином, поспорили, кто первый доберётся до жерла величественного Везувия, и разбудили его, свалившись внутрь во время дружественной потасовки.

Что было дальше, Хиона помнила смутно. Лишь порой вспыхивали размытые образы людей, роняющих такие же, как у девчонки, капли из глаз. Но запах — гари, соли и жжёной травы, — остался в памяти навсегда.

— Это слёзы? — уточнила Хиона, выуживая из недр памяти странное словечко, вскользь брошенное Алвианом, когда они, со смущением разглядывая горстку оставшихся людей, прощались.

Девчонка, шмыгнув носом, кивнула.

— А для чего?

— П-потому что… страшно.

— Так они волшебные? — удивилась мантикора.

— Н-нет… Обычные.

— А чем же они тогда помогут?

— Ну… — девчонка замялась. Из груди вырвался судорожный вздох. — П-после них становится л-легче.

— Интересно… Странные вы, люди. Нет бы предложить переговоры, раз уж так не хочешь быть съеденной, привести аргументы. Глядишь, и решили бы чего! А ты сразу слёзы лить начала.

Гостья с надеждой взглянула на хозяйку пещеры:

— А т-так можно было?

— Чудная ты. Дипломатия — основа диалога. Сами же так говорите, не я придумала.

Девчонка не нашла, что ответить. Но мокрое лицо утёрла. И всхлипывать перестала.

— Ладно. Всё настроение испортила, — Хиона недовольно поморщилась, подкладывая хворост в кострище. — Уже и есть неохота. Тьфу. Иди, погрейся. Уйдёшь, когда закончится метель.

— Вы меня точно не съедите?

Мантикора закатила глаза:

— Нужна ты мне. Я, вообще-то, диетическое мясо предпочитаю, а не пропитанное выхлопными газами, жёсткой водой и прогорклым маслом. Если уж во времена ловли ведьм в Салеме вы, люди, даже копчёные, на вкус походили на подошву, то что теперь говорить. Это б если совсем ничего не осталось, тогда можно.

Девчонка неуверенно выбралась из угла к огню и зябко повела плечами. Оружие она положила рядом, сунув под бедро.

Хиона молчала, наблюдая, как языки пламени потихоньку поглощают сухие ветки. Рядом покоилась тушка зайца. Девчонка заметила её и судорожно сглотнула. Мантикора истолковала это по-своему.

— Голодная? Ну, раз уж так сложилось, что вдвоём нам куковать эту ночь, придётся делиться. Только мне, чур, больше достанется. Сама понимаешь. Кто добыл — тому все лавры.

— Спасибо, не хочу.

— О, ну так даже лучше! Жарить не придётся. Мне-то жареное и нельзя, поджелудочная пошаливает. А ты б сырое есть не стала, небось.

— Меня Алей зовут, — внезапно выпалила девчонка.

— А я — Хиона. Это «снежная» значит. Хотя, признаться, снег-то я только тут и увидела в первый раз. Не люблю холод. Меня к морю тянет.

Аля задумчиво оглядела пещеру, обхватив себя руками. Страх прошёл, и теперь наружу рвалось любопытство. Девчонка заметила сбоку от входа непонятную фигуру из желтоватых палочек, очертаниями напоминающую пирамиду, и быстро заморгала.

— Что это?

— Где? — Хиона обернулась. — А! Так ёлка. Сама сложила, — добавила она с гордостью. — Не живую же ломать в лесу. Не для того она росла, чтобы потом с неделю для украшения постоять.

— А из чего ваша… ёлка?

— Как из чего? Так из костей! Лежали без дела, вот и пригодились.

Только сейчас Аля осознала, что это за палочки, и еле сдержала рвотный позыв. Украшающий верх фигуры эллипс оказался ни чем иным, как небольшим вытянутым черепом. По виду принадлежащим какой-то крупной птице.

— Ты мне лучше расскажи, зачем в пещеру полезла? Не верю я в твою историю про белочек. В сумерках их не найдёшь — по дуплам попрятались.

— Я… — Аля поджала губы, сомневаясь, стоит ли делиться с чудовищем собственными переживаниями. Но внимательный взгляд мантикоры, завывающий за пределами пещеры ветер и мягкое потрескивание хвороста разморили, и девочка решилась. — То есть, мы… — она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Мы с однокурсниками приехали в домик в деревне. Которая у горы как раз. Хотели отметить Новый год. Первый «взрослый», без родителей. Салатов нарезали, шашлык пожарили. Все пить начали сразу, беситься, подкалывать друг друга. Весело было. Но Лёша, мой сосед по парте… Он…

— Чего? — Хиона от нетерпения постучала хвостом по полу. — Ну? Не томи!

— Он пошутить решил. Я видела, как в стакан подлил что-то. А потом узнала, что они поспорили с ребятами. Не знаю, на что именно, но, когда я сказала, что пить не буду, Лёша разозлился. Запер меня в угловой комнате, и дверь снаружи подпёр. А в комнате этой дядя одного из одногруппников, которому дом и принадлежит, хранил своё снаряжение — он альпинистом… был.

— Почему был?

— Разбился, — просто ответила Аля. — Года два назад. Говорят, что-то страшное произошло, не мог он сорваться со скалы! Ещё с детства облазил тут всё вдоль и поперёк, каждый уступ знал, сам зацепы прорубал для туристов. А тут раз — и… — она понизила голос: — Одногруппник рассказывал, что места здесь странные, мистические. Даже уфологи приезжали. Вдруг дядю его напугал кто-то?

— А! Помню такого. Тоже мне, — фыркнула Хиона, — прямо «Отель у погибшего альпиниста». Меня он увидел, вот и оступился. А я спросонья была, нечёсаная, захмелевшая — за день до того ко мне брат залетал. Другой, не Алвиан. Родной. Пантолеоном зовут. У него свой замок в паре сотен километров отсюда. Я-то потому сюда и перебралась — чтоб к родне поближе. Так вот альпинист влез в пещеру, а я даже не заметила его. Зевнула, потянулась, откашлялась — от того небольшой камнепад начался. Ну и… Бросился наутёк мужичок. Ногу подвернул. Не виноват, что перетрухал, я и сама-то на отражение не смотрю по утрам — боюсь. Ну и прыгнула за ним. А он кричать начал, дёргаться. Вот такой штукой махать, прям как ты, — мантикора ткнула лапой в сторону оружия девушки. — Вырвался из когтей, и в верхушках деревьев скрылся. Там я его не смогла бы поймать. Жаль мужика. Не злой был. Кормушки вешал, буреломы разбирал.

Аля печально вздохнула:

— Жаль… Когда меня заперли, я его ледоруб и нашла. Разбила окошко, наружу выбралась и побежала. Подальше от ребят.

— Глупая.

— Знаю, что глупая! Но мне так страшно было, что я земли под собой не чувствовала!

— Что, страшней, чем со мной тут? — повела носом Хиона.

— Страшней, — подумав, кивнула Аля. — Ты хотя бы честно призналась, что со мной быть может. А ребята… Скажи, Хиона, почему так бывает? Ты же чудище! Значит, злая. А почему-то пыталась человека спасти, меня не съела…

— А что есть «зло»? Если вот, к примеру, человек добрый-добрый, мухи не обидит — он, значит, хороший. Но однажды взял — и у соседа свинью украл. С голодухи. Не смог иначе. Тут же стал плохим, получается? Или один поступок не изменил его в целом? Тогда пусть другой, сварливый и горластый, со своего двора детей гонявший, чтоб малину не воровали, отбил у той же ребятни щенка, которого они в луже топили. Стал ли он после этого лучше? Нет, Аля. Не существует людей «плохих» и «хороших», «злых» или «добрых». А я, по-твоему, чем от вас отличаюсь? Делаю так, как считаю нужным, как стучащая штука в груди подсказывает. А другие уже сами для себя решают, как мои поступки расценить: назвать их благом или истинным злом. О, слышишь, как сова ухает? Полночь наступила. Новый год начался.

Аля вскочила на ноги, чуть не споткнувшись при этом о ледоруб.

— Так давай отмечать! Нельзя время упустить!

— Это ещё почему?

— Такого момента больше никогда не произойдёт! Вдруг мы последний раз видимся? Будет, что вспомнить. Давай, Хиона, не упрямься!

Она закружилась по пещере, хохоча и подначивая мантикору. Хиона хмыкнула, вспоминая, как танцевали они с братьями много веков назад на вершине Олимпа, в шутку украшая хвосты друг друга лавровыми веточками. И, подумав, присоединилась к Але.

До самого утра они веселились, шутили, рассказывали друг другу истории: и весёлые, и не очень. Метель подпевала им, снежинки оседали на камнях возле пещеры, подсвечиваясь от отблеска костра, будто крошечные огоньки гирлянды. Полоска рассвета забелела на горизонте, забирая с собой тревоги ночи и ярость снежной бури.

— Закончилась, — выглянув из пещеры, с печалью подметила мантикора. — Значит, тебе пора… Пойдёшь влево, там увидишь сосну, у которой ствол на две части раскололся. Вот от неё вниз, и до самой тропы. А там и деревня уже будет. Не заблудишься.

— Ага, — Аля кивала в такт словам, но взгляд у неё был грустный. И она не выдержала, перебивая мантикору: — А ты со мной не можешь пойти?

— Я? Нет, мне в деревне делать нечего. Не сдержусь ещё! А потом начнётся: охоту на меня устроят, капканов по лесу раскидают… Будут ходить, палками в каждую нору тыкать, ружьями угрожать. Нет уж. Не надо мне такого. Я ж одна осталась. Ну, из рода своего. Всех перебили. Не считая Пантолеона, конечно, но он совсем ополоумел — с людьми якшается. И мантикорой уже не назвать. На, возьми, — Хиона отыскала среди кучи сена крошечный бутылёк и, отвинтив пробку, капнула в ёмкость яда из кончика хвоста. — Для твоего Лёши. Хоть раз ещё пошутить вздумает — дай понюхать. Сразу поймёт, что будет, если вдруг кто и ему подольёт чего в чашку. Ну, когда очнётся.

— Спасибо. До свидания, Хиона.

— Прощай, Аля. Не теряйся больше. И на белок не заглядывайся. Они, шельмы, только с виду безобидные.

— Не буду, — пообещала девчонка, хихикнув. И, кинув на мантикору прощальный взгляд, выбралась из пещеры.

Хиона, выждав с минутку, последовала за ней. Прячась за валунами, ныряя в сугробы, скользя вдоль верхушек деревьев, раскинув крылья, она проследила, чтобы Аля добралась хотя бы до тропы.

А потом вернулась в пещеру, хмурая и молчаливая. От непонятно откуда взявшейся злости захотела разметать костяную ёлку, растоптать, превратить в муку. Но замерла, увидев возле сложенных костей предмет с завязанным в бант шарфом.

«Ледоруб! — ахнула Хиона, бережно проводя когтем по рукоятке, от чего на металле остались глубокие борозды. — Забыла-таки! Догнать? Или пусть лежит — не велика потеря? А может, сама хочет вернуться? Когда-нибудь».

Мантикора до вечера разглядывала оставленный предмет, греясь возле костра и задумчиво грызя заячьи ушки. В вертикальных зрачках плясал отблеск пламени.

Хиона так и не поняла, что Аля не забыла ледоруб, которым оказалось очень удобно выковыривать из зубов застрявшие кусочки мяса. Она сделала первый в жизни мантикоры подарок.

Утро понедельника обещало быть для Сорина, как для классического и добропорядочного вампира, идеальным: с хмурой, по-осеннему дождливой погодой, свинцовыми, наполненными крошечными льдинками тучами, колючим ветром и полным отсутствием солнечных лучей. Он и перебрался в Лондон, так как был наслышан о туманном Альбионе ещё от своего прапрадедушки.

Выйдя из дома, Сорин нервно взглянул на наручные часы: до приезда автобуса оставалось семь минут. Двести сорок четвёртый до Вулидж Арсенал ходил нечасто, и, если опоздать на него, придётся бежать к остановке возле церкви Троицы.

Оказываться возле Божьего дома вампир не то чтобы не хотел. Просто не мог — иначе сгорел бы даже без присутствия светила на небе. От стыда-то уж точно: сказывалось тёмное и голодное прошлое.

Нужный автобус пришёл не через семь, а девять минут, и Сорин с облегчением нырнул в приоткрывшиеся дверцы.

— Извините, — тихо буркнул он, задев локтём крупную темнокожую женщину с заплетёнными в косички длинными волосами, и протиснулся в самый центр толпы, слушая безостановочную брань.

До вокзала ехали долго — извечные пробки даже здесь, в Восточной части города, начинались с самого утра, и не заканчивались с появлением звёзд. Полюбовавшись из окна на затянутое тучами небо, Сорин вздохнул: быстрее было бы и пешком. А если использовать магию и, прячась между домами или в высаженных вдоль дороги деревьях, бежать во всю силу, то можно добраться за считаные минуты.

Порой Сорин жалел, что дал самому себе обещание не пользоваться волшебством в крупных городах. А как могла бы облегчить жизнь способность влиять на разум людей!

Студенты школы, в которой Сорин преподавал уже третий год, зачастую ленились, не выполняли домашние задания, и в целом вели себя довольно беспечно, чем доводили учителя до состояния мелкой дрожи. Вампир держался стойко: никого не одурманивал, не кусал, и даже не пугал в тёмных переулках в отместку.

Но нет-нет, да представлял долгими бессонными ночами, как выпивает кровь каждого, иссушивает до состояния мумии, и с наслаждением выбрасывает тело в расположенный неподалёку Саутмир — и так довольно мрачное и загрязнённое озеро.

Но утоление жажды людьми — вторая вещь, которую запретил себе Сорин, питаясь исключительно кровью помидоров и сельдерея. И даже после этого отношения с живыми всё равно не складывались. Те на инстинктивном уровне чувствовали исходящую от бледного, болезненно худого мужчины опасность, и держались настороженно.

От чего Сорин, страстно жаждущий общения после долгих лет затворничества в семейном поместье в Румынии, очень страдал. Хоть и не признавался в этом даже самому себе.

Обыденный, до оскомины набитый маршрут: вокзал, поезд в сторону Кэннон Стрит, полчаса тряски до Гринвича, три минуты ходьбы с небольшим забегом за стаканчиком кофе, — и Сорин толкнул входную дверь в Оксфордскую интернациональную школу английского языка.

Уроки пролетели незаметно, если не воспринимать спор между турчанкой и перуанцем, переросший в очень эмоциональную ругань, за значимое событие. Когда же начали упоминаться матери, собаки и межрасовые браки, Сорин решил вмешаться и выяснить, из-за чего возникли разногласия. И очень удивился, узнав, что причина заключалась в произношении слова «огурец», он же «cucumber».

«Это вы ещё не слышали, как его русские обзывают», — хихикнул про себя Сорин, но вслух лишь предложил: — Давайте оставим фонетический разбор на следующее занятие. И каждый подготовит небольшой список из слов родного языка, которые в переводе на английский звучат, на ваш взгляд, смешно или нелепо. Согласны?

К четырём часам оказалось, что ранее запланированная со студентами экскурсия в Гайд Парк находится под угрозой отмены: у двух учителей, ответственных за это, разом изменились обстоятельства, и они никак не могли сопровождать группу. У других, способных заменить экскурсоводов, до вечера были распланированы занятия.

Потому единственным, кто лучше всего подходил на роль сопровождающего и имел при этом свободное время, оказался Сорин. К радости директора и своему недюжинному неудовольствию.

Оправдания, увещевания, угрожающее сверкание глаз, скрежетание удлинившимися зубами и, наконец, мольбы, — всё это оставило директора равнодушным. И Сорин, борясь с желанием откусить начальнику голову, со вздохом отправился в свой кабинет, чтобы собраться с мыслями и подготовиться к неминуемому. А также втайне от всех опрокинуть стопочку шотландского виски для храбрости.

Через полчаса он собрал всю группу в холле. Студенты шумели, шутили и обсуждали предстоящую поездку. Некоторые из них уже успели побывать в парке, другие ехали в первые раз, третьи, вроде как, были, но ничего не запомнили.

— Увы, погода подвела нас, — с наигранным сочувствием обратится к студентам Сорин. — Но это не повод отчаиваться! Лондон прекрасен и в облачность, и в дождь. Все готовы? Взяли ли с собой дождевики на всякий случай?

— А они нам не понадобятся! — воскликнул стоящий возле окна перуанец и ткнул пальцем в сторону. — Смотрите, солнце!

Сорин подпрыгнул на месте, не замечая, что оказался почти под потолком.

— К-как «солнце»?

— Пгекгасно! — захлопала в ладони француженка. — Наконец-то хогошая погода. У нас в Лангедоке — это на юге Фганции, если кто-то не знает, — дождей почти не бывает, и я уже устала от них здесь. Витамин Дэ очень полезен для огганизма! Особенно вам, пгофессог. Вы такой бледный!

— Он для меня опасен! — пискнул Сорин и сделал два шага назад. — С прискорбием вынужден сообщить, что поездка всё же отменяется.

— Но почему?

— Как?

— Нам ведь обещали!

Студенты возмущённо загалдели, и Сорину пришлось умоляюще сложить руки:

— Прошу простить и понять. У меня очень… э-э-э… тонкая кожа. Да, именно. Чрезвычайно тонкая. Одно касание луча — и я сгорю. В переносном смысле, конечно, — поспешно добавил он.

— Ультгафиолет пгоникает и сквозь облака, — наморщила хорошенький носик француженка. — Вы бы кгуглые сутки ходили, как гак.

— Кто?

— Гак!

Сорин потёр лоб, судорожно пытаясь придумать ответ, но, как назло, в голову лезли лишь картинки из прошлого: как нелепо погиб отец, до утра засидевшийся с крестьянами в таверне; как истошно кричала мать — да с такой силой, что даже до поместья долетело, — рискнувшая поохотиться на зимней ярмарке, и не ожидавшая, что затянувшаяся почти на неделю метель внезапно сменится на холодное и ослепительное солнце.

Потому, попятившись, как пресловутый «гак», Сорин лишь снова забормотал извинения и спешно скрылся за дверью кабинета.

И так не самое добродушное настроение испортилось окончательно. Кивнув злой взгляд на задёрнутые шторы, вампир выругался на румынском. Так искусно и грязно, что будь живы родители, то непременно ахнули бы. И упали в обмороки.

Начатая бутылка виски манила, обещала успокоение и возможность утопить печаль хотя бы временно. Кары директора или порицаний студентов Сорин не боялся. Но вынужденные границы раздражали. И укрепляли уверенность, что одиночество — извечный и неминуемый спутник тех, кто боится самого себя.

«Уеду домой, — с тоской подумал Сорин. — Там поместье без меня запустилось. И местные расслабились. Наверняка забыли, кто настоящий хозяин долины. Вот вернусь и…!».

Тяжело вздохнув, Сорин отвинтил крышку и разом ополовинил бутылку. Приятная горечь потекла по пищеводу, мягко обволакивая и затуманивая разум.

Сорин знал, что целительное для души действие алкоголя продлится лишь мгновение. На смену же ему придут лишь усталость и, увы, совсем не кратковременное похмелье.

Но он был к этому готов. Боль — единственное, что давало возможность почувствовать себя живым.

В дверь постучали. Сорин закашлялся, чувствуя, как виски попадает в нос, и спешно утёр лицо рукавом.

— Войдите! — хрипло крикнул он, пряча бутылку в стол.

Робко приоткрыв дверь, в кабинет заглянул перуанец. Помявшись, он побарабанил пальцами по косяку.

— И…извините. Мы тут… Кхм… Мистер Сорин, мы тут кое-чего одумали.

— Подумали, — машинально поправил Сорин. — Или выдумали. Или задумали.

— Придумали. Выйдите, пожалуйста.

Вампир нахмурился, окидывая студента подозрительным взглядом. В висках застучало — расплата за выпитый виски наступила как по расписанию.

— Зачем?

— Сами увидите.

Пошатываясь, Сорин послушно направился к выходу. Перуанец отошёл, освобождая проход, и, встав рядом со столпившимся однокурсниками, обвёл их рукой.

— Вот.

Как только Сорин вышел, они, как по команде, подняли вверх руки.

Щёлк! — коридор заполнили раскрытые… зонтики. Их оказалось не меньше десятка. Спрятавшиеся под ними студенты улыбались.

— Мы подумали, что если укроем вас со всех сторон… То… — перуанец запнулся, и на выручку ему пришла турчанка:

— То спасём от солнца. И оно вам не навредит. Ни капельки! Это он придумал, — девушка пихнула локтём однокурсника, и тот, густо покраснев, покосился на неё.

Сорин замер. Горло будто сковало спазмом, и он не мог произнести ни слова.

Студенты растолковали молчание по-своему, и затараторили, перебивая друг друга:

— Давайте попробуем!

— Мы посчитали, сейчас очень низкий индекс ультрафиолета!

— Если вдгуг что, мы сгазу спгячемся где-нибудь!

— Пожалуйста, ну мистер Сорин, только за порог — и обратно! Вдруг получится?

Вздохнув, вампир поджал губы, скрывая улыбку.

— Спасибо, ребята. Зонтики и правда понадобятся. Но не мне, а вам.

Забарабанивший по карнизу дождь звучал слаще самой прекрасной песни. Студенты снова зашумели, и Сорин впервые за долгое время почувствовал что-то, заставившее затрепетать сердце так, словно оно оказалось пойманной в сачок бабочкой.

«Не поеду в Румынию, — твёрдо решил Сорин. — Здесь лучше. Люди отзывчивей. И дожди чаще. Видимо, нашёл своё место под… Солнцем. А ещё в Лондоне одиночество — отличный способ перестать себя бояться, и доказать, что безвыходных ситуаций не бывает».

Насвистывая незамысловатую мелодию, Виталий кликнул мышкой по отмеченному красным цветом слоту и откинулся на спинку кресла. Влажные от духоты волосы неприятно липли ко лбу, и мужчина, резким движением зачесав их набок, кинул недовольный взгляд на решётку вентиляции. Воздуховоды в подвале дома забились пылью и работали с перебоями, а отопительные трубы пролегали как раз рядом с рабочим помещением Виталия, и оттого в кабинете было нечем дышать.

С наслаждением потянувшись, Виталий отпил томатный сок из старой кружки — с щербатыми краями и почти стертым изображением длинноухой собаки — подарка мамы, и, поморщившись, встал с кресла.

Забронировавшая время пара задерживалась. Их сеанс начинался ровно в семь тринадцать вечера, а сейчас часы показывали уже двадцать минут восьмого. Опоздание было хоть и некритичным — после них время никто так и не занял, и теперь слоты приглашающе мигали светло-зелёным, — но неприятным. Виталий перепроверил оборудование, мысленно проговорил реплику приветствия несколько раз, меняя то интонацию, то порядок слов, то концепцию в целом, но всё равно остался недоволен. В частности, собой.

Его работа — уже пятая за несколько лет после окончания института — в этот раз оказалась своеобразной и неофициальной. Соцпакет отсутствовал как таковой, в налоговую отчисления не отходили, а стаж в трудовой книжке никак не отмечался. Но вопреки всему Виталий давно мечтал работать здесь и, как только узнал через знакомых о вакансии, принялся караулить руководство возле выходов. Это дало свои плоды, и упорного мужчину заметили, а вскоре пригласили занять должность оператора.

Должность обещала быть прибыльной и интересной, с перспективой карьерного роста. Кадровая текучка не смущала Виталия, убеждённого в собственной непоколебимости, и он втайне мечтал о том, как однажды его назовут Виталием Романовичем — если не главой компании, так хотя бы помощником руководителя. И потому сделал всё, чтобы его рабочий день — первый за две недели, в котором клиенты не просто поинтересуются, но и действительно воспользуются услугой — прошёл идеально.

Компания «МЗД» — «Мелодия забытых дней» — предлагала потребителю специфические услуги: при помощи песен, ассоциирующихся с самыми значимыми в жизни событиями, — счастливыми и безмятежными или такими, которые хочется с корнем выкорчевать из памяти, — человек погружался в воспоминания. Сертификация подобных услуг оказалась непосильной задачей: ни гарантией, ни страховкой обеспечить клиента не получалось, по крайней мере, до тех пор, пока система не наладится до автоматизма. Но этого и не требовалось: клиентов оказалось хоть и немного, но они не жалели средств. Это позволяло компании оставаться нелегальной и не обращаться за помощью к пиар-менеджерам, а реклама шла через отзывы в даркнете и «сарафанное» радио.

В дверь постучали. Сначала дважды — тихо и робко, а затем ещё раз — уже сильнее. Сглотнув тугой комок в горле, Виталий откашлялся и, приняв максимально серьезный вид, распахнул створку. За ней, прижимаясь друг к другу, стояла колоритная парочка: высокий крепкий блондин в застёгнутой до горла парке и маленькая, смущённо улыбающаяся девушка в натянутой до глаз вязаной шапочке. Виталий впустил их в комнату:

— Добро пожаловать в «Мелодию забытых дней». Вы — Леонид и Вероника, верно? Меня зовут Виталий, и сегодня я буду вашим оператором. Можете оставить свои вещи здесь, — он указал на криво прибитые к стене крючки. — Думаю, вы уже представляете, что вас ожидает. Нужно лишь выбрать песню, которая ассоциируется с важным для вас днём. Порой музыка — единственное связующее между нами и нашим прошлым. Но не всегда подсознание совпадает с желаниями, так что делайте выбор с умом…

Девушка робко вытянула руку, как провинившаяся школьница, и Виталий осёкся.

— А есть риск, что мы… не вернёмся?

— Что вы, меня тогда уволят! — наигранно испугался Виталий, хватаясь за грудь, и парочка рассмеялась. Улыбнулся и Виталий, чувствуя, что смог разрядить обстановку и успокоить, наконец, самого себя. — Нет, конечно. Вы не перемещаетесь в воспоминания физически, а лишь видите их, словно сновидения. Но все эмоции и ощущения совершенно реалистичны. Поверьте, порой их невозможно отличить от настоящих.

— Тогда… Я выбираю «Riptide» Вэнса Джоя, — выпалил Леонид и посмотрел на Веронику. Та, непонимающе нахмурившись, переспросила:

— «Riptide»? Погоди… Ты хочешь вернуться…

— В наше первое свидание, — подмигнул парень и улыбнулся. — Эту песню несколько месяцев крутили по радио, и в тот вечер, когда мы с тобой встретились в баре, её диджею заказали… раз тридцать ещё, не меньше.

Ника засмеялась и смешно наморщила носик:

— Вспомнила! Точно, мы даже не допили вино из-за этого! Танцующие девчонки толкнули наш столик, и бокалы упали. Мы потом сразу поехали ко мне, и там… — она густо покраснела, и Виталий, дёрнув уголком губ, тактично сделал вид, что не понимает, о чём речь. — … и там мне плохо стало.

Леонид, скрывая улыбку, ободряюще приобнял девушку и посмотрел на оператора:

— Тогда мы должны будем…

— … просто пройти в кабинки — каждый в свою — и лечь на кушетки, — подхватил Виталий. — Рядом с изголовьем закреплены наушники. Наденьте их, плотно прижмите к ушам и защёлкните замок сбоку. Ободок создан из эластичного материала, и сам подстроится под форму головы. Из-за принудительной адаптации мозга к виртуальной среде могут возникнуть неприятные ощущения: тошнота, головокружение, паническая атака, потливость, судороги. Если понадобится моя помощь или захочется выйти из воспоминания, вам стоит лишь показать «крест» из рук, — мужчина продемонстрировал движение, повернувшись лицом к мигающей под потолком камере, — так, чтобы было видно, и я сразу же приду. Но не думаю, что это потребуется. Поверьте — ещё ни один человек не захотел добровольно покидать своё прошлое. Если вы готовы — прошу за мной!

Переглянувшись, влюблённые крепко взялись за руки и, шагнув в полумрак комнаты, проследовали за Виталием к стоящим рядом кабинкам. Леонид незаметно утёр вспотевшее от волнения лицо и, нащупав в кармане брюк бархатную коробочку, крепко её сжал.

Юноша расстегнул рубашку и, закатав рукава, принялся мыть посуду. За его спиной, болтая держащимся лишь на пальцах тапочкой, сидела молодая худенькая девушка. Лицо её, бледное и болезненное, в свете лампы казалось почти прозрачным. Девушка что-то писала в блокноте шариковой ручкой, иногда зачёркивая, а порой обводя по два-три раза, и тихонько напевала незнакомую мелодию.

— Не отвлекаю? — Вытерев мокрые руки о полотенце, Леонид подошёл к девушке и, наклонившись, поцеловал оголившееся из-под ночнушки плечо. — Ленусь, это что, стихотворение?

— Почти. — Лена нетерпеливо постучала ручкой по столу и, чуть отодвинувшись, продолжила записывать. — Текст песни. Услышала недавно у водителя такси. Очень понравилась. Хочу выучить на гитаре.

— Можно посмотреть? — Леонид протянул руку, и девушка с готовностью вложила в неё блокнот. — На английском?

— Ага, — по-детски кивнула Лена. — Что могу разобрать — записываю… Потом перепроверю в интернете. Решила записаться на курсы. Очень хочется и язык подтянуть, и гитару освоить, и на вождение пойти… — она вздохнула, и Леонид почувствовал, как в груди сжимается тугая пружина. — Как только меня выпишут после операции — непременно всем этим займусь! Знаешь, так странно: у меня за спиной двадцать лет жизни, из которых последние пять я только гуляла, веселилась, бегала из клуба в клуб… А ведь могла столько всего узнать! Мир такой огромный, оглянись! — она взмахнула руками и, пошатнувшись, чуть не упала со стула, но Леонид вовремя поддержал. — Ой, опять…

— Голова закружилась? — Леонид обеспокоено посмотрел на девушку. — Лен, надо отдохнуть. Пойдём, я уложу тебя. А хочешь, сделаю чай? Сладкий-сладкий, с мёдом и облепихой?

— Нет, — Лена поморщилась, прикладывая пальцы к вискам, и тихонько шепнула: — Можно просто водички. И включи, пожалуйста, эту песню. Очень хочется ещё раз послушать.

Подхватив девушку на руки, Леонид отнёс её в комнату и, аккуратно положив на кровать, укрыл толстым пушистым пледом. Лена прижалась к его руке холодным липким лбом и, тяжело дыша, прикрыла глаза. Леонид легко гладил её по волосам, с тоской отмечая, что с удовольствием разделил бы боль, а то и вовсе забрал целиком.

На фоне тихонько играла песня и, казалось, время замерло на мгновение, впитывая в себя звуки голосов: хриплого, со свистом — Лениного, высокого и задорного — у певца.

В тот день ни Лена, ни Леонид не знали, что виделись в последний раз.

Вероника глубоко вдохнула тёплый морской воздух и, сделав глоток фирменного кофе ресторана, подозвала официанта:

— Можно мне ещё…

Темноволосый мужчина покачал головой и, произнося слова с заметным акцентом, подметил:

— Вероника, это четвёртая порция. У тебя сердце остановится.

Ника покосилась в сторону бара, но тут же отвела взгляд и, притворно вздохнув, улыбнулась:

— Мам, я уже большая. Ещё один капучино и, обещаю, на этом всё.

Официант шутливо погрозил пальцем:

— Придёт Катерина — расскажу ей, что очень много пьёшь кофе, — он проследил взглядом за действиями девушки и добавил: — И куришь.

Вероника повела плечом, выпуская колечко дыма, и ничего не ответила.

Официант отошёл, и спустя минуту-другую в ресторан вошла Катерина — подруга Ники — и, заприметив девушку, поспешила к ней.

— Так и знала, что ты тут! Всё выжидаешь? Короче, писал Андрей, у него самолёт завтра прилетает в три. Нет, ну прикинь, мы все вместе — и в отпуске! Ой, напьёмся завтра-а-а… Кстати, может, попросим Николая встретить? Устроим сюрприз со всякими штуками-дрюками типа гавайских ожерелий. Я видела, что над балконом цветёт какое-то дерево красивое. Глициния, что ли, ну или что-то подобное.

— Давай, — рассеяно кивнула Ника, снова осматривая барную стойку. От глаз Катерины это не укрылось. Оглянувшись, девушка хмыкнула и, вытащив из пачки сигарету, закурила тоже:

— Мать, ты дырку просверлишь в стойке.

— Как думаешь, — протянула Ника, не обращая внимания на реплику подруги, и затушила сигарету в пепельнице, — что…

— Он сзади, — шикнула Катерина и, округлив глаза, кивком головы указала направление. — Не оборачивайся!

Ника напряглась всем телом. Лицо моментально покрылось мелкими бисеринками пота. Сердце стучало так сильно, что, казалось, его было слышно во всем зале. Даже всплески волн находящегося неподалёку моря были тише и спокойней. Настоящее море — манящее, опасное, сильное, сметающее всё на своём пути — бурлило где-то в душе Вероники.

Катя наблюдала за действиями за спиной подруги и, покачав головой, прикрыла глаза ладонью. Позади Ники раздался шуршащий звук, затем треск — и всё затихло. Вопросительно посмотрев на подругу, Вероника чуть повернула голову, пытаясь уловить движение за спиной. Но там уже никого не было.

Катя вздохнула и, понизив голос, пояснила:

— Он сидел позади и переключал аквариумы с омарами на другой удлинитель. А после просто уставился на тебя — и замер, как истукан. И, знаешь, что? Вы — два стеснительных придурка. Ладно он — официант всё-таки, как к клиенту подойдёт? Ну ты-то хоть не отворачивайся так демонстративно, а то со стороны кажется, что он вообще тебя не интересует.

— Перестань! — Ника, зардевшись, широко улыбнулась и, сделав последний глоток кофе, отставила чашку. — Не хочу больше кофе, и так уже давление поднялось. Ой, а можешь включить «Шазам»? Песня офигенная играет, хочу её себе закачать…

Виталий сдвинул тумблер вниз, постепенно отключая систему, и переслал данные на жёсткий диск. Ползунок загрузки двигался медленно, и, как только отметка достигла ста процентов, экран, мигнув, погас. Сеанс, продлившийся три минуты и двадцать четыре секунды, был закончен.

Они вышли из своих кабинок почти одновременно. Оба — улыбались. И оба упорно пытались это скрыть. Виталий переводил взгляд с девушки на мужчину, стараясь разгадать их эмоции, и в очередной раз удивлялся, как хорошо работает человеческая мимика.

Леонид не мешкал ни секунды. Выудив из кармана маленькую коробочку, он открыл её и протянул Нике:

— Выходи за меня?

— Я… Я согласна! — Ника захлопала в ладони, радостно подпрыгивая на месте, а после с готовностью протянула руку. — Милый, это самый счастливый день в моей жизни!

— И мой. И песня об этом напомнила. Ты же, как и я, видела нашу первую встречу?

— Конечно, а что же ещё!

Они крепко обнялись и, безостановочно улыбаясь, двинулись в сторону выхода. Их восторженными возгласами наполнилась вся комната, и Виталий изо всех сил тоже пытался почувствовать хоть капельку искренней радости.

Но его, наблюдавшего чуть ранее за воспоминаниями на экране компьютера, не покидало ощущение: единственное, что возлюбленные сейчас делали — это лгали. И не только своему партнёру. Также Виталий чувствовал, что они снова вернутся сюда, уже по очереди и скрывая это друг от друга. Потому что люди осознают, что были действительно счастливы, лишь когда настоящее перестаёт существовать, плавно переходя в прошлое.

Заперев дверь, Виталий устало опустился на кресло и потёр руками лицо. Увиденное, как бы он не хотел хорохориться, подкосило и напомнило о собственных проблемах. До конца рабочего дня оставалось полчаса, и они показались мужчине самыми длинными в его жизни. И самыми короткими — как только он принял решение уволиться.

Вновь окинув взглядом свою кружку, Виталий, поколебавшись, достал мобильный телефон и, найдя в контактах нужное имя, набрал номер.

На том конце провода ответили сразу:

— Здравствуй, сыночек. Что-то случилось?

— Нет-нет, — поспешно успокоил женщину Виталий, и чуть помолчал. Слова давались ему с трудом. — Мам, я тут подумал… Можно я в гости сегодня приеду?

— Ко мне? Ко мне домой? Конечно! Конечно, сыночек, приезжай!

Он слышал, как обрадовалась мать, как, не сдержавшись, всхлипнула, и мысленно обругал себя.

— Сделаешь лимонад? Вкусный который, черносмородиновый?

— Сделаю! Обязательно сделаю! И пирог с яблоком и корицей испеку!

— А потом включим музыку и будем танцевать, как раньше, да? — Виталий зажмурился, представляя картину, и, казалось, даже услышал песню. Ту самую, нежно любимую мамой — «Мой друг, художник и поэт».

— Давай! Придумала, сыночек, давай Никольского на пластинке?

— Ага.

— Сыночек, только скажи честно, — на секунду голос женщины сорвался, и она запнулась, стесняясь своих эмоций. — Правда ничего не случилось? Не обманываешь? Просто ты так редко…

— Правда, мам, — Виталий улыбнулся тепло и искренне, чувствуя, как начинает щипать в глазах. — Не обманываю. Подумал, что у нас с тобой совсем мало общих воспоминаний. А я не хочу жить прошлыми. Лучше будем создавать новые! Вместе.

Февраль. Самый холодный месяц в году.

Но сегодня он, желая позлить младшего братца, на удивление мягкий и безветренный.

Хлопьями падает снег, подсвечиваясь в лучах солнца, и снежинки становятся похожими на крошечные искорки. Голуби важно выхаживают вдоль бордюра, постоянно соглашаясь с невидимым собеседником. Топчутся на одном месте, поджимая озябшие лапы. Кружатся возле возлюбленных, привлекая их внимание.

Кира отвернулась от птиц за окном и, сделав глоток обжигающего язык чая, тяжко вздохнула:

— Спасибо, что выслушали. Вот такая история. Не понимаю, что делаю не так! Не молчу, но и не перебиваю. Слушаю внимательно. Прихожу аккуратно одетая и причёсанная, счёт за себя оплачиваю сама, не спрашиваю про зарплату, не рассказываю о бывших… Но очередной мужчина, сходивший со мной на первое свидание, не только не перезвонил, но и вовсе кинул в чёрный список! А в переписке расшаркивался, утверждал, какая я чудесная, как со мной интересно, и что непременно хочет сходить куда-нибудь вместе — в театр там, на выставку… А потом оказывается, что дело не во мне. Всегда, со слов, не во мне. Нет, я уверена — сглаз, не иначе. Верно Элечка со второго этажа говорит — надо к колдунье съездить какой, а то…

— Перестаньте, — Илья перебил её и ободряюще улыбнулся краешком губ. — Вы ищете причины и раз за разом находите новые, закапывая себя в руинах из сомнений и страхов. А реальность проще, чем кажется: не те люди в не тех местах и не в том времени. Эдакое комбо. Может, у человека настроение было хорошее, и он говорил искренне о желании ещё одной встречи. А потом ехал в автобусе и ему любимую куртку испачкали. Залили чем-то едким и невероятно вонючим. Он пришёл домой, сел на стул, оглядел пятно, и — раз! — всё. Последняя капля. Подумал, что всё дорогое сердцу непременно испортится. Когда-нибудь. Не сейчас, но обязательно. Куртка, люди, жизнь. И придётся снова выбирать, искать в новом родные очертания. А с появлением этого нового — редко похожего на предыдущее — придётся перестраивать привычный ритм. Исправлять. Может, в чём-то уступать. А кто любит изменения?

Кира недоверчиво поджала губы:

— Так чего он ожидал? Что незнакомый человек с первой минуты станет… Как там говорится… «Своим в доску»? О цвете носков расскажет? Мы же не роботы какие, а люди. С привычками, укладом устоявшимся. Да и возраст у меня не юный, чтобы без царя в голове болтать о том о сём.

— Тогда, быть может, вы ему напомнили кого-то? — Илья не собирался сдаваться. — Кого он отчаянно желал забыть. Прямо до зуда в сердце. Наверняка и навсегда. А тут вы появились. Книги читаете те же. Улыбаетесь так же. И ямочки на щеках похожие. Очень красивые. — Кира зарделась, кончиками пальцев дотрагиваясь до упомянутых ямочек. А Илья продолжил, выдумывая всё новые и новые варианты: — А может, решил, что не потянет ни морально, ни физически, ни финансово отношения. Или и того проще — понял, что вы слишком разные. Это не плохо и не хорошо. Но вам не по пути. И такое бывает.

Они помолчали. Кира допила чай и, покручивая чашку вокруг оси, вгляделась в прилипшие к краю чаинки. Некоторые создавали форму конверта, другие походили на миниатюрный поезд. Но оба образа свидетельствовали об изменениях в жизни и неожиданных вестях — Кира это точно знала. Элечка совсем недавно рассказывала, как определить судьбу по чаинкам. А ей можно верить.

— Придумали уже, как праздник проведёте? — между делом поинтересовался Илья, поправляя на столе стопку разноцветных папок.

Женщина пожала плечами:

— Нет. Не для меня он, а для влюблённых. Наверное, куплю по дороге домой бутылку «Вранаца» — очень уж нравится это вино ещё с тех времён, как Сербия… — она беспечно махнула рукой, не договаривая мысль. — Да и отмечу с ней вдвоём. И пиццу испеку. С ананасами. Её никто не любит. И пока я без пары, могу наслаждаться.

— Да, и я не люблю, — согласился Илья. — Но как видите, есть плюсы в холостой жизни. Можно пиццу есть, какую захочется. Фильм выбирать, ни с кем не согласовывая. Посуду не мыть сколько угодно. Плохо разве?

— Хорошо. Но иногда скучно.

— Скука — понятие эфемерное. Ощущается остро лишь когда времени предостаточно. Но сейчас она есть, — а через минуту исчезает, стоит лишь найти какое-нибудь, казалось бы, обыденное дело. А оно захватывает с головой, и уже некогда скучать — надо творить и свершать. Я вот что сказать хотел… Заранее прошу прощения, если огорошу. Сами знаете, как оно бывает внезапно, но тут уж ничего не поделать…

Кира замерла. Сердце заколотилось, как в припадке, когда она подняла глаза на мужчину и невольно залюбовалась им. Как он машинально поправляет сползшие на кончик носа очки, зачёсывает непослушные тёмные волосы, бледными тонкими пальцами расслабляет тугой узел галстука.

«Вот зачем расспрашивал. На свидание позовёт, — догадалась Кира, и тут же испугалась собственных мыслей. — А я хочу? Это ж надо к Эле бежать, косметику просить. А она уходит в пять. И голову вчера не помыла… Вот думала же, думала! Поленилась — теперь мучайся. А как же «Вранац»? А пицца? Ведь предупредил, что тоже не любит такую… Может, специально? А что люди скажут? Он же моложе, да и по статусу выше. Хотя, что мне до людей, будто жить с ними… Поболтают с недельку, а потом поинтересней тему найдут. Нет, не буду загадывать. Пусть скажет — там решим. Ох, а я тут ему про встречи неудачные рассказывала… Уж не пожалел ли часом? Или решил, что раз не особо и нужна кому, то вредничать не буду? Вот и интересовался, одна ли живу или помогает кто. А вдруг маньяк? А я разоткровенничалась…».

— Кира Валерьевна, всё хорошо? — Илья доверчиво заглянул ей в глаза и, сцепив руки в замок, откинулся на спинку кресла. По вспотевшему лбу и быстро пульсирующей на шее венке было заметно, что он волнуется.

— Да-да, — рассеяно откликнулась Кира и улыбнулась. Знала, что от улыбки появятся ямочки. Красивые.

— Мне трудно говорить, но, сами понимаете… Времена сейчас для всех сложные. Пришёл приказ, — Илья ткнул пальцем вверх, указывая на потолок, — оттуда. Директор подписал сокращение штата на пятнадцать процентов. И под него, увы, попадаете и вы. Мне правда жаль! Правда. Папа бы узнал — ни за что не простил! Он к вам с таким уважением относился! Но не могу поделать ничего…

До подготовившейся к длинному и откровенному монологу Киры смысл сказанного дошёл не сразу. Она всё ещё размышляла, соглашаться ли на свидание, и как сильно обидится мужчина на отказ, в случае чего. А когда смысл дошёл, она ахнула, роняя из рук чашку. Та с готовностью разбилась. Чаинки, неприятными на вид комочками разлетаясь по светлому полу, больше ничего не изображали.

— Как же… Как же так… Илья Анатольевич, миленький…

— Поймите, не в вас дело, совершенно в не вас! Просто обстоятельства так сложились. Компания на грани банкротства, будем своими силами справляться. Не волнуйтесь! В вашем возрасте опасно! — Он резво подскочил к Кире почти вплотную и, одной рукой обмахивая её лицо листком белоснежной бумаги, другой достал мобильный из кармана и набрал три цифры. — Алло! Алло, «Скорая»? Срочно приезжайте. Да, женщине плохо. Не знаю, ну… За семьдесят, вроде. Или около того. Да, да.

— Мне шестьдесят два, — тихо отозвалась Кира, разглядывая голубей за окном. Те возмущённо закивали, словно подслушав неловкий и неприятный разговор. Встав со стула, женщина легко сдвинула Илью в сторону и засеменила к выходу. — Не звоните никуда. Не надо. Пойду я. Домою коридор — и домой. Раз не во мне… дело.

Не слушая робкие возражения, бесконечные извинения и льстивые обещания сполна выплатить премиальные, Кира подхватила сиротливо оставленное у стены ведро с мутной водой, сунула под мышку швабру и вышла, хлопнув напоследок дверью.

— Вот тебе и День всех… недооценённых, — вполголоса выругалась женщина, дойдя до лестницы, и так яростно отжала швабру в ведре, что древко треснуло. — А я-то, балда, напридумывала, напредставляла… Семьдесят! Погляди на него. Поживи с моё, посиди в очереди в поликлинике, когда каждый норовит без спросу влезть, — тогда и посмотрим, как в свои… сколько там? — Она задумчиво повозила шваброй по полу, оставляя грязные разводы на плитке. — Так, отец его, царствие небесное, на девять лет меня младше, значит Илье, тьфу на него, Анатольевичу около тридцати. Тоже мне. Щенок. Куда по помытому! Нет, ну погляди! Обойти трудно? Я тут что, за каждым протирать должна?

Бегущая мимо девушка испуганно подпрыгнула и, вжавшись в стену, обошла влажный и блестящий в свете ламп островок. Кира проводила её грозным взглядом.

На душе было гадко. Хотелось с силой пнуть ведро и, наблюдая, как оно скачет по ступеням, издевательски рассмеяться. А лучше — поставить его прямо перед дверью в кабинет Ильи Анатольевича. Чтобы он, холёный, элегантный, одетый в безупречный костюм, с размаху влетел в грязную воду. Уж тогда бы понял, что такое «облили помоями», и как себя чувствует незаслуженно обиженный человек.

Но злость — острая и болезненная — прошла так же внезапно, как и появилась. И её место заняли ещё не руины, но уже сомнения.

«А может, прав Илья? Потому и бегут все, как завидят меня в жизни? Постарше кажусь, чем на фото. Да и волосы там длинные ещё, волнистые. Некрашеные». — Кира переставила ведро чуть ближе к окну и обратилась к нахохлившейся на карнизе парочке голубей: — Решено! Вот приду домой и сменю фотографию на сайте знакомств! Та хороша, конечно. Помню, что день, когда её сделали, таким счастливым для меня был! Оттого и лицо светилось. Сдала последний экзамен в институте, и впереди ожидало долгое и беспечное лето… Но раз пришла пора изменений — подстроюсь под мир! А там, глядишь, и другие подтянутся. Согласны?

И голуби, конечно, согласились, хотя ничего и не поняли. Их не беспокоили людские праздники, привязанные к конкретной дате. Для них каждый день, проведённый с любимым, считался особенным.

— Как интересно, — пробормотал Густав, склоняясь над выцветшим листком. — «Проро…бера»? Или это «бедво»?

— Пророчество, — обронила Амелия. — С возрастом ты слепнешь всё больше.

Густав искренне оскорбился:

— Я? Мой взор остёр, будто у орла, женщина, не неси чепуху! Чернила выцвели на этом пророчестве, вот и вся беда!

— Конечно выцвели, эти олухи совсем не соблюдают правила хранения. Подумать только: пергамент оставляют возле незашторенного окна. Немыслимо! Век идиотов и клуш. В моё время…

— В твоё время люди были точно такими же, — перебил Густав. — Как и в моё, и за сотни лет до.

— Я утомилась от этой болтовни. Чаю, слуга!

Густав закатил глаза.

— Он же не услышит тебя. И не слуга вовсе, а работник! Да и вообще, что ты собралась делать с чаем? Сердито булькать из чашки?

— В моё время работники не…

— Ох, святые угодники, за что мне эта кара… Мало того, что прикован к скучнейшему из магазинов, так и обречён на соседство с капризной ханжой! Не могла ты почить чуть подальше? У моста, к примеру?

Амелия подобрала полы платья и гневно топнула ножкой:

— Уж прости, что не выбрала, где быть убитой бешеной лошадью! И я, в конце концов, здесь намного дольше! Мог бы и сам, раз уж так здесь не нравится, потерпеть до родных мест, а не заболевать лихорадкой в середине пути!

Густав попытался побагроветь, но прозрачные щёки отказывались слушаться. Как у всех призраков, крови у Густава не было, и краснеть он не мог. Хотя очень старался.

— Вот же заноза! Да я, если бы мог, сам себе лучше оставил бы такое же пророчество, мол, «мой любезный друг, когда ты забежишь в бордель, то очутишься в рассаднике заразы! Окстись, милейший, не греши!». И не пришлось бы ютиться с тобой промеж старых и никому не нужных экспонатов, которые некоторые богатые, но скудоумные человечишки называют антиквариатом.

— Ах, посмотрите, что за героический нрав! Так оставь! Предупреди своё бренное тело, освободи меня от мук общения с малообразованным хамом!

Густав совершенно беспардонно покрутил пальцем у виска.

— Дорогуша, твой разум выцвел, как слова на пергаменте. Тоже перегрелась под лучами солнца? Как я напишу, позволь поинтересоваться, и передам весточку в прошлое? Я призрак, а не машина времени!

Амелия вздёрнула подбородок и плавно проскользила над полом в сторону служебного помещения. Густав поколебался. Возмущение ещё не прошло, но осадочек появился. Вряд ли застрявшая с ним коллега по несчастью обиделась, но проверить, что задумала, стоило.

И он направился следом.

В служебном помещении Амелия подплыла к дремавшей в корзинке кошке и слегка подула. Кошка раз-другой дёрнула ухом, недовольно мяукнула и открыла глаза.

— Ах, прелестное создание! До чего умное! И воспитанное, — Амелия покосилась на замершего сбоку Густава, — в отличие от некоторых. Ходит молва, что кошки — посланцы из мира теней, и способны проникать не только сквозь пространство, но и время. Как жаль, что у нас нет никого, кому понадобилась бы упомянутая услуга. А если бы и нашёлся такой, то всё равно не осуществил задуманное — весь с этим мурлыкающим существом могу беседовать только я!

— Амелия, душенька, — залебезил Густав, мгновенно растеряв боевой настрой. — Не сомневался, что у такой приятной особы, как ты, найдётся решение для нашей маленькой неурядицы.

— Неужели? Я не ослышалась? Какие речи, какой елей!

— Прошу понять, простить и подсобить. Поверь, мы оба останемся в выигрыше! Я проживу долгую и счастливую жизнь, доберусь благополучно домой, увижусь с сыновьями… А ты останешься царствовать в этом храме забытого искусства совершенно одна! Это ли не мечта?

Амелия немного подумала — очевидно, лишь для виду. И сдержанно кивнула, вновь отворачиваясь к кошке. Боялась, что Густав заметит отразившееся на лице ликование.

— Ах, всё моя безграничная доброта. Так и быть, уговорил. Открою дверцу в былую жизнь. А вот с письмом, будь так добр, разберись сам — из нас двоих хоть как-то контактировать с людьми можешь лишь ты.

— Ерунда! Дело за малым. Шепну на ушко нашему общему другу из плоти и крови, по нелепой случайности мнившему себя не только продавцом, но и писакой. Он-то, полагая, что никто не видит, записывает мыслишки. Пусть черкнёт пару строк о моей незавидной судьбе — больше не рискну, заподозрит, испугается. Что ж, если ты согласна помочь страдающей душе… Встретимся в тот самый час, когда Луна займёт своё истинное положение на небосводе?

— В полночь?

— В полночь.

Нервно постукивая длинными тонкими пальцами по искривлённому вбок подбородку, монстр разглядывал стенку шкафа.

— Тоска, — хрипло протянул он, обращаясь к плюшевому слону из Икеи, зажатому между коробкой с давно заброшенными скальными принадлежностями и нераспечатанному банному комплекту. — Хоть вой. Дома никого. Жирные только, — существо с пренебрежением кивнуло в сторону дверцы, намекая на живущих в доме котов. — Пораскрывать все шкафы, что ль… Пусть думает, что это они балуются. Тьфу.

Лежащий кверху задом слон ничего не ответил. Не смог. Не потому, что как все игрушки, попросту не умел. А потому что хобот прижало коробкой.

— Вот смотри, брат. Видишь, чего тута? — Монстр ткнул в аккуратно висящие на вешалках вещи. — Давай-ка считать, пока перемешиваем. Платье — во, второе — во, третье — во. Длинное. В пол прямо. Сарафан — этот, сарафан — тот. Юбка — тут. Знаешь, скока разов она надевала? Один. Понял, к чему клоню? Во-во. Клинит девку. Раз в год собирается образ поменять. «Не солидно, — говорит, — балахон с енотами носить». Ну зато в гроб самая красивая ляжет, с полным чумоданом тряпок. А теперь гляди: тута балахон тот самый. И ещё один, с таким же, как жирные, — оно снова кивнуло в сторону. — И сюда посмотри, во-о-о, мое любимое. Рубашка — раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Три в клетку. Одна в горох. Одна в мелкий цветок. Её не носит. Почему? Потому что не влезает, хе-хе. И не выкидывает уже четвёртую зиму, тьфу. Надеется, что натянет когда-нибудь. Человеки! Во, ещё одна, не видать остюдова. И чего она их маринует тут? Я ж вижу, что тока кофты носит. Те две, серые. Одна со стрекозами, другая с жирными. А, забыл, и ещё одну! Противную, цветом, как икра кабачковая, с этим… Ну как его… «Газеля»? Не, не то. «Газета»? «Гадила»? А, «Годзилла», во! Тьфу. Так, — существо со злостью хлопнуло себя по кривым костлявым коленям. — Надоть идти. Нечего тута рассиживаться. Скоро вернётся она, а дома тихо да чисто. Обрадуется ещё. Непорядок.

Сорвав с вешалки длинный бордовый сарафан, монстр сложился вдвое и натянул его через спину, путаясь и кляня всех, кто приложил руку к пошиву этого безобразия. А затем толкнул изнутри дверцу шкафа, тут же с готовностью распахнувшуюся.

Выглянув из своего укрытия, существо, слеповато прищуриваясь и хрипя, поползло в сторону аквариума, волоча подол сарафана по полу.

— Ща я тут ей кой-чего сделаю. Во, булькари. Здорово! Живы ещё, что ль? — Оно мордой прислонилось к аквариуму, сплющивая и так крошечный нос об стекло. — Ненадолго, хе-хе. Где тама соль была? Ща уху устроим, ну. Пущай думает, что сама перепутала.

Выдернув вилку компрессора из розетки, существо доползло до кухни и, ухватив со стола банку с солью, на четырёх конечностях побежало обратно.

— Вона ща кака веселуха будет. Солевая.

Щедро сыпанув с полбанки, тварь пихнула тару в шкафчик под аквариумом и довольно оскалилась. Но ненадолго.

— О, чё придумал. Она шерсть жирных собирает в банки железные, в которых палочки вонючие тушила раньше. Совсем ополоумела девка. Я слыхал, что она их клонировать хочет, когда те лапы откинут. Не банки, дурень, а мешки эти серые! — шкафный монстр оглянулся на слона и закатил глаза так далеко, что остались видны лишь желтоватые белки. — Говорит, что не выдержит. Чего тут держать, пир надо устраивать! Да я плясать в этот день буду! А она… Тьфу.

Добравшись до одной из пепельниц, существо с трудом отвинтило крышку и, ухватив комки шерсти, разбросало их по комнате.

— Вот это дело. Вот это хорошо. Пущай адовой машиной засасывает теперь. Когда зарядит, хе-хе. Я и её ща из розетки выну.

Внезапно взгляд существа зацепился за шевеление за приоткрытой дверью в коридор. Прислушавшись, оно прищурилось:

— Эй, мешки с мотором, вы там чего воду мутите? А?

Не получив ответа, существо перебежало ко входу и, зацепившись за ткань, кубарем покатилось по тёмному ламинату.

— Вот те раз! А это чего за чудо? Ёлка, что ль? О-о-о, ну всё, держись! — окинув установленную на подставке искусственную ель, монстр подпрыгнул от предвкушения и повернулся к котам. — Чё, жирные, готовьтесь. Думаете, кто тут все шары обвалил? Вы, вы, морды. Кроме вас тута никого и не было.

Договорив, он с размаху прыгнул на ёлку и принялся её трясти.

— Во-о-о, чё, верхушку купила, наконец? Дорогая небось? Была.

Раздался грохот, и слетевшая с верхней ветви серебристая пятиконечная звезда разбилась вдребезги, осыпая осколками испуганных котов, похожих друг на друга, словно братья.

Один из них, с белым подбородком, заскрёб по полу когтями, силясь в мгновение сорваться с места. А второй, — тот, чей лоб будто аккуратно мазнули светлой краской, — разом влетел в приоткрытую гардеробную и, затаившись между зимних сапог, поджал уши.

— Ничё, другую купит. Когда-нибудь. Э, куда делись? Давайте на счёт «три», усатые вы морды, сюда идите, ща тут массаж лап будет! Полезный. Кровопускательный. Хе-хе. Хе-хе-хе.

В такт смешкам посыпались разнообразные украшения: глянцевые бирюзовые шары, серебристые сосульки, мятного цвета бусы. Мишура, держась до последнего, нависла над полом, медленно раскачиваясь.

— Ну во, другое дело. Хаос, мой ты папка! А то удумала красоту наводить. По линеечке вывешивать, чтоб, как оно… «Три-пять-восемь» было. Угу. Щас.

Спрыгнув с ёлки, существо довольно осклабилось. Первый кот убежал в маленькую комнату и, в попытках спрятаться под толстым покрывалом, перевернул бельё.

— О, молодчик! Давай, ещё когтями полосни! Во-во, вот так. Чтоб в тебе потом дырок было больше, чем в тряпках, когда она сообразит, что ты ей четвёртую простынь изорвал. Не трясись, старший жирный, до тебя мне дела нет. И до младшего, в сапожника играющего, — тоже. Я ещё чего придумал весёлое. Лоток свой видите? А размазанные какахи на полу? Нет? Ну ща увидите.

Алиса зашла в квартиру и, выдохнув, опустила сумки на стоящий сбоку от двери пуфик. До Нового года оставалась пара дней, и, чтобы не толкаться в очередях в последние дни перед праздником, она решила запастись долгоиграющими продуктами.

— Фух, пакет порвался, — пожаловался вошедший следом Денис. Прикрыв дверь, он прижался к косяку, позволяя Алисе разуться.

— Вижу. Главное, чтоб не разбилось ничего. Там две банки икры и упаковка курицы. Кинь в морозилку.

— Ладно.

Алиса повесила куртку в гардеробной и, убрав прилипшую к вспотевшему лбу прядь волос, вышла в коридор. Щёлкнув выключателем, она обернулась и ахнула от неожиданности:

— А это что?! Да какого…?

Девушка растеряно замерла, разглядывая осколки ёлочных игрушек, призывно сверкающие в свете ламп.

— Блин! — Алиса бросилась в ближайшую комнату, пытаясь отыскать питомцев.

— Ты чего? — Денис встревоженно выглянул из кухни.

— Кову не видел? И Кадзу?

— Не-а.

— Да где же они…

— А что такое-то?

Алиса отмахнулась, заглядывая в распахнутые настежь шкафчики.

— Да игрушки же валяются разбитые! Ума не приложу, как они вообще с ёлки попадали. Надо посмотреть, не порезались ли мальчишки.

Она нашла взъерошенного Кову под покрывалом. И с облечением выдохнула, рассматривая розовые подушечки лап.

— Нет. Спал, видимо, не ходил в коридор. Надо теперь Кадзу найти. Тот, хулиган, мог разыграться и наступить ненароком. Всё, в следующий раз я пластиковые шары куплю. Надоело. Так разобьётся раз, пока я на работе, а кошаки влетят. Или того хуже, проглотят ненароком…

Не успев договорить, Алиса бросила взгляд на пол и, выругавшись, подняла клок шерсти.

— Да как так-то! Я пылесошу через день, и две щётки уже сломала, котов вычёсывая! Откуда постоянно комки эти берутся? Да ещё и свалявшиеся! Будто их, ей-богу, специально кто раскидывает!

— Кто, домовой? — хмыкнул Денис, заглядывая в соседнюю комнату, и присвистнул: — Ого! Тогда он, видимо, кокетливая девчушка.

Алиса нахмурилась:

— С чего такие выводы?

— В платьях красуется. Ну или кто-то просто забыл закрыть шкаф, а коты оборвали вешалки.

Алиса оттеснила Дениса плечом и, войдя в помещение, обомлела:

— Матерь господняя, что за хаос?! — Она подхватила с пола раскиданные вещи и, тщательно встряхнув каждую, повесила обратно в шкаф. — Принеси веник из туалета, пожалуйста. И совок там стоит, под шкафчиком. Ох!

Алиса подошла к аквариуму и, задрав голову, в отчаянье всхлипнула:

— Ну сколько можно? От чего они умирают? Воду отстаиваю, кормлю вовремя, конденсор у них дорогой. Из хищников сомы только. Но нет! Как ни куплю новых, через время гибнут. Надоело. Надоело!

— Ты чего? — подошедший Денис мягко погладил Алису по плечу. — Ну бывает, чёрная поло…

— Это не чёрная полоса, — перебила его девушка, и несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь совладать с голосом. — И не совпадения! А чёртова квартира! Как я переехала сюда, всё кувырком пошло! Коты с ума сходят, рыбки дохнут, дома бесконечный срач! Книги падают с полок, шторы — с гардин! Да я уже соседей дважды залила, потому как «забыла закрыть кран» в ванной. А я не забывала! Бесит, как же бесит! Надоело! Уеду! Прямо сейчас уеду! К бабушке, в деревню! Там отметим Новый год. И восьмое марта. И мой день рождения тоже. Дэн, вытаскивай курицу. Кову! Кадзу! Собирайтесь, живо! Пакуйте игрушки и лоток, мы уходим!

Спорить с раскрасневшейся, почти пылающей от гнева Алисой Денис остерегался. Потому лишь осуждающе покачав головой, так, чтобы она не заметила, ушёл в кухню.

Алиса же, вытащив из-под дивана чемодан, наспех побросала в него вещи. Кинув игрушечных мышей поверх одежды, она со злостью дёрнула молнию. Та разъехалась, и из приоткрытой крышки показалась полоска бордовой ткани, будто её кто-то тянул на себя.

— Ты готова? — Денис вошёл в комнату и продемонстрировал сумку. — Продукты собрал, корм котам тоже. Помочь?

— Я… сама… — пропыхтела Алиса, прижимая крышку коленом. — Проклятый сарафан решил сбежать. Я тебя не надевала ещё даже!

Денис подманил испуганно выглядывающих котов и, по очереди посадив их в снятые с гардероба переноски, вынес в коридор.

Справившись с молнией, Алиса выкатила чемодан к входной двери и прислонила к стене. Накинув куртку на плечи, она поджала губы.

— Всё. Уходим. А это место, ну или кто-то в нём обитающий и желающий меня выгнать, остаются в гордом одиночестве. Насовсем.

— Ты что, серьёзно? Отличную «двушку» недалеко от метро отдашь невидимому и бесплотному чудищу? — не сдержавшись, хмыкнул Денис. — Лучше договорись и арендную плату потребуй. Или услуги домработницы.

— Нет, — твёрдо ответила Алиса, выходя из квартиры. — Я хочу просто жить. В спокойствии и уюте. Без ломающихся приборов, искрящей проводки и грязи. Этот бой завершён. И пусть в нём не останется победителей.

Спустя почти три недели, в канун Крещения, монстра разбудил звук шагов. Подпрыгнув от неожиданности, высохшее и измождённое ежедневным самобичеванием существо приоткрыло дверцу шкафа и с надеждой прислонилось выпуклым глазом к образовавшейся щели.

Посреди чистой комнаты, сложив руки на груди, стояла растерянно осматривающаяся Алиса. Заметив движение, она повернулась лицом к шкафу и смущённо откашлялась.

— Как вообще смог квартиру-то убрать… Ладно, неважно. Короче, я не знаю, кто ты, и зачем вредил изначально. Домовой, полтергейст, призрак… Да хоть подкроватный монстр, мне всё равно…

— «Подкроватный»? — оскалившись, перебило Алису существо, чувствуя, как предательски дрожит от радости. — Тоже мне… Ты под кровать свою давно заглядывала? Там пыли столько было, что можно эксперименты над астматиками ставить. Тьфу. Шкафный я, шкафный! Шэ, кэ, а…

Алиса, не слыша гневной тирады, продолжила:

— …Но Денис меня убедил пойти на компромисс и попробовать договориться, хоть я и сопротивлялась. Так что, если не хочешь и дальше тут один сидеть, воя и до смерти пугая соседей, — за что спасибо, конечно, они звонили и обещали больше не устраивать вечеринки по ночам, — будешь вести себя хорошо. На моих условиях. Звать тебя теперь будут… — Алиса задумалась на мгновение, окинув комнату взглядом, и остановилась на картине по номерам из любимого мультфильма. — Кьяра. Да, точно.

— Кто-ра? — В ужасе схватился за бледную, покрытую редким пушком голову монстр. — Ополоумела, мать? Девкой меня сделать решила? Да и не выл я, не переживал ни чуточки! Ну уж не настолько, чтобы…

— Кьяра, — повторила Алиса. — Нечего было одежду мою раскидывать. Теперь жить тебе в облике девочки. Не захочешь — уйду прямо сейчас. Теперь уж точно насовсем.

— Тьфу, чтоб тебе пусто было. Потом, да, как обратно приедешь. Пущай будет Кья… фу-ты, ну-ты, яра. Только это… Сарафан тогда, бордовый который, чур мой! Всё равно тебе, хе-хе, не по размеру, — существо неприятно засмеялось. А затем, разом замолчав, задумчиво пошкрябало сухую, похожую на пергамент кожу ногтем. — Ишь, обиделась она! Работаешь, работаешь, а я один… то есть, одна сижу. Жирные-то не в счёт, они, производители коричневых колбасок, жрут да спят только. Скоро на кровати не поместятся, если я их гонять не буду. И ты, покуда я шкаф твой ворошу, физкультурой занимаешься. Так, мож быть, к лету и заберёшь обратно свой сарафан. Да я тут такого наворочу! Книжки твои дурацкие по цвету выставлю, шары ёлкины склею, шторы подошью — чего они по полу волочатся… Всё сделаю! Ну и это… Ладно, так и быть. Накось, бери, но потом не жалуйся! — Кьяра что-то выскребла из угла и щелчком пальцев скинула на пол. — Во. И не благодари. Все знают, балда, что для клонирования шерсть не особливо подходит. А вот усы, посчитай-ка, да, столько тут… Подойдут. Ежели что — ещё насобираю. Всё равно днём скучно. Только не уходи так больше. Надолго, то есть. Тьфу.

На покрытой густыми травами равнине, спрятавшись меж двух холмов, располагалась маленькая таверна под названием «Гусь». Известна она была тем, что любой, кто заходил в неё, получал помощь, поддержку и кружку крепкого эля. Держал эту таверну старик Огнеяр, которого все знали как весельчака и балагура.

Разнорасного народу в таверне было — не протолкнуться. Там раздавался смех, тут — спор, у окна плясали захмелевшие подружки-хохотушки, а возле лестницы на второй этаж, ведущей в гостевые комнатки, миловались влюблённые.

Дворф по имени Прун прислушался к разговорам и, вытерев пену с усов, повернулся к своему товарищу:

— Прец, а Прец, слыхал, что учудил старик Огнеяр? Зазвал приезжего менестреля! Говорят, музыка того — слаще мёда, а слова — горче полыни! Слава о нём разошлась далеко-о-о за края, да так, что даже в других мирах его приравнивают чуть ли не к лику божьему!

— Ох ты ж! — восхищённо покачал головой покрытый шерстью от глаз до пяток мужичок, и отпил из кружки густой чёрный эль. — Надо бы дочке сказать, она у меня только о плясках да песнях и мечтает. Как по утру заведёт — так овцы в стойлах чуть не замертво падают от благодати, а куры по десятку яиц за раз откладывают. Пускай послушает, глядишь, поймёт, что не её это ремесло. Разве ж песнями кому поможешь? Или денег заработаешь? Или жениха найдёшь? Тьфу, а не профессия.

— Ты бы поосторожничал, — сдвинул брови Прун. — Помню, Мирка у тебя — красавица, каждому понравится. Волосья по всему телу длиннющие, глаза — как два блюдца. Ладная да статная. Будь я помоложе, и сам бы… Ай, чего дерёшься? — дворф обиженно потёр ушибленное плечо. — Я говорю, менестрель-то ведь — из эльфовой породы. А девки любят таких. Ты ей на него покажешь, чтоб отвадить, а он завертит, окрутит, не заметишь, как дедом станешь! Так что лучше б дома пусть сидела, целее была б. Вон, гляди, гляди, бабы что творят!

Прун и Прец оглядели девушек. Каждая из них принарядилась, согласно своей расе. Маленькие юркие феи пригладили крылья, подправили узоры на них, разукрасив в яркие цвета. Человеческие женщины понадевали свои лучшие платья, припудрили лица мукой, а брови, наоборот, густо подчеркнули углём. Дриады, покрытые листьями, как и все лесные духи, заплели растущие из голов лозы в причудливые косы.

Крепкие и коренастые тролли, гномихи и дворфки, чья красота заключалась в силе и храбрости, с неудовольствием поглядывали на хрупких дев. Чтобы поразить то ли приезжего эльфа, то ли соперниц, каждая из горных жительниц занималась своим делом: одна точила топор, другая по ровной линии прилаживала к поясу блестящие в свете лучин клинки, третья разминала внушительных размеров кулаки…

Кайт Прец недовольно крякнул и, залпом допив эль, ухнул кружкой по деревянному столу:

— Э, нет. И точно, нехай дома сидит, песок плавит и сосуды из него выдувает. Вона, говорят, племянник есть у Огнеяра, конюхом работает. Крепкий малец, ну и что, что лысый! У Мирки и на троих волос хватит. Лучше уж его тогда, чем с эльфовой кровью путаться…

Прун согласно кивнул и, чуть подумав, ненароком обронил:

— А ещё можно познакомить с моим сыном, Курлыком. Он тоже шит не лыком, между прочим… Крепок, как дубок, плечи — во! — дворф раскинул руки в разные стороны, чуть не столкнув со стола тарелки с похлёбкой, — с меня самого в ширину будут…

— Окстись, Прун, ты ж мой брат двоюродный! Не одобрит родня, если дети наши… — Прец не успел договорить, как хлопнула дверь таверны, и в помещение вошёл… — Этот, что ли, эльф? — вытаращив глаза, уточнил кайт.

— Он, — растерянно подтвердил Прун. — Только… крупноват малость.

— «Крупноват»? Милостивые Боги, да ему нахлобучить поверх волос тряпку какую, и можно пыль с потолка смахивать! Глянь, охранник-циклоп, не малый, к слову, детина, по плечо этому менестрелю! Видать, эльфова мамаша пошалила с великаном.

— Тихо ты! — шикнул дворф, указывая глазами на протирающего стойку Огнеяра. — Хрен с ним, с эльфом, смотри, как бы старик не услышал твои речи. Говорят, что он не терпит недовольства по отношению к гостям. Видал табличку у дверей?

— Ну.

— Ну! — передразнил Прун. — А читал? «Коль сижу в таверне «Гусь» — ни к кому не приебусь!» там написано. Знаешь, что значит? Нельзя никого…

— Да понял я, — отмахнулся Прец. — Не учи. Давай лучше послушаем, что эльф выдаёт. Но он здоров, конечно, ему бы в воины идти, а не по кабакам песни петь.

— С такой мордой в бой идти нельзя. Хоть и рослый мужик, да на морду что девица.

Эльф и правда был, как и его собратья, красив и величав. Длинные серебристые волосы, вымытые, блестящие и приятно пахнущие, распущены по плечам, заострённые уши украшены многочисленными серебряными колечками, лоб высок и покат, губы — пухлые, влажные, подкрашенные яркой помадой…

Хорош был эльф, тут не соврать. А что так высок и широкоплеч — ну, и такие бывают. Природа-мать, порой, по-всякому шутит. Чего вон охранник стóит, которому имя ещё до рождения присвоено было: Аргус. А он взял — и циклопом родился, хоть родители вполне себе обычные человеки. Видать, и тут кто-то с великанами поразвлёкся.

Менестрель присел на выставленный у стены табурет, откашлялся, подкрутил для виду колок у лютни и, широко улыбнувшись замершей публике, мягко провёл по струнам зажатом между пальцами плектром.

— Мои дорогие… — голос менестреля был приятным, с лёгкой, не свойственной эльфам, хрипотцой, от которой тело покрывалось мурашками. — Я рад представить вам на суд своё творчество. Мир знает меня, как эльфа Флофимэрэля, но сегодня для вас я — покорный слуга!

Мелодия, тихая и печальная, пролетела над головами и окутала всю таверну от мала до велика, заставив забыть обо всём на свете. Огнеяр замер, не замечая, как льёт медовуху мимо кружки раскрывшего от удивления рот огра.

Прец сцепил руки в замок так сильно, что побелели мохнатые костяшки пальцев. Прун, чтобы не пропустить ни одного слова, ни одной ноты, подался вперёд, неуклюже нависая над столом. Борода его намокла, утопая в похлёбке. Девушки и вовсе полукругом выстроились напротив эльфа, и теперь, роняя слёзы на расшитые платочки, тихонько подвывали в такт песням.

А эльф пел и пел о далёких странах и мирах, о приключениях королей, о страданиях слуг, о вине и о сыре, о войне и о мире, о любви ведьмака и чародейки… И песни его заставили трепетать каждое израненное сердце, каждую искалеченную душу. Ни один посетитель таверны теперь не сомневался, почему в одну шеренгу выстраивают менестреля с богами. Даже охранник-циклоп — и тот украдкой вытер навернувшуюся на единственном глазу слезу.

А только закончил Флофимэрель и, склонив спину в низком поклоне, поблагодарил слушателей, публика сорвалась как с цепи. Каждый норовил оттолкнуть соседа, лишь бы оказаться поближе к менестрелю и пожать руку, а то и поцеловать кончики изящных пальцев. Заметив выразительный взгляд хозяина таверны, циклоп Аргус безуспешно попытался прикрыть своей спиной могучего эльфа и, передвигаясь бочком, спровадил к гостевой комнате на втором этаже.

Недовольный народ зашумел, раскричался, принялся заказывать в два, а то и в три раза больше выпивки, чтобы успокоить расшалившиеся нервы. Огнеяр довольно заулыбался. Не соврали слухи. Удачу несёт с собой эльф, не иначе — и заслуживает свой гонорар. Немаленький, причём, на такую сумму обычный человек может месяц жить безбедно.

Прец молчал. Как не пытался расшевелить его брат Прун, ничего не выходило. Задумчиво размазывал кайт по миске остатки похлёбки и всё чаще прикладывался к вновь наполненной заботливым Огнеяром кружке. Наконец он оттолкнул от себя миску и, тяжело поднявшись, бросил на стол несколько монет.

— Пойду я. Устал.

— Ты чего? — удивился Прун. — Время ж ещё раннее.

— Тяжко на душе что-то. И муторно.

Не слушая больше брата, Прец миновал охранника и, толкнув дверь, вышел на улицу.

Воздух был холодным и сырым, как и бывает августовскими ночами, но сладким и терпким от яблок, созревших в небольшом саду за таверной. Прец глубоко вдохнул, чувствуя, как начинает покалывать в лёгких. В голове прояснилось, и печаль с сердца растворилась без следа, словно бы её никогда и не было.

Кайт состоял с минутку, наслаждаясь тишиной ночи, а затем, удивившись собственным переменам настроения, собрался обратно в таверну.

— Ну, эльф, чтоб тебе в Навь провалиться! И зачем только разбередил старые раны своими песнями, — шёпотом выругался Прец.

Его внимание привлекло бормотание откуда-то сверху. Прислушавшись, Прец задрал голову и прищурился. Звук исходил из единственного подсвеченного окна.

«Менестрель! — осенило кайта, и тот переступил с ноги на ногу в нерешительности. — А если спросить… Откажет или нет? Может, хоть совет какой даст. А ну Мирке на роду написано петь? А я её в стеклодувы гоню… Решено. Спрошу. А выгонит — притворюсь пьяным, мол, не соображаю ничего».

Воровато оглянувшись, Прец ухватился руками за подпирающий стену таверны столб, вскарабкался, и, ловко перемахнув через козырёк крыльца, оказался под окном эльфа.

Эльф сидел, сгорбившись, возле большого трюмо с потрескавшимся от старости, но начисто вымытым зеркалом, и, стирая с лица краску, горестно вздыхал:

— Ах, матушка, за что? За что, за что ты создала меня? Чем я прогневал небеса? Как жесток этот мир! Почему для того, чтобы я мог исполнять свои песни, радовать публику, блистать на сцене, мне нужно быть кем-то другим? — Флофимэрэль отшвырнул от себя остро пахнущую тряпку и, облокотившись локтями на трюмо, угрюмо посмотрел на своё отражение. — Мог бы когда-нибудь стать таким известным простой орк Флоф? Сумел бы так ловко он перебирать струны лютни? Кем бы я был, матушка, если бы не встретил того человечьего доктора, изгнанного своим народом за чудовищные, с их слов, эксперименты? Ведь он, только он, порицаемый всеми, помог мне! Исполнил заветную мечту. Ах, матушка, вспомнила бы ты, как были уродливы мои клыки? — эльф отогнул пальцем нижнюю губу, демонстрируя зеркалу зубы. — Посмотри же, теперь они прекрасны и белоснежны, как диковинные морские жемчужины! Ах, а уши, уши? Две толстые лепёшки, приклеенные по бокам к голове, под острым инструментом доктора превратились в два изящных цветочных лепесточка! Жёсткие кучерявые волосы, гнущиеся во все стороны, как проволока… Матушка, ах, матушка, какие теперь они мягкие, гладкие, нежные, подобно заграничному шёлку! Я не зря, не зря терпел ужасную боль, когда доктор пересаживал мне волосы из хвоста единорога. Наживую, матушка, представь, наживую шил толстыми иглами, заливая кровью пол… Зато теперь я, посмотри, ах, матушка, неотличим от эльфа! И пусть приходится голодать, чтобы сохранить тонкий стан, я готов, матушка, готов на что угодно! Жаль только, что не унять мой рост… Но доктор обещал, обещал, что как только насобираю столько денег, сколько потребуется для перехода в другой мир, мы тотчас отправимся, и там сможем урезать мне ноги! И тогда стану я, матушка, настоящим эльфом — тонкокостным, хрупким, грациозным… Я так боюсь, ах, матушка, так боюсь, что мои почитатели смотрят на меня и перешёптываются! Нет-нет, нельзя, нельзя мне останавливаться, осталось совсем немного накопить — и наступит новая, настоящая жизнь. И только в тот момент счастье заполнит меня всего и без остатка!

Он говорил без остановки, то кляня себя, то утешая, не подозревая, что за его пылким откровением наблюдают. А потом плакал, и плакал, и плакал…

«Вот те раз, вилкой мне в глаз! Ну уж нет, стекло дуть — оно и полезно, и для психики безопасно. Ничего не скажу Мирке», — решил Прец и, медленно отодвинувшись от окна, бесшумно спрыгнул в траву.

Злорадная мысль гнала обратно в таверну, чтобы рассказать, раскрыть глаза на любимца публики, пускающего пыль в глаза. Прец представил, как в ужасе раскрывает рот Прун, и прыснул в кулак.

Но взбудораженное песнями сердце, если б имело голос, непременно бы шепнуло: «Не строй на чужой беде счастье». И Прец с ним согласился.

Уж слишком волшебным был вечер и чересчур сладкой мелодия. А в словах — горьких, пропитанных страданием — было то единственное настоящее и искреннее, что имелось у бывшего орка Флофа, ставшего эльфом Флофимэрэлем.

— Да и вообще… — Прец засунул руки в карманы и зябко поёжился. — Как там, Прун говорил, при входе указано? «Коль сижу в таверне «Гусь» …», — кайт глянул на прибитую к косяку дощечку и, прочитав, хохотнул: — «…обязательно напьюсь». Брат, ну ты и гад! Развёл меня, как девку. Тьфу, стихами уже заговорил, — махнул рукой мужичок и, улыбнувшись, посмотрел на небо. На небосклоне показалась падающая звезда и, подмигнув, растворилась в темноте. — Красота какая! Август. Ох ты ж, надо было желание… Тьфу. Ладно. Мож другой кто успеет, и ему повезёт.

Кайт Прец не догадывался, что в этот момент у окна на втором этаже таверны стоял менестрель и, разглядывая небо, мечтал. А менестрель не догадывался, что он — именно тот, кто успел.

Вечером в деревне всё было как обычно: ещё до заката в стойло загнали коров и подоили; скирды укрыли от обещанного ведуньей

Водолиной ночного дождя; запыхавшихся, выпачканный пылью и песком детей насильно отмыли в бочках, для порядка пригрозив в другой раз оставить на съедение Водяному, — мол, не отличит даже от навок и русалов. Медленно клонившееся к горизонту солнце на прощание осветило окрестности багрянцем, что только подтвердило слова Водолины: быть дождю.

А уже утром, громко шлёпая по лужам, ученица ведуньи, по совместительству её дочь

Альдонка, выбежала с первыми лучами, чтобы собрать лунных лекарственных трав. И увидела, как высоко в небе, разместившись ровно над деревней, парит огромный замок, опоясанный каменной оградой. Острые шпили на крышах башенок разрезали тучи, а трепыхающиеся на ветру флаги норовили спеленать угодивших в них летучих мышей.

Ахнув, Альдона выронила подготовленный для сбора мешочек, и со всех ног помчалась к матери. Раз уж сам царский кремль заявился в деревню, стоило оповестить жителей; но тихонько, без лишней суматохи.

— Маменька, маменька! — жарко зашептала Альдона, протискиваясь в узкую тёмную коморку за домом, где обычно ведунья толкла в ступах травы и заготавливала микстуры. — Ты тут?

— Тут. Принесла лунарию? — откликнулась Водолина, выискивая что-то в пыльном сундуке.

— Лу… Нет, не нашла. Там такое, маменька, скорее, надо рассказать…!

Водолина рассерженно повернулась к дочери. В руках у неё блестел чёрный глянцевый шарик.

— Что ты затараторила? Пожар, что ли? — она повела носом. — Нет, не чую.

— Царь, маменька, сам Царь!

— Что ты мелешь? Какой Царь?

— Наш единый, Индрик-Царь! Клянусь, сама посмотри! — Альдона махнула рукой в сторону неба. — Ой, маменька, не знала я, что замок у него летает по воздуху, как птица! Что за диво дивное, никак, ворожба замешана! Но сильная какая, разве можно промышлять подобным?

— Можно тем, кого ветер слушает, — буркнула Водолина, убирая обратно в сундук дрожащий шар. — Только не Царь это, раз ажно замок пожаловал. Царица. То-то я удивилась, что полозево яйцо пробудилось, стучать начало. А оно вон что! Мать свою, змеюку подколодную, учуяло.

— Кого? Чего? — раскрыла рот Альдона, но Водолина отмахнулась: — Пойдём. Молчком токмо, чтобы не разбудить кого. Неча слухи плодить.

Они вышли из коморки, и ведунья, плотно закрыв дверь, опустила до упора щеколду. То ли чтобы никто без спросу не наведался, то ли чтобы не выбрался.

Но не успели ступить и шагу, как навстречу им вышел староста села. Видимо, и ему не спалось по утру — сумел разглядеть кремль у кромки леса, и, растолкав пекаря с мясником, накрыл стол. Не каждый день царские сооружения прилетают.

Тяжёлые ворота замка открылись, выпуская похожие на муравьёв фигуры. Спустя минуту фигуры эти выросли, превратившись в женщину с короной на голове и трёх детей.

— Здравствуй, народ. Здравствуй и ты, Водолина, — прошелестела Царица, шагая по воздуху вниз, как по ступеням.

За ней, цепляясь за платье, спускались два прелестных мальчика. Чуть отставая от них, подражая матери, чинно следовала худенькая девочка. Она изредка морщила крошечный носик, разглядывая окрестности, и томно обмахивала себя ладошкой.

— Здравствуйте, Ваше Величество, Царица Ветролова, Владычица Трёх Частей Света и Всех Ветров, — с издёвкой откликнулась ведунья. — Надеюсь, не утомились вы путешествием в края наши. А ежели утомились — летите поскорее домой. Негоже особам знатным перетруждаться.

— Отнюдь. Я рада оказаться среди верных подданных. Познакомьтесь: цесаревич Арсений, царевич Артемий, царевна

Златослава, — представила Царица, и дети с готовностью выступили вперёд, разглядывая горстку селян. От них исходил тёплый пряный воздух, словно маленькие огоньки полыхали в душе.

Взгляд Водолины чуть подобрел. Она улыбнулась малышам, и те, вопреки своему положению, зарделись. Лишь царевна горделиво приподняла подбородок.

— Добро пожаловать. Детей мы любим и чтим: они не токмо наше настоящее, но и будущее, и за грехи расплата. Познакомьтесь и вы. Дочь моя, Альдона.

Альдона неловко поклонилась, а затем, решив, что этого мало, попыталась сделать реверанс, но чуть не оступилась.

— Какая красавица! Стать, манеры — истинная леди! Скажи, милая Альдона, сколько тебе лет?

— Тринадцатая весна пошла, — ответила вместо девочки Водолина. — Ровно столько же, сколько мы не виделись с вами, Ваше Величество.

— Как чудесно! Почти невеста! Ах, Альдона, клянусь, претендентов на твои руку и сердце в Южной Части будет столько, что, если каждому устраивать аудиенцию по полчаса, мы закончим лишь к твоему совершеннолетию!

Водолина недобро прищурилась и понизила голос. Так, чтобы слышно было лишь Царице:

— Чудно изъясняешься, как и подобает знати. Другой бы кто от сладких речей опьянел. Да только ты взаправду забыла, вестимо, кто я. Давай как на духу, Ветролова. Зачем пожаловала?

— Не могу я осмотреть владения разве? — повела плечом Ветролова, и накинутый поверх платья платок чуть съехал. — Как Царица Частей Света, желаю знать, что происходит в них, как живут мои подданые, от чего страдают…

— Трёх Частей, — напомнила ей Водолина, — которые чести лишились. А мы сейчас в четвёртой. Таков был уговор. — Она подмигнула и заговорила обыденным тоном: — Может, настой принести? Для памяти. Вижу я, Ваше Величество, что вы в смятении. Путаетесь, забываете.

Царица вздохнула. Украдкой оглянувшись на детей, она обвела взглядом публику и дёрнула уголком губ.

— Ваша царица рада, что все довольны и сыты.

— Но мы не… — начал-было мясник, но тут же получил от старосты тычок в спину и замолчал.

— Также благодарю и за радушный приём. А теперь хочу осмотреть, как ведунья живёт, чем лечит. Позволишь, Водолина, пройти в твой дом? Поговорим.

— Ну пойдём…те, Ваше Величество.

Одаривая жителей улыбкой, Ветролова последовала за женщиной. Царевичи с царевной увязались за Альдоной, поддразнивая и шутя, на что та лишь хихикала. Дети ей понравились.

Войдя в маленькую избу с потолком таким низким, что его можно было рукой потрогать, Водолина указала на деревянную лавку возле стола.

— Садитесь.

— Арсений, Артемий, Златослава, — подала голос Ветролова, — пусть Альдона вам сад покажет. Там должны расти удивительные растения, которых на юге и не найти.

Альдона удивлённо глянула на мать, но та лишь коротко кивнула. А затем, убедившись, что все дети с гиканьем убежали, тяжело опустилась на край скамьи. Она посмотрела на Царицу таким взглядом, что вода в стоявшем на столе кувшине вскипела.

— Зачем пожаловала на самом деле? Не ври мне.

Ветролова чуть помялась, но, собравшись с духом, взглянула ведунье в глаза:

— И не собиралась. Много лет прошло с тех пор, как мы виделись… Меня печалит, что расстались плохо. Не по-сестрински, — вздохнула Царица.

Водолина громко фыркнула:

— Ишь, как заговорила! Расстались мы под стать твоей натуре. Видать, что-то серьёзное произошло, коли ты про родство вспомнила. Но вот так же ли силён зов крови был, когда ты Части Света, поровну поделённые, у Огнелады и Земляры забирала? Или когда мать нашу, что Небесным и Подземным мирами управляет, права на землю вступать лишила? Неужто совесть замучила?

Царица поджала губы:

— Ты не понимаешь. Думаешь, что из ненависти я это делала. А я, наоборот, из любви! Не могла по-другому.

— Из любви? — изумилась Водолина. — Уж не к Полозу ли, коему была в жёны обещана Земляра? Время потрепало тебя, Царица. Из ума уже выживаешь, всё в голове перемешалось. Так я напомню. Ты знала, как нам на судьбе написано было: Земляра для Полоза рождена, и союз бы их привёл Север к небывалому величию. Огнелада с Индриком, Повелителем Зверей, на Юге обустроилась бы. Тебе Восток, коим Соловей управлял, достаться должен был. Ну а мне с Тритоном всеми западными водами командовать нарекли. А ты что натворила? По Полозу сохла, да так, что отродье змеиное выносила! А когда поняла, что не получить разрешения на смену суженого, Индрика опоила да на себе женила. Знала, что с его зверями сможете все Части Света к рукам прибрать и рты позатыкать тем, кто супротив обмана твоего пойдёт. Ты не токмо сёстрам жизни испоганила, ты всю судьбу, матерью нам уготованную, под свой лад перестроила! А теперь и ко мне заявилась. Не постыдилась же, ведьма, после того как Тритона кат твой до тростинки высушил! Уговор был, Ветролова: я прячу змеёныша, чтобы народ всех Частей с вилами не пошёл на земляную тварь, а ты ни нас с дочерью, ни Запад не трогаешь, — напомнила Водолина.

— Я за тем и пришла! — Ветролова стиснула кулачки так, что побелели костяшки. — Обмен хочу предложить. Сделать всё правильно.

— Чего? Это какой же?

— Отдай мне дитя моё единственное. Ты же поняла уже, что Арсений, Артемий и Златослава не родные мне? Они слишком… хороши. Добрые, светлые. Живые, как птички певчие… Это Огнелады потомки. От Индрика.

Водолина присвистнула, откидывая с лица волосы:

— Почуяла, что теплом от детворы веет, но об истинном происхождении не догадалась. Как же вышло так, что Индрик, коего ты в узду запрягла, как вола обыкновенного, сумел-таки с Огнеладой воссоединиться?

— У нас с ним взаимовыгода. Не смотри так. Я не зло сущее, как ты меня воспринимаешь. Договариваться умею, и слова свои держу. Силён оказался Царь. Из-под контроля моего выходить понемногу стал. Пришлось пообещать, что не буду против их встреч с Огнеладой, если он власть над всеми Частями удержит. И что объявим их детей законнорождёнными. Цесаревич Арсений займёт престол.

— А Индрику почто тебя слушать тогда? Раз к отраве тело попривыкло.

Ветролова помялась:

— Он давно мечтал земли Полоза отобрать, но куда ему с Великим Змеем тягаться! На дух не переносили друг друга. А Полоз смириться не мог, что Царь Зверей его считал тварью земной. За равного не принимал. Мне же Полоз доверял, и я сделала так, что он исчез, и не мешал больше Царю. Ветра спели колыбельную, он и уснул. Надолго. До тех пор, пока либо сама не захочу разбудить, либо пока родная кровь не прольётся. Я себя обезопасила, как могла. Знала, что сохранишь ты нашего ребёнка. И один тогда вариант останется.

— Чудно, чудно… А говоришь-то как — будто пава по воде плывёт! Начиталась, поди, умных грамот, простой люд заморскими словами пугаешь. Сказки твои хоть бери — и прямо сейчас детишкам пересказывай. Ну а мне-то зачем всё это?

Ветролова помолчала, кусая губы. И вдруг выпалила, как на духу:

— Индрик стар. Он умирает. Его Арсений сменит. А мне больше нет смысла рядом находиться. Ни Огнелады, ни Земляры нет на свете — к матери добровольно они ушли, там спокойно живут. Мне больше не помешают. Я теперь могу Полоза разбудить. Укроемся с ним на Севере, ребёночка вырастим. Как обычная семья.

— От меня чего надо? Яйцо чтоб отдала?

— Да, но не только, — призналась Ветролова. — Арсений ещё не готов править. Ему до престола дорасти нужно. А кто присмотрит, пока он учится и набирается опыта? Мне не на кого его оставить, сестра. Пропадёт без советов. Потому и прошу тебя, всеми правдами и неправдами заклинаю: переезжай в Южную Часть. С Альдоной, конечно. Будь цесаревичу не матерью если, то опекуном. Родная же кровь. Не моя, Водолина. Огнелады твоей любимой.

— А чего ж саму Огнеладу не вызволишь? — склонила голову набок ведунья, с презрением морщась.

— Не могу. Я заперла все замки и на Небо, и под Землю, чтобы мать не выбралась. А как ушли к ней сёстры, так и печать четырёх стихий наложила сверху для надёжности. Получается, что не снять её без нас всех. Я всё продумала. Нити оборвала. Жалею, но никак уже не исправить.

— А с чего ты взяла, что Полоз тебя помилует? Ты ж ему подгадила знатно. Обвела вокруг пальца, как ужика. Эка шутка, погляди, — Змей змею на груди пригрел.

— Простит, — заверила Ветролова. — Я к нему с яйцом приду. Уговорю в лес уйти и не затевать войну. Против крови своей он не пойдёт. Ты не знаешь Полоза. Он внутри, как настоящий царь, — благородный и великодушный. Просто снаружи…

— Страшный, — закончила за неё Водолина. — А ты, сестрица, как раз наоборот, внешне-то красавица. А что заместо сердца лепёшка коровья — так того не видать. Хороша парочка. Но вот одного я понять не могу: а чего ж с самого начала так не сделала? Ну, не сбежала с возлюбленным своим в дебри дремучие? Жили бы себе, два ужа болотных, плодились, покуда прыть позволяет.

— Не могла. Мать наша не отпустила бы меня. Нашла бы и в дебрях, и в болотах, и вернула Соловью. Не хотела я так, пойми, Водолина! Почему за меня всё решили до рождения ещё? Почему ни свободы не дали, ни выбора никакого?! Люди простые — и те владеют жизнью больше, чем я! Нельзя решать за других, нельзя им указывать! Я страдала, пойми же, сестра, мучилась так, что выть хотелось!

— О, как заговорила, — восхитилась Водолина. — За неё решать никому нельзя, а сама заневолила что родных, что чужих! Мучали её тем, что игрушку не дали по требованию. Потому ты решила отомстить, да так, чтобы весь мир страдал. Ух, Ветролова, вроде и сёстры мы, но доколе разные! Не в мать ты пошла, как мы с Огнеладой и Землярой. Вся тьма и злоба, что света боится, — вся в тебе сидит, зубы точит. Я рада даже, что мы с тобою токмо по слухам родные. Чур от таких, чур.

Они замолчали. Каждый что-то вспоминал, о чём-то жалел. Но даже в такой час ни одна другую не простила. И лишь для себя нашла выгоду.

— Сделаю, как велишь, — Водолина хлопнула ладонью по столу и встала, — если ты по ветру указом своим объявишь, что Части снова раздельными становятся, как и должны. Сидите на своём Севере, хоть стеной огородитесь, хоть рвом в ещё один кремль ростом. Но не будет власти у тебя над Частями. А не согласна…

— Согласна! — мелко закивала Царица, собирая из воздуха прозрачный клубок, и, шепнув несколько слов в его сердцевину, отбросила в сторону. Воздушный поток с готовностью устремился к выходу. — Сделано всё. Замок ваш теперь, вашим приказам подчиняется, как и Части все. Я свободна. Наконец-то по-настоящему свободна! Благодарю, сестра, благодарю и кланяюсь!

— Не сестра я тебе, — отрезала Водолина. — Так, седьмая вода на киселе. Мои сёстры нонче заперты. И не для тебя то делаю. Детишек жалко. Под твоим крылом вырастут — душу свою истратят. Пошли. Отдам тебе змеёныша, и чтоб духу твоего тут не было! В Южную Часть сами доберёмся с Адолинкою и Огнеладовыми отпрысками.

Ветролова не успела ответить. Ахнув, она прижала руку к груди, и вся скукожилась от боли. В раскрытую дверь вбежала Альдона, пошатываясь и всхлипывая. За ней прятались заплаканные царевичи, крепко сжимая руки старшей сестры. Та растеряла прежнюю горделивость, и теперь испуганно оглядывалась по сторонам.

— Что за вой? — прикрикнула Водолина, чувствуя, как в тоске сжимается сердце. Беде быть. Ох, какой беде.

Словно в подтверждении слов задрожал под ногами пол.

— Маменька, прошу, не серчай, случайно вышло! Ненароком! Я показать собиралась лишь диво дивное, что упрятала ты в сундучок! Очень уж поглядеть хотелось! А как достала, затряслось оно, как в припадке, ну, мы все вместе и сжали чуток, чтоб не сбежало куда и в угол не закатилась, — затараторила Альдона и раскрыла ладони. На них покоилась чёрная скорлупа, в серединке которой лежал крошечный мёртвый змеёныш. — Прости, маменька, не хотели! Ты же не сердишься? Не накажешь?

— Не накажу, — медленно произнесла Водолина, крепко цепляясь за стол, чтобы удержаться на ногах.

По стене дома пошла трещина, а кувшин с водой, вдруг накренившись набок, разлетелся на куски. За окном, стеная, словно живая, надвое поделилась земля, и из пролома раздался жуткий вой.

— Я не накажу, — повторила ведунья. — Это Полоз сделает, который в неведении спал много лет. Обиженный, разозлённый, правды лишённый и права. И которого вы пробудили кровью потомка. Но то не ваша вина. Не вам и отвечать, — она кинула на побледневшую Ветролову мстительный взгляд. — Давайте, дети, бегите к замку. Нас Юг ждёт, и справедливость, и все Части. Те, что чести на тринадцать лет лишены были. Теперь заживут без змеюк всяких, что козни строят. А змеи пусть друг с другом воюют, истину свою доказывают. Хотела свободы, Царевна, — вот она. Бери хоть всю. Лишь из дверей выйти не струсь.

В школьном дворе было тихо. Впрочем, это и не удивительно — летней ночью мало кого можно встретить в учебном заведении, кроме таких сорвиголов, как я, Дима и Лёха. Но мы собрались сюда ночью проверить не знания, а собственную храбрость.

Я зажмурился и, досчитав до трёх, пулей метнулся к входной двери. Она, конечно, была заперта. Выругавшись сквозь зубы, я злорадно подумал, что обидных прозвищ Димке не избежать, ведь это именно он хвастал, что первым придёт к школе и сумеет открыть дверь.

Хорошо, что я подстраховался, и ещё днём, забежав отдать библиотекарю последние учебники, привязал нитками окно в туалете на первом этаже. Со стороны казалось, что створка плотно прилегает к раме, а на деле стоит лишь дёрнуть посильней, — и заветная лазейка откроется.

Обогнув угол здания, я присел на корточки и оглянулся. Охранник в нашей поселковой школе, — бывший автомеханик дядя Аргус, по паспорту Борис Ефимович, — порой пренебрегал своими обязанностями и вместо того, чтобы находиться на вверенном объекте всю ночь, запирал двери и уходил на пару часов поспать домой. Но зачастую, особенно в дни ссор с женой, он брал с собой бутерброды, пару яблок, термос со сладким чаем, какой-нибудь детектив и оставался в школе.

Попадаться ему совсем не хотелось. Выкрутит ухо, и докажи потом, что так изначально не было. Если с молоденькими ЧОПовцами, охраняющими школу в учебные дни, можно было ещё договориться или, в крайнем случае, попросту от них сбежать, то с дядей Борей такой фокус не пройдёт. Он видел, что под партами делается, а в темноте мог чёрную кошку разглядеть, не то что ученика. Будто бы и на затылке глаза имел, и по бокам, и на заднице тоже. Оттого его и называли Аргусом. Между собой, конечно.

Я посидел с минутку, прислушиваясь: не зашаркает ли где, прихрамывая, дядя Аргус, не закашляется ли от дыма дешёвых сигарет. Но вокруг стояла тишина. Ночь была безлунной и безветренной, с лёгкой серебристой дымкой тумана у земли. Деревья, обычно приветливо шелестевшие листьями, сейчас выглядели картонными, будто декорации в театре. А окна школы, тёмные и пустые, походили на глаза мертвеца, и как бы я не отворачивался, словно следили за мной.

На мгновение меня охватил страх и я, зябко поёжившись, подумал: «А не пойти ли домой? Вдруг пошутили ребята, и приходить не собираются». И был уже готов малодушно сбежать, но тут из дальних кустов у забора проскользнула тень, а затем мигнул фонарик. Я замер и сильно прищурился, пытаясь разглядеть силуэт, в эту минуту отчаянно завидуя зрению дяди Бори. Тень сделала шаг, другой, и вот, приглушая свет фонаря ладонью, на дорожку вышел Лёха.

Я снова выругался, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, и погрозил другу кулаком:

— Дурак, что ли? Чего фонарём светишь? А ну Аргус здесь ходит?

— Нигде он не ходит, — отмахнулся Лёха. — Он дома спит давно. Я в окно подсмотрел.

— В какое окно?

Лёха с жалостью взглянул на меня:

— В дядиборино, дубина! Точно тебе говорю, спит он! Дверь-то Димон открыл?

— Нет, — мотнул я головой. — Он ещё не пришёл. Придётся в окно лезть. Только нитки порвать и…

— Разберёмся. Пойдём скорее, пока Димона нет. Устроим ему такую ловушку, — подмигнул мне одноклассник, — что ещё правнукам рассказывать будем!

Я попытался улыбнуться, но пересохшие от страха губы еле двигались, и улыбка вышла болезненной. Лёха этого и не заметил. Махнув рукой, он двинулся в сторону заветного окна, чуть подпрыгивая от нетерпения.

Мне оставалось только поспевать за ним. Разглядывая спину друга, я усмехнулся. Кто бы сказал мне ещё полгода назад, что Алёша Свирин, тихоня и лучший ученик нашего класса, будет готов к опасным приключениям, — я бы рассмеялся фантазёру в лицо. Но вот он, Лёха, идёт впереди меня, деловито освещая дорогу фонариком. И именно ему пришла в голову идея прокрасться в школу ночью.

А всё потому, что приврал он при новенькой из «а» класса, Наде, мол, сто раз уже так делал, даже на телефон снимал, только вот стёр запись нечаянно. А Надя возьми, да поймай его на слове. Девчонки — они такие. Засмеют же потом. И нам с Димой теперь страдай за компанию, чтобы честь друга не запятналась.

— Сенёк, помоги, — просипел Лёха, пытаясь забраться на подоконник. Колени у него разъезжались, а силы рук не хватало, чтобы удержаться за раму.

— Давай первым полезу, — миролюбиво предложил я, за что получил тычок в плечо.

— Сам справлюсь, — огрызнулся друг. Спустя минуту тщетных попыток он сдался, но оптимизма не растерял. — Ладно, будь по-твоему. Ты тут первый иди, а я уже внутри поведу. Так честно будет. Согласен?

— Согласен, — кивнул я, стараясь удержаться от ехидных комментариев, и без труда подобрался к створке. — Толкну сейчас, погоди…

Я навалился на окно, но створка даже не шелохнулась. Крепко же её привязал! Постарался, называется, чтоб сама не распахнулась. Оглянувшись на Лёху, я начал шёпотом оправдываться:

— Ветер днём был сильный, вдруг бы…

— Толкай давай! — поторопил меня Лёха и нервно оглянулся. — Может, показалось, но там словно шуршит что-то. Вдруг собака?

Проследив за взглядом друга, я будто и правда заметил какое-то движение, а фантазия пририсовала оскал острых, как лезвия, зубов. Страх придал сил, и я всем весом бросился на окно, словно пытаясь просочится прямо сквозь стекло.

Шорох стал явным.

— Эй, кто там ворошится? А ну вылезай! — грозно крикнули сбоку, и я похолодел: голос принадлежал Аргусу.

От испуга Лёха прыгнул на меня, вдавливая в окно, и то, наконец, поддалось. Мы ввалились внутрь, как два куля с картошкой. От удара перехватило дыхание, и я лишь просипел, указывая на окно:

— Закрой, закрой!

Лёшка сообразил быстро. Мигом вскочив на ноги, он тихо прикрыл створку и провернул ручку до упора, а затем сполз по стенке, стараясь скрыться из виду.

— Ты ж сказал, что… — мне всё ещё не хватало воздуха, и я, как выброшенная на берег рыба, судорожно открывал рот. — Что дядя Боря спит давно! Что сам видел!

— Так он спал! — попытался оправдаться одноклассник. — И я правда видел! Ну, слышал точнее. Там храп стоял такой, что их пёс в будку забился. Небось подумал, что гроза начинается!

Я застонал и стукнул друга по коленке. Тот ойкнул от неожиданности:

— Ты чего?

— Блин, Лёха, ну ты лопух! Это тёть Маша была! У неё с носом что-то, с перегородкой, с детства ещё! Она как выпьет — начинает такие рулады заводить, что стены дрожат! А дядя Боря терпеть этого не может, он же сам не пьёт, вот и… Вот и пришёл в школу ночевать, блин! Ну попали!

— Попали, — этом отозвался Лёша и вздохнул. — Мой прокол, признаю. Ну кто знал, что тёть Маша… Ладно, — хлопнул себя по коленке Лёша и, приподнявшись, осторожно выглянул в окно. — Вроде ушёл. Может, подумает, что показалось?

— Ага, конечно, — мрачно отозвался я и поднялся с пола, потирая ушибленное бедро. — Он ведь совсем глупый. Это же дядя Аргус, Лёха, он нас искать пойдёт! Точно тебе говорю.

— Ну и ладно, — Лёха потряс фонарик, проверяя, не сломалось ли чего от удара и, оттеснив меня плечом, двинулся к выходу из туалета. — Пойдём в кабинет английского. Он на третьем этаже, туда Борис Ефимыч точно не сунется. Пока он доковыляет по лестнице, мы уже пять раз спрячемся.

— Надо было в «началку» лезть, — вздохнул я и проследовал за Алексеем. — Там точно никто проверять бы не стал. И спортзал большой, всё видно было б.

— Но пришли мы, чтоб призрака найти! А он в основном здании обитает, — парировал Лёха и, приоткрыв дверь, выглянул в коридор. — Никого. Пошли.

Прикрыв глаза от солнца ладонью, всадник чуть приподнялся в седле и осмотрел окрестности. Впереди виднелась небольшая деревенька, расположенная возле хвойного леса, такого густого, что издалека он казался сплошным чёрным пятном.

Деревня жила и шумела, словно рассерженные пчёлы в улье. Мужики перекрикивались за колкой дров и шутливо подначивали друг друга. Женщины суетились, подкармливая недовольно квохчущих кур, развешивали выстиранное бельё, гоняли расшалившуюся ребятню. Дети — как малыши, так и постарше, уже подростки, — играли на вытоптанном участке луга неподалёку. Те, кому повезло улизнуть от домашних обязанностей, и кого не пугала обещанная кара родителей.

Мужчина спрыгнул с коня и, взяв того за поводья, подвёл к стойлу возле единственного двухэтажного дома.

— Отец, — окликнул он сидящего на низкой скамейке у входа в дом старика, щёлкающего семена подсолнечника. — Это корчма?

— Верно, — прищурился дед, смахнув с колен шелуху. — А чего хотел?

— Коня оставить ненадолго. Попить бы чего, я давно в пути.

Дед хмыкнул:

— Так иди, пей. Да не боись, не уведёт никто твоего… Как звать, кстати?

— Аякс.

— О как! — удивлённо покачал головой старик. — Красиво, по-нездешнему. А ты кто будешь?

Мужчина дёрнул уголком губ и чуть поклонился, приложив руку к груди.

— А я — Стефан. Степан по-вашему.

— О как! — снова не сдержался дед. — Издалека, видать, приехал.

— Верно.

— Ну а меня величать Звенимиром. По-всякому: и вашему, и нашему. Иди, Степ…фан, отдохни. Я погляжу за твоим Аяксом.

Стефан задумался на мгновение и, выудив из-за пазухи мешочек, развязал тонкую тесёмку. Подцепив двумя пальцами монету, он положил её возле старика.

— Сынок! — внезапно перехватил его за предплечье Звенимир, пряча монетку. — Ты, вижу, неплохой парень. Потерявшийся, но не потерянный. Дам совет. Ежели чего покрепче хочешь — топай в корчму, не сомневайся. А коли нужда водой простой запастись — не трать деньги попусту. Во-он там, видишь? — старик махнул в сторону. — Колодец выкопан. Общий. Пей — не хочу! Только не сори. И плевать не вздумай.

— Спасибо, отец, — Стефан с благодарностью сжал руку Звенимира, всё ещё крепко вцепившуюся в рукав. — Воспользуюсь советом перед дорогой.

Старик кивнул, отпуская странника, и отвернулся, вновь принимаясь за семечки.

Стефан ещё раз поклонился и, привязав коня в стойле, толкнул дверь корчмы.

Внутри оказалось пусто. Круглолицый и лысый, как колено, корчмарь, маясь от безделья, играл в карты с самим собой, беря то одну, то другую стопку. И сам у себя выигрывал, судя по довольному лицу.

Стефан подошёл к нему и, оглядев помещение, сел за стол. Корчмарь даже не поднял головы на гостя, сосредоточенно перебирая в руках карты.

— Хозяин, — тихо позвал его Стефан. — Плесни чего покрепче.

— Закончилось, — лениво откликнулся лысый. — Вишь, жду сижу. К вечеру должны привезти.

Стефан толкнул монету по столу, и та, со звоном ударяясь о стыки, покатилась к краю.

— А так?

— А так… Эх, тоже нету. Говорю ж, вечером…

— Подумай ещё. — Стефан пустил за монетой вторую, и следом третью. — Я до пяти досчитаю, потом уйду. У тебя не будет — так у местных мужиков найдётся.

Корчмарь оживился. Откинув карты, он резво вскочил с места и, подмигнув, скрылся в каморке, спрятанной за цветастым полотном. Вернувшись через минуту, он грохнул напротив Стефана кувшин, через край которого потекла янтарная остро пахнущая жидкость. Стефан безошибочно угадал в ней медовую брагу.

— А говорил, что закончилось, — с усмешкой укорил он корчмаря, пододвигая к себе кувшин. — Правду говорят: «Если захотеть, можно, что угодно сделать». Особенно если к заданию прилагается награда в достатке.

Корчмарь делано оскорбился:

— Так я ж, сударь, не знал, что ты приезжий. Думал — из наших кто зашёл, местных.

Стефан догадался:

— А местные платят неохотно?

— Эх! Щедрый, да ещё и прозорливый, — залебезил корчмарь, и тут же спохватился: — Мож, принести чего к бражке? Оленина есть вяленая. Щуку запекли только-только. Могу кроля зарубить, если пожелаешь. Только скажи.

Стефан отмахнулся:

— Лучше коню моему сена пусть подкинут побольше, и напоят вдоволь. — Заметив погрустневший взгляд корчмаря, он вздохнул и достал ещё две монеты. — Неси свою щуку. И ещё! Переночевать тут будет нельзя?

— Отчего же, — удивился корчмарь, жестами показывая выглянувшей из каморки девчушке лет пятнадцати, чтобы несла рыбу. — Льзя. Как готов будешь — скажи, Ленка тебе покажет комнатки. Дочка моя, — добавил он с гордостью. — Красавица и умница. На все руки мастерица. Верую, что приглянется какому зажиточному молодцу, тот и засватает её. Эх, заживём потом… У тебя вот, к примеру, сударь, семья есть?

— Нет. — Стефан налил в кружку брагу и, с наслаждением отпив, крякнул: — Забористая вещь. Сам делаешь?

— Ленка гонит. Говорю ж, всё делает! Вычитала где-то рецепт. Только ты это, — лысый понизил голос, доверчиво склоняясь над гостем. — Не говори никому из наших. Житья не дадут потом.

— Не скажу, — согласился Стефан. — Расскажи лучше, что у вас в деревне происходит интересного?

Корчмарь пожал плечами:

— Эх… А чему тут происходить. Ведро недавно спёрли у колодца. Потом вернули. Интересно?

— Не особо.

— Вот и я о том. Живём как все. Пшеницу жнём, хлеба печём, с соседней деревней потихоньку торгуем. Мы им — дрова. Лес-то рядом. Они нам — ткани. Ты, сударь, походи по округе — сам всё увидишь. Только в северную часть не суйся, — корчмарь снова понизил голос. — Там… Ну…

— Что?

— Эх… Ведьма там местная живёт. Аллой зовут. Народ-то боится без нужды рядом ходить, мало ли… Аж мурашки бегут от взгляда её. Страшная баба, — мужчина осуждающе покачал головой. — Но полезная. Лечит, сглазы снимает, помогает, если скотина разродиться сама не может. С ней кот живёт, крупный такой, серый. Так вот они на пару, поговаривают, душами управляют. Кто к ней приходит — другим человеком становится. Сам не пробовал, — поспешно добавил он, — но брат мой двоюродный… Эх… Он с детства ещё, как пёс цепной, на всех бросался. Злой был мужик, ух, слова поперёк не скажи — сразу в драку лез. А раз жену свою поколотил, так она детей прихватила — и к матери уехала. Сказала, что вернётся, только когда он лаять перестанет. Тосковал долго Иван, и ещё злее становился от того. Ну и не выдержал. Сходил к ведьме. Вернулся от неё шёлковый. А что случилось — не запомнил. Потому ничего особенного и не рассказывал. Молчаливым стал, сдержанным. Но признался, что век будет благодарен Алле. А потом жена его вернулась, и зажили они, как люди. Ещё двоих потом родили. Эх…

— Чуднó, — покачал головой Стефан, наблюдая, как Лена, стеснительно пряча глаза, ставит на стол блюдо с щукой.

— Не то слово! Но ты от неё держись подальше лучше, сударь. Кто знает, что на самом деле ведьма творит. Украдёт душу — будешь маяться, как неприкаянный. А? Чего надо? — Корчмарь повернулся к вошедшим в помещение двум мужикам в мятых засаленных куртках и, заспешив им на встречу, выругался: — Эх, опять притопали. С утра же сказал: нету ничего! Не приехал ещё обоз! К тому ж, вы мне ещё с прошлого раза должны. Или запамятовали?

Стефан, посмеиваясь, долил в кружку брагу и, разом ополовинив тару, потянулся за щукой.

— Не украдёт, — вполголоса ответил он корчмарю. Но тот, занятый руганью с местными, не расслышал.

Вновь выглянувшая из-за полотна Лена, окинув мужиков взглядом, тут же спряталась обратно. Стефан заметил, что выглядела она расстроенной. Словно не их совсем ожидала увидеть. А может, просто показалось.

Ночью Стефану не спалось. От браги кружилась голова, и, казалось, что скудная обстановка в комнате издевательски пляшет, наплывами то приближаясь, то отдаляясь от мужчины. А во рту ощущался приторно-сладкий вкус мёда, вызывающий тошноту.

Стефан вертелся на продавленной и жёсткой койке, пытаясь найти удобное положение, при котором не сводило бы ноги или шею. Окончательно измучившись, он со вздохом откинул тонкое одеяло и, с трудом одевшись, — то промахиваясь мимо рукава, то путаясь в штанах, — спустился вниз.

Осенний воздух с нотками сухого сена, костра, перезревших яблок и свежести, присущей первым заморозкам, чуть прояснил сознание. Стефан постоял с минутку, наслаждаясь мгновением, и решительно направился в сторону опушки. Хотелось вдохнуть аромат хвойного леса полной грудью, так, чтобы закололо в лёгких. Как бывало когда-то дома.

Дойдя до кромки леса, Стефан скрутил махорку и, щёлкнув огнивом, глубоко затянулся, прислоняясь к стволу величественной сосны. Её крона раскинулась над покосившейся избой, чья крыша была украшена причудливым флюгером в виде кота, блестевшим в свете Луны.

«Ведьмин дом! — Стефан вздёрнул брови. — То-то здесь так темно и пусто. Говорил же корчмарь, что вокруг никто ходить не решается».

Со стороны забора послышалась возня, а затем и еле слышный шепоток. Стефан прищурился, силясь разглядеть в темноте очертания людей.

Возле калитки топтался высокий худощавый парень в рубахе. Лица его разглядеть не удалось, но, судя по фигуре, лет ему было немного. Обхватив себя за плечи, парень безустанно оглядывался на деревню, будто сомневаясь. Рядом с ним, сложив руки на груди, стояла статная пожилая женщина с чёрными, как смоль, волосами.

Стефан потушил огонёк и прислушался.

— Матушка, не серчай, — забубнил мальчишка, медленно отворяя дверь калитки. — Невмоготу мне, ой невмоготу…

— Проходи, Алёша, — со вздохом ответила ему женщина. — Да не шуми, как мышь на сеновале! Иди в дом и ложись. Сама всё сделаю.

Алёша легко вбежал по ступенькам и юркнул за дверь. Женщина оглядела участок, не заметив скрытого под сосной Стефана, и поспешила в дом, напоследок перекрестив улицу.

Стефан не колебался. Боком прижавшись к стене дома, он заглянул в окно. Любопытство и храбрость способны сподвигнуть на две вещи: геройский поступок и несусветную глупость. К обеим Стефан, чувствуя, как в желудке колышется брага, был готов.

— На-ка, выпей. — Алла протянула Алёше чашу, и, проследив, чтобы мальчик не пролил ни капли, указала на затянутую белой кружевной тканью кровать. — Давай, укладывайся на койку, — она шлёпнула мальчишку по спине. — Да не скукоживайся, как младенец в утробе у мамки. Нормально ложись, как спишь обычно.

— А я так и сплю, — робко возразил Алёша. — По-другому не получается.

— Не пойдёт. На спину ложись. Вот так. — Ведьма развернула мальчика, заставив вытянуться в полный рост. — Всё, закрывай глаза. Проснёшься — всё исправится. Как суждено — так и будет.

Алёша задышал тихо и ровно, изредка посапывая. Постояв над мальчишкой с минутку, прислушиваясь, ведьма удовлетворённо кивнула.

Она повернулась к печи и призывно махнула рукой.

— Венька, вылазь. Спит.

С печи спрыгнул крупный кот со всклоченной седой шерстью, и тут же завалился набок. Ведьма недовольно цокнула языком, наблюдая за попытками питомца подняться.

— Говорила ж, а, ну говорила! Не скачи, как молодой, не те уже суставы! Не слушает же! Тьфу. Дай подсоблю…

Прихрамывая на обе передние лапы, кот нервно дёрнул хвостом, отказываясь от помощи, и приблизился к уснувшему мальчику. Забравшись по приставленной к кровати табуретке, Венька принялся топтаться на груди Алёши, тихонько мурча.

Через минуту или две от головы мальчика, подрагивая в свете лучины, отделилось размытое облако, переливающееся разными цветами. Ведомое мурчанием, оно потянулось к коту, закружилось вокруг, задрожало.

Стефан с трудом поборол возглас, вжимаясь в запотевшее от его дыхания стекло, и потёр глаза. Но видение не испарилось, как он надеялся. Наоборот, стало ярче и отчётливей.

Венька замер, разглядывая облако. Алла же обошла его по кругу, пристально всматриваясь в очертания, и перевела взгляд на кота.

— Что желает? — из пасти Веньки раздалось не привычное для людей мяуканье, а тонкий вибрирующий голосок, и Стефан схватился за раму, чтобы не упасть. В горле пересохло так, что стало больно глотать.

— Решительности не хватает ему, стержня, — поджала губы Алла. — Мальчишка робкий и мягкий, как тесто. Мать его знаю. С ней другим и не выжить — она и чёрта перекричит. Горластая, гневливая. Подмяла под себя парня, он и в нужник сходить без её ведома боится.

— Не похоже, — Веня ещё раз для надёжности мурлыкнул, привлекая внимание видения, и часть облака медленно втянулась в его пасть. Кот облизнулся. — Сны вкусные. Яркие. Чёткие.

— Теперь три ночи спать будешь и переваривать, — беззлобно хохотнула женщина.

Но кот её не слушал:

— Герой, не мямля. Не забит. Измучен просто. Уберу лишнее, не вспомнит…

Стефан проморгался в очередной раз, пытаясь отогнать видение, и, не удержавшись на ногах, с силой ткнулся лбом в стекло. Кот со старухой обернулись на звук, разом замолчав.

— Кто там? — Алла кинулась к окну. — А ну выходи! Прокляну, ей богу, нашлю такую хворь, что пол грызть будешь!

Стефан в мгновение ока метнулся к уже знакомой сосне и, ловко вскарабкавшись по шершавому стволу, будто имел когти, как у Веньки, затаился среди ветвей. Хвоя колола лицо и шею, а от смолы неприятно липли руки. Хмель, ещё недавно путающий мысли, моментально выветрился.

Через минуту ведьма появилась на крыльце с зажатым в руках ружьём. Стефан тихонько прыснул в кулак. Оружие Алла держала неумело, прикладом упираясь в щёку.

«Лучше б с метлой тогда выходила. Повесомее угроза, — подумал Стефан, выглядывая из укрытия. — А так только зубы себе вышибет».

Ведьмы он не боялся. Если бы та и вправду колдовать умела, то сейчас нашёптывала бы что-то зловещее, руками фигуры выводила, и уж точно не надеялась на порох. А ружьё — оно простое и понятное. Человеческое. И смерть от него такая же — скучная. Без премудростей и потусторонних сил.

Никого так и не увидев, Алла обошла кругом избу, присела у тропки, силясь разглядеть следы, зачем-то понюхала растущие рядом с калиткой кусты можжевельника, и ушла обратно в дом. Оттуда некоторое время раздавался её приглушённый голос, но вскоре всё стихло.

Стефан ещё какое-то время посидел в кроне для приличия и собственного спокойствия. Когда же окончательно затекли мышцы, он осторожно свесился с сука. Но онемевшие руки, подводя хозяина, разжались сами по себе, и Стефан кулем свалился вниз, ударившись при этом спиной о корни.

От боли перехватило дыхание. Стефан разглядывал усыпанное звёздами небо, прислушиваясь к неприятным ощущениям. Баюкая их. И те, не сразу, но утихли, оставив после себя лишь зуд между лопаток.

Внезапно над ухом мужчины раздался знакомый вибрирующий голос:

— Запах у тебя особенный. Сквозь щели проник.

Медленно повернувшись, Стефан обнаружил восседающего на заборе Веньку. Кот с любопытством разглядывал незваного гостя, и глаза его, ярко-зелёные, горели колдовским светом.

Кряхтя, мужчина поднялся на локтях.

— Не обессудь. Интересно было.

— Приезжий? — Кот склонил набок круглую голову.

Стефан хмыкнул, окончательно приходя в себя, и сел, поджав ноги.

— У меня на лице написано? К кому не подойду — сразу угадывают.

— Не на лице. На сердце. Оно солью пахнет.

— Это от моря. Я родился возле него, да и жил предостаточно.

Они помолчали, занятые своими мыслями. Кот лениво лизнул бок и, укрыв пушистым хвостом лапы, снова взглянул на Стефана.

— Любопытный. Неглупый. И упрямый. Теперь не отстанешь.

— Верно, — согласился Стефан. — Болтать не буду. Но и забыть, что видел — не смогу. Уж извини.

— Что хочешь?

Стефан подумал, прежде чем ответить:

— Скажи, зачем за людей судьбу выбираешь?

— Выбираю? — Веня недовольно повёл усами в стороны. — Я им помогаю. Показываю то, чего лишены с рождения. И поглощаю, что навредить может. Забывают они потом, что мучило. С чистого листа начинают. Не оглядываясь.

Стефан вздёрнул брови:

— Парень этот, Алёша, думаешь, лишён был смелости? Так тогда бы даже не засобирался к вам. Струсил. — Венька прикрыл глаза, вслушиваясь. А Стефан продолжил: — Нет людей, не способных на что угодно. Они — как колодец, что у вас в деревне стоит. Внутри них и решительность, и смелость, и гордость, и щедрость. Ровно как и трусость или жадность. Но что-то, как вода, — присутствует в достатке. Манящее, необходимое, порой пугающее. Но самое видимое. А другое подобно илу на дне, который разглядеть можно, только когда толстой палкой всё перемешаешь. Тогда и понятно становится, что на самом деле наполняет человека. Ты — та самая палка. Но люди должны сами за себя отвечать, без подсказок. Сами копаться в иле, порой до носа пачкаясь и захлёбываясь. Иначе никогда не научатся плавать. И принимать себя со всеми…

Он не успел договорить, как Венька вскочил с места, чуть не опрокинувшись навзничь, и рассерженно прижал уши. Шерсть его вздыбилась, делая похожим ни то на ежа, ни то на охапку сушёного сена.

— Вспомнил! Звук отвлёк! Сны на вкус красные! Толкались, как кровь по венам! Поглотил целиком их. Без остатка. Что будет…

— Что? — Стефан с интересом наблюдал за мечущимся по примятой траве котом.

— Не ведаю, — просто ответил тот. — Теперь ждать только. Наблюдать. Не случалось такого ни разу. Раньше… Старый я стал, — с печалью подметил кот. — Невнимательный. Память не та. Лапы болят. И шерсть будто зудит. Щекочет изнутри.

— Так уходи, — посоветовал Стефан. — Заслужил отдых. Лет-то тебе немало, судя по всему. И моложе не становишься. За другими наблюдаешь, а про себя забываешь. Так и истлеть недолго.

Веня оглянулся на ведьмин дом.

— Не могу. В одиночестве скучно доживать. Сердце замерзает. Поначалу-то благо. Пройдёт время, — понимаешь — ни покричать. Ни поплакать. Ни радостью поделиться. Всё внутри сидит. Как ком снежный копится. Пропадёт без меня.

— А ты с ней не пропадёшь? — с нажимом поинтересовался Стефан. — Она не одна. И не в тебе нуждается, а в людях. Тех, кого стоит держаться. Надо лишь перестать прятаться. И бояться в глаза себе посмотреть. Впрочем, твоё дело. Я могу лишь поделиться своей историей, а там решай — вдруг, что на ум придёт.

Они говорили ещё долго, наслаждаясь рассказами друг друга. Стефан делился воспоминаниями о море, доме, о разлуке с семьёй, длинных странствиях, жутких монстрах и таящихся опасностях. А Венька — о чужих снах и скрытых в них мечтах. Не менее опасных, чем существующие в жизни чудища. Каждому было, чем поделиться, о чём послушать. И о чём подумать.

Утром Стефана разбудили крики. Вскочив, он бросился к приоткрытому окну. Деревня, и так по обыкновению суетливая, походила на поле битвы. Люди бегали из стороны в сторону, размахивая кто руками, кто вилами.

Стефан выскочил во двор как был — по пояс голый, в одних штанах. Поймав пробегающего мимо мужичка, он встряхнул его с такой силой, что ступни того оторвались от земли.

— Тут что, с ума все посходили?

— Никак нет, — испуганно пискнул мужичок. — Один только. Алёшка, Тамаркин сын. Бес в него, того, да, вселился. Не иначе!

Стефан присвистнул.

— И что натворил ваш Алёшка, Тамаркин сын?

— Так того… Тамарку связал и на обозрение всем исподнем кверху вывесил! Ей-богу, будто забыл, что мать ему родная, да! А потом с овчарни сторожевых псов спустил! Поверишь, он всю жизнь собак боялся! А тут того, да, кричит, как полоумный, что чует, будто душит их неволя.

— Пострадал кто? — Стефан вздохнул, глазами выискивая следы борьбы. К центру деревни тянулась цепочка кровавых капель, а поодаль от них лежал и вовсе обглоданный шматок мяса.

— Так это… Трёх парней порвали, но не шибко. Выживут. Их уже у доктора местного укрыли. И кот, да, один попался. Ведьмин. Загнали его, бедолагу, на части рвали! Вона, вишь, часть лапы оторванная лежит? Евойная. Мучился, пока в колодец башкой вниз не ухнул! До сих пор это, да, вой его утробный в ушах стоит. Даж я, того, сил лишился. Очнулся — и не помню ничё, плывёт перед глазами, будто кто в них песку насыпал.

— А Алёшка?

— Не видал, — мотнул головой мужичок. — Грил, что спасать идёт, а кого…

Стефан отпустил мужика, и тот резво помчался по дороге, петляя, как заяц. Куда пошёл Алёша, Стефан уже догадался. Герои, когда осознают свою силу, непременно мечтают покорить ещё одну вершину, ещё одно сердце — первой красавицы.

И Стефан в очередной раз не ошибся. Затаившись в стойле и поглаживая нервно фыркающего Аякса, он выглядывал знакомую фигуру. И та вскоре показалась.

— Охолони, — приказал Стефан, поймав Алёшу за ворот рубахи, и отвесил затрещину, приводя в чувство. — Куда собрался? И так уже наворотил дел.

— Случайно вышло! Не хотел я так! — отчаянно, по-детски закричал Алёша.

— Не хотел, но сделал, — твёрдо сказал Стефан. — Люди пострадали. И кот. Старый был уже, хромой… Не жалко?

— Да я… Да я просто жить хочу! По всамделишному, как человек!

Алёша попытался вырваться, но Стефан держал его крепко.

— Пусти! Мне надо к Елене!

Стефан усмехнулся:

— И зачем же?

— Скажу ей, чтоб собиралась. Уходим мы. Ничто меня не держит — ни родни нет, ни дома. Сам не знаю, что тут делал… Но теперь ясно вижу — ради Лены жил. А она не будет больше мучиться и под отцовскую дудку плясать, — отрубил Алёша. — Он из неё верёвки вьёт, хочет замуж за богатого выдать, чтоб в старости бед не знать. Не заслуживает он дочери!

— А ты заслуживаешь?

Алёша перестал трепыхаться в руках Стефана и замолчал, понуро склонив голову. Худенькие узкие плечи опустились, спина сгорбилась.

Стефан снова хмыкнул. Отпустив Алёшу, он облокотился на стену корчмы и закурил.

— Думаешь, что чудо случилось, и небывалая решительность проснулась? Что-то быстро она исчезла. Как дым, ветром подхваченный, — Стефан кивком головы указал на танцующую ниточку дыма от махорки. — Послушай совет. Не от того, кто тебя пожалеет, а со стороны. Не надо идти к Лене. Нельзя за другого человека все проблемы его решить. Она сама должна понять, чего желает: оставить всё, как есть, или собраться с силами и показать, что выросла, и своё мнение имеет. А если ты насильно заберёшь, даже из благих побуждений, то недалеко от отца её уйдёшь. Снимет девчонка одно ярмо с шеи, и тут же накинет другое. Дело твоё, конечно. Но если и правда любишь — позволь хоть раз в жизни самой выбрать.

Алёша всхлипнул, стараясь не смотреть на Стефана, и со злостью утёр непрошеные слёзы. А затем развернулся на каблуках и нетвёрдой походкой направился вдаль. Стефан следил за ним до последнего, пока худощавая фигурка мальчишки не скрылась за поворотом.

Поднявшись в комнату, Стефан оделся, бросил на незаправленную кровать последнюю монету и, не прощаясь с хозяином, покинул корчму. Краем глаза он заметил, как за ним, прячась в тени, наблюдает Елена, нервно комкая в руках подол платья. Стефан подмигнул ей и указал направление, в котором скрылся Алёша. Девушка одними губами поблагодарила, а затем, выдохнув раз-другой, помчалась за мальчиком.

Стефан отвязал Аякса. Уже у ворот деревни ему встретился знакомый старик. Прижав к груди наспех замотанную в грязные тряпки руку, тот шатался из стороны в сторону. Стефан подхватил его за локоть и прислонил к ограде.

— Что с тобой, отец?

— Кровью… истекаю, — шепнул Звенимир. Лицо его покрылось бисеринками пота.

— Собаки? — с сочувствием спросил Стефан, зная ответ. — Иди к лекарю.

— Не пускает. Говорит, лучше на молодых лекарства потратить. Не виню его. Есть в словах правда.

— Тогда к ведьме, — то ли предложил, то ли приказал Стефан. — Сейчас же!

— Что ты, что ты! — испугался старик. — Ей не до меня… Кота погубили. Как бы теперь не наслала беды на деревню из мести.

Стефан вздохнул:

— Как раз теперь ей до всех будет. И не злая она. Одинокая просто. А как знакомый мой говорит: «В одиночестве сердце замерзает». Иди. Не сомневайся.

Стефан запрыгнул на коня и, в последний раз поклонившись старику, ударил по бокам пятками. Аякс с готовностью перешёл на галоп, пересекая поле. Ветер свистел в ушах, выдувая все непрошеные мысли, и мужчина глубоко вдохнул. Хотелось покинуть деревню как можно скорее. Здесь он сделал всё, что от него зависело.

Остановившись на развилке возле большого камня, Стефан натянул поводья, вынуждая коня остановиться. Спешился. Походил по округе, разминая ноющую спину. Закурил, поглядывая на щиплющего траву Аякса. И, наконец, улыбнулся, заметив движение сбоку.

— Послушал совет мой?

— Послушал, — подтвердил серый кот с разорванной лапой, выходя на тропу. — Поможешь? Больно. Зачем понадобилось?

— Как иначе? — отозвался Стефан. — Чтобы все поверили и не бросились искать. А уходить всегда больно. И всегда приходится за это платить.

Стефан бросил на землю махорку и затоптал огонёк. Присев возле Вени, он замазал рану густой пастой из стеклянного флакончика, припрятанного в том же мешочке, где раньше хранились монеты, и перебинтовал тут же оторванным от рубахи лоскутом.

— Жалко лапу, — обронил Венька, наблюдая за действиями странника.

— У тебя ещё три целых осталось. До конца жизни хватит, — весело откликнулся Стефан. — Как же ты жителей обвёл?

Венька принюхался к мази и громко чихнул.

— Как всегда. Мурчанием сновидение вызвал. Без трав обошёлся. Мгновения хватило. А колодец разнёс эхом.

Стефан затянул ткань, проверяя, чтобы не осталось зазоров и мазь не смогла вытечь.

— Повезло им. Я давно снов не вижу.

— Что будет? — с тревогой спросил Венька, когда Стефан, подняв его на руки, усадил к луке седла.

— Начнут учиться жить. И за поступки отвечать, не надеясь на чудо. Как и должны. — Стефан забрался позади кота. — Они быстро забудут, не переживай. Найдут друг в друге утешение.

Деревня позади теперь казалась лишь размытым воспоминанием. Очередной запятой в линии пути.

— Сердце не от моря солёное, — внезапно сказал кот. — А от слёз, пролитых не тобой, но из-за тебя. Верно?

— Верно, — неохотно подтвердил Стефан.

— И маешься ты. Места себе не находишь.

— Тоже верно. Раз нас судьба переплела, не стану больше врать. Я много зла сделал. И продолжаю делать, хоть и пытаюсь уравнять добродетелью, — вздохнул Стефан, крепче прижимая к себе напрягшегося всем телом кота. — Учу всех, что нельзя за других решать, и сам же нарушаю правило. Но иначе не могу. Алла, хоть и не ведьма, какими детей пугают, но толк в травах знает. Прикопала мешочки по кругу деревни, чтобы никто навредить не мог. Вы с ней долго вместе были, почти единым целым стали. Потому и нужно было, чтоб ты отвязался от места, своей кровью землю окропив, и добровольно ушёл, а не силком тебя утянули. Помнишь, я про семью рассказывал, с которой в разлуке? На том свете она давно. Видеться с ней и мог, разве что в собственных сновидениях. Вот и пытался то ли покой отыскать, то ли конец, шатаясь по миру. Много чудес увидал. Разных чудовищ встретил, и всю душу положил на их уничтожение. Не выдержала она. Истлела. Только вот не знал я, что сновидения напрямую с душой связаны. Всё, что в ней таится, раскрывается, когда человек мягок, расслаблен. Беспомощен. Как при дремоте. А без души не смог больше родных видеть. И такая злоба чёрная меня взяла, будто в бездну ухнул непроглядную! Про колодец тебе рассказывал? Так вот во мне, кроме топкого ила и гнилостной тины, ничего не осталось. Ни капельки! Чем гордился, с чем считался, — всё отринул. Искал, как вернуть способность с закрытыми глазами в мечтах оказываться, да никто даже перед страхом смерти не подсказал. Пока молва о чуде не пошла, которое сновидения навевать может. — Стефан снова погладил замершего кота. Тот, казалось, не мог ни сказать, ни шевельнуться, и лишь беспомощно водил глазами по округе. — Ты прости, если что. Больно не будет. Не должно. Мазь эта не только кровь сворачивает, но и тело каменеть заставляет. И у меня её предостаточно. Нам теперь с тобою долго вместе быть. Пока ты не научишься и мои сновидения показывать. А потом весь мир ими накроем. Чтобы каждый думал, что родные мои живы. И чтобы они сами в это поверили.

— А я уже научился, — внезапно раздался вибрирующий голос.

Стефан, отшатнувшись, как от удара, зажмурился. Закружилась голова.

— Что?

— Говорю, неплохой ты парень! Не потерянный, но потерявшийся. Задремал, что ли? Устал, поди, сильно. Дорога вымотала.

Странник медленно открыл глаза.

Старик отпустил его руку и, утерев рукавом рот, покачал головой:

— Соль у тебя на сердце. Щиплет, спать не даёт. Мучает. Проела дыру уже, через которую ветер свищет. Ко мне вся деревня обращается за советами, хоть и забывает об этом в суете дней. И тебе дам. Нет человека, не способного на что угодно, как поговаривал один мой друг. Особенно, когда желудок полон, а голова — пуста. Пойди, поешь от души, отдохни, выпей — и пройдёт вся печаль.

— А… — мужчина растерянно обвёл улицу взглядом. — Отец, не серчай. Но что я тут делаю? Будто песок в глазах… Помню, что ехал, потому как слышал про деревню… Но что?

— Устал ты, устал, — повторил дед. — Вот мысли и путаются. Сам же сказал минуту назад, что зовут Степаном, а приехал, потому как молва о деревне далеко зашла. Вот и решил проверить.

Степан радостно вскрикнул:

— Точно! Молва! Молва вела меня… Но про что?

Старик хохотнул:

— Как про что? Так про брагу местную. Медовую. Верно? Или нет?

— Или нет… — эхом отозвался Степан.

— Да, да, — успокоил его собеседник. — Иди, не сомневайся. Такой браги нигде не найти больше. Скажи корчмарю, что от Звенимира пришёл, — он улыбнулся. — От меня, то есть. А лучше — «от деда Вени». Он так точнёхонько поверит, не сомневайся.

Звенимир пошарил в кармане рукой, аккуратно замотанной в тонкий лоскут ткани, и, достав монетку, протянул Степану:

— Бери презент. От того друга моего осталась.

Степан, всё ещё топчась на одном месте, взял монетку и нахмурился.

— Красивая. Не видел таких никогда.

— Потому как друг-то не из наших мест был, — улыбнулся дед Веня.

— Был? А теперь где?

— Помер недавно. Решил с котом одним поиграть. Забыл, что молодой кот или старый, а всё равно охотник. Его чтоб перехитрить, надо не только паутину плести, но и самому в неё не угодить. Ну и сгинул. Бешенство, верно, подхватил. Или проказу какую, — старик беспечно пожал плечами. — Мне неведомо.

— Тогда оставь себе монету, — предложил Степан. — На память.

Звенимир подмигнул:

— А мне не надо. У меня в памяти останется, как он накормил меня перед своей смертью. Досыта.

Вита крепко сцепила под столом руки, когда старуха поставила перед ней глиняную чашку с неприятно пахнущим варевом. От напитка поднималась ниточка дыма и, кружась в свете свечи, отбрасывала на земляной пол причудливые тени.

— Это чего такое, а? Пить надобно?

— Пить, — скрипучим голосом подтвердила старуха и тяжело опустилась на соседнюю табуретку.

— Боженькой клянётесь, что теперя красивая буду? По-другому я не согласная, — предостерегла Вита.

Старуха фыркнула:

— Вот ещё. С Богом нам не по пути — они у нас разные. Он где? То-то же. Никому того не ведомо. А я где? Вот она, перед тобой сижу. Пей, говорю. Чтоб мне света белого не видать, ежели вру. Ты не просто красивая будешь, — ведьма довольным взглядом окинула крепко сбитую фигуру девушки, почти заполнившую собой нору, — а самая! Говорили, что толстая ты, как квашня, да? Так будешь самой крепкой! Обзывали слабой? Трусливой? Станешь сильной, твёрдой, и такой смелой, что саму бояться станут.

От предвкушения сердце Виты затрепетало, как запутавшаяся в ветвях птаха. Самая красивая! Самая! Таких на деревне точно нет. Разве что соседская дочка Алёнка, но и та, коли ведьма не обманет, покажется полевой мышью!

Тогда-то уж Славка не отвертится. Приползёт к ней, Вите, на коленях, да так споро, что сотрёт их на ухабистой дороге. Все свои глазища голубые проглядит, высматривая. Он-то, к слову, и так знаки внимания всегда оказывал. Хвалил, помогал, ни разочка не обозвал. А уж как улыбался! Душа переворачивалась.

Если б не Алёнка эта противная, которая рядом постоянно крутится и всем рассказывает, что отец готов хорошее приданное дать, если Славка на ней женится, то могла бы и она, Вита, в невестах ходить… Точно бы могла.

Внезапная мысль завертелась в голове, разом вселив в Виту сомнения.

— А это… Чего я должна-то буду за зелье ваше чудотворческое?

— Ворота в деревню мне откроешь, — подмигнула старуха и, видя замешательство на лице Виты, поспешно добавила: — Токмо когда сама оттуда уйдёшь. Не сейчас.

Вита удивилась:

— Зачем же мне уходить оттудова? Там мамка живёт, хозяйство всё наше: и коров три штуки, и курочек полный двор, и…

— Так ты же станешь красавицей. Замуж выйдешь вдруг, к мужу переберёшься, — перебила её ведьма. — Вдруг он не из вашей деревни будет.

— Славка-то? Он из нашей.

Старуха угрожающе щёлкнула челюстями.

— Может и не Славка твой будет. А может — и он. Либо так, либо — вон, позади тебя дверь.

Испугавшись, что старуха рассердится и отберёт варево, Вита схватила чашку и разом её ополовинила. По горлу потекла обжигающая, похожая на жидкий огонь травяная каша. Девушка зашлась кашлем, похожим на лай, и утёрла рот тыльной стороной руки.

— Иди, — ведьма улыбнулась, обнажая гнилые пеньки зубов. — Как Луна полная взойдёт, колдовство моё за тебя возьмётся. Красивой будешь такой, что глаз не оторвать. Всяк на тебя смотреть будет, как на диво дивное.

— Точно?

— Точно, — усмехнулась старуха.

— И Славка?

— И Славка. Иди, иди! — Ведьма прищурила тёмные, как спелые сливы, глаза, и прикрыла за девушкой покосившуюся дверцу. — Скоро свидимся.

Полнолуние наступило через четыре дня. Вита поняла это сразу, как только все кости в теле с жутким хрустом перевернулись, смешались, вытянулись в дугу. Хрипло закричав, Вита упала с лавки и, с ужасом осознавая, что крик превратился в утробный вой, покатилась по полу.

Руки, ещё с утра не по-женски крупные, но мягкие и гладкие, обросли тёмной жёсткой шерстью. Челюсти вытянулись далеко вперёд. Кривоватые ранее зубы, оросив дёсны кровью, увеличились в размерах и заострились, разорвав при этом рот.

Стены же, наоборот, уменьшались в размерах, давили, душили, не пропускали в комнату воздух. Заглядывающая в окно Луна и вовсе, казалось, насмехалась, заставляя глаза слезиться то ли от света, то ли от разочарования. Ускользающие частички осознанных мыслей подсказывали измученной Вите, что о той красоте, что она мечтала, придётся забыть.

Теряя остатки сил и самообладания, чувствуя, как в груди осталось место лишь для ярости, Вита одним рывком бросилась в окно.

Дорога до ведьмы, занимавшая ранее не менее дня пути, оборвалась меньше, чем через час. Привалившись к дверце норы, Вита заскребла по ней когтями, оставляя глубокие борозды. И только сейчас заметила, что была уже не первой, кто оставил следы.

— Охолони, глупая, — позади раздался насмешливый голос. — Оставь свою силу для создания, а не порчи.

— Ты… Обманула… Опутала… Теперь я… Я… чудище, — прорычала Вита, оборачиваясь к старухе, и окинула себя полным ненависти взглядом. — За… что?

— Какое же ты «чудище»? Ты — чудо! Все волки — творения природы. Ловкие, гибкие. Бесстрашные, — ведьма приблизилась к Вите и с любовью погладила по увенчанной длинными ушами голове. — А коли в них человеческая сущность кроется, они в сто крат лучше. Посмотри, — она махнула рукой в сторону, и Вита разглядела не менее сотни светящихся глаз, мелькающих между деревьев. — Теперь это — твоя стая. Твоя семья. Все они когда-то были людьми. А теперь — оборотни. Одни из соседней деревни, другие из города. Выбирай в мужья любого.

Вита оглядела выступившую вперёд стаю и с разочарованием выдохнула. Среди разномастных волков — кто с серой, почти пепельной шерстью, кто с коричневой, кто с иссиня-чёрной — не было того, кого она всем сердцем любила. Не было Славки. И быть не могло.

Ведьма словно прочитала мысли:

— Раз люб всё равно тебе тот парень — бери и его.

— Как? — рыкнула Вита.

— Возвращайся домой. Луна скроется — снова человеком обернёшься. А следующей ночью нам ворота откроешь. Возьмём себе всё, что захотим. А ты сможешь обратить Славку своего. Надо-то и всего, что укусить. Так, чтобы слюна в кровь попала.

Когда Вита, ломая на ходу кустарники, скрылась в чаще леса, старуха удовлетворённо кивнула:

— Получилось всё. Сработало зелье, выпустило сущность наружу. Знатная волчица вышла. Истинная. То, что нужно для дела. Ею злость и любовь движут, а с такой сладу не будет никому. Вы, укушенные, на одной стороне Луны, той, что каждую ночь видится. Хоть и сильные, да недостаточно, потому как давно всех чувств, окромя голода, лишились. А она — на другой. Прячется в тени, накапливая силу.

— А если откажется? — Из норы вышел ранее прятавшийся крупный волк с ярко-голубыми, похожими на льдинки глазами. — Поймёт, что ошиблась и…

— Не поймёт, — оборвала волка старуха. — Она помешанная. Пока не найдёт своего суженого — не успокоится. А нам оно и на руку. Пущай все деревни разорит, тьму народу перекусает. Там, глядишь, и до городов доберёмся. Разрастётся стая, окрепнет.

Волк недовольно оскалился:

— Моя стая, я её всю жизнь вёл. Как ещё в детстве обратил меня старый вожак, так и…

Ведьма поджала губы:

— Никто твой трон не отнимет. Одного не делай.

— Чего?

— При ней не оборачивайся. Ходи волком. Ты её долго в себя влюблял. Пущай она думает, что пропал Славка — единственный, кто разглядел её душу, а не тело, — и в гневе весь мир перевернёт.

— Смотри, Брикиус, — сидящий в кресле бледный мужчина продемонстрировал раскрытую ладонь, и пёс с готовностью обнюхал её. — Это мята. Мя-та. У неё тонкий стебелёк и ароматные зелёные листья. Маленькие, бархатные. А ещё чай из неё здорово успокаивает. По крайней мере, так говорят. Мне, честно говоря, вряд ли что сейчас поможет. Но чай и правда вкусный.

Брикиус склонил голову, разглядывая овальные пластинки, и никак не мог понять, что хочет хозяин. Раньше бы он повёл Брика за собой и показал, но теперь только сидит, отчего с каждым днём становится всё более хмурым.

— Ну же, дружище, я знаю, что ты не различаешь цвета, как человек, но попробуй найти по запаху. Мама уехала в город, и попросить мне больше некого. Хоть и лето, а я так мёрзну жутко, словно одной ногой уже там… — Он неопределённо помахал рукой в воздухе и тут же зашёлся в кашле. Когда приступ закончился, хозяин утёр губы и едва заметно улыбнулся: — Попробуешь? Ради меня. Уже и чайник вскипятил, да вот только на него мяты не хватит, а до двора мне самому не добраться.

Пёс снова осторожно обнюхал растение и робко оглянулся назад, на аккуратные грядки вдоль забора. Но похожего среди них не увидел. И вообще ничего, что могло показаться неведомым «зелёным».

— Ты же умный пёс, я знаю. И совершенно точно понимаешь мою речь, верно?

Брик тихо гавкнул, то ли согласившись, то ли заметив пытающуюся пробраться на участок соседскую кошку.

Но хозяин растолковал по-своему:

— Вот! Как я и говорил! Давай ещё раз? Мне бы хоть пару штучек! Вот, смотри — это мята. Зелёная, с узкими листьями, будто их кто-то специально вырезал фигурными ножницами…

Брикиус слушал и слушал хозяина, вглядываясь в дрожащие от ветра листочки, и внезапно увидел, что они действительно зелёные, резные, бархатные, с резким ароматом, от которого свербело в носу. Он просто не мог всего этого не заметить, раз просит лучший друг. Друг, который уже много лет рядом.

Сорвавшись с крыльца с громким лаем, Брик пересёк половину сада и, почти уткнув нос в землю, принялся выискивать нужное растение. Оно оказалось с краю, скрытое от глаз между кустами крыжовника.

Ухватившись зубами за стебли, Брик вытянул их, стараясь не раскусить, и поспешил к хозяину. Тот хлопнул в ладони и радостно засмеялся. А после, вынув из пасти пса влажные стебли, промыл водой из стоявшего на столе графина и, отделив листья, бросил их в заварочный чайник.

— Спасибо, дружище, спасибо! Теперь точно не пропадём. И маме ещё останется. Ну что, время обеда? — мужчина подмигнул псу. — Сейчас привезу тебе вкусненького.

Он развернул кресло и, схватившись за обод, оттолкнулся. Кресло вкатилось в дверной проём с лёгким стуком колёс об порожек.

Брик терпеливо ждал снаружи, виляя хвостом. Вкусненькое — это то, что ему не нужно объяснять. Потому что всё, что давал хозяин, ласково поглаживая пса промеж висячих ушей, было вкусненьким.

Ночью Брикиус вздрогнул, услышав лязг калитки, и выбрался из будки. К дому подходили два крупных силуэта, держащие носилки. Они взошли на крыльцо, не обращая внимания на рвущегося с цепи Брика. Следом раздался стук и звук приоткрывшейся двери.

А вскоре вышли, только теперь на носилках лежал хозяин, а рядом с ним, причитая и охая, семенила мать.

Брик залаял, пытаясь привлечь внимание, но женщина только шикнула на него, и скрылась за забором.

Он прождал их до самого утра, не смыкая глаз. Небо покрыли тёмные облака, и зарядивший дождь гнал обратно в будку, но Брикиус стойко выдерживал холодные капли, лишь слизывая те, что попадали на нос.

В этот день никто так и не пришёл. Как и на следующий. И ещё один после.

Через неделю мать хозяина вернулась одна. Опухшая, укутанная в чёрный платок, она подошла к измотанному Брикиусу и сняла ошейник.

— Всё, Брик, ты свободен. Прости, что одного тебя оставили… Прости, если сможешь. А теперь уходи.

Брикиус вяло подпрыгнул, пытаясь лизнуть лицо женщины, но та отшатнулась.

— Да иди же! — прикрикнула мать хозяина и замахнулась на враз поджавшего хвост Брикиуса. — Давай, давай! Ну не могу я тебя в квартиру взять, никак не могу! И сил на тебя смотреть не осталось… Как представлю только, что вы с… — не договорив, она снова заплакала, утирая лицо трясущимися руками, и взмолилась: — Уходи. Я дом продаю. А новым владельцам такой пёс не нужен будет, они своего заведут. Иди, Брик! Иди! Не вернётся больше твой хозяин! А мне с тобой заниматься некогда.

Брик не понял, почему его гонят, но грубый, чуть дрожащий голос ему не нравился. Пёс бросился к грядке, чтобы показать матери хозяина, что ещё может оказаться полезным, и что накрепко выучил, как выглядит мята, но внезапно все растения стали совершенно одинаковыми и на цвет, и на запах.

Растерянный, испуганный и оголодавший за неделю одиночества Брикиус сел и громко завыл. Он больше не чувствовал мяту. Как не чувствовал и хозяина.

Через четыре лета, в каждое из которых Брикиус пытался отыскать знакомый аромат или хотя бы зеленоватый блик, сил не осталось вовсе. И трава, и деревья, и кустарники оставались бледно-жёлтыми, с редкими вкраплениями серого.

Брик подолгу лежал на асфальте в тени высаженных в рядок яблонь, всё реже подходя к людям. А те и не обращали внимания на старого тощего пса с свалявшейся шерстью и полным тоски взглядом.

Закатное солнце ослепляло, пробиваясь сквозь кроны, и пёс прикрыл глаза. Поэтому присевшего на корточки мальчика он сразу и не заметил — принял за стайку голубей. А мальчик без страха протянул руку и погладил пса по голове. Брик, не отдавая себе отчёта, чуть вильнул хвостом, и тут же отвернулся.

— Привет, пёсик! Ты голодный? У меня вкусняшка есть, смотри, с курицей! Или пить хочешь? Ну, пёсик, не молчи! — мальчик потряс перед мордой пса пирожком.

Но пить Брикиус не хотел, а что такое «вкусняшки» и вовсе забыл.

Внезапно мальчик выпрямился во весь рост и крикнул в сторону:

— Пап! Пап, у тебя вода есть?

Подошедший к нему мужчина с густыми усами качнул головой, приподнимая руку с зажатым в ней термосом.

— Чай только. А чего, хочешь собаку напоить?

— Ага… — огорчённо вздохнул мальчик, но тут же сразу воспрял духом: — А тут есть магазин?

Отец окинул местность взглядом:

— Палатка только, но уже закрыта. До девяти работали, видимо. Пойдём, скоро уже стемнеет.

Мальчик снова посмотрел на Брикиуса, и сердце у него защемило. Пёс казался смирившимся и готовым к любому исходу жизни, кроме того, где он сыт и любим.

— Пап, давай его заберём!

— Кого?

— Пёсика.

— Гош, ну ты чего? Это ж уличный пёс! Его в дом не затащишь, привык к свободе. И глянь, не реагирует даже. Вдруг болеет чем?

— Ну пожалуйста, пап, ты же уезжаешь постоянно, а я один! А он квартиру станет охранять!

— Если ты так хочешь собаку, — миролюбиво предложил мужчина, — то можем поискать какую-нибудь небольшую. И щенка лучше, чтобы под себя воспитать. Но этот уж слишком…

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Посмотри, ему так грустно! И мне не нужен кто-то, кого воспитывать надо, я друга хочу! Честно, пап, я его отмою, и сам выгуливать буду, и играть! Он умный, просто брошенный. Он всё сразу поймёт, я же вижу! Да, пёсик?

Брикиус повёл носом: от термоса исходил знакомый запах, навевающий грусть. Когда-то этот запах был очень важным, но Брик никак не мог вспомнить, почему. Но он внезапно, самому себе ещё не веря, понял, что деревья снова стали зелёными. И согласно гавкнул.

Вбегая на перрон, Миша чертыхнулся сквозь зубы — до отправки поезда оставалось не более пары минут. Одиннадцатый вагон, как назло, оказался в самом конце.

Миша заметил, что проводница собирается закрыть дверь, и ускорился, на бегу лавируя между покидающими платформу пассажирами. Врываясь в двери, едва не сбил женщину с ног, и та ахнула.

— Простите, простите, я запутался, на какой путь надо, ну и опоздал… Вот билет, вот паспорт!

— Молодой человек, что же вы…

— Простите.

Проводница пару раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, и взяла протянутые документы. Сверила данные по терминалу, отметила у себя и махнула в сторону:

— Тридцать пятое место у вас. Бельё брать будете? Двести девять рублей с полотенцем.

Миша оплатил постельные принадлежности, выслушал обещание проводницы принести их через полчаса и, стянув с плеч объёмный рюкзак, побрёл по вагону.

Поезд тронулся. За окном замелькали серые многоэтажки, быстро сменяющиеся на разноцветные дачные дома.

Нужное место оказалось нижним в открытом купе, но Миша засомневался, что действительно его займёт, как только увидел попутчиков.

Купе пришлось делить с высокой миловидной девушкой, тремя детьми и женщиной в халате — видимо, бабушкой семейства. Женщина сразу развила бурную деятельность: выставила жареную курицу и судочек с варёным картофелем, затем разложила огурцы, присыпанные крупной солью, десяток яиц, нарезанный батон и кулёк с конфетами, заняв весь стол. Дети — мальчик лет трёх и две девочки-близняшки постарше — дрались, пытаясь выхватить друг у друга одноухого плюшевого зайца.

— Здрасьте. — Миша замялся и скинул рюкзак на пол. — А у меня это… Тридцать пятое.

Женщина, успевшая занять полку, недовольно протянула:

— Мальчик, ты бы ещё к ночи пришёл. Жди теперь. Видишь же, что тут сейчас занято. У нас дети.

— Так я…

— Жди. Мы вещи достанем, пообедаем, а потом уже зайдёшь. Тут и так тесно.

— Мам, перестань! Молодой человек тоже, может, хочет поесть, — подала голос девушка, отнимая несчастного зайца, и прикрикнула на детей: — А ну хватит! Что вы, как дикие, одну игрушку поделить не можете! Сейчас вещи разберём, и я достану планшет, будете мультики смотреть. Так, угомонились! Ну куда ты в обуви полез, дай сниму! Оля, Настя, посидите спокойно!

Женщина в халате разворошила пакет с бельём и принялась деловито закреплять простыню между полками.

— Нам надо переодеться. Выйди-ка. И вообще, давай ты верхнее займёшь, а то нам лезть неудобно.

— Хорошо, но можно хоть…

Ответом было решительное задёргивание простыни, отрезающее Мишу от купе.

— Мам, ну что ты…!

Миша слышал, как женщины вполголоса переругиваются, но слов разобрать не смог из-за визгов детей. Вздохнув, он огляделся, пытаясь отыскать, куда присесть на время ожидания.

Напротив, на нижнем боковом месте, за столиком сидела старушка, уставившаяся невидящим взглядом в окно. На вид ей было лет восемьдесят, а то и больше. Маленькая, сухонькая, с голубоватой кожей из-за проступающих венок. Редкие белые волосы, торчащие во все стороны, делали старушку похожей на одуванчик. Из-под платья торчали худые колени, обмотанные эластичными бинтами.

Миша тихонько кашлянул, привлекая внимание незнакомки, и указал на соседнее сиденье:

— Присяду, если вы не против? А тот тут… — он красноречиво скосил глаза на простыню.

Старушка отреагировала не сразу. Обернувшись, скользнула по Мише удивлённым взглядом и медленно кивнула.

Миша юркнул за столик.

— Первый раз на поезде еду, представляете? Да и вообще никогда никуда не ездил. Даже на автобусе. Нет, ну, в соседний район только, а вот в другой город — никогда. Меня Мишей зовут. Михаилом, — торопливо исправился он и улыбнулся. — Муж сестры говорит, надо всегда полным именем представляться, как взрослый.

Старушка помолчала, словно раздумывая, стоит ли начинать беседу.

— Алевтина Игоревна. — Голос у неё был тихий и сиплый, с лёгким дребезжанием в старых связках.

— Очень приятно! Вы простите, что я тут так к вам пристал. Честное слово, ненадолго! Вот переоденутся попутчицы мои, тогда и…

— Вы не мешаете, — прошелестела Алевтина Игоревна.

Миша почувствовал себя неуютно. Чтобы отвлечься, достал из рюкзака походный набор посуды и спросил:

— Алевтина Игоревна, простите, а не знаете, чаю тут где раздобыть можно? — он потряс кружкой. — С утра не ел ничего, вот, хоть так…

— В начале вагона.

— Ага, понял. Спасибо. А хотите, я вам тоже налью?

— Мне? — Старушка сцепила узловатые пальцы вместе. — Мне чай?

— Ага. У вас кружка есть?

— Кружка?

— Да, кружка, кружка. Ну, или стакан, может?

— У меня?

Миша терпеливо вздохнул. Алевтина Игоревна не походила на сумасшедшую, но точно нуждалась в опеке. Сопровождающих с ней не было — полка наверху пустовала, и Миша решил делать вид, что всё нормально, чтобы ненароком не обидеть женщину. Или не спровоцировать.

— Ничего, у меня ещё есть. — В доказательство слов парень продемонстрировал маленький походный стакан. — Как знал, когда вещи собирал! Вам с сахаром?

Он ожидал, что Алевтина снова переспросит, но старушка, подумав, внезапно кивнула:

— Две ложечки. Спасибо.

Миша с готовностью бросился по коридорчику, пошатываясь от движения поезда. Большой нагреватель, похожий на самовар, он нашёл напротив купе проводницы, и постучал в дверь.

Выглянувшая проводница возмутилась:

— Не прошло полчаса ещё! Что ж вы так торопитесь, спать ложиться собрались, что ли?

— Да я не за этим. Чай у вас можно купить?

— Можно. Сколько надо?

— Два пакетика. А печенье какое-нибудь есть?

— Двести пятьдесят «Юбилейное».

Миша мысленно пересчитал деньги в кошельке. Стоило экономить — неизвестно, удастся ли сразу по приезде найти работу. Но голодать не хотелось, как не хотелось и показаться невоспитанным. Сначала мама, а потом и сестра учили, что нельзя приходить к столу с пустыми руками.

Зажав купленное печенье под мышкой, Миша налил кипяток, кинул в него предложенные пакетики чая и сахар, и вернулся к Алевтине Игоревне.

Старушка отхлебнула из стаканчика и благодарно улыбнулась. Миша подвинул к ней печенье.

— Угощайтесь. Оно вкусное, с шоколадом.

— Спасибо.

Минут двадцать они молча наслаждались перекусом, пока Миша не решил, что ехать в тишине скучно.

— Вы одна путешествуете?

— Да.

— И я. Новую жизнь начинаю. У меня сестра замуж вышла, а мы с её мужем… Ну, не очень ладим. Он хороший, правда! Просто пытается из меня вылепить кого-то, похожего на него самого. А я не хочу, мне и таким хорошо. У нас с сестрой после того, как мама умерла, квартира осталась, но она маленькая, троим взрослым находиться трудновато… А ещё дети родятся же когда-нибудь. Так что еду вот в Тобольск.

За окном мелькали деревья, дома, улицы, поля и снова деревья. Поезд мерно покачивался. В такт ему тихонько плескался чай.

Откровенничать оказалось легко, особенно с незнакомым человеком, который вскоре исчезнет из жизни. Такому можно рассказать что угодно, не боясь осуждения. Он словно призрак: вроде есть, но не успеешь и оглянуться — уже пропал. Или просто сошёл на своей станции.

Это поняла и Алевтина Игоревна и заметно расслабилась:

— Сестра отпустила? — поинтересовалась она, макая печенье в чай.

— Да она и не знает, если честно. Я думал, что останусь в городе. Пойду работать, комнату сниму. Но мы с ней разругались в последний раз, наговорили друг другу всякого. Муж её влез ещё, я ему тоже пару ласковых сказал… Вот она и крикнула, чтоб катился на все четыре стороны, и что если на улице меня увидит — в лицо плюнет. Это она со злости просто, вы не подумайте, Юлька на самом-то деле ничего такого не сделала бы никогда… Но я психанул. В рюкзак вещи покидал и выбежал из квартиры, сказал, что не вернусь больше. На вокзале переночевал, а потом подумал, что можно ведь, и правда, покатиться. Купил билет на первый попавшийся поезд. Тяжело, конечно, далеко от дома уезжать, но и жить так, как жили, то ещё удовольствие. Не знаю, смогу ли один справиться, но выбора-то у меня и нет особо…

— Посмотри, Миша, — старушка сделала акцент на имени и указала на окно, — видишь, как пути усеяны жёлтыми цветами?

— Ага.

— Одуванчик растёт там, где сумел пробиться сквозь землю. Это может произойти между шпалами, и на пустыре, и в парке — кому как повезёт. Но он не сдаётся. Когда ему кажется, что жизнь становится невыносимой, отпускает часть себя. Семянки разлетаются по воздуху, ищут своё место. Лучшее. Там, где будет простор. Если уж одуванчик на это способен, почему думаешь, что ты не справишься?

Миша не ответил, задумчиво разглядывая полосу вдоль железной дороги. Слова Алевтины Игоревны его задели. И в то же время вселили уверенность.

«Что я, беспомощный? Не пропаду. Не понравится Тобольск — рвану дальше. А захочу — вернусь домой, и пусть Юлька только скажет чего. Да она и не скажет, я её знаю. Сама, скорее, начнёт обратно звать, как поймёт, что я не пошутил», — подумал Миша, и тут же спохватился:

— Простите, что вывалил тут на вас и даже не спросил, куда сами едете. Куда, кстати, если не секрет?

— До Невьянска. Я всегда езжу дотуда.

— Отдыхать? Или домой?

— К дочери с внучкой. Они меня должны встретить. Но не встретят.

— Почему?

Алевтина вздохнула:

— Не знаю, Миш. Никогда не встречают. Наверное, забыли, закрутились. А сама я спуститься не могу. — Она указала на забинтованные колени.

— Ударились?

— Нет, гонартроз развился.

— Какой-какой троз?

— Болезнь это такая. Суставы закостенели, не сгибаются. Вверх ещё поднимаюсь по лестнице, а вниз никак. Пробовала как-то раз. Не получилось. Теперь боюсь и шаг сделать.

— Ерунда какая! Не, я не про болезнь, а про дочь вашу. И внучку. Как можно не встретить? Знают же, что сами не доберётесь! Тем более, небось только к ночи поезд приходит! Как не боятся? Или они вас не звали? Простите…

— Звали. Поздно уже гадать, что и как. Ничего не изменишь. Да я их и не виню — у молодых своя жизнь.

— Нельзя так, — отрезал Миша. — Это хорошо ещё, что вам помогают с поезда сходить, а вот получится раз, что и помочь некому — все заняты. Что, до конечной поедете?

— Нет, Миш, тут ты тоже промахнулся. Никто не помогает.

— Что-то я не понял. — Миша нахмурился, отставляя чай. Он заметил, как глаза Алевтины увлажнились, но старушка тут же отвернулась.

— Все, кто, как ты, садится рядом, тоже расспрашивают, ругают дочь, предлагают поговорить с проводницей. Но после уходят. А другие и не замечают.

— И как же вы справляетесь?

— Никак. Потому и мучаюсь.

От злости перехватило дыхание. Больше ссор Миша не любил только показное сочувствие. Лучше совсем промолчать, чем дать ложную надежду, которая разъедает изнутри, но никогда не сбывается.

— Вот же гады, а! Не переживайте, Алевтина Игоревна, я вас сам спущу! Обещаю. И никуда не уйду.

— Спустишь?

— Ага.

— Ты меня? Спустишь?

«Ну, опять заклинило, — с горечью подметил Миша. — Она уже никому не верит, ни от кого не ждёт помощи. И я её понимаю».

— Да, — твёрдо ответил он. — И отвезу, куда скажете. А то как вы сами-то поедете? Ни в такси сесть, ни в автобус забраться.

— Ты же до Тобольска должен…

— Ну и что. На попутках доберусь, нестрашно. Или по ветру долечу. Я же одуванчик, сами сказали!

Алевтина Игоревна заплакала, уже не скрывая лицо от случайного попутчика. За простынёй раздалось похрапывание: соседи, наконец, улеглись на полках, но Миша не собирался занимать место, указанное в билете. Ему нравилось то, которое досталось.

Когда подъехали к Невьянску, Миша закинул рюкзак на плечи и помог Алевтине встать. Они медленно шли вдоль спящих пассажиров, стараясь никого не потревожить.

Проводница замахала руками:

— Вы куда, молодой человек, ещё не доехали до вашей остановки! Или покурить хотите? Так через две минуты трогаемся!

Миша оставил Алевтину Игоревну в тамбуре, оглядел платформу, едва заметную в тусклом свете фонарей, и присвистнул:

— Так и шею свернуть недолго. — Он с укором взглянул на проводницу. — Для кого такие платформы строите, для акробатов? Тут же полтора метра до земли!

Женщина огрызнулась:

— Я лично ничего не строю. Жалобу можете в РЖД направить.

— Будто кто эти жалобы рассматривать будет! Легче самому пойти отучиться на железнодорожника.

— Так идите! В Екатеринбурге колледж есть. Напомнить вам, когда на станцию прибудем?

— Не надо, мы дальше не поедем.

— Кто «мы»?

Миша не ответил. Затянув лямки рюкзака, подхватил Алевтину Игоревну на руки. Та ахнула, крепко вцепляясь в рукава, словно боялась, что упадёт. Осторожно переступая со ступеньки на ступеньку, Миша спустился на платформу.

Проводница осуждающе покачала головой и захлопнула дверь. Поезд зашумел, зафыркал и покатился по рельсам, медленно набирая скорость.

В воздухе мелькали мотыльки. По асфальту клубился тополиный пух, застревая в выбоинах. Пахло машинным маслом, сиренью и зноем летней ночи.

Миша весело посмотрел на прижимающуюся к нему Алевтину Игоревну:

— Вот и прибыли! А говорите «никогда». Всё «никогда» когда-нибудь заканчивается.

На секунду показалось, что старушка побледнела. Миша присмотрелся и едва не вскрикнул: её тело постепенно становилось прозрачным, и сквозь него просвечивались уходящие вдаль рельсы.

Алевтина Игоревна невесомо дотронулась до щеки Миши.

— Спасибо. Я уже и забыла, каково это — смотреть на небо не через стекло. Я ведь не соврала, когда сказала, что у самой не получилось. Пыталась, но ноги совсем не слушались. Упала со ступеней, разбилась. А глаза открыла — опять оказалась в поезде. Никто не мог помочь. Или не хотел. С тех пор каталась туда-сюда, навечно привязанная к месту — только беседы вести с попутчиками и оставалось. С теми, кто сам желал сесть, а не по билету место досталось, — лишь они меня могли увидеть. Не зря. Нашёлся ведь один, кто захотел, — ты. И теперь я свободна.

Когда она договорила, Миша уже не плакал. Слёзы высыхали на лице, неприятно холодя кожу, но на душе было спокойно.

— Простите, что я… Что мы все… Что вы так долго ждали.

— Ничего. Каждый человек в нашей жизни появляется не просто так. Он приходит в нужный момент и оставляет след. Просто нужно решить — стоит ли идти по этому следу или нет.

Она улыбнулась — искренне, тепло, — и тело её рассыпалось на мириады маленьких белых звёздочек. Миша поймал одну раскрытой ладонью и поднёс к глазам. Звёздочка оказалась пушинкой одуванчика. Семянкой, направляющейся к новому дому. Мгновение — и все они взмыли в тёмное небо, подхваченные ветром.

Миша знал, что тоже найдёт своё место, но сначала стоило принять первое взвешенное решение. И этим решением стало желание отучиться в железнодорожном колледже, чтобы в будущем никто, оставшись в одиночестве в поезде, не побоялся сделать шаг.

Маленькая сухонькая старушка еле слышно вздохнула и, приоткрыв застиранную, некогда зелёную тряпичную сумку, достала единственную сосиску. Дрожащими пальцами она надорвала целлофан, шутливо ругаясь на крутящегося у ног серого котёнка, и разломала сосиску на части:

— Кушай, кушай, маленький. Ох и рассердится Петенька, да что поделать… У тебя-то пенсии нет, чтоб покушать себе купить.

Посидев ещё немного, старушка погладила мурчащего котёнка, а затем с трудом встала и, прихрамывая, побрела по аллее. Следы почти сразу заметало искрящимся в свете фонарей снегом, но женщина упорно шла вперёд, пряча лицо в воротник старого пальто. Колючий зелёный шарф — конечно же, подходящий под сумку старой леди, — прикрывал шею, но совсем не грел.

Женщина приостановилась на минутку и подышала на ладони. Зима в этом году выдалась суровая. Ледяные ветры пронизывали насквозь, а мороз щипал щёки и покрывал инеем ресницы.

Дойдя до высокого металлического забора, старушка обогнула его угол и радостно улыбнулась. В стоящем поодаль одноэтажном здании мигал свет — это означало, что Михалыч не спит. Смотрит новости. Или футбол. А может, смешной новогодний фильм, как тот, про мальчика, который остался дома один.

Она постучала в покрытое ледяными узорами окно согнутым указательным пальцем.

Раздался грохот и кто-то ахнул:

— Вот же….! Кружку уронил, тьфу! Кого там ещё… — В окне показалось круглое лицо сторожа. — Светлана! Ты чего тут делаешь? — Мужчина скрылся из виду и тут же распахнул дверь. — Заходи скорее, вся в снегу!

— Нет-нет, Николай Михалыч, не надо, — старушка мотнула головой и зябко поёжилась.

Николай, потушив о перила папиросу, швырнул её в стоящую рядом урну и замахал руками, разгоняя дым.

— А-а-а… Ты ополоумела, мать? Метель какая! — он показал на небо и погрозил старушке пальцем. — Нет уж, не пущу.

— Коленька, — взмолилась Светлана и потрясла сумкой. — Годовщина же. Не могу. Как он там без меня…

Сторож колебался. В такую погоду отпускать женщину одну было сродни убийству, но спорить с ней — себе дороже. Упёртая, всё равно пойдёт к своему Петеньке.

Подумав с минуту-другую, мужчина снова оглядел трясущуюся от холода старушку и обречённо вздохнул:

— Тьфу! Иди, только быстро! Пять минут, не больше! И сразу обратно, пока не окоченела совсем. Я пока чайник поставлю.

В подтверждении своих слов Николай схватил пузатый чайник, разрисованный изумрудными листьями клёна, и водрузил на горелку.

Поклонившись, старушка одними губами поблагодарила сторожа и поспешила, насколько могла, к знакомому месту. В темноте ночи все ограды казались одинаково безликими, а одинокие фонари скорее мешали, совсем не освещая дорогу, но женщина даже с закрытыми глазами знала, куда идти. Налево, прямо через две, снова налево, за маленькой берёзкой вбок и…

Приоткрыв скрипучую дверцу, Светлана зашла к мужу. Бережно смахнув с мраморного памятника снег, старушка села на деревянную скамеечку напротив. С памятника на неё смотрело улыбчивое лицо симпатичного молодого мужчины.

— Вот и юбилей, Петенька, — шепнула женщина и украдкой вытерла слёзы, стесняясь их. — Пятьдесят лет прошло, как мы расстались. А я всё ждала и ждала, когда ты войдёшь в кухню и заваришь мой любимый чай. Выложишь на стол кулёк «Барбарисок», подмигнёшь и протянешь сложенный из бумаги цветочек. А я сяду напротив, затаю дыхание и буду слушать рассказы о море, и о волнах, и о солёном ветре. Как вы с командой пережидали шторм, как любовались исполинских размеров китом, как кормили кричавших в вышине чаек… А ты так и не пришёл на нашу первую годовщину свадьбы. Только письмо от тебя доставили. То самое, где ты обещал вернуться. Оно, знаешь, как пахло? «Барбарисками». Я словно наяву увидела: чуть склонил голову вправо, потому что шея болит, и выводишь на бумаге буквы, а рядом — горка фантиков… Я тебе их принесла сегодня. Петенька, ты не ругайся, что я сегодня котика покормила. Знаю, знаю, что у самой еды не осталось. Но он такой маленький был, такой несчастный! Помнишь, мы с тобой думали, что у соседей котёнка возьмём, как ребёночек появится? Чтоб росли вместе, играли, чтоб малыш привыкал о животных заботиться, любить их… Не получилось. — Она чуть помолчала, с любовью разглядывая фотографию, и виновато вздохнула. — Ты прости, что редко к тебе уже прихожу — ноги не те. Вчера, к примеру, хотела зайти к Лене. Ты не знаешь её, но она хорошая женщина — отдала мне плед красивый, салатовый…

Светлана говорила, и говорила, и говорила… Казалось, что мужчина на фотографии иногда качал головой в такт словам, соглашаясь, или сердито хмурился, или посмеивался. И прикрыл глаза, как и его жена, ожидающая с ним встречи уже пятьдесят лет.

Сторож подумал, что Светлана не захотела заходить к нему на чай и даже слегка обиделся. Он для уверенности выглянул из сторожки, но никого не увидел и, расстроившись, отправился пить чай в одиночестве. Старушка ему нравилась. С добрыми грустными глазами и мягкой улыбкой. Всегда угощала «Барбариской». Говорила, очень муж их любил.

Потому нашёл Николай её только утром, когда делал обход. А она сидела на скамеечке, вся засыпанная снегом, и сжимала в руках свою старую зелёную сумку — последний подарок мужа, — и, казалось, просто спала.

Николай перекрестился, но на душе у него было светло: Светлана улыбалась. Хоть её глаз не было видно, сторож знал — в этот раз они не были грустными.

Митька, стуча зубами от холода, потуже затянул пояс на шубейке и вытер нос рукавом. Шёл пятый час его поисков, но удача, словно журавлик в небе, никак не хотела попадаться. Митьку всё это злило: трескучий мороз, снег, доходивший до пояса, обязательное исполнение традиций деревни.

А особенно злили насмешки старшего брата Феди. Тот, ожидая, когда Митька выйдет за дверь, громко посочувствовал матери:

— Эх, ма, не видать нам Митьки до утра, это как пить дать. Куда уж ему, раз даже Ванька семилетний смог на пол повалить. Так что, главная наша задача теперь — малых вырастить. Глядишь, они поумнее да половчее будут, чем их братец. Смогут позор с семьи нашей снять через пару лет.

«Я об ведро споткнулся, и сам упал, а не Ванька меня…!», — хотел крикнуть Митька, но его взяла такая злость, что горло сжало в тиски. Он молча пнул злополучное ведро на крыльце и направился в сторону амбара.

После амбара был овин, после овина — два заброшенных соседских дома, потом подпол одинокой бабы Маши, которую дети забрали на праздник в город, затем старая мельница. Отчаявшись, Митька добрался до поля и принялся ворошить рыхлый снег, громко при этом ругаясь. На морозе слёзы у него застывали на щеках, от чего рассматривать снег уже приходилось с трудом, особенно в такую темень. Началась метель: ветер-буян бил Митьку со всех сторон, прогоняя с открытого места в лес.

Митька, прикрыв лицо от снега, прошёл меж деревьев и, наощупь отыскав ствол потолще, присел. Сколько прошло времени, он не знал, но когда открыл опухшие от ветра и слёз глаза, метель закончилась и небо стало ясным. Лишь редкие снежинки, сумевшие пролететь сквозь кроны деревьев, мягко опускались на плечи мальчика. А посреди поляны, находящейся чуть левее от места, где сидел Митька, стояла сухонькая старушка. Лунный свет, падающий на поляну, придавал незнакомке зловещие очертания.

Мальчик испугался: «Кто ж в такой час может по лесу шастать? Все деревенские давнёхонько за огромный праздничный стол уселись, и небось уже гуся дожёвывают». От этих мыслей повело в животе, и тот громко заурчал.

Старушка ласково улыбнулась, поправляя сползшую с головы шаль:

— Ты чего тут сидишь, внучок, почему не празднуешь Новый год? Мамка тебя уже, поди, заждалась, все глаза выплакала — куда сын пропал.

— Не выплакала, — буркнул Митька, поднимаясь на онемевшие ноги, и сломал у дерева тонкую ветку. — Задание у меня, будто бы сами не знаете.

Он начал смело продвигаться к старушке, показывая всем видом, что уже вырос, попутно взбивая веткой снег. Старушка, вблизи казавшаяся не такой страшной, покачала головой:

— Моё дело — валежник собирать да лес слушать. Не знаю я, о чём речи ведёшь, но дело, видно, недоброе, раз дитя малое в лес послали. Или ты вёл себя плохо?

Митька разом вспыхнул и закричал не своим голосом:

— Ничего не малое, мне почти двенадцать! И вёл я себя хорошо, очень! Иначе б меня не отправили сегодня!

Старушка внимательно посмотрела на него, и выудила из мешка на поясе свёрток:

— На, поешь хоть, у тебя от голода скоро мыши в животе заведутся.

При упоминании мышей Митька снова чуть не заплакал: скоро рассвет, придётся возвращаться домой с пустыми руками.

Он представил, как огорчится мать, как засмеёт Федька, как начнут осуждать соседи: «Вон, мол, видать, кровь проклятая в мужском роду, одному старшему повезло». Митька с горечью глянул на старушку, но свёрток взял. Внутри оказался ломоть хлеба и небольшой кусочек сыра.

— Ешь, внучок, да рассказывай, что за беда приключилась. — Старушка опёрлась на длинную палку, которую Митька раньше не замечал.

Жадно откусив от хлеба, мальчик с трудом прожевал и вздохнул:

— Вы не здешняя, кажись, потому как здешние все знают: только наступит первый год твоего зверя-Хранителя, до рассвета надо найти этого самого зверя. Тогда и урожай будет, и сам год удастся. И на дело три раза отводится. В двенадцать, как мне сейчас, — первый, опосля второй, через круг, ну, и последний перед старостью, пока тридцать седьмой год не пойдёт. Примета такая у деревни нашей, ещё от прапрапрадедов досталась. Мамка меня выносила, когда Мышь правила, вот и ищу их уже который час. А они, пройды, попрятались, как от прокажённого! Чуют, видимо, что их год начался, и силы копят в норках своих! — он резко замолчал, всем сердцем ненавидя мышей и прочих грызунов.

Пожилая женщина удивилась, выслушав объяснения Митьки, и снова неодобрительно покачала головой:

— Ох, чего только не выдумают, чтоб потешиться, богами поприкрываться, а детям потом в этом ворошись. Ну, а коли не нашёл своего зверя…?

Митька пожал плечами, хорохорясь, но горечь затопила его сполна и он всхлипнул:

— Выгонят из деревни и проклянут вовеки, как батьку моего. Он никак не мог найти Хранителя, всё мамку уговаривал семьёй уехать, да куда там! — мальчик махнул рукой. — Здесь и хата наша, и огород, и скотина вся. Не послушалась мама его, а теперь горюет — прогнали отца, он даже рождение младших не застал — Васьки и Ваньки. Двойняшки они у нас. — Митька немного помолчал под взором внимательно слушающей старушки, а потом добавил: — Тяжело без батьки жить, всё из рук валится. Федька, брат мой, как самый старшой в семье, его обязанности на себя взял после того, как своего Хранителя принёс. Повезло ему, щенков много вокруг, не пришлось по полям бегать. Но хозяйству крепкая рука нужна, твёрдая. А у Федьки пока что только дразниться хорошо получается. В деревне нас не любят, смотрят, словно вся семья из-за батьки порчена. Не помогло даже, что Федька-то наказ выполнил.

Старушка посмотрела наверх, на полную Луну и, хитро улыбнувшись, проговорила:

— Сегодняшняя ночь — Новогодняя. Говорят, всякие чудеса случаются у тех, кто сердцем чист и другими обижен зазря. Вот ты чего бы пожелать хотел?

Митька пожевал губу, задумываясь и, словно боясь ошибиться, выпалил:

— Хочу, чтоб батька нашёл своего Хранителя и вернулся домой! — И торопливо добавил: — И чтобы Федька меня обижать перестал, с малышнёй сравнивая. Вырасту, так ему наподдам…!

Позади раздался непонятный шум, и Митька в испуге повернулся. Ничего странного не обнаружив, мальчик хотел поблагодарить старушку за еду, но та словно испарилась — лишь цепочка узеньких следов уходила глубоко в лес. Почесав щёку, уже заиндевевшую от мороза, Митька собрался продолжить свой путь, но где-то на поле закричали.

— Митька, Митька, где ты, Ми-и-и-итька, ау!

Мальчик узнал брата, и бросился ему навстречу, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться во весь голос. Сработало, не обманула старушка — ночь и правда чудо свершила! Неужто батька вернулся, в самом деле вернулся с Хранителем! И теперь заживут они все вместе, и перестанут их проклинать в деревне, и Митька снова сможет дружить с дочкой конюха, Варькой…

— Федька, сработало, да? Сработало колдовство? — Митька крепко обнял брата, раскрасневшегося от бега, и счастливо рассмеялся.

Но Федька словно не слышал его. Он тяжело дышал и утирал рукой вспотевший лоб.

— Мить, бежим скорее, отец воротился! Ты слышишь, Мить? — Федя резко тряхнул брата. — Отец вернулся с Хранителем, он его нашёл! Митька, бежим!

Митька рванул в сторону деревни, не чуя под собой земли, но тут со спины на него прыгнул старший брат и повалил в пушистый снег.

— Ты что, оглох? Надо бежать, говорю! Сейчас же!

— Да я и бегу, чего ты меня ухватил? Пусти, ну! — Митька с силой вырвался из рук брата и попытался встать на ноги, сердясь.

Федя посмотрел на него как на помешанного, и потянул за рукав шубы:

— Ты что, совсем ополоумел? Надо бежать не в деревню, дубина, а из, и подальше, покуда силы не кончатся!

Митька ничего не понимал, выворачивая голову назад, в сторону дома, и всё ещё пытался высвободиться.

— Да зачем, ты ж сам сказал, что батька пришёл! Теперь всё правильно, как надо, и нас никто не тронет больше! Простят, и сами прощения просить будут ещё!

Федька отпустил брата и схватился за голову:

— Глупый! Не простит никто, потому как и прощать некому будет! Хранитель отца — это ж не мышь полевая, не щенок и не петух, а самый всамоделишный…

Он не успел договорить. В деревне что-то полыхнуло, и раздались жуткие, наполненные страхом и болью крики, в которых вмиг оробевший Митька разобрал лишь одно слово:

«Дракон».

Настя, поколебавшись с мгновение, осторожно присела на диван. В голове роились тысячи мыслей, но ни одна из них не подходила для начала разговора. Любая не годилась и для извинений.

— Мишенька… — тихонько позвала Настя и тяжело сглотнула, чувствуя, как от волнения пересохло горло. — Здравствуй.

— Здравствуй, — равнодушно откликнулся Миша.

— Как ты? Всё хорошо?

— Хорошо.

Настя замолчала. Гнетущая тишина, прерываемая лишь тиканьем часов, не успокаивала, а лишь заставляла сильнее колотиться сердце и чувствовать на плечах неподъёмную ношу из вины, сожаления, надежды. И одиночества.

Девушка собралась с духом:

— И у меня. Только устала на работе немного… Может, прогуляемся? Подышим свежим воздухом. Давай?

— Давай.

Сдерживая улыбку, Настя спешно накинула на плечи пальто. Всегда есть возможность изменить ситуацию, если хоть кто-нибудь приложит для этого усилия. Миша не молчит — а это уже маленькая, но победа.

На улице темнело. Они шли под дождём, рассматривая зажигающиеся на аллее фонари, и тихонько переговаривались. Редкие прохожие, завидев парочку, осуждающе качали головами, но Настя этого даже не замечала. Когда ты рядом с другом, не хочется обращать внимание на окружающий мир. Хочется создавать собственный. Принадлежащий только вам двоим.

Настя робко приобняла Мишу.

— Давно не виделись с тобой… Работа, заботы… Поверишь — даже не могу вспомнить, какой сегодня день недели! А уж число и подавно. Будто живу в фильме про день сурка. Но, честное слово, я не забывала о тебе! Ты же мой лучший друг. Лучший — и единственный. Тот, кто всегда выслушает, подскажет, поможет. Кто поддержит. Кто не осудит. Скажи…. Только честно! Ты скучал?

— Скучал.

— И я… — Настя мягко улыбнулась. — Прости, что редко говорю с тобой… И ещё реже слушаю. Я пойму, если ты не захочешь со мной общаться. Но очень прошу дать мне шанс всё исправить. Я буду очень стараться. Наша дружба — лучшее, что случалось в жизни. Ладно?

— Ладно.

Она вздохнула:

— Не веришь… Наверное, быть моим другом — трудно?

— Трудно.

— Прости, — повторила она, зная наверняка — простит. Иначе и быть не может. Если не он, то кто?

Они прошли ещё несколько метров. Сверившись с картой на телефоне, Настя вскинула голову и радостно воскликнула, указывая на поскрипывающую на ветру табличку:

— Вот же! Вот она! И ещё открыто. Повезло, да? — она подмигнула Мише, толкая тяжелую дверь.

В помещении пахло маслом, горелыми проводами и чем-то неуловимо знакомым. Таким, как пахло от папы, когда он много лет назад знакомил их с Мишей.

— Добрый день! — Услышав стук двери, навстречу посетителям вышел пожилой мужчина с густыми усами, и, вытерев руки о тряпку, откинул её в сторону.

— Здравствуйте, — кивнула Настя, рассматривая интерьер мастерской. — Извините за беспокойство. Подскажите, сможете ли вы помочь?

— Конечно. Что случилось?

— Понимаете… — Настя закусила губу, подбирая слова. — У моего друга беда… Нет-нет, ничего критичного! Думаю, что просто батарейки сели. Можете их заменить?

Девушка указала на Мишу. Мастер с осторожностью принял из рук Насти большого плюшевого медведя и, уложив его на широкий стол, подвинул лампу.

— Сейчас посмотрим.

— Он говорящий, — внезапно призналась Настя, будто бы пытаясь отыскать оправдание. — Ты ему рассказываешь что-нибудь, а он воспроизводит своим голосом те же фразы. Но сейчас повторяет только последнее слово. А я так скучаю по нашим беседам…

Мужчина, перебирая пальцами материал на спинке медведя, нахмурился. А затем, хмыкнув, поднял голову:

— Боюсь, я не могу помочь.

— Почему? — Настя в недоумении вздёрнула брови.

Настроение, приподнятое всего мгновение назад, вернулось к своему обычному состоянию. Каким оно бывает каждый проведённый без Миши день.

— Потому что у вашей игрушки в целом нет батареек. И не было, судя по всему.

— Но… — Девушка потрясла головой, не веря в услышанное. Миша лежал на боку, поджав переднюю лапу, а глазки-пуговки задорно блестели. — Но он же говорил… Точно говорил!

Мастер пожал плечами, выключая лампу, и отвёл в сторону глаза. Насте стало неуютно. Она поняла, что свет погас не в помещении, а в ней самой. В глубине сердца.

Девушка перевела взгляд на плюшевого медведя — последний подарок папы. Папы, который обещал быть всегда рядом. Папы, который оставлял игрушку с напутствием: всегда защищать друг друга. Папы, который вышел из квартиры и больше никогда не появился ни в ней, ни в жизни дочери.

Настя почувствовала, как начинает щипать глаза, и, прижав к себе игрушку, вышла из мастерской.

— Пожалуйста… Прошу, пожалуйста, — прошептала она в мягкое ушко, стискивая медведя в объятиях, и заплакала. Отчаянно. Горько. — Вернись ко мне. Вернись. Я не справлюсь одна. Уже не справляюсь. Вернись, пап, хорошо?

— Хорошо, — отозвался Миша Настиным голосом. И подмигнул.

Через стекло оранжереи, преломляясь под неестественными углами, проникали бледно-жёлтые лучи солнца. Они подсвечивали находящиеся внутри предметы, придавали их очертаниям мягкое сияние. Казалось, что помещение наполнено еле заметными частичками волшебной пыли, блестящей и переливающейся разными цветами.

Виктория Сергеевна чихнула, когда пыль защекотала ноздри, и укоризненно покачала головой:

— Что ж такое-то… Будто специально кто пёрышком по носу водит.

Она нажала на пульверизатор, орошая высокую, почти до потолка, монстеру, а затем нежно провела кончиками пальцев по листу. Глянцевая тёмно-зелёная поверхность чуть качнулась, и капелька воды, скатившись, угодила Виктории прямо на шерстяной носок, выглядывающий из тапочки.

Переместившись левее, к углу оранжереи, женщина не без труда нагнулась и внимательно осмотрела кадку с кустиком твидии, склонившим длинные стебли. Соцветия свернулись и почернели, часть успела осыпаться. Виктория знала: причина не в уходе или неподходящих условиях. Твидии, как и самой женщине, не хватало Виктора.

Когда Виктор дарил жене на серебряную годовщину свадьбы горшок с крошечными ростками, то, как обычно, с лукавой улыбкой спросил:

— Знаешь историю о царице Твидии, в честь которой растение и названо?

— Нет. Такая существует? — усомнилась Виктория, с горящими глазами разглядывая невиданный ранее цветок.

— Существовала, — поправил Виктор. — Задолго до нынешней цивилизации. Твидия — владычица ночного неба и бескрайнего сада, в котором расцветали звёзды. Мудрая Ви с похожими на топазы глазами, о чьей доброте и справедливости слагали песни. Не дошедшие до нас, конечно.

— Это из какой же мифологии? — усмехнулась Виктория.

Виктор задумчиво нахмурился, поглаживая подбородок:

— Хм. Дай-ка подумать. Цветок родом из Южной Америки. Может, у ацтеков?

— Если из Южной, то, скорее, у гуарани. Или инков.

— Вот у кого-то из них — точно!

— Или всё же из племени имени Вити Катцына? Признавайся, романтик. Ты никогда не был силён в легендах. Выдумал?

Виктор рассмеялся:

— Эх, вот так и пробуй угодить любимой женщине!

— Выдумал, — подытожила Виктория, стараясь сохранить серьёзный вид, но не сдержалась и хихикнула в ответ: — Почти получилось, только вот «Ви» тебя выдало.

Виктор подошёл к жене и, наблюдая, с какой нежностью она рассматривает цветок, подмигнул:

— Надо же было провести между вами параллель. Да и не соврал нигде: ты у меня добрая, справедливая, красивая.

— Спасибо. Чудесный подарок.

— Он ещё и заколдован.

— Ну началось!

— Клянусь! Пока мы вместе, крошечные звёздочки будут цвести и сиять, подобно своим небесным собратьям.

— А если завянут, значит, ты разлюбил меня?

— Господи упаси, — наигранно испугался Виктор, и, прижав к себе жену, мягко поцеловал в висок. — Только смерть сможет нас разлучить. Так что это будет означать, что ты его просто забывала поливать.

Позади тихо скрипнула дверь. Виктория Сергеевна обернулась на звук, подозревая, кто зашёл в оранжерею. И не ошиблась.

Заложив руки за спину, по оранжерее медленно прошёлся новый руководитель, Артём Никитич. Молодой, со светлыми щёточками-усами, залихватски подкрученными кверху, и редкой бородкой, едва прикрывающей подбородок. Он пришёл сразу после смерти Виктора — бывшего директора оранжереи. Тот почти сорок лет управлял садом: оберегал его представителей, сумел наладить поставку редких растений из экзотических, почти диких мест, каждую субботу организовывал бесплатное посещение, угощая в конце всех желающих чаем с приготовленными Викторией блинчиками.

Сама Виктория Сергеевна была далека от организационных вопросов, предпочитая делиться интересными фактами и невероятными легендами о растениях, параллельно ухаживая за экземплярами, и потому с самого первого дня работы в оранжерее закрепила за собой обязанности садовода и экскурсовода. Она искренне верила, что лишь через заботу о хрупком безмолвном организме можно действительно осознать его ценность. А через призму историй — понять сущность.

Но как только Виктор умер — внезапно, прямо за рабочим столом, после привычной субботней беседы со школьниками, — мэрия города назначила нового руководителя. А тот оказался не из робких.

Хватило нескольких месяцев, чтобы Артём Никитич перекроил оранжерею почти целиком. Исчезли деревянные ульи, чьи обитатели из года в год способствовали опылению, и вместо пчёл Артём приказал запустить маленькие механические коптеры. Красивые разрисованные леечки, расставленные по всем укромным уголкам, группа одетых в белоснежные комбинезоны рабочих сложила в большой ящик и вывезла, взамен разместив возле каждого растения дисперсионный распылитель.

Также рядом с табличками, на которых аккуратным почерком Виктории были выведены названия растений на двух языках — русском и латыни, — установили заламинированные пластины с чёрточками и точками. После наведения на них камеры телефона, у каждого посетителя в наушниках, которые выдавались при входе, начиналась лекция. Сухая, наполненная фактами. Скучная до зубного скрежета.

Виктория честно попыталась прослушать её, но сдалась после второго зевка. А когда услышала, что нежно-голубую твидию называют лишь по-латыни — оксипеталумом, — игнорируя спешно дописанную Викторией сказку о царице небесного купола, то и вовсе отбросила от себя ни в чём не повинные наушники.

Твидию Виктория перевезла в оранжерею почти сразу после того, как осталась в доме одна. Цветок начал засыхать, вызывая тем самым воспоминания о Викторе. Не окреп он и в оранжерее, но хотя бы не так часто попадался на глаза, как в квартире. Был где-то неподалёку, ощущался на незримом уровне, — и этого хватало.

— Артём совсем умом тронулся, — бурчала уборщица, Зинаида Митрофановна, с трудом толкая перед собой ведро с грязной водой. — Видано ли: поставил передо мной коробку на колёсиках и с щётками по бокам, выдал пульт, и говорит, мол, «Обучайте нового подчинённого», — передразнила она начальника. — Мол, только вначале кнопки нажимать придётся, чтоб направление указать, а дальше квиник… влимиг…

— Клининг, — машинально поправила Виктория.

— Клининг, фу-ты ну-ты! — кар, чтоб его черти подрали, сам запомнит маршрут.

— Так и сказал?

— Ну не прям, — фыркнула Зинаида Митрофановна, отжимая жилистыми руками тряпку, и бросила ту на пол. — Но почти. А почто мне махина эта неповоротливая? Что она, плинтуса вытрет? Или, может, зимой за каждым посетителем у гардеробной ездить будет? Эх, Викушка, помяни мои слова: сейчас он начинит своими прибамбасами и нас, и оранжерею, а потом и за цветочки примется!

Виктория промолчала в ответ, не желая принимать участие в сплетнях, хотя и сама каждую ночь задавалась вопросом, какие ещё сюрпризы хранятся в закромах у начальника.

Смерть Виктора, казалось, забрала с собой и жажду к жизни у Виктории. Своих детей они завести так и не смогли, и единственное, что не позволяло опустить руки и с головой окунуться в тоску, — общее с мужем дело. А теперь и у него размылись грани, рискуя превратить всё в мираж.

— Виктория Сергеевна, — тихо позвал Артём Никитич. — Не заняты?

— Нет, — коротко ответила Виктория, упорно делая вид, что растение требует тщательного осмотра.

— Поговорить хотел. Пойдёмте чайку попьём? Я из Индии его недавно привёз.

Виктория не удержалась:

— Чай привезли, а «Лисью кисть» — нет!

Начальник недоумённо вздёрнул брови:

— Кого?

— Орхидею! Витя… То есть, прошлый руководитель, Виктор Семёнович, заказывал её два года назад, но у индийских садовников оставалось всего несколько экземпляров, и те оказались забронированы. Потому нам пришлось встать в очередь. И когда она подошла, вы взяли — и отказались!

Чувствуя, как начинает пылать лицо, а в висках застучали молоточки, Виктория попыталась несколько раз глубоко вдохнуть. Но руки предательски задрожали, выдавая её состояние. От Артёма Никитича это не укрылось.

— Пойдёмте, — чуть настойчивей повторил он. — Отвлечётесь, отдохнёте.

Они покинули оранжерею. Пройдя по коридору до кабинета, возле которого пустовал стол секретаря, Артём Никитич приглашающе махнул рукой, пропуская Викторию вперёд.

Почувствовав, как сжалось в тоске сердце, экскурсовод с опаской перешагнула порог. Она была здесь впервые после смерти мужа, и, окинув цепким взглядом кабинет, не нашла ни одного знакомого предмета. Словно бы это была вообще другая комната, построенная на заказ для Артёма.

Вместо привычного стола, украшенного фотографиями и фигурками в виде деревьев, в центре кабинета стоял большой монитор, бесперебойно мигающий разноцветными лампочками. Рядом с ним располагался прозрачный шар на подставке, внутри которого крутилось миниатюрное солнце, изредка прячущееся за сизые слоистые облака.

Виктория замерла, поражённая странным предметом.

— Усовершенствованный штормгласс со встроенным проектором, — пояснил Артём, не скрывая гордости. — Транслирует погоду с минимальной погрешностью. Чтобы его разработать, пришлось… Впрочем, не думаю, что вам интересно.

Женщина кивнула, обходя кабинет по периметру и пытаясь отыскать какое-нибудь напоминание о Викторе. Любую деталь, даже самую малозначимую: стикер с записанным почерком мужа номером телефона, ручку с погрызенным колпачком, тяжёлую пепельницу ручной работы, извечно заполненную окурками. Хоть что-нибудь!

Но от прежнего руководителя не осталось даже привычного запаха: горького табака, одеколона и лаванды, мешочек с которой всегда находился при муже.

Артём Никитич обошёл низкий столик, направляясь к белоснежному кожаному дивану у дальней стены. Опустившись на него, он закинул ногу на ногу и ткнул в расположенную в подлокотнике кнопку.

— Грета, принеси чайник с индийской заваркой, две чашки чая и пирожные.

— Грета? — нахмурилась Виктория, присаживаясь на противоположный конец дивана. — А где Настя?

Артём делано развёл руками:

— Не сработались.

— С Настей? Более внимательной и умной девочки и не найти! А уж сколько всего она знает о растениях!

— Дело секретаря — не пестики и тычинки, а точная документация и вовремя отвеченный звонок.

— Но…

— Виктория Сергеевна, — раздражённо перебил её Артём. От заискивающей улыбки не осталось и следа. — Я безгранично уважаю ваш вклад в бесперебойную работу сада, и нисколько не сомневаюсь в дружеских отношениях с коллегами. Но с персоналом разберусь сам.

В кабинет впорхнула миловидная девушка, одетая в облегающее платье, совершенно не скрывающее длину стройных ножек. Она держала поднос с парой чайников, из носиков которых почти синхронно поднимались тоненькие струйки пара, и одинокой чашкой.

— Тёмик, — девушка белозубо улыбнулась и поставила поднос на столик возле дивана. — Сделала, как и просил.

Артём, кинув на Викторию быстрый взгляд, чуть поморщился:

— Грета, я просил две чашки. И один чайник.

— Ой! — прикрыв ладошкой рот, девушка хихикнула. — А я гадала, зачем тебе два… Ой. То есть, вам. Извините, Артём Никитич. Сейчас принесу.

— «Верно, Тёмик, — подметила про себя Виктория, пытаясь скрыть отвращение. — Дело секретаря — не растения, а точёная фигурка и умение томно хлопать ресницами».

Через пять минут Грета вернулась. Разлив по чашкам чай, она снова улыбнулась и вышла из кабинета.

— Не буду лукавить: разговор тяжёлый, — начал Артём и, причмокивая, отхлебнул напиток. — М-м-м… Понимаю, что для вас новость может оказаться… шокирующей. Но, посоветовавшись с мэрией, мы решили, что пора двигаться дальше. В ногу со временем. Навстречу будущему, где искусственный интеллект — реальность. Даже повседневность.

Он замолчал. Молчала и Виктория, так и не притронувшись к чашке. Первым не выдержал Артём:

— Вижу, пока вы не понимаете, о чём речь. Наша оранжерея полностью меняет специфику работы…

— Что, спрячете все экземпляры под купол и будете лишь транслировать картинку на экране? — перебила его Виктория. — Верно говорили, что и за растения приметесь! Оранжерея славилась как раз возможностью увидеть настоящие цветы, почувствовать их аромат, хотя бы на секунду окунуться в атмосферу чистой, нетронутой природы! А вы…

— Виктория! — Артём Никитич хлопнул себя по коленям. — Мы не станем прятать растения. Мы заменим их вовсе. Все экземпляры будут переведены в искусственную форму. Когда-нибудь. Пока что это разработки, но… Штат работников придётся сменить, конечно же. Увы, но в данном случае мы нуждаемся в программистах, а не садовниках.

Виктория подумала, что ослышалась:

— Что вы сделаете?

— Воспроизведём представителей флоры со стопроцентной точностью, включая уже вымершие виды. Всё до мелочей: прорастание семян, всход побегов, плодоношение. Представьте, что ожидает оранжерею! Прорыв и следующий за ним небывалый успех!

— Вы хотите избавиться от…

Воздух застрял где-то в гортани, и женщина не смогла продолжить фразу. В глазах потемнело, и на секунду Виктории показалось, что она спит. И всё сказанное — нелепый кошмар.

— Поймите же, растения — живые организмы, требующие внимания и заботы. Они подвержены заболеваниям, имеют свой срок жизни. А уж траты ресурсов, причём, не только финансовых, — баснословны! В наш век — век технологий — это нецелесообразно.

— Люди тоже имеют свой срок, — выдавила из себя Виктория Сергеевна. — Их тоже хотите заменить машинами?

— Когда-нибудь и такое может произойти, — жёстко ответил начальник, и Виктории нестерпимо захотелось выплеснуть ему в лицо чай. — Мир меняется. Кто-то понимает, что за техникой — будущее. А кто-то пытается сопротивляться, и в итоге оказывается сломан.

— Это что, угроза?

Артём Никитич возмущённо ахнул:

— Что вы?! Я просто пытаюсь объяснить вам, что не все нововведения — зло.

Но Виктория видела, что выражение лица его не изменилось, и осталось таким же раздражённым, как и во всё время разговора.

— Что будет с… нормальными экземплярами?

Артём Никитич расслабился:

— Их выкупил один из членов совета. У его внука день рождения, а мальчик грезит джунглями. Вырученной суммы хватит, чтобы не только оплатить разработку техно-двойников растений и сделать ремонт, но и выплатить все неустойки из-за сокращений.

— То есть… — Виктория беспомощно оглянулась, будто надеясь увидеть ожившего мужа и найти в его лице поддержку. Но его не было. Лишь частички пыли летали в воздухе, хотя жалюзи были опущены до подоконника, и ни один луч света не проникал в кабинет. — Все редкие виды, в данный момент произрастающие в оранжерее, возьмут и… высадят на газоне в начале ноября? Для того, чтобы избалованный мальчишка почувствовал себя Индианой Джонсом?

Артём кинул взгляд на наручные часы и встал с дивана:

— Боюсь, нам с вами не понять друг друга, а у меня совсем нет времени на пространные объяснения. Дорабатывайте, а вечером зайдите в бухгалтерию за расчётом. Вам выплатят всё, что полагается. И отпускные тоже.

— Сделайте мне подарок на прощание, — внезапно попросила Виктория, наблюдая, как пылинки ложатся на её сцепленные руки. — Отдайте кашпо с твидией. Я принесла её из дома полгода назад.

— С чем-чем?

— Оксипеталумом.

— Ах, да… Увы. Не могу. Не стоило вам вносить его в базу — теперь это собственность оранжереи. Хотя, признаться, я не уверен, что ему найдут применение: экземпляр совсем поник. Вероятно, придётся утилизировать.

— Я выкуплю. Всё, что перечислили: зарплата, отпускные… Этого хватит?

Артём Никитич сжал пальцами переносицу и поморщился:

— Вы бьётесь за неликвид, и готовы пожертвовать немалой суммой денег. Понимаю, что новость могла выбить вас из колеи, но это не повод…

— Твидия дорога мне. Это подарок мужа.

Артём прищурился, снова посмотрев на часы, и, помедлив, кивнул:

— У чёрного входа должна стоять машина. Рабочие уже начали погрузку. Скажите, что я разрешил забрать эту… твидию. Вместо грамоты за стаж работы. И помните: мы всегда вам рады. Как самому преданному посетителю.

Вечером, сидя на диване и уставившись в одну точку, Виктория не могла собраться с мыслями. Кашпо с твидией, возвышающееся на тумбочке возле приоткрытого окна, напоминало о случившемся, а переломанные косорукими грузчиками стебельки чуть покачивались от сквозняка.

Такой же переломанной чувствовала себя и Виктория. Не внешне, а где-то внутри, на одном уровне с сердцем. Единственное, чего ей хотелось, — чтобы в комнате появился Виктор. Тихо встал за спиной, ласково провёл по плечам, смахивая усталость, задевая пальцами длинные золотые серёжки. Дотронулся до мочки. Нежно проведя носом по скуле, вскользь поцеловал в висок. Положил подбородок на голову. И обнял так крепко, словно боялся, что Виктория исчезнет.

И он появился. Сотканный из пыли, которая должна быть заметной только в солнечных лучах. Нереальный. До боли родной.

Виктория подняла взгляд. Не поверив, покачала головой.

— Зачем ты оставил меня? — Она вытерла ребром ладони непрошеные слёзы и спросила тихо, будто у самой себя: — Почему ушёл?

— Прости меня, Ви. Я не хотел.

— Мир раскололся пополам, обнажая гнилое нутро. Всё привычное, понятное и любимое внезапно стало никому не нужным. Оранжерея погибла. И я вместе с ней. Даже твидия цвела, лишь когда ты был рядом… Без тебя всё рушится. Господи, почему чудес и правда не существует на свете?

— Но они есть, — лукаво улыбнулся Виктор. — И я всегда был с тобой. Всегда присматривал за нашим садом. Витал рядом, освещая дорогу. А иногда, уж прости, не сдерживался и щекотал. Ты так уморительно чихала! Как зайчик: «Пти!».

— Но… я не видела…

— Видела. Но не хотела верить.

— А почему теперь…?

— Потому что это последнее, что у тебя осталось. Вера в чудо.

Женщина встала с дивана и, подойдя к окну, посмотрела на солнце.

— Я так и не успела рассказать тебе легенду про царицу. Ты думал, что я забыла. А я её дополнила.

— Расскажи мне сейчас, — попросил Виктор, переминаясь с ноги на ногу. От движений его призрачного облика казалось, что предметы в комнате чуть шевелятся. Или же у Виктории просто кружилась голова.

— Давным-давно, — шёпотом начала Виктория, с трудом приседая на пол возле кашпо с длинными стебельками, усеянными свернувшимися цветочками, — миром правила царица Твидия. В её сокровищнице хранились несметные богатства, но самым ценным являлся тайный сад с растущими в нём звёздочками, которые Твидия каждую ночь высаживала на небо, а в конце и сама, превращаясь в яркую точку, улетала наверх, и наблюдала за миром с высоты. По утрам же она первой спускалась обратно, смывала с себя усталость, и прятала звёзды. Но однажды люди, во все времена подверженные алчности и злости, захотели проникнуть в сад. Им казалось, что как только они будут поровну владеть крошечными искорками, то мир станет лучше. Договорившись со служанкой царицы, они отдали склянку из тёмного стекла. Служанка дождалась, когда уставшая от ночного сияния Твидия отправится в купель, расположенную возле сада, и незаметно вылила в воду содержимое склянки. Как только отрава коснулась воды, царица ахнула и попыталась выбраться из купели. Но яд успел проникнуть в кровь. Тело вспыхнуло, на мгновение озарив окрестности, и исчезло, осыпав сад невиданными ранее голубыми соцветиями. А звёзды, лишившись своей хранительницы, самой яркой на небосклоне, навсегда остались там, никем не собранные. Как бы люди ни пытались их достать, — лишь обжигались и слепли. Так прекрасная Твидия осталась в памяти людей в образе растения с соцветиями, напоминающими звёзды…

Рен ждал уже очень долго. Время, тянущееся как прилипшая жвачка, сводило с ума. А холод — извечный спутник длинных мартовских ночей — отбирал не только силы, но и надежду. Надежду на чудо. На спасение. На жизнь.

Два брата Рена крепко спали, прижавшись друг к другу спинами. В первое время их заточения в этом тёмном помещении с плотными стенами Рен пытался расшевелить братьев, подбодрить. Убедить, что кто-нибудь придёт и поможет.

Сейчас он оставил попытки. Всё равно братья не отвечали. Даже не реагировали на его зов. И не просыпались уже третий день.

Весенняя трель перепархивающих с ветки на ветку птиц давила на уши. Заставляла злиться. Мучила. И в то же время вселяла в душу мечты.

Рен хотел бы стать птицей и улететь так далеко, насколько хватит сил. Птицы думают, что у них есть только покрытые перьями крылья. А на деле они обладают куда большим даром — свободой.

Запертый в тесной душной коробке Рен знал это наверняка.

Через щели проникал ледяной ветер и, глухо воя, промораживал до костей. Пытаясь согреться, Рен протиснулся между братьями, но их тела — тугие, словно слепленные из камней, больно давили на бока и, казалось, только вытягивали оставшееся тепло.

В животе урчало. Последнее, что Рен ел, переварилось так давно, что уже стало тёмными засохшими подтёками на полу. А куски стены, которые Рен смог оторвать и, размочив слюной, проглотить, только комом вставали в горле, не принося хотя бы минутного насыщения.

Единственное, что могло ненадолго приглушить чувство голода — сон. И чем длиннее он становится, тем ближе была встреча с братьями.

Проснулся Рен от скрипа снега, и замер, прислушиваясь.

Шаги. Тяжёлые, гулкие. Они раздавались совсем рядом.

Чувствуя неприятное покалывание в конечностях, Рен с неохотой поднялся с места. Неловко переступая через тела братьев, он несколько раз споткнулся и чуть не разбил нос о пол. Через единственное отверстие в помещении — то самое, которое удалось создать в попытках набить желудок — проглядывался небольшой кусочек парка с деревьями, бережно укутанными снежными облаками.

Некто, бродящий вокруг, наконец остановился и, наклонившись, попытался сквозь отверстие разглядеть очертания пленника.

Рен не раздумывал. Дрожа от холода, он истошно закричал в попытке привлечь внимание. Закричал — и испугался того, как тихо звучит его голос.

Кто-то снаружи выругался и с ненавистью сплюнул на примятый снег. А затем ударил так, что земля затряслась, завибрировала, закружилась перед глазами. Пол поменялся местами с потолком, и Рен, кубарем покатившийся по помещению, пребольно ударился о стены. Тело одного из братьев накрыло его, передавило грудную клетку.

Лёжа на промёрзлом полу, Рен замер, баюкая боль в рёбрах. Если на секунду закрыть глаза, то можно представить, что летишь. Высоко-высоко. Под самый купол неба. Туда, где тёмные тучи рассеиваются, и солнечные лучи, мягко подсвечивая силуэт, дарят тепло.

Нужно лишь просто подождать. И Рен терпеливо ждал. Время — единственное, что у него осталось. Хотя бы ненадолго.

— Ой, мама, мама! Что это? — тоненький голосок прорезал тишину и Рен сжался. За звуками всегда следовало движение. За движением — боль. А уже за болью наступала иллюзия свободы.

Но в этот раз всё оказалось иначе. На место боли пришёл свет. Рен прищурился, чувствуя резь в глазах, и заплакал. Горько и отчаянно, но изо всех сил. Как плачут при рождении дети. Как захлебываются от горя взрослые. Как рыдают в агонии те, кто от всего устал.

— Ох, Господи, он совсем замёрз! Ну что за сволочи! — Кто-то мягко дотронулся до Рена. Он сжался, желая стать невидимым. Разом исчезнуть. Сейчас — и навсегда. — Ну как так можно! Неужели совсем сердца нет — таких малышей оставлять на улице в закрытой коробке. Палачи какие-то, а не люди!

— Мама, коробку ударили, наверное! Смотри какая большущая вмятина! Ой, а эти два котёночка почему молчат?

Голос дрогнул, когда женщина, хоть и не сразу, но ответила:

— Они… Они на радуге, сынок.

— А серенький пойдёт на радугу? Посмотри, он тоже почти не шевелится.

Рен почувствовал, что взлетает, и шумно выдохнул. Огромные крылья, как у птиц, выросли за спиной, и долгожданная свобода замаячила где-то вдалеке. В этот раз настоящая.

Пора. Вдруг там, на радуге, будет хотя бы тепло…

И ему действительно стало тепло.

— Нет, — твёрдо ответила женщина, засовывая Рена за пазуху, и застегнула куртку. — Ему туда рано. Он и так настрадался.

— Какой же хорошенький, какой маленький! Как его зовут?

— Он же серенький. Значит… Серый? Серен? Или просто Рен. Но ты можешь назвать его, как захочешь.

— Рен! Мне нравится «Рен»! Мы же его не отпустим на радугу? Правда? — мальчик громко шмыгнул носом и прижался к матери, пытаясь хоть мельком посмотреть на Рена.

— Правда. Он пойдёт с нами. Домой.

Рен не понимал, что такое «дом». Зато знал наверняка, что его обретённые крылья — это чьи-то руки. Мягкие, тёплые, надёжные. Такие бывают не у всех. Их нужно заслужить. Как птицы заслужили дар парить в вышине.

А братья… Теперь их очередь ждать. Он обязательно к ним придёт. Позже. Через много-много лет свободы.

Охотник Евгений Ааронович — статный мужчина с тёмными волосами, тронутыми благородной сединой, и аккуратно подстриженными бородкой и усами, — прислонившись спиной к дереву, разделывал дичь. Его племянник, семнадцатилетний Ванька, сидел чуть поодаль и тщетно пытался развести огонь.

На седьмой попытке он сдался и, отшвырнув от себя спички, встал с места.

— Ты чего? — Евгений поднял глаза на племянника, не переставая работать ножом.

— Спички сырые, — недовольно ответил Ванька, а затем, с вызовом глянув на дядю, достал из нагрудного кармана пачку сигарет. — Я попробую зажигалкой. Не смотри так. Я уже взрослый. Да и как тут не закурить, год какой выдался!

— А я и не смотрю, — подметил Евгений и тихонько хмыкнул. — Думаешь, я никогда не видел людей, считающих, что сигарета их делает старше?

Ванька выглядел уязвлённым:

— Сам-то куришь!

— Так уже полгода как бросил, — пожал плечами мужчина и кинул разделанную тушку в котелок.

— Как бросил? Ты же лет двадцать курил?

— Четырнадцать, — поправил Евгений. — Ну вот так. Взял и бросил. Надоело. Ты правильно сказал — год нелёгкий выдался. Надо же было его чем-то хорошим разбавить.

Ванька посмотрел на тлеющую сигарету в своей руке. На секунду показалось, что он сейчас затушит её и выбросит, но бунтовской период жизни взял верх и, продолжая буравить дядю взглядом, парень докурил. А затем сел обратно на пень и снова принялся за костёр. Минут через десять ему удалось добыть пламя и, довольный собой, он с наслаждением придвинулся ближе к огню, пытаясь согреться.

Зима выдалась сухая и холодная, малоснежная. Скелеты деревьев зловеще возвышались высоко над головами, покачивая на ветру своими тонкими веточками-руками. Луна, проглядывая сквозь них, освещала полянку, на которой путники разбили свой маленький лагерь.

Ванька заварил чай, как учил его раньше отец, ныне покойный, и протянул кружку дяде.

Тот с благодарностью улыбнулся и подмигнул:

— А у тебя что хорошего за год произошло?

— Ничего, — буркнул мальчик.

Евгений отмахнулся:

— Брось ты. Не может быть такого. Все родные живы и здоровы? У других и того нет…

— А у самого-то что хорошего? — Ванька чуть повысил голос. — Ах да, я забыл… Ты от тёть Оли ушёл, что может быть лучше?

По лицу его было видно, что он хоть и хотел побольнее задеть, но и сам испугался сказанного. Тётю Олю он, конечно, любил, и был расстроен их расставанием с дядей, но Евгений Ааронович был ему ближе и роднее.

Евгений внимательно посмотрел на племянника, но не рассердился, а пояснил, подбирая слова:

— Со стороны, может, это выглядит не очень. Виданное ли дело — в сорок лет решился на перемены! Но для меня и Оли — это хорошо. У нас разные пути. Разные взгляды. Она ещё встретит своего человека, того, кто её по достоинству оценит и полюбит. Она заслуживает счастья. А я ей этого дать не мог. Или не хотел, что, в данном случае, приравнивается друг к другу. Но в другой раз, прежде чем сказать что-то, подумай дважды. Давай миску, положу мяса. Готово уже.

Ели они молча, наслаждаясь вкусом еды. Ветра не было, и казалось, что лес вокруг замер, а время остановилось. Странное было ощущение, нереальное.

Ванька зябко поёжился и первым нарушил тишину:

— Я слышал, как бабушка рассказывала маме, что ты со всеми охотниками рассорился. Это правда?

— Отчасти. Мы не ссорились с ними. Я понял, что ни они не нуждаются во мне, ни я в них. И просто ушёл.

— Что-то ты от всех уходишь, — укоризненно произнёс Ванька.

Евгений снова пожал плечами и, отставив миску, вытер рот рукавом.

— Чтобы оказаться в следующей комнате, нужно открыть дверь. Уйдя от одних, я нашёл других. Главное, дружок, сердцем не стареть! — мужчина тепло улыбнулся. — И не бояться принимать решения. Жизнь менять трудно, иногда приходится отрывать с мясом, корчась от сильной боли. Но со временем эта боль стихнет, а рана заживёт, в отличии от той, которую не трогают, а она гниёт и гниёт.

— Фу, — Ванька передёрнулся, заслужив ироничный взгляд, и попытался оправдаться: — Неприятно ж всё равно.

Евгений согласился.

Где-то в глубине леса раздался вой. Ванька заметно испугался и дёрнулся было в палатку, где лежали ружья, но Евгений его остановил:

— Куда ты рванул-то? На волка решил поохотиться? Он быстрее тебя в три раза.

— А если нападёт? — мальчик пристально вгляделся в темноту.

— Не нападёт. Не станет к костру подходить.

— А вдруг…

В шесть сорок пять прозвенел будильник. Не открывая глаза, я негромко буркнула, переворачиваясь на другой бок:

— Отключить режим «будильник» у телефона.

Аппарат завибрировал, сигнализируя о новом сообщении из банка. После этого звон будильника отключился, ираздался бесстрастный голос:

— Запрос одобрен. Снятие оплаты проведено успешно.

Я нехотя поднялась с кровати и, зевая на ходу, вышла из комнаты. Датчик сбоку от двери беспрерывно мигал красным цветом и я тихонько хмыкнула. В целях экономии приходилось держать все межкомнатные двери настежь открытыми, иначе каждое списание средств при активации датчиков быстро лишило бы меня финансов.

Скинув пижаму на пол, я залезла в ванну.

— Включить душ, режим «тёплый».

Вода потекла синхронно с вибрацией телефона. Все мои движения были доведены почти до автомата: гель для душа выдался после фразы: «Гель, одна порция», зубная паста капнула на щётку после похожей команды, сухое полотенце…

Я выругалась. После вчерашнего рабочего дня, наполненного постоянными пересчётами при инвентаризации, я настолько устала, что забыла оплатить сушку одежды. И теперь полотенце — мокрое, тяжёлое и грязное — комом лежало на бесполезных холодных трубах. Оплатив выключение воды, я вылезла из ванны.

Двумя пальцами взявшись за краешек полотенца, я отыскала более-менее сухой участок ткани и промокнула кожу, а затем забросила все вещи в стиральную машину:

— Стирать вещи, режим «смешанные ткани», затем режим «сушка».

— Запрос одобрен. Снятие оплаты произведено успешно. Запускаю режим «смешанные ткани».

Оповещения на телефоне об очередном списании средств раздражали, но я постаралась отвлечься, планируя дела на приближающиеся выходные.

За завтраком, лениво пролистывая новостную ленту, я наливала в чашку кофе, когда раздался телефонный звонок. Механический голос, до ужаса неприятный, сообщил, что мой финансовый лимит походит к концу, и вскоре счёт будет заблокирован. Я положила трубку и тут же набрала номер бухгалтерии, чувствуя, как колотится сердце.

— Позвонить «Виктория, ГлавБух».

— Запрос…

— Да замолчи ты!

Мне пришлось прослушать несколько гудков, пока на том конце не раздалось долгожданное «Отдел финансов слушает».

Стараясь не выдавать волнения, я глубоко вдохнула.

— Виктория Андреевна, утро доброе. Мне неловко вас беспокоить, но сегодня уже двадцать девятое.

— Здравствуй, Мила, — главный бухгалтер фирмы с готовностью отозвалась. В голосе её слышались сочувствующие нотки. — Да-да, я знаю. К сожалению, не от меня зависит, запрос я ещё неделю назад отправила. Обещали перечислить зарплату к концу дня. Ну, до выходных — точно! Сама знаешь, как это у нас бывает: то бумажки не хватит какой, то запрос не в ту папку попадёт…

Я занервничала.

— Понимаете, мой лимит…

Виктория со вздохом перебила меня:

— Мила, я понимаю, но и ты пойми. Я доношу ту информацию, которую сообщают мне, не более. — Голос её чуть смягчился. — Не переживай. Я угощу тебя обедом.

— Спасибо. — Положив трубку, я невидяще уставилась на стену напротив.

Тёмные, почти свинцовые тучи заволокли небо. Солнце, ещё недавно весело проглядывающее сквозь облака, всего за минуту или две исчезло, словно поглощенное мифическим Фенриром. Первые крупные капли дождя упали на землю, прибивая дорожную пыль, а затем, постепенно наращивая силу, превратились в холодный осенний дождь.

Долговязый и худощавый парень по имени Семён — ещё сызмальства называющий себя Сёшкой — угрюмо глянул на небо и, утерев рукавом нос, толкнул стоящего рядом друга:

— Слыхал, Дбор, как небо гремит? Это сам Перун, кажись, смеётся. А знаешь, почему?

— Почему? — эхом откликнулся Дбор и, засунув руки в карманы широких штанов, прижался плечом к дереву. Закрученные клыки, присущие каждому добропорядочному орку, кем Дбор и являлся, чуть приподнимали верхнюю губу, от чего казалось, что орк постоянно кривится.

— Потому что ты, бычья башка, снова забыл положить сыру в мешок. Зато тряпок напихал, словно мы в портные подались.

Дбор сорвал травинку и, сунув её в рот, лукаво подмигнул Сёшке:

— Для тебя — тряпки, а для девок — ткань на новые юбки, а то и платья.

— А ты только о девках и думаешь, — огрызнулся Семён.

— Зря ругаешься. Я о нас думаю. Сыра б мы много не унесли, да и испортился б он на жаре. А ткань — и лёгкая, и прочная, и, что важнее, — дорогая! Мы на неё хоть каждый день сыр покупать сможем. Понял теперь?

— Да иди ты. Тоже мне, купец нашёлся.

Они помолчали, занятые своими мыслями. Дождь усилился, намереваясь перейти в грозу, способную затянуться на весь вечер, а то и ночь. Сёшка снова покосился на друга, но тишину нарушить не решался: и сам знал, что сейчас только гадостей наговорить сможет. Также он знал, что злился совсем не на Дбора, а на своё будущее. Оно, как мираж, мелькало где-то впереди, но такое зыбкое и призрачное, что, казалось, только к нему приблизишься — растает без следа.

Но долго Сёшка не продержался. Скучно было молчать, особенно рядом с тем, кто когда-то был врагом.

— Дбор?

— М?

— А ты вот, когда на войну шёл, о чём думал?

— Я-то? Что каждого из вас, человеков, на части разорву, и кости как черенки в землю повысаживаю.

Сёшка поперхнулся и, в изумлении посмотрев на друга, покачал головой:

— Ну ты даёшь! И меня бы разорвал?

— И тебя, — согласился Дбор. — А чего ты глаза вытаращил? Меня ж ещё с детства, как от титьки мамкиной отняли, учили, что люди — враги. И дворфов так учат, и кайтов, и гномов, и эльфов… Да всякого, кто с природой в согласии живёт. Как будто ты, Сёшка, иначе воспитывался! У вас же, небось, как раз наши народы бесовской проказой считаются?

— Правда твоя, — вздохнул Сёшка. — Дядька, когда я совсем малой был и под лавку заходил, не сгибаясь, пугал, мол, если буду капризам своим потакать, то орки за своего меня примут: придут на крик и слёзы, да в лес заберут.

— То-то и оно. Чего теперь удивляться. Я за свой народ воевать шёл, ты — за свой. Только вот кто победил-то в итоге? Орки? Люди? С кого спрашивать, если в живых только мы с тобой вдвоём остались?

За ворот капнула вода, просачиваясь сквозь поредевшую под осень крону, и Сёшка, зябко передернув плечами, придвинулся ближе к стволу. Слова друга его рассердили, а потом — опечалили.

Прав был Дбор. Хоть и орк — страшный, грубый, словно выточенный из замшелого камня, — а гляди, какой мудрый. И добрый. Что ни говори — всё равно добрый. Ведь это он его, Сёшку…

— Так а чего ж ты меня спас? — оглядывая крупного, почти на три головы выше, орка, протянул парень. — Я ж враг тебе был. Противник.

Дбор ответил не сразу. Пожевав травинку, он выплюнул её и, наблюдая, как та, подхваченная ручейком дождевой воды, уплывает в темноту, потешно скосил глаза на Семёна:

— Испугался. Одно дело, когда враг твой рубит направо и налево, никого не жалея. Тут понятно: либо ты, либо тебя. И другое, когда видишь, как душа из тела вместе с кровью вытекает, а человек — последний враг на поле — даже не пытается защищаться. Сидит просто и ждёт, когда уже всё закончится. И если его убить, окажешься единственным живым среди тел.

— Пожалел меня, значит? — прищурился Сёшка.

— Нет. Мы ж до ночи воевали. А я темноты боюсь. Не хотел один оставаться.

— Тьфу ты, — выдохнул Сёшка, посматривая на посмеивающегося орка, и хохотнул в ответ: — Врёшь ты всё. А я знаешь, что сделаю, как только домой вернусь?

— М?

— Попрошу мамку целого порося мне выделить, и на костре его приготовлю. Раньше мясо-то не любил особо, а с тобой повёлся, и теперь знаю, как даже из белки жаркое сделать! Эх… Натру солью, обложу травами, и буду есть весь день, пока ремень не лопнет на штанах, и пряжка по лбу мне не даст.

— А я, — подхватил Дбор, мечтательно закатывая глаза, — дом построю, а потом брата младшего к себе заберу. Всю жизнь в пещере жил, на полу спал и сеном укрывался. А твои истории послушал — и тоже хочу жить, как… человек. Чтоб и окошко было слюдяное, и печка, и стол резной, деревянный, и самовар чтоб…

Они снова замолчали. Ветер гулял в поле, приминая траву, и громко завывал, исполняя свою печальную песню. Сверкнули, разрезая небо пополам, две молнии — одна следом за другой.

— Дбор?

— М?

Семён стыдливо спрятал глаза и, ковыряя носком обуви землю, выпалил:

— Наврал я тебе. И про дом, и про мамку, и про порося… Вся родня моя ещё в начале сражений погибла, когда наши же войска в атаку пошли. Никого тогда не пожалели. Один дом остался пустой. Я потому на войну пошёл, что помереть хотел. Самому-то боязно… на себя руки накладывать. Станешь упырём каким, или того хуже — русалом, и живи потом в речке. А я глубину ой как не люблю, аж до дрожи. А тут, вроде б, и цель была, и оправдание… Ты прости, если что. Хотел признаться, да всё откладывал. Думал, дойдём когда до деревни — придумаю что-нибудь.

— Так и я наврал, — шумно выдохнул через широкие ноздри Дбор, и в унисон со словами заурчал его живот. — Нет у меня никакого брата: ни младшего, ни старшего. Не было никогда. У нас, орков, только по одному дети растут. Да и дома я строить не умею. Так что, найду пещеру какую, в ней и буду жить. Мне деваться некуда. Но мы ж с тобой про мечты говорили, а помечтать-то о чём угодно можно…

Сёшка просунул руку в горловину мешка и, пошебуршав там, выудил небольшой кусок сыра.

— Возьми. Ты сыру положить забыл, а я — нет. Да бери, бери, вижу ж, что голодный!

Дбор широко улыбнулся и, приняв из рук друга сыр, целиком запихнул его в рот. А когда прожевал, с благодарностью глянул на Сёшку:

— Знаешь, где рынок будет?

— Знаю. В двух часах ходьбы отсюда, как раз возле деревни моей.

— Дождь закончится — пойдём ткани продавать. И догадайся, что купим?

— Чего? — Стёшка по-детски раскрыл рот.

— Порося. Целого.

— А зажарим его тогда дома у брата твоего, давай?

— Как это? Я ж говорю, нет у меня брата…

Сёшка возмутился, шутливо пихая орка в бок:

— А я тебе кто?

За окном сгущались тучи. Ярко-оранжевая луна выглядывала сквозь них всё реже и реже, пока совсем не скрылась за пеленой.

Арсений с раздражением воткнул сигарету в пепельницу и, разогнав дым рукой, пододвинул ноутбук. История никак не начиналась. Более того — даже первая строка выглядела нелепой и чересчур пафосной.

Он бездумно уставился в экран. Тема призраков поднималась слишком часто, демоны надоели даже редакции, а от проклятых предметов ныли зубы и читатели. Придумать же что-то новое не получалось.

Арс не верил в существование потусторонних сил. Даже когда ввиду специфики работы слышал про необъяснимые события, произошедшие со знакомыми, предпочитал считать их стечением обстоятельств или разыгравшейся фантазией. Он неплохо знал теорию — приходилось разбираться в мифах, легендах и сказках суеверных простаков, но отрицал практику как возможную. Хотя и жалел порой, что ни разу сам не столкнулся с чем-то необычным — ведь тогда приоткрывшаяся дверь в другую реальность непременно потянула бы за собой изменения и в жизни.

Мужчина с силой зажал клавишу, и слова, буква за буквой, исчезали с экрана, как и уверенность, что редактор войдёт в положение на этот раз. Чтобы смочить пересохшее от волнения горло, он спешно глотнул из стоящего сбоку от ноутбука бокала, и жидкость пролилась на одежду.

— Твою мать! Что ж всё через жопу-то идёт…

Арсений оттолкнулся от стола — кресло с готовностью зашуршало колёсиками по ковру. В ванной стянул футболку через голову и швырнул в барабан стиральной машины. Испачканная одежда стала последней каплей, и раздражение — и так уже накрывающее с головой, — перелилось, топя в своей пучине извечно бодрый настрой.

Мужчина поплескал на лицо холодной водой, опёрся руками о раковину и взглянул в зеркало. На него смотрело собственное отражение — до оскомины привычное, только в этот раз чуть более унылое. В глазах металось отчаяние, помноженное на разочарование собственным бессилием. Работа требовала вдохновения, а с ним в последнее время у Арса не ладилось.

В комнате зазвенел телефон. Арсений бросил мимолётный взгляд на наручные часы — без десяти двенадцать. Поздновато для светских бесед. Зато самое время для плохих новостей или заманчивых авантюр.

Звонил Камиль — бывший одноклассник, со временем превратившийся в лучшего друга, у которого можно взять в долг пару тысяч до зарплаты. Они вместе через пару лет после школы рванули в столицу из своего крошечного посёлка за Уралом — Арс грезил успехами в журналистике, а Кам планировал заработать столько, чтобы хватило на безбедную старость.

Оба не смогли удержаться в городе. Обоих он пережевал и выплюнул на обочину сытой жизни. И так же вдвоём друзья отправились в область, подальше от бешеного темпа.

Арсу изначально повезло чуть больше — он смог устроиться в местный журнал на неполную ставку. Кам же хватался за всё подряд, чтобы выжить — то начинал продавать на маркетплейсах, то занимался починкой бытовой техники. Но уже через год всё переменилось, и однокласснику стало хватать не только на вещи первой необходимости.

Арс не завидовал ему — знал, что у каждого свой путь. Но нет-нет, да вспоминал, как Кам подбивал на переезд, обещая, что всё получится.

Одним летним днём от меня ушёл дом. Ещё с утра я, наблюдая из окна, как моросящий дождь превращает тропинки в грязные неглубокие лужи, наслаждался уютом. Нежился в тёплой постели, перечитывая любимую книгу, пил ароматный чай, слышал шорох мышей под полом. А потом проголодался.

Я всего на минуту выбежал в сад, чтобы собрать первую землянику — ещё с белыми бочками — к завтраку. А когда оглянулся — дома не было. Лишь покосившийся кусок лестницы свидетельствовал о том, что крыша поехала вовсе не у меня, а в целом.

Выронив от неожиданности из рук ягоды, я растерянно потоптался на месте. Поверить, что дом действительно ушёл оказалось намного труднее, чем представлялось когда-либо.

Нет, я слышал, что иногда особенно ранимые дома уходили от своих хозяев. Когда, к примеру, за ними плохо ухаживали: не сметали оплетавшую углы паутину, не подбивали мхом щели, не мыли обгаженные пронырливыми грызунами доски. Но чтобы так, без причины, тихо и молча — никогда.

— Эй, сосед! — сбоку послышался весёлый голос, и я обернулся на звук.

Мой старый товарищ мантикора Пантолеон, или, как я его называл по дружбе и удобству, Толик, облокотившись на забор, с интересом разглядывал оголённый участок земли.

— Здравствуй, друг, — еле слышно буркнул я, всё ещё находясь в состоянии, близком к обмороку, но чуткому Толику хватило и такой громкости.

— Что, обидел дом?

Я пожал плечами:

— Если бы. Сам не пойму, что произошло. Ещё вчера решили окна обновить, обсуждали цвет краски и какой узор на ставнях вырежем. А сегодня… — я замолчал, погрузившись в уныние.

— Тогда понятно. Ты заходи в гости, — миролюбиво предложил Пантолеон. — Поешь хоть. Слышу, как желудок урчит.

— Спасибо. Только в этот раз без яда, — попросил я, выразительно посмотрев на скорпионий хвост друга. — Мне и прошлого хватило. Пришлось даже к единорогам ходить, слёзы их выпрашивать.

— Не боись, — подмигнул Толик. — Я чуток с железами пошаманил тут… Только ни слова никому! Теперь вместо яда у меня, знаешь, что вырабатывается? Спирт! Пока метиловый, правда, но потенциал есть. Я уже с парочкой ваших договорился, обещали наладить поставки в ближайшее время.

Я с сомнением покачал головой:

— Поймают стражники, одной пушниной не отделаешься потом. Придётся пол-леса обеззверить. А то и на трёхглавого пойти.

Толик отмахнулся:

— Да не, мы воздушным путём как-нибудь отправлять будем. С тем же Горынычем договорюсь. Скажет, что от кашля лекарство. Мол, не огонь выходит, а пепел один. Придумаю.

Мы вошли внутрь замка и я постарался подавить завистливый вздох. Исполинских размеров статуи, задрапированные бархатными шторами окна, лепнина, антикварная мебель и передвигающаяся вдоль стен армия слуг — всё это делало жилище Толика не просто роскошным. Оно заковывало замок в золотые цепи, не оставляя ни единого шанса к побегу. Попробуй убеги с набитыми богатством внутренностями!

Да и от такого хозяина, как Пантолеон, дом не уйдёт. Побоится.

— Присаживайся. — Толик кивком головы указал на расположенное возле камина кресло и, рыком подозвав одну из прислужниц, улёгся на тёмный ковёр с густым ворсом. — По старинке буду. Так удобнее.

Я согласился. Живую плоть раздирать на полу, а не на столе, и правда удобнее. Брызг меньше. И звуки тише.

Мне еду подали на подносе. Тарелки пестрели разноцветными овощами и экзотическими фруктами — ни чета моей недозревшей землянике.

Толику же — в крепкой клетке. Испуганная овца жалась к прутьям, покачиваясь на тонких ножках, и тихонько блеяла. Очистив банан, я медленно разрезал его на дольки, отвернувшись от Толика, пока тот, предварительно парализовав жертву, не расправился с её «кожурой».

Завтракали мы в тишине, прерываемой лишь хрустом костей и причмокиванием из-за сочности апельсина. А когда закончили, я с благодарностью принял от хорошенькой служанки чашку крепкого кофе с, слава Роду и Кроносу, коньяком, а не метанолом.

— Чего приуныл? — Мантикора облизал левую лапу, тщательно вычищая когти от застрявших в ней кусочков кожи.

Отхлебнув напиток, я недовольно цокнул языком:

— Жить негде. Как я буду без дома… Да и он без меня. Ума не приложу, что могло произойти! Я его холил, лелеял, украшал, на ночь сказки читал. А он! Вот тебе и дом. С двойным дном. Иуда.

— Ну вырос парень, что ты хочешь, — хохотнул Толик. — Закончится гон — вернётся. Дня три потерпи. Можешь у меня пока пожить, я тебе левую башню предоставлю. Всё равно пустует. Как последний призрак там вину свою искупил и вознёсся, я приказал всё настоем ромашки обработать. И хлоркой. Теперь хоть операцию проводи!

— Погоди, — перебил я друга, вскакивая с кресла, и чуть не перевернул при этом чашку на себя. — Что значит «гон»? Какой такой гон?

— Обычный. Размножательный. Ты что, не знал? — Толик вытаращил на меня и так огромные глаза. — Ха! А откуда, как думаешь, новые дома берутся? Так после ж гона вылупляются, как птенчики по весне. Натопчет сейчас твой чью-нибудь избушку, будешь потом алименты платить хозяйке её, пока в хорошие руки домят не пристроите. Да не боись, сейчас человеков много, быстро разберут.

Я рухнул обратно. Это что же получается, мой дом — и отцом станет? Да как так? А если не пристроим? А если помрут от древоточца какого-нибудь? А прививки им куда ставить?

— Погоди, и что, у всех дома сейчас… «гоняют»?

— А то. В селе уже у многих сбежали. Семь домов, два поместья — точно. И один сарай, — охотно пояснил Толик и с сочувствием окинул меня взглядом. — Ты бы почаще на улице бывал. Давал бы дому от себя отдохнуть, и сам проветрился бы. Так совсем из жизни выпадешь.

— Не понимаю. — Я интенсивно потряс головой, собирая мысли в единый шар. И для надёжности поковырялся в ухе, чтобы не вылетели ненароком. — А твой почему не ушёл?

— Мой-то? Так я ж его давно уже того.

— Чего «того»?

— Да кастрировал же!

Пантолеон даже не повёл косматой бровью. Я же закашлялся, борясь с желанием уточнить, сам ли он занимался этой процедурой, и не потому ли замок так разросся в ширину.

— И что же делать?

— Ждать. Всегда лучше набраться терпения, чем рубить с плеча и сразу же заводить новый дом, — философски подметил друг. — А то потом вернётся твой — и с ума с ними двоими сойдёшь. Ладно, если просто подерутся. А то вдруг подружатся! Будут ещё, когда смолы нанюхаются, дымоходами меряться. Потом от копоти не отмоешь.

Я со вздохом облокотился на спинку кресла и уставился в окно. За ним виднелся мой маленький, с любовью выращенный, садик, окружающий теперь лишь мозолящий глаза пустырь.

Дождь почти закончился, и сквозь кучерявые облака пробивались первые лучи солнца. Они мягко подсветили участок, и на секунду мне показалось, что вместо капель на него сыплются мириады крошечных искорок.

В этот момент в душе поселилась уверенность: дом вернётся… домой. Не может иначе.

Бледная круглолицая луна, заглядывая в окно маленькой комнаты, придавала предметам зловещие очертания. Казалось, что пространство наполнилось еле слышными звуками и до дрожи пугающими видениями.

Регина не любила ночь. В это время суток всё становилось чересчур чётким и реалистичным, особенно, если в этом помогало воображение.

Девушка выругалась, в очередной раз сверяясь с чертежами, и со вздохом отодвинула от себя ноутбук. Отпив из кружки уже остывший и донельзя горький кофе, она снова повернулась к зависшей в воздухе голограмме города.

— Ну что с тобой не так? — Регина махнула рукой, и одно из прозрачных зданий, повинуясь движению, закружилось вокруг своей оси. — По расчётам всё сходится. Но мне не нравится, как у тебя сужается основание. Дурацкая курсовая. Зачем вообще в городке для неизлечимо больных нужна ратуша? Это только усложняет задачу.

Подумав с минуту, Регина решительно подвинула ноутбук обратно и, найдя нужный файл в папке, запустила проектор. Рядом с городом, сплетаясь из линий и дуг, медленно вырос многоэтажный дом.

Вытащив из ящика чёрный глянцевый куб с круглым отверстием посередине, Регина подкрутила колёсико регулировки на нём и навела линзу на здание. Раздался тонкий прерывистый звук, похожий на отсчёт метронома.

На синем экране, мигая, запрыгали символы, постепенно складываясь в цифры. Небоскрёб же, отзываясь на команды сигнала, начал разрушаться. Первой отлетела облицовка, за ней треснул фундамент, следом согнулись боковые дуги. И уже в самом конце, когда надломились перекрытия, здание рухнуло, осыпав стол эфемерными кирпичиками.

Прибор завибрировал, сигнализируя об окончании, и Регина сосредоточилась на результатах.

Монолитный жилой дом, спроектированный несколько дней назад, на восемьдесят девять процентов подходил для использования. От начала создания до полного уничтожения требовалось не менее тысячи лет при отсутствии действия внешних факторов.

Регина сбросила отчёт и сфокусировала линзу на злосчастной ратуше. Хватило и половины сигнала, чтобы здание рассыпалось, погребая под собой соседние постройки.

«Четыре часа! — выругалась девушка, со злостью откидывая прибор. — Так и знала. Даже архиграф показывает, что это глупость. Стоило подумать над предложениями. Были же варианты с поселением для беженцев и малоимущих семей. Их создать легче».

Допив кофе, Регина нервно побарабанила по подлокотнику кресла и, собравшись с духом, нажала на клавиатуре кнопку вызова. Решение принято, а его последствия необратимы. Но это того стоит.

Научный руководитель ответил почти сразу.

— Здравствуйте, Игорь Михайлович. Извините, что так поздно. Просто сдача курсовой уже завтра, но возникла проблема.

— По «Миру особенных людей»? — профессор, показавшись в окне приложения, приподнял очки и устало потёр переносицу. — Что-то ты затянула.

— Делала двойную работу, — запнувшись, пояснила Регина. — Идеальную. Это же целый город для определённого типа граждан! Нужно учитывать их особенности, досконально изучить потребности… Тем более, лучший проект выиграет грант на строительство. Даже Голубев, сын мэра, участвует!

— Я помню, — перебил Игорь Михайлович. — Так что там у тебя?

Регина потрясла чертежами.

— Данные неверны. Я проверила несколько раз, скомбинировала расположение объектов, даже улучшила дренажную систему. Но город нежизнеспособен! Судя по отчёту архиграфа, срок службы — несколько часов. Не могли бы вы посмотреть?

— Отправь макет.

Регина продублировала город и, схватившись за него с двух сторон, скомкала до размеров катушки. Поднеся к ноутбуку, она осторожно поместила его в прямоугольное отверстие. Голограмма с готовностью втянулась внутрь.

Через некоторое время Игорь Михайлович кивнул и, вытянув сбоку из компьютера светящуюся нить, бросил её на пол. Регина видела, как город формируется на ковре, чуть дрожа, когда линии цепляются за ворсинки.

Некоторое время профессор молчал, задумчиво прокручивая макет в разные стороны. Затем он подошёл к закреплённому на стене кронштейну с архиграфом — широкоформатным, с блестящим в свете лампы корпусом — и включил прибор.

— Ну что? — От волнения Регина прикусила внутреннюю часть щеки, стараясь разглядеть, что происходит в комнате профессора, но тот словно умышлено закрывал спиной камеру.

Игорь Михайлович пожал плечами.

— Тебе показалось. Всё в порядке. Ты заслуженно получишь красный диплом.

Регина оглянулась на мерцающий город на столе.

— Но… Вы же видели данные? Ратуша не выдерживает, как и церковь, и, что немаловажно, — больница. Это может быть крайне опасно!

— Тебе показалось, — с нажимом повторил Игорь и поспешно добавил, чуть смягчив тон: — Ты устала. А твой архиграф уже не так точен, как раньше. Поверь тогда моему — он разработан специально для крупных проектов. Сдача итоговых работ завтра в девять. — Руководитель кинул взгляд на наручные часы. — Пожалуй, я сразу подпишу, что она проверена. Ничего не меняй. Добавь лишь несколько элементов и позицию в перспективе. Уверен, такой город люди никогда не забудут.

Подмигнув на прощание, Игорь Михайлович сбросил видеозвонок.

Регина снова оглядела макет. Закусив губу, она распределила на территории несколько рокариев, беседку для встреч с родственниками и детскую площадку, оснащённую реагирующими на движения механизмами.

Город был готов и одобрен, но что-то неприятное всё равно кололо в груди.

«Интуиция, — предположила про себя Регина. — Сочувствие. Страх. Или просто паранойя. Добавлю поперечных балок в каркасы для спокойствия».

Закончив с работой, Регина покосилась на архиграф, но использовать его не стала. Глаза слезились из-за бесконечного количества формул и чертежей, а мысли, спутанные из-за бессонных ночей, приносили лишь головную боль.

Выбрав файл с небоскрёбом, девушка переслала его профессору. Следом же, сложив голографический макет, поместила его в отдельное письмо и нажала на кнопку «отправить». Через минуту на экране телефона высветилось уведомление о поступлении средств. Следом — сообщение с временем и местом.

Первые деньги должны были принести облегчение. По крайней мере, от осознания, что арендодатель больше не будет напоминать об оплате за квартиру, а к пустой банке кофе можно, наконец, купить сахар. Но гнетущее состоянии не исчезло.

Регина не знала, являлись ли его причиной муки совести или просто спазм давно не получавшего еды желудка. За размышлениями о руководителе и правильности поступка, Регина и сама не заметила, как уснула, даже не встав с кресла.

Я сидела за столом, облокотившись о жёсткую спинку стула. Напротив расположился симпатичный худощавый мужчина с зачёсанными назад волосами и аккуратной щетиной. Если бы не халат, его можно было бы принять за актёра, или ведущего, или музыканта.

Но бедж с надписью: «Вереницкий Евгений Сергеевич, глав. врач экспериментальной клиники «Освобождение» не оставлял ни единого шанса для фантазии.

— Поговорим? — мягко прервал тишину Евгений.

Я равнодушно пожала плечами:

— Будто у меня есть выбор.

— Вы знаете, почему вас направили сюда?

— Не особо. Точнее, догадываюсь, — мне ваши сотрудники любезно объяснили, когда сопровождали в машину. Только вот причина кажется уж слишком натянутой, честно говоря.

— Это вынужденная мера.

— Да? Вынужденная для кого? Разве я сделала что-то? Напала? Поругалась с кем-то?

Врач примирительно поднял руки:

— Нет, конечно же нет. Но вы должны понимать, что многих может напугать ваша… особенность.

— Вы про «радио»?

— Простите?

— То, что словно ловлю «радио»? — уточнила я.

— Если вам удобно называть так, то пусть будет. К сожалению, подобное явление зачастую является симптомом ши…

Я не сдержалась и фыркнула, перебивая врача. Громко. Чересчур громко, и звук эхом отразился от бледно-голубых стен, увешанных бесконечным количеством грамот и дипломов.

— Э, нет. Шизофрения — когда голоса говорят с тобой. А мои голоса из «радио» общаются друг с другом, и даже не представляют, что их кто-то слышит. Наверное. Слушайте, я не дура, не особенная, и не пыжусь в попытках получить внимание. Естественно, искала информацию. У нескольких людей похожие случаи, только вот высказываются они о них через анонимные приложения. Не зря, судя по всему. Давайте не будем играть в словесный пинг-понг? Я расскажу всё, что знаю, раз иного выхода нет, а вы уже будете уточнять что-то по мере повествования.

— Хорошо.

— Так вот… Я невольно ловлю «волны» разговоров, поэтому и «радио». Это происходит перед сном. Точнее, когда почти уже заснула, но всё осознаю: что лежу в кровати, на мне одеяло, рядом примостился кот и так далее. По «радио» может быть диалог, может монолог, а то и вовсе обсуждение группой лиц. Какие-то отрывочные части, между собой вообще не связанные. Даже не стараюсь их запомнить — бессмысленно. Я не знаю обладателей голосов, не слышала их ранее. Просто посторонние люди.

— Вы же понимаете, что это невозможно? — уточнил врач, но мне показалось, что его вопрос прозвучал неискренне. Будто он пытался убедить в этом совсем не меня.

— Если вы чего-то не видите, не значит, что этого нет. Представьте, что за голоса в голове отвечает какой-нибудь орган, который у людей просто не сформировался в процессе эволюции. Человек не слышит ультразвук, но это же не значит, что тот — миф. Спросите у летучих мышей.

Евгений Сергеевич улыбнулся краешком губ. Механически, из вежливости. Выражение лица у него при этом осталось холодным.

— Вы же не летучая мышь.

— Верно. На эхолокатор и не претендую.

— Тем не менее, как я уже сказал, голоса могут быть признаком шизофрении. Это опасно. Без должного лечения есть риск навредить себе или окружающим.

— Да что ж такое! — Я на секунду зажмурилась и потёрла переносицу, стараясь не выругаться. — Хоть я и не контролирую «радио», зато контролирую себя. Вреда никому не приношу. И вообще ни с кем не обсуждала всерьёз, кроме членов семьи. Но они воспринимают всё как шутку, чудачество. Сваливают на воображение или усталость. Я и в рассказе это всё описала лишь потому, что никто не узнает, сколько там граммов правды, а сколько вымысла. Он может быть ложью от и до, а может сплошь состоять из фактов. В этом прелесть писательства — прятать истину между строк, маскируя под неуёмную фантазию. Но какому-то нежному человеку это показалось слишком жутким и странным, и он отреагировал, на мой взгляд, не особо адекватно. Кстати, какому?

— Что вы имеете в виду?

— Какому человеку? — повторила я. — Кто дал наводку?

Вереницкий достал из толстой папки бланки и зашелестел бумагой, словно выискивая фамилию, но я знала — притворяется. Никакой информации он мне не даст. И оказалась права.

— Увы, эти данные отсутствуют.

— Ну конечно.

— Хорошо, а голоса… Они вам незнакомы, правильно я понимаю?

Я устало вздохнула. Желудок урчал: завтрак остался на кухне нетронутым; не удалось даже выпить кофе. Очень уж торопили меня сотрудники этой клиники.

— Да. Просто рандомные люди. Хотя… — я задумчиво покрутила спадающую со лба прядь и привычным жестом заправила её за ухо. — Один раз услышала голос подруги. «Кровь, кровь», — повторяла она раз за разом. Но я почти сразу уснула. Зато на утро узнала, что подруга в то время действительно упоминала кровь — порезалась, когда готовила ужин.

Врач вздёрнул брови, но тут же постарался придать себе незаинтересованный вид. И в очередной раз солгал. Только вот зачем?

— То есть, вы услышали голос подруги сквозь расстояние, и это оказалось правдой?

— Да. Чтение мыслей, телепатия, называйте как хотите. У близких, впрочем, пару раз слышала и иные события: например, как кипит вода. Крышка кастрюли стучит, над плитой поднимается пар. И оказалось, что брат ушёл из квартиры, забыв выключить суп. Однажды раздался звук упавшего телевизора — и в тот момент у племянника действительно сорвался кронштейн со стены. Совпадения? Возможно. Потому как пара случаев всего.

— Возможно, — согласился Евгений, и снова заглянул в бумаги. — Вижу, вы упоминали в рассказе, что «радио» — не единственная… способность?

Я медленно кивнула. Чёрт бы побрал то задание, одни проблемы с ним. Написала бы про невидимого друга — никто бы и не придрался. У людей и реальные друзья порой друзьями являются лишь в воображении.

— Да. Слышу не только мысли, но и эмоции.

— Это как?

— Так же, — со вздохом ответила я, понимая, что закапываюсь окончательно, — но уже не перед сном. Знаете про эмпатов? Сказано, конечно, пафосно, но другого слова не придумала. Когда человек зол, от него исходит удушающая «волна». Тяжёлая, гудящая. Как если бы рядом оказались линии электропередач. К слову, — я развеселилась, вспомнив прошлые отношения, — это было даже забавно, когда мой молодой человек попытался утаить плохое настроение. Мы идём по парку, и я чувствую, что он расстроен. Говорю ему об этом, а он отмахивается. Недолго, правда. В другой раз поймала иную «волну» — равнодушия. Вот прямо ощутила, как изменилось его отношение, хотя внешне всё было как прежде. Удивился, поотпирался, сдался и покаялся. В самом конце заявил, аккурат перед расставанием, что веду себя, как следователь, — чуть ли лампой в лицо не свечу, о чём-то спрашивая. Я тогда поняла, что он не только раздражён, — я не сдержала смешок, вспомнив выражение лица, — но и боится.

Мы замолчали. Под потолком жужжала жирная муха, то врезаясь в светильник, то перебегая по панелям. Я задрала голову, бездумно разглядывая насекомое. По движению впереди поняла, что Евгений последовал моему примеру. Мгновение — и муха упала на пол, еле шевеля крыльями.

— Резюмируем нашу беседу, — вкрадчиво начал мужчина, и мне пришлось отвести взгляд от замершей чёрной точки на ворсистом ковре. — Вы полагаете, что видите людей насквозь?

— Нет. Неправильно. Я не вижу — со зрением у меня всегда проблемы были, — а слышу. Но, повторюсь, это никак не мешает ни мне, ни другим. И уж тем более не предоставляет опасности.

— Что ж… — Евгений сложил пальцы домиком и положил на них подбородок. — Мне всё ясно.

— Вы не можете меня положить в клинику, — предугадывая вердикт, предупредила я. — Нет никаких реально доказанных поводов. К тому же, вы не государственная клиника, а экспериментальная. В первой же фразе объявили, вломившись ко мне в дом.

— Вы правы. — Я видела, как в глазах врача мелькнул огонь. Это были не отблески лампы или солнечного луча, а настоящее пламя, пляшущее в глубине зрачков. — Не могу. Но имею право выписать препараты. Не переживайте, это уникальная разработка нашей клиники — они уничтожают границы, расширяют сознание.

— Наркотики? Нет, спасибо, не балуюсь.

— Что вы! Всего лишь витамины. А после я буду вас очень ждать. Нам не хватает подобных умений. Слышать мысли рядом стоящих людей — банальность. Каждый второй, если сосредоточится и перестанет заглушать зов, сможет сделать это. А вот на расстоянии… Серьёзная способность. И стратегически важная.

— Что? — мне показалось, что Евгений пошутил. Глупо, невпопад, но пошутил.

— Вы же сами сказали, — он снова улыбнулся, чуть теплее, чем раньше, — что мы «экспериментальная клиника». Вы можете творить историю. Настоящую историю.

— Под руководством определённых людей? Или для человечества в целом? — я склонила голову, с интересом наблюдая за врачом. Слова его меня не смутили — я чувствовала, как по помещению расходятся волны воодушевления и надежды. И это был первый раз за весь разговор, когда врач оказался искренним как в словах, так и в действиях.

— Для человечества.

— А если откажусь?

Евгений притворно вздохнул. Его волна чуть изменилась, став похожей на ледяной поток воздуха. Ого, да он испугался. Но не моего отказа, а его последствий.

— Тогда вместо витаминов будут сильнодействующие препараты. И направление в обычную психиатрическую клинику с детальным описанием проблемы, рекомендациями и подписью. Лицензия, — Евгений Сергеевич коротко кивнул в сторону дипломов, — не поддельная.

— Кто вы? — я медленно поднялась с места, не спуская с врача глаз. — Что конкретно вам от меня нужно?

— Помощь, только и всего. Времена сейчас непростые. Планета истощена, она устала. Ей нужен покой. А люди этому всячески мешают. Совсем скоро всё закончится — останутся лишь те, кто способен начать новый виток существования. Другие — кто окажется не только не готов, но и захочет противостоять нам — обречены. Я лично это проконтролируют.

Он снова посмотрел на муху, и в этот момент я поняла, почему та так скоропостижно скончалась. Кожа покрылась мурашками. Во что я вляпалась?

— Так каким будет ваше решение?

Во весь рост растянувшись на нагретом песке, Василиса раскинула руки и, зажмурившись от удовольствия, подставила под обжигающие лучи веснушчатое лицо.

Обычно дождливый октябрь, с редким проблеском бледно-жёлтого солнца из-за низких свинцовых туч, здесь, на морском побережье, открывался совсем с другой стороны.

Море — глубокое, с полоской бирюзового цвета у берега, и уже более тёмное, почти кобальтовое чуть дальше, с колечками белых волн-барашков, — шумело прибоем, распугивая визжащих от восторга детей.

Чайки что-то кричали в вышине, то ли переругиваясь, то ли исполняя только им известную песню, и изредка пикировали в бурлящую воду, заприметив юрких блестящих рыбёшек.

Тёплый ветер, оставляющий на губах приятный привкус соли, растрепал волосы, и девушка собрала их в высокий хвост. Ей нестерпимо захотелось на минуту — да хоть на мгновение! — стать или рыбкой, или чайкой, или хотя бы во-о-он той маленькой прозрачной медузой с фиолетовыми прожилками — лишь бы изнутри прочувствовать энергию загадочного и такого недосягаемого подводного мира.

Но страх — один из самых древних в мире — страх глубины, — поднимаясь откуда-то изнутри, судорогой скручивая мышцы живота, заставляя лёгкие сжиматься, требуя спасительный глоток кислорода, не позволял сделать ни шагу от берега. Причина была проста и до нелепости банальна: Василиса не умела плавать.

Когда-то давно родители, постоянно занятые на работе, не имели возможность проводить с дочерью много времени, и отправили её в школьный бассейн. Но там, под контролем властного, грубого и, более того, деспотичного тренера, Василиса не могла проплыть ни метра. Что, конечно, только подогревало злость тренера. И он в наказание, отправив остальных детей по домам после занятий, заставлял Василису снова и снова бултыхаться в остро пахнущей хлоркой воде, не подпуская близко к бортикам.

В конечном итоге это дало результат, но совершенно противоположенный от ожидаемого: девочка, вместо того чтобы привыкнуть и довести движения при плавании до автоматизма, стала тонуть каждый раз, как только оказывалась в бассейне. Словно бы вода, как дикое животное, чувствуя слабость маленького человека, норовила показать собственную мощь, и беспощадно утягивала в свои смертельные объятия.

Жизнь разделилась на «до» и «после». И это самое «после» проявлялось в памяти Василисы спутанными всполохами. Единственное она знала точно: боясь водной стихии, упускает возможность подурачиться в прогретом озере, и окунуться в стремительный речной поток возле дачи в жаркий день, и даже пойти в злополучный бассейн, чтобы доказать, что она выросла, окрепла, осмелела двум людям — тому самому тренеру и, самое главное, себе.

Желая поменять размытую, словно окутанную пеленой тумана, жизнь, Василиса собралась с духом и отправилась на море. Она твёрдо решила начать, наконец, плавать, и перестать, наконец, бояться. Если не обуздать свой страх, то хотя бы с ним подружиться.

Глубоко вдохнув несколько раз, Василиса сцепила руки в замок с такой силой, что ногти впились в кожу, оставляя багровые полумесяцы на тыльной стороне ладоней. Промчавшиеся мимо мальчишки, пуляя друг в друга водой из пистолетов, ненароком окатили девушку тонкой струёй, но она даже не ощутила этого. А они и не заметили.

Медленно поднявшись на ноги, Василиса не сводила взгляд с плещущейся неподалёку рыбки, и, чувствуя, как от волнения кружится голова, сделала шаг. Щиколотки словно окатили кипятком, и кожа моментально покрылась мурашками. В ушах сильно загудело, и звук походил на чей-то глухой протяжный стон, сменяемый не менее страшным молчанием.

Закусив губу, Василиса постаралась отогнать незваные видения, сердясь, что в самый важный момент почти забытый монстр, оказавшийся сильнее любого страха, занозой сидящий в сердце, вновь поднимает свою уродливую голову. Но что это за монстр, никак понять не могла.

Но была точно уверена, что он сможет остановить её, и тогда всё, к чему она шла долгие годы, рухнет, подобно наспех собранному карточному домику. И, зажмурившись, Василиса бросилась вперёд, будто делая последний рывок в своей жизни.

Вместо обжигающе-огненной вода стала подобной нежному прохладному полотну, и мягко коснулась кожи, пробуя её на вкус. Лаская. Утешая. Баюкая, как ребёнка.

Девушка всей душой почувствовала себя не просто рыбкой или медузой — она стала самим морем, сливаясь с солёной воды воедино, и, громко рассмеявшись, позволила водной глади сомкнуться над головой, превращаясь в сотню-другую пузырьков воздуха. Смех этот никто не услышал, потому что его и вовсе не существовало.

Василиса так и не узнала, что страх исчез не по мгновению волшебной палочки, отступая под напором уверенной в своих силах девушки. И что монстр, невовремя проснувшийся, является ничем иным, как болезненным воспоминанием оборвавшейся жизни, которое она, Василиса, никак не хотела осознавать. Ведь много лет назад маленькая веснушчатая девочка, плача навзрыд, когда тренер в очередной раз её наказал и оставил плавать в одиночестве, утонула в школьном бассейне.

В глубокой узкой пещере, надёжно укрытой от посторонних густо разросшимися кустами кизильника и струящимися по скале лозами дикого винограда, было тепло и сухо. Хозяин пещеры, — покрытое серой шерстью существо с непропорционально длинными конечностями и лицом, отдалённо похожим на человеческое, — сидел возле небольшого подземного озерца в глубине своего жилища и, неловко зачерпывая воду скрюченной ладонью, поливал крупную кость, пытаясь отмыть её от подтёков застывшей крови.

Кость эта принадлежала заезжему торговцу, решившему то ли по глупости, то ли по неопытности срезать путь в деревню через старую горную тропу. Его не остановила ни надпись на деревянной дощечке: «Прахот васприсщон», выцарапанная, как полагали жители деревни, рукой частенько выпивающего егеря Семёна, ни заваленная буреломом дорожка, ни предупреждающий крик существа — такой, от которого стынут жилы, а сердце начинается колотиться, как в припадке.

Позволить обнаружить логово существо не могло, уж тем более кому-то, не относящемуся к доверчивым и суеверным деревенским жителям. Потому и пришлось ему, хоть и с неохотой, избавиться от незваного гостя.

Торговец перестал кричать только в тот момент, когда хозяин пещеры, на секунду отвлекшись, вместо того чтобы продолжить ломать гостю ноги, резко потянул их в разные стороны, и тем самым разорвал человека вдоль до самой грудины. После, хоть и случайного, но от этого не ставшего менее отвратительным, события пришлось отскребать от каменных стен не только кровь и куски плоти, но и детскую рвоту.

Местные, поутру обсуждая доносившиеся с гор вопли, посчитали, что в капкан угодил вепрь или другой какой зверь, и для успокоения совести отправили того самого егеря Семёна на разведку, наказав возвращаться только с добрыми новостями.

За несколько недель до этого дня в многодетной семье негласного главы деревни пропало двое ребятишек: сначала семилетний Ваня, а затем и его брат, двенадцатилетний Матвей, и как бы не молилась всевозможным богам их мать, домой мальчики не вернулись. Их пропажу приписали как раз вепрю, и теперь местные ликовали, ожидая торжество справедливости.

Семён, вооружившись для уверенности стареньким обрезом да охотничьим ножом, излазил подножье гор вдоль и поперёк, проверяя как ловушки вездесущих браконьеров, так и собственноручно расставленные капканы, и, ничего особенного не обнаружив, предпочёл оставить затею.

В глубину гор идти он не решился. Уж слишком правдоподобно звучала рассказанная бабушкой легенда про дрековака — страшного бессмертного монстра, выкрадывающего из сёл и деревень детей, поедающего их, и способного кричать так жутко, что даже обитающая в далёкой Шотландии банши позавидовала бы.

Хоть Семён не был ребёнком, даже случайной встречи с монстром не желал, и потому предпочитал соблюдать незримые границы, — как раз начинавшиеся там, где была вкопана в землю кривенькая дощечка с чьим-то безграмотным предупреждением. И на всякий случай попытался местных запугать, чтобы без дела в горы не ходили, вот и выдумал историю про сеющего ужас в окрестностях вепря, хотя сам знал точно: кабанов в лесах уже не было давным-давно.

Местные, уважающие хоть пьющего, но умного и рукастого Семёна, предостережения его услышали и приняли, — да и незачем им было ходить в горы: охотой никто не промышлял, собирательством тоже. А вот всех приезжих егерь предупредить не мог.

Небо затянуло тучами, и ранняя луна, изредка проглядывая из-за них, казалась бледной и размытой, словно нарисованной акварельными красками.

Дрековак, — а это был, конечно, он, — стукнул костью по устланному соломой полу и что-то недовольно промычал. Матвей, отложив подальше от потрескивающего костра испещрённые каракулями листы бумаги, оглянулся на монстра.

— Ты чего? Зачем кость мучаешь?

— Хочу табурет сделать, — буркнул дрековак.

— Не по-людски это, — вздохнул Матвей. — Торговец же человеком был. Не виноват, что сюда забрёл. Заслужил, чтоб хоть его скелет был по правилам похоронен.

— Виноват. По правилам он сюда не должон был заходить. — Монстр, наконец, дотёр ненавистные бурые разводы, и положил кость у входа в пещеру, чтобы обсушить. — Я для кого девреяшку писал?

— Не «девреяшку», а «деревяшку», — прыснул в кулак мальчик и, поднявшись с пола, отряхнул колени. — Да и предупреждение твоё даже мне понять трудно… Хотя это я и виноват. Всё хотел исправить, да забывал… Надо переделать, только вот краски больше нету.

— А ты кровью, — посоветовал дрековак. — Чтоб точно поняли. Вона она, в ведро слил всю.

— Ну тебя, — отмахнулся Матвей. — Вылей лучше, пока Ванька не увидел. Если вывернет его снова, я убирать не буду.

— Обожди, пока Гиена воротится. Ему сегодня выливать.

— «Гиена» — эта такая собака в Африке. — Матвей ткнул пальцем в прилепленную к стене карту. — Вот тут. А за порядок сегодня у нас Гена отвечает. Но он лишь к утру вернётся, я ему задание дал одно: хочу, чтобы песку набрал. А Маруське с Женей наказал бумаги ещё найти какой, газет старых, журналов или книг — они как раз собирались по дворам пошарить, пока народ гуляет. Сегодня же праздник большой в деревне, Пятидесятница. К чему это я… А! Вода у нас тут чистая, конечно, но я как-то по телевизору видел, что если её, к примеру, через песок пропустить… Ты чего?

Дрековак ощетинился. Припав к земле, он повёл носом, как дикий зверь, учуявший добычу, и утробно зарычал. Кожа на его лапах натянулась добела, и под ней стали видны искривлённые, поражённые болезнью суставы. Лицо мгновенно утратило человеческие черты, теперь представляя собой звериную морду со злобным оскалом острых и длинных, величиной почти с ладонь, зубов. Ещё минуту назад человекообразное и вполне разумное существо в мгновение стало порождением хтонических сил.

Матвей почувствовал, что кожа покрывается мурашками. Ранее ему не доводилось видеть, как дрековак принимает своё истинное обличие, и зрелище это оказалось не из приятных. Тяжело сглотнув, мальчик постарался побороть поднимающийся к горлу страх. Он несколько раз глубоко вдохнул и, приблизившись к монстру, коснулся того рукой.

— Ты кого-то услышал? Иди. Если надо — иди, я послежу за домом.

Как по команде дрековак сорвался с места и, не оглядываясь, бросился в гущу леса, утробно воя. Ветки хлестали его по морде, норовя вышибить глаза, а шипы кустарников раздирали кожу, но монстр не ощущал боли.

Его гнал зов. Зов, при котором все внутренности скручиваются в узел, кровь давит на уши, а на языке явственно ощущается мерзкий привкус горечи. Такая же горечь разливается глубоко внутри и, подобно желчи, разъедает душу, если та может существовать у монстра. Дрековак знал: чтобы хоть ненадолго утихомирить ощущения, нужно похитить ребёнка.

Матвей вычистил большую ржавую клетку, закреплённую у стены двумя массивными цепями, поставил в один из её углов ведёрко со свежей озёрной водой, мысленно сетуя, что не успел поэкспериментировать с песчаным фильтром, а рядом разместил заботливо завёрнутый в листья бутерброд с вяленым мясом.

Вернувшийся Ванька понял, что произойдёт вскоре, и с готовностью бросился помогать старшему брату. Матвей невесело усмехнулся: Ваня, давно мечтавший найти друзей, не проучился в первом классе и месяца, когда попал в эту пещеру, и теперь, жаждая общения, тянулся к каждому. И все обитающие здесь дети — Женька, Маруся, Гена, — отвечали мальчику взаимностью.

Дрековак вернулся под утро. В пасти его, окровавленной и почерневшей от грязи, была зажата худенькая смуглая девочка лет десяти. Судя по сорванному хриплому голосу, она отчаянно визжала всю дорогу. Разжав пасть, дрековак отпустил девочку на пол, а затем с силой толкнул в спину. Девочка, неловко споткнувшись о перекладину клетки, упала лицом вперёд, лишь чудом не ударившись головой.

Матвей с укором глянул на дрековака и еле слышно шепнул:

— Уходи.

Монстр остался на месте — то ли не услышал просьбу, то ли решил проигнорировать. На его всё ещё звериной морде блестели капли пота, а уголки рта были покрыты густой, с налипшим на ней мелким сором, пеной.

Матвей округлил глаза и уже открыто указал на выход из пещеры:

— Да уйди же! Перекинешься обратно — тогда возвращайся! Пугаешь ты её.

Разбуженный вознёй Ванька, наблюдая за тщетными попытками брата, обречённо вздохнул и, встав с лежанки, направился к дрековаку. Мальчик упёрся в монстра руками и, натужно кряхтя, принялся подталкивать к выходу. Сил его, конечно, не хватило бы, чтобы и на миллиметр сдвинуть дрековака. Но хозяин пещеры, бросив мимолётный взгляд на сжавшуюся в углу клетки девочку, шумно выдохнул и побрёл к проёму между скалами, медленно передвигая дрожащими от напряжения лапами. Ванька, с любопытством разглядывая девочку, подмигнул старшему брату и нырнул под скрывающую вход листву вслед за монстром.

Матвей тихонько затворил дверцу клетки и, стараясь не напугать девочку резким звуком, защёлкнул замок. Ключ от него, висящий на тонкой льняной верёвочке, он спрятал под рубашку.

Девочка безостановочно всхлипывала, прижимая разодранные ладони к лицу, и раскачивалась на одном месте, словно баюкая саму себя. Матвей различил еле слышный шепоток:

— С-с-сон, это сон. Н-нужно проснуться. Н-нужно по-по-поскорее проснуться.

Мальчик развязал висящий на поясе мешочек и, выудив щепотку сухих трав, высыпал её в эмалированную, раскрашенную крупными цветами кастрюльку. Таким же отваром его напоила Маруська, когда Матвей впервые оказался в пещере. «Целебным», — пояснила она тогда. «И дурманящим», — мрачно добавил Женька. — «От него зрачки потом, как две дыры чёрные. У родителей такие же были, когда они вечерами что-то нюхали. То ли табак, то ли…».

Внезапный крик заставил Матвея вздрогнуть.

— Знаешь, что оно с-сделало? Знаешь? — пленница, не жалея сорванного голоса, закричала так отчаянно, что Матвею, и так сочувствующему ей, стало почти физически больно. — Оно убило бабушку На-на-наташу! Я до сих пор чувствую запах крови, слышу хрип из её г-горла, а перед глазами стоит разломанная стена, вся в красных брызгах! — девочка вцепилась в своё лицо ногтями, словно пытаясь содрать испачканную в крови кожу. — И эти брызги были везде, везде! Даже во-во-во рту у меня! А потом оно оторвало ей г-г-голову и насадило на забор, как глиняный г-горшок! Мама! Мама, где ты? Забери меня! Мама… Н-не могу дышать… — она жутко захрипела.

Матвей спешно зачерпнул из кастрюли отвар маленьким ковшиком и, просунув руку сквозь прутья клетки, протянул ковшик девочке:

— Пей!

Девочка, судорожно хватаясь за горло, широко раскрыла рот. Лицо её словно окаменело, сосуды в глазах полопались, отчего белки глаз стали красными.

Не раздумывая, Матвей схватил девочку за капюшон и резко дёрнул на себя. Та, не ожидая нападения, ударилась о клетку и упала, согнув ноги в коленях. Матвей мгновенно влил горячий отвар ей в рот, и девочка, завалившись на спину, раскинула руки. Казалось, что ещё мгновение — и сердце её остановится. Тело выгнулось дугой, а каждая мышца напряглась, готовая разорваться от любого движения. Но вот прошла минута, две, и кожа девочки начала приобретать нормальный оттенок, дыхание восстановись, а холодный липкий пот, стекая по вискам, собирался в крохотные лужицы в ушных раковинах.

Пленница, ещё недавно заходившаяся в истерике, прикрыла глаза и, чуть поморщившись от неприятного ощущения, пальцем попыталась выковырять из уха воду.

Матвей с облегчением выдохнул и, стараясь сдержать нервную дрожь, криво ухмыльнулся. Отвар на всех действовал успокаивающе. Даже Гена, самый крупный и сильный из компании, под действием трав — которых ему, правда, пришлось насыпать почти горсть, — расслабился до такой степени, что обмочил штаны. Хотя Матвей подозревал, что дело было вовсе не в травах.

— Ну что, — ободряюще улыбнувшись, мальчик сел перед клеткой и скрестил ноги, — теперь расскажешь, как зовут тебя?

— Лида, — тихо откликнулась девочка, не принимая попыток подняться.

— А я — Матвей.

— М-матвей? Тот с-с-самый, который в соседней де-деревне пропал вместе с б-б-братом?

— Откуда про меня знаешь?

— Я с-с-с… — Лида глубоко вдохнула, стараясь побороть дрожь, и чуть смущённо пояснила. — Заикаюсь, когда сильно волнуюсь. Как сейчас… Я слышала про вас. Почтальон рассказывал бабушке Наташе.

Матвей согласно кивнул:

— Это я. Только я не пропал. Меня дрековак забрал.

Девочка закусила губу. Хоть отвар и приглушал страдания, боль, накопившаяся внутри, всё равно требовала выхода, и теперь выливалась вместе со слезами.

— Оно хочет съесть меня, как… того? — Лида со страхом посмотрела на лежащие у входа кости торговца.

— Кого «того»? — Матвей заметил взгляд девочки и оглянулся. — А! Нет, конечно. Детей он не трогает. Врать не буду — взрослого запросто слопает. Но не со злости. Ты же курицу ешь? А рыбу? И никто на тебя с осуждением не смотрит. А ведь и курочка, и свинка, и барашки — тоже живые… Вот и люди для дрековака — пища. Просто он такой. Родился таким, тут ничего не поделаешь. Но мы его с ребятами человеческим качествам обучаем: сочувствию там, доброте, честности. А он нас — всяким рецептам древним, приметам, знакам тайным… Он умный, на самом деле. Глядишь, перестанет людей есть, на овощи и ягоды перейдёт. Когда-нибудь — точно.

— А зачем тогда меня п-похитил?

— Потому что должен был. Со стороны, может, кажется, что он тебя и именно похитил, — Матвей сделал акцент на последнем слове. — А на деле — спас.

Лида вытерла слёзы тыльной стороной ладони и нахмурилась:

— Ерунда какая-то. Не от кого меня спасать.

— Это ты сейчас так говоришь, — вздохнул Матвей. — А пройдёт время — и сама поймёшь… Знаешь, я тоже думал сперва, что он вор. Монстр. Чудовище. Безжалостный убийца. Только вот… Ты давно живёшь тут, в нашем районе?

Лида мотнула головой, и Матвей на секунду прикрыл глаза, окунаясь в воспоминания.

— У нас семья здесь одна из самых зажиточных считается. Отец — главный в деревне, мать в школе преподаёт географию. Сестра моя старшая в той же школе за первоклашками следит. Но у неё и выбора не было даже — отец подсуетился и определил рядышком. Всю жизнь за дочь уже распланировал. А вот два старших брата наших давным-давно уехали. Говорят, в столицу подались, в саму Москву. А знаешь, почему? Потому что отец нас лупит каждый раз, когда ему кажется, что мы ведём себя плохо. А «плохо» — это когда не так, как ему захотелось. Стул не задвинул — получи кулаком в ухо. Кусочек хлеба на пол упал — раскалённой кочергой в спину — н-на! Мама в синяках всегда ходила, а мы с Ванькой — и того хуже. И однажды Ванька пропал. Это я потом узнал, что он, в очередной раз от отца по голове получив, побежал, куда глаза глядят, и на пещеру набрёл, а в ней у костра и уснул. А тогда, как он вечером не появился, всех на уши подняли. Видишь эти следы? — Матвей задрал рубашку. Весь живот его был исполосован страшными рубцами. — Отец меня толкнул на угли. В наказание, что не уследил за братом. Я сознание тогда потерял… А ночью за мной пришёл дрековак. Разломал забор, загрыз двух сторожевых собак, выбил окно на втором этаже… Притащил, как тебя, сюда. — Мальчик обвёл взглядом свод пещеры. — И вылечил. Ему, правда, помогали Женька с Марусей… Но обучал-то их всему он: и как жар унять, и как рану промыть… Я в бреду полночи кричал, наверное, а потом уснул. Утром полегче стало, конечно, и я смог поделиться с ребятами своей бедой. А они со мной — своими. Женька рассказывал, что они между собой друг друга называют «голоса пещерных стен». Потому как чего только эти стены не слышали, но рассказать за них только мы можем…

Матвей замолчал. Поразмыслив над его словами, Лида недоверчиво нахмурилась:

— Врёшь ты всё. Разыграть меня захотели? Это потому, что я приезжая? Вы, деревенские, может, и верите в сказки, — девочка, успокоившись, села и горделиво вздёрнула подбородок. — А я всю жизнь в городе прожила.

Матвей хохотнул:

— «Всю жизнь» — это сколько, лет десять?

— Мне одиннадцать! — возмутилась Лида. — И я знаю, что не существует всяких чудищ. Дрековак ваш — не живой. Специально для детей выдуманный, чтобы те слушались!

— Даже если и выдуманный, — склонил голову Матвей, — с чего ты взяла, что он не может быть живым? А ещё знаешь, что? Его считают «вором детей». А ведь вокруг все воруют! Кто-то — вещи, кто-то — детей, а кто-то — детство. Так что я думаю, что детям дрековак помогает, а похищает лишь боль из их воспоминаний. Потому что я вот, к примеру, ничего хорошего в жизни не видел, и точно знаю это. Помню все свои мучения, будто вчера произошли! — мальчик ткнул пальцем в живот. — Но вот боли больше не чувствую. И ты со временем перестанешь.

— А я и не чувствовала её! — Лида выпрямилась, всем видом стараясь показать храбрость, но затравленный взгляд её говорил об обратном. — У меня семья — не как у вас! Меня любят!

— А почему из города в деревню отправили тогда?

— П-п-просто… — девочка запнулась и отвела взгляд в сторону. — Просто так будет л-лучше. Маме одной плохо живётся. Ей мужчина н-нужен. После того, как п-папа ушёл, она пить начала сильно, курить… Чуть квартиру не сожгла. А потом познакомилась с дядей Валерой — он работал в булочной у дома: пёк хлеб, пироги, ватрушки. Дядя Валера ей помог ремонт сделать, всю зарплату в дом нёс, по вечерам они сериал смотрели в обнимку. Пару раз в гости к нам его мама — бабушка Наташа — приезжала, гостинцев с огорода привозила… Давно так хорошо и спокойно дома не было. И мне дядя Валера внимание уделял, подарками баловал: то куклу принесёт, то мороженого целый пакет, то торт огромный, с взбитыми сливками, бананами и клубникой — я такой в жизни не видела! Он подружиться со мной просто хотел, а я не так поняла его… — Лида помолчала немного, а затем нехотя продолжила, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Недели д-две назад мама ушла в н-ночную смену на работу — она то-то-тоже в пекарню устроилась, на заготовки, — а я поела и села уроки делать. Дядя Валера мне с ма-ма-ма-тематикой помогал, очень интересно п-примеры объяснял. Всё восхищался, что я на-налету схватываю, и в-волосы мне расчёсывал, по плечам глади-дил, спине… А потом… — оборвав себя на полуслове, девочка закрыла лицо руками.

Матвей невольно сжал кулаки, ожидая продолжение истории. В горле стоял горький комок, и мальчик пожалел, что дрековак не забрал Лиду раньше, прямо из квартиры. Может быть, тогда вместо бабушки дрековаку достался дядя Валера, и это его голова украшала бы чей-нибудь забор.

Лида продолжила, не открывая лица. Голос её звучал глухо, словно из глубокого колодца, и равнодушно. Она и сама не замечала, как по мере повествования боль уходила из груди и, всасываясь в стены пещеры, укрепляла их.

— … Бо-боженька решил помочь: направил маму домой за за-за-забытой сумкой, и дядя Валера не успел ничего со мной сделать. Но мама и так всё п-поняла, я точно знаю, что поняла. По-посмотрела на меня так внимательно, словно мысли хотела прочесть, отвела в ванну, а сама пошла к дяде Валере. Не знаю, о чём они говорили, я только крики иногда слышала, и как дверь хлопнула. Вскоре мама ко мне снова зашла. Помогла вытереться, одеться. На кухне меня чай горячий ждал уже и булочка из пекарни, а я не могла даже кусочек этой булки проглотить, от одного вида тошнота начиналась… А потом вернулся дядя Валера. С двумя билетами на поезд. Я подумала, что мама хочет уехать от него со мной, но не понимала, как мы квартиру оставим. Потом уже поняла, — девочка горько рассмеялась, — когда мы на следующий день добрались до бабушки Наташи. Мама не квартиру собиралась оставить, а меня. Сказала, что в её возрасте тяжело найти любовь, и что мне лучше будет подальше от дяди Валеры, раз он себя сдерживать не может в моём присутствии, и что я, когда стану взрослой женщиной, пойму её. Сказала всё это, и ушла. Так мне и надо… Это я во всём виновата, я одна! Мама с дядей Валерой правильно сделали, что отправили меня. Я всё порчу только! И дяде Валере могла бы жизнь испортить, если бы вдруг болтать начала много.

— Это как? — возмутился Матвей, не в силах больше сохранять спокойствие. Он уже слышал истории и Жени, и Гены, и Маруськи. Знал и свою с Ванькой. Но Лидина оказалась хуже всех. В ней не было боли, она из неё состояла целиком. Из боли, жестокости и предательства.

— А т-т-так! — Лида вскочила на ноги. Лицо её было красным от стыда и перекошенным от злости, а искусанные губы кровоточили. — Так ба-бабушка Наташа с-сказала! А ещё, к-когда я вещи все свои ра-разложила, она отругала. Мол, раз та-такие пижамы н-ношу — с шортами и маечками, то знаю, на что и-и-иду. Мол, не хотела б-бы — надевала бы до горла ко-кофты, а не «хвостом перед мужчиной вертела». И д-добавила, что только тру-трудом из головы дурь в-в-выбить можно, и уж она-то меня т-точно исправит. А не буду с-слушаться — пригласит сына в гости втайне от мо-мо-моей мамы. И я с-слушалась… — Казалось, из девочки вышел весь воздух, когда она безвольно осела на пол и прижалась щекой к холодным прутьям клетки. — С раннего утра и до самой ночи помогала ей по хозяйству: мыла, убирала, стирала, полола, поливала, пасла коз, кормила кур… А день назад задремала, пока за цыплятками приглядывала, и нескольких ястреб утащил… Бабушка Наташа рассердилась. Заперла меня в комнате. И я услышала, как она звонила дяде Валере. — Лида заплакала. — Он должен приехать завтра… То есть, уже сегодня. А может, и приехал. Только его там больше никто не ждёт, — девочка нервно хихикнула, а затем, словно внезапно всё осознав, рассмеялась громко и страшно. Как не должен смеяться ни один ребёнок в мире.

Матвей незаметно вытер выступившие слёзы. Свою боль он начал забывать, но чувствовать чужую не перестал. И был рад этому. Мальчик знал, что и дрековак её чувствует, — видел, как тот корчится, когда касается каменных стен пещеры, впитавших в себя воспоминания. И сколько бы это ему не приносило мучений, касаться не перестаёт. Только боль даёт понять, что ты живой. Ещё. Или уже.

Они проговорили до позднего вечера. Матвей со смехом упоминал встречи с местной живностью: оленями, длинноухими зайцами, и даже с лисами. Рассказывал, как они с братом впервые смогли предсказать погоду, рассчитав её по игре ветра в качающихся кронах деревьев. Как Гена, решив подшутить, подмешал в завтрак крепкий настой из ромашки, душицы и лаванды, и Женька, собравшийся на вылазку, заснул прямо на подходе к деревне. И как они впятером учат монстра читать и писать, а у того, хоть он и старается, получается довольно скверно. И как измучил дрековак своим желанием смастерить табурет из всего, что попадётся на глаза…

Многим поделился мальчик, о многом услышал в ответ. Вернувшиеся с провизией ребята обрадовались пополнению в пещере, и принялись с жаром обсуждать планы на грядущие дни. Лиду они, посоветовавшись, решили выпустить из клетки к утру, когда все отдохнут и выспятся. Дрековак в пещере не появлялся — то ли дал возможность девочке прийти в себя и привыкнуть, то ли следовал новому зову.

Покружившись перед зеркалом, Вика подмигнула своему отражению и, подкрасив и так яркие губы помадой вишнёвого цвета, бросила взгляд на висящие сбоку настенные часы.

— Чёрт возьми! — ахнув, девушка спешно накинула на плечи джинсовую куртку с вышитым на спине попугаем, застегнула туфли на широком каблуке и, завершив образ нанесёнными на запястья капельками любимого парфюма, выбежала из квартиры.

Уже в лифте она набрала номер подруги и, прижимая телефон к уху свободной рукой, второй пыталась отыскать в сумке проездной на метро.

Подруга ответила не сразу.

— Натусь, привет! — Вика, наконец, выудила билет, затерявшийся между страницами паспорта, и с облегчением выдохнула. — Звоню, как и обещала. Из дома вышла, мы встречаемся в половину второго у входа в парк.

— Не нравится мне эта затея, — в голосе подруги послышалось сомнение. — Почему именно в парк? Ну бред какой-то, кто на первое свидание идёт в парк? Почему не в кафе, или в кино, или ещё куда-то, где полно народу?

Опустив солнцезащитные очки на глаза, Вика вышла из подъезда и счастливо улыбнулась. Погода стояла по-настоящему летняя: солнечная, безветренная, с лёгким липовым ароматом в воздухе, и небольшими кучками тополиного пуха, клубящегося возле бордюров.

— Я тебе уже сто раз говорила: Сергею тяжело. Просто… Его бросила девушка несколько месяцев назад, ушла, ничего не сказав, и ему пока что трудно находиться в толпе. Сразу, говорит, чувствует давление, словно все вокруг показывают на него пальцами и смеются, мол, «неудачник». У человека психологическая травма, понимаешь? И я не хочу на него давить. Он хороший парень, и очень мне нравится.

— Сейчас куда не плюнь — попадёшь в травмированного, — буркнула Наталья. — И знаешь, от хорошего парня просто так не сбегают.

Вика осуждающе качнула головой, словно подруга могла её увидеть:

— Люди разные, нельзя всех под одну гребёнку… И мы не знаем, что там за девушка…

— Вик, — перебила Наташа, — и что это за парень — тоже не знаем. Но я тебе сто процентов говорю: не сбегают так! Тем более, молча. Сейчас адекватного мужика днём с огнём не найти! А этот, с твоих слов, красивый, умный, интересный, несчастный-распрекрасный человек — и ещё холостой в его, — сколько ему там, — тридцать четыре года?

— Но мы не знаем, что там была за девушка! — упрямо повторила Вика. — Может, она ему изменяла! А может, влюбилась в другого и побоялась честно сказать об этом? Просто… в голову же к ней не влезешь.

— Ладно, подруга, я тебя не пытаюсь отговорить или настроить против. Я хочу, чтобы ты была осторожнее.

— И я буду, — пообещала Вика. — Всё, конец связи. Созвонимся вечером, да?

У входа в парк было всего несколько человек, и Вика сразу узнала Сергея. Тот стоял на лестнице и, облокотившись на перила, рассматривал катающегося на велосипеде малыша. Мальчик весело хохотал, переезжая неглубокие лужи, и гонялся за голубями.

Вика тоже невольно улыбнулась. В этот момент Сергей посмотрел на неё и, удивлённо вздёрнув брови, поспешил навстречу.

— Ты намного красивее, чем на фото! — Мужчина протянул руку и, мягко обхватив ладонь Вики, поцеловал. — Если бы я знал, что ко мне придёт принцесса… Чувствую прилив вдохновения. Я художник, и для меня лицезрение такой особы — как глоток свежего воздуха. Ох, прости, я без цветов. Хотел забежать в магазин, думал, что тебе понравятся пионы, но ты всё равно затмила бы их своей красотой. К тому же, я боялся опоздать. А заставлять девушку ждать — дурной тон.

Вика зарделась:

— Спасибо. Ничего, знаешь, я не так уж и люблю срезанные цветы. Жалко наблюдать, как они вянут.

— Правда? — восхитился Сергей. — Виктория, ты удивительная девушка! Мне несказанно повезло, что ты обратила на меня внимание! Позволь, — он галантно подставил локоть, — сопровождать тебя в этот чудесный, поистине волшебный вечер!

Незаметно скрестив пальцы на удачу, Виктория послушно ухватилась за подставленную руку и, искоса наблюдая за Сергеем, постаралась сдержать радостную улыбку.

Мужчина произвёл на неё приятное впечатление. Воспитанный, вежливый, не скупящийся на комплименты… И точно такой, каким Вика представляла его, рассматривая единственную фотографию в профиле: довольно высокий, с густыми светлыми волосами, уложенными на прямой пробор, с небольшой аккуратно подстриженной бородкой, и светло-голубыми, как лёд, глазами.

Ощущение эйфории почти целиком заглушало лёгкий шепоток, доносящийся откуда-то из подсознания, и сетующий на отсутствие цветов. Вика и правда была к ним равнодушна, но нарочито-подчёркнутое Сергеем намерение подарить букет всё же вызывало недоумение.

«Натуська бы сказала: «Хороший понт дороже денег».

Сергей словно почувствовал лёгкую перемену в настроении и, нежно коснувшись щеки девушки, что-то смахнул:

— Ох уж этот тополиный пух. От него не скрыться. Но я никому не позволю тебя касаться, даже пуху.

Вика хихикнула, прижимаясь к мужчине, и мысленно отогнала образ Натальи, крутящей у виска пальцем. Девушка, любуясь своим спутником, задорно рассказывающем смешную историю, для себя решила, что не будет слушать ничьих советов. Если хочется быть рядом с кем-то, хочется снова и снова ощущать приливы счастья, — никто не должен стоять на пути. Даже лучшая подруга, желающая только добра.

Спустя месяц влюблённая и окрылённая Виктория, плюхнувшись на стул в кафе, радостно сообщила сидящей напротив подруге:

— Мы съезжаемся!

— Что? — Наташа, подавившись вином, закашлялась.

Вика заботливо протянула ей салфетку:

— Ты чего?

— Я чего? Это ты чего! — Вытерев рот, Наталья откинулась на спинку стула. — Мать, тебе совсем плохо?

— Нет. Я как раз никогда не чувствовала себя лучше! — Вика раскрыла меню и, пролистав до конца, ткнула в строчку, показывая название подоспевшей официантке. — Да, а можно в него корицы добавить ещё? Спасибо.

Наталья недоумённо посмотрела на подругу:

— Мы что, в детском саду? Какой шоколадный коктейль, Вика? Договорились же вина попить! Я для этого машину у работы оставила.

— Извини, Натусь, — Виктория виновато поджала губы. — Просто… Просто знаешь, Серёже очень не нравится, когда я пью. Говорит, от меня начинает плохо пахнуть.

— Это от Серёжи, чувствую, начинает плохо пахнуть, — съязвила Наталья, отпивая из бокала. — Как от кучки…

— Перестань. Он просто беспокоится за меня.

— Мать, а тебе не кажется, что как-то рановато он начал гайки закручивать? — Наташа склонила голову, внимательно разглядывая Викторию. — На встречу одногруппников не отпустил, на день рождения Пашки — тоже, яркий макияж тебе, оказывается, «не идёт», а теперь и алкоголь под запретом. И это вы ещё даже не живёте вместе. Что будешь дальше? Перестанешь надевать джинсы? Покроешь голову платком? Сократишь количество знакомых?

— И начну с тебя, — хихикнула Вика, но, заметив взгляд Натальи, поспешно добавила: — Да шучу я, шучу. Натусь, ты слишком категорично воспринимаешь всё. Просто… Я и сама не хочу вино. Честно говоря, что-то в последнее время желудок побаливает. И макияж… Знаешь, я всегда красилась, потому что казалась себе… безликой, что ли. Серой. Хотелось выделиться, стать более заметной. Прямо как мой попугай, помнишь, на джинсовке? И ведь носила же её, ужас… А Серёжа мне показал, что я и без всей этой мишуры, — боевого раскраса или безвкусных аляпистых вещей, — очень даже ничего: милая, симпатичная, хорошая.

— Именно! Ты теперь — милая и симпатичная. Хорошая, — с нескрываемым раздражением фыркнула Наталья. — А была шикарной! Да уж, неплохо тебе этот Серёжа мозги вправил… Вспомни, Вика, как мы отрывались! Как после твоего решающего мяча на матче фанаты завалили подъезд дома цветами и подарками! Да за свидание с тобой не только любители волейбола бы души продали, но и полгорода! И во что тебя превращает твой Серёжа?

Вика нахмурилась, судорожно комкая в руках салфетку:

— В нормального человека! Меня всё устраивает, Натусь, серьёзно. Просто… Я встретила своего мужчину. И я готова к небольшим… изменениям в своей жизни. Готова учиться. Готова прислушиваться. Готова меняться.

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась Наташа и, допив вино, жестом попросила официантку повторить заказ.

— Ну… — Вика замялась. По её виду было заметно, что тема не доставляла удовольствия, но и врать подруге не хотелось. — Ты же знаешь, у меня непростой характер. Я вспыльчивая, ответить резко могу. Конечно, Серёже это не нравится.

— Так зачем вообще он начинал с тобой отношения, если ты ему вся не нравишься: ни внешностью, ни характером? Какой смысл менять под себя уже сформировавшегося человека? Мать, ты же не робот, которого можно перепрограммировать!

— Ему не всё во мне не нравится. — Вика посмотрела в сторону барной стойки, выискивая официантку. — А лишь некоторые… минусы. Поэтому мне приходится держать себя в руках. Иначе…

— Иначе? — медленно переспросила Наталья.

— Иначе Серёжа обижается. Вот и сейчас он со мной не разговаривает третий день, — Вика вздохнула и, чуть помолчав, пояснила: — Понимаешь, он увлекается одним искусством… Даже не знаю, как оно называется. В общем, из сгоревших спичек составляет фигуры, и тени этих фигур представляют собой женские силуэты. Это безумно красиво! Почти театр, честно слово, а тени двигаются, как живые: одна из них танцует, другая — взмахивает кисточкой, будто что-то рисует. Это такая кропотливая работа! Каждую спичечку надо так умело сжечь, чтобы она собой отразила нужную линию. А я, глупая, чего-то вдруг рассердилась, что все эти фигуры названы женскими именами, ну и высказала это Серёже. Он как раз начал создавать новую фигурку, и поздним вечером сел за работу. А тут я… Вот и обиделся, ведь он — художник, творец теней, мэтр, а я сцены на пустом месте устраиваю, — Вика снова вздохнула. — Так стыдно было… Тем более, потом оказалось, что он имена своим произведениям давал какие попало, что в голову придёт, а вот новую фигурку именем любимой женщины назвал, — моим, то есть, — и как раз в честь меня её создаёт. Ужас, в общем, я хотела сквозь землю провалиться, и никак не могу придумать, как прощение выпросить. Сегодня я у него на ночь остаюсь, и не хочу усугублять, чтобы потом снова свои вещи из мусорного ведра не доставать.

Официантка поставила на стол высокий стакан с шоколадным коктейлем и бокал красного вина.

Не сводя глаз с подруги, Наталья залпом выпила бокал и тут же попросила ещё один.

— Ты меня сейчас просто добила! — Она хлопнула по столу ладонью, от чего Виктория вздрогнула. — Вик, вот скажи, ты что, дура? Вот реально дура? — Вика оскорблённо замолчала, но Наташа, не замечая изменившегося лица подруги, продолжила свою речь чуть заплетающимся языком: — Боже, кто бы мог подумать, что тебя так накроет… Вика, твой Серёжа — мудак и манипулятор. Ты сама не видишь?! Обиды, игра в молчанку, запреты, выкинутые вещи… Это — чистой воды насилие!

— Он меня и пальцем не тронул! — разом вспыхнула Вика. — Ты сама не понимаешь, что говоришь…

Наташа снова перебила подругу:

— Психологическое насилие не лучше физического! Мать, очнись! Такими темпами ты скоро будешь во всем винить себя, что бы ни произошло!

— Знаешь, Наташ… А я уже виню. — Раскрасневшаяся Вика, смахнув злые слёзы, поднялась с места и, вынув из кошелька смятую купюру, кинула её на стол. — За то, что поссорилась с Серёжей из-за тебя. Он с самого начала говорил, что ты не самая лучшая подруга. Завистливая, злая. Не умеющая радоваться за других. Везде ищущая выгоду. А я не верила. Говоришь, надо очнуться? Так вот я и очнулась. Прощай, Натусь. Надеюсь, ты тоже найдёшь своё счастье.

Наталья, замерев, раскрыла рот, но Вика, не позволив вставить и слова, резко развернулась на каблуках и, кивнув на прощание официантке, покинула кафе. В душе у неё клокотали злость, обида. И сожаление.

— Девушка! — Ошарашено посмотрев на официантку, враз протрезвевшая Наталья перевела взгляд на брошенную купюру и тяжело сглотнула. — Можно мне… повторить. Только теперь несите сразу бутылку. У меня траур. Только что «счастье» похоронило «дружбу».

Закусив губу, Вика листала страницы интернет-магазина, выбирая платье. Ей хотелось найти самое лучшее: в меру закрытое, не слишком разноцветное, и доступное по деньгам, которых в последнее время было не так много — Вике пришлось уйти с прежней работы по просьбе Сергея. Дорога занимала немало времени, и уставшая Вика была не в силах уделять время любимому после тяжёлого рабочего дня. Расставив приоритеты, девушка без сожаления написала заявление на увольнение, попутно подыскивая новую работу неподалёку от квартиры Сергея, но пока что ей предлагали лишь малооплачиваемые вакансии, вгонявшие в тоску.

А художественная выставка Сергея, в которую он вложил немало времени и сил, неминуемо приближалась. И на ней Вике, как спутнице творца, хотелось выглядеть достойно.

— Ох, никак не выходит изгиб… Истратил уже дюжину спичек, — пожаловался Сергей, поднимаясь с кресла и с наслаждением потягиваясь. — То слишком тонкий, то чересчур закрученный…

— У тебя обязательно получится! — с жаром откликнулась Вика, рассматривая недорогое бежевое платье. — Ведь ты — лучший из мастеров. Поверь, на тебя каждый хочет ровняться! А я хотела спросить у тебя, как думаешь, может, купить платье? Совсем недорогое! Скоро же выставка. — Она поспешно добавила, опережая вопрос: — Нужно подготовиться. У меня ещё есть накопления с прошлой работы, я совсем чуть-чуть потрачу.

— Хорошо, — медленно кивнул Сергей и дёрнул уголком губ. — Это всё?

— Да, — робко произнесла Виктория, с испугом поглядывая на возлюбленного.

— И больше ничего сказать не хочешь?

Вика нервно сглотнула:

— Вроде нет…

— Отлично. — Прищурившись, мужчина быстрым шагом вышел из комнаты и с силой захлопнул за собой дверь.

Растерянная Вика, мгновенно вскочив с дивана, бросилась за Сергеем.

— Милый, что случилось?

— Ничего, — процедил Сергей и, застегнув куртку, открыл входную дверь. — Раз ты не понимаешь, в чём дело, то — ничего.

Он вышел из квартиры, даже не взглянув на оцепеневшую девушку.

Упав на колени, Вика не выдержала и заплакала. Она снова не понимала, в чём провинилась, снова допустила промах, и теперь ненавидела себя. Ей постоянно не хватало внимательности и, как бы не старалась, она раз за разом совершала ошибки, за которые после приходилось расплачиваться. Вика чувствовала, что из-за своих поступков понемногу теряет Серёжу, но никак не могла уследить за собой.

Сергей вернулся под утро. Подняв с пола дрожащую, безостановочно икающую и заплаканную Вику, он отнёс её в комнату и положил на кровать. Сам лёг рядом прямо в верхней одежде. Обняв девушку, он прижался к её спине грудью, и жарко зашептал:

— Прости меня, прости, я такая сволочь… Я недостоин тебя. Знаешь, я так плохо себя чувствовал всю ночь: не спал, просидел на улице… Начался дождь, а в сентябре, сама знаешь, такие холодные ливни… Как бы не простыть. Ещё и сердце сильно заболело, а все аптеки, как назло, закрыты… Думал в «скорую» уже звонить… Прости, милая, прости! Ненавижу себя, просто моральный урод! — Сергей натужно закашлялся. — Я пойму, если ты захочешь от меня уйти. От меня все уходят. Так мне и надо.

Развернувшись, Вика постаралась подавить нахлынувшие эмоции и, дотронувшись до лба Сергея, с тревогой поинтересовалась:

— Сейчас тебе лучше?

— Нет, — мужчина печально качнул головой и снова закашлялся. — Не переживай. Я заслужил это. Дышать тяжело… Ох, прямо в груди давит…

— Лежи, я сейчас! — Мгновенно вскочив с кровати, Виктория бросилась на кухню.

Когда она вернулась с чашкой дымящегося чая, прижимая к груди объёмную аптечку, Сергей уже разделся и, сидя за рабочим столом, скреплял спички между собой. В комнате висел стойкий запах гари.

— Вот, милый. — Вика поставила чашку на краешек стола. — Не обожгись. Облепиховый чай. Добавила мёд ещё. И все лекарства принесла, сейчас, найду корвалол…

— Не надо, — отмахнулся Сергей, бережно обмазывая спичку тонкой кисточкой, смоченной в каком-то растворе. — Мне лучше. Как говорят: «Дома стены лечат».

Вика посветлела лицом. Её качало от усталости, но она с облегчением улыбнулась:

— Пойдём тогда спать? Мы оба расстроились, оба вымотались…

— Нет. Надо поработать. Наконец-то пара спичек вышла очень уж удачная. А ты лучше приготовь поесть. Очень хочется чего-то… Не знаю. Не сладкого, и сытного, но и не мясного. Удиви меня.

Вика, стараясь не показать разочарования, украдкой вытерла навернувшиеся слёзы и, робко поцеловав мужчину в щёку, засеменила на кухню. Уже в проёме двери она не выдержала и, обернувшись, тихо спросила:

— Ты простил меня?

Сергей улыбнулся краем рта:

— Почти. Только если ты скажешь мне, каким образом обидела.

Вика растерялась. Она явственно услышала, как заколотилось сердце, и кровь зашумела в ушах. Душной волной накрыл страх, заставляя дрожать колени. Если сейчас она ответит неправильно, то Серёжа снова рассердится… И неизвестно, чем это закончится — в прошлый раз он отправил Вику в отчий дом почти на две недели, и ей пришлось ежедневно караулить возлюбленного около подъезда. Но в чём сегодня была её вина, Вика не могла угадать.

Сергей понял молчание по-своему. Повернувшись в пол-оборота, он вздохнул и сложил руки на груди.

— Я понимаю, что ты не знаешь, с какого именно проступка начать. Но больше всего меня расстроил один, только один: ты не сказала «спасибо». Спросила, не купить ли платье, но не поблагодарила, когда я разрешил. Так нельзя делать. Ты нарочно унизила меня, словно бы всё, что я делаю или говорю — само собой разумеющееся и не требующее слов благодарности. Будь вежливей, милая. И впредь не совершай подобных ошибок.

Договорив, Сергей отвернулся обратно к незаконченной фигурке и, оставив Вику в безмолвном замешательстве, вновь погрузился в работу. В нерешительности постояв ещё с мгновение, девушка не нашлась, что ответить и, покорно склонив голову, поспешила в кухню.

За окном заалела полоска позднего рассвета.

Присев на краешек скамейки, расположенной под массивным дубом, украшенным маленькими набухшими почками, словно зелёными лампочками, Виктория нервно сцепила руки в замок. Она безустанно оглядывалась, пугаясь любого движения или шума: будь то шорох шин по гравию или взмах крыльев весело щебечущих в ожидании весны птиц.

Спустя несколько минут на дорожке показалась фигура в длинном пальто, закутанная в объёмный вязаный шарф, и бодро зашагала к Виктории. Присев рядом, фигура откинула капюшон и, покачав головой, резюмировала:

— Видимо, ты потерялась во времени: Хэллоуин был полгода назад. Ведь именно потому ты выглядишь как скелет, правда?

— Хотела бы я, чтобы это было так, — еле слышно шепнула Виктория и взяла подругу за руку. — Я правда рада видеть тебя. Прости меня, Натусь.

— Забыли. — Наталья мягко сжала ладонь в ответ, с жалостью разглядывая Вику. — Мать, ты прозрачная уже. Может, стоит к врачу обратиться?

Вика испуганно дёрнулась:

— Нет-нет, всё хорошо. Я здорова, просто… на диете.

Наталья вздёрнула брови:

— И с чего бы? Не припоминаю, чтоб у тебя проблемы с фигурой были. Ты, как и все волейболистки, — поджарая, стройная, крепкая… Была. А сейчас похожа на героиню мультфильма Тима Бёртона. Без обид.

Высвободив руку, Виктория убрала её в карман, и зябко поёжилась, пряча лицо в безразмерную куртку.

— Не ругайся только. Это мой выбор. Просто… Просто Серёжа сказал, что я его перестала… — Вика понизила голос до шёпота и смущённо отвела глаза. — … перестала интересовать как женщина. Из-за веса. Пришлось уйти из команды, потому что времени на всё не хватало, и я тут же начала толстеть. Ужас, смотрела в зеркало и не узнавала себя… Грузная, дряблая, как квашня. У Серёжи выставка через неделю, а я не могу застегнуть платье, которое он разрешил мне купить. Но ничего, ничего, всё наладится. Мне ещё бы килограммов восемь скинуть, и можно перерыв сделать.

— Восемь? — ахнула Наталья. — За неделю?! Ты сумасшедшая, Вика! И это уже не метафора, у тебя реально психика нарушена! Какое, в жопу, платье, ты в саван скоро кутаться будешь! Да ты связалась с дьяволом, не иначе!

— Натусь, пойми, — с жаром воскликнула Вика, чуть придвинувшись к Наталье, и та поморщилась: от подруги исходили неприятные запахи — аммиака и чего-то неуловимого, еле слышного, но до ужаса пугающего. — Для Серёжи это очень и очень важно! Он вложил в работу столько сил! Это должно окупиться. К тому же, ты зря так про Серёжу. Все вырученные от входа на выставку деньги он перечислит в реабилитационные центры. Честное слово, Натусь, я видела рекламную акцию — Серёжа и правда патронирует эти центры. Любой ребёнок, — брошенный, битый, подвергающийся насилию или травле, — может обратиться к нему, и обязательно получит помощь.

Но Наталья была непреклонна:

— Улучшать жизнь одним за счёт жизней других — такое себе благое дело. Санитар леса хренов. Ты как хочешь, Вика, но либо ты сама от него уходишь, либо, — и обещаю, что так и сделаю, — я собираю ребят: Пашку, Мишу, Антона, — он как раз перевёлся в частную организацию, а там ого-го какие связи, — короче, всех наших одногруппников, и они твоего Серёжу по частям во дворе закопают. Ты поняла меня? — Наташа и сама не заметила, как перешла на крик и, вскочив с места, затопала ногами. — Дура, дура, дура!

Даже не пытаясь оправдаться, Вика тихо заскулила. Её била мелкая дрожь, и казалось, что ещё немного — и девушка зайдётся в припадке. Глядя на залитое слезами лицо подруги, Наталья не сдержалась и заплакала сама.

Обнявшись, они сидели под дубом, который не смог укрыть от внезапно начавшегося дождя.

— Я всё понимаю, честное слово! Вижу, что сгораю, но ничего не могу поделать… — всхлипнула Вика, рукавом утирая лицо, и глубоко вздохнула. — Забери меня вечером. Я только вещи соберу.

— А не остановит тебя твой… Серёжа? — с сомнением протянула Наталья. — Давай вместе поедем, я помогу…

— Нет, не надо. У него сейчас «последние штрихи» в творении, и он поглощён работой. Даже не заметит моего отсутствия. Будь у подъезда в восемь, хорошо?

Наталья недовольно поджала губы, но ничего не сказала. Сердце кольнуло тревогой, но делиться опасениями с Викой Наталья боялась, — вдруг та испугается и вовсе передумает. До восьми вечера оставалось не так много времени, чтобы что-то могло пойти не по плану. И смотря вслед удаляющейся сгорбленной фигуре, Наталья внезапно распознала второй запах, исходивший от Виктории. Запах серы.

Из комнаты доносилась брань Сергея, недовольного получавшейся работой. Замерев с сумкой в руке, Вика подождала с минуту, прислушиваясь, а затем медленно повернулась на пятках, намереваясь выйти из кухни.

В горле пересохло от страха. Девушка, стараясь не шуметь, поставила сумку на стул и, налив в смешную кружку, украшенную фотографиями животных, воды из графина, сделала большой глоток.

Стиснув зубы, Сергей поджёг очередную спичку и, дав огню насытиться тоненькой осиновой соломкой, прикрыл глаза. Ему оставалось создание одной детали. Самой сложной, самой нужной. Детали, способной вдохнуть в творение жизнь.

Он отшвырнул от себя пустой коробок спичек и достал из ящика стола новый. Последняя спичка. Последний штрих, и он должен быть идеальным. И будет.

— Серёж, я… Я ухожу. Просто… — В нерешительности замерев у порога, Вика сжала в руке кружку, словно та могла придать сил. — Просто больше так не могу. Хотела молча уйти, но решила, что не буду поступать так же, как твоя… предыдущая девушка. Прости меня, я так виновата…

— Знаешь, Виктория, — ухмыльнувшись, громко произнёс мужчина, и медленно чиркнул головкой спички о коричневую полоску фосфорной намазки. — Ты — такое ничтожество, что я удивляюсь, как ты терпишь себя. Как дожила до своих лет. Ты задумывалась когда-нибудь: а кому ты нужна? Посмотри в зеркало, да-да, прямо сейчас оглянись: сутулая, вечно недовольная, истеричная. С кожей, покрасневшей от постоянных слёз и истерик, с опухшими маленькими глазами, с тонкими поджатыми губами. Кому. Ты. Нужна. Кто может тебя полюбить, такую уродливую, такую неуклюжую. Неряху с дурным вкусом, до безобразия глупую, пустую, как погремушка, и такую же дешёвую? Ты — никто. Запомни это, девочка, — Сергей глухо рассмеялся. И издаваемый им звук был жутким. Неестественным. Такой смех не мог принадлежать человеку. Творец рассмеялся снова, и поднял горящую спичку на уровень глаз, наблюдая за игрой пламени. — Запомни. И повтори. Повтори. Повтори!

— Я — ни…никто.

Не отводя взгляд от обугленной, свернувшейся крючком спички, потухшей в тот самый момент, когда, звонко звякнув об пол, разбилась никем больше не удерживаемая кружка, Сергей дёрнул кончиком рта.

Он бережно положил последнюю спичку на другие, соединяя друг с другом, и швы между ними срослись и побелели, будто обтянутые молодой кожей. Полюбовавшись на своё творение, Сергей подтянул к себе маленькую настольную лампу и, щёлкнув выключателем, направил луч света на фигурку.

По стене запрыгала тень, изображающая молодую стройную женщину с мячом в руках. Женщина безмолвно кричала, широко раскрывая рот, и отбрасывала мяч в сторону, но тот неизменно возвращался, норовя попасть в какую-нибудь часть тела, от чего женщине приходилось постоянно двигаться. Со стороны казалось, что она танцует. И только творец знал, что на самом деле она корчится в агонии.

Довольно улыбнувшись, Сергей вывел на пожелтевшем листе бумаги надпись мелким угловатым почерком: «Виктория, 8 месяцев и 16 дней», и закрепил его у подножья фигуры. Всё было готово к выставке.

Оставалось отправить сообщение с телефона Виктории, и можно собираться в новую квартиру, арендованную уже месяц назад. Можно начинать новый виток жизни. И новую работу.

Безостановочно улыбаясь и чокаясь бокалом шампанского с желающими, мужчина разглядывал разношёрстную публику. На необычную выставку спичечных фигур, отбрасывающих нарушающие все законы физики тени, собрался весь город.

Тени двигались по стенам, то танцуя, то играя, то прыгая, и каждая из них была неповторимой. Удивительной. Пугающей.

— Почему именно они? — игриво протянула миловидная дама в длинном, почти до пола, платье, останавливаясь напротив мужчины и откровенно его разглядывая. — Да и кто они, и почему заслужили честь быть увековеченными?

— Они — никто, — уверенно произнёс владелец выставки, в ответ протягивая бокал. — Ваше здоровье.

— Благодарю.

— Их не существует. Я создал всех этих женщин в своих фантазиях, чтобы подобные им — слабые, ведомые, прогибающиеся под других, не ценящие и не любящие себя — не занимали место в реальном мире, но могли дать шанс на жизнь действительно достойным людям. Таким, как дети из нашего центра. Дети, которые из-за жестокости закаляются, подобно стали, а не ломаются, как деревянный шпон. Я — творец теней, и помогаю детям обрести свои. Где есть тень — там есть и свет.

— Да вы романтик! — кокетливо улыбнулась дама. — Повезло же той, кому достался такой приятный и талантливый человек.

— Увы, — мужчина печально поджал губы. — Я всё ещё холост.

— Вы шутите?

— Нисколько. Как бы это не звучало смешно и нелепо, но женщины бросают меня. Видимо, моя судьба заключается в одиноком существовании среди теней… Одиноком и безгранично печальном.

Дама задумчиво посмотрела на выставленные в ряд фигурки и, залпом допив шампанское, хитро улыбнулась:

— Когда-то мне нагадали, что я встречу черноволосого и кудрявого человека южных кровей, похожего на одного голливудского актёра, и он станет мне суженым. И вот — я встречаю вас. Это ли не судьба? Уверяю, и для вас эта встреча не случайна. Поверьте, я не такая, как остальные женщины, но могу стать мягкой, нежной, покорной и ласковой, если рядом окажется достойный человек. — Она с размаху бросила бокал об пол и, уловив вопросительный взгляд мужчины, подмигнула. — Это на счастье. Наше с вами. Согласны?

— Согласен, — дёрнул уголком губ творец танцующих теней, и, последовав примеру дамы, разбил бокал. — Меня зовут Сергей. Могу ли я узнать ваше имя, прелестная незнакомка? Я очарован. И очень хотел бы назвать вашим именем новое творение.

Первый раз это случилось, когда Марку исполнилось шесть лет. Его двоюродный брат — непоседливый и любопытный второклассник Егор — весь вечер отвлекал внимание от именинника россказнями о подарках отчима — человека щедрого и обеспеченного. В перечне шли не только популярные книжки-раскраски и большие, с метр величиной, плюшевые медведи в смешных чепчиках, но и исключительные, почти неземные роботы-трансформеры. Они могли разбираться на множество частей, чтобы после преобразоваться во что-то другое: машину, или животное, или здание, или ракету. Также Егор, бросив насмешливый взгляд на прислонённую к стене ледянку Марка, упомянул и свой снегокат — ярко-красный, с переливающейся на солнце надписью «SmallRider».

Марк старался улыбаться шуткам и по-доброму завистливо ахать, но гнетущее чувство, ранее неведомое, обдавало жаром лицо. Оно было причиной и взмокших спины и подмышек, и подрагивающих колен, и сбитого, рваного дыхания. Со стороны могло показаться, что мальчик, распаренный играми, просто устал. И именно потому обмочил новый джинсовый комбинезон с вышитой на кармане машинкой. Не успел распознать потребность.

Под смех детей и шутки взрослых Марка увели в ванную. И там он, захлёбываясь слезами, впадая в неконтролируемую истерику, попытался поделиться с мамой своими переживаниями. Что в его же праздник о нём почти позабыли, окружая вниманием только Егора. И что пластмассовая машина с тонкими, гнущимися во все стороны колёсами — главный подарок от семьи — совсем не похожа на трансформера. И что…

Но шлепок по попе, отвешенный маминой рукой, заставил мальчика замолчать. Сквозь пелену слёз от обиды, почти не различая предметы, он хотел-было выбежать из ванной, но пребольно стукнулся лбом о дверцу стоящей сбоку стиральной машины и осел. Мама же, схватив Марка за руку, резко потянула на себя и, удерживая тщетно выкручивающегося сына на одном месте, яростно зашептала:

— За какие мне грехи наказанье такое досталось? Замолчи ты уже! Что гости подумают? Пришли, называется, на день рождения, а именинник тут концерты устраивает. Вон другие ребятишки — хоть один плачет? Хоть один скулит? Конечно, у Егорки игрушек много, так он их заслужил! Умничка такой, во втором классе уже песни поёт, на плаванье ходит, стихи учит. Вон, «Покормите птиц зимой» рассказывает без запинки! Повезло тёте Наташе, ой повезло. А ты что? Вот что? — она схватила Марка за плечи и встряхнула так сильно, что голова мальчика, казалось, ещё немного — и оторвалась бы. — Бестолковый, ленивый! Ни в мяч не интересно играть, ни из пластилина лепить! Седьмой год пошёл, в школу скоро, а ты цифры с трудом различаешь! Подарки тебе? Трансформеры? Фигу тебе, а не трансформеры! Теперь и машину не получишь, раз вести себя не умеешь!

Почти выплюнув последнюю фразу, мама резко отпустила Марка, и тот, не удержав равновесие, с размаху упал на холодный пол. Сил плакать не осталось. Остался набор чувств, потихоньку заполнявших нутро с начала сегодняшней встречи с братом. И они усиливались с каждым судорожным вздохом, с каждым всхлипом. Чувство злости. Чувство гнева. Чувство ненависти.

Сплотившись воедино, они образовали нечто огромное и пульсирующее, изливающееся лавой где-то в животе. Пелена с глаз спала так же внезапно, как и появилась. Перед глазами стояло лицо Егора — противное, покрытое веснушками, радостно смеющееся лицо. Марк увидел его на миг, когда мама вышла из ванной комнаты. Егор просунул голову в щель приоткрытой двери и, показав язык, хихикнул:

— Ссыкунишка!

Марк не хотел, чтобы так произошло. Он только подумал: «Ненавижу», и на секунду ослеп, а нутро его словно разорвалось на мириады искр. А после стало легко. Стало так легко, словно кто-то наполнил тело мальчика воздухом, как воздушный шарик. Марк засмеялся, чувствуя щекотку под рёбрами и, почти мгновенно позабыв о случившемся, побежал обратно к друзьям.

Уже вечером мама пыталась успокоить свою сестру, тётю Наташу, отпаивая ту корвалолом и вытирая безустанно катящиеся по щекам слёзы. Приехавшая на вызов полиция опросила каждого гостя, пришедшего на день рождения маленького мальчика, но все они, как один, повторяли: никто не заметил, куда пропал брат именинника Егор. Он был — только что тут стоял, да-да, прямо здесь! — и вот его нет.

Пока мужчины в форме записывали номера телефонов тех, кто находился в квартире, и кто теоретически мог в неё попасть, матери тихо причитали и прижимали к себе детей, а отцы, качая головами, выпивали рюмку за рюмкой, даже не чокаясь, Марк пододвинул табурет вплотную к столу и, аккуратно ступая между тарелок с недоеденными салатами, встал в центр. А затем громко, во весь голос чеканя каждое слово, прочитал стихотворение. То самое, «Покормите птиц зимой». И ни разу не сбился.

— Вот такое дерьмо, доктор, — подытожил я, заканчивая рассказ, и сделал последнюю затяжку. Фильтр обжёг губы и это заставило меня улыбнуться. Боль отрезвляла. Раздавив в пепельнице окурок, я откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди, не переставая наблюдать за врачом. — А вы говорите: «накручиваю себя». Э, нет. Я, кажется, даже приуменьшаю.

— Марк… — Иван Дмитриевич примирительно поднял руки. — Мы же договорились. Я — не доктор, и мы не на сеансе. Я просто твой друг. Мы беседуем.

— Чтобы это была дружеская беседа, в этом помещении не хватает барной стойки, кальяна и двух-трёх девчонок в коротких юбках, — я подмигнул сидящему напротив бородатому мужчине в уродливом бежевом свитере и рассмеялся, довольный собственной шуткой.

Но врач шутку не оценил.

— К разговору об алкоголе… Мы же обсуждали с тобой, что стоит воздержаться. Он негативно воздействует на мозг, от этого могут возникнуть…

— Доктор, а ещё другом называете себя, — не сдержавшись, укорил я Ивана, и покачал головой. — Друг бы знал, что когда я пью — я добрый. А когда я добрый — то никого не ненавижу. А когда я не ненавижу, все остаются живыми.

Внимательно посмотрев на меня из-под толстых выпуклых очков, Иван Дмитриевич достал из кармана брюк вчетверо сложенный носовой платок и промокнул лоб. Мне было и смешно, и страшно: ведь стоит заострить внимание на любой мелочи, будь то блестящие в свете ламп залысины врача, или его привычка постукивать ручкой по подлокотнику кресла — и я мог почувствовать прилив раздражения, свидетельствующий о надвигающемся приступе ненависти.

И если эта ненависть накроет меня с головой, подобно плащу смерти, то никто и ничто не сможет удержать проклятье. Проклятье, способное в секунду уничтожить человека, словно он пепел, растёртый между пальцами. И только тогда меня настигнет минутное облегчение, после сменяющееся волной сожаления.

И я сам не мог ответить себе искреннее, чего желаю больше: избавления от этой дьявольской способности или от привкуса горечи на губах из-за её последствий. Лишь одно мне было ясно: если пустить ситуацию на самотёк, то однажды — лишь однажды! — я возненавижу весь мир. И этого хватит, чтобы остаться в одиночестве посреди выжженной пустоши, наполненной безликими тенями — призраками.

Иван Дмитриевич легонько хлопнул в ладони, привлекая моё внимание, и взглядом указал на часы:

— Что ж, на сегодня достаточно. Жду тебя в следующий вторник, Марк.

— Я не смогу.

— Что ж, остроумно.

— Не смогу, — медленно повторил я.

— Ты обязан прийти согласно приказу суда, — потеряв терпение, с нажимом добавил Иван, и привстал со своего места. — Иначе я буду вынужден доложить об этом, и тогда наши разговоры продолжатся стационарно. Ты же понимаешь, что ни ты, ни я этого не хотим.

Блики света заиграли на его лбу, уходя дальше, к макушке, покрытой редким пухом светлых волос, и этого хватило. Я отвернулся, изо всех сил стараясь выровнять дыхание и сердцебиение, но мощная волна обдала мои внутренности жаром, и я не смог больше сдерживаться. Лишь успел вцепиться в спинку кресла, сжимая её до болезненного хруста в пальцах, когда ядовитый шар внутри меня лопнул.

Я обречённо глянул на соседнее кресла, зная, что Ивана Дмитриевича уже не увижу. И так же обречённо вздохнул, принимая факт, что с растёкшейся внутри лавой я обрёл не только временное спокойствие, но и все воспоминания врача: касающиеся хоть работы, хоть чего-то сокровенного. Например, знания о возможностях некоторых частей его тела. В частности — заднего прохода.

Меня замутило. Последнее, чего я хотел — это знать, чем развлекаются люди, оставшись наедине с собой. Но воспоминания, всполохами возникающие в мозгу, не поддавались контролю, хотя я и пытался научиться их усмирять уже двадцать с лишним лет. Противно и тоскливо, когда тот, кому ты мог довериться целиком, внезапно оказывается самым страшным и непредсказуемым врагом. А ещё тоскливей, когда им являешься ты сам.

Тихонько прикрыв дверь кабинета, я поспешил покинуть клинику. Медсестра на посту приветливо мне улыбнулась, когда я забирал пальто из гардеробной, и мне не оставалось ничего, как улыбнуться в ответ. Она тут же откликнулась, принимая мою вежливость за готовность к малозначимой беседе:

— Какой ветер на улице, а вы без шарфа! — женщина добродушно пожурила меня, наблюдая, как я застёгиваю пуговицы. — Так и заболеть недолго!

— «Закаляйся, если хочешь быть здоров», — нарочито серьёзно продекламировал я и, сделав вид, словно только что вспомнил, попросил медсестру: — Не могли бы вы Ивану Дмитриевичу передать, чтобы он заново выписал рецепт? Не успел попросить — доктору позвонили, и он отошёл. К сожалению, — я постучал по циферблату часов пальцем, — не могу больше его ждать. Дела.

— Конечно! — женщина удивленно приподняла брови. — Куда же это Иван Дмитрич делся, случилось чего?

— Этого не знаю, — развёл я руками и, сдержанно кивнув на прощанье, двинулся в сторону выхода. — До свидания.

Но ответ уже не услышал.

Трамвай подошёл почти сразу, как только я приблизился к остановке. Приложив карту к валидатору, я дождался разрешающего сигнала и прошёл в самый конец вагона, к большому запотевшему окну. После серых стен клиники мне хотелось расслабиться, полюбоваться на жизнь, проносящуюся по улицам. Хотелось на мгновение почувствовать себя её частью, и полной грудью вдохнуть аромат осени.

Но я и так знал, что мимолётное желание, даже если и исполнится, облегчения не принесёт. Как на зло, и улицы почти не отличались от больницы. По крайней мере, цветом. Погода была слишком слякотной для октября, и некогда яркие, словно покрытые позолотой листья, собранные дворниками в небольшие кучки по бокам от проезжей части, превратились в однообразную кашу.

Удостоверившись, что пассажиры заняты своими мыслями, я боком прислонился к углу вагона и, задрав рукав пальто, оголил руку. От предвкушения заныло под ложечкой: смесь из боли и радости, ожидающая меня впереди, придавала сил на ещё один день.

Я нащупал в кармане зажигалку и, достав её, чиркнул колёсиком. Мне нравилось думать, что здесь, среди всех этих людей, я могу гореть, — и не причинять вреда. Они даже не догадывались, насколько тонка грань, отделяющая их от смерти — и этой гранью была моя кожа.

Пламя затрепетало под потоком воздуха. Поднося его к внутренней стороне предплечья, я сцепил зубы и, чтобы сдержать стон, мысленно начал рассказывать себе о происхождении каждой из отметин. А их было уже семь.

Первая — розовый кружочек с размытыми краями — была самой старой. Я носил её с десяти лет. С того момента, как мама, с которой мы перешли в стадию взаимных обид и упреков из-за моих увлечений миром видеоигр, вышвырнула из окна четвёртого этажа уже раритетную на тот момент Sony PlayStation.

Я собирал с асфальта разломанные диски, глотая злые слёзы под приглушённые крики из квартиры:

— Лентяй! Никакой помощи от тебя! Я не только приставку, я вообще все вещи выкину! А тебя дома запру, новый замок в дверь врежу и ключ выброшу! Может, тогда за ум возьмёшься!

Мне хотелось ответить на обвинения, убедить, что я хочу помогать, но не могу. Не могу, потому что любая моя помощь сопровождается язвительными комментариями и недовольными вздохами.

Наблюдавшие за тщетными попытками собрать разбитые диски соседи, наконец, разошлись по своим делам. Некоторые из них осуждающе качали головой, другие сетовали на воспитание, третьи тихонько обсуждали метод наказания.

Мама показалась в окне. Она погрозила мне кулаком. После новой порции обвинений меня на мгновение ослепило от ярости. Униженный и оскорблённый, я не смог сдержаться. Только подумал, как сильно ненавижу мать, и в ту же минуту меня с головой накрыл восторг. Тело стало почти невесомым, а в голове прояснилось.

Но после пришёл страх. Он возник резко, словно по щелчку пальцев, вместе с воспоминаниями о пропавшем несколько лет назад брате. Но воспоминания эти были определённо не моими: я видел лицо тёти Наташи, слышал разговор отца с полицией, плакал, укрывшись одеялом с головой… Перелистывал собственный дневник и чувствовал огорчение, или рассматривал себя спящего со стороны, ласково поглаживая по голове.

Эти воспоминания принадлежали маме. Я судорожно сглотнул, боясь даже поднимать голову на раскрытые окна в нашей квартире. Криков слышно не было — то ли мама успокоилась, то ли…

Почувствовав, как кожу покрывают мурашки, я бросил собранные диски обратно на землю и, не теряя ни секунды, побежал как можно дальше от дома. Я ощущал себя диким зверем, вырвавшимся из клетки. Одиноким. Обречённым. С нарисованной на спине мишенью. Зверем, которого ждёт только один путь — усыпление.

Три дня я жил у друга Серёжки. Его воспитывала бабушка — женщина дородная и неимоверно добрая. Она кормила нас по утрам тончайшими блинчиками, поливая их ароматным черносмородиновым вареньем. А вечерами, укутавшись в пуховый платок, она садилась в старое кресло и рассказывала о войне. Мы лежали на разложенных на полу подушках, прихлёбывали горячий чай с лимоном и переживали за солдат.

Вечером четвёртого дня зазвонил телефон. Бабушка Серёжи подняла трубку и долго молчала, внимательно слушая собеседника. А затем повернулась и тихонько позвала меня. Когда я подошёл, она обняла меня на удивление крепкой рукой, и принялась баюкать, приговаривая:

— Бедный, бедный мальчик. За что же тебе такой, ох, за что…

Так я узнал, что мама исчезла. Хотя уже и сам догадывался. Ночами, подолгу лёжа в кровати без сна, я видел незнакомые ранее образы: лица чужих людей или случаи, со мной никогда не происходившие. Видел и ночь, когда меня зачали. И день, когда родили. И вечер, когда я собирал разбросанные диски от игровой приставки.

Последний образ был самым ярким и чувственным. В тот момент мама испытывала такую боль, такое сожаление, что щемило сердце. Далее же наступала темнота. Впрочем, возможно, я просто засыпал.

На кладбище я не разу не сходил, понимая, что под земляным холмиком, украшенным искусственными цветами, никого нет. И поговорить с мамой, попросить у неё прощения за всё я не смогу. Это сподвигло меня на создание собственного кладбища на руке.

Затем появилась и вторая отметина: из-за Бима. Я снова не успел остановить себя, когда бело-чёрный пёс, проживающий в старой, наспех сколоченной будке в нашем дворе, набросился с лаем. Он не признал меня из-за старости и слепоты, и даже чуткое обоняние его подвело.

В тот день меня отчислили из колледжа за постоянные прогулы. И я злился совсем не на Бима. Но когда повернулся в его сторону, то моему взору открылась только жалобно звякнувшая о край железной миски цепь. Бима больше не было. Из-за меня. Из-за моей неспособности сохранять спокойствие. И мне не с кем было поделиться этим.

В свои восемнадцать я решился на встречу с экстрасенсом. И с гадалкой. И со знахарем. На последнего я рассчитывал больше всего — очень уж его советовала бабушка Серёжки. Но все эти люди остались лишь метками на моей руке, когда я понял, что им были нужны только деньги. Никто из них и не собирался помогать. Никто из них мне не верил.

В течении следующего десятилетия я замыкался всё сильнее, пытаясь изолироваться от людей, чтобы защитить. Лишь единожды сорвался на продавщицу. Она обругала меня, когда я пытался выяснить причину неправильно расположенных ценников. Обозвала. Оскорбила.

И тогда я, покинув магазин, всерьёз задумался о самоубийстве. Весь мусор чужих воспоминаний, смешиваясь друг с другом, сводил меня с ума. Они кружились в голове, безустанно напоминая о случившемся. Чужие судьбы, чужие жизни. Никому уже не нужные. Но я никак не мог избавиться от них.

А год назад на меня напали. В темноте ночи, вынырнув из переулка, меня ударил по голове семнадцатилетний пацан. Они с дружками поспорили: смогут ли ограбить человека. Молодость зачастую идёт рука об руку с глупостью, а глупость — с безнаказанностью. Но по воле случая первым, кто оказался рядом с новоявленным бандитом, был я.

Его товарищи, прячущиеся в кустах неподалёку, повторяли в полиции одну и ту же версию: я посмотрел на парня, и тот исчез. Просто испарился, не оставив следов. Повторяли они это шёпотом, испуганно поглядывая в мою сторону.

Им, конечно, не верили. Но я признался. Следователь не день и не два опрашивал меня. Поднял все документы, все дела прошлых лет, но никаких доказательств моей причастности не нашёл. А может, и не особо искал.

И тогда я решился: поведал о своём проклятии, в надежде, что окажусь в пожизненной изоляции. Но суд признал меня невиновным и лишь обязал к посещению психиатра. Будто бы это могло кого-то спасти.

Шагая промеж аляпистых, украшенных тканями и рукописными вывесками палаток, утыканных на улице так плотно, что они казались частями огромного лабиринта, высокая темноволосая женщина с надеждой заглядывала в каждую. И чем дальше она продвигалась, тем тусклее становился её взгляд. Нужной палатки — той самой, с закреплёнными по бокам и покачивающимися от ветра колокольчиками, — не было.

Как не было и знакомой фигуры, укутанной в ярко-синюю шаль с мелким узором. Именно её Тамара и искала — нойду по имени Энсой, всегда приезжающую на городскую ярмарку в честь Дня города, под самый конец октября.

Мимо Тамары, размахивая флажками с гербом города, пробежали дети. Позади них, прихрамывая, торопилась девочка с припухшим и заплаканным, но озарённым улыбкой лицом. Тамара невольно задержала взгляд на руках девочки. Флажка в них не оказалось, зато из крепко сжатого кулачка тянулась бечёвка, к которой были привязаны…

Женщина застыла, не веря глазам. Тихонько кружась с ветром в танце, по воздуху плыли тоненькие стебельки, увенчанные крупными плоскими бутонами ромашек, — любимых цветов Энсой. И это означало, что шаманка не изменила своему распорядку.

В последнюю встречу с нойдой, — четвёртую по счёту, — произошедшую ровно год назад, они повздорили. Тамара, не жалеющая ни времени, ни денег, потребовала усилить результат от колдовства, но шаманка — веснушчатая девчонка лет двадцати трёх, с заплетёнными в многочисленные косы рыжими волосами, — наотрез отказалась снова ворожить. Ещё и укорила Тамару, что та чересчур полагается на чудеса, не желая решать проблему собственными силами.

Этой фразы хватило, чтобы Тамара вспылила. С размаху опрокинув стол, женщина принялась топать потемневшие от старости карты, пнула жалобно звякнувший чайничек с зельем, с готовностью разлившимся густой лужей по устланному сеном полу палатки, и, выкрикивая проклятия, чуть не вцепилась девчонке в косы.

Но подоспевшая охрана, вызванная невольными свидетелями скандала, утихомирила Тамару, и вывела за территорию ярмарки, пообещав в следующий раз переломать руки-ноги.

Уже дома, выпив залпом две стопки водки и приняв душ, Тамара успокоилась. Затем застыдилась своего поведения. А в конце и вовсе перепугалась, что шаманка в отместку нашлёт чего недоброго. Или и того хуже — возьмёт, и воротит вспять всё колдовство. И тогда сносящая на своём пути все нейронные нити лавина разом накроет, доводя до сумасшествия и желания голыми руками вырвать из груди сердце.

Когда же на время упокоенная душевная боль вернулась даже быстрее, чем в прошлые разы, а бессонница стала терзать каждую ночь, Тамара подняла на уши всех знакомых, пытаясь отыскать девчонку.

Но зная лишь имя и спутанное описание внешности — то волосы до плеч, то чуть ли не подметают пол, а глаза или светло-голубые, или карие, или похожие на блестящие изумруды, — выполнить просьбу никто не смог. Даже бывший одноклассник Тамары, служащий в МВД и имеющий доступ к городским камерам, — и тот лишь развёл руками.

Тамара обратилась к одному из организаторов ярмарки — руководителю местного дома культуры. Тот, получив в благодарность за содействие немалую сумму, эквивалентную стоимости подержанных Жигулей, предоставил полный перечень участников, который Тамара принялась изучать прямо на месте, прислонившись спиной к облупленной стене.

Женщина трижды пролистала список, медленно водя пальцем по каждому имени и наименованию ремесла. Гончары, фокусники, фермеры, ткачи, кузнецы, — рядом с каждой должностью крепилась копия паспорта.

— Для безопасности, и чтоб не сбежали, не уплатив аренду, — пояснил стоящий рядом художественный руководитель, и нервно сглотнул, с опаской косясь на дверь кабинета. Делиться откупными с коллегами он не планировал, и теперь переживал, что кто-то мог подглядеть, чем занимается гостья.

— И что, ни разу никого не упустили? — тихо поинтересовалась Тамара.

Худрук, мысленно уже купивший на полученные деньги внучке долгожданный батут, не смог распознать в голосе угрозу. Поэтому простодушно признался:

— Было как-то. Пару, может, тройку желающих так пустили, без оформления, в самый пик. Сами понимаете, какая суматоха бывает во время празднования Дня города. Там бы уследить, чтоб не спалили ничего, и не спиз… — он оборвал себя на полуслове и смущённо кашлянул. — Простите. Не украли, что лежит криво. Людей много, у охраны по два глаза всего. И не все сотрудники на руку чисты. Потому лишний человек, у края расположившийся и тут же место своё наличкой оплативший, мог и незамеченным остаться для охраны — ей глаза купюрами залепило. Чего я вам рассказываю, сами ж знаете, как бывает.

— Это уж точно, — с кривой усмешкой откликнулась Тамара, бросив на стол список, и окинула руководителя презрительным взглядом. — И не только охране деньги зрение портят.

Намёк ни на шутку оскорбил руководителя. Лицо у него мгновенно покрылось похожими на спелые вишни пятнами, будто невидимый шутник раздавил на каждой щеке по паре ягод.

Не слушая доносившуюся из-за спины брань, Тамара, громко цокая каблуками по затёртому паркету, вышла из кабинета, хлопнув напоследок дверью так, что висевшая на ней табличка с инициалами руководителя повисла на одном креплении.

Нойды в списке не оказалось. И никого, хоть отдалённо похожего на неё, тоже.

В отчаянии Тамара попыталась обратиться к другим чудотворцам. Но ни экстрасенсы, ни гадалки, ни сельские ведуньи, которых посоветовали те или иные знакомые, помочь не смогли. Мало того — они не только не видели проблемы, но и советовали держаться подальше от нойды, когда Тамара просила хотя бы найти её.

А сердце болело с каждым днём всё сильнее.

Дойдя до конца ряда, Тамара растерянно замерла и огляделась. От многочасового брожения по брусчатке гудели стопы. Девчонки нигде не было.

— Извините, — обратилась Тамара к заметно скучавшей пожилой женщине, лениво переставляющей банки с плавающими в мутной воде солениями выгодной стороной к покупателю. — Вы тут давно сидите?

— С утра самого, — откликнулась старуха, пытаясь незаметно отодвинуть ёмкость с заплесневевшими опятами. — А чего?

— Не видели ли девушку, такую худенькую, с рыжими волосами? В длинном платье и с шалью на плечах, — проигнорировав вопрос, уточнила Тамара.

— Энку, что ли? Ну, ведьму?

— Её! — чуть не закричала Тамара, усилием воли заставляя себя сдержаться.

— Да вон же лавка, аккурат за целителем, — старуха лениво мотнула головой в сторону, но подметив, с каким вожделением Тамара развернулась, заметно оживилась. Глаза у неё вспыхнули от любопытства. — А чего хочешь от неё? Мужика увели, да? — она заговорщицки подмигнула. — Или сама увести кого хочешь?

— Спасибо, — через плечо бросила Тамара, и быстрым шагом направилась к надёжно укрытой за роскошным шатром палатке.

— Ну хоть грибочков купи, последнее лукошко осталось! — крикнула ей вслед старуха. Не получив ответа, она мгновенно растеряла добродушный вид. — Иди, иди, зови дьявола. Он всех заманит. Ко всем явится.

Тамара замялась, вплотную приблизившись к палатке. Оправдавшаяся надежда пугала сильнее ожидания. О чём просить шаманку, чем задабривать, что предлагать… Все эти вопросы ни раз мелькали в голове, доводя до мигрени. И ни на один Тамара не смогла ответить, малодушно полагаясь на счастливое стечение событий.

Но отступать было поздно.

— Энсой, — тихо позвала Тамара, отодвигая рукой закреплённое на дугах полотно грубого покроя, и вошла внутрь.

В палатке витал аромат жжёных трав, корицы и ладана. От обилия запахов пол кружился перед глазами, а глаза щипало. Чем ближе подходила женщина к столу, почти целиком спрятанному под птичьим пухом, тем ярче чувствовала и иной запах, неуловимо знакомый, с тошнотворными нотками.

«Кровью здесь пахнет, — осознала Тамара, прикрыв нос рукавом пальто. — Я уже и забыла, что она гадает на внутренностях животных».

В углу располагалась клетка, в которой лениво жевал веточки крупный заяц, и Тамара вздрогнула. Она узнала его, и почувствовала себя ещё хуже.

Заяц словно заметил смятение женщины и, перестав жевать, внимательно посмотрел на неё. Разумно. По-человечески.

Нойду Тамара увидела не сразу. Энсой стояла у противоположенной стены. Запрокинув голову, она что-то тихо пела, размеренно стуча пальцами по обтянутому шкурой тамбурину. Вокруг неё воздух рябил, разливался жаркими волнами. Казалось, если до него дотронуться, можно увязнуть, как в желе.

— Здравствуй, Тома, — внезапно сказала Энсой, прервав своё пение, и посмотрела на вошедшую. — Хотела я спрятаться от тебя, укрылась от взора. Следы путала. Но твоя жажда сильнее.

— Не могу я иначе! Знаешь, как жжёт? — Тамара поднесла руку к груди. — Царапаю ночами так, что кожа бугрится уже!

— Садись. — Энсой кивнула на пол, и тут же присела сама, поджав под себя ноги.

Тамара послушалась. Распахнув полы пальто, она неловко опустилась на притоптанное сено и замерла.

Энсой выудила из-под шали тугой мешочек. Высыпав на ладонь щепотку угольков, она растёрла их между пальцев и потянулась к Тамаре. Та расстегнула рубашку, оголив левую часть груди, и с готовностью подалась вперёд.

Шаманка начертила на коже несколько знаков. Тело отозвалось на колдовство колющей болью, будто вместо пальцев его касались раскалённые иглы. Тамара сцепила зубы, чтобы не закричать.

— Ты приходишь ко мне четвёртое колесо подряд. Стонешь, плачешь, молишь о помощи. Я снова и снова утоляю твою боль, присыпаю пеплом и золой, баюкаю травами. Но ты расковыриваешь раны. Отравляешь кровь. Затуманиваешь разум.

— Не я это, не я! — Тамара сжала руки в кулаки. — Он меня столько лет мучает! И днём вижу его в толпе, и ночью, как только глаза закрою. То силуэт промелькнёт, то имя его кто внезапно вслух скажет. А то и вовсе кажется мне, что рядом стоит, за спиной. Оглянусь — и увижу наконец. Но его нет. Как и моего спокойствия.

— Потому, что в голове только он, — поджала губы Энсой. — Сама знаешь. Ты придумала его, сшила из образов. Наделила чувствами.

Тамара закусила губу, сдерживая слёзы.

— Да знаю я, что глупость, — в фантазию влюбляться. Знаю, что не существует. Но сердце-то болит по-настоящему! Кусок в горло не лезет, ищу его и ищу. А вдруг действительно есть где? Вдруг мелькнул перед глазами, потому и запомнила? Энсой, миленькая, я клянусь — он как появляется во сне, то кажется таким настоящим! Брови хмурит, улыбается уголком губ, щурится, когда волосы попадают на глаза. И как говорит, как шутит, смеётся — не выдумать мне такое!

— Нет его, Тома! — отрезала шаманка. — Мы с тобой всё перепробовали: и дух вызвать, и из глины самим вылепить. Даже янис, и тот в себя не принял, — Энсой покосилась на клетку, но тут же отвела взгляд. — И отвар мой не помог, зря разлила его только. Нельзя из воздуха человека воссоздать. Тебе жить нужно. Самой. И живых любить, а не душу маять.

Тамара глубоко вздохнула, глотая застрявший в горле комок. Потом медленно выдохнула, собираясь с силами. И решилась.

— Лиши меня чувств. Раз не суждено быть с ним, а с другими я и сама не хочу. Пусть хотя бы сердце не болит.

Энсой отпрянула.

— Тебе отчаянье затуманило разум. Не ведаешь, что говоришь! Ни жалости, ни сострадания, ни доброты, — ничего в тебе не останется! Пустошь, холодными ветрами обдуваемая.

— Ну и пусть! Зато я жить начну. Нормально.

— Без чувств ты ходячим мертвецом станешь. Мне такое неподвластно. И духам тоже.

Тамара заплакала.

— Тогда забери сердце вовсе. Не могу больше.

— Добровольно отдаёшь? — Нойда встряхнулась, будто попала под дождь, и поправила сползшую с плеч шаль.

— Отдаю.

Внезапно потянувшись к груди Тамары, туда, где сияли начерченные символы, Энсой, с силой протолкнув сквозь них руку, вытащила пульсирующий кусок плоти.

— Это? Это ты мне предлагаешь забрать?

Тамара, раскрыв рот в немом крике, не сводила глаз с покоящегося на ладони комка.

— Смотри. Смотри, не отворачиваясь. Принимай то, что своими руками натворила, глупая! Просила же, предупреждала! Уберечь хотела, даже себе во вред. Не тому ты подарила его — не по силам любовь оказалась! Вот, почему не помогает моё ведовство. Вот, почему ты до мяса дерёшь грудь. Смотри, Тома, смотри на то, что духам известно! — Энсой чуть сжала комок, и из него потекла чёрная слизь. Такая же, какой она поила Тамару в прошлом году из чайника. — Не прошла испытание. Не достойна оказалась. И тем, что так легко расстаться готова, окончательно отравила, вот оно и сгнило.

Тамара задыхалась. Лёгкие горели, живот сводило судорогой, а в грудной клетке словно разливалась лава.

— Это ты ему дарить собралась? — зло крикнула Энсой, вскакивая с места, и в такт её движениям по палатке пронёсся ветер, вороша сено. — Это — цена твоей любви? Нет, Тома. Ты любить не умеешь, — нойда сжала руку в кулак, раздавливая остатки сердца, и Тамара упала набок, неловко поджав под себя руку.

Нойда судорожно вздохнула. Переступив неподвижное тело Тамары, она приблизилась к клетке и, сев на корточки, ласково посмотрела на зайца.

— Я всё сделала, как и сказали духи. Всё, лишь бы мы вместе были. Как увидела тебя, к ней привязанного, так и поняла: только добровольно отданное сердце сможет истинный облик освободить. Но у неё плохое сердце, слабое. А у меня крепкое, молодое. Здоровое. Оно выдержит. Только явись ко мне. Пожалуйста, явись, не мучай. Хочешь, погадаем, что нас ждёт с тобой? — Энсой указала на распластанное тело женщины. — Я так ещё не делала, но знаю, что видения ярче будут, точнее. Правдивей. Давай?

Повторяя последнюю фразу как мантру, нойда принялась раскачиваться на одном месте.

Заяц замер, и глаза его подёрнулись плёнкой, — как бывало, когда вселившееся в него существо захватывало разум. Существо знало: чтобы обрести тело, — живое, настоящее, способное перешагнуть границу этого мира, — двух сердец мало. Но с помощью нойды можно заполучить больше.

Ведь у них есть целая ярмарка чистых, невинных сердец. Стоит лишь показать то, что они желают увидеть. В чём нуждаются. О чём мечтают. Помахать, как разноцветным флажком. Приманить. И тогда они позволят пустить корни.

Но сначала надо сделать так, чтобы нойда не перестала доверять.

— Давай.

Тихонько скрипнула дверь, когда Камилла, медленно приоткрыв её, скользнула внутрь дома. В комнате напротив раздавались приглушённые голоса.

Остановившись возле большого зеркала, висевшего в прихожей, Камилла рваными движениями поправила влажные волосы, стянутые в хвост, а затем распустила их вовсе. В нерешительности потопталась возле входа в комнату, глубоко вздохнула, чуть не закашлявшись при этом, и постучалась.

Послышался вскрик, за ним — звон разбитого стекла. Кто-то громко выругался и распахнул дверь.

— Чего пугаешь? — проворчала Алёна, прислоняясь к косяку плечом.

— Я… Не хотела.

— Проходи, открыто ж всё. Чего так долго?

— Это Ками? — уточнила Зоя, собирая с пола осколки в скрученный кульком лист бумаги.

— Она.

— Наконец-то! — Дарина выпустила струйку дыма, и, потушив сигарету в

стоящем на подоконнике цветочном горшке, захлопнула форточку. — Двенадцать почти, ты где бродишь?

Максим сидел на полу и, периодически отпивая виски прямо из бутылки, рассматривал старые фотографии. Люди на них задорно улыбались, обнимали близких, шутливо позировали или кривлялись. Там, на тех фотографиях они жили.

В кармане завибрировал телефон. Максим не глядя сбросил звонок и снова потянулся за бутылкой, намереваясь напиться и, как обычно, уснуть с надеждой. С надеждой, что утро для него, наконец, не наступит.

Но звонивший был настырен. На пятом разу Максим сдался и взял трубку:

— Тебя не волнует, что я не хочу разговаривать?

— Совершенно, — заверил мужчина на том конце провода. — Ты как?

— Точно так же, как каждый раз в годовщину смерти нашей семьи, — огрызнулся Максим и сделал из бутылки глоток. — Пытаюсь упиться до чёртиков.

— Перестань винить себя, — тихо произнёс звонивший. — Прошло столько лет…

— Вот именно! За столько лет я должен был уже умереть и встретиться с родными! Хоть какими-то! — Со всей силы бросив бутылку в стену, Максим встал с пола и, нарочно наступая на осколки, вышел из комнаты. — И попросить у них прощения. Но этого не происходит, как бы не старался. Сколько бы попыток уйти не предпринимал.

— Я заеду сегодня.

— Не надо, — перебил собеседника Максим. — Я в порядке. Просто нужно спустить пар.

От босых ног на ковре оставались следы крови, с каждым шагом мужчины становясь всё бледнее. Раны почти мгновенно затягивались, оставляя только боль. Но этой боли Максим радовался — она служила наказанием. И напоминала ему о случившемся.

Много лет назад Максим вернулся из школы злым и заплаканным. Мальчишки из параллельного класса искали себе излюбленное развлечение — издевательство над кем-то, кто меньше, слабее, добрее. И нашли в лице Максима.

На выходе из школы они подловили его. Отняли рюкзак, изорвали тетради, разбили подаренный дедушкой диаскоп. Нашли тоненькую тетрадку со стихами и, смеясь до колик, декламировали друг другу. Шапку запихнули в мусорный контейнер, а куртку закинули на крышу крыльца. Максима толкали, ставили подножки, но не били. Унижение всегда больнее синяка, и заживает дольше. Мальчишки это знали.

Вдоволь намучив, они отпустили Максима и, безостановочно хохоча, разбежались в разные стороны. Как он не старался, куртку достать не смог, а за шапкой и не полез. Только собрал с грязного асфальта обрывки листов и осколки диаскопа, вытирая рукавом непрошеные слёзы.

Дома бабушка, ахнув от неожиданности, принялась жалеть, попутно набирая номер телефона классного руководителя, а дед пообещал разобраться с обидчиками, чем только сильнее разозлили мальчика. Он раскричался, оттолкнул пытавшуюся его обнять сестру Машу, нагрубил вышедшим из кабинета родителям и, хлопнув дверью, скрылся в своей комнате.

Лезвие ножа-бабочки, популярного у мальчишек, располосовало кожу. Кровь залила руку, затем стол. Максим почувствовал, как в глазах темнеет, и испугался так сильно, что закричал во весь голос. Через минуту дверь выбил отец. Вся семья окружила мальчика, утешая и баюкая, а он никак не находил слов, чтобы им объяснить, откуда взялась кровь, потому как на руке пореза не оказалось.

Родители ушли на экстренно созванное классным руководителем собрание, а бабушка принялась отпаивать чаем с блинчиками. Дед с гордостью выставил на стол шахматы, обещая научить в них играть, Маша перед уходом на танцы дала свой плеер…

Все пытались растормошить Максима, развеселить. Вернувшиеся родители клятвенно заверили, что хулиганов накажут и поставят на учёт в детскую комнату милиции… Но мальчик безустанно разглядывал своё запястье, изредка вздрагивая от боли при прикосновении к месту, где ранее виднелся порез.

А ночью дом загорелся. Максим не помнил, как сумел выжить. Знал только по рассказам очевидцев, что вернувшаяся с вечеринки Маша разбила окно и успела вытащить брата. Больше никого спасти не удалось.

Виновных нашли быстро. Парочка тех же хулиганов, получив нагоняй от своих родителей, решила отомстить по-крупному. Их не остановили ни страх, ни совесть. После они раскаивались и плакали, клятвенно обещая исправиться, просили прощения у Маши, Максима и их спешно приехавшего старшего брата Миши, но мальчик не поверил ни единому слову. Что только усилило возникшее чувство вины.

Миша забрал брата и сестру к себе. Он работал на стройке и, хоть и с трудом, мог содержать семью. Но через два года повзрослевшая красавица Маша, торопясь на занятия в школу хореографии, поругалась с Максимом, в очередной раз не помывшим посуду. Кричали они громко, пока Маша не обвинила его в потере родителей и не ушла, хлопнув дверью. Разозлённый Максим побежал за ней. Они спорили, стоя у светофора, не слыша друг друга. Не услышали они и визг тормозов.

Домой Максим вернулся один.

«Травмы, не совместимые с жизнью, — сухо сказал врач Михаилу. — Водителя тоже доставили к нам. А мальчик в рубашке родился, иначе я не могу объяснить».

Ждать больше Максим не стал. Ему было страшно. Не за себя — за оставшегося брата Мишку. Собрал вещи, захватив заодно и несколько альбомов с фотографиями, и ушёл.

Миша нашёл его не сразу. Уговаривал вернуться, угрожал, один раз даже накричал, взывая к родственным связям, клялся, что до последнего вздоха будет защищать, но после сдался. Помог найти работу и комнату в общежитии. А в день совершеннолетия Максима рассказал правду: он был усыновлён.

Кто зачал, кто родил такого необычного ребёнка, — в детдоме не знали. Лишь посоветовали пожалевшим мальчика людям — новым родителям Максима, — чтобы те с вниманием отнеслись к воспитанию: двухгодовалый малыш почти неделю просидел на свалке за окраиной города, небрежно завёрнутый в рваный целлофановый пакет, пока его не обнаружил водитель мусоровоза. И кто знает, какая наследственность досталась мальчику. Уж точно не самая благополучная семья решилась бы на такой поистине бессердечный поступок.

Но Максим рос умным, послушным, весёлым и любопытным, как самый обычный ребёнок его возраста. Только более здоровым. Извечные проблемы детского сада — простуда и насморк, сопровождающиеся температурой, ветряная оспа, коклюш, болезненная смена зубов и прочие детские недуги, — всё это обходило стороной.

Максим выслушал торопливую, сбивчивую речь старшего брата, и почувствовал себя бесконечно одиноким. Он понял, что не потерял настоящую семью, а вовсе никогда её не имел. Хоть люди, воспитавшие его, искренне любящие и заботливые, стали родными, но в действительности таковыми не являлись.

Но вслух это Максим не сказал, боясь обидеть брата. Единственного близкого человека, оставшегося в его жизни.

Через некоторое время Максим попытался отыскать следы биологических родителей, неоднократно обращаясь в тот самый детдом, в котором оказался после рождения. Но местные работники лишь растерянно разводили руками: бумажный архив, в котором могли находиться хоть какие-то документы, способные приоткрыть завесу тайны, много лет назад затопило.

А свалку, разросшуюся за годы до размеров небольшого полигона, жители близлежащих районов с боем закрыли, взывая к благоразумности нового мэра. Впрочем, тот и не сопротивлялся, за считаные дни утвердив план по утилизации. Спустя полгода на месте сброса отходов началась стройка нового элитного жилого комплекса.

И ниточка, способная размотать клубок, окончательно разорвалась.

Максим завязал шнурки на кедах, накинул на плечи куртку и, на ходу прикуривая сигарету, вышел из квартиры. Октябрьский ветер, холодный и колючий, с готовностью бросил ему в лицо сноп снега, подхватывая тот с грязного асфальта. Максим поморщился, утирая лицо рукавом, и, чувствуя, как на зубах скрипит смешанный со снегом песок, с отвращением сплюнул.

Путь его по привычке пролегал через стройку, заброшенную ещё весной по причине банкротства компании. Максим всегда искал безлюдные и опасные места. Такие, где могла пригодиться его помощь. В которых Жизнь и Смерть сходились в неравной схватке. И тогда он, Максим, прикрывал собой от Смерти, пытаясь таким образом облегчить чувство вины. И одиночества.

Обойдя одно из зданий сбоку, Максим перепрыгнул хлипкое ограждение, разломанное местными хулиганами, и нырнул в зияющий проход между домами. Под ногами хрустели обломки кирпичей и битое стекло. В покрытой мусором тропке проглядывались использованные шприцы и презервативы.

Сбоку, возле бытовки строителей, послышалась возня, и чей-то сдавленный голос прохрипел:

— Не… так… По…дож…

«Есть!».

Максим победно хмыкнул. Предчувствие окутало теплом сердце. В голове прояснилось: от скачка адреналина хмель уступил место решительности.

Замедлив шаг, Максим сделал последнюю затяжку, обжигая губы фильтром, и щелчком откинул бычок в сторону.

Выглянув из-за угла, Максим заметил прижатую лицом к стене девушку, тщетно пытающуюся вырваться, и коренастого парня в надвинутой на глаза кепке.

— Заткнись, сука, пока я тебе почку не вырезал. — Мужчина продемонстрировал узкое лезвие в руке. — Ещё раз хоть пикни, и…

— Ты хоть знаешь, где почки находятся? — со смешком окликнул его Максим, выступая вперёд, и сжал в кармане зажигалку. Крепко, как учил когда-то Миша. — Или носишь с собой учебник по анатомии?

— Чё? Ты чё, сука, смелый? Вали отсюда давай, понял?

— Да. Нет. Я ответил на твои вопросы? А теперь будь хорошим мальчиком. Проси прощения, плачь. Умоляй сжалиться. Обещай, что никогда-никогда больше не будешь обижать слабых.

— Чё?

— Считай, что повстречался с супергероем, — Максим мягко улыбнулся и посмотрел на незнакомку. — Как только он вас отпустит, бегите как можно быстрее. И впредь старайтесь обходить безлюдные места.

Парень в кепке, на секунду растерявшись, не успел среагировать, и Максим, отведя руку для удара, бросился вперёд.

Замочив в тазике с холодной водой испачканные и своей, и чужой кровью вещи, Максим устало опустился на пол. Руки дрожали, в горле пересохло, а по телу разливался неприятный холодок. Высвобожденная яркость путала, смешивала границы реальности. Максим не мог с уверенностью сказать, чем закончилась драка с несостоявшимся насильником. Победил ли он? Жив ли ещё? А девушка, что с ней? Успела убежать?

«Бред! — Максим со злостью ударил себя по голове костяшками. Затем ещё раз. И ещё. — Когда это закончится? Когда я, наконец, сдохну? Или хотя бы окончательно свихнусь, и тогда меня вообще ничего не будет волновать?».

Вместо долгожданного ответа раздался звонок в дверь. Сначала робкий, будто проверяющий собственную силу. А следом долгий, пронзительный, от которого хотелось закрыть уши.

— Иду я, иду! Как ты задолбал, Миш. Я не нуждаюсь в няньке! — Максим с трудом поднялся с места и, чуть пошатываясь, направился в коридор. Он походя окинул себя взглядом, подмечая, что россыпь свежих узких шрамов на левом боку очень уж походит на входные отверстия от ножа.

Распахнув дверь квартиры, мужчина не успел ничего сказать, как в его лицо словно плеснули жидкий огонь, а затем кто-то сильно толкнул в грудь. Вскрикнув от нестерпимого жжения, Максим отшатнулся, и, запнувшись о собственные кеды, с грохотом упал на пол. Копчик отозвался острой болью.

«Позвоночник сломал. Минут пятнадцать будет зарастать, не меньше», — подумал Максим, лёжа на холодном липком полу. Кожа на лице словно обуглилась, а веки оказались стянутыми. Рассмотреть из-под них вошедшего было почти невозможно. Но даже по очертаниям стало понятно: это не брат.

В квартиру вошла та самая девушка со стройки. Но сейчас она не выглядела напуганной или растерянной. Наоборот — глаза горели яростью и торжеством, вздёрнутый подбородок свидетельствовал о гордости. Перед собой, как несметную драгоценность, девушка держала окровавленную руку.

— Это и правда ты. Кровь не обмануть. Почти тридцать лет я посвятила поискам. А ты — только подумай! — был совсем рядом. Выманить тебя оказалось проще простого, герой, — девушка презрительно фыркнула, не обращая внимания, что рукав пальто окрасился багрянцем. — Даже обидно. Имея такую безграничную силу, что ты делал? Что? Защищал «невинных»? — она почти выплюнула последнее слово. И замолчала, ожидая ответа.

— Ты кто? — прохрипел Максим.

— И это всё, что тебя интересует? — незнакомка рассмеялась. Зло. Истерически. — О, ну я удовлетворю твоё любопытство. Я — сюрприз! — твоя… двойняшка. По крови, будь она проклята. Но при родах случилось небольшое недоразумение. И я намерена это исправить.

— Сестра? — Максим попытался иронично поднять брови, но тут же поморщился — обожжённое чем-то лицо регенерировалось неправильно. Вместо того, чтобы полностью восстановиться, кожа просто покрылась рубцами. Но хотя бы перестала болеть. Кроме того, позвоночник срастался криво, что грозило проблемами в дальнейшем. — Сильно досталось тебе от того парня. Крыша потекла.

— О, нет-нет. Я говорю о твоём бессмертии, сладкий. То, чем ты так нелепо рискуешь. Оно передавалось только по женской линии, и только первому ребёнку. Но наш отец, гори он в аду, перепугался во время родов. Отвёз маму в больницу. А там врачи достали первым тебя. И именно тебе передалась способность, хоть и не так, как должна. Ты не бессмертен, о, конечно же нет. Просто ускорен процесс заживления. Но это нечестно. И я должна забрать то, что принадлежит мне по праву.

«Господи, она сумасшедшая. Просто больная на голову», — подумал Максим, пытаясь чуть сдвинуться в бок. И спросил лишь для того, чтобы потянуть время до полного восстановления: — Почему меня нашли на свалке?

Девушка нервно дёрнула губой и, привалившись спиной к стене, скрестила на груди руки.

— Я расскажу. Мне несложно. Дело в отце. Это тупое человеческое отродье, похоронив маму и забрав домой двух детей, со временем понял: когда я вырасту, приложу все усилия для торжества справедливости. И решил спрятать тебя, зная, что выживешь где угодно. Но потом опомнился. Пожалел сына. И забрал с помойки, отдав в детский дом. Хотя как по мне, там тебе и было место — на свалке. Среди такого же мусора, каким ты и являешься.

— Водитель мусоровоза… мой отец?

Девушка закатила глаза:

— Вы оба настолько тупы, что я начинаю сомневаться в нашем родстве. Но да ладно. Заболтались мы. Пора закончить эту историю. И начать новую — правильную и бесконечную.

— И что ты собираешься сделать?

— Видишь ли, — вкрадчивым голосом начала она, медленно приближаясь к Максиму. В зажатом кулаке блеснула сталь. — Всё замешано на крови. И именно от неё мы оба уязвимы. Заметил, как отреагировало твоё тело, хотя всего несколько капель попало на лицо. Мне стоит лишь принять тебя в себе… И тогда бессмертие — цельное, истинное — вернётся к своей хозяйке.

— На инцест намекаешь? Извини, ты не в моём вкусе. Не люблю ещё более ебанутых, чем сам. Надеюсь, ты не обидишься.

— Шутишь… — девушка тонко и неприятно улыбнулась. — Надежда — медленная смерть. Чем чаще ты о ней мечтаешь, тем сильнее ранят её осколки. Но я снова говорю о крови, дурачок. Одного глотка хватит. Остальное я с радостью выплесну дворовым псам.

— А если было бы наоборот? — буднично откликнулся Максим. Смерть его не пугала. Он переживал лишь за брата — тот обязательно сегодня приедет, как и всегда. И не справится с потерей. Просто не сможет. — Что, если во мне будет твоя кровь?

— О, если бы такое было возможно, то ты бы… — Девушка на секунду задумалась, прокручивая лезвие меж пальцев. — Даже не могу представить. Уничтожил сам дар? Вероятно. Стал бы обычным… — она скривилась. — …человеком. Слабым. Ничтожным. Смертным. Но, как я и сказала, если бы такое было…

— А мы попробуем, — прогремел чей-то голос, и в то же мгновение появившийся в проёме двери Миша схватил девушку за волосы и с силой ударил головой о стену. — Как же вы, блядь, любите отмечать победу торжественными речами раньше срока.

Разом обмякнув, гостя повисла на руках Михаила. Тот с отвращением бросил её на пол и, оглянувшись на лестничную клетку, закрыл дверь. А затем с неподдельным сочувствием посмотрел на брата.

— Ты как?

— Как говно в проруби, — вяло откликнулся Максим, пытаясь сесть. Получалось плохо.

— Ничего. Главное, что живой. А скоро будешь ещё и здоровый.

— Чего?

— Я всё слышал. Мы сделаем это, — пообещал Миша. — Говорил же, что буду защищать тебя до последнего? Говорил. Я твой брат, твоя родня. Я! А не эта сука, — он легонько толкнул девушку мысом ботинка. — Если потребуется, зажарим её во фритюре, но кровь ты выпьешь. Просто на всякий случай.

— Ни за что.

— Заткнись, а? — Миша распахнул полы куртки и продемонстрировал торчащее из внутреннего кармана горлышко бутылки. — Что она сказала? «Хватит и глотка»? Так сделаем «Кровавую Мэри».

Они сидели во дворе частного дома. Первые ростки мать-и-мачехи, пробиваясь сквозь комья тёмной влажной почвы, походили на крошечные островки оазиса. Островки, своим существованием подтверждающие, что без цели в жизни не найти стремления.

Вдалеке виднелись макушки выстроенных в ряд высоток — тех самых, некогда заброшенных, а теперь красующихся цветными баннерами с призывом к покупке квартир.

Максим зябко поёжился, когда капли дождя попали за ворот куртки.

— Не замёрз? — участливо поинтересовался Миша.

— Нет.

— Врёшь.

Мужчина прикурил сигарету и, протянув руку, подал Максиму. Тот неловко забрал её, чуть не уронив на себя.

«Впрочем, — невесело усмехнулся про себя Максим, разглядывая укрытые пледом ноги, — я бы даже не почувствовал жара. Раньше у меня была бесконечность, а теперь, считай, нет конечностей. Смешно, жизнь. Я оценил. Зря не сломал позвоночник ещё раз до того, как стал обычным. Глядишь, сросся бы нормально. А не как сейчас».

— Полтора года всего прошло, — тихо сказал Миша, доставая из пачки вторую сигарету, и чиркнул колёсиком зажигалки. — Не теряй надежду.

— Ерунда. Как сказала в тот день Маша: «Надежда — медленная смерть, и чем чаще ты о ней мечтаешь…».

— Это не Маша.

— Нашу сестру звали Маша. А она — сестра. Так что всё сходится. Вся семья в сборе.

Их прервал громкий стук в металлическую дверь сарая. Кто-то бился внутри, подобно пойманному в капкан зверю. И кричал так же страшно.

— Зря ты влил ей тогда в глотку свою кровь, — оглянувшись на звук, со вздохом подытожил Миша, и стряхнул на землю пепел.

Максим пожал плечами:

— Не мог иначе. На тебя могли повесить её убийство, хоть и по неосторожности. А так… Маша… — он проигнорировал укоризненный взгляд брата и указал на левую часть лица, из-за шрамов похожую на треснутую глиняную маску. — … была готова на что угодно ради бессмертия, в отличие от меня. Она мечтала о нём — она его получила. Но бессмертие не равно свобода. Это я понял давно. И она поймёт. У неё теперь на это есть вечность.

Маша подвинулась ближе к батарее, с наслаждением вытягивая озябшие ноги в толстых цветных носках. Конец октября, как и обычно, выдался холодный, с ночными заморозками и ледяным, пронизывающим до костей ветром.

А на Машин день рождения всегда выпадал первый снег.

Сегодня Маша впервые боится снега. Он — символ того, что наступил её восемнадцатый день рождения. К вечеру позвонят в дверь. Суровые на вид люди, все, как один, одетые в длинные пальто и остроносые кожаные сапоги, зададут вопрос: «Сколько человек ты готова убить, получив на это Лицензию?», а затем, скрупулёзно записав детали, уйдут, оставив за собой растерянную, сомневающуюся в правильности выбора девочку.

Раздавшийся звонок заставил покрыться холодным липким потом. Маша сглотнула, чувствуя нарастающую головную боль, но тут же с облегчением выдохнула. Звук исходил от стационарного телефона.

Ответив на вызов, Маша поднесла трубку к уху. На том конце провода прозвучал голос её бывшего заклятого врага, а теперь — лучшего друга, Вани.

— Маруська, с днюхой! Желаю тебе всего и побольше! — Ванька затараторил так быстро, что Маша с трудом различала слова. — Короче, я вчера отца развёл, как котёнка! Подливал коньяк в чай, пока у него язык не развязался. Ну и выяснил кое-чего…

Ваня замолчал, ожидая реакции. И Маша, знающая, что отец друга работает в Лицензионной Системе, чуть не задохнулась от нетерпения. Но продолжила разговор нарочито-спокойным тоном, подозревая, что если начнёт выяснять подробности, то не добьётся от Ваньки ответа. Тот запросто из-за вредности мог замолчать, переводя тему.

— Да? Понятно. За поздравление спасибо, кстати. Вечером встретимся? — Она даже зевнула для достоверности, чтобы у Вани не возникло сомнений в незаинтересованности.

— Встретимся, — обиженно засопел в трубку Ванька. — Какая ты не любопытная. Короче! Всё равно расскажу.

Маша подпрыгнула, победно вскидывая руку вверх, но тут же, тихонько застонав, присела на кушетку. К пульсирующей боли присоединилась тошнота, и девочка, зажмурившись, сделала несколько глубоких вдохов.

— К тебе придут после шести. Двое. Чем большее число желаемых смертей ты назовёшь — тем внимательней за тобой потом будут наблюдать. Система за справедливость, сама знаешь. А если ответишь «ноль», то вызовешь подозрения. Могут даже на психиатрическое обследование отправить. Мол, имея возможность, не иметь желания — ненормально. Значит, с головой проблемы.

«Даже не представляешь, как ты прав», — мысленно хихикнула Маша, вспоминая маму, но вслух произнесла совсем другое: — А ты сколько назовёшь, когда к тебе придут?

— Я-то? — Ванька задумался. Маша слышала, как он нервно грызёт ногти, перебирая в голове варианты. — А фиг его знает. Ну точно не полсотни максимальные. Пятнадцать, наверное. Мало ли, как жизнь дальше повернётся… Мне семнадцать лет ещё, а я, знаешь ли, уже согласился бы парочку людей укокошить. Так что и тебе советую: бери с запасом. Не пригодится — так оставишь на старость, будешь вредных соседок истреблять. Они цветы из клумбы выдергивают, а ты им — раз! — и клюкой в глаз.

Ванька рассмеялся собственной шутке. Но Маша не слышала его, обдумывая следующий вопрос.

— А твой папа не говорил, что делают с людьми, если те выбирают… — девочка понизила голос до шёпота. — …бездну?

— Ты чего? — испугался Ванька. — Я что, самоубийца, о таком спрашивать? Знаю только, что им срок до тридцати пяти лет отмерен будет. А уж что потом происходит… Слышал от одного знакомого, — он тоже понизил голос, — что тех, кто назвал неограниченное число, Система забирает. Но не убивает — по крайней мере, их фотографии потом не вывешиваются на площади, как обычно. Может, их превращают в специальных агентов?

— Или проводят над ними опыты…

— Маруська, давай гадать не будем! Ты назови любую цифру, но не больше двадцати. Так и подозрение не вызовешь, и слежку за тобой не установят. Поняла?

— Поняла, — кивнула Маша, словно бы Ванька мог её видеть, и нашарила в кармане блистер с таблетками. — Мне пора. Надо ужин приготовить, скоро родители с работы вернутся.

— Как они, продолжают ругаться? — голос у Ваньки был сочувствующий, и Маша постаралась не заплакать.

— Ага. Гибель дедушки мама ещё спокойно пережила. Когда папа до смерти забил бабушку — разнесла квартиру. Но после того, как он убил Дашу, потому что она «неродная кровь»… Мама и так всегда злилась, ругалась, наказывала меня. А тут как с цепи сорвалась. Каждый вечер жалеет, что выбрала «ноль», и не может отомстить за гибель родителей и старшей дочери.

— Бьёт?

— Да. Недавно по лицу мне разделочной доской дала. Я до сих пор на жабу похожа.

— Ну, была лягушкой, а стала жабой. Выросла в должности, — засмеялся Ваня, но тут же исправился: — Шучу, шучу. Хотел настроение тебе поднять.

— Ага, — кисло откликнулась Маша, уже не сдерживая слёз. — Поднял. Ладно, мне и правда пора. До вечера!

— Давай.

Положив трубку, девочка ещё с минуту разглядывала разрисованный настенный календарь, висящий возле телефона. Числа в нём были зачёркнуты чёрным фломастером, и лишь одно, сегодняшнее, обведено красным кружком. День, который так ждала бабушка, с любовью вышивая красивую картину с Машиным портретом.

Маша очень любила бабушку, и раньше они подолгу болтали вечерами, обсуждая события в школе, первую любовь, драки с Ванькой — тот часто задирал Машу, то отвешивая подзатыльники, то обзывая.

Со смертью бабушки что-то лопнуло в груди, разрывая душу на части. И девочка, воющая ночами в подушку, в один день не сдержалась и подошла к Ваньке.

Тот сначала принялся, как обычно, высмеивать её на публику. А после уроков, заметив покрасневшие от слёз глаза, отвёл Машу в сторону и потребовал объяснений. И она рассказала: и про деда, и про бабушку, и как боится засыпать ночью, ожидая, что пьяный отец придёт к ней и убьёт.

Ванька терпеливо слушал. А затем крепко обнял и, положив подбородок на макушку девочки, извинился. Поклялся, что теперь они всегда будут вместе.

Тогда Маша поняла, что нашла хотя бы одного человека, которому до неё есть дело. И влюбилась.

Паша снял зубами перчатку и, выудив из внутреннего кармана телефон, сверился с картой. До конца маршрута оставалось минут десять, если срезать через дворы. А до конца зарядки — около трёх.

Раздался звонок.

Паша вынул изо рта перчатку и, перед тем как ответить, раздражённо вздохнул.

— Кир, что-то срочное? Сейчас телефон сдохнет!

— Ну и где ты там?

— Да иду я! Перед парком уже.

— Так быстрее иди!

— Каким образом, взлететь что ли, — буркнул Паша, перешагивая невысокий заборчик, разделяющий двор от проезжей части.

— Ногами, дружище, ногами!

— Короче! Чё хотел?

— Сигарет купил?

— Купил! Все магазины закрыты уже, мне пришлось полрайона оббежать!

На фоне раздался громкий девичий смех. Наверное, Паша тоже посмеялся бы сейчас с удовольствием, потягивая виски в уютном кресле. А после бы наложил в тарелку салат и, откупорив шампанское, разлил по бокалам кокетливо поглядывающим девчонкам. Но всё это — там, где-то в десяти минутах ходьбы. А Паша — здесь, на морозе, среди припорошенных снегом машин, безлюдных тёмных дворов и неба, усыпанного горстями звёзд.

— Ладно, давай, ждём. Набери, как около дома будешь.

— Да мне до дома этого добраться бы! Зарядки осталось мало. — Паша с раздражением пнул кусочек льда, и тот, отскочив от бордюра, приземлился рядом с урной.

Но Кирилл уже не слушал, вполголоса отвечая кому-то, что бенгальские огни и шторы — не самое лучшее сочетание, и сбросил вызов, не прощаясь.

«Бенгальские огни и шторы — как селёдка с молоком, — подумал Паша, с тревогой косясь на узкую красную полоску в правом углу экрана. — Как кошка с собакой. Как Давид и Голиаф. Как я и люди».

Но обещание, данное одногруппнику Кириллу, — что Паша будет отмечать Новый год со старыми друзьями, — перевесило нелюбовь к шумным вечерам.

Телефон, мигнув напоследок логотипом, окончательно погас.

— Блин! Ну, твою мать! Что ж за невезуха такая…

Паша потряс его, безостановочно зажимая кнопку включения. Затем спрятал бесполезный аппарат в нагрудный карман, надеясь отогреть.

Впереди замаячила тропка между двумя домами, уходящая в глубину небольшого парка. В темноте последней декабрьской ночи, готовой к мириадам салютных огней, парк выглядел жутко. Скелеты деревьев тянули свои костлявые руки вниз, будто пытаясь ухватить за плечи одиноких путников; скамейки без спинок по бокам дорожек, утопающие в снегу почти по сиденья, походили на гробы.

— Так, спокойно, брат, — еле слышно шепнул себе Паша. — Как там было на навигаторе… За воротами прямо, первый поворот направо, дойти до памятника Чехову и сразу же взять левее. А там выход к остановке, через дорогу от которой и нужный дом. Всё просто, как два пальца обоссать.

Подбадривая себя и бурча под нос надоевшую до оскомины новогоднюю песенку, Паша миновал вход и зашагал по дороге. Парк отозвался на скрип снега от шагов, зашумел кронами. На секунду Паше показалось, что деревья, качаясь от ветра, кричат. Он испуганно замер, прислушиваясь. Нет, это не деревья. Звук был реальным, пронизанным болью. Кто-то действительно тоненько визжал. Ему вторила пара других голосов — громких, с отчётливо сквозившим в них весельем.

«Собака, что ли? Не разобрать. На хер вы выперлись на улицу-то, а? Сидели б дома, шампанское пили и мандаринами закусывали, — с нарастающим раздражением подумал Паша. Мороз и ожидание тёплой квартиры требовали ускорить шаг, не сходя с намеченного пути. Совесть же, каждый раз вздрагивающая от очередного визга, гнала на бессловесную мольбу о помощи.

«Ох, пожалеешь, брат, нутром чую — вступишь в говно по самые яйца».

Проиграв бой, Паша последовал на звук. Ноги вязли в снегу, затрудняя движения, носки промокли насквозь. Пальцы онемели — Паша похлопал себя по карманам, пытаясь нащупать перчатки, и не нашёл их. Возвращаться же, впотьмах пытаясь разглядеть чёрную ткань, показалось глупым, и Паша вздохнул, смиряясь с потерей.

Звук стал ближе и отчётливей — теперь Паша различил мальчишеские голоса. И скулёж, несомненно, принадлежавший животному.

На небольшой поляне, надёжно укрытой от посторонних глаз елями, сидели три пацанёнка лет пятнадцати. Один из них держал за загривок маленького чёрного пса, пытавшегося выкрутиться из захвата.

— Давай, Жека, он ща мне руку сломает! — сплюнул на землю мальчик в красной шапке, и пнул пса по рёбрам. Тот снова завизжал, завертел головой в попытках укусить обидчика.

— Заткнись, не мешай! Держи лучше крепче, а то вырвется.

— Да я и держу! Мелкий, но сильный какой, так и не скажешь, что бродячий!

— Во, горит, горит, Юрец, оборачивай!

Паша не сразу разглядел, что происходит, а как понял — обомлел. Пацаны засунули в пасть пса зажжённую петарду, и тот, которого назвали Юрцом, мгновенно замотал вокруг скотч, не позволяя псу выплюнуть снаряд.

— Вы чего делаете, твари! — Паша бросился вперёд, в долю секунды оказываясь возле подростков, и с силой пнул ближайшего под задницу. Пацан повалился, зарываясь лицом в снег, и два других испуганно воззрились на Пашу. Он не стал медлить — схватил одного за рукав, крутанул по оси и отпустил, отправляя в сугроб. — Суки, он же живой, ему больно! А ну стой, паскуда!

Последний из мальчишек, бросив друзей, рванул в сторону дорожки. Больше ждать времени не было. Пёс попытался убежать, но Паша в один прыжок оказался рядом и, зажав бедолагу между коленей, подцепил край липкой ленты. Замёрзшие пальцы не слушались, и дважды соскальзывали, лишь царапая ногтями собачий нос.

— Блядь! Потерпи, мой хороший, ещё чуть-чуть…

Паша смог ухватиться и потянул скотч на себя, но пёс дёргался, глухо скулил.

Казалось, что время остановилось. Последний моток, вырвавший клок шерсти, вызвал ликование. Паша выхватил петарду из пасти пса, вздыхая с облегчением, и в этот момент она взорвалась, оглушая, и усеяла окрестности искрами и прогорклым дымом.

Пёс взвизгнул, шарахаясь в сторону, и устремился в темноту вслед за скрывшимися пацанами.

Паша остался один. От боли в глазах потемнело, и он стиснул челюсти. Глаза заслезились, дым наполнил лёгкие, вызвав надсадный кашель. С руки свисали ошмётки кожи и мяса, а вместо двух пальцев торчали уродливые обрубки. Кровь залила рукав, окрасила тёмным снег.

— Вляпался, сука, как знал, — дрожащим голосом подметил Паша, разглядывая изувеченную кисть, и, не сдержавшись, истерически рассмеялся: — Вот теперь можно и обоссать.

Он не заметил, как тело повело в сторону. Холодный снег с готовностью облепил щёку, забился в нос.

В голове, в такт боли, пульсировали вялые обрывки мысли — единственное, на что хватило сил:

«Сдохну… Как дворовый пёс. И никто… Никто не вспомнит. Сам всех… оттолкнул. Сам решил, что… не нужны люди. А теперь… никто не станет… искать. Если выживу, Господи… Клянусь: всё… исправлю. Заведу… друзей. Помоги… Помоги только. А если не заслужил… То сжалься хоть… Направь кого… чтоб не одному тут… замёрзнуть…».

Дыхание замедлилось, воздух из лёгких выходил толчками. Сердце пропустило один удар, за ним второй. Тело стало невесомым, словно сотканным из снежинок.

«Чуть… чуть… Оста…лось чу…».

Паша чувствовал, что взлетает. За спиной выросли огромные крылья, разметали снег. Боль утихла, оставив вместо себя пустоту. Разноцветные всполохи окрасили небо, и на секунду стало светлее.

«Са…лют… — промелькнула догадка, и Паша дёрнул уголком губ. — В мою… честь».

Он был готов.

Но внезапно что-то изменилось. На грудь давило нечто мягкое, осязаемое. Прижимало обратно к земле. Не давало воспарить, оставив в прошлом страдания. Не позволило стать со снегом единым целым. Лишило исполинских крыльев, будто растопив их теплом. Заставило судорожно хватать ртом воздух, стонать от кусающего лицо мороза. Тело с трудом принимало прежнюю форму. В кисти снова запульсировала боль, возвращая сознание. Чья-то жизнь сплелась с Пашиной воедино, придала сил.

Паша глубоко вдохнул и попытался сфокусироваться. Заиндевевшие ресницы мешали обзору. Он не сразу понял, что именно не пускало его. А когда различил, то едва поверил: на груди у него, свернувшись калачиком, лежала небольшая чёрная тень.

Паша с благодарностью закрыл глаза, убаюканный свистом ветра. Начавшаяся метель укрывала их со спасённым псом, словно пуховым одеялом.

Вдалеке зазвучали приглушённые крики. На секунду показалось, что в них сквозят знакомые ноты. И повторяющееся раз за разом имя.

«Кир», — с удивлением подметил Паша.

Пёс поднял голову. Залаял громко, заливисто. Протяжно завыл, и по лесу прокатилось эхо. Голоса усилились — их обладатели приближались, не переставая искать.

Паша улыбнулся, рассматривая небо, с которого вместе со снежинками падали салютные огни, похожие на звёзды:

«Спасибо, Го… Господи. Я… не… один».