© Зверев С., 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

– Стартуем, – прошептал Медведь и нажал на кнопку.

Жахнул взрыв, ударил по барабанным перепонкам. Грохот гулко прокатился по ущелью, отражаясь от черных, с белыми проплешинами снега скал.

Внешне ничего особенного – не было голливудских эффектов, поднимающихся клубов дыма и рокочущего пламени. Просто сотряслась почва, выплеснулся огонь и расцвел пыльный дымный цветок. Но эффект был смертельный – осколки радиомины рассекали воздух и тела.

С тщательно выбранной огневой точки Влад отлично видел всю картину. Извилистая, тянущаяся вдоль пропасти горная дорога. Валуны и обломки скал – некоторые могут служить укрытием, но вместе с тем в них легко замаскировать противопехотные мины. И караван внизу – лошади, груженные тюками, моджахеды в халатах, увешанные оружием. И черное крыло смерти, которая рванулась вниз с горного склона, жалящего огнем замаскированных огневых точек.

Две лошади и три человека рухнули, сметенные взрывом. Остальные моджахеды, ученые и опытные, тут же попытались рассредоточиться. Ухнул второй взрыв. Посыпалась каменная крошка. Вслед за грохотом понеслись над скалами вопли боли и отчаяния.

Запели пули. И заработали автоматы. Огни моджахедских трассеров прочертили вечереющее небо. Рявкнули две «Мухи».

В засаде не зевают. Главное огневое поражение противнику наносится в первые секунды, когда тот еще не понял, что происходит, не успел занять выгодные позиции, схорониться, засечь огневые точки и пристреляться.

– Прими посылку. – Влад выжал спусковой крючок, снайперская винтовка дернулась в его руке. Фигура в восточном халате дрогнула и выронила пулемет Калашникова. Цель отработана. Следующий…

Все распределено, рассчитано. Маскировочный комплект фактически сравнял бойцов-десантников с местностью. Беспламенное, бесшумное оружие превращало их в ангелов мщения, сеющих смерть. Оборонявшиеся не могли засечь, откуда в них били, и в ответ поливали наугад горы свинцом – бестолково и беспорядочно.

Оборудована засада была с толком. Основные, запасные огневые точки, маскировка. Медведь был признанным мастером. Каждый десантник имел свою цель, свой порядок действий. Свой сектор обстрела. Оставалось только отработать качественно.

Влад поймал в прицел «винтореза» еще одну фигуру: бородач, приближенный оптикой, пробежал и пытался спрятаться за трупом лошади – это как взрослому человеку спрятаться в коробке из-под телевизора, все равно ноги торчать будут. При этом бородач кричал гортанно, отдавая приказания. Ясно, командир!

Пуля снесла его. Аккуратно. Ювелирно. С расчетом, чтобы человек выжил. Должен выжить, сволочь!

Это была не война. Это был тир. Внезапность, огневой напор, выгодные огневые позиции – и за считаные секунды больше трех десятков опытных, закаленных в бесконечной войне моджахедов были уничтожены. Они расслабились. Посчитали, что идут по своей, родной территории, контролирующейся движением «Талибан». И просчитались. На войне нельзя быть уверенным ни в чем…

– Алла акбар! – заорал последний из оставшихся, поливая склоны из ручного пулемета – щедро, не жалея патронов, понимая, что они ему больше не понадобятся.

Казак расчетливо всадил ему пулю в грудь…

Все, караван закрыт!

Медведь подал сигнал, и десантники двойками – один впереди, другой страхует, – держа на мушке распластанные тела, двинулись вниз по склону. Из-под тяжелых десантных ботинок сыпались мелкие камешки.

Влад заметил шевеление и впарил в дернувшееся тело пулю. Заповедь – не забывай сделать контрольный выстрел.

Контрольные выстрелы прозвучали еще несколько раз. На каменистой дороге распластанные, разорванные взрывами тела людей и лошадей. Ошметки мяса. Кровь. Пороховой дым. Гарь. Разбросанное оружие. Стреляные гильзы. Поле боя!

Влад осторожно приблизился к главарю. Раненный в плечо, контуженный, тот зашевелился за лошадью, пытаясь выдернуть гранату. Влад кинулся, сжал руку с гранатой.

Главарь взревел, но Влад вышиб из него сознание, ударив ладонью – сильно, но аккуратно. Кровь натекла. Рука скользила.

Аккуратно разжал пальцы. Сделал знак. Бойцы кинулись в укрытия. Вытащил гранату – это была «эфка». Рванет – на сто метров никому мало не покажется.

Бросил в сторону обрыва и упал.

Ухнуло…

Влад поднялся. Все, больше опасности нет. Пленный без сознания. Но на всякий случай надо связать ему руки веревкой.

Все зачищено – подал Влад знак. И огляделся.

Вот оно! То, что искали! Иссеченные осколками мешки, из них струйкой сыпался, смешиваясь с пылью, белый порошок.

– Как обещано – три сотни кило, – прикинул Медведь, спускаясь со склона…

Караван ждали второй день. Он должен был прийти еще вчера. Источник, скинувший информацию, ни разу не ошибался. Но вчера не пришли. Задержались на день.

У моджахедов все было просчитано. Погранцы должны были пропустить груз на ту сторону. Купленный командир заставы обещал окно. Дальше груз был бы на автомобильных камерах, как на надувных лодках, переправлен через реку Пяндж. Перекинут соратникам в один из аулов. А дальше начал бы свое движение в сторону России. Потянулись бы на самолетах и по «железке» десятки нищих, доведенных до отчаяния своим бедственным положением таджикских курьеров – за две сотни долларов за рейс они готовы рисковать жизнью и свободой. Проглоченные пакеты, тайники с двойным дном – это уже детали. Главное, сотни килограммов заразы хлынули бы на российские улицы и собрали бы свой гибельный урожай.

– Взвешивать не будем, – усмехнулся подполковник Хорунжий – инициатор операции, сотрудник Управления внешней разведки России. С ним десантная группа ходила на дело уже второй раз. И все в масть!

– Перевяжи, – кивнул Казаку Медведь.

Тот сделал перевязку, воткнул иглу шприца в предплечье бородатому пленнику, выглядящему лет на пятьдесят, но наверняка моложе – горы старят быстро. Моджахед очнулся, попытался укусить десантника, а потом взвыл по-волчьи.

– Алла акбар! – Глаза его остекленели, в них появилась какая-то отрешенность от всего земного. Потом они наполнились ненавистью, и он на очень корявом, но все-таки русском языке прокаркал: – Убей меня!

– Это успеется, – недобро заметил Казак.

Возможно, его и убьют. После того, как выдавят все, что он знает. Но об этом уж пусть голова болит у внешней разведки. Это их трофей.

Отрабатывать караван пришлось в тяжелых условиях. Перехват на таджикской территории был нереален – окно держали погранцы. Поэтому командир разведывательно-диверсионной группы Медведь принял нестандартное решение – нырнуть на территорию Афгана. Благо ребята его знали местность как свои пять пальцев. Хаживали не раз.

Окопались, выбрали место. А после этого самая тоскливая часть работы – ожидание…

Триста кило героина! И пленный. Хороший улов.

– Все подчищаем и уходим, – приказал Медведь.

Мешочки с героином свалили в кучу. Порошок, подхваченный ветром, разлетался в разные стороны, как пурга, смешивался со снегом.

– Ну-ка! Гуляй, рванина! «Лимон» не деньги!

С этими словами Казак, отойдя на почтительное расстояние, всадил в сложенную кучу заряд из огнемета «Шмель».

Вакуумный взрыв. Огненный шар. И остатки неспаленного порошка, повисшие в воздухе.

Героин здесь, на таджикско-афганской границе, стоит меньше доллара. В Москве оптовая цена – полтинник «зелени» за грамм. Итого – пятнадцать «лимонов». А если разбадяжить и пустить в розницу – в два-три раза больше.

Такое количество денег сознанием охватить офицеру, у которого зарплата бывает через раз, тяжело. Не охватывается это сознанием. Да и не нужны поганые кровавые деньги настоящему русскому офицеру. А в офицерской десантной разведывательно-диверсионной группе вояки были настоящие. Без подделки и фальши. Иные не приживались.

Подполковник Хорунжий посмотрел на огонь и произнес с какой-то вовсе не присущей моменту задумчивостью:

– Наркота. Героин. Это кровь, которая струится по жилам прогнившего мира. За их счет финансируются незаконные секретные операции. Совершаются государственные перевороты. Тлеют горячие точки.

– Сатанинское зелье, – кивнул Влад. – Черти его варят.

– Однажды появится такое, от чего мир вздрогнет. И мы будем вспоминать эти тюки с героином с ностальгией. Нам будет казаться, что это детское питание, – добавил Хорунжий.

– Да ладно страху нагонять, – встрял Медведь.

Его волновали конкретные заботы – как доставить языка и уйти без проблем. А потом – Подмосковье. Расположение полка спецназа ВДВ. Боевая работа… И дальше – где вспыхнет очередной пожар.

Влад с неожиданной настороженностью посмотрел на Хорунжего. Тот завороженно уставился на горящие миллионы долларов, огонь плясал искорками в его глазах. А еще в его взоре было нечто странное, неприятное… Алчное.

Уже позже Влад не раз вспоминал тот день. «Мы будем вспоминать тюки с героином с ностальгией…» Кто бы мог тогда подумать, что слова эти окажутся пророческими. И что Влад с Медведем через несколько лет окажутся на острие удара.

Человек наступил на какую-то вязкую грязь. Надо же, новенькие австрийские туфли – и по дерьму в них ходить! Лучше бы резиновые сапоги-мокроступы надел.

Ничего. Зато место хорошее. Отличное место для подобных рандеву. До окраины Болотникова рукой подать, но в радиусе видимости ни одной души, кроме крыс, котов и ворон.

Он огляделся. Перед ним стояло длинное полуразрушенное одноэтажное строение. Когда-то это была фабричка – то ли валенки валяли, то ли дурака. Закрыли ее в начале застоя, да так с тех пор и не собрались сровнять развалины с землей. Стены крепкие, толстые, до революции возведенные, с ними ничего не делалось. Все, что можно отсюда растащить, давно растащено. И здесь поселились дух тлена и потусторонний холодок, свойственные заброшенным строениям.

Он поправил на груди легкую серую кожаную куртку, подровнял черную кожаную кепку, насвистывая, перепрыгнул через кучу земли перед входом. Прошел внутрь. Вдохнул пыльный воздух, закашлялся. Перелез через рухнувшую перегородку. Споткнулся об истлевшую деревянную балку. Чертыхнулся.

Клиент удивился, когда ему назначили встречу в этом месте. Но потом понял: лучше, если их не увидят вместе. Это вопрос жизни и смерти. А может, еще какая-то мысль, скорее всего дурная, пришла ему в голову?

«Кожаный» сжал крепче в руке серебристый «дипломат».

– Кыш, зараза, – прикрикнул он на мелькнувшую серой молнией толстую крысу. – Чем они только тут питаются?

Он прошел в относительно чистую комнатенку. В окно, от которого остались рама и чудом сохранившиеся стеклянные осколки, светило ласковое майское солнце. А продырявленная крыша синела пятнами неба.

В помещении сохранились расшатанная табуретка, трехногий стол. В углу валялся мусор.

– Ох, мать вашу, – послышался знакомый голос.

Пожаловал клиент – широкоплечий парень лет двадцати пяти со стрижкой ежиком. Опоздал он на семь минут. Все чего-то вынюхивал, высматривал. Все хочет быть умнее других. Не доверяет. Ну что ж, его право.

– Как прошло, Дюк? – спросил «кожаный».

– Пока не хватились, мать их. – Дюк витиевато выругался.

Ругался он грязно и неинтересно. «Скучное существо, – подумал «кожаный». – Быдло. Предел мечтаний – срубить легкие деньги. Нажраться водки. Натрахаться. И сдохнуть рано или поздно в разборке от пули или пера. Чтобы все сказали – туда ему и дорога».

– Надеюсь.

– Всего-то полчаса прошло. – Дюк переложил из правой руки в левую объемистый портфель и вытер вспотевший лоб рукавом бежевого плаща. – Бабки при тебе? – Одну руку он как бы невзначай сунул в карман.

– Вот. Подъемные. – «Кожаный» поставил на трехногий стол, который угрожающе качнулся, свой «дипломат», со щелчком отпер замки, приоткрыл крышку и вынул толстую пачку долларов.

– Это чего?! – возмутился Дюк. – Это все?

– Часть.

– А остальные? Шутки шутишь?!

«Кожаный» улыбнулся. Он оказался прав – все-таки в кармане у клиента был пистолет, который теперь поблескивал в руке. Пижонский шестнадцатизарядный «глок» – машинка ни то ни се, недалекими фраерами ценится. Но дырявит она вполне справно, особенно с такого расстояния.

– На. – «Кожаный» протянул еще две толстые, перевязанные черными резинками пачки со стодолларовыми купюрами.

– Не тянет на уговоренное.

– Здесь половина. Остальное на месте получишь.

– Ты чего крутишь-вертишь, жонглер?

– Обеспечиваю себе право на жизнь, – засмеялся «кожаный». – Предусмотрено такое в Конституции.

– За лоха держишь? – недобро прищурился Дюк. Он все не выпускал «глок».

– Не обостряй, – отмахнулся «кожаный». – Где твой товар?

– Вот.

Дюк, не выпуская пистолет, повозился с замками, которые зачем-то закрыл на ключ, будто в случае чего это могло бы уберечь товар от любопытствующих. Открыл портфель. Вынул небольшой серебристый контейнер – тоже запертый. Через секунду распахнул его. Там лежал небольшой целлофановый пакет с темно-серым порошком.

– Здесь все? – спросил «кожаный». Глаза его загорелись. Он старался выглядеть беззаботным, но был не в силах обуздать волнение.

– Все. Только получишь половину. Остальное – когда деньги будут.

– Есть деньги, не бойся. Сейчас выпишу. – «Кожаный» вытащил из «дипломата» еще одну пачку.

Дюк со злым ликованием прищурился. И «кожаный» на миг рассмотрел в этих глазах обещание смерти. Палец слегка дрогнул на спусковом крючке «глока».

– Вот, – будто не замечая угрозы, произнес «кожаный», бросая на стол пачку с долларами.

Дюк кинул на нее жадный взгляд.

– И еще… – Человек в кожанке нажал на спусковой крючок взведенного, снятого с предохранителя и готового к бою «ТТ», лежавшего на дне «дипломата».

Пуля пробила тонкую пластмассу и вошла в живот Дюка, который в ответ всхрапнул, удивленно глядя на убийцу. Качнулся. И рухнул на пол.

«Кожаный» подержал в руке «ТТ». Это машинка профессионалов. Отличный бой. Удобно лежит в ладони. Даже жалко расставаться.

Контрольный выстрел. Все, клиент готов…

– Растяпа ты, Дюк. Твоя судьба быть лохом, – произнес «кожаный» с удовлетворением.

Ему сразу стало легко. Он выиграл партию, впрочем, она и не представлялась слишком трудной. Противник попался не особо искушенный. И какая-то струна пела внутри. «Кожаному» нравилось убивать. Будто отлетающие души передавали ему часть своей энергии. А все переживания, муки совести, все эти выдумки про Родиона Раскольникова, которыми всю плешь проели в школе, – это для лохов. Лох на Руси – это как корова. Молоко дает и на мясо в случае необходимости идет. Судьба у него такая – быть доеным и идти на мясо, приносить доход рачительному хозяину. А «кожаный» считал себя именно хозяином жизни, человеком, который сам строит свою судьбу.

Он погладил целлофановый пакет. Подумать только, что золото и платина – просто дешевый металл по сравнению с этим веществом. Немного труда, и оно превратится в серые таблетки – билет в прекрасные миры. «Елочка» – самый совершенный в мире наркотик. Мечта любого, кто готов сжечь свои мозги за час кайфа.

– Арбайтен унд копайтен, – произнес человек.

Действительно, ему предстояла еще работа. Лопата припасена заранее. Нужно так закопать труп, чтобы нашли не скоро.

Три часа на стареньком, трясущемся «Ту-154» – это про такие летающие примусы говорят по телевизору, когда речь заходит об исчерпанных ресурсах отечественной авиации.

«Все разваливается, хиреет. Окружающий мир будто покрывает ржавчина… Почему должны нормально летать самолеты в стране, которая, как трухлявое дерево, изъедена жадными термитами всех мастей?» – подумал Медведь. Ему стало грустно от этих мыслей.

Самолет замер на поле. Пассажиры заспешили к двери.

– До свидания. Счастливого обратного полета, – мило попрощался Медведь с симпатичной стюардессой у выхода.

– Заглядывайте еще. – стюардесса улыбнулась ему чуть приветливее, чем положено по инструкции. В ее глазах зажегся интерес к этому человеку. Как ни крути, а двухметровый, атлетически сложенный, с густыми русыми волосами мужчина с первого взгляда вызывает в женщине подсознательное желание покориться ему. Женщине хочется, чтобы вот такой громила взял ее за волосы и оттащил к себе в уютную пещеру, где всегда горит огонь и полно мяса мамонтов.

Стюардесса Медведю понравилась. Поворковать бы пару минут. Взять телефончик. Встретиться. Сводить в ресторан. Как это делается обычно. В любом мужчине тоже подсознательное желание при виде женщины взять ее за волосы и оттащить к себе в пещеру, кинуть на ворох шкур и… Прочь посторонние мысли! Он прилетел в Семиозерск работать. И нечего размякать от женских ножек в мини-юбке.

«Жизнь десантника прекрасна, как стюардесса. Но порою бывает короткой, как ее юбка», – неожиданно вспомнились Медведю слова его первого комбата. И от этого стало как-то тревожно. Не нравилась Медведю эта командировка. Ох, не нравилась…

На летном поле было душно и жарко. Вообще, конец весны – начало лета выдались теплые. Медведь провел рукой по вспотевшей шее.

Такси домчало до города за сорок минут. Таксисты оказались здесь не такие наглые и алчные, как в Москве. И за то спасибо. Деньги у Медведя хоть и немереные, но не его.

До встречи осталось два часа. Как раз хватит, чтобы перекусить в кафе. Он зашел в уютный подвальчик с многообещающим названием «Приют гурмана». Там было немноголюдно. Томно истекала из динамиков медленная музыка. Подпорхнул заискивающе улыбающийся официант.

– Пожалуйста. – Он протянул увесистую книженцию меню, в которой красовались цветные фото предлагаемых блюд.

В кафе цены тоже далеко отставали от московских. Медведь заказал салат, мясо с грибами в горшочке и пирожные. Страсть к пирожным у него с детства, ничего не мог с собой поделать. Хорошо еще, бог дал фигуру, которая не обрастает за неделю расслабухи жиром.

– Вино? Коньяк? – осведомился официант.

– Сок есть?

– Вишневый. Черная смородина. Апельсиновый.

– Вишневый.

Медведь любил хорошо, со вкусом поесть. Два часа на безмятежную жизнь. А потом – что сей день готовит? Что такого наговорят через два часа? Возможно, нечто необычное. Экстренная встреча – такое случается нечасто. Тут что-то должно произойти неординарное, если человек пренебрег всеми правилами и напрямую запросил контакта.

Когда Медведь вышел из «Приюта гурмана», оставался почти час. Как раз хватит, чтобы покрутиться по городу. Осмотреть достопримечательности. И убедиться, что вдруг не обрел «хвост».

Вообще-то слежке взяться неоткуда. В Москве, во всяком случае, ее не ощущалось. И здесь непохоже, чтобы она появилась. Но береженого бог бережет. Он отлично знал, что в таких делах, как проведение встреч, никакие предосторожности не бывают излишними. Окажешься невнимательным, пренебрежешь мерами безопасности – спалишь и себя, и всю агентурную сеть.

Оставшийся час Медведь потратил с толком. Он проехался по центру Семиозерска. Сменил два такси. Освоил местный общественный транспорт.

Город как город, обычная русская провинция. Почти миллион жителей. Коптящие небо заводские трубы. Главная площадь с желтыми зданиями с толстыми колоннами – раньше здесь располагались облисполком и обком, а ныне обосновались областная администрация и губернатор. Памятник Ленину так и остался стоять в центре площади – стандартный, с вытянутой рукой, в кепке. Борьба с памятниками не докатилась сюда. Здесь улюлюкающие безумные толпы не сметали былых идолов с пьедесталов. У подножия гранитного вождя лежали цветы.

Слежки за своей персоной Медведь не обнаружил. Часы на башне здания областного драматического театра показывали тринадцать тридцать. Пора.

Человек должен появиться в зеленом скверике напротив магазина «Семь озер» – трехэтажного стеклянного куба. Здесь было достаточно многолюдно.

Медведь прошел мимо праздничной, с веселыми разноцветными луковками пятиглавой церкви. Миновал ряды ларьков, выстроившихся вдоль проезжей части. Динамики на одном из них издавали звуки последнего хита – песню Люды Кош «Эти милые кудряшки».

Вот он. Синий «жигуль» остановился на стоянке около «Семи озер». Из машины вышел невысокий мужчина в очках. Минута в минуту. Пунктуальность – она радует в окружающих. Самому же быть пунктуальным нудно. Русский человек должен иметь зазор – плюс-минус четверть часа. Медведю это было жизненно необходимо. И вместе с тем жизнь заставляла его тоже быть пунктуальным и точным до тошноты.

Теперь человечек пошатается минут двадцать по городу, а Медведь еще раз проверит, не прилепилась ли к нему «наружка». А потом беседа в заранее обговоренном уютном местечке.

Очкастый протолкался через ряды торговцев цветами и шмотками, приблизился к пешеходному переходу. Остановился.

Мигнул красный свет для пешеходов. Несколько особо ретивых бегом попытались перемахнуть проезжую часть и заметались среди набирающих скорость машин, успешно достигли «другого берега». Русская коррида – игра с разъяренными авто. Национальный вид спорта.

И тут Медведя кольнуло. Он вдруг с ясностью увидел нарушение порядка вещей. Что-то тут не то.

Из-за здания магазина вырулила белая «Волга».

Очкарик стоял, беззаботно пялясь на светофор.

А Медведь понимал, что не успевает. Между ними не меньше ста пятидесяти метров. Даже не докричишься в уличном шуме.

«Волга» прибавила скорость, вильнула.

Застучал автомат. Его треск резко перекрыл уличный шум.

Очкастый рухнул, как сноп. Рядом с ним повалилась на асфальт женщина с хозяйственной сумкой.

«Волга» резко рванула с места. Автоматчик откинулся в глубь салона.

Вслед за стрекотом автомата пронесся отчаянный женский крик. Толпа забурлила. Кто-то кинулся в сторону. Кто-то стоял как вкопанный. Но опасность уже прошла. Киллеры сделали свое дело.

Медведь не сдвинулся с места. Его лицо ничего не выражало. Он кинул взгляд в сторону копошащейся толпы, людей, склонившихся над распростертыми телами. Обернулся. Неторопливо, будто его все это не касается, пошел прочь.

Все. Надо первым рейсом отбывать отсюда. А потом – разборы полетов у Гермеса.

Нужно готовиться к активным действиям.

Семиозерск оказался негостеприимным городом. Только что на глазах старшего оперуполномоченного по особо важным делам Главного управления по борьбе с бандитизмом МВД России, бывшего офицера-десантника Олега Денисова, проходившего в подпольной организации «Пирамида» под псевдонимом Медведь, убили его агента. Убили человека, которого он знал не один год и за которого мог поручиться головой.

Казалось, мир сразу поблек. Он всегда меркнет, когда теряешь в нем кого-то. И холодеет – это холод дыхания смерти, в очередной раз безжалостно взмахнувшей своей косой.

В самолете Денисов сидел, прикрыв глаза. Ему хотелось заснуть, забыться. Но сон не шел. И водкой не зальешь боль – нужно иметь ясную голову, чтобы доложить о происшествии и думать, думать, думать. Все складывалось плохо…

– Готовьтесь, девочки. Заказ, – потер руки, зачесавшиеся в предчувствии денег, диспетчер.

Офис «Медеи» располагался в девятиэтажном доме около метро «Серпуховская» и занимал трехкомнатную квартиру, где постоянно ошивались три-четыре рабочие девки, шофер и охранники. Чаще интимные фирмы работают по другой схеме – девочки и мальчики сидят по домам и ждут вызова, на телефоне сидит диспетчер и, получив заказ, прозванивает исполнителям. Но это сказывается на оперативности работы, а значит, и на доходах.

«Медею» пытались закрывать не один раз. Но она снова и снова восставала из пепла. Сотрудники органов проводили мероприятия, задерживали персонал, изымали документацию, все пытались доказать, что имеет место проституция и сводничество. Но по документам оказывалось, что девочки вовсе не заняты древнейшей профессией, а оказывают услуги по психологическому расслаблению, знакомят иностранцев с достопримечательностями столицы. Милиция верила в подобные уставные задачи фирмы с трудом. Но и в милиции люди работают. Надо попросту вовремя кое-кому отстегнуть, кое с кем побарахтаться в постели и кое-кому продать информацию на клиентов – ведь если не стучать, то долго не протянешь, никакие взятки не помогут.

– Коленька, меня направь. Уже почти сутки простаиваю, – присела рядом с диспетчером – парнем лет восемнадцати – толстая черноволосая де-ваха.

– Не, Ленка, – покачал Коля головой. – Требуют среднегабаритную. И блондинку. Для Натахи заказ.

– Чурбаны, что ли? – спросила Натаха – как раз блондинка и габаритами именно средняя.

– Когда это чурбанам худые нравились? – резонно заметила Ленка. – Чурбаны любят, чтобы женщины много было.

– Русский. Триста баксов, – сообщил диспетчер. – На всю ночь.

– Капитально!

– Ленинский проспект. Помню этого чудика. Он уже однажды заказывал у нас. Светлана ездила.

– Ну и что?

– Псих какой-то, – произнес диспетчер скучающе.

– Садик? – заволновалась Натаха.

– Нет, не садист. Просто чокнутый.

– Это не страшно, – отмахнулась Натаха.

– Давай, Натаха, собирайся. И побыстрее. А то выговор получишь, – усмехнулся диспетчер.

История с Наташиным выговором служила предметом постоянных шуток. В прошлом году оперативники из УВД округа сняли Натаху прямо с клиента и отправились в «Медею» выяснять, какие это такие достопримечательности показывала сотрудница фирмы клиенту. Тогда и появился официальный приказ, в котором черным по белому было начертано: «За половое сношение с клиентом объявить экскурсоводу Н. Шавиной строгий выговор». Кстати, его так и не сняли, хотя работала Натаха ударно.

Вскоре со двора дома выехала белая «девятка». Рядом с водителем сидела Натаха – рабочая лошадка, на белом теле которой паразитировали все остальные. На заднем сиденье вальяжно разлегся охранник, в обязанности которого входило и получение денег, желательно вперед. Случалось, что крутые клиенты гнали охранника взашей и без денег, а девушку осваивали всю ночь во всех мыслимых и немыслимых позах. Для подобных инцидентов существовала «крыша» – крутые парни, готовые выбить деньги хоть из самого черта. Впрочем, черти бывают разные, случалось, и «крыша» не помогала – ее встречали с автоматами и в грубой форме обещали отпетушить. Тогда руководитель фирмы Гарик Айвазов набирался наглости и звонил в милицию – в такой-то квартире содержится заложница. И бойцы «серого» спецназа, как идиоты, штурмовали квартиру и освобождали шлюх. Пару раз такой номер прошел. А потом, разобравшись что к чему, «спецы» так отделали Гарика, что тот неделю пролежал дома, кряхтя и постанывая, – благо с ложки его кормили две свободные от работы проститутки.

Уже стемнело. Дневная жара отпустила. Часы показывали четверть одиннадцатого. Гаишник тормознул «Жигули» совсем недалеко от пункта назначения, сразу после празднично светящейся бензозаправки «ЛУКОЙЛа».

– Еханый бабай! – выругался шофер, прижимая машину к обочине и сдавая ее немножко назад. Опустил стекло.

Худощавый гаишник с сержантскими погонами резко козырнул, словно намереваясь рубануть ребром ладони по капоту, пригнулся:

– Сержант Москальков. Документы на машину. Права.

Натаха терпеть не могла милицию, боялась ее до дрожи. Она нервно заерзала на переднем сиденье.

Гаишник насмешливо посмотрел на нее.

В этот момент из «рафика», стоявшего в нескольких метрах позади «Жигулей», неторопливо выбрались трое лбов.

– Уголовный розыск, – крикнул один, распахивая дверцу «Жигулей». – Выйти из машины!

Он выдернул охранника и поставил лицом к машине, руки на крышу, ноги шире плеч. Двое оперативников занялись водителем.

– А чего, ребята, случилось? – нервно затараторила Натаха, глядя на пистолет Макарова в руке опера. – Мы в гости едем! Правда.

– Подождут гости, – сказал оперативник.

«Все, накрылись бабки! Не получит сегодня клиент женщину», – с горечью подумала Натаха.

И ошиблась. Клиент получил все, что заказывал. И даже больше.

Людмила взмахнула руками, бросая публике воздушный поцелуй, вильнула бедром, подхватила цветы и выпорхнула за кулисы.

Заметались разноцветные лучи, и на сцену козлом выпрыгнул кумир публики Иван Пенин – известный «голубой» с мужественной внешностью и мягким, воркующе-тоскующим голосом. Публика завизжала с новой силой.

– Василий. Все это – в машину. – Люда показала на цветы в углу гримерной.

Ее личный шофер, мускулистый молодой парень с бугристой нездоровой кожей на лице, сграбастал букеты в охапку.

– Осторожно, идиот! – взвизгнула Люда. – Помнешь, твою мать!

– Не помну, – не особенно любезно буркнул шофер.

– Ты чего трындишь? Тебе кто деньги платит? – презрительно кинула Людмила.

– Ты.

– Вот и не возникай! Затрахал, как матрос шлюху!

Шофер решил больше не возникать. Осторожно взял цветы и потащил их в «Вольво», припаркованный на стоянке у киноконцертного комплекса.

Когда шофер удалился, в гримерную вошел смуглый, крепко сколоченный мужчина лет тридцати от роду. Черты его смазливого лица от рождения хранили выражение неизгладимого нахальства. Он неустанно обнажал в широкой улыбке ровные белые зубы. В одной руке он сжимал «дипломат». В другой – букет роз.

– От меня, – поклонился он.

– Жиганчик, ты, – всплеснула руками Людмила.

– А ты кого ждала?

– Ну не тебя.

– А дождалась меня. Не рада?

– Нет, почему? Я от тебя балдею, мальчишечка. – Она погладила его по щеке и чмокнула в губы. Букет между их телами зашуршал и спрессовался.

– Розы помнешь.

– А, этой травы у меня полна тачка… Ой, укололась!

– Шипы.

– У, бля… – заскулила Людмила, отскакивая и разглядывая пораненную руку.

Она была среднего роста, с хорошей фигурой, с большими, немного грустными голубыми глазами. Ее светлые волосы служили предметом всеобщей зависти. Злые языки утверждали, будто волосы крашеные. Другие долдонили, что это парик. Но правда состояла в том, что это были ее натуральные волосы.

– У тебя еще выход? – спросил Жиган.

– Не-а, – покачала она головой. – Отпела. Ты скажи, классно я пела? Нет, ты скажи как на духу, Жиганчик. Я хочу правду.

– Правду?

– Ага.

– Разливалась соловьем, – не моргнув глазом соврал Жиган. – Прекрасно.

– Во. А то эти козлы в «Полисе» написали, что я пищу, как котенок. Ну не животные?

– Животные.

– Завидуют. – Людмила встряхнула головой, так что волосы рассыпались по плечам, и всхлипнула. – Все завидуют. – Она открыла сумочку, вытащила сигарету и закурила. – Жиганчик, поставил бы ты их на уши!

– Как?

– Ну взорвал бы! За одно место подвесил бы! А чего они ко мне, козлы, пристали! А? Ну не плачу я им бабки. Так что, такое малявить надо?

– Гиены пера.

– Вот это ты образно сказал! – Она глубоко затянулась. По гримерной поплыл запах марихуаны.

– Все травкой балуешься? – спросил Жиган.

– А че? А кто мне чего? Менты, что ли? Да в жопу их! – махнула рукой Люда и плюхнулась на стул, закинув ногу на ногу, – короткая юбка подчеркивала их возбуждающую длину.

– Не горячись.

– Как там пипл на педика откликается?

– Ликует.

– Ага. Пенину за этот концерт бабок в два раза против моего отстегнули. Ну не животные?

– Животные.

– Жиганчик, пристрелил бы ты их.

– Что ты заладила? Откуда такая кровожадность, любовь моя?.. Поехали.

– Ща, докурю.

– Брось. – Он взял из ее пальцев сигарету, раздавил и выбросил.

– Ты чего, Жиган?! Это же моя заначка!

– Не бойся. – Он обхватил свой «дипломат». – Жиган ребенка не обидит. Пошли.

Они прошли пустыми служебными коридорами. Спустились по ступеням киноконцертного комплекса «Столица». На стенах висели афиши с перечнем артистов, принимавших участие в сегодняшнем концерте. Люда Кош стояла там на третьем месте, что ее крайне возмущало.

Синий «Вольво» уже вырулил со стоянки и стоял рядом с гранитными ступенями.

Жиган, поклонившись, открыл заднюю дверцу.

– Мерси, – кивнула Люда Кош, плюхнулась на сиденье и завизжала: – Ты, придурок, все-таки помял цветы!

– Такие были. Ничего я не мял! – возмутился шофер.

– Помял, бля, животное!

Жиган сел на заднее сиденье. Машина плавно тронулась с места.

– Жиган, он постоянно цветы мои мнет. И еще отнекивается.

Жиган полуобнял ее.

– Знаешь, – попросила Люда, – пристрели его к е… матери! Достал уже!

– Чего ты развоевалась?

– Да потому, что остое…ло все! Все животные! А этот – особенно. Цветы мнет! Не могу. – Она заплакала. – Не могу! Не могу!

– Успокойся. – Он погладил ее по плечам.

– Жиган, ты же бандит. Пристрели, говорю, Ваську. Обнаглел вконец!

Было видно в зеркальце заднего вида, как шофер Василий закатил глаза и покачал головой. Жиган улыбнулся и подмигнул ему в ответ.

Четырехкомнатная просторная квартира располагалась на пятом этаже кирпичного дома в арбатском переулке. Раньше в нем проживали цековские шишки, а теперь селились деньги. Жилище Люде отделали по ее вкусу, который, поговаривают, отсутствовал вовсе. Здесь имелись джакузи, гидромассажная ванна, сортир с зеркалами, мебель с гнутыми ножками и климатконтроль, который работал неустанно, разгоняя уже ставшую привычной за последние годы в Москве жару.

Люда прямо в искрящемся в свете люстр концертном платье плюхнулась в спальне на широченную белую кровать, на которой мог расположиться целый взвод. Сбросила туфлю. Расстегнула вторую и взмахнула ногой, так что туфля пролетела и стукнулась о подставленную руку Василия.

– Пшел вон, – кинула она шоферу.

Василий пожал плечами и удалился.

– Надоели они все! – заскулила Люда, приподнялась и начала стаскивать с себя платье. Осталась в одних трусиках. – Животные!

Она улеглась на спину и уставилась в зеркальный потолок.

Жиган присел рядом с ней.

– Сколько от тебя, Людка, шуму. Ты все-таки мешком с песком пришибленная, – покачал он головой.

– На себя посмотри, – с вызовом бросила она. – Ты вообще чего приперся? Сигарету с травкой выбросил. Где мой порошок? Ты обещал, зараза!

– Я же тебе привозил.

– Кончился! У меня же гости бывают. Мне что, одной?.. С кокаинчиком трах идет куда лучше!

– Ты слишком увлеклась им.

– Нет. Уже слезать начинаю. Ну, принес порошок?

– Нет.

– Ой, Жиган, – заскулила она и заколотила кулачками по своей объемистой голой груди. – И ты животное!

– Во дура, – хмыкнул он. Потом полез в «дипломат». Отодвинул железную планку. И выудил из тайника серо-зеленую таблетку.

– Это чего, аспирин? – подозрительно посмотрела она на таблетку.

– Кое-чего получше.

– Говно какое-то зеленое… И чего с ней делать?

– Проглоти.

– Отравишь, Жиган!

– Чего ты метешь?

– Ладно. Моя смерть на твоей совести будет. – Она кинула в рот таблетку. Скривившись, проглотила. Растянулась на кровати, раскинув руки. Пролежала так минуты три.

Жиган все это время сидел в кресле в углу и с интересом разглядывал ее, как естествоиспытатель, проводящий опыты на белых мышах.

– Жиган, хреновина какая-то! Прихода нет!

– Будет.

Еще через минуту Люда вдруг застонала, выгнулась и заерзала на кровати. Лицо ее перекосила гримаса.

Дозы хватило на несколько часов.

– В такую даль я никогда не улетала, Жиганчик, – призналась Люда утром. – Дай еще!

– Получи таблетку, Людочка… А дальше – как будешь себя вести.

– Заказ, – развязно воскликнула блондинка на «кто там?», донесшееся из-за двери.

– Сколько ждать можно? – послышался недовольный мужской голос.

– ГАИ тормознула.

Дверь приоткрылась, оставаясь на цепочке. Заказчик, широкоплечий, лысый как колено, с проницательными злыми глазами, слегка пьяный мужчина лет сорока пяти недоброжелательно оглядел проститутку и охранника. Через полуоткрытую дверь на цепочке протянул девушке шесть пятидесятидолларовых бумажек.

– Передай ему, – потребовал он у проститутки.

Та, удивленная таким обхождением, передала сопровождавшему деньги.

– Пускай бугай валит, – прорычал клиент.

Охранник улыбнулся, просмотрел бумажки на свет, кивнул:

– Спасибо.

И направился вниз.

Хозяин квартиры закрыл дверь. Звякнул цепочкой. Потом открыл. Резким движением вдернул девушку в прихожую и захлопнул дверь.

– Да осторожнее, – вскрикнула она.

Хватка у клиента оказалась медвежья. В руке он держал пистолет. Девушка испуганно посмотрела на оружие.

– Стой тихо, – прошипел клиент.

Он засунул пистолет за пояс джинсов – единственной одежды на нем. Пробежал руками по платью проститутки. Вырвал сумочку из ее рук. Вытряхнул содержимое на столик в прихожей. Прощупал сумку. Отбросил. С облегчением вздохнул.

– Львенок, а у тебя все дома? – переведя дыхание, спросила гостья. – Как с головой-то?

– Ты работать приехала? Или баллон катить?

– Фи, – поджала губки проститутка.

Уже спокойно, без эмоций хозяин квартиры оглядел ее с ног до головы. И остался доволен.

– Проходи.

Она сгребла разбросанное содержимое в сумочку. Прошла в комнату. Плюхнулась с размаху на диван.

– Львенок, дай девушке выпить, – капризно произнесла она.

– Какой я тебе львенок?

– А ты мне нравишься. Все, кто мне нравится, – это львята.

– Кончай балабонить!

– Ну и ладно.

Она встала. Стянула платье. Бюстгальтер на ней отсутствовал. Большие груди выглядели очень аппетитно.

– Так-то лучше. – Он сел рядом с ней на диван.

Она потянулась за сумочкой. Вытащила зеркальце и помаду.

– Сейчас. – Она быстро подвела губы.

Он потянулся к ней. Провел рукой по груди. Помял, задышав чаще, набухшие соски.

– Сейчас, – прошептала она. – Дай положу.

Она встала. Положила сумочку на стол.

– Секунду.

Она обернулась к хозяину квартиры, в пальцах сжимая футляр от помады.

Мужчина все понял. Он попытался дернуться, бросился вперед.

И в лицо ударила струя. Футляр был не чем иным, как однозарядным газовым баллончиком.

– Ах ты. – Он встал, шагнул ей навстречу.

И рухнул на колени.

– Дурак ты, а не львенок, – усмехнулась женщина, натягивая платье.

Она подошла к хозяину квартиры, пнула его ногой.

Мужчина не терял сознания. Его спрыснули качественной дрянью. Такую не купишь ни за какие деньги. Тело стало бесчувственным и не подчинялось приказам. Это как паралич.

Девушка два раза включила и выключила свет. И направилась к дверям.

Вскоре в квартире возникли трое. Двухметровый, угрожающего вида, но не лишенный привлекательности верзила и двое парней с ним.

– Ну что, Александр Михайлович Хорунжий, – улыбнулся старший, нагибаясь над распростертым телом и не ожидая ответа.

Медведь, он же подполковник милиции Олег Денисов, поглядел в глаза пленника, жившие своей жизнью. В них плескался страх.

– Вот и встретились… Забирайте, ребята, – кинул он своим помощникам.

Парни сноровисто одели тело. Подняли его, как пьяного.

– Спасибо, Вика. Отлично сработала, – кивнул Денисов девушке.

– Понадоблюсь – обращайтесь, – усмехнулась она.

В это время Натаха, настоящая работница фирмы «Медея», вместе с сопровождающими безуспешно пыталась втолковать что-то прилипчивым ментам, которые в «рафике» задавали идиотские вопросы. Она уже поняла, что триста долларов, из которых она получила бы треть, накрылись медным тазом и о них пора забыть.

А ее несостоявшегося клиента Хорунжего тем временем бойцы «Пирамиды» усадили в машину. И повезли на неприятное свидание с собственным прошлым…

Наконец, в «рафик» заглянул гаишник и сказал:

– Все нормально. Машина в розыске не зна-чится.

– Ладно. – Прилипчивый оперативник угрозыска протянул Натахе паспорт. – Возвращаю. Без извинений.

Она схватила паспорт.

– И чтоб я тебя больше не видел. Катись в свое родное Иваново.

– Обязательно. – Она как ошпаренная выскочила из «рафика».

До заказчика на Ленинский проспект они все-таки добрались. Но на звонок никто не ответил.

– Не дождались нас! – разочарованно произнес охранник.

– Менты клятые, чтоб им на портупее повеситься! – с чувством воскликнула Натаха.

Влад прижался головой к Настиному плечу и прикрыл глаза. В окно светило ласковое солнце. Такая квартира – солнце появляется в окне по утрам и не дает выспаться. От него плохо защищают тонкие шторы. Хорошо бы, конечно, купить тяжелые портьеры, но они смешно смотрелись бы в малогабаритной двухкомнатной квартирке.

Настя пошевелилась и приоткрыла глаза. Она повернулась к Владу. Поцеловала его в губы.

– Сколько времени? – прошептала она.

– Одиннадцатый час.

– Это просто кошмар, – без всякого раскаяния произнесла она.

– Распустились, – согласился он. – Ложимся в три. Встаем в двенадцать.

– Как «новые русские».

– Как бандиты. Это у них жизнь по ночам.

– В кабаках.

– В стриптиз-барах.

– Значит, нам стриптиз-баров не хватает… Это никуда не годится. – Она притянула к себе голову Влада. Их губы вновь соединились.

И все куда-то поплыло. Стало незначительным. Все в мире сошлось в одной точке, в которой переплелись их тела.

– Я тебя люблю, – наконец прошептал Влад.

– Я тебя люблю, – прошептала Настя.

– Все это ерунда, – покачал головой Влад. – Слова – чего они стоят? Как ими выразить все?

– И не надо. Мы же все понимаем.

Владу хотелось и плакать, и смеяться. Мир для него играл всеми красками. Он весь сиял радостью. Он был наполнен Настей, с которой полгода назад обвенчались, как положено православным, в церкви. Полгода пролетели как один миг. Их чувства нисколько не поблекли. Не потускнели. Только стали глубже. Серьезнее. И чище.

Влад был счастлив. И он заслужил это счастье. Оплатил его всей своей жизнью – годами войны, штурмом Грозного, когда над городом плыл страшный запах горелого мяса и жженого машинного масла, рейдами в Таджикистан и засадами в Афгане. Он прошел сквозь огонь, воду и медные трубы, чтобы вызволить Настю из беды. Почти год минул с того момента, как ее похитили преступники, работавшие на мощную мрачную структуру «Синдикат», в которой слились в едином порыве олигархические, властные и преступные силы России. Настю держали в тюрьме для тех, у кого изымали внутренние органы. И Влад со своими друзьями тараном врывался в логово врага, переворачивал все вверх дном. И достиг того, что дается в жизни немногим, – спас свою любимую женщину. Великое счастье настоящего мужчины.

Прошлогодняя война с «Синдикатом» стала первым делом Влада Абросимова в «Пирамиде». Там же ему вернули забытый позывной, который носил капитан воздушно-десантных войск Абросимов. Он снова стал Русичем. После этого ему приходилось участвовать еще в двух силовых акциях. И жить странной жизнью, не принадлежать себе. Менять имена. Квартиры. Ежесекундно ждать выстрела снайпера или взрыва.

– Давай вообще не будем вставать, – улыбнулся Влад. – Так и останемся в постели…

– Пока не умрем с голоду, – поддакнула Настя.

– Вот ты все принижаешь.

– Почему принижаю? Я тут испанское блюдо освоила…

Самое неприятное, что Настю сдернули с места. Ей тоже пришлось менять фамилии, паспорта. Считалось – и не без оснований, – что осколки «Синдиката» действуют по сию пору. И бандиты попытаются через Настю выйти на Влада, а затем и на «Пирамиду». Так что вместе с мужем она, блестящий математик, светлая голова, начинающий ученый, должна вести непонятную, потустороннюю жизнь, жертвовать любимой работой.

Впрочем, в углу стоял мощный компьютер, с помощью которого она продиралась через темные дебри математических абстракций. Остальное время, пока Влад бывал в отлучках, она занимала себя тщательным, постепенным, по страницам и главам осваиванием кулинарной книги. Настя принадлежала к тем, у кого получается в жизни все, и лишь на оценку «отлично». Такие люди имеют врожденное чувство гармонии и приводят окружающую среду в соответствие с этим чувством. И готовила она прекрасно.

– Разжирею, стану тучным, противным, ни на что не годным, – притворно горько вздохнул Влад.

– Ну да. По три часа в день гимнастикой заниматься – не разжиреешь.

– Твоя правда… Но сначала я хочу съесть тебя. – Он зарычал и утонул лицом в ее пышных волосах.

Все грозило начаться снова. И тут на столе затренькал сотовый телефон.

– В окно его, – потребовала Настя.

– В окно! – кивнул Влад.

– И не доставать.

– И не доставать! – кивнул он. – Я бы рад. Но…

Она погрустнела. Отпустила его. Она все понимала.

Влад вынырнул из-под одеяла. Повел резко руками, так что заиграли рельефные мускулы. Когда-то он отрастил бороду и походил на эдакого русского витязя, высокого, мощного, но вместе с тем быстрого и грациозного в движениях. С бородой пришлось расстаться.

Он подошел к столу. Взял телефон. Нажал на кнопку.

– Слушаю…

– Цех? – послышался голос. – Передай Семенову, что в шестом трубу прорвало. Ключ – девять на двенадцать.

– Друг, – возмутился Влад. – Ты научись сперва номер нормально набирать.

– А чего?

– Это квартира.

– Квартира, – недовольно пробурчали на другом конце. – А мне цех нужен…

Отбой.

– Что? – спросила Настя.

– Надо ехать.

– Позавтракать успеешь?

– Да. Полчаса на сборы.

– Встаем. – Она откинула одеяло и поднялась – прекрасная, изящная, щемяще светлая.

Та галиматья, которую наговорили по телефону, на самом деле имела смысл. Звонил связник. И шифр означал, что Русичу необходимо явиться в «Зоопарк». Это учреждение не имело клеток и вольеров. Оно было предназначено для другого.

Секретарша была молодая, длинная, красивая, холодная как лед. Она печатала что-то одним пальцем на пишущей машинке «Оливетти», подолгу ища нужные буквы. Чувствовалось, что владеет она машинописью не намного лучше, чем, к примеру, искусством кораблевождения.

Амаров прекрасно знал, для чего служат такие секретарши. Уж, конечно, не для печатания приказов и организации совещаний. У них одно предназначение – быть у хозяина под рукой. Достаточно боссу нажать пальцем с бриллиантовой печаткой на кнопку, и через минуту можно раскладывать девицу – хоть на начальственном столе, хоть на диванчике в комнате отдыха – это уж дело вкуса. А может и обслужить прямо в кресле, встав на колени, чтобы не отрывать от телефонных разговоров и работы на компьютере.

Амаров презирал все это. Он вообще с пренебрежением относился к хозяевам подобных кабинетов, а вместе с ними и к хозяевам всей этой заложенной задарма, проданной по дешевке страны. Эти люди привыкли мешать все – личное и деловое, чужой карман и свой. Это и хорошо, ему, Амарову, легче. Но все равно противно.

– Вас ждут, – отодвигая от себя ненавистную пишущую машинку, неживым голосом произнесла секретарша.

– Ай спасибо, дочка, – закивал азербайджанец, улыбаясь доброжелательно и немного суетливо.

Морщинистое приятное, доброе лицо, быстрые движения, широкая улыбка, легкий акцент в речи – Амаров делал все, чтобы выглядеть немножко примитивным, недалеким, обаятельным, не лишенным юмора, безвредным мужчиной с Кавказа. Эдакая душа нараспашку. Последнюю рубаху готов отдать ради показухи. «Мой дом – твой дом… ты теперь мне как брат…» – и прочее. Срабатывало безотказно. Многие и считали его таким, каким он хотел казаться. Те, кто сталкивался с ним ближе, знали и цену всем этим маскам, которые он менял, как ему заблагорассудится.

– На, красавица. Мужа тебе хорошего. Чтобы ты в норке и на «Мерседесе» ездила. Ай, хорошая, – покачал он головой и протянул девушке французские духи.

Секретарша наконец расплылась в улыбке. Она разбиралась в дорогих духах. И этот человек ей понравился, хотя, сидя в приемной, за полгода она уже научилась воспринимать людей как никчемных просителей, существ куда ниже, чем она сама и ее шеф.

Амаров вошел в длинный, просторный, обшитый дубом кабинет. Когда-то в нем работал второй секретарь обкома КПСС. Здесь все подчеркивало магию власти. Еще в те времена в первый раз Амаров побывал в этом кабинете. Ту власть можно было не любить, относиться к ней как угодно, но это действительно была власть. Она возвышалась над окружающими, как снежный горный пик. Ее атрибуты все воспринимали с должной серьезностью – и машины с флажками, и старомодную массивную мебель, и тяжелые портьеры, и телефоны с гербами, и депутатские значки в лацканах дорогих пиджаков, и многое другое. Теперь в кресле важно восседал сопливый очкарик с хитрой физиономией, из тех, кого в прошлые времена Амаров не пустил бы дальше прихожей – в доме его много серебра, а после таких гостей вилок недосчитаешься. И надо же – вице-губернатор!

Азербайджанец подавил нахлынувшее раздражение и придал лицу еще более доброжелательное, слегка приниженное выражение. Он поклонился.

– Здравствуйте, Яков Абрамович.

Вице-губернатор Яков Гопман, не вставая с места, мазанул по посетителю рассеянным взглядом и небрежно кивнул на стул.

– Ну, чего там? – осведомился он, не отвечая на приветствие.

– С просьбой нижайшей, Яков Абрамович. – Амаров скромно примостился на краешек стула, на колени положил потертую папку из натуральной кожи.

– Ясное дело, не с бананами. У всех просьбы. – Гопман поправил модный галстук. Этому худощавому дерганому человеку едва стукнул тридцатник, и все в нем выдавало натуру прохиндейскую.

– В Красноармейском районе города колхозный рынок реконструировать пора. Когда уже собирались – и что сделано?

– Ну…

– О народе надо позаботиться. Чтобы картошка была. Зелень-мелень продавали. Салат-малат. Людям хорошо будет. Всем хорошо.

– Ясно. Ты его и собираешься открывать. – Вице-губернатор напрягся. Уж в чем в чем, а в рынках он знал толк. Недаром в молодости имел одиннадцать приводов за мелкую спекуляцию. Впрочем, ныне это не возбраняется. Его добрый приятель, известный курчавый молодой реформатор и вице-премьер Неменов, имел не меньше приводов за карточные игры, и хуже ему от этого не стало.

– Не я. Фирма «Гянджа». Хорошие люди там. Честные. И районная администрация согласна. Никто лучше не сделает. Клянусь.

– Хлебом? – спросил Гопман.

– Что хлебом?

– Хлебом ваши клянутся.

Азербайджанец закивал, стараясь не смотреть в глаза хозяину кабинета, боясь выдать истинные чувства.

– Моя подпись нужна, да?

– Нужна, – потупился Амаров.

– Значит, рынок… Отношения, кстати, сейчас тоже рыночные.

– Мы согласны. Мы никого не обижаем.

– Короче, оглы, сколько?

– Сто пятьдесят.

– Рублей? – насмешливо спросил вице-губернатор.

– Тысяч.

– Карбованцев?

– Шекелей…

– Шутка… Мы не продаемся. Это тебе не твои горы, оглы. Это тебе Россия… В общем, решим.

– Братом будете.

– Родственничек, ха… Мне тещи хватает. Значит, сто семьдесят…

Вице-губернатор хапал открыто, не стесняясь. Нагл беспредельно. Из команды молодых. Нрав для своей нации он имел нетипичный – несдержанный, безоглядный, – тащил сколько мог, не слишком задумываясь о последствиях. Сейчас главная его задача – сбить аукционную цену на нефтеперерабатывающий завод на севере области. Тут он работал с губернатором на пару, и основная доля прибыли шла старшему по должности.

– Давай, оглы, – произнес вице-губернатор.

Амаров протянул папку с документами.

– Посмотрю на досуге.

– Ай, молодец, – закачал головой азербайджанец. – Президентом станете.

– Да уж, – махнул рукой вице-губернатор, но на миг призадумался. А почему бы и нет? Когда его пинали бэхээсэсники, мог он представить, что будет принимать людей в кабинете второго секретаря обкома? Ох, получить бы эту дерьмовую страну – вот бы развернулся. Динозавры от власти скоро передохнут. И настанет время «младореформаторов» – недаром об этом телевизионщики до хрипа визжат.

Пятясь задом и кланяясь, азербайджанец вышел из кабинета. Он остался доволен. Подпись вице-губернатора обеспечена. Да еще этот хлыщ Гопман крепко попадется на крючок. И появится у Амарова еще один рынок. Он станет плацдармом в Красноармейском районе. Можно потихоньку начать прибирать окрестности. Кровь прольется, стрельба начнется, но это не страшно. Там нет ни одной мало-мальски серьезной бригады, способной противостоять общине.

– Береги, дочка, своего начальника, – сказал на выходе Амаров секретарше. – Хороший человек… Полезный человек…

Медведь и Русич расположились в глубоких кожаных креслах перед экраном телевизора. Зеленел огонек на видеомагнитофоне.

Встреча происходила в просторном кабинете, заставленном старинной мебелью – красное дерево с золотом. Стены украшали многочисленные картины в тяжелых золотых рамах, на всех без исключения – звери, рыбки, цветочки. Не то чтобы хозяева этого заведения испытывали такую слабость к флоре и фауне. Просто это помещение принадлежало Всероссийскому экологическому фонду – невнятной организации, которая арендовала двухэтажный особняк на Каширском шоссе. На самом деле это была одна из наиболее засекреченных штаб-квартир «Пирамиды», куда допускались наиболее проверенные люди. Местечко это они прозвали «Зоопарком».

Фонд служил неплохой «крышей» для ряда операций. Его сотрудники могли шататься свободно по России и всему миру. Через него перекидывались «благотворительные» деньги…

Как ни странно, «крыша» эта оказалась надежной. Время от времени «Пирамида» теряла людей, позиции, базы. Особый ущерб был после прошлогодней бойни с «Синдикатом» и последовавшего за ним наступления по всему фронту со стороны силовых структур. Но Фонд остался неприкосновенным, никому не известным. Обычно здесь проводились наиболее важные встречи верхушки «Пирамиды». Чужим сюда дорога заказана.

– Он попал в наше поле зрения полгода назад, когда мы работали по чеченским взрывникам. Прошла информация, что он поставляет спецов высокого уровня бандюганам и террористам, – пояснил Медведь. – Находит бывших бойцов спецподразделений, сотрудников госбезопасности, оказавшихся не у дел, выброшенных на улицу. И пристраивает в хорошие руки. Эдакий благотворительный ветеранский фонд.

– Знакомое лицо… Дай вспомнить, – произнес Влад.

– Не напрягайся. Побереги силы. Это Хорунжий Александр Михайлович. Подполковник госбезопасности в запасе. Работал в КГБ. Сначала в контрразведке. Потом в антитеррористической группе. Затем во внешней разведке. Три боевых ордена.

– Черт! Таджикистан! Караван с героином!

– Точно. Он был инициатором операции.

– Глянь, как жизнь разводит всех.

– По разным окопам… Опер был отличный. С несостоявшейся карьерой. С неутоленными амбициями.

– Результат – переход на сторону врага. – Влад вспомнил все разом. Рев «Шмеля». Пылающий героин – разлетались пылью миллионы долларов. И алчное сожаление в глазах подполковника внешней разведки… Скорее всего, все началось у него с вопроса: почему я должен отдавать все для государства, которое не отвечает мне взаимностью? Протяни руку – и вот они, «зеленые» счета с шестью нулями… Нужно только протянуть руку. Всего лишь протянуть руку. Только тогда уже не будет дороги назад. И ты становишься предателем, мразью…

– Это уже не тот человек, что раньше, – произнес Медведь. – Это его жалкое отражение в кривом зеркале. Подозрительный, боящийся своей тени, он скрывался по съемным квартирам. Сильно пил. Не расставался с пистолетом. Взять его – целая проблема.

– Но взяли.

– Не то что взяли. Изъяли – аккуратно и без шума. Мы поставили на прослушку его телефон. Засекли звонок в интимную контору, где он заказал проститутку. Сумели задержать машину с дамой легкого поведения. И подставили ему свою девушку.

– Твоя задумка?

– Не спорю, мое авторство… Теперь слушай внимательно.

Денисов нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и застывшие на экране фигуры пришли в движение. Пошла видеозапись допроса задержанного, который производил Медведь.

– Я думал, ты уже подох. Сколько мы не виделись? Семь лет? – скривился Хорунжий.

– Шесть, – сказал Денисов.

– Много. Такие психи, как ты, долго не живут.

– У меня дела есть на этой земле. Важные.

– Важные, – усмехнулся Хорунжий.

– Александр, ты считался приличным опером. Солдатом государевым. Ты взламывал моджахедские крепости. Москитов кормил в джунглях. Ты служил не за страх, а за совесть. И теперь превратился в трясущуюся мокрицу. И за бабки помогаешь убивать русских людей.

– Моджахеды, – усмехнулся Хорунжий. – Москиты… Помнишь Верещагина из «Белого солнца пустыни»? «Была у меня таможня, были контрабандисты». Было государство. Была служба. Все в прошлом. Нет страны. Твой любимый русский народ, о котором ты всю жизнь пекся, за засохшую жвачку ее загнал. Все наши военные секреты янки с фрицами расхватали, как горячие пирожки, – по пять копеек. И мы врагам жопы лижем. Нет, Денисов, командные игры во славу СССР в прошлом. В сегодняшней дьявольской игре каждый за себя.

– Или каждый за всех.

– Только не я, – покачал головой Хорунжий и потянулся к пластмассовой бутылке с кока-колой. – Ох, Денисов. Никогда бы ты меня не взял.

– Но взял же.

– Расслабился я на секунду. – Хорунжий жадно ополовинил пол-литровую бутылочку. – А ты все на государство работаешь? Из доблестного десанта ты выбыл. Куда приткнулся? К Федеральному агентству государственной безопасности – этой пуговице от ширинки КГБ!

– Угадал ведь, – соврал, не задумавшись, Денисов.

– От меня чего хотите? Шпионов боитесь беспокоить – у них у всех лапа волосатая в Кремле, так за бывших сотрудников взялись?

– Не прибедняйся, Сашок. Орлы, которых ты бандюкам поставляешь, по всей Руси мины ставят.

– У тебя и доказательства есть?

– Что я слышу, Саша? Кому в таких подвалах нужны доказательства? Ты не в следственном изоляторе. И ни по каким документам не проходишь. Ты отставной военный, который за пенсией уже год не заглядывает. Без родных и близких. Тебя никто не хватится. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься.

– Поэтому не томи. Рассказывай все благодарному слушателю.

– Нечего рассказывать.

– Саша, ты не в курсе, что есть способы развязать языки кому угодно? Не трать свое и чужое время. Все уже решено… Кроме того, сам же утверждаешь – каждый за себя.

– А потом что? Суд? И я – козел отпущения?

– Какой суд? Ты нам пригодишься.

– Ага. – Пленный задумался…

Денисов включил перемотку и сказал Владу:

– Дальше – минуты горького раздумья. Конечно, он раскололся. Понял, что чудить нечего.

Лента вращалась. На панели видеомагнитофона мелькали цифры.

– Там он рассказывает о том, куда и каких спецов отправлял. Память у него отличная. Список длинный. На три часа хватило его… Вот то, что нам нужно.

На экране все те же – Медведь и пленник.

Каждое движение, каждый вздох Хорунжего контролировался датчиками стресса – попросту детектора лжи. Комната для допросов была напичкана аппаратурой. Она незаметно считывала электромагнитные составляющие биополя подконтрольного объекта, инфракрасные излучения, идущие от него, другие характеристики. Даже в стулья установлены датчики, реагирующие на вибрацию тела человека, которая тоже отражает эмоциональное состояние. Стандартный детектор лжи считывает только реакцию человека на прямой вопрос. Сложная система, которую заполучила «Пирамида» в одном закрытом, оставшемся без финансирования ВНИИ, оценивала эмоциональное состояние объекта в процессе обычной беседы. Программа позволяла почти со стопроцентной вероятностью ответить на вопрос: можно ли доверять человеку? Такого в мире не мог сделать никто. Американцы, считающиеся признанными лидерами в этой области, только подбирались к подобным методикам и нащупывали тропинки. Эта система позволила выявить нескольких агентов, которых пытались внедрить в «Пирамиду». В верхней части экрана телевизора изображение сопровождал красный график, позволявший определить реакции допрашиваемого на вопросы.

– Последний заказ еще не выполнил, – сказал Хорунжий. – Должен направить человека на днях.

– Что за заказ?

– От вора в законе Бандеры.

– Бандера, – прищелкнул пальцами Медведь. – Где он сейчас?

– В Болотникове.

– Это где?

– Семиозерская область.

– Чего он там делает?

– Команду крутую собирает.

– Воевать собрался?

– Похоже на то.

Денисов выключил видеомагнитофон и повернулся к Владу.

– Ну чего, Русич?

– Занятная история.

– Обратил внимание – Семиозерск.

– Никогда не был.

– Побываешь, – многообещающе произнес Медведь. – Интересные дела там начинаются…

– Что, заброска в тыл противника? – посмотрел на него выжидательно Влад.

– А ты против? – хмыкнул Медведь и изрек очередную десантную мудрость, он был их кладезем: – Десантник – человек свободный. Куда пошлют, туда он и захочет.

Большие бронзовые антикварные часы на стене стучали так, будто жадно клацали железными зубами. И на улице невероятно шумно.

Люда Кош приоткрыла глаза, и по ним резанул свет. Она скосила взгляд. Рядом расположилось нечто большое, противное, от чего исходила дурная энергия. Весь мир казался каким-то не таким, неуютным. В нем стало тесно и опасно.

Все здесь ополчилось против нее – звуки, запахи, свет!

Она застонала. Приподнялась. Встряхнула головой. И начала быстро возвращаться на круги своя. Все приходило в норму. Голова была ясной и пустой. На душе полегчало.

Рядом лежал Жиган. Давно и хорошо знакомая цыганская морда, а не какое-то выброшенное на берег морское чудовище, как показалось сначала.

Это все его таблетки. Чудо, а не таблетки. После марихуаны чувствуешь себя опустошенной. После кокаина на душе так бермудно, что жить не хочется. А тут – пара минут, чтобы прийти в себя, и ты как новенькая.

– Вставай, мальчишечка. – Она весело ткнула Жигана в бок.

Тот замычал и заворочался.

– Вставай, Жиган. – Она потерлась обнаженными грудями о его спину.

– Что? – пробурчал он, не открывая глаз. – Сколько времени?

– Седьмой час.

– У тебя крыша съехала? До трех же кувыркались!

Она прикрыла глаза. Точно, до трех часов ночи они предавались любовным утехам. Это было непередаваемо. Она обитала одной ногой в этом мире, где ею овладевал Жиган, а другой ногой в тех загадочных пространствах, куда забросили ее таблетки.

– Жиган, ты мужик или кто?

– Или кто, – пробурчал он.

– Уж не из тех ли? Не цветной?

Жиган разогнулся как пружина. Резко потянулся к ней, цепкими пальцами сжал ее горло.

– Ты, шлюха! Еще такое вякнешь – твою башку тупую в унитаз спущу!

Люда захрипела, пытаясь оторвать руки Жигана.

Он отпустил ее. Она закашлялась.

– Ох…л? – выдавила она.

– Я предупредил.

– Я пошутила. А ты…

– Ладно. Пока проехали.

– Крутой ты, Жиган. Я балдею от таких. – Она потянулась к нему. Атаковала с пугающим неистовством, так что итальянская широкая кровать грозила рухнуть от разрушительной энергии бурно сплетающихся тел.

Когда все закончилось, Люда не могла успокоиться. Энергия ее так и не нашла до конца выхода.

Не одеваясь, она отправилась на кухню. И провозилась там несколько минут.

– Завтрак. – Она извлекла из микроволновки готовые полуфабрикаты. Сегодня она разрешила не приходить хохлушке, работавшей у нее прислугой. Так что пришлось самой лезть в холодильник и в печку.

Жиган без особого аппетита съел завтрак – прямо в постели. Выпил чашку кофе.

– Завтра уезжаю, – уведомил он, кладя поднос на столик на колесиках.

– Куда?

– К себе. В Семиозерск.

– С хрена ли?

– Дела.

– Дела, дела. Зае…ли все эти дела. У меня тоже дела. Перед пиплом сегодня придется под фанеру всю ночь в «Распутине» корячиться.

– А чего, не нравится?

– Я же актриса.

– Еще скажи, что живешь для публики.

– Я актриса! – хлопнула ладошкой по постели Люда Кош.

– Актриса, актриса.

– И нечего здесь.

– Чего раскудахталась?

– Может, из-за того, что ты уезжаешь.

– Из-за меня? Или из-за «елочки»?

– Ну ты же оставишь мне ее?

– Вот. – Он потянулся к «дипломату», стоявшему рядом с кроватью. Вытащил из тайника несколько таблеток.

– Это что? – возмутилась Люда. – Мало!

– Хватит. Излишества – враг здоровья, Лю-дочка.

– Жиганчик, ты же ничего не понимаешь. Это не как наркотик. Это как успокаивающее. Я же хорошо себя чувствую. Это же не героин сраный.

– Хватит тебе. Через недельку прилечу снова. А потом у тебя гастроли в Семиозерске.

– Ну да. В вашем сраном Семиозерске. На хрена мне ваша дыра?

– У тебя там масса поклонников. «Эти милые кудряшки снятся по ночам». Ломовой хит. Все тинейджеры прутся!

– Правда так думаешь? – Она погладила его ладонью по щеке.

– Правда, – нахально соврал он.

– Ну дай еще таблеточек, Жиганчик! Пожалуйста!

– Закрути вентиль. А то вообще ничего не получишь!

– Ах ты… – Она хотела выругаться, но наступила на свои разболтанные нервы острым каблуком. Ничего, когда-нибудь она сочтется с Жиганом. За кого он ее принимает, бандит с большой дороги?! Она – актриса! А у него – как он сам сказал – институт имени Воровского, факультет карманной тяги…

– «За прошедшие сутки в столкновениях с боевиками на территории Чеченской Республики погибло четверо военнослужащих федеральных войск. Уничтожено более двадцати боевиков. Продолжается освобождение горных территорий республики от бандформирований», – зачитал теледиктор сводку с южного фронта.

Влад завороженно смотрел на экран, по которому в пыли ползли боевые машины пехоты, а вдали виднелись хорошо знакомые развалины трижды проклятого города, собравшего обильную кровавую жатву с русского народа. Каждая улица там знакома. Каждое название саднит ранами в его душе. Площадь Секунда – там снайпер ранил капитана внутренних войск, а потом начал методично отстреливать бросившихся к командиру на помощь солдатиков – ловля на живца, любимый бандитский прием. Каким-то чудом Влад поймал силуэт в оптику эсвэдэшки и нажал на спуск, отправив черную душу моджахеда в ад. А вон пошли кадры – центр города, так и не восстановленный до конца. Здесь в здании Федерального агентства госбезопасности Влад и несколько офицеров со скудным боекомплектом ждали штурма осенью девяносто шестого, понимая отлично, что бой будет неравным – на них перла орда обкуренных зверей… Улица Ленина – там по их боевой машине десанта жахнули с крыши разрушенной пятиэтажки из гранатомета. Хорошо, все бойцы успели соскочить с брони и рассредоточиться. Уйти боевику не удалось… Пыль на зубах. Духота. Или холод южной полузимы-полуосени, которая продирает похлеще российских морозов. Вот что такое Чечня. А еще – запах горелого мяса. Бесформенные, похожие на тюки трупы. И тучи стервятников в голубом небе – спутники жарких боев в горах…

Какое-то странное состояние испытывал Влад, глядя на эти кадры. Когда после фантастического предательства властей русские солдаты бежали из Чечни, Влад обмолвился – мы вернемся… Он оказался прав. Чеченский котел взорвался. Бандитам было тесно в границах мятежной республики. Они двинули дальше, еще не понимая, что власть в России уже не та. И просчитались. Просчитались жестоко, бесповоротно.

– Чего смотришь с тоской в глазах, братушка? – спросил Медведь-Денисов, ставя на стол чашку с кофе. Вытащил из бара коньяк. Здесь всегда держали хороший коньяк на случай приезда Гермеса – генерала госбезопасности Богданова, отца-основателя «Пирамиды». Гермес не мог без небольших доз коньяка. Для него маленькие глоточки божественного напитка из серебряной рюмки – это ритуал.

– Вспоминаю, как мы уходили оттуда. И как мне хотелось вернуться, – произнес Влад.

– Теперь это не наша война. У нас другой фронт, – сказал Медведь.

– Не наша… И не нашего полка…

Действительно, прошлую чеченскую кампанию вытянул родной полк специального назначения ВДВ. На их плечи легло все – диверсионная работа, разведка вплоть до батальонной, сопровождение колонн. А когда доведенная до полной разрухи за последние годы пехота замирала перед наводненными боевиками населенными пунктами, на прорыв шли десантники и спецназ внутренних войск, порой вопреки всем нормативам, перли на находящегося в укреплениях противника, имея не научно обоснованный трехкратный перевес в живой силе, а, наоборот, уступая боевикам… И проходили там, где пройти невозможно, глушили хваленых, прославленных российскими журналистами бандитов, как рыбу в проруби. И гибли, хотя благодаря отличной выучке потери были куда меньше, чем у других частей, когда по пьяному делу палят друг в друга, а не во врага.

Но вторая война уже не была войной десантников. Спецполк ВДВ был практически выведен из игры и разгромлен еще до начала боевых действий в результате многоходовой комбинации турецкой разведки – руководство полка и самых боеспособных офицеров обвинили в убийстве журналиста «Молодежной газеты», кинули в тюрьму, после чего полк перестал существовать как полноценная боевая единица.

Новая война велась куда более разумно, без былого шапкозакидательства и докладов о взятии населенных пунктов ко дню рождения президента. Не было колонн бронетехники, прущейся в миллионный город с укрепрайонами без разведки и боевого охранения. Не было молоденьких солдатиков, выстреливших по разу за службу и кинутых сразу в прорыв. Не было штурмов, когда в атаку шли по трупам. Было то, чего так не хватало в первую войну: мощная, неторопливая, убийственная работа бога войны – артиллерии, когда стопятидесятидвухмиллиметровые снаряды сносили с дорог чеченскую бронетехнику и долбили укрепленные доты. И все с любовью приготовленные чеченцами укрепления трещали по швам, пехота приходила, чтобы добить тех, кто еще шевелился, или взять в плен… И опять была битва за Грозный – на сей раз федералы брали город неторопливо, очищая квартал за кварталом, и под конец обманом вытянули основные силы боевиков на минное поле под видом предоставления за взятку коридора. Там Бес Ислама, главный ичкерский террорист, потерял обе ноги. Его тащили самые верные боевики, идя следом за воинами Аллаха и видя, как они подрываются на их глазах. Шли по этим кровавым следам. И вынесли гада!

Снова Грозный взят. Взяты населенные пункты. В них действуют комендатуры. Бои в горах продолжаются. Но зато теперь ясно – русский солдат оттуда не уйдет. Русский солдат вернулся туда на веки вечные.

– Включись, Влад, – хмыкнул Денисов. Он капнул в кофе граммов десять коньяка. – Вот теперь нормально. Будешь?

– Нет. – Влад старался не употреблять алкоголь ни в каком виде. На тренировках Мастер научил его ощущать токи и течения силы в организме. После алкоголя по каналам струилась не чистая энергия, а мутная жидкость.

– Вернемся к нашим делам… Тема у нас не такая масштабная, как Чечня, но не менее интересная… В общем, как тебе уже понятно из допроса, некий вор в законе Бандера собирает боевую группу. – Медведь выключил видеомагнитофон и телевизор.

– И что?

– Бандера обитает сейчас даже не в Семиозерске, а в городе областного подчинения – Болотникове.

– Кто он вообще такой?

– Бандера – это Михаил Николаевич Чупенко, сорока пяти годков от роду. Еще в застой ворочал огромными деньгами. И всегда оставался незаметным. Китайчик, Сильвер – о них уже все газеты писали. А Бандера в тени. И ворочает капиталами. И людей своих во власть проталкивает.

– Занятный субъект.

– Верно. И в такой дыре ему делать нечего. И таких высокооплачиваемых спецов по убийствам там собирать незачем.

– Но собирает.

– Значит, затевает там большие дела.

– Может, решил включиться в борьбу за нефтеперегонные заводы в области?

– Нет. Проверено. За заводы крупные московские финансовые группы бьются. Воров туда не пустили.

– Тогда что?

– Неделю назад мой агент в Семиозерске, сотрудник Управления по борьбе с бандитизмом, запросил срочную встречу. Он копал материал на Бандеру. Но не суждено…

– Что с ним стряслось?

– Застрелили на моих глазах. В центре города.

– Тебя не засекли?

– Нет…

– Что еще по Бандере?

– Есть прикидки. Его главное хобби – наркотики. Притом наркотики тяжелые. И есть намеки, что он приложил руку и к «елочке».

– «Елочке»?

– Не слышал? Новый наркотик. «Хит» года, если не десятилетия. Первое время нет ломки. Во время приема – эйфория. Подсевшие на него долгое время живут нормальной жизнью, не выпадают из общества. Но они быстро теряют волю и попадают от «елочки» в зависимость, перебороть которую практически невозможно.

– Синтетик?

– Да. Синтетик. Сверхсложное соединение. Главное удобство – в употреблении. Никаких шприцев, никакого едкого дыма марихуаны. Небольшая серая таблетка. Просто. Доступно.

– Как широко распространен?

– Пока незначительно. Такое ощущение, что поставщики приглядываются к будущему рынку. Среди наркоманов ходят неясные слухи, фантастические рассказы о «елочке». Но пробовали ее очень немногие. Хотя недавно была выброшена на рынок приличная партия.

– Значит, тут рука Бандеры?

– Пока это только предположение. Тебе разбираться – так это или не так.

– Жду объяснений.

– Объяснение одно – мы уже работаем по программе «Провинциалы». И ты – в ее центре.

– Новая программа?

– Считай, началась только что. Гермес утвердил план.

– У Гермеса нюх на самые актуальные темы.

– Он колдун, Влад.

Генерал в отставке Богданов, он же основатель и главный оперативный координатор «Пирамиды», еще во время службы в ГРУ слыл магом. Аналитик экстра-класса, он собирал вокруг себя людей, которые могли дать тысячу очков вперед любому астрологу. Они видели направления течений и ветров, движущих российский корабль, строили прогнозы развития событий, обладавшие жутковатой особенностью сбываться. Жутковатой – поскольку прогнозы эти звучали чересчур мрачно. Тем более из всех вариантов Россия упорно выбирала худшие.

В восемьдесят девятом аналитики Богданова расписали довольно точный сценарий на ближайшие несколько лет. Все шло к краху Советского Союза и раздроблению его на полтора десятка стран латиноамериканского типа, с разваленной экономикой и обороной. В докладе на имя министра обороны и председателя КГБ СССР предлагался ряд мер, которые могли бы стабилизировать обстановку. Из-за их жесткости приняты они не были, и шанс предотвратить большую беду оказался упущен. Впрочем, кое-что в доклад не вошло. Например, выводы, что эти самые предложения в любом случае не будут приняты, никто не возьмет на себя смелость сделать шаг и сдержать лавину, надеясь на русское авось и успокаивая себя словами «ученые эти еще и не то напридумывают».

Но все-таки кое-какие решения удалось протащить. Например, о создании на случай неблагоприятного развития событий собственных теневых политических, экономических и боевых структур. Так возник особо секретный проект «Олимп», его реализацию поручили Богданову. Он подбирал людей. Создавал базы. Внедрял агентов в государственные и коммерческие организации. И чувствовал, что не успевает. Что ситуация гораздо быстрее выходит из-под контроля. ГКЧП пришел почти на год раньше, чем предполагалось в докладе. Зато закончили его лидеры в точном соответствии с прогнозами. А дальше все пошло как по писаному – распад СССР, взрыв межнациональных конфликтов, развал Вооруженных Сил и органов государственной безопасности, крах промышленности и науки, распоясавшаяся оргпреступность и утерявшее всякую чуру коррумпированное чиновничество, длинная вереница алчных, убогих и вредных политических болванчиков.

Создать организацию, способную влиять на обстановку в государстве, Гермес не успел. Эх, если бы хватило времени, чтобы осуществить в полной мере задуманное… Но не хватило. Однако в девяносто первом он сумел перевести на себя значительную часть агентурной сети ГРУ и КГБ. И удалось так замести следы, что до сих пор по большому счету никто не верил, что «Пирамида» существует. А она существовала, организованная в лучших подпольных традициях – когда каждый агент знает только свою небольшую группу. И наращивала с каждым годом мощь. Она действовала по усмотрению Гермеса и высшего консультативного органа, состоявшего из аналитиков. Прошлогодняя война с «Синдикатом» дорого обошлась организации. Вынужден был уйти со своего поста Гермес, занимавший должность начальника управления «Контртеррор» Министерства обороны Российской Федерации. Погибли несколько оперативников «Пирамиды» и уничтожены кое-какие опорные точки. Но к сегодняшнему дню «Пирамида» восстановилась.

– Хорунжего мы склонили к сотрудничеству. Он поставил Бандере уже двух боевиков. Обещал третьего – специалиста по взрывным устройствам. Ты ведь хорошо владеешь минно-взрывным делом.

– Пока никто не жаловался, – хмыкнул Влад.

– Готовься к отъезду. Тебя ждут послезавтра в аэропорту Семиозерска.

Свой человек в логове противника – это глаза, уши, а то и руки. Без таких не обходится ни одна серьезная операция. Медведь предложил классический вариант внедрения – перехват настоящего посланца и его подмена своим человеком. Такая удача подворачивается нечасто, и грех ею не воспользоваться.

– Дан приказ ему на запад, – сказал Влад.

– На восток, Влад. На восток.

Вице-губернатор Яков Гопман предпочитал брать деньги наличкой. Сто семьдесят тысяч долларов он получил в чемоданчике, даже не особо заботясь о безопасности передачи. Он нисколько не сомневался: теперь бояться ему нечего.

Товарищество с ограниченной ответственностью «Гянджа» получило подряд на реконструкцию и эксплуатацию рынка в Красноармейском районе города.

Амаров сидел в офисе ТОО «Гянджа» и гладил ладонью свеженькое постановление со всеми подписями.

– Смотри, Сахиб. Все просто решается в этом городе. Родственные связи, традиции, совесть – все это ничто. Взятка – вот русский бог.

– А наш? – хмыкнул Сахиб Шарифов – крепко сбитый, с красивым смуглым лицом, в идеально сидящем костюме азербайджанец лет тридцати пяти, правая рука Амарова, глава его разведки и боевиков.

– Нет, Сахиб. Мы живем по правилам, которые складывались веками. У нас нет взяток. У нас есть знак взаимного уважения. Признание божественной сути власти. Уважать же этих клопов – как можно?

– Ваша правда, Ровшан Магомедович. – Шарифов склонил голову и чуть ли не щелкнул каблуками. Он сверху вниз смотрел на развалившегося на диване Амарова, но казалось, что смотрит он заискивающе снизу вверх.

– Правда всегда моя, – кивнул Амаров. – Что в городе?

– «Красноармейские» бандиты волнуются. Сходка вчера собиралась.

– Не нравится, что нам подряд на рынок дали?

– Они не дураки. Понимают, чем это им грозит.

– Твои люди говорят, что там порешили?

– Пока ничего. Некоторые предлагали нас разом под нож пустить.

– И?.. – Хозяин пригладил усы.

– Кто поумнее, поняли, что в открытом бою с нами не сладить. Решили пока силы поднакопить. Хотят поддержкой других бригад заручиться. И устроить всеобщую атаку на Кавказ.

– Бей Кавказ – спасай Россию… Мечтатели. – Амаров сжал кулак. – Соплякам и бешеным ни куска от нас не достанется! Ни куска. Кроме куска веревки, чтобы повеситься!

Сахиб кивнул, принимая слова хозяина к сведению.

– А вот в общак с новых доходов платить надо, – продолжил Амаров. – И пятую колонию подогреть придется – там серьезные, солидные люди сидят. И местным ворам отстегнуть – святое дело.

– Бандера еще под боком.

– Бандера. – Амаров кивнул. – А вот это меня волнует. Бандера – это серьезно. Он-то умеет вырвать кусок сам и не ждет подачек.

– Пока что все куски у него.

– Ну, уже не все. И это пока… Знаешь, ведь Бандеру воры не любят. Считают высокомерным. И не совсем правильным. И боятся его.

– Правильно боятся.

– Бояться – не стыдно. Стыдно, когда, кроме страха, нет ничего. Нужно выждать момент, чтобы впиться в загривок врагу. И больше его не бояться…

– Правда ваша, – склонился Шарифов.

Амаров задумался. Наркотики! Для них нужен Красноармейский рынок – он плацдарм для того, чтобы взять под контроль торг наркотой по всему району. Кто хочет задавить косячка? Кому нужна марихуана? Или опий-черняшка? Пожалуйте туда. Необязательно покупать у азербайджанцев, если вы их не любите. Там торгуют и молдаване, и хохлы. Только доходы идут к дядюшке Амарову – доброму, набожному мусульманину. Главе азербайджанской общины.

Но по большому счету все это суета. Анаша – не предел мечтаний. Куда больше можно заработать на синтетиках, героине. Уж Амаров-то это знает. Сам приложил руку к созданию лаборатории по производству метадона в Баку. Это происходило несколько лет назад, когда СССР только распался. Москвы тогда еще боялись, и местные, бакинские, продали своих земляков русским неверным. Накрыли лабораторию. И поток метадона почти иссяк. Потом не без поддержки Амарова началось изготовление и распространение триметилфентанила – есть такая дрянь, убойная сила в тысячу раз больше героина, раз пробуешь – и на всю жизнь к ней прирастаешь. Деньги выручили немалые, но действовала новая совместная русско-азербайджанская компания недолго – спалились и поставщики, и лаборатории.

Амаров всегда выходил сухим из воды. Пару раз его чуть не прихватили правоохранительные органы. А по триметилфентанилу даже арестовывали. Ничего не доказали. Потому что у этих псов из МВД съеденные от старости клыки. Они не могут сильно укусить…

Но прошлые неудачи подкосили Амарова – крупные финансовые потери, падение авторитета. Теперь он шел уже по новому кругу – завоевывал город, опять осваивал рынки, уличную торговлю наркотиками. Расширялся. Избавлялся от конкурентов. Гонял деньги по счетам, преумножая их и перекачивая за рубеж. Скупал коммерческие и производственные организации. Не так уж все складывалось и плохо. Но душа требует других масштабов.

«Елочка» – как только он узнал о ней, то лишился сна.

Вот она – перспектива, мечта. Он держал это чудо в руках. Сумел перекупить партию, запустить ее в оборот. Он сразу осознал – это бомба, способная взорвать рынок. Взрывы не только разрушают, но и созидают. Этот взрыв перекроит все. Из его обломков родится наркотическая империя… При одном условии – надо монопольно владеть секретом, производственным процессом, оборудованием, специалистами. А вот этого нет. Все это у другого хозяина.

Если чего-то нет, то сделай так, чтобы у тебя это было. Ставь цель и беги, иди, если нужно, то ползи к ней, сбивая в кровь колени, расшибая лоб от поклонов, хитря, унижаясь, – потом воздашь всем за все. Так учил Амарова его отец. А он знал толк в жизни.

– Как двигаются работы на рынке? – спросил Амаров.

– Только вчера технику начали завозить, – ответил Шарифов.

– Поехали, посмотрим.

– Я бы на вашем месте не выбирался сейчас в город, – озабоченно произнес Шарифов.

– Ты хочешь, чтобы враг считал, будто я прячусь по щелям, Сахиб? Ты не подумал.

– Да, я не подумал, – смиренно кивнул Ша-рифов.

– Машину во двор.

Амаров надел тонкий, почти невесомый и жутко дорогой пиджак, затянул галстук, провел рукой по щеке, на ней проступала небольшая щетина – не результат плохой бритвы и не неопрятность, а продуманный имидж доброго кавказского дядюшки.

Он вышел из кабинета. В просторной приемной к нему пристроились двое громил из охранного агентства «Кайман-М», финансируемого общиной.

Охранник первым выглянул в глухой двор за металлическими воротами в особняке фирмы. Профессионально огляделся. Место хорошее – трудно приладиться снайперу.

– Прошу, – кивнул он.

Амарова на всякий случай прикрывали с двух сторон телами. Не простая предосторожность. Пуля до сих пор сидит в его теле, врачи ее решили не трогать – опасно. В позапрошлом году во время очередной нарковойны ее послал боевик из бригады Гасанова. Спасибо кудесникам-хирургам из областной клинической больницы – вытащили с того света, заштопали, на ноги подняли.

Охранник открыл заднюю тяжелую дверь бронированного «Линкольна».

– Спасибо, сынок, – похлопал его по плечу Амаров и уселся на мягкое кожаное сиденье.

Ворота с натужным гудением отворились. И «Линкольн» резко рванул вперед…

Остаток дня Влад просидел на базе четыре. Через переговорник задавал вопросы Хорунжему и следил за ползущей по дисплею линией – показаниями детекторов лжи. Запоминал информацию с компьютера. При внедрении ничего нельзя упустить. Влад знал это прекрасно, поскольку уже играл в такие игры. А Медведь занимался этой работой долгие годы, еще в десантной разведке, потом в ГУББ, в «Пирамиде», и не имел ни одного провала.

– Чаще всего агенты горят на мелочах, – сказал Медведь, поглаживая клавиатуру компьютера и немножко расслабляясь.

Несколько минут – на законный перерыв. А потом по десятому кругу одно и то же.

– Да знаю, – отмахнулся Влад.

– Классический случай. Его всегда приводят в соответствующих учебных заведениях как пример. В тридцатые годы был направлен на задание в Швейцарию сотрудник ГПУ. Его снабдили железной легендой. Отличным прикрытием. Тогда Швейцария являлась проходным двором для разведок всего мира. И всех прибывающих негласно проверяла охранка. Проверили и его. И нашли в вещах ботинки со штампом «Хозобеспечение ГПУ».

– Байка.

– Истинная правда.

– Ладно, давай работать.

Они отрабатывали детали биографии человека, роль которого играть Владу. На подготовку оставалось очень мало времени. Использовали дежурную заготовку, отработанную заранее. И еще: Хорунжий сказал, что одно из главных условий, которое он оговаривает, поставляя бойцов заказчикам, – не интересоваться их прошлым. У большинства его людей оно вовсе не кристально чистое.

Самое худшее, что может случиться, – Влад наткнется на старых знакомых. Во время войны с «Синдикатом» он засветился – правда, не слишком сильно. Еще тогда возникла идея сделать ему пластическую операцию. Но он отказался. Засветился и в Чечне, и в Таджикистане, и в других локальных войнах. Правда, там тоже имена не называли. И среди боевиков у Бандеры вроде бы старых знакомых не было. Но риск все равно оставался…

Возвращался домой Влад ближе к ночи. Было без двадцати час, когда он оставил машину на платной стоянке. И направился по пустой улице мимо гаражей в сторону многоэтажек, айсбергами торчащих из зелени деревьев.

У подъезда дома его ждали…

Влад ощутил толчок беспокойства еще до того, как различил в темноте этих людей. Их было трое. Они стояли в десятке метров от подъезда, рядом с мусорными баками. Они еще только увидели жертву и решили двинуться к ней, а Русич уже прикидывал раскладку сил.

Влад обогнул газон и шагнул на дорожку, ведущую к дверям дома. И эти трое устремились на цель. У них не хватило терпения. Обычно эти зубастые твари настигают добычу в подъездах, где та в полной их власти.

Влад услышал сзади себя шаги, пыхтение. Он не видел их, но знал, что они рванули вперед, боясь, что жертва пустится наутек.

– Э, мужик, огонька не найдется? – произнесли сзади такое привычное осипшим голосом.

Влад знал, как все будет. Он оборачивается и получает кастетом в челюсть. Или не оборачивается – и получает кастетом сзади по голове. Или припускается бежать, и тогда на нем виснут эти трое.

Что за публика – понятно. Никакие не киллеры, не подставка противника. Это ночные охотники. Мелкие грызуны. У них цель – наброситься на припозднившегося случайного прохожего, отметелить ногами, вырвать «дипломат» и забрать деньги. А деньги – это доза наркотиков или бутылка водки. Ну а еще им просто нравится упиваться своей силой и властью. Им хочется выплеснуть накопившуюся ненависть ко всему миру, раздавить первого попавшегося незнакомого человека, а потом забыться в дурмане.

Влад оборачиваться не стал. Он шел, как шел. Шаги зашаркали быстрее. Тень охотника легла на тень жертвы. Вот вскидывается рука с кастетом.

Пора!

Влад плавно ушел в сторону. И разом охватил картину боя. Против него – двое кавказцев, крепкие, жилистые, один в спортивном костюме «Адидас», другой в легких брюках и рубашке с короткими рукавами. И еще русский – махина, способная служить тараном и сносить что угодно и кого угодно, ростом с Влада, но в плечах раза в полтора шире. Желтая майка обтягивает мускулистый торс, мышцы играют. Красавец!

Высокий кавказец целил в голову массивным кастетом. И, к удивлению своему, промахнулся. Рука пролетела вперед. Влад мягким движением проводил ее, придал нападавшему ускорение. Тот начал клониться к асфальту. И Влад врезал ему в голову сложенной в лодочку ладонью – отработанный удар, отправляющий на несколько минут в отключку.

– Ну, сука! – Русский дылда выкинул достаточно резво ногу вперед. По замыслу, удар должен снести типа, имевшего глупость сопротивляться и тем самым обрекшего себя на отметеливание по первому разряду.

Эх, чего не хватало Владу для разрядки – так это доброй драки!

Мягкий блок – как положено в русском бое. Нога дылды будто попала в вязкую жижу. Влад обтек противника, сделал волнообразное движение, захлестнул ногу, подтолкнул, придал ускорение. Дылда рухнул на спину увесисто, как мешок с дерьмом. А Влад, продолжая замысловатое движение, опустил колено на грудную клетку лежащего человека. Хрустнуло. Перелом трех ребер гарантирован. Продолжая движение и поднимаясь, Влад мощно проехался каблуком по голове. Теперь парню предстоят месяца два на больничной койке и долгие проблемы со здоровьем. На войне как на войне.

Влад видел поле боя в целом, не упускал ничего. В том числе и третьего бандита. И не зря – кавказец был вооруженным. Откуда-то из складок своего спортивного костюма он выудил ствол.

Шантрапа совсем распоясалась – идти с пистолетом на уличный гоп-стоп. Не по чину!

Влад по широкой дуге стремительно сблизился с кавказцем. Тот только поднимал пистолет. Влад небрежно вырвал оружие, отбросил в сторону и прижал захватом разбойника к себе. Изо рта негодяя отвратно пахло гнилыми зубами.

– Ну что, брат? Жить-то хочется? – улыбнулся зловеще Влад.

– Ай, нэ надо, – заскулил кавказец.

– Надо. – Влад небрежно развернул его, ударил ребром ладони по ключице – она хрустнула, как ветка.

Кавказец упал на колени.

– Это твоя поза, прирожденная, козлопас, – сказал Влад, беря его за волосы.

Занес другую руку.

– Нэт, – прохрипел кавказец.

Влад пригнул его голову и ударил размашисто по почкам – очень точно, под определенным углом. Тоже на лекарства, если не на инвалидность.

Жалости Влад не испытывал. Это война. Мелкие грызуны должны знать свое место, должны чуять, что могут напороться на силу. И прощать он им ничего не собирался. Окажись на его месте кто другой, сейчас бы уже лежал в крови, ограбленный, униженный, изувеченный. Сколько их расплодилось в городе, этих крыс. Нужна хорошая санэпидемстанция, чтобы выкурить их из всех нор, раздавить к чертовой матери без всякой пощады.

Через несколько минут они очухаются. Доползут на карачках до своих пропитанных сивушным духом, дымом наркотиков загаженных квартир. И запомнят преподнесенный урок на всю жизнь.

– Мразь, – брезгливо произнес Влад, нагибаясь над распростертым телом.

Он обшарил их карманы. Там лежали смятые деньги, перочинный нож. У одного кавказца имелся еще и паспорт. Влад на всякий случай забрал его. Потом подобрал пистолет. Топорную самоделку – гладкоствольную машинку под патрон девять миллиметров, оружие дрянное, но способное продырявить с маленького расстояния.

– Не скучайте, – кинул Влад.

И направился к дверям подъезда.

Завтра надо менять квартиру. Он уезжает. А оставлять Настю одну здесь нельзя. Кто знает, может, эта шантрапа решит свести счеты. Правда, больше шансов, что они этот двор за тысячу миль будут обходить, но кто заглянет в душу отморозка? Какие в ней черти водятся? Какие мысли в тупом, злобном, одурманенном наркотой и самогоном сознании?

Влад вошел в подъезд. Перевел дыхание. Вздохнул глубоко. Выровнял сердцебиение. Да, это не противники. Все равно что тараканов каблуком давить. Вот с Мясником в прошлом году – это бой был. Загляденье! Классика рукопашки. Только знающих зрителей не нашлось. Бились насмерть. И Влад вышел победителем. А Мясник – это вам не какой-то накачанный и напичканный стероидами чемпион по боям без правил. Это всесокрушающая машина убийства.

Он легко взбежал на восьмой этаж. Открыл дверь ключом.

– Настя. Я пришел.

Он скинул туфли и прошел в комнату. Настя сидела за компьютером, вела какие-то расчеты.

– Я уезжаю, – сказал он.

На лицо Насти наползла тень.

– Когда вернешься? – спросила она.

– Не знаю.

Настя не задавала вопросов – куда он уезжает, зачем, почему? Она знала – ей все равно не ответят. Но на один вопрос она имела право: когда вернешься? Этот вопрос был магическим. Он подразумевал, что ее любимый вернется обязательно. Рано или поздно. Она хотела убедить в этом и себя, и его.

– Ребята за тобой присмотрят. – Влад уселся на диван.

Настя выключила компьютер и присела рядом. Влад притянул ее к себе, погладил ласково по плечу.

– Оставляю тебя на Денисова и Леху. Без их ведома никуда не выходи.

– Хорошо.

– Наверное, придется квартиру сменить.

– Опять?

– Ничего не поделаешь.

– Влад. – Она вздохнула, прижалась к нему.

– Ну что ты, родная?

– Нет, не обращай внимания. Я в порядке. – Она отвернулась, чтобы он не увидел слез, блеснувших в глазах.

– Ну, совсем расклеилась, – покачал он головой и легонько коснулся пальцем ее носа. – Так нельзя. Я, можно сказать, даже не в командировку, а на курорт. На отдых за счет фирмы. Жалко только, тебя взять не могу – не положено.

– Ах, на курорт, – через силу улыбнулась Настя. – Секретаршу небось тоже выдали?

– Ну что ты! Как ты такое могла подумать? На месте выдадут. По каталогу.

– Во. Он на море к шалавам, а я кукуй у окошка.

– Работа такая.

– Работа. – Настя моргнула, и слеза все-таки покатилась по щеке. – Я буду молиться. Ты помни, что я постоянно думаю о тебе.

– Я помню.

Что за командировки у Влада – Настя предполагала. Она знала, что ее муж – воин. Настоящий русский воин, прошедший через горнило многих пожарищ. Он защищал людей и бил ворога в Таджикистане, Чечне, бился насмерть с нечистью в Москве. Такова избранная им самим судьба.

Настя провожала любимого на войну – без нытья и упреков, без истерик и обвинений. Так с седых времен провожали своих мужчин на войну настоящие русские женщины – не призывали устроиться в обозе или не высовываться, а желали только удачи в бою да чести ратной. Они знали, что их мужья, братья, сыновья идут защищать Родину. А женщины должны беречь очаг и растить детей. И испокон веков молились русские женщины перед образами, чтобы вернулись мужчины с войны. И седели, когда получали похоронки. И мерк свет. И несли они всю оставшуюся жизнь свою память. Или, если давал бог, плакали от радости, когда мужчины приходили с битв.

– Влад, ты для меня все. – Она прижалась к нему.

– Я люблю тебя. – Он бережно, будто боясь повредить неосторожным движением, прижал ее к себе. – Господи, как же я тебя люблю, – повторил он.

– Тараканов приехал травить? – прищурился вор в законе Бандера – тучный мужчина с красным бугристым лицом.

Крошечные его глазки пристально разглядывали гостя, будто приценивались к нему.

– Ты о чем? – удивился Жиган.

– От тебя одеколоном каким-то поганым за версту несет. Купался в нем?

– Хороший одеколон, – обиделся Жиган. – За двести баксов.

– Любишь хорошо пожить, – прищурился вор в законе, продолжая обшаривать взором Жигана, его новый, моднющий, ниспадающий мягкими складками французский кремовый костюм.

– Красиво жить не запретишь, – хмыкнул Жиган.

– Запрещу, если понадобится… Присаживайся, странник, – сделал приглашающий жест Бандера. Сам он расположился около камина в глубоком кресле, мягко обволакивающем его массивную бесформенную фигуру.

– Благодарствую. – Жиган примостился на диване, закинув ногу на ногу и поправив брюки на коленке.

Они находились в просторном зале с высокими лепными потолками. На тяжелых дубовых дверях сияли вычищенные медные ручки. В углу под тяжелым зеркалом стоял столик на гнутых ножках. Наследство коммунистов сохранялось и преумножалось.

У окна стоял и смотрел на аллею высокий атлет с хмурым, недружелюбным лицом, испещренным глубокими шрамами. Он напоминал эдакого закаленного лихого рубаку, прошедшего с ружьем, в пробковом шлеме через колониальные войны. Это примерно соответствовало действительности. Это был Алтаец – главный «силовик» организации.

– Ну что, столичная штучка, поведай, как там Златоглавая? – потребовал Бандера.

– Цветет и пахнет. И «елочки» заждалась, – белозубо улыбнулся Жиган.

– Вся партия разлетелась?

– А там было-то всего. – Жиган пренебрежительно махнул рукой. – По отзывам – спрос нам грозит гигантский. Торчкам, улетевшим от «елочки», весь другой кайф не катит. Героин, кокаин, метадон – все в утиль. Эра «елочки», Бандера. Это тебе не шуточки!

– Ты хоть осторожно работал? – подозрительно спросил Алтаец.

– Как штандартенфюрер Штирлиц. Ни одна сука легавая на меня не выйдет.

– Все-таки зря мы сейчас вылезли. – Алтаец нахмурился еще больше. – Не время.

– Время, – отмахнулся Бандера. – Что нам, самим эту дурь жрать? Пора думать об обороте. О рекламе… Теперь те, кто надо, знают, что мы имеем на руках.

– Милиция переполошится, – настаивал Алтаец.

– А, до них пока дойдет, – отмахнулся Жиган. – Кроме того, многоступенчатая передача. До нас через тысячу лет доберутся.

– Перестраховщик ты, Алтаец, – заворчал вор в законе.

– Перестраховщик, – кивнул Алтаец, пододвинул стул и уселся на него – прямо как кол проглотил. Он не признавал мягкой мебели и не умел с комфортом расслабляться. – Потому и живой.

– Надо, надо в люди с «елочкой» идти, – горячо произнес Бандера.

– Вот и выходят все кому не лень, – усмехнулся Алтаец.

– Чего ты гонишь? – Вор в законе уставился на него.

– Мне только что весточку принесла сорока на хвосте. «Елочка» объявилась в Санкт-Петербурге.

– Жиган, это что? – Бандера провел рукой по сразу вспотевшей шее. – Кто-то перекупил партию?

– Вряд ли. Я все в московский оборот пустил.

– Немало «елочки», – продолжил Алтаец. – Краденое всплыло, Бандера.

– Дюк! – хлопнул в ладоши вор в законе. – Он!

– Скорее всего товар, который он у нас позаимствовал, – сказал Жиган.

Дюк, один из близких подручных Бандеры, в последнее время наделал массу непростительных ошибок, растерял уважение хозяина и чувствовал, что является кандидатом на увольнение. Увольняемым из организации выдавали подарок от коллектива – парочку гирь. Не для того чтобы пенсионеры поднимали их на досуге, а чтобы не всплыли ненароком со дна озера или речки – кому как повезет. Дюк резонно подозревал, что все идет именно к такому финалу, поэтому два месяца назад обокрал своих товарищей и исчез с партией только что приготовленного порошка-полуфабриката, предназначенного для производства «елочки», и чуток самой «елочки». Он нанес ущерб минимум на миллион долларов по рыночным ценам.

Как его искали! Сколько сил потратили! Двоим его приятелям подарили двухпудовые гири и отдых на дне пруда. Ничего – ни Дюка, ни «елочки». И вот пожалуйста – выплыл пропавший наркотик.

– И торгуют «елочкой» азеры, – завершил Алтаец, после чего на пару секунд повисла тишина.

– Так и знал, Амаров! – крикнул Бандера так, что казалось, кабанья голова, висящая на стене, рухнет.

– Похоже, – кивнул Алтаец.

– Ну все, доскакался, вошь платяная, – с угрюмым удовлетворением сообщил вор в законе, прикрывая глаза.

– Вчера на моего человека азеры выходили. Встречу предлагали. Амаров и ты, – продолжал сыпать новостями Алтаец. – На нейтральной территории.

– Ты мне это только сейчас говоришь?

– Я же полчаса назад из Семиозерска приехал. Вместе с Жиганом.

– Зачем «стрелка»? Что делить?

– Увидим.

– Предлагаешь встретиться? – испытующе глянул на своего ближайшего помощника Бандера.

– Думаю, стоит.

– Надо выяснить, что у «мамедов» на уме, – поддержал Алтайца Жиган.

– Ладно. Договаривайся, – махнул рукой Бандера.

Влад взял с собой один чемоданчик. В нем – минимум вещей. Одежду подбирал явно не для светских раутов – крепкие джинсы, простые хлопковые рубашки. И кимоно. «Куда без кимоно? – с усмешкой подумал он. – Надо же крутость показать».

Чемоданчик он в багаж не сдавал. И тот теперь мешал выбраться из салона «Ил-86». Как обычно, в проходах между рядами кресел образовалось столпотворение. Влад сидел в крайнем к проходу кресле, поэтому пришлось вливаться в поток, чтобы не задерживать суетящихся соседей. Люди будто боялись куда-то опоздать и тупо перли вперед.

– Осторожнее, – галдели вокруг.

– Что вы лезете?

– Ой!

– Подождите, вы мне ногу защемили.

– А вы чулок зацепили своим чемоданом!

Влад ощутил прикосновение к спине, рефлекторно ушел в сторону. Рука, толкавшая его в спину, пролетела вперед. Споткнувшаяся женщина падала на пол. Он мягко выгнулся и подхватил ее, не давая упасть.

– Спасибо. – Она удивленно посмотрела на него. Она стала свидетельницей воистину акробатического трюка.

Специалист по русскому бою работает на рефлексах. Кожа ощущает касание, а тело начинает действовать. Несколько лет назад проводили эксперимент: мастеру русской рукопашки неожиданно тыкали ножом в спину – и человек чувствовал касание и уходил в сторону так, что отделывался легкой царапиной. Влад мог еще и не такое.

Он одернул себя. Все, с этого момента надо скрывать свои навыки. Ни к чему знать о них окружающим.

На площади перед приземистым серым зданием аэропорта раскинулась автостоянка. Раньше здесь стояли все, кто хотел, и ждали всех, кого хотели. Сегодня процесс решили окультурить и привести в соответствие с рыночными реалиями. Теперь с водителей брали плату за стоянку.

Влад высмотрел серую «Волгу», номер подходящий, как оговорено.

Опершись о капот, читал эротическую газету, шмыгая носом, плюгавенький мужчина с клочковатыми усами. На его руках разноцветными татуировками запечатлелась его богатая событиями биография.

– Ждешь? – спросил Влад.

– Жду. – Шофер окинул его испытующим взором.

– Кого ждешь?

– Хорошего человека с добрым приветом.

– Это я. Простой московский фраер.

Был произнесен пароль.

– Садись, бродяга, – кивнул татуированный.

Влад устроился на переднем сиденье в прожаренном солнцем салоне «Волги». Машина тронулась. Выехала на шоссе. И резко набрала скорость. Шофер вел ее легко и виртуозно, не слишком считаясь с правилами. Чувствовался профессионализм.

– Гонщик? – спросил Влад.

– Был. Пятнадцать лет назад.

– А потом? Был гонщиком – стал угонщиком? – Влад кинул взгляд на синюю аббревиатуру на жилистом запястье – «ТУЗ». Она означала «тюрьма уже знакома».

– Да мало ли. – Водитель искоса посмотрел на мощную фигуру Влада. – Пахан будто мясозаготовки объявил. Один здоровее другого приезжают. И где вас таких быков племенных выращивают?

– Сами вырастаем. На казенных харчах.

– Армия?

Влад не ответил.

– Понимаю. Умолкаю, – оторвав руки от руля, помахал ими водитель. – Я тоже на казенных харчах вырос. Пайка называется. Только, видишь, до твоего не дорос. Рацион не тот.

Внутри Влада была сжатая пружина. На плечах лежала тяжесть, а в желудке пустота. Больше всего пригибала к земле неопределенность. Вроде все продумано – но все равно ощущение, как у шахматиста, когда фигуры расставлены, но первый ход еще не сделан. Точнее, Влад сделал первый ход, знал, каким будет ход противника. Но как дальше будет развиваться партия и чей король падет первым – это как судьба карты раскинет. Пока внутри вакуум, кажется, что вообще ничего не получится и вся затея дурацкая… И еще точит страх – меленький такой, холодненький, противный. И ручной – Влад умел с ним обращаться жестко, достаточно цыкнуть хорошенько, чтобы он забрался в темный угол… Ничего, главное – начать работу. А потом само пойдет – и мозги включатся, и рефлексы, как после команды «пошли», когда получаешь отмашку и прешь на укрепленные позиции противника, руководствуясь древней, простой логикой – или ты, или они…

– Далеко едем?

– За Болотниковом пять километров.

– Это еще что за медвежий угол?

– Райское место. Сто тысяч жителей. И все нас любят.

– А мы? В землянку?

– В землянку. Скажешь тоже, – хмыкнул шофер.

Когда через час они подъезжали к металлическим воротам, за которыми открывался поросший соснами участок, Влад вынужден был согласиться – непохоже, что тут живут в землянках.

«Эти милые кудряшки» – доносились из общего зала слова раскрученного до небес хита звездюлины эстрады Люды Кош.

Бандера и Амаров сидели в уютном кабинете хозяина пивбара «Огонек». Отдельные апартаменты для посетителей здесь не предусматривались, поэтому хозяина просто попросили погулять. Время от времени этот кабинет использовался для добрых разговоров между представителями самых различных преступных группировок.

Рядом с пивбаром на стоянке стояли «Линкольн» Амарова и машина прикрытия. Поодаль выставился Алтаец со своими ребятами. Начнется разборка – ни одной стороне не поздоровится. Да еще в двух кварталах находится районное управление внутренних дел. Нет, сегодня разборки не ожидается. Просто состоится беседа за кружкой пива между главарями азербайджанской общины и организации.

Амаров привез с собой техника, который обшарил кабинет с детектором на предмет прослушивающих устройств.

На столе стоял кувшин с пивом, две кружки, блюдо с красными раками и ваза с яблоками и ананасом.

– Раньше в любом пивбаре раков было полно, – сказал Амаров, отделяя мясо от панциря. – А сейчас – дороже осетрины.

– Раки не выносят грязной воды, Ровшан. А где теперь чистая вода? – спросил Бандера.

– Мир меняется, – вздохнул азербайджанец. – Он становится бешеным, грязным, шумным. Это уже не наш мир. Эх, где наша молодость, Михаил?

– На Колыме.

– Ха, – усмехнулся Амаров.

Вор в законе любил пиво и приканчивал вторую кружку. Для его комплекции и пять кружек – не беда. А в его толстенных и тупых, как обрубки огородного шланга, пальцах небольшие красные раки смотрелись тараканами.

– Что-то в гости на захаживаешь, Ровшан, – вздохнул Бандера. – Возгордился.

– Я бы рад. Ты мне как брат. – Амаров отхлебнул пива. – Но «шестерки» твои от рук отбились. Меня не уважают.

– Как же такое возможно?

– Знаешь, прислали мне друзья из Москвы посылочку. – Азербайджанец откинулся на спинку кресла и подставил руку под поток холодного воздуха от кондиционера. Сегодня на улице стояла жара, и кондиционер в кабинете был кстати. – Маленькая такая посылочка. А милиция забрала ее.

– Да что ты? – покачал головой Бандера.

– Взяли, потомки ишака, чтоб их дети с хвостами родились!

– Дорогая посылка?

– Дорогая…

«Вот нелегкая! – подумал вор в законе. – Как он узнал об этом, черт усатый?!»

– Если дорогая, то жалко.

– А еще жальче, что «шестерки» твои заложили. И тебе ведь не сказали. Я бы поучил лакеев. От рук отобьются и тебя продадут.

– Что за базар, Ровшан? – недовольно поморщился Бандера. Его быстро утомлял дипломатический этикет, и он не мог долго сдерживать свой нервный, злой норов.

– Твои «шестерки» ментов на мой груз навели.

Так и было. Людям Бандеры пришлось срочно откупаться от уголовного розыска. И они сдали случайно попавшую к ним информацию о партии наркотиков, которую азербайджанцы получали из Москвы.

– За базар ведь отвечать надо, Ровшан. Такая предъява! Ты ее и обосновать можешь?

– Бандера, я же не мент. Мне тебя колоть не надо. Просто нехорошо так.

– Ах, нехорошо, – кивнул вор в законе. – Скажи тогда, откуда «елочка» в Питере?

– Какая «елочка»?

– Твои притаранили ее в Питер. – Бандера покраснел и подался к Амарову. Тот спокойно приглаживал усы. Он имел неистощимые запасы самообладания. – А вот это действительно крутой навар! И тебя там не должно быть!

– Зря злишься, дорогой. «Елочка»… Помню. Нам продали. Мы купили и тоже продали. Право имели.

– Ты купил то, что украли у меня. Дюк тебе «елочку» продал?

Амаров неопределенно пожал плечами.

– Он, петух! – Бандера сжал кулак.

– Не о том говорим. Важно не то, что прошло. Важно то, что будет.

– И что будет?

– Дело большое. Дело серьезное. Я старый мудрый горец, Бандера. Я понимаю, что такое «елочка». Ты один ее не поднимешь. С друзьями веселее.

– Уж не в компанию ли метишь?

– У меня лучшие каналы. Лучшие распространители. Процент возьму божеский.

– То есть что-то и мне оставишь. На бедность, да?

– Почти все оставлю… Доставка, реализация, оптовая и розничная торговля – все в наших руках, – Амаров взял с вазы яблоко и начал резать его ножом с красивой инкрустированной перламутровой ручкой. – Тебе же нужно заново всю систему создавать. Больше потеряешь… И еще – канал на Восток открою. Ты знаешь, какие это деньги, Бандера.

– Ах ты, басурманья душонка, – вскипел вор в законе. – Ты что, хозяин здесь? Вот он, хозяин! Вот! – Он ударил себя в грудь. И сжал кружку так, что казалось, сейчас опустит ее на голову собеседника.

Но Амаров знал – Бандера никогда не сделает этого. Нрав у него, конечно, дурной, но контролировать себя вор в законе умеет. Иначе был бы мертв давным-давно.

– А я думал, ты мой брат, – вздохнул Амаров.

– Ишак горный твой брат.

Азербайджанец слегка побледнел, но тут же овладел собой.

– Эх, Бандера. Нехорошо говоришь. Некультурно. Язык твой – враг твой. – Он с силой вонзил нож в полированный стол. И поднялся с кресла.

Когда Влад шутил, что едет на курорт, был недалек от истины. Дом, служивший Бандере базой, в недавнем прошлом принимал гостей хлебосольного обкома партии. Потом в процессе борьбы с привилегиями он долго переходил от одной жульнической организации к другой. В этот период здесь закатывались такие буйные оргии, что чертям становилось тошно и они в испуге хоронились на дне бескрайних окрестных болот. Сюда пару раз съезжались «голубые», снимавшие обкомовскую дачу для своей международной тусовки. Потом на эти владения наложила руку мафия – она получила дачу в нагрузку к городу.

Металлические ворота со скрежетом разъехались. В будке сидел охранник, вооруженный помповым ружьем. На шевроне его комбеза значилось «Охранное агентство «Ламэкс», похоже, ружьем он владел на законном основании. И Влад готов был биться об заклад, что в будке есть оружие посерьезнее.

– Привет, Гусь, – махнул рукой шофер. – Привез тебе кореша.

Охранник внимательно, цепко рассмотрел гостя. Позвонил по телефону.

– Проезжай, – кивнул он не особенно дружелюбно.

К дому шла бетонная дорога с фонарями по краям. По обе ее стороны простирался ухоженный участок, заросший соснами. Здесь не было плебейских фруктовых деревьев, грядок. Это место предназначено для расслабления души и тела. Таким оно задумывалось, таким и оставалось.

Влад отметил опытным взором датчики лучевой сигнализации, пару видеокамер. Поверх забора шла колючая проволока. К охране объекта относились со всей серьезностью.

Машина остановилась на площадке перед старомодным двухэтажным домом, похожим на барскую усадьбу. За ним шли пристройки и помещения для прислуги, в которых проживала боевая дружина Бандеры.

– Круто, – искренне оценил Влад.

– Это тебе не как раньше разбойники в пещерах жили, – произнес водитель. – Одни воры законные на других сменились.

– Эти с нар, а те из кресел – не поймешь, какие злей, – хмыкнул Влад.

– Сам сочинил?

– Высоцкий.

– Голова был… Сейчас доложим. Подожди. – Шофер захлопнул дверцу и направился в дом.

Влад прошелся по площадке, погладил иголки красивой голубой ели. Он отметил, что обкомовскую дачу содержали в образцовом порядке.

– Пошли, – сказал вернувшийся шофер. – Бугры в отъезде. Я тебя определю.

Он махнул рукой и повлек Влада не к парадному входу, а к пристройке.

Они прошли узкий коридорчик с несколькими дверями. Прислуга, охрана обкомовских шишек относились к людям второго сорта, их баловать не обязательно и даже вредно, а потому все здесь выглядело достаточно скромно.

– Во апартаменты. – Шофер отпер дверь и пропустил Влада в тесную комнату, в которой стояли узкая кровать, платяной шкаф и кресло. – Не «Метрополь», конечно… Но и не камера.

– Сойдет.

– Вот за это вас, армию, уважаю. Вам все сойдет… В общем, сиди здесь, на обед позовут. Жди.

– Жду.

– Кстати, Серега. – Шофер протянул татуированную руку.

– Геннадий, – назвался Влад преподнесенным ему, уже которым по счету, именем.

– Давай, армия.

Влад остался один. Внимательно осмотрел комнату – благо времени на это много не понадобилось. Помещение занимало метров восемь квадратных. На стене висело радио. Запоры на дверях отсутствовали, похоже, уединение здесь не поощрялось. Следов микрофонов и видеокамер на первый взгляд он не обнаружил. Но это не значит, что их нет. Плевать, пусть смотрят и слушают сколько душе угодно. Человеку с чистыми помыслами скрывать нечего. Вот он весь перед вами, новый работник, готовый к труду и обороне. Открытый, трудолюбивый русский парень, умеющий взрывать мосты и стрелять из всех видов оружия. Только заказывайте и платите деньги. Истинный «дикий гусь» – солдат удачи.

Влад улегся на мягкую узкую кровать. Ну вот он и здесь. Первый этап внедрения прошел успешно – он пробрался в логово противника. И пока его не собираются убивать – добрый признак. Правда, еще предстоит доказать, что он тот, за кого себя выдает. И чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения.

Задачи внедренному в организацию противника сотруднику поручают самые различные. Здесь и получение информации, и смещение акцента в деятельности организации, ее дискредитация и даже развал, а то и полное уничтожение. Какую задачу возложат на Влада – пока еще неизвестно. Недоставало главного – начальной информации. Задачи определяют наверху «Пирамиды». Русич их должен выполнять, не щадя себя.

Он прикрыл глаза. Ему не совсем нравилось его состояние. Слишком большое внутреннее напряжение. Что-то рановато. Надо расслабиться. Прийти в соответствие со Вселенской Тишиной, как учил Мастер.

Влад уплывал куда-то по мягко катящим волнам. Проваливался в зыбкое и блаженное состояние между бодрствованием и реальностью.

В полчетвертого в комнату без стука вошел двухметровый здоровяк – все в таком же комбезе с эмблемой охранного агентства.

– Вставай, смертник, – сказал он, угрожающе махнув короткоствольным автоматом, висевшим у него на плече.

– Что за аврал?

– Шевелись! Быстрее!

Джип оставил позади трехметровый уродливый пограничный знак с надписью «Семи-озерск» и устремился вперед по скоростному восточному шоссе. За ним летела машина с охраной.

Жиган умело рулил тяжелой машиной. На заднем сиденье с комфортом расположились Алтаец и Бандера.

Вор в законе был зол. Разговор с азербайджанцем вывел его из себя. Кто знал Бандеру, мог без труда угадать, что сейчас его мозги заняты планами изничтожения конкурента. Мозги он имел неплохие, и планы в них роились изощренные. Этот человек обычно добивался своего.

– Он себя ощущает эмиром Семиозерским, – прошипел Бандера.

– Имеет основания, – хмыкнул Жиган.

– Что за голос из параши? – тут же накинулся на него Бандера. Голова его отяжелела от пива.

– Есть оптимисты и реалисты. Реально – он набрал мощь. Губернатор с его руки ест.

– Кстати, Амаров у вице-губернатора и местной администрации выторговал себе рынок в Красноармейском районе, – вставил слово Алтаец.

– Наслышан, – скривился Бандера. – Как у себя в горах живет.

– Теперь котел кипит. Красноармейские считают, что Амаров на их каравай хайло раззявил, – сказал Жиган.

– Правильно считают.

– Азер сейчас попытается заручиться поддержкой в пятой колонии, – Жиган глубже вдавил педаль газа. – И у пары воров поавторитетнее. На подмазку большие деньги выделил.

– Интересно, «красноармейцы» будут его давить? – задумался Бандера.

– Для них эта затея беспонтовая, – отмахнулся Жиган.

– Силенок не хватит, – поддержал его Алтаец, задумчиво глядя на проносящиеся за окном машины одноэтажные облупленные деревянные домишки, унылой чередой выстроившиеся вдоль дороги.

– А если им помочь? – спросил Бандера.

– Не время нам с азербайджанцами в открытую воевать, – поморщился Алтаец.

– Что, не выдюжим?

– Трудно сказать.

– А зачем я столько денег на твоих солдат трачу?

Алтаец не ответил. Он имел привычку не реагировать на дурацкие вопросы.

Бандера запыхтел. Когда он нервничал, его дыхание становилось астматически сиплым. Лицо покраснело еще больше.

– А как такой вариант? – предложил он. – Амаров попадает в засаду. И летит его душа к гуриям в рай.

– Героически гибнет, – хмыкнул Жиган.

– Не героически, а как блядь плечевая, – возразил вор в законе. – Списывается все на «красноармейцев».

– Как списывается?

– Трудно ли умеючи? И пускай мамеды «красноармейских» отморозков мочат. Окружающую среду облагораживают. Мы со стороны наблюдаем. И ни при чем.

– Можно подумать, – кивнул Алтаец.

– Жиган, ты за рулем, а не за штурвалом! – прикрикнул Бандера. – С обочины слетим!

Джип несся с бешеной скоростью и обгонял машины одну за другой.

– Какой русский не любит быстрой езды, – улыбнулся во весь свой белозубый рот Жиган.

– Русский. Морда румынская, – хмыкнул Бандера.

– Зато какая морда. Красивая. Внушающая доверие.

– Все, зажурчал, как вода в сортире, – недовольно буркнул вор в законе.

– А вас мысль не посещала, что базар у азера не совсем дешевый был?

– Ты о чем, Жиган? – нахмурился Бандера, вцепляясь пальцами в подголовник и дернув на себя так, что голова Жигана мотнулась.

– А что, если азеров в долю взять? Действительно, таких возможностей, как у них, по транспортировке и реализации наркотиков нет ни у кого!

– Та-ак, – протянул Бандера.

– А чего, я не прав? – Жиган сбросил газ, и стрелка на спидометре сползла до отметки восемьдесят километров в час.

– Ты хорошо подумал, Жиган?

– А чего, Бандера? Я что думаю – то говорю. Все лучше, чем камень за пазухой держать.

– Ты когда-нибудь слышал такое слово – принцип?

– Читал. В словаре устаревших слов.

– Глянь, Алтаец, какого кадра вырастили, – усмехнулся вор в законе. Долго он злиться на Жигана не мог. Волны обаяния, исходившие от него, глушили агрессию пахана и действовали успокаивающе.

– А чего, не прав?

– Не прав. Принципы, Жиган, – это святое, – улыбнулся Бандера.

Он лукавил. Сам он со всеми принципами расстался в далеком детстве. Единственное, что признавал, – это право силы и хитрости. Всю жизнь извивался, кидал людей, как карты, приближал к себе, отдалял, продавал, убивал. Всю жизнь он, одинокий зверь, мчался по узкой тропке. С одной стороны скалились недруги и конкуренты из блатных. С другой стороны стояли с топорами, факелами и кольями менты – тоже загонщики. Больше всего Бандере нравилось переключать их внимание со своей персоны друг на друга. Таскать жар чужими руками. А тут уж не до принципов. Но на досуге он любил порассуждать о морали, нравственности и святости воровского закона, о который он давно вытер ноги и о котором вспоминал, лишь когда это было выгодно.

– Союзу с черными не быть, – сурово порешил Бандера с пафосом античного героя. – Дай им палец, руку вмиг заглотят!

– Производство-то у нас останется.

– Жиган, ты дурачок? Они сделают все, чтобы прибрать его к рукам. И пройдут по нашим трупам.

– Это не так легко.

– Но и не настолько сложно, – нахмурился Бандера. – Отсюда вывод – надо пройтись по их трупам.

– Готовим акцию? – деловито осведомился Алтаец.

– Готовим. Я хочу, чтобы Амаров умер.

– Быстрее, – прикрикнул верзила, отодвигая автомат за спину. – Полковая кухня приехала.

– Перловка? – спросил Влад.

– Перловку еще заслужить надо, – саркастически усмехнулся верзила.

– Пошли. – Влад поднялся с койки.

Коридор вильнул и вывел в просторное помещение. Его центр занимал бильярдный стол. В одном углу находилась стойка бара – настоящего, как положено, с длинной батареей бутылок разных форм. В другом – примостилось несколько столиков. Здесь же чернел метровым экраном телевизор «Сони», рядом на столике видеомагнитофон «Панасоник». Похоже, это место являлось и столовой, и клубом, и питейным заведением, где можно от души надраться.

На покрытых белыми скатертями столиках расположились высокие бокалы и столовые приборы. Все выглядело казенно отлаженным, общепитовски обыденным, трудно представить, что это место – не что иное, как воровская малина и правит ею известный вор в законе Бандера.

Три столика оказались заняты. За ними сидели по два-три человека. Когда шофер говорил о «мясозаготовках», то был прав. Действительно, парни здесь собрались как на подбор – мощные, способные ломать челюсти и кости. Трое из присутствующих явно прошли тюремную школу. Остальные походили на военных или спортсменов-профессионалов.

Новенького встретили изучающие, настороженные, подозрительные или откровенно насмешливые взоры.

Влад уселся за свободный столик.

К нему подскочил суетливый лысый человечек. Положил на стол настоящее меню с отпечатанными на принтере блюдами, только без указания стоимости.

– Прошу вас, – растягивая гласные, произнес человечек. – Выбирайте.

Влад ткнул в строчку с борщом, антрекотом и салатом оливье. Вскоре человечек появился, неся на подносе тарелку с супом и тарелку с салатом.

– Пожалуйста.

Судя по его тону, боевики здесь относятся к привилегированной касте.

Через некоторое время люди за столиками перестали обращать на новенького внимание. Они приглушенно переговаривались о чем-то своем. И Влада устраивало, что никто не лезет к нему знакомиться или выяснять отношения, что свойственно подобным коллективам.

Но радовался он рано. Когда он расправился со вторым и принялся за кофе, из-за стола поднялся человек с непропорционально широкими плечами, со зверским лицом. Смуглая кожа свидетельствовала о его принадлежности к горским народам.

– Я Гоша Цхинвальский, – сообщил он, подсаживаясь к Владу.

– Геннадий, – ответил тот.

– Я воевал в Цхинвали.

Влад кивнул, отпивая кофе.

– За это и кличку получил.

– Я не удостоился клички.

– Это плохо… Так вот, я воевал в Цхинвали. И в Чечне. И таким мы там выпускали кишки.

– Таким, как я?

– Как ты…

– А зачем?

– Потому что такие, как ты, не нравятся настоящим мужчинам.

– Зато нравятся женщинам, – улыбнулся Влад, решив отшутиться.

На языке крутилась прибаутка Медведя – не плюй десантнику в душу, а то выплюнешь свою челюсть. Но бодаться сейчас ни с кем нельзя. Тем более с отморозками. А парень был именно отморозок. Влад чуял их за версту. Они всегда несли с собой неприятности, шум, разлад…

Сколько же он их видел на своем веку. Тех, кто играл головами убитых детей в футбол. Кто облизывал лезвие ножа, обагренное человеческой кровью… Правда, на военной службе длительного опыта общения с ними Влад не имел. Эти ребята жили в руках у десантников недолго. Некоторые умирали красиво. Другие – как скоты. Влад отлично помнил вылазку в горную Чечню, когда они прошли через леса и вышли к лежке Механика, чья шайка ураганом прошлась по Чечне, сначала вырезая русских, а потом, не в силах сдержать жажду крови, принялась и за своих. В боях против федералов они не участвовали, предпочитая рейды в Дагестан, где резали, резали, резали. Десантники переглушили их тихо и качественно. Главаря взяли в плен. Когда Медведь прострелил Механику ногу, тот ползал на коленях, обливаясь кровью, и выл: «Не убивай!» И жрал губами – зубы были выбиты прикладом автомата – сырую землю. Был приказ доставить его живым… Не получилось. Денисов просто свернул ему шею. Тогда уже десантная диверсионно-разведывательная группа Медведя была ученая – некоторые бандглавари, которых сдавали в руки контрразведки, неожиданно оказывались на свободе… Влад прикинул, что если Гошу Цхинвальского вывести сейчас в лес и заставить жрать губами, предварительно вынув его зубы, сырую землю, он тоже будет гнусавить: «Не убивай». Или сдохнет красиво? Трудно сказать, кто как подохнет, пока не дойдет до дела…

– Женщинам? – Гоша Цхинвальский скривился. – А еще…

Влад отодвинул от себя чашку, взял нож со стола и потянулся за апельсином. Нож замелькал между пальцами, как у циркового жонглера. Потом Влад сжал рукоятку и воткнул лезвие в апельсин.

– Я думаю, ты ошибаешься, – сказал он, глядя в глаза Гоше Цхинвальскому.

Русич умел обращаться с дикими зверями. Мастер учил – бешеному волку надо смотреть в глаза. И при этом ощущать себя несокрушимой стеной, а его – ручейком, разбивающимся об эту стену.

– Еще договорим, Гена. – Гоша Цхинвальский отвел взор, уставился куда-то поверх головы только что приобретенного недруга.

– Всегда рад, Гоша… И не думай о моих кишках. Тебе самому спокойнее будет.

Послышались смешки. Видимо, братва осталась довольна. Это не был экзамен. Но к новенькому приценивались. Первый раунд остался за ним.

Люду Кош раздражало здесь все. Больше всего – жара. Осветительные лампы жарили, как гиперболоиды инженера Гарина. Раздражали мелкие и злобные твари, рассевшиеся напротив нее с вальяжным видом и думающие, будто что-то собой представляют. Наглые, лыбящиеся, напористые, как вода в водопроводе. Но с нахалами она обращаться умела. Сама была нахалкой. Недаром после ПТУ она, тогда еще Людмила Костюшкина, два года отдала труду ларечницы в азербайджанском ларьке. Знала, как обращаться с покупателями, которые истошно голосят, что их обсчитали. Правда, тут матом не пошлешь. Дипломатия. А как хотелось бы сказать вон тому, который считает себя пупом земли: «Прикрой хайло, очкарик, из него воняет». А потом поглядеть, как его очки мигом запотеют и как он начнет обтекать.

«Пресс-акулы» – так называлась передача. Задумка простая – усаживать перед полным журналюг залом эстрадных звезд, раздевать их принародно и сечь, в переносном смысле, конечно. Однако зубы у этих «акул» притупились, кусались они лениво, без напора. Но все равно Люду они злили. Ее приводили в неистовство высокомерные мины, с какими задавали ей вопросы.

– Ходят самые пикантные слухи о ваших взаимоотношениях с бывшим мужем, известным композитором и продюсером Никитой Иваницким, – подал голос похожий на орангутанга, обросший с макушки до пят курчавыми волосами корреспондент какого-то полуподпольного радио. – Вы весьма нелестно отзывались о нем в своих интервью.

– Этот… – Люда прикусила язык, и с него не сорвался привычный убойный тяжелый матюг. – Как вам сказать, – овладев собой, жеманно произнесла Люда. – Этот человек изжил себя. И творчески. И морально. И…

– Физически, – булькнула одна из «акул».

– Он толстый. Разжирел, как… Ну, в общем, не следит за собой. Я не люблю толстых… И дома он тиран. Настоящий тиран. Вы не обольщайтесь его мягкими манерами. Вон, шрам на губе до сих пор остался. Это он меня. – Она придала своему лицу страдальческое выражение. Но сострадания ни у кого не заметила и, закинув ногу на ногу, обхватила руками свое округлое, аппетитное колено. Сегодня она была в мини-юбке, забравшейся куда выше допустимого, и все могли любоваться ее длинными роскошными ногами.

– Сперва вы выступали в ансамбле «Зубило-чудило», – не отставал настырный «орангутанг». – Скажите честно, почему вы расстались с ним?

– А по названию его не понятно? Чудилы они там. Кроме того, мне петь запрещали. Только под фанеру. Представляете, мне… Мне петь не давали.

– А правда, что ваша песня «Эти милые кудряшки» посвящена вице-премьеру, молодому реформатору? – осведомился тот самый наглый очкарик из «Новой эротической газеты».

– Неправда. Хотя я обожаю молодых реформаторов. Они наконец выведут эту страну из болота, в котором она очутилась из-за того, что народ у нас не умеет и не любит работать.

– Вы действительно так считаете? – подал голос молоденький ведущий – эдакий мальчик-одуванчик.

– Про народ?

– Да.

– Я много гастролировала на Западе. Я видела, как там живут люди. И как здесь. Фи. – Она презрительно передернула плечами, напрягшись, чтобы не сорвалось очередное крепкое словцо.

– А вам не стыдно, что вас называют звездой? – осведомился очередной корреспондент – деловито сосредоточенный, в черном костюме, по мнению Люды, полный псих.

– Мне – нет.

– Почему?

– Потому что я и есть звезда.

– Но мы-то знаем настоящих звезд. Настоящих певиц. И тут вы, с «кудряшками». Репертуар, мягко говоря, средний, пошловатый. Вокал – о чем тут вообще говорить.

– Господи, как таких на телевидение пускают, – презрительно кинула Людмила. – Волосы грязные. Зубы сто лет не чищены.

– А… – поперхнулся журналист.

– И одет как со свалки. Действительно, о чем тут говорить.

– Все-таки проблема с вокалом есть, – поддержал обгаженную «акулу» ведущий.

– Можете думать, что хотите, но люди считают иначе. Они слушают мои песни. Они меня любят. А вокал… Я вскоре еду в Америку, где начну брать уроки и совершенствоваться.

– А почему в Америку? – вновь подал голос обгаженный журналист.

– А чему меня могут научить здесь, в России? – произнесла она таким тоном, будто говорила не о великой стране, а о городской канализации.

– Действительно, – согласился «нечесаный» журналист. – Чему ВАС могут научить?

– Институт Гнесина вы уже переросли, – поддакнула девушка из «Криминальной газеты».

– Фи, – фыркнула Людмила и демонстративно отвернулась, считая ниже своего достоинства отвечать на подобные вопросы.

Публика нервировала ее все больше и больше. Складывалось все не совсем по задуманному плану. Столько денег ухнули в этот рекламный трюк, и вот пожалуйста – сидит и выслушивает оскорбления.

Но тут вступил в действие «засадный полк». Микрофон схватила широкоплечая, мордатая, страшная, как смертный грех, корреспондентка самой многотиражной столичной газеты «Комсомолец Москвы». Вся в черной коже и заклепках, как только что слезшая с мотоцикла байкерша, она выглядела агрессивно напористой и походила на бульдога, собравшегося вцепиться в чью-нибудь ляжку. Но сегодня задача перед ней стояла другая, и, придав своему лицу благостное выражение, она ахнула тяжелой артиллерией:

– Я хочу вам признаться, Люда. Вы – моя любимая певица.

В зале на миг повисла тишина. В мозгах корреспондентов щелкали цифры – сколько пришлось дать денег, чтобы язык «музыковеда» и «поп-специалиста» изрек подобное.

– По рейтингам нашей газеты, – продолжала напирать «комсомолка», – вы держитесь стандартно на первых местах.

Теперь на корреспондентку «КМ» все смотрели с завистью. Все примерно представляли, сколько она гребет за свои рейтинги.

– Вы внесли в нашу эстраду новую струю, – вдохновенно врала «комсомолка». – Струю чистого воздуха. Вы – символ женского очарования.

Ей поддакнул корреспондент с музрадио. И передача начала походить на юбилей члена Политбюро – славословия и восхваления.

Все пошло нормально. Людмила немного расслабилась и легкомысленно болтала ножкой, которая приковывала взоры всех присутствующих.

Под конец вылез журналист из «Эстрадного обзора».

– А вы не могли бы что-нибудь спеть? – рубанул он. – Не испугаетесь?

– Не испугаюсь, – с вызовом ответила Люда.

– И что, вживую споете?

– Ну и спою.

– Так спойте.

Она приблизила микрофон.

– «Эти милые кудряшки…» – заблеяла она.

Голос без электроники, звукоинженеров и техников звучал, как горестный крысячий писк по отдавленному хвосту. В хорошем застолье с такими вокальными данными сидят и молчат в тряпочку.

Но Людмила не замечала этого. Она вдохновенно пропела куплет, уверенная, что покорила публику – если не эту, с кислыми минами, то ту, которая с замиранием сердца смотрит ее сейчас по телевизору.

Закончилась запись поздно вечером. Завтра передачу смонтируют. Послезавтра она выйдет в эфир.

– Как прошло? – спросил шофер Василий, трогая «Вольво» от стоянки телецентра.

В дымных лучах прожекторов небеса протыкала, зарывалась в облака гигантская стрела телебашни. Она чем-то напоминала готовую к взлету фотонную ракету. В черноте останкинского пруда отражался месяц. Темнела масса Шереметевского дворца и изящной церквушки.

– А тебя колышет? – осведомилась Людмила.

Василий пожал плечами.

– Отлично прошло. Толпа животных, чтоб они все сдохли в корчах! И вопросы дурацкие. Живут за наши бабки и еще вопросы задают. Вась, они все суки!

– Ага, – кивнул шофер.

– Я бы их всех! К стеночке! И – тра-та-та-та-та!

Она томно потянулась.

На душе ее было беспокойно. Сколько сил стоил сегодняшний день. Сперва запись на студии – дело там не клеилось, голос никак не желал ложиться на пленку. Измотали ее звукооператоры вконец. Потом эти долбаные «акулята». Надо сбросить усталость.

Она потянулась к сумочке. Открыла ее. Пошарила в ней. И начала бледнеть.

– Васька!

– Чего еще? – спросил шофер.

– Ты, сволочь, сумку трогал?

– Ничего я не трогал.

– Были, были… Еще три оставались. – Она начала лихорадочно шарить в сумке. – Еще три…

Она не нашла ничего. Ей стало страшно.

– Васька, они же были!

– Кто?

– Таблетки! Ты, животное, взял?!

– Ты что, с катушек слетела? – кинул он.

– Я тебя убью. Убью. – Она вытряхнула сумочку на сиденье, начала разгребать ее содержимое руками, сбрасывая ненужное на пол.

– Ну что, нет? – спросил Василий, выруливая на проспект Мира.

– Нет, нет! – Люда задышала часто.

Перспектива остаться без таблеток привела ее в ужас. Она не выдержит. Все – хорошее настроение, тонус, сама жизнь – в них.

– Были, были, были!

– Ты крепко засела на них, – сказал Василий.

– Заткнись! Я тебя убью, сволочь! Где они?! Я знаю, ты взял! Ты, урод!

– Сейчас сама поведешь машину. А я уйду.

– Животное! Животное! Какое же ты животное!

Она перевела дыхание. Надо успокоиться. И осмотреть все заново – миллиметр за миллиметром.

Она вывернула подкладку и начала ощупывать ее дрожащими пальцами. Нашла завалявшуюся сигаретку с анашой – но что такое анаша? «Елочка». Только она!

– Вот, – выдохнула Люда. – Вот они.

Она вытряхнула завалившиеся между складок три таблетки, завернутые в целлофан. – Это они… Васенька, дорогой мой, лапочка, они.

– От твоего визга – в ушах звон.

– Они, родимые… Они. – Она заплакала. От счастья.

Развернула целлофан.

– Подождала бы хоть до дома, – недовольно пробурчал Василий.

– Молчи, животное. – Она кинула таблетку в рот и блаженно прикрыла глаза…

Прибыв на базу, Алтаец узнал, что прилетел новый боец. Последний из тех, кого обещал подослать Хорунжий.

– Офицер? – спросил Алтаец. Военная выправка новенького сразу обращала на себя внимание.

Влад кивнул.

– Значит, примете порядок как должное. – Алтаец предпочитал со всеми, кроме своих приближенных, разговаривать на «вы», за исключением тех, кого знал давно. – У нас – дисциплина. Это не шайка. Это Организация. То, что говорят старшие, под начало которых вы определены, выполнять беспрекословно. Ясно?

– Ясно…

– Присаживайтесь. – Алтаец указал на кресло, а сам по привычке устроился на жестком стуле напротив.

– За невыполнение оговоренных требований предусмотрен целый ряд взысканий.

Влад никак не отреагировал. Он быстро оценил собеседника. Тот явно из бывших вояк. Терминология, манера держаться – все говорило об этом. Стремление к порядку, математической выверенности окружающего, к тому, чтобы расставить всех людей по своим местам и двигать их при необходимости, как оловянных солдатиков, – это не поза. Это натура Алтайца.

И еще Влад сразу понял, что этот бывший вояка обладает высокими профессиональными и боевыми качествами. Уверенный тон, властные нотки выдавали в нем человека волевого. А такие плавные, точные, прекрасно скоординированные движения присущи только умелым бойцам, готовым в любой момент взорваться разрушительной силой и смести противника. В нем ощущалась опасность. С ним нужно держать ухо востро.

– Наказания гибкие. Мелкие провинности – вычет из денежного содержания. За невыполнение обязанностей в боевой обстановке, равно как и за нарушение секретности, – взыскания соответствующие. По законам военного времени.

– Идет война? – приподнял бровь Влад.

– Вас это пугает?

– Радует.

– Правильно. За успешные операции положены достаточно высокие премиальные. И страховка на случай гибели – передается по вашему пожеланию любому человеку или переводится на любой счет.

– Мне говорили об этом.

– Конфликты между персоналом запрещены и наказуемы. Люди, надо сказать, у нас собрались непростые, с характером, некоторые с разболтанными нервами. При возникновении трений ставьте в известность меня, не пытайтесь решать проблемы сами. Мы не можем допустить внутренней вражды. Это негативно скажется на безопасности.

– Усвоил.

– Теперь, если вы не против, несколько вопросов.

– О моем прошлом мне распространяться не хотелось бы. Оно достаточно грустное.

О том, откуда люди, где побывали, где воевали, – в Организации такие вопросы не задавали. С таким условием Хорунжий поставлял наемников, некоторым из них многое приходилось скрывать даже от самых близких людей. И было от кого прятаться. Организации это создавало некоторые трудности. Росла опасность внедрения чужака. Но Хорунжий отвечал за своих птенцов головой. И пока он еще никого не подвел.

– Просто проверка профессионализма, – сказал Алтаец. – Мы платим вам достаточно много, чтобы надеяться на соответствующую отдачу.

– Не вижу препятствий.

Алтаец гонял Влада битый час. Круг вопросов был самый обширный. Устройство и использование направленных осколочных мин «МОН-25». Организация засад. Особенности стрельбы из снайперской винтовки с прибором для бесшумной стрельбы. В основном все вертелось вокруг спецназовской подготовки. Задавались вопросы и совсем никчемные. Пользование дальномерно-угломерным комплексом и радиостанцией «Барьер» – зачем это нужно приличному бандиту? Ни по одной теме Влад не плавал, чувствуя себя как рыба в воде.

Экзаменатор остался доволен результатом. Это была редкость, чтобы ответили на все вопросы. Широта и глубина познаний выдавали в новичке опытного спеца – как и было заявлено.

– Проверим на практике, – пообещал Алтаец.

– Всегда к вашим услугам.

– Теперь. Именами пользоваться здесь не принято.

– Клички?

– Оперативный псевдоним, так скажем, – усмехнулся Алтаец, и в усмешке промелькнула доля горечи. – Я – Алтаец. Номер один. Постоянно подчиняетесь только мне и Хозяину.

– Понял.

– Как будем называть вас?

– Пусть будет Рейнджер.

– Хорошо. Теперь это ваш псевдоним.

«Погоняло», – поправил про себя Влад.

Алтаец нажал кнопку на столе. В помещении появился худощавый жилистый мужчина с обветренной смуглой кожей. В чертах его лица угадывалось что-то западнославянское. Он выглядел лет на тридцать. Во время обеда Влад его не видел.

– Представляю. Это Рейнджер… Это Летчик.

Влад кивнул.

– Покажите ему «дачу», – приказал Алтаец. – Объясните его обязанности.

– Допуск к системе охраны и оружию? – спросил Летчик.

– Допуск есть… Можете идти.

Они вышли в коридор, увешанный кабаньими головами.

– Ну что ж, будем знакомы. – Летчик крепко пожал руку Владу.

– Будем.

– Из вояк, – утвердительно произнес Летчик. – Это хорошо.

– Как тут? Дом отдыха?

– Как видишь.

– А работенка часто бывает?

– Редко, – отмахнулся Летчик. – А тебе что, приключений хочется?

– Денег мне хочется. Как и всем.

– Как всем, – усмехнулся Летчик и задумчиво посмотрел куда-то вдаль.

Они вышли через запасной выход из здания и направились к жилой пристройке.

– Ввожу в курс дела, – сказал Летчик. – Слушай свои обязанности.

– Весь внимание.

– Дышать свежим воздухом. Делать зарядку. И бить баклуши.

– Звучит обнадеживающе.

– Ну а кроме этого, быть начеку. В любую секунду – автомат в руки и на отражение нападения вероятного противника.

– Сильно вероятного?

– Похоже, да. Алтаец и Хозяин помешались на безопасности. Напичкали все сигнализацией и видеокамерами… Бойцов тут – семнадцать человек. Постоянно дежурит семеро. Еще пятеро – резерв. Пять – могут в увольнение в город. Если, конечно, не обеспечиваются охранные мероприятия по сопровождению Хозяина, его помощников или груза.

– Казарма, – с восхищением произнес Влад.

– А что ты хочешь? Это вам не шайка, а серьезная Организация, – передразнил Летчик Алтайца. – Официально ты – сотрудник охранного агентства «Ламэкс». И тебе для несения службы положено табельное оружие. Его мы якобы берем в аренду у милиции – так по закону положено.

– Сразу охранник? А необходимые проверки? Бумаги? – удивился Влад.

– Не твоя забота. Тут все на мази…

Они вошли в пристройку. Прошли по коридору мимо комнаты Влада. И вошли в просторное помещение. Там за столом сидел человек. Перед ним – четыре монитора черно-белых и один цветной. На них возникали изображения помещений «дачи» и территории.

– Рейнджер, – представил Летчик Влада.

– Сталлоне, – дежурный протянул руку. Действительно качок, мышцы покрепче, чем у Сталлоне. И ростом вымахал.

– Допуск есть. Алтаец приказал показать ему арсенал.

– Покажем. – Сталлоне вытащил ключ из стола и открыл замок массивной металлической двери. За ней скрывалась оружейная комната. Осталась она еще от прежних обкомовских хозяев, но, похоже, ее несколько расширили.

В пирамидах стояли в ряд автоматы Калашникова, помповые ружья. В шкафчиках ждали своего часа пистолеты «ИЖ» – бледное подобие «макарова».

– Это табельное. Зарегистрированное. Отстрелянное. В пулегильзотеках проходящее, а потому не для всех дел годное, – сказал Летчик. – Есть и запас. Там механизмы другие.

– Где запас?

– Здесь. – Летчик пошарил в углу, нажал на выступ. Крякнул и надавил на стену. Часть стены отошла в сторону.

Они спустились по резко уходящим вниз ступеням. Зажегся тусклый свет. Небольшое помещение было заполнено оружием. Здесь имелось несколько гранатометов «РПГ-7», «узи», российские полицейские пистолеты-пулеметы «кедр» и «ПП-90». Ну а плюс к этому и винтовки с оптическим прицелом, пара ручных пулеметов. И даже один «винторез».

– Ничего себе, – покачал головой Влад. – Немалых денег стоит.

– На пять нулей «зеленых» потянет, – сообщил Летчик.

– А гаубица где?

– При надобности появится.

– Не боитесь, УББ нагрянет?

– Пусть они боятся. – Летчик самодовольно улыбнулся. – Чем хорошо в этих болотах – все подвязано. Все под колпаком у дядюшки Мюллера. Все на благо человека. А люди – это мы. Держим руку на пульсе… Налюбовался? Продолжим экскурсию.

Летчик показал гараж – несколько машин, начиная от «Жигулей» и кончая двумя бронированными джипами.

– А это все во сколько «зеленых» «лимонов» влетело? – спросил Влад.

– Я до стольких считать не умею… Но, значит, есть резон.

Дальше экскурсия прошла по всем закоулкам. Территория оказалась уютная. С небольшим прудом. С двумя беседочками в стиле девятнадцатого века. С двухкомнатным охотничьим домиком, где стены украшали рога и головы разных несчастных животин.

Кроме охранников, на «даче» проживало несколько человек обслуги. При возникновении опасности эти люди тоже были способны взять в руки оружие.

– Ну вот и все. Сегодня вызубришь обязанности охранника фирмы «Ламэкс». И заступишь в наряд.

– Есть, – улыбнулся Влад.

В душе всколыхнулось что-то ностальгическое. Наряды. Караулы. Первые месяцы офицерской службы – еще до того, как он попал в разведывательно-диверсионную группу Медведя. Там уже караул стал интересовать только с одной точки зрения – как его бесшумно снять.

– Свободное время – есть бар, там пиво и спиртное, но злоупотреблять не рекомендуется. Бильярд. Видик. Телевизора два – в холлах.

– Скучать не придется.

– И еще учти. Половина охраны – из наших, из военных. А половина – из блатных. Из блатных и вся обслуга. Не скажу, что одни любят других. Нередки конфликты. Идет «холодная война». Хозяев это устраивает. Легче держать всех в узде.

– И что, до драки доходит или один шум?

– Да и шум несильный. Застарелая ненависть. Драки запрещены. Но случались странные смерти. Ночью один из афганских ветеранов на нож упал. А в отместку лихой урка случайно задохнулся – неудачно во сне в подушку уткнулся.

– Бывает.

– Хозяева это не любят. Мы им слишком дорого обходимся, чтобы разрешать нам убивать друг друга. В прошлом году блатарь раскромсал одного нашего. Наказание за это одно – командировка на дно озера.

– Ко мне за обедом какой-то припадочный задирался.

– Гоша Цхинвальский? Не к тебе одному. Он тут с братом, зовут Отари. Семейный бандитский подряд. Отари – бревно осиновое. В голове ни одной извилины, двух слов связать не может, зато пальцами металлические тарелки рвет. Гоша – истерик. Настоящий псих. Но Хозяину он нравится. Ему многое прощают.

– Он будто нарывается.

– Так и есть. Ты поспокойнее с ним. Отлезет.

– Ясно…

– Пошли за инструкциями.

Коран запрещает пить вино. Но о коньяке и водке там ничего не сказано. И Амаров любил медленно цедить коньяк с лимоном. Врач сказал, что это благотворно сказывается на здоровье, если не злоупотреблять. Но Амаров никогда и ничем не злоупотреблял. Он во всем знал меру.

– Ну, сынок, как дела? – Он пригубил коньяк и поставил рюмку на стол.

Шарифов с кислым видом сидел в кресле и теребил золотую с бриллиантом заколку своего галстука.

– Так себе. «Красноармейцы» бурлят все сильнее.

– Чего хотят?

– Крови хотят.

– Шавки.

– Шавки-то шавки. А сумели заручиться поддержкой нескольких воров.

– И ладно. Пускай воры рассуждают, кто кого поддерживает. Одни – «красноармейцев». Другие – нас. А мы в это время начнем действовать. Зачем нам разговоры, Сахиб? Удел мужчины – поступок.

– Они тоже так считают. Вчера на рабочих наехали, которые должны ремонт рынка начать. Порекомендовали ехать к себе на Украину, пока чего не приключилось.

– Непорядок. Ох, непорядок… Пусть рабочие заявление в милицию пишут. Не нам с этим разбираться. Пусть милиция охраняет.

– Ну, на милицию небольшая надежда.

– Пару наших людей приставь.

– Тут парой не обойдешься.

– Щенки больше лают, сынок, чем грызут. А если и грызут, то ковер и старые тапки.

– «Красноармейцев» мы задавим – вопросов нет. Но с «централами»…

«Централами» прозвали группировку Центрального района города – одну из самых мощных, состоявшую из уголовников новой волны и спортсменов. Они могли в течение часа поставить под ружье сотню штыков.

– А что с «централами»?

– «Красноармейцы» вроде бы заручились и их поддержкой.

– Плохо. Шуму много… Я помощь от братьев попросил. Обещали людьми помочь, если что. Справимся. Пока забудь о щенках. Главная заноза – это Бандера.

– Нечего было вызывать его на беседу, – недовольно воскликнул Шарифов. – Ясно, что к голосу разума он глух.

– Ты думаешь, Сахиб, я не знал этого? – насмешливо спросил Амаров.

– Тогда зачем?

– Мне хотелось посмотреть ему в глаза.

– Увидели что-нибудь?

– Увидел.

– И что?

– Мы с ним как братья, Сахиб. Мы одинаковые. И потому нам нет места вдвоем на одной земле. Один из нас должен уйти.

– Ну, – Шарифов пожал плечами, не зная, что сказать. Порой изречения хозяина ставили его в тупик. Они казались ему несерьезными, позерскими. Хотя поза была чужда Амарову – слишком умен, чтобы тешить подобным образом свое самолюбие.

– Беда твоя, Сахиб, что ты не умеешь чувствовать. Ты как эта противная Аллаху железяка – компьютер. Ты высчитываешь. А я – чувствую.

– Это старый спор.

– И Аллаха, и человека надо постигать не ра-зумом, а душой.

– Может быть, – кивнул Шарифов. – Значит, будем с Бандерой разбираться?

– Надо бы.

– Я никак не могу к нему подобраться, – посетовал Шарифов. – Не могу протолкнуть своего человека в его ближайшее окружение.

– Эх ты. В КГБ тебя не учили работать?

– Учили, Ровшан Магомедович. Хорошо учили. Бандера сменил всю команду. Своих старых бандитов отослал на рэкет. Они теперь обирают палаточников и бизнесменов в Семиозерске и в Болотникове – какие-никакие, а деньги. А себе он таких тигров со стороны набрал.

– Кого?

– Военных. Гэбэшников… Да если сейчас и убьем Бандеру, что решим? Где-то есть цех, в котором «варят» «елочку». Где-то есть специалисты. И где-то близко.

– Да?

– Не на Луне же он наркотик делает.

– Может, все-таки на обкомовской даче? – Амаров задумался.

– Он не сумасшедший.

– Мне нужна «елочка». Мне нужна голова Бандеры. «Елочка» – главное!

Как никто другой, Амаров знал, что наркотики – это власть. Это деньги. Это влияние. Сколько лет его страна жила за счет наркотиков. Оружие в Карабахе закупалось на отчисления от торговли ими. Да, эта война питалась наркоденьгами. Вся страна питалась наркоденьгами. Сейчас на родине на первый план вышла нефть. И на нее тут же наложил руку правящий род – нахичеванская группировка с ее несокрушимым, бессмертным лидером. Но и при дележе нефти наркотики и наркоденьги значили немало. А «елочка», если ее прибрать к рукам, поможет завоевать новые позиции. Железные позиции. Несокрушимые позиции! Ах, как нужна ему эта лаборатория!

– Крайний случай – захватить Бандеру и выбить из него все силой, – предложил Шарифов.

– Он на «даче» – как в крепости.

– А как насчет Гусейна Зейналова и его людей? – улыбнулся торжествующе Шарифов.

– Сколько я слышу о них.

– Они скоро прибудут. Несколько десятков воинов ислама, прошедших через все и умеющих все. Они способны снести полгорода и не поморщатся. Вы же знаете.

– Знаю. – Амаров не разделял такого восторга. – Как с оружием для них?

– Часть уже переброшена.

– Ты радуешь старика, сынок.

– Я верен вам, Ровшан Магомедович. И останусь верен до последнего.

– Ах, эта верность.

– Я знаю, чем вам обязан.

– Еще бы! – улыбнулся Амаров.

Сейчас он верил своему ближайшему помощнику. Действительно, в свое время спас его голову. Тот, капитан КГБ, после развала СССР устроился на теплое место в спецслужбе Азербайджана, увяз в политике. Поставил не на ту лошадку. Его арестовали. Приговорили к расстрелу. Из тюрьмы его вызволил Амаров. Шарифов принадлежал к его дальним родственникам, а родственников не бросают в беде. Позже Амаров взял его в дело. Он знал всю подноготную бывшего офицера. И тот слишком во многом зависел от него. В идущие от сердца верность и преданность хозяин не верил. Другое дело – брак по расчету. А по всем расчетам Шарифов должен глотку рвать за него и ползать перед ним на брюхе, что, кстати, и делал.

Амаров знал, что бывший гэбэшник по мелочам надувает его. Присваивает деньги, обсчитывает и наивно полагает, что все шито-крыто. Хозяин прощал ему это, поскольку, как известно, непогрешимых людей не бывает. Человек, подворовывающий по мелочам, редко замышляет крупную пакость. Амаров не переносил безупречных. Они его настораживали. От них тянуло запахом измены.

– Работай, Сахиб. Я тебе верю.

Шарифов встал. Поклонился.

– «Елочка» будет нашей, – пылко заверил он. – А Бандера умрет. Я клянусь.

– Спасибо, сынок. Я не хочу в тебе разочароваться. Мне будет больно. – В этих словах слышалась неприкрытая угроза.

– Я все сделаю.

Алтаец собрал в тире, располагавшемся в длинном подвале под пристройкой, восемь боевиков, свободных от несения охраны.

Тир был хорошим. Мишени располагались в двадцати пяти, пятнадцати и десяти метрах от огневого рубежа. Имелись и появляющиеся мишени, предназначенные для отработки скоростной стрельбы.

– Итак, пистолет Макарова. Штатное оружие, – Алтаец продемонстрировал «ПМ». – Все время слышу разговоры, что инструмент негодный. Руки кое у кого негодные.

Алтаец пристально оглядел свое воинство.

– Так, Летчик, Гусь, Рейнджер и Питон – на огневой рубеж шагом марш.

Пластмассовая рукоятка привычно легла в ладонь Влада. Наушники он надевать не стал. Грохот выстрелов не мешал ему. Он умел заставлять себя не обращать на него внимания.

Влад стрелял из всего, что стреляет. И дело не в том, что он блестяще изучил все системы оружия – этому нужно посвятить всю жизнь. Но он знал, как проникать в суть оружия, как войти с ним в резонанс, слиться в единое целое. Как посылать вместе с пулей заряд своей воли – тогда свинцовая дура, будто живая, найдет свою цель. Учил его этому Мастер – наверное, самый великий из живущих воинов. Оттачивал Влад навыки в десанте – на стрельбищах и на поле боя. Побывал после увольнения из армии Влад и во французском легионе, но тамошняя муштра ничего полезного ему добавить уже не могла.

– Стрельба на точность. Без времени… Оружие к бою… Огонь, – резко приказал Алтаец.

Влад мягко повел ствол сверху вниз и плавно выжал спусковой крючок. С новым оружием надо освоиться. Он выстрелил еще раз. Неторопливо высадил весь магазин.

– К мишеням.

Оружие оказалось хорошо пристрелянным. Результаты у Влада были не такие плохие, но и не отличные – примерно как у остальных. Он мог бы уложить все пули в десятку без труда. Но выделяться из общей массы вредно.

– Могло быть и лучше, – сказал Алтаец, когда все отстрелялись по мишеням. – Сегодняшняя тренировка – скоростная стрельба.

Тренировка по стрельбе – занятие напряженное. Суть ее проста – в минимальное количество времени вогнать как можно больше пуль в мишень. В бою необязательно попасть точно в сердце. Достаточно, чтобы все пули достигли цели.

Методика обучения была стандартная, принятая в спецназовских подразделениях. Первая серия упражнений – один выстрел по мишени, появляющейся на три секунды. Затем идет по нарастающей. Десять выстрелов за полторы минуты, при этом извлечь пистолет из кобуры, вставить магазин. Потом десять выстрелов за минуту с заменой магазина после четвертого выстрела… Десять выстрелов за двадцать секунд. Десять выстрелов за десять секунд…

В ушах гремел грохот выстрелов, ноздри терзал запах пороха, глаза ел дым. Но это забава для настоящих мужчин.

После первой серии пошла стрельба на скорость по нескольким мишеням. Пять выстрелов за шесть секунд. И все пули должны улечься в силуэт. Тут главное послать первую пулю в точку. Тогда остальные лягут как по заказу.

У большинства «бандеровцев» чувствовалась хорошая школа и крепкая рука. Сталлоне явно служил в контртеррористическом центре – подготовка соответствовала. И манера владеть оружием точно такая, какой учат там, – ее Влад знал. Еще пара человек тоже работала очень профессионально. Вояки стреляли лучше уголовников, что и неудивительно. Но братва тоже лупила неплохо. Возможно, некоторые подрабатывали на хлеб с маслом киллерским делом.

Гудели вентиляторы, высасывая из помещения дым и запах.

– Вы поворачиваете только руку от мишени, – твердил Алтаец Питону, двухметровой глыбе с круглым красным лицом. – Нужно поворачивать все туловище. Плечевой пояс должен быть жестким. Ясно?

– Угу, – кивнул Питон.

– На рубеж.

Наконец тренировка закончилась.

– Следующее занятие – отработка стрельбы с уходом с линии огня, – напоследок сказал Алтаец. – В прошлый раз Питон и Цхинвалец отстрелялись плохо. Самоубийцы – попадут только себе в лоб… Все. Обед.

Влад вышел из тира вместе с Летчиком. На улице только что прошел мелкий дождь. Погода в Семи-озерской области менялась порой по три раза на дню. Первая половина лета выдалась очень жаркой, сейчас же подоспели мелкие, противные дожди.

– Часто так гоняют? – спросил Влад.

– Алтаец старается, – сказал Летчик. – Держит подразделение в боеспособном состоянии.

– Подразделение, – усмехнулся Влад.

– А что, вполне можем выполнять боевые задачи… Еще марш-броски устраивает. И тактические занятия – по мере возможностей.

– Да?

– Слаживает группы. А еще – «Зарница».

– Что?

– Пейнтбол. Лупим раз в неделю друг в друга шариками с краской, как первоклашки.

– Ничего себе.

– Блатота бурчит. Считает, что их за дуриков держат. Мол, что за проблемы? Приспичит, они стволы возьмут и кого надо завалят. И Бандера бурчит. На одни патроны денег немерено уходит – несколько тысяч долларов в месяц. Мол, пустые траты. Алтаец знает, что это хрень полная. Разнести пивной ларек – для этого достаточно волосатого кулака. Или бейсбольной биты. А работать виртуозно с противником, который тоже не дурак, у которого оружия не меньше твоего, а кулак такой же увесистый, – тут нужно согнать семь потов. Да что я тебе говорю? Сам знаешь.

– Знаю.

– На кого бы Алтаец ни работал, он прежде всего войсковой командир. И привык ломать чужое «не хочу» и сгонять с людей семь потов.

После сытного и вкусного обеда час отдыха. Влад в своей комнате повалился на кровать поверх одеяла и задремал. Разбудил его Летчик.

– На «отстукивание».

– В спортзал?

– Да. Спорткостюм есть?

– Кимоно?

– Сгодится… Сегодня тебе достанется, Рейнджер.

В небольшом спортзале уместились два боксерских мешка, тренажеры, два турника. Разминку проводил Сталлоне, манера держаться выдавала в нем профессионального инструктора-рукопашника.

– Питон, работаешь без огонька, – прикрикнул он.

– Да ладно тебе.

– Еще замечание – и штраф. Ясно?

– Вояка, – пробурчал Питон.

После разминки боевики расселись вдоль стен.

– Гусь, Ящер – на спарринг, – велел Сталлоне.

Двое – высокий подвижный Гусь и широкоплечий, с кривыми ногами и длинными обезьяньими руками Ящер – сошлись в поединке.

Спарринг велся в перчатках. Гусь работал больше ногами, чувствовалась неплохая школа тейквондо. И как у всех тейквондистов, у него наблюдалась брешь в защите – он плохо прикрывал голову от ударов руками. Ящер молотил кулаками, притом достаточно сноровисто. Он действовал на уровне между кандидатом и мастером по боксу и через пару минут отправил противника в нокдаун.

– Питон, Рейнджер – спарринг. Для Рейнджера напоминаю правила рукопашки – коленом не бить, шею не скручивать, локтем не долбить, по затылку – тоже. Ниже пояса – ясно, запрет.

– Все знаю, – сказал Влад.

Судя по лицам зрителей, на сегодня это явилось главным развлечением. Новенький должен показать, на что способен.

Влад пригладил кимоно и шагнул в круг, ощущая на себе оценивающие взоры. Питон заулыбался, и улыбка на его круглой красной морде вышла простоватая и глупая. Он скинул борцовскую куртку, поиграл выступающими мышцами. На левом плече взбугрилась татуировка с изображением древнего воина со щитом и мечом. Она означала, что в зоне ее хозяин был готов, не задумываясь, пустить в ход кулаки или нож. Таких называют «гладиаторами», их используют воровские авторитеты для расправы с провинившимися заключенными. На другом плече синел тюльпан в руке, означавший, что семнадцатилетие Питон встретил в воспитательно-трудовой колонии. В общем, для Влада этот тип совершенно ясен. Сотрудники ИТУ зря борются с татуировками. Для опытного взора не нужна и справка о судимости, все без нее понятно.

Питон, насвистывая под нос нехитрый мотивчик, натянул перчатки на руки с набитыми костяшками, застегнул шлем. Недобро оскалился и тихо произнес, сблизившись с Владом:

– Ну, жмурик…

«Жмурик» означало покойник.

Влад неглубоко вздохнул, мягко выдохнул. Пришел в «рабочий режим». Он уступал противнику килограммов сорок, если не больше. Питон выглядел самым здоровенным громилой из «бандеровцев». Даже Отари и Сталлоне уступали ему.

– Начали, – махнул рукой Сталлоне.

Питон безоглядно устремился в атаку, нанося размашистые удары и не слишком заботясь о защите. Он работал, как паровой молот, – мощно и сокрушительно. Привык наезжать асфальтовым катком и сравнивать все на своем пути. Он относился к ломовикам, которые чаще всего берут призы в боях без правил. На них, физически очень мощных, не чувствующих боли, не действуют никакие удары. Сбить их очень трудно.

Влад знал, как нейтрализовывать ломовиков. Если бы дрался серьезно, тут же срубил бы его ударом-копьем в образовавшуюся брешь. Или придал бы чуток инерции – и пропахал бы Питон пол мордой, потом получил бы по затылку. Удар в биоактивную точку – и Питон угомонился бы надолго. А при желании навсегда. Но Влад просто ушел в сторону, чисто формально наградив нападавшего несколькими ощутимыми ударами.

Русич был уникальным мастером. Русский бой, да и все остальные, основан на рефлексах. Действие противника вызывает противодействие, притом реагируешь на автомате. Некогда думать, решать. Надо действовать. Но истинный мастер способен подчинить себе и рефлексы. Его противодействие четко подчинено программе, которую он сам выбирает, оно дозировано. Мастер успевает просчитать не только отпор, но и его интенсивность. Сейчас Влад сдерживался. Забыл про навыки русского боя. И работал для зрителей где-то на уровне кандидата в мастера по рукопашке – средний показатель офицера-спецназовца.

То, что Питону не хватало в технике, он пытался добрать мощью. Видя, что его удары не доходят до цели, он попытался перейти к ближнему бою, сграбастать в медвежьи объятия, раздавить врага. Влад бросил его через бедро и припечатал к полу.

– Убью, сученыш, – прошептал Питон.

Влад отпрыгнул. Принял стойку.

– Время, – хлопнул в ладоши Сталлоне. – Рейнджер остается. На татами Робот.

Влад сошелся еще с тремя – правила по «отстукиванию» тоже перекочевали из спецназовских подразделений. Там набирали на службу тех, кто выдержит от трех до пяти боев без перерыва с меняющимися противниками. И хотя в условиях современной войны рукопашный бой не слишком и нужен – все решает оружие (впрочем, как и в войнах мафиозных), рукопашка занимает особое место в подготовке «спецов». В ней проверяются и закаляются боевые качества. При помощи ее человек учится держать удар и выстраивать бой. И перестает воспринимать войну только как свое личное дело, пропускать ее через нервы и душу. Когда воспринимаешь войну так – это прямая дорога в психушку.

Влад вел бои с переменным успехом. Иногда зрителям казалось, что новичка вот-вот добьют. Но он умело уходил. Самые мощные удары или не достигали цели, или он гасил их. Хороший русский рукопашник может погасить и удар ломом по голове.

«Отстукивание» новичка закончилось.

– Нормально держался, – одобрительно сказал Сталлоне после конца тренировки. – Школа есть. Какая – не спрашиваю.

– И правильно.

– Держи руку.

Выходя из зала, Влад поймал пристальный взгляд Алтайца, который очень внимательно следил за всеми поединками. Русичу стало не по себе. Неужели помощник Бандеры просек, что новичок ломает ваньку? Вряд ли. Однако…

– Жиган, ты трепло. И это твой плюс. – Бандера кинул в рот пластинку жевательного табака.

Он не курил, а жевал табак. Привычка эта прилипла к нему давно – когда он слезал с наркотиков. Было время, когда все для него вертелось вокруг одного – дозы. Он не мог без дурмана, затуманивал мозги чем угодно. Он сидел тогда пятерик на строгом режиме и там курил анашу, кололся опийной настойкой, пил чифирь. Когда не было ничего – жрал гуталин и нюхал клей. И погибал. Пахан на зоне, прочно сидящий на наркотиках, – кому он нужен такой? Авторитет стремительно падал. И близился час, когда его свора могла накинуться на него самого. Однажды, когда он сидел без дозы, к нему подошел козырной фраер и с легкой усмешкой протянул свернутую самокрутку с марихуаной: «На, засмоли». От Бандеры не укрылось злое ликование, которое едва сдерживал этот тип. И тут вор будто прозрел. Отодвинул руку, прошипел: «Не дождешься». Козырной фраер побледнел. Он почувствовал в словах пахана обещание крупных неприятностей и не ошибся. Позже за усмешку эту заплатил сполна. Но Бандера больше к наркотикам не притрагивался. На здоровье тот период наркозабытья, конечно, сказался, но вор в законе получил хороший урок. Он понял, что важнее всего иметь ясность сознания и хорошо знать, что ты хочешь взять от жизни.

– Какое же я трепло? – делано возмутился Жиган. – Я – мастер дискуссий.

– Но того фраера ты не заболтаешь. Не тот фрукт. Выгода – единственное, что он понимает.

– Я бы вообще с ним не связывался.

– Жиган, ты мыслишь масштабами ларька на зоне.

– Или табора.

– На связь ни с кем в Москве не выходи. Не хватало перед такой встречей перед легавыми нарисоваться.

– Как можно!

– Тебе три дня на все про все. Скоро, чую, разбор с азерами будет, – Бандера погладил пальцами резной узор на красном дереве письменного стола.

– «Красноармейцы» какую-то подляну черным готовят, – сообщил Жиган.

– Готовят, – кивнул вор в законе. – И это нам на руку. Главное – не прозевать момент, когда они схлестнутся. Ты понадобишься.

– Алтайца, что ли, не хватает?

– Алтаец хорош. Но он вояка, – поморщился Бандера. – Доверяй, но проверяй.

– Это правильно. Тяжелый народец.

– Три дня. Жду.

– Буде сде.

– Выдави из него как можно больше. Пока козыри у нас на руках. Банкуем мы. Янки сдастся.

– Никуда не денется американ.

– Эти фраера всегда сдаются, когда чуют угрозу прибылям… Возвращайся с хорошими вестями… Бандеру все запомнят. – При этих словах по толстому лицу вора в законе прокатилась судорога, взгляд на миг остекленел.

«Мания величия», – подумал Жиган и передернул плечами. От Бандеры порой веяло таким холодом и безумием, что хотелось оказаться от него подальше. Где-нибудь на другом конце земли, куда не летают самолеты…

На третий день Влад сдал Алтайцу экзамен на знание официальных инструкций сотрудника фирмы «Ламэкс», системы охраны и неофициальных рекомендаций, а попросту – что делать, если будет наезд конкурентов, кого оповещать, куда стрелять, кого вытаскивать первым из огня. После этого новичка определили на первую вахту. И он несколько часов просидел в будке на окраине участка, пялясь на забор с колючкой и на надоевшие сосны.

Теперь, ознакомившись с системой охраны «дачи», при желании Влад с несколькими помощниками мог взломать ее и разнести тут все к чертовой матери. Несколько брешей он обнаружил. Обкомовские владения ни в какое сравнение не шли с двумя базами «Синдиката», которые «Пирамида» брала в прошлом году. Вот там действительно была охрана. Все напичкано новейшей сигнализацией, имелись минные заграждения, укрепленные огневые точки. Но по тем базам и работали соответствующе – долбанули с вертолета НУРСами и забросили десант. Тогда «Пирамиду» прикрывала мощная «крыша», позволявшая себе очень многое, – управление «Контртеррор» Министерства обороны. И все равно та история вышла боком. Гермесу пришлось уходить в тень и оставить кресло начальника «Контртеррора»…

За те несколько дней, что Влад провел на «даче», ничего ценного ему узнать не удалось, кроме того, что здесь готовят бандитский «спецназ». Но для каких целей, против кого – ничего не известно. Туман. Кругом туман.

Бандеру он видел пару раз – оплывшая жиром туша, красная морда, свинячьи глаза. Всадить ему пулю в сердце – и все дела. Вот только проблем этим не решишь. Успел познакомиться Влад с Жиганом. Время от времени появлялись еще какие-то обвешанные золотыми цепями парни чисто бандитского вида, которые не жили здесь.

Влад перезнакомился со всеми боевиками. Вояки приняли его доброжелательно. Блатные – с видимым неудовольствием. Откровенность здесь была не в моде. Каждый за себя. У всех задача – выжить и загрести деньги.

Он вспоминал, как Медведь напутствовал его, нового бойца офицерской разведывательно-диверсионной группы:

– Ты теперь не просто офицер и мой подчиненный. Ты теперь наш брат. Понимаешь, что это означает?.. Ты готов умереть за нас, мы за тебя… Множество легенд о диверсионных группах – мол, раненых бойцов добивают, чтобы те не достались врагу… Бред! Закон спецназа – раненых мы выносим любой ценой. Ты теперь член нашего братства, Влад… Ты готов к этому?

Влад, понявший, что это не пустые слова, кивнул, ощущая, что в этот момент в его жизни происходит что-то очень важное. Это как присяга. Или посвящение… Здесь же никакому идиоту не придет в голову произнести – мы братья. Так, компаньоны. Могут быть человеческие симпатии или антипатии. Но главное – заработать деньги и выжить. Наемники. Атмосфера, с которой Влад сталкивался, когда после десанта занесла его судьба во французский иностранный легион…

После дежурства вечером Влад сидел в баре. Там скучало несколько человек. Питон и Ящер лениво гоняли бильярдные шары. Остальные сосали пиво и смотрели телевизор. Показывали «Криминальную хронику».

– О, смотри, в Питере Гоблина пристрелили! – воскликнул Питон, отрываясь от бильярдного стола и указывая кием на телеэкран, на котором появилось изображение «Вольво» с вывалившимся из дверцы окровавленным телом.

– Глянь, какого братка менты клятые мочканули, – покачал головой Ящер.

– Служивые. Ничего, придет время – со всеми сочтемся. – Питон посмотрел выразительно в сторону вояк.

Влад неторопливо цедил через трубочку холодную кока-колу.

– Здорово, братки! – послышался радостный вопль. В бар ввалился Гоша Цхинвальский. За его спиной тенью маячила массивная фигура его брата Отари.

– Здоров, братан, – кивнул Ящер.

Гоша Цхинвальский был слегка навеселе. Он выудил из холодильника бутылку водки. Оглядел зал. И направился к столику Влада.

– Разрешите, господин офицер?

Влад пожал плечами.

– Не слишком нас любит, брат, – кивнул Гоша Цхинвальский, усаживаясь на стул против Влада.

Отари, похоже, говорить не умел. Он издал какой-то рычаще-нечленораздельный звук:

– Гхы!..

– Чего, вояка. Думаешь, один в атаку ходил? А я тоже воевал. Правда, Отари?

– Ыхы, – изрыгнул тот.

– Воевал. Еще как. Сколько поганцев этими руками запорол. – Отари развел пальцы, будто желая вцепиться ими кому-то в горло. – Рейнджер, ты стольких не сумел бы. Кишка тонка.

Влад только пожал плечами.

– Ты думаешь, я уголовник? – продолжал Гоша Цхинвальский. – Я – патриот. Гамсахурдиа открыл двери тюрьмы, где я сидел, и сказал: «Выходите, братья! Даю вам свободу. Но и вы должны помочь отстоять свободу и независимость Великой Грузии!» И я надел милицейскую форму. Представляешь – я надел эту поганую серую собачью шкуру. Взял автомат. И пошел воевать в Цхинвали. Ты хоть знаешь, где это, Цхинвали?

– Южная Осетия. – Влад старался не смотреть на Гошу Цхинвальского и сосредоточился на ополовиненной банке колы.

– Во-во. Осетины. Самая ничтожная, самая вонючая нация. Дети, женщины, даже куры и козы ихние – все одно, гниль. Всех в расход… Чего, не так?

– Мне трудно судить, – произнес Влад.

– А мне легко. Именно судить. Я судил. Село с осетинами – в расход. Женщины, дети – все гниль. Всех стереть с лица земли – и сердце не дрогнет. Сопляки из «Мхедриони» – те стеснялись. Сосунки, крови боялись. А мы, которые от хозяина откинулись, кто зону своими ножками топтал, ничего не боялись. Дикарям – по пуле. Вещи из их домов – на биржу. Знаешь, что это такое?

– Биржа?

– Биржа.

– Знаю. Там акциями «Бритиш петролеум» торгуют, – кивнул Влад.

– «Петролеум», ха… Биржи – это хаты в грузинских селах, куда забранное у дикарей свозилось и там продавалось. Живые деньги… Русский солдат попадется – в реку. Знаешь, сколько солдат там плавало?

– Не знаю. – Влад умел владеть собой. Если бы не умел, Гоша Цхинвальский уже лежал бы на полу и просил о пощаде. И вряд ли бы допросился.

– Много, вояка. Ох, много. – Гоша налил себе две трети бокала водки, опрокинул одним махом, занюхал черным хлебом. – Прапорщика одного, сильно злого, в кипятке сварили. Я варил. И Кэто… Хорошее время было. Чем патроны тратить, мы обезьян в железные трубы заваривали. Знаешь, от нефтепроводов такие трубы. Живьем. Им там, наверное, плохо приходилось, ха-ха.

– Много запаял? – спросил Влад.

– Прилично. Один дикарь думал, что он крутой. В глаза гордо смотрел, когда его расстреливать собирались. А знаешь, что случилось, когда мы с Кэто его жену в трубу заваривали? Он потерял человеческий облик. Его не стало. Осталось грязное, вонючее пятно. Вообще, человек – это грязная вонючая скотина!

Он налил себе еще водки и проглотил.

– Не много, Гоша? – спросил Сталлоне.

– А ты мне наливал?.. Заварить в трубу – это целая наука. Можно доступ воздуха оставить – это если хочешь, чтобы подольше помучились. Или огоньком подогреть. Кэто, царствие ему небесное, очень любил такие забавы. Умел разом у живого человека кожу с лица содрать.

Он потянулся к бутылке с тоником за соседним столиком, обхватил ее двумя руками, хлобыстнул прямо из горла.

– А знаешь, вояка, – снова повернулся он к Владу. – Потом был Сухуми… Аэропорт помню. Мы вошли туда – несколько отчаянных братков, прошедших Осетию. Там пассажиры – дедки с бабками, женщины с сопляками – отлета ждут, психи. Не поняли еще, что рейса не будет. Мы им говорим – ложись, козлы. Все легли. А двое стоять остались. Двое русских. Они гордые, понимаешь. У них гордость. А у меня автомат! Что сильнее – гордость или автомат? А, вояка?

– Автомат.

– Вот именно. В каждого по несколько пуль – и нет их. И вся гордость ушла.

– Сухуми – богатый город, – наконец у Отари прорезалась членораздельная речь.

– Богатый. Знаешь, сколько там у дикарей золота! Денег! – Гоша встряхнул головой. – Ох, погуляли там. Некоторые дураки – в основном из местных грузин – даже трубы, кафель выдрали из абхазских домов. А я только золото брал. Знаешь, вояка, если человека простой зажигалкой жечь, он отдаст золото.

– Наслышан.

– Молодец, вояка.

Гоша Цхинвальский задумался, угрюмо глядя в пустой бокал. А потом просиял, мутно уставившись на Русича.

– А еще я понял, что русский солдат умирает точно так же, как и другие. В дерьме.

Влад зевнул, показывая, что разговор ему наскучил.

– Мне горло нравилось перерезать им, – не мог успокоиться Гоша Цхинвальский. – Когда стреляешь – не то удовольствие. Будто и не своими руками убиваешь. А вот горлышко – чик. Лезвие погружается. С легким треском. Надавливаешь, слегка поворачиваешь. Человек еще жив. Смотрит на тебя глазами по пять копеек. И не верит еще, понимаешь, не верит, что это конец! Он надеется на что-то. А горлышко уже разрезано. И сшить его некому… Представляешь, вояка?

Влад не ощущал сейчас особой ненависти. Слишком много он видел таких уродов. Просто раз и навсегда решил – при любом удобном случае их надо валить. Чего злиться на явления природы? С ними надо бороться. Это не люди, это вонючее зверье… В Цхинвали и Абхазии Владу побывать не довелось. Он еще тогда учился в институте, на отличные отметки, хотел стать ученым-химиком. А вот Медведю было бы что вспомнить в разговоре с Гошей. Денисов протопал ногами, прополз на брюхе, проехал на боевой машине десанта всю их территорию. И биржи бандитские знал не понаслышке – когда терпение командования кончилось смотреть на повальные грабежи и убийства, которые учиняли грузинские «освободители» в Цхинвали, группа Медведя зачистила парочку этих «малин», оставив за собой головешки и трупы. А в Сухуми Медведь осиротил грузинский народ: из переносного зенитно-ракетного комплекса «Стрела» срубил «Грача» (то есть штурмовик «Су-25»), заходивший на цель – кораблик с полусотней беженцев. Управлял самолетом сам командующий грузинскими ВВС. Через руки Медведя прошло немало таких, как Гоша Цхинвальский. Их могилы давно сорняками заросли…

– Все? – поинтересовался Влад, не поднимая глаза на боевика. – Тогда я, пожалуй, пойду.

– Чего это?

– Ты же сам сказал: люди – это дерьмо и грязь. А у меня нос чувствительный.

– Ты слышишь, Отари? Он нас дерьмом назвал.

– Это ты сам себя назвал, – покачал головой Влад. – Хочешь драки – я не против. С разрешения Алтайца.

– Срал я на Алтайца!

– Даже так? Я сейчас к нему. Передам твои планы.

Гоша Цхинвальский смутился. Покраснел. Налился кровью.

– Не скучай, – улыбнулся ему Влад…

Фуршет «Музыка и демократия» был организован с размахом. Просторный зал заполнился поп-звездами, композиторами, продюсерами, представителями властей и иностранцами. А также журналистами, надеявшимися, и не без оснований, что такое количество собранного вместе взрывоопасного и нервного человеческого материала далеко перемахнуло за критическую массу. Значит, обязательно будет скандал, драка, матюги, выдранные клочки волос, выяснение отношений, в общем, все такое милое сердцу читателей и издателей.

Первая часть – официальная, подернутая зеленой скукой, напоминала партсобрания пятнадцатилетней давности. Несколько минут звучала заунывная речь козлобородого представителя международного комитета по правам человека, который говорил о большой роли искусства в защите этих самых прав неизвестно каких людей. Потом слово взял мордатый, являющий самим своим видом олицетворение чиновничьей сытости представитель Государственного собрания. Тот говорил много, велеречиво, глупо и все время напоминал о заслуге собравшихся в утверждении демократии в России. Затем появился американский атташе по культуре. Тот улыбался так, что, казалось, у него рот лопнет. По-русски американец говорил хорошо, почти без акцента, нес сущую ересь про «Мосфильм», Голливуд и все те же права человека, приплел Бетховена и закончил в стиле – русский и американец братья навек. Одни хлопали ему истово, другие – нарочито неодобрительно и презрительно, но не менее громко.

Перед окончанием последней речи публика начала придвигаться к столам – ближе к бутербродам, к шампанскому. Особенно налегали на угощение журналисты – по большей части завистливые, голодные и обиженные на весь свет. Некоторые из них, профессиональные завсегдатаи подобных мероприятий, умудрялись в день попасть на три-четыре фуршета. Они прекрасно разбирались, где что подают и где как кормят.

С трепетом ожидаемый скандал не заставил себя долго ждать.

– Кошка помойная, которой на лапу наступили, визжит музыкальнее, чем ты поешь, – заявила поп-звезда Наталья Данина своей давней подруге, а позже злой врагине Люде Кош. И была по-своему права.

– В помойных кошках ты специалист. Твои родственники, – небрежно парировала Люда.

– Чего? – уперла руки в бока Наталья.

– Ты, шлюха дешевая. Я тебе дорогу пробила! Ты мой репертуар своровала. У тебя голос, как у козы! – выдала тираду на одном дыхании Люда Кош. И тоже была права.

– А ты… – Наталья запнулась. Рука ее потянулась к бокалу с шампанским, и нетрудно догадаться, кому предназначалось его содержимое.

– Девочки, поспокойнее, – встрял между ними певец Ваня Пенин. – На вас люди смотрят!

– Чего? – воззрилась на него, как на надоедливого таракана, Люда Кош. – Ты чего лезешь? Тебя чего, сегодня в зад недоимели?

Челюсть Вани выпала и непроизвольно задвигалась.

– Вот кошелка! – завизжала Наталья Данина и с размаху выплеснула шампанское в соперницу. В последний миг рука дрогнула, и пенный напиток оросил лицо и костюм Пенина, осел на его слегка подкрашенных губах.

– Ой, – плаксиво воскликнул Пенин.

Замелькали фотовспышки. Заработала видеокамера. Загалдели восторженно журналюги – они питались скандалом, его благотворной энергией, как вампиры питаются свежей кровью. Завтра читающую газеты и смотрящую телевизор публику ждет праздник души.

Люда примеривалась, чем бы швырнуть в обидчицу. Но тут налетели люди, со смехом, шуточками и прибауточками растащили двух взбешенных фурий в стороны.

– Нет, ну какая блядь! – не могла успокоиться Люда Кош. – Я к ней как к подруге. А она…

Ей тут же подсунули микрофон и пару диктофонов.

– Так и напишите – поет она, как коза блеет!

Вторая участница скандала поливала свою соперницу перед другой группой журналистов.

– «Эти милые кудряшки» – это эталон, – воскликнула Наталья Данина. – Большей пошлости не вообразишь!

Ближе к ночи нализавшийся тяжелый рок-певец Миша Гульман уронил морду в фонтан и едва не захлебнулся. А в туалете две девицы из свиты Пенина нанюхались кокаина и занялись друг с другом сущим непотребством.

После скандала Люда Кош преобразилась. Встряска пошла ей на пользу. Вокруг нее мухами вились и жужжали поклонники, и она, отодвинув подальше матерные слова, рвущиеся наружу, пыталась играть роль эдакой светской дамы. Она нацепила на лицо холодную маску Снежной Королевы. И, как говорят, «гнала пургу» по поводу судеб российской эстрады, своих собратьев по цеху и «искусства вааще».

В самый разгар фуршета Люду легонько, но настойчиво взяли под локоть.

– Искал, чтобы выразить вам свое восхищение, – заворковал атташе американского посольства по культуре Эндрю Маккерфи.

Люда снисходительно кивнула.

– Вы для меня образец не только очаровательной женщины, но и человека искусства.

– Приятно наконец увидеть понимающего человека, – царственно произнесла Люда.

С бокалом вина в руке атташе повлек Люду Кош в сторону, к креслам, продолжая придерживать ее под локоть. Как бы невзначай его глаза шарили в глубине ее выреза.

– Подцепила пиндоса, шалава дешевая, – нахмурилась Наташа Данина, глядя им вслед.

Многие взоры, устремленные на эту пару, горели завистью. Штаты – это мощь! Штаты – всему миру голова! Это баксы! Это столица мирового шоу-бизнеса! И американский атташе по культуре – это сила. Кто не знает, что США держат Россию за банановую республику, раздают ей советы по любым вопросам, включая культурные. Поэтому близкое знакомство с Эндрю Маккерфи могло стать ступенькой в карьере, ключом от рая.

И надо же – атташе по культуре заинтересовался «этими милыми кудряшками»! Где справедливость? Все эти мысли читались на лицах, обращенных к дипломату и певичке.

Фуршет прошел на славу. Он дал пищу для множества сплетен, слухов, досужих домыслов, возмущений, восхищений – в общем, для всего того, что так обожает обыватель.

Атташе посольства США уезжал с Людой Кош – они воспользовались ее машиной. Как законопослушный человек, Маккерфи не мог садиться за руль после нескольких рюмок спиртного.

Служба наружного наблюдения Федерального агентства государственной безопасности проводила сладкую парочку до дома на Арбате. И «топтуны» устроились уютно в машине, готовясь скучать всю ночь. Они знали, что сотрудник московской резидентуры ЦРУ Эндрю Маккерфи ведет достаточно разгульный образ жизни и не прочь полапать приглянувшуюся красотку. В архивах имелись сведения о десятках москвичек, осчастливленных любве-обильным янки. Подозревать в работе на американскую разведку Люду Кош можно только в горячечном приступе шпиономании. Ведь польза от такого агента – это капля по сравнению с океаном вреда, который она неизбежно причинит любой разведке.

Люда Кош и атташе поднялись на лифте в сопровождении Василия.

– А ты брысь, – кинула Люда шоферу у входа в квартиру.

Тот пожал плечами, буркнул «пока» и отправился ставить машину в гараж.

Люда открыла дверь.

– Проходи.

Маккерфи шагнул в прихожую. Люда прошла за ним и включила свет.

– Тебе туда. – Она кивнула на дверь.

– Спасибо, мисс, – он поклонился и поцеловал ей руку.

– Если бы наши мужики такие обходительные были. – Она притянула его за лацканы пиджака к себе и смачно впечатала в губы поцелуй.

Американец прошел в небольшую комнату, когда-то служившую для прислуги, – без дверей, глухую. Нашарил выключатель. Зажег свет.

– День добрый, – белозубо улыбнулся ему развалившийся в кресле и играющий ножом с выкидным лезвием Жиган.

Лена припозднилась. Она училась на третьем курсе Болотниковского сельскохозяйственного техникума. Надо же умудриться завалить летнюю сессию по профильному предмету. Переэкзаменовку назначили на середину лета. Вместе с ней получил двойку Гришка-очкарик. Как товарищи по несчастью, они сидели, готовились вместе у него на квартире. Его родители уехали на дачу, вот он и сказал, что лучше места для подготовки нет. Она, дурочка, ведь знала, чем кончится. И все равно пошла к нему. Вот он и полез целоваться. Ясно, куда все идет и чего он хочет. В результате – ссора. Она бросила что-то презрительно-уничижительное – и, наверное, была не права. Никогда нельзя унижать человека, это жестоко. Надо просто объяснить свою позицию. Но когда злишься, не до правильных мыслей. После ее слов он покраснел так, что уши загорели ярко-рубиново. Она гневно отказалась от его услуг в качестве провожатого. До дома совсем недалеко – минут двадцать ходьбы. Или пять минут на автобусе.

Автобуса она дожидаться не стала. Он в это время ходит раз в час. Поэтому смело рванула пешком. И явно погорячилась. Дорога считалась небезопасной.

Это был самый страшный отрезок пути. Слева пустырь, справа – железная дорога. Тут ошивалась всякая пьянь, но сейчас даже ее не видно. Пустая дорога. Пустое место. Лишь изредка проскрипит по шоссе грузовик или промчится легковушка.

– Ой, – воскликнула Лена, угодив ногой в лужу. – Ну что же это?!

Она встала на одну ногу, стянула туфлю, вытряхнула воду. Ей сделалось обидно. И жутковато. У нее вдруг появилось нехорошее предчувствие. Даже не предчувствие, а уверенность, что ее ждут неприятности.

Она натянула туфлю, огляделась, не обнаружила ничего подозрительного. И быстро пошла по тротуару.

Сзади послышался шум мотора. На асфальт упала ее длинная в свете фар тень. Тень укорачивалась. Двигатель сбавил обороты, и машина стала тормозить.

– Э, крошка, – послышался сзади мужской голос. – Далеко собралась?

Лена не ответила, только зябко передернула плечами и убыстрила шаг, перейдя почти на бег.

Машина медленно катилась за ней.

– Машка, подзаработать не хочешь, а? – Голос звучал грубо, с агрессивным напором.

Лена ничего не ответила. Только покрепче прижала сумочку, в которой лежали учебник, несколько рублей мелочью и импортная косметичка – на нее она копила деньги два месяца.

– Брезгует бикса нами… Э, швабра, не гони лошадей. Где тебе еще таких парней с такими… найти?

Лена покраснела, не выдержав, бросила:

– Дурак!

– Чего? Брат, слышишь, блядь какая-то меня опомоила… Стоять, сучка! – Со щелчком дверца распахнулась.

Лена поняла, что стесняться нечего, медлить нельзя. И припустилась наутек по пустырю.

Ах, эти каблуки! Один угодил в углубление в асфальте. Лена упала, раскарябав колено. И тут сзади на нее навалились, прижали коленом к земле.

– Быстро бегаешь, псина.

Девушка заорала, но жесткая шершавая лапа легла на ее рот.

Ее потащили к белому «жигулю». На нее и державшего ее мужчину упал свет фар – по шоссе проехала «Волга», но даже не притормозила. Никому нет ни до чего дела.

Их оказалось двое. Один – мужчина с непропорционально широкими плечами, настигший ее. Другой – огромный, дурно пахнущий, угрюмый детина – сидел за рулем и не вылезал из машины.

– Вперед, – велел широкоплечий.

Рука все сжимала лицо Лены.

– Будешь визжать – замочу. Блядей мочить – одно удовольствие.

Рука оторвалась от ее лица. Лена в ужасе молчала. Ее парализовал страх. Голос этот действовал на нее гипнотически.

– Будешь хорошей и ласковой, – сказал широкоплечий, – еще бабла загребешь.

Машина съехала с шоссе сразу за городом – в лесополосе у малых оврагов. И Лена попала в преисподнюю.

– Смотри, братан, целка! – заорал широкоплечий, пыхтя от удовольствия. – Сейчас таких и в детсаду не сыщешь!

– Гы, – отозвался угрюмый.

Поначалу Лена еще дергалась, но после пары сильных ударов почувствовала, что в голове все поплыло, и больше уже не могла ни кричать, ни сопротивляться. Эти двое действовали как взбесившиеся животные.

Сперва они изнасиловали девушку. Потом начали бить.

– Ну что, кончать ее будем? – спросил широкоплечий, стоя над окровавленной, стонущей Леной.

Его напарник ответил что-то на незнакомом каркающем языке. Они переговаривались с минуту.

– Живи, целка, – наконец сказал широкоплечий.

Он пнул ее ногой. И кинул несколько купюр на обнаженный живот.

– Это тебе за беспокойство.

Машина взревела мотором и поползла по размякшей земле к шоссе, разбрызгивая лужи.

Лена пролежала несколько минут без движения, не веря, что все кончилось. Она боялась кричать.

Боялась даже плакать. Она только постанывала – тихо, почти не слышно.

Она попыталась встать. Упала. Тело болело. По нему текла кровь. Перед глазами все плыло. Хорошо еще, стояло теплое лето. Произойди это зимой, она так и замерзла бы, не в силах доползти до дороги.

Она все-таки поднялась на четвереньки. Добралась до дерева. Обхватила его.

Лежать нельзя. А как хотелось отлежаться. Провалиться в мягкую перину полузабытья. Но она понимала, что это смерть. Ей срочно нужен врач, иначе она истечет кровью.

Стиснув зубы, Лена оторвалась от ствола дерева. Шагнула раз. Упала на колено. Снова встала.

До шоссе она добралась через полчаса, хотя нормальной ходьбы – пять минут. Она встала у дороги, покачнулась и упала.

Она услышала звук мотора. Скрип тормозов.

– Пьяная, что ли? – послышались голоса.

– Вся в крови.

– Э, подруга, что с тобой?

Она подняла глаза и увидела мужчин в милицейской форме.

Ей повезло. На нее наткнулся экипаж ГАИ.

– Да ее избили… Вот сволочи!.. Как ты, сестрица?

– Плохо, – прошептала она.

Ее положили на сиденье.

– Жми, – сказал командир напарнику.

По дороге Лена смогла описать нападавших. Когда насильник тащил ее в машину, она запомнила две цифры из номера.

Командир экипажа по рации доложил о происшествии дежурному по районному отделу. Был введен план «Перехват».

Насильники и не думали прятаться. Они не сомневались, что имеют право так поступать. Их белые «Жигули», двигавшиеся по направлению к главному болотниковскому злачному месту – кабаку «Механизатор», – засекла передвижная милицейская группа.

– Она, старшина. – Командир передвижной группы положил руку на автомат. – Берем.

Милицейский «уазик» вырвался вперед. Подрезал нос «Жигулям». Те вильнули, колесо подпрыгнуло на бордюре тротуара. Машина остановилась.

– Из кабины! Руки за голову! – заорал старшина, врезав ногой по дверце «Жигулей».

Его напарник сержант страховал сзади, прячась за «уазиком» и целясь из пистолета.

– Вы чего, легавые? – крикнул широкоплечий с заднего сиденья, высунув морду в окошко. – Свое место забыли?

Старшина упер ему в лоб ствол автомата.

– Выходи, стреляю!

– Ну, сука, напросился. – Широкоплечий вылез из машины и шагнул навстречу старшине. – Ну, мент. – Рука его поползла в карман.

Хлопнул предупредительный автоматный выстрел. Широкоплечий замер. И получил прикладом с размаху в лоб, упал на колени. Водитель «Жигулей», выскочивший из салона, ринулся вперед, занося огромный кулак. Оба бандита были то ли обкурены, то ли у них с головой давно были нелады, но перли они напролом, не обращая внимания ни на что.

Еще хлопок – пуля из пистолета прожужжала над его головой.

– Следующий – в лоб, – проинформировал сержант.

У водителя что-то звякнуло в мозгах, и он замер, подняв руки вверх и меряя сержанта налившимся кровью глазом.

Старшина защелкнул наручники сначала на широкоплечем, а потом на водителе.

– Во, козлы! – сказал широкоплечий. – Вам же хуже будет.

– Хуже, чем тебе, вряд ли, – переведя дыхание, произнес старшина.

– Извиняться будешь, ментяра. Прощения просить.

– Ну наглая морда! – Старшина покачал головой и врезал широкоплечему коленом по почкам. И ладонью по шее.

Широкоплечий побледнел от ярости и прошипел:

– Пока помолчу.

Дежурный следователь приехал ночью в больницу, где лежала потерпевшая. Девушку привели в порядок, оказали необходимую помощь – остановили кровотечение, перевязали. Серьезных телесных повреждений у нее не обнаружили – легкое сотрясение мозга, кровопотеря, но общее состояние опасений не внушало. Лена немножко овладела собой. Ее все еще трясло, но она могла говорить.

Она сбивчиво рассказала все, что произошло с ней. Говорила она отстраненно и механически, как компьютер.

– Опознать их сможете? – спросил следователь.

– Смогу.

– Не ошибетесь?

– Нет.

– Ну что ж. – У дежурного следователя появилась кислая мина на лице. Он знал, что задержанные – это Гоша Цхинвальский и его брат Отари. Эти два садиста – подручные Бандеры. Значит, дело вести нормально не дадут. Жди сюрпризов. А сюрпризов следователь не любил. Ему не нравилось, когда его тыкают лицом в грязь…

– Здравствуйте, мой друг, – очень широко – того и гляди щеки лопнут – улыбнулся Эндрю Маккерфи.

Жиган со щелчком убрал выкидное лезвие ножа, поднялся с кресла, улыбнулся обезоруживающе и обаятельно и протянул свою тонкую музыкальную кисть гостю.

– Очень рад, господин Маккерфи, – произнес он.

Американец пожал руку. И огляделся.

– Не прослушивается, – успокоил его Жиган. – Железно, – постучал кулаком по стенкам.

– Мы сможем поговорить спокойно?

– Без вопросов.

– Небольшая предосторожность. – Американец нажал на кнопку магнитофона, стоявшего на столике. Из динамиков полилась мелодичная тягучая музыка. Звуковой фон затрудняет прослушивание. – Ваша подруга нам не помешает?

– Не думаю. – Жиган подошел к двери и крикнул: – Люда!

Она возникла из большой комнаты, уже облаченная в длинный халат. На Жигана она смотрела просяще-преданно, как голодный пес на своего хозяина.

– На. – Жиган вытащил из кармана таблетку и протянул певице.

– Спасибо, Жиганчик. – Она прильнула к нему всем телом. И на глаза ее навернулись слезы. – Спасибо, ты друг. А все остальные – бляди!

– Это правильно. Весь мир – бардак, все люди… – Он замолчал.

– Бляди, – закончила Люда. – Мальчишечки, вы тут без меня обойдетесь? – Она говорила через силу. Ее мысли уже витали далеко.

– Обойдемся.

– Я прилягу. Устала.

– Да, конечно. – Жиган похлопал ее по аппетитной филейной части тела.

Она легонько стукнула его по ладони. И плавно удалилась.

– «Елочка»? – с уважением спросил атташе по культуре.

– Она самая. Великое достижение в служебном собаководстве.

– Почему? – недоумевающе спросил Мак-керфи.

– Делает из людей послушных псов.

– А. – Американец оценил шутку и засмеялся. – Хорошо сказано.

– И еще лучше сделано… Люда – в моей власти. Я ее хозяин. Пока еще не безраздельный. Для нее еще имеют смысл карьера, тусовки, амбиции. Но волнуют они ее все меньше и меньше. Куда важнее вовремя получить таблетку. Ее душонка – вот где. – Жиган сжал кулак.

– Что ж, о высокой потребительской ценности этого препарата мы уже получили соответствующее заключение специалистов. Готов согласиться, что это действительно революция.

– Еще какая.

– И мои партнеры, которым я доложил о существе проблемы, согласны, что есть смысл в развитии деловых отношений с вами.

– Так за чем дело стало?

– Весь вопрос – в условиях… Они хотят иметь процесс. И готовы за это дать очень много денег.

– Много – это сколько?

– Ну, начнем с двухсот миллионов долларов.

– И ключ от квартиры, где деньги лежат.

– Что?

– Вы плохо знаете нашу литературу. Это «Двенадцать стульев».

– А, – рассеянно кивнул культурный атташе. Как истинный сын своего народа он не читал даже Марка Твена, не то что Ильфа и Петрова. – По-моему, предложение неплохое. Деньги немалые.

Жиган готов был согласиться – деньги немалые. Если бы ему кто лет пять назад сказал, что он начнет торговаться и просить набросить еще полмиллиардика долларов, он порекомендовал бы тому человеку срочно обратиться к психиатру. Но в мире все меняется.

– Для нищего и десять копеек – богатство. Только мы не нищие.

– Вы должны понимать, что наука движется вперед, – произнес Маккерфи с видом телепроповедника, агитирующего за то, во что сам не верит. – Имея наркотик, мы без труда установим его структуру. И откроем процесс его производства. Рано или поздно.

– Поздно, Эндрю. Слишком поздно. Пока этот процесс вашим головастикам не по зубам.

– Так ли?

– Так. Пока вы допрете, в чем загвоздка, рынок уже будет переполнен. И вам на него не влезть.

– Интересно, как вы его заполните?

– Думаете, вы единственный, кто имеет позиции в этом бизнесе? Есть Колумбия. Есть Азия.

– С ними нельзя иметь дело. Их путь – обман.

– А ваш – честность?

– Честность – лучший бизнес.

– Пока не доходит до дележки.

– Все равно – ваши условия слишком кабальные.

– Я готов попытаться выторговать у босса в вашу пользу десять процентов.

– Хотя бы пятнадцать.

– Он вряд ли согласится и на десять… Думаю, мне удастся его переубедить… – Жиган замялся.

– При условии?

– Вы знаете, я вырос в бедной семье. Мне не на что было купить цветные карандаши. Поэтому я стал не художником, а вором, – усмехнулся Жиган.

– Сколько?

– Я подумаю.

– Мы всегда соблюдаем интересы тех, с кем находим общий язык.

– Что ж, ловлю на слове.

– Ты что, бананы на балконе растишь? – заорал худощавый приблатненный парень, тыкая в тесно развешанные на веревке гроздья бананов.

– Зачем кричать? Покупай. Хороший банан. Красавец, а не банан, – примирительно забормотал азербайджанец за прилавком.

Одно время, когда противоречия между русскими и кавказскими бригадами достигли пика, продавцами стали ставить русских теток, а лучше девах, которые, помимо прямых обязанностей, выполняли и некоторые другие. Но постепенно за лотки вновь вернулись кепкастые, золотозубые, улыбающиеся и ловко обвешивающие мастера торгов и уговоров кавказцы.

– И соленые огурцы растишь? – не отставал покупатель.

– Солю!

– Козел в кепке. – Парень плюнул в лицо азербайджанцу.

Получил в ответ по физиономии грязным смуглым увесистым кулаком. Зарылся в ящики с фруктовой гнилью. И истошно заорал:

– Пацаны! Звери наших бьют!

Пацанов долго звать не пришлось. Они тут как тут.

Некоторые, наготове, толкались около ларьков. Другие ждали в машинах. На призывный крик человек сорок устремились в бой – кто с цепью, кто с резиновой палкой, кто с бейсбольной битой, а кто с кастетом.

– Дави зверей! – послышался клич.

После взрывов жилых домов в Москве, рейда чеченцев в Дагестан и второй чеченской войны этот клич вызывал у народа сочувствие.

Обрушились лотки. Покатились металлические цилиндры консервов. Под подошвами лопались банки и растекалось по земле пиво. В него втаптывались бананы и яблоки. Застучали по стеклам ларьков бейсбольные биты. А по ребрам – башмаки.

Охрану нападавшие смели сразу. Патрульный милиционер, прогуливавшийся неподалеку, тут же куда-то исчез.

– Дави черноту!

– Загадили все, суки!

– Вон из Семиозерска! – слышались крики, удобряемые добрым матом.

Покатился по асфальту, выплевывая собственные зубы и золотые коронки, продавец. На помощь ему пришел товарищ, но его снесли, затоптали.

Покупатели только успевали разбегаться по углам, боясь попасть под горячую руку, но они никого не интересовали.

– На кровях русских разжирели!

– Черножопые!

– Бей Кавказ, спасай Россию!

Хрясь, бац – по ребрам. По скулам. По спинам.

Наиболее быстрые азербайджанцы разбежались. Гроза рынка, погоняльщик всех торговок, местный царь и бог, известный женолюб Тофик стоял на коленях, а его лупили по спине резиновой дубинкой, и он только постанывал:

– Брат, нэ надо! Дэньги возьми! Товар!

Но товар никого не интересовал. Его разбивали, топтали ногами. Одного торговца утопили лицом в бочонке с развесной красной икрой. Он отплевывался и стонал, а его топили снова.

– Подстилки для черных! – Дубинки и биты слегка прошлись в основном по мягким местам наиболее молодых и смазливых продавщиц.

Орда ворвалась в мясо-молочный зал. Там их встретил замдиректора рынка Рафик. Он держал в руке ребристую черную «лимонку», а палец запустил внутрь кольца.

– Нэ подходи! И себя и вас!

От него отпрянули, как от зачумленного. Нападавшие переглянулись, а потом выскочили из зала. Им и так было чем заняться.

Пронесшись девятым валом по рынку, через пять минут бандиты уже заскакивали в машины или бежали через дворы.

Появился желтый милицейский «уазик», таких в народе называют «канареечками». Но нападавших и след простыл. Вскоре подкатили еще четыре милицейские машины. Из одной вылез начальник Октябрьского РОВД.

– Вконец стыд потеряли, – прокомментировал он.

Потом подъехал бронированный «Линкольн». Амаров в сопровождении охраны подошел к начальнику РОВД, которого хорошо знал. Кто в районе не знаком с исполнительным директором фирмы «Гянджа»? Фирма оказывала благотворительную помощь фонду ветеранов МВД и передала в РОВД несколько компьютеров и два ксерокса. Амаров всю жизнь следовал правилу – с властями надо дружить.

– Ай-я-яй, – покачал головой Амаров. – Люди торговали. Пользу приносили. А их избили. И убытки какие!

– Выясним все, – недовольно буркнул начальник РОВД.

– По суровому закону с ними. Расстреливать таких надо, – горячо воскликнул глава азербайджанской общины.

– Во-во. Именно, – кивнул начальник РОВД.

– Мы награду объявим, кто в расследовании поможет.

– Сами разберемся.

– Разберитесь, товарищ полковник. По всей строгости с ними.

Амаров сел в машину. Его «Линкольн» тронулся и вскоре влился в дорожный поток на проспекте Металлургов.

– Что думаешь? – спросил хозяин.

– «Красноармейские» беснуются. Разгромят еще пару наших офисов. А потом забьют «стрелку». И начнут торговаться. – Шарифов, сидящий спереди, вынужден был разговаривать, неудобно развернувшись и при этом преданно глядя в глаза главе общины. И нельзя показывать, что давно поврежденная шальным осколком спина болит и деревенеет.

– Потребуют из Красноармейского района уходить?

– Вряд ли, – с сомнением произнес Шарифов. – Знают, что на это никто не пойдет. Скорее потребуют отступного.

– Потребуют, – согласился Амаров. – У Хамсая, главаря «красноармейских», кажется, автосалон имеется?

– Да. На улице Широкой.

– Хороший салон? – с интересом спросил Амаров.

– Иномарки продают.

– Не патриоты. Нужно русские машины продавать. Поддерживать отечественного производителя. А не сделать ли им укор?

– Пожалуй, – согласился Шарифов.

– Всех наших в боевую готовность. Пусть будут настороже.

– Уже сделано.

– Ах, как Зейналова с его воинами не хватает, – поцокал языком Амаров. – Где он?

– Приедет. Я сам заждался.

– Быстрее надо…

– Сидеть здесь. Ждать указаний, – кивнул Бандера Алтайцу.

Две машины – джип и «Жигули» с боевиками – остановились напротив входа в трехэтажное здание Болотниковского районного отдела внутренних дел.

– Ты уверен, что нам стоит вызволять этих недоносков? – в очередной раз спросил Алтаец.

– А ты – не уверен?

– Стоит, – нехотя признался Алтаец. – Хотя по совести…

– Совесть – устаревший жаргонизм. – Бандера распахнул дверцу машины. – Подожди меня здесь. Я с глазу на глаз с ментярой перетру.

Он прошел мимо постового у входа, мимо дежурной части. Никто и не подумал его остановить.

– У себя Тетеренко? – спросил он секретаршу, ворвавшись в приемную с медной вывеской «Начальник ОВД Болотниковского района».

– У себя. Просил не беспокоить, – сказала молоденькая секретарша. Она сидела за здоровенной электрической пишущей машинкой «Москва», рычащей и вибрирующей, как трактор.

– Как друг может побеспокоить друга? – Бандера ринулся в кабинет. Секретарша что-то хотела возразить, но не успела. Вор в законе уже ворвался в кабинет начальника РОВД.

– Здоров, Михайло. – Бандера протянул руку.

Толстый человек с опойной физиономией, в рубашке с подполковничьими погонами, не уступал по габаритам Бандере. Он без особой охоты пожал медвежью лапу и кисло произнес:

– Привет, тезка.

– Картина Шишкина – два медведя, – хмыкнул Бандера, располагаясь на стуле. – Вот только охотников не хватает.

– Ты по делу? – недовольно произнес начальник РОВД.

– По нему.

– За подонков своих просить пришел?

– Чего они там натворили, Михайло? Ты знаешь, мне этот город небезразличен. Мы тут вместе о порядке печемся.

– Твои ублюдки для порядка девушек насилуют?

– Насилуют? Что ты говоришь… Ну-ка, изложи расклад…

– Студентку сельхозтехникума затолкали в машину. Отвезли к оврагам. Там изнасиловали. Избили.

– И она написала заявление?

– Конечно.

– Да. – Бандера покачал головой. – И что за это с ними делать прикажешь?

– Хочешь мое мнение? Убивать!

– Согласен. Возможно, так и поступим… Но ведь знаешь – это позор для меня. Что люди говорить станут? Что мои орелики меру потеряли? Нехорошо.

– Ха. Рейтинг упадет.

– Упадет, тезка. Да и шум-гам поднимется. Зачем нам шум-гам в городе?

– Ты о чем?

– Ну, пошалили с девочкой. Та наверняка тоже не невинная. Нервы у орлов не выдержали. Погорячились. Молодость. Забудем.

– Ты чего? Это же тяжкое преступление!

– Это все зависит от точки зрения. Если с одной точки – так тяжкое. А с другой – так и не преступление.

– Ты на что меня толкаешь?

– Предлагаю бучу не поднимать. Я с ними разберусь. И своим людям скажи, чтобы их поучили «демократизаторами», как вести себя положено. Неужели для урока хорошего этого не хватит?

Начальник РОВД мрачно смотрел перед собой, не поднимая глаз на гостя.

– Ну что, Михайло, по рукам? – протянул через стол лапу Бандера.

– Чего по рукам?! – взвился подполковник Тетеренко.

– Слушай, Михайло. Я тебе в свое время помог? Помог. Как ты стопроцентную раскрываемость держишь, забыл? Как в кресло сел – забыл?

– А, – выдавил подавленно начальник РОВД.

– И еще – чей этот захолустный городишко – ты тоже забыл? Твой он? Нет, Михайло, он мой. – Бандера хлопнул ладонью по столу.

– Ты не очень-то тут. А то… – неуверенно произнес подполковник.

– Ладно, чего друзьям ссориться? Сделаем так, что все довольны останутся.

– Особенно девчонка, которая в больнице.

– И она. Не обидим. – Бандера вытащил туго набитый конверт. – На. Дети у тебя в Семиозерске малые. Студенты. Такие расходы.

Начальник РОВД быстро кинул конверт в стол.

– Ладно. Не обещаю, – официальным тоном произнес он. – Но подумаем.

– Подумай. У тебя голова большая, как у лошади. Подумай…

Автосалон «Элегант» на Широкой улице разнесли ночью. Много усилий не потребовалось. Две противотанковые гранаты разбили витрину и взорвались в помещении, изувечив серый «Вольво», «Форд-Эскорт» и подранив две другие машины.

В ту же ночь в баню, где гудели припозднившиеся «красноармейцы», ворвались люди в масках. Перед этим смяли на стоянке двух охранников. Отдыхающие сперва подумали, что пришла милиция, приготовились, что им немножко помнут бока. Ночь продержат в отделе, а поутру выпустят – так случалось уже не раз.

– Ну что, резать будем или в зад драть? – спросил один из нападавших.

– Резать. – Его помощник ткнул автоматом в мощную спину лежавшего на полу «красноармейца».

– Ах вы суки! – заорал другой «красноармеец», отличившийся в погроме рынка, и попытался вскочить. И получил наполненной свинцом резиновой палкой по голове. Пришел в себя только в боль-нице.

Отделали остальных любителей жаркого пара тоже от всей души.

Под утро неизвестные подожгли два ларька, которые находились под «крышей» «красноармейцев».

– Чурбаны распоясались, – сказал главарь «красноармейцев» Хамсай, бывший призер первенства России по боксу. Его спортивную карьеру остановила милиция. Пять лет боксер провел в тюрьме. Сегодня он собрал в спорткомплексе, служившем опорным пунктом, своих бригадиров на срочный совет стаи.

– Мочить черножопию! – прозвучали предложения с мест.

– Мокрить всех. Чтоб неповадно было!

– Гостиницу их выставить.

– Ментам сдать. Знаю, где они внагляк наркотой торгуют.

– Чего ментам? Мочить – и все, – горячились наиболее ярые «зверобои», у которых ненависть к Кавказу требовала постоянного выхода.

Один из приближенных Хамсая, туберкулезный уголовник, ушлый и знающий, подал голос:

– Мочить? На счастье ментам.

– Кроме того, они все ушли на запасные хазы, – сказал Хамсай. – Подготовились к войне.

– Нам «центральщики» в мочиловке обещали подсобить! – сказал бригадир группы, держащий вокзал.

– Обещали, – кивнул Хамсай. – А сколько лет обещанного ждут?

– Да у нас каждый братан десятерых черных стоит! – не успокаивались бригадиры. – Валить их к е… матери!

– Надо с Амарова начать!

– И на этом кончится, думаете? – возразил туберкулезник. – Весь Азербайджан сюда наедет!

– Выдюжим!

– Эти абреки и кунаки – шваль трусливая!

– Так, – решил Хамсай. – Ответку подготовим. Разгромим пару их магазинов. А потом – «стрелка». Будем разбираться по понятиям.

Лена чувствовала себя немножко лучше. Боль утихла. Но воспоминания без устали терзали ее. Мир померк. Он стал не таким, как прежде, – гораздо хуже. Девушка ощущала, будто в ней теперь жило что-то огромное, холодное, темное – источник горя и отчаяния, источник непроходящего ужаса. Отделаться от этого невозможно.

И еще ее жег стыд. Она не представляла, что стыд может быть таким безжалостным, готовым раздавить все ее существо. Она чувствовала себя будто покрытой с ног до головы зловонной грязью, от которой невозможно очиститься.

Она лежала в отдельной тесной палате. Утром опять приходил следователь. Задавал уточняющие вопросы. Спрашивал, когда она сможет провести опознание.

Ближе к вечеру следователь появился снова. Но не один, а в сопровождении хорошо одетого мужчины в дымчатых очках и татуированного громилы, чей вид вызвал у Лены приступ тошноты. Тошнота подступила от страха. Она поежилась, натягивая на себя одеяло. В глазах ее застыла мольба: оставьте меня в покое.

– Как вы себя чувствуете? – спросил участливо следователь.

– Плохо, – прошептала Лена.

– Тут некоторые подробности выясняются, – сказал он, стараясь не глядеть ей в глаза. – Задержанные показывают, что вы сами подсели к ним в машину. Согласились за деньги поехать за город. Там отдались им. А потом, разругавшись, сами отправились домой. И они вас не били.

– Как?! – не веря своим ушам, воскликнула девушка.

– Может, действительно не они вас били?

– Они!

– Я понимаю ваши чувства. Но я следователь. Вынужден рассматривать все версии. Знаете ли, задержанные обладают правами. Кстати, прав у них куда больше, чем у потерпевшего. Дело предстоит долгое.

– Но они сделали это! Они!

– Не волнуйтесь. Я понимаю… Тут вам несколько вопросов хочет задать их адвокат. Я выйду.

Следователь вышел и уселся на кушетку в коридоре. Он был противен сам себе. Только что он растоптал закон. Не в первый и не в последний раз. Но все равно гадко на душе.

Адвокат пододвинул стул к постели девушки. В дверях замер его сопровождающий – настоящий гоблин.

– То, что с вами сделали, это ужасно, – заговорил адвокат хорошо поставленным голосом диктора с радио. – Я понимаю.

– Ничего вы не понимаете!

– Конечно, они негодяи. Мне противно защищать их. Но это моя работа. И я ее выполняю отлично. Честно скажу, шансов, что они получат по заслугам, никаких.

– Я хочу, чтобы они сдохли! – вырвалось у Лены.

– Законное желание. Но не все в жизни получается, как мы хотим. Вы не представляете, что вас ждет. Месяцы следствия. Очные ставки с этими подонками. Они начнут лгать, поливать вас грязью. Вам придется отмываться. А потом суд. Зеваки соберутся поглазеть на вас. Будут грызть семечки и улюлюкать, когда вам придется расписывать, в какой позе вас насиловали.

Адвокат забыл упомянуть, что суды по изнасилованиям обычно закрытые. Но Лена не знала этого. Она не представляла, как расскажет о случившемся перед зрителями. Эта картина парализовывала ее.

– Вы готовы идти до конца? Хорошо. Их осудили. Учитывая положительные характеристики, ходатайства общественности, дадут им пять лет… Условно.

– Как?!

– А что вы хотите? Тюрьмы переполнены. Убийц сажать некуда. Они выйдут очень скоро. И не исключаю, что придут к вам.

– Что же это делается?!

– Для вас все это очень тяжело. Это катастрофа. Но все проходит, поверьте мне. И вы забудете обо всем.

– Что вы от меня хотите?

– Сберечь ваши нервы. Вот. – Он протянул пакетик. – Здесь три тысячи долларов.

Сумма для Болотникова просто безумная. Но Лена посмотрела на пакетик, как на ядовитого противного паука. Ее опять затошнило.

– Нет!

– Или деньги… – начал снова адвокат.

– Или вилы, – добавил громила за его спиной.

– Что за вилы?

– Которыми сено убирают. И шлюх.

Лена молчала.

– Вы согласны? – спросил адвокат, дав ей немного времени, чтобы прийти в себя.

– Да, – прошептала она.

– Тогда подпишите это.

– Что это такое?

– Заявление, что изнасилования не было, а вы подверглись нападению неизвестных.

Дрожащей рукой Лена подписала заявление. Посетители вышли из палаты.

А девушка впилась зубами в подушку. Слезы кончились. Глаза были сухие. Осталось отчаяние. И окончательно растоптанная вера в справедливость. И нежелание вообще жить…

Начало рабочей недели ознаменовалось разгромом двух азербайджанских магазинов. Во вторник милиция арестовала трех оптовиков, распространявших в городе наркотики, – они тоже принадлежали к азербайджанской мафии, и сдали их «красноармейцы».

Милиция в городе была приведена в состояние повышенной боевой готовности. Ждали большого разбора.

– Все, пора забивать «стрелку», – сказал Хамсай.

Он вновь собрал десятерых ближайших помощников. На этот раз встреча состоялась в бывшем пионерлагере «Звезда», который «красноармейцы» прибрали к рукам в прошлом году. На территории готовились разместить развлекательный центр с рулетками, с массажным салоном и качать деньги вагонами. Вопрос с лицензией решался. Из-за этого пионерлагеря в прошлом году произошел разбор с татарской бригадой. Обошелся объект «красноармейцам» недешево – в три трупа своих товарищей.

– Они нам свинью готовятся подложить, – сообщил туберкулезник, сидевший на расшатанном табурете рядом с Хамсаем. Совещание происходило в бывшем административном здании, готовившемся к ремонту. Места всем не хватило. Некоторые стояли, другие сидели на корточках.

– Мы Гоги Усатого подключим, – сказал Хамсай. – Он согласен разводным быть. Вор в законе. Не считаться с ним даже звери не могут.

– Стрелять их надо, как бешеных псов, а не на развод, – завели старую песню особо прыткие «зверобои».

– Остыньте, братишки… Азеры работают в нашем районе. Если бабки станут отстегивать исправно, пусть живут, – сказал Хамсай. – Забиваем «стрелку». На десятом километре. За рестораном «Тополек».

– А на «стрелке» – мочкануть, – никак не могли угомониться братаны. – И по городу – черным резню.

– Если они приедут на «стрелку», – послышалось резонное возражение.

– Приедут, – уверенно произнес Хамсай. – Железо из тайников извлекайте. Масол, Буйный – со мной к «Топольку» поедете. Посмотрим, как силы расставить… Господа бригадиры, всех быков, кого только можно, на «стрелку» подтянуть. Не хрен им расхолаживаться.

– Многие пороха не нюхали, – сказал туберкулезный.

– За что им бабки платят? Чтобы стреляли, когда скажут. И дохли, если понадобится.

Машины одна за другой разъезжались с территории лагеря. Хамсай сидел за рулем синего «Форда». Ему хотелось думать, что он принял правильное решение.

Он попал в заколдованный круг. Спустить черным с рук покушение на его территорию он не мог – такого удара по престижу группировка могла не потерпеть. И так на его место косятся зубастые помощнички, которых он пристрелил бы с куда большим удовольствием, чем Амарова. Но он прекрасно понимал, что большую войну с азербайджанцами не вытянет. Знал цену всем договорам, заключенным с союзниками, которые так же страстно желали увидеть его в гробу, как и он их.

– Как скорпионы в банке, – прошептал Хамсай, надавливая на педаль газа.

Он очень надеялся, что азербайджанцы придут на «стрелку». Им тоже не нужна большая война. Особенно в нынешних политических условиях.

Гошу Цхинвальского и Отари выпустили из камер. Сейчас они сидели в карцере на «даче» и ждали решения своей судьбы.

– С ментовкой проблем больше не будет? – спросил Алтаец, подкидывая в руке красивый бронзовый глобус с кулак величиной, который взял с письменного стола, перед тем как усесться на стул.

– Какие проблемы, Алтаец? – усмехнулся Бандера. – Этот город – наша собственность. Мэр, милиция, городская Дума – все это дерьмо. Это все приложение к нам.

– Если бы все было так просто.

– Все именно так. И никак иначе. – Бандера взял со стола пачку с жевательным табаком, бросил в рот пластинку и начал пережевывать. Плюхнулся в кресло.

Он, безусловно, прав. Вопрос власти в городе давно разрешился в пользу криминала. Впрочем, это не заслуга Бандеры. Почву удобрил здесь его предшественник – воровской положенец Курган.

Еще на заре демократии, в начале эры кооперации, Курган понял, что главное не столько деньги, сколько власть. Будет власть – будут деньги. Он слыл неглупым человеком, умевшим мыслить широко, а действовать эффективно. И создал целую систему теневой власти, когда другие бандиты об этом еще и не помышляли. Сперва он взял на крючок тогдашнего председателя исполкома, любящего не столько девочек, сколько мальчиков. Курган был мастер сбора компромата, признанный специалист шантажа. Затем он начал опутывать райком, когда партия еще была в силе. Получил контроль над правоохранительными органами. Потом принялся проталкивать своих людей в местные советы. Он моментально усек, что такое выборы, какое это раздолье. Курган начинал свою карьеру как карточный шулер, знал толк в лохах, и все тогдашние приемчики успешно использовал в предвыборных кампаниях. Его кандидаты обещали жителям златые горы, поили избирателей бесплатной водкой и, естественно, получали депутатские мандаты. Чтобы в город не совали нос кому не следует, Курган сумел накопать компру и на областных руководителей. Наконец в Болотникове он утвердился как теневой градоначальник. Согласие на отвод земли, на занятие бизнесом получали сначала у него, а затем формально утверждали в администрации.

Да, удобрил Курган тут почву. И не только своими делами, но и телом. Гниет его труп сейчас. Плохо кончил положенец. И не столько его вина в том. Всему виной судьба.

В город никто не лез – в этой дыре никто не нуждался и никого не интересовало, что власти живут здесь на содержании у бандитов, что большинство ларьков и магазинов принадлежит приближенным воровского положенца и что братва творит здесь что хочет.

Но на беду Кургана этот город очень понадобился большим людям из воровского общества. Ему сказали, что как положенец он их больше не устраивает. И что тут затеваются большие дела, а место его по жизни – находиться во втором ряду. Предложили потесниться, занять подчиненную роль. Обществу не отказывают. А Курган отказал.

Грохнули его по дороге в Москву, куда он спешил заручиться поддержкой грузинских воров в законе. Похоронили в Болотникове – с помпой и оркестром. Глава администрации плакал у гроба. Городские шишки сжимали шапки в мозолистых руках. Съехалась братва из Семиозерска и уважаемые люди из других концов России. И Бандера присутствовал на похоронах – он и убийца, он же и преемник своего предшественника.

Город перешел к нему. По наследству перешли все компрометирующие материалы – помощники Кургана передали наследство новому положенцу. Судьба старого пахана научила их не плевать против ветра.

Систему выкачивания денег из города Курган поставил на широкую ногу. Рэкет, бизнес, кражи бензина с бензопровода – все это приносило неплохие доходы, но не это самое главное. Не ради этого Бандера хоронил себя в глуши. Было тут кое-что иное. Не дешевле алмазных копий. Курган, дурак, не знал, что сидит на золотой жиле.

– И что с братьями-мародерами делать? – спросил Алтаец.

– А ты что предлагаешь? – спросил Бандера.

– Ты знаешь.

– Пулю в затылок?

– Можно сначала между ног.

– А зачем тогда было из ментовки их вытаскивать?

– Чтобы знали все – властью над ними обладаем только мы. Судить или миловать – наша забота.

– Верно говоришь. А за что пулю в затылок?

– За нарушение дисциплины. За скотство. Есть за что, Бандера.

– Верно. Все должны ходить по струнке и стоять по стойке смирно. Армия.

– Дисциплина.

– Но здесь не армия. Здесь другие люди, Алтаец. Ты можешь вызвать у них страх, добиться, что они начнут смотреть тебе в рот. А когда дойдет до дела, пустят в спину пулю. Или продадут ментам. Не забывай, это не солдаты. Это зверье.

– Звери-людоеды это, Бандера. – Алтаец презрительно поморщился.

– Верно. А ты хочешь выгуливать их на поводке. Им нужно иногда чувствовать вкус человеческой крови. Тешить в себе зверя. И знать, что есть зверь покруче их. Тогда будет повиновение. И тебе не пустят пулю в спину.

– Решай, как знаешь.

– Алтаец, у них кровь горячая. Вскипит – ошпарит. Пусть лучше кипит она там, в Болотникове, чем на «даче».

– Они бесчинствуют, как варвары в захваченном Риме.

– Ничего. Злее станут. Кому нужны звери без клыков?

– А кому нужны непослушные псы?

– Это непорядок. Гоше Цхинвальскому скажи – последнее предупреждение. Он меня знает. Слов на ветер не бросаю.

– Скажу. – Алтаец поднялся и со стуком поставил бронзовый глобус на стол.

К разборке «красноармейцы» готовились тщательно. Хамсай провел рекогносцировку. Прикинули возможные варианты развития событий. До минуты рассчитали, когда и кто прибывает на место. Продумали порядок выдвижения оружейных тачек – машин, затоваренных оружием. Каждый экипаж нагружать оружием – это всех подставлять под статью. На «стрелку» братва съезжается чаще без стволов в кармане. Если что начинается – так расхватывают оружие из оружейных тачек и начинают пальбу.

– Ментов двух наших задействуем. Пусть в стороне на всякий случай постоят, – сказал Хамсай.

Под «красноармейцами» ходило несколько ментов, которые не только сдавали информацию, но готовы были и выезжать на «стрелки». Свой мент под рукой – это полезно.

В установленное время пара десятков машин съезжалась к назначенному месту встречи – на пустырь у водохранилища за рестораном «Тополек». Старого грузинского вора в законе Усатого Гоги пригласили выступать третейским судьей в споре, и нетрудно было представить, чью сторону он займет. За посредничество ему обещали немалые деньги. Правда, в нарушение всех правил и курам на смех азербайджанцев – отвечающую сторону – не предупредили о его участии, но ничего, встанут перед фактом. Кого интересует строгое соблюдение воровского закона?

Прибыл Хамсай на место незадолго до назначенного времени – в двадцать минут первого.

– Ну, где черные? – спросил он своего главного визиря – туберкулезника.

– Я предупреждал, – ответил тот. – Не к добру это. Слишком охотно они согласились на встречу.

Старый Гоги нравоучительно произнес:

– Опоздавший считается признавшим свою вину. Так закон гласит.

– Во-во, – кивнул Хамсай.

На «стрелку» надо прибывать пунктуально, минута в минуту. Таковы правила. Опоздал – плати.

Впрочем, никто не опоздал. Азербайджанцы прислали вместо себя ментов.

В двенадцать тридцать на бешеной скорости с шоссе сорвались автобус, фургон и несколько «Жигулей». Они тормозили. Из них на ходу сыпались бойцы в брониках и камуфляже.

– Милиция! – послышалось из громкоговорителя. – На землю. При сопротивлении будет применено оружие!

На рукавах бойцов красовались шевроны с надписью золотом «УББ».

– Менты!!! – послышался жуткий вопль.

Две бандитские машины тронулись с места и были взяты в клещи. Одна пошла на таран, ее развернуло по ходу, снесло в сторону, и она замерла, зарывшись в жесткий кустарник.

– Замереть всем! – прикрикнул Хамсай.

Но его не послушали. «Красноармеец» с безумными глазами выхватил с сиденья «Москвича» подготовленное помповое ружье. Выстрелить не успел – его срубили из пистолета-пулемета «кедр». На этом бой закончился.

Спецназовцы, как принято, пересчитали ребра задержанным. Обыскали с понятыми. Погрузили бандитов пинками в автобус.

– Ну, чурбан, – шептал Хамсай. – Это тебе с рук не сойдет…

Вечером в баре Гоша Цхинвальский оказался в центре внимания. Его облепили блатные. И сквозь общее ржание и гогот слышалось его повествование о похождениях.

– Я брату говорю – она же девочка. А он – а я так и не понял.

– Ха-ха.

Влад сидел и пил кофе. Все чувства он прогнал прочь. Он спокойно слушал откровения негодяя, и при этом не возникало желания свернуть ему шею. Он не сомневался: когда представится возможность – он сделает это.

– Э, вояка, – крикнул ему Гоша Цхинвальский. – Что морду воротишь? Сам небось целок не ломал.

Влад ничего не ответил.

– А может, вообще баб не пробовал?

Влад молчал.

– Молчит, как рыба об лед, – куражился Гоша Цхинвальский. – Знает, моя правда!

Вновь грянул взрыв хохота. Летчик, зашедший в зал, взял из холодильника банку пива, подсел к Владу и спросил:

– Что за шум?

– Гоша с братаном обмывают пиратскую вылазку, – сказал Влад. – Психи. Такие плохо кончают.

– Но перед этим кончают многих других.

– Не наша забота.

– С блатными страшно в дело идти, – сказал Летчик. – Я это по войне знаю.

– А у тебя много дел было?

– Пять лет войны.

– Афган?

– Да. Последний год перед выводом войск. Когда войска выводили, шутка горькая ходила – теперь отступать до Москвы.

– В ней была доля правды.

– И еще какая доля. Наш полк в Азербайджан вывели. Под Баку часть стояла. Я на «сушках» летал. «Су-27». Отличная машина.

– Видел в деле.

– Как развалился Союз, я и перегнал свой самолет в аэропорт Бина – на нем тогда уже азербайджанцы безраздельно хозяйничали.

– Ты что, свой самолет азербайджанцам загнал? – изумился Влад.

– А что, осуждаешь?

– Кто я такой, чтобы осуждать, – отмахнулся Влад. Он слышал эту историю. Но считал, что летчик погиб, когда на своем же самолете бомбил армянские позиции в Карабахе. Ан нет, жив, засранец!

– Правильно… Войска выводили, азерам все сдавали – целые дивизии. Бронетранспортеры, танки. Кое-кто на этом бешеные деньги поимел. А я что, хуже?

Влад пожал плечами.

– Я сразу понял, куда все идет. Знал, чем кончится, – продолжал Летчик. – И понял главную истину – своя рубашка ближе к телу.

– Много за самолет заплатили?

– Две тысячи баксов. Сегодня – смешные деньги… Я потом на этом самолете делал боевые вылеты. Тогда уже платить хорошо начали. Потом зарплату стали зажимать. Затем меня сбили.

– Ну?

– Катапультировался. Шел по горам. Выбрался. Куда деваться? В России – в розыске… С азерами каши не сваришь. Нанялся к армянам.

– Летчиком?

– Сухопутчиком. Я срочную в военном спецназе служил. В Средней Азии. Знаю, как командные пункты уничтожать и часовых снимать. И как змей жрать, когда жрать нечего. В Армении диверсионная группа у меня была. В тыл к азерам ходили. Мосты взрывали. Позиции накрывали.

– В группе одни армяне были?

– Больше половины – наши, русские. И воевали мы нередко против русских. За черных друг в друга свинец вгоняли. Ну не прикол?

– Прикол.

– Все-таки осуждаешь.

– Брось. Детский разговор.

– Детский. – Летчик отхлебнул пива. – После этого бандюков мочить за деньги – одно удовольствие. Солдатский долг, Родина – все это бред пьяного осла. Эту Родину расчленили росчерком пера три беловежских мясника. И никто им слова не возразил. Поэтому я имею право делать все что хочу.

Между тем Гоша Цхинвальский продолжал рассказывать в подробностях, как они насиловали девчонку.

– Резать ее надо было. Я же говорил братану – заложит. А он – жалко. Жалко ему. У пчелы жалко. А у мужчины, сами знаете, – кричал он.

Опять гогот.

– Гоша, а кто тебе так морду разодрал? Уж не она ли? – спросил Питон.

– Менты покуражились. Под автоматы нас. Наручники. Потом в камере по «батареям» прошли дубинками. Я им говорил – выпускать придется. А они – дубинками… Ничего, я запомнил, кто меня. Сочтемся. – Мутный взгляд Гоши устремился куда-то вдаль. – Всех служивых бы под нож. Что ментов. Что солдат… Слышь, вояка, согласен?

– Нет, не согласен, – покачал головой Влад.

– А кто же вас спросит, – захохотал Гоша Цхинвальский. – Как дельце пройдет – вас всех в расход. А мы на ваших гробах попляшем.

Сталлоне, правая рука Алтайца, сидевший в углу, встал, подошел к Гоше Цхинвальскому.

– Еще раз свое брехало грязное раззявишь, пойдешь к Алтайцу на разбор. И в газовую камеру. У тебя последнее предупреждение.

– Китайское предупреждение, – поддакнул Гоша Цхинвальский. – Ладно. Пошутил.

– Многие смешливые дошучивались. – Сталлоне положил лапу на его плечо и сжал. – Смотри, каторжная душонка. На тонком канате балансируешь.

– У меня с равновесием в порядке… Ну сказал же – пошутил.

Амарова не так часто приглашали руководители области провести время в своей компании. Он не относился к тем людям, связи с которыми выгодно афишировать. А тут молодой вице-губернатор Яков Гопман, тот самый, который отдал ему в Красноармейском районе рынок, вдруг пригласил в «терема для партийцев» – так называли оздоровительный комплекс бывшего четвертого управления Минздрава, оснащенный бассейном, спортзалом, баней. В старые времена там развлекались верные ленинцы, сегодня – их вороватые преемники.

Амарову приглашение нисколько не льстило. Оно его пугало. Должны быть для него причины.

– А не опасно? – спросил Шарифов, с которым хозяин, сидя в офисе, обсуждал этот визит.

– Что, меня убьют прямо там? – усмехнулся Амаров. – Несерьезно, Сахиб.

– Зачем зовет?

– Наверное, просить новые деньги.

– Если не очень много, то не жалко.

– Денег, Сахиб, всегда жалко. Особенно тех, которые зарабатываются трудом. Но мы нередко расстаемся с меньшим ради большего. Умный человек – тот, кто научился правильно высчитывать это большее и меньшее.

– Мудрая мысль.

– Дельная мысль, Сахиб.

– Так вы едете?

– А ты предлагаешь отказаться? Если все-таки что-то случится… Сахиб, раздави эту чиновью букашку.

– Я его достану и на том свете, – пылко воскликнул Шарифов.

Комплекс охраняли двое скучающих милиционеров. Они проверили документы и пропустили Амарова в здание. Тут же «шестерка» из прислуги провел его в раздевалку. Там азербайджанец разоблачился.

Стол в предбаннике был накрыт. За столом сидели двое: вице-губернатор Яков Гопман и главарь «красноармейцев» Хамсай.

Лицо Хамсая удивленно вытянулось. Амаров, тоже очень удивленный и раздосадованный, скрыл свои чувства и вежливо поклонился:

– Вечер добрый всем.

– Присаживайся, – кивнул вице-губернатор.

Откуда-то из-за двери возник официант. Он разлил вино по бокалам.

– За встречу друзей, – поднял Гопман бокал и гнусно хихикнул.

Хамсай нахмурился и не двинулся с места. Амаров насмешливо глядел на него.

– Уймитесь, горячие парни, – хмыкнул вице-губернатор. – Мириться вас собрал.

Амарову хотелось сказать – без сопливых разберемся. Но он лишь закивал.

– Не я все начал, – прошипел Хамсай, которого после несостоявшейся «стрелки» продержали сутки в камере и выпустили – злого, созревшего для кровавой мести.

– Я начал, – кивнул вице-губернатор. – Рынок «Гяндже» выделен. Написано пером, топором не вырубишь.

– Смотря каким топором, – буркнул Хамсай.

– В городе – разборы. По телевизору вчера репортаж показали. Вам что, нужна бригада прокуратуры из Москвы? Нам – нет, – сказал Гопман.

– Но… – попытался возразить Хамсай.

– Вы миритесь. Или…

– Или? – заносчиво осведомился «красноармейский» главарь.

– Или к разбору подключатся люди со стороны. И всем на орехи достанется.

– А убытки кто оплатит? – возмутился Хамсай.

– Вот именно, – поддакнул азербайджанец. – Хулиганили. Людей били. Товар уничтожили. Плохо вели себя. Плохо.

– А ну, давайте, – потер руки вице-губернатор. – Можете прямо здесь друг другу зубами в филейные части вцепиться. Посмотрим. – Он хихикнул придурочно.

В нем проскальзывала болезненная нервозность с сумасшедшинкой.

– Рынок останется за нами, – сказал Амаров.

– За вами, – согласился Хамсай. – А процент с оборота за нами.

– Какой такой процент, сынок? – покачал укоризненно головой Амаров.

– Небольшой. Треть. Только с реального оборота, не бумажного.

– Ая-яй. – Амаров посмотрел на него как на шизофреника.

Начался ожесточенный торг, за которым с наслаждением наблюдал вице-губернатор Гопман. На его лице была написана радость ребенка, которого привели в цирк.

– Это… Ну давай. – В дверях Татарин хлопнул Эллу по заду.

– Синяки останутся, дурак!

– Приду. Завтра, – махнул он рукой и направился вниз по лестнице.

Он сел в «БМВ», стоящий перед домом. По телу растекалась сладкая истома. Он не мог отойти от сегодняшней ночи. Элка с Галкой – лесбиянки. Надо же! Втроем балдежно погуляли. Он уже три месяца пользовал их поодиночке. Первый раз развлекались все вместе. Девчонки терлись друг о дружку, потом принимались за него. А он время от времени стискивал их в объятиях, и ему очень хотелось, чтобы они кричали, корчились от боли в его руках.

– У, бля, – покачал он головой и тронул машину с места. Вырулил с тесного двора на улицу Жукова.

Татарин был из племени отморозков. Сколько он себя помнил – всегда кого-то бил, размазывал по стенкам, с кем-то махался. Когда ему исполнилось шестнадцать, изнасиловал свою двенадцатилетнюю сестру. Мать, пьяная вусмерть, в это время храпела, зарывшись мордой в опрокинутое мусорное ведро.

Сестра оказалась не в претензии, ей понравилось. Через два года она перебрала дозу дихлофоса в подвале и умерла, но Татарина это особенно не удивило и не огорчило. Окружающие люди представлялись ему какими-то неясными, тусклыми фигурами. Они не вызывали у него никаких чувств. Они становились интересными, только когда кричали от боли.

Он страдал истерией. Вид крови распалял его. Вид беспомощной жертвы доводил до безумия. А при столкновении с более сильным и отчаянным противником в нем шевелился колючий холодный зверек, лишавший его сил. В мире не существовало ничего, что заставило бы его пожертвовать собой. Он не годился в солдаты и телохранители. Но он идеально подходил на роль киллера и палача. Совесть он считал выдумками малахольных, ни на что не годных недоумков. Жалость принимал за слабость. Слово «сострадание» он не мог выговорить без запинки. В его тупой башке с трудом ворочались немногочисленные мысли, и ни одна из них не способна оторваться хоть на сантиметр от земли.

В «красноармейской» банде его считали крутым. Здоровенный, косая сажень в плечах, с бычьим загривком и мощными плечами, весом далеко за центнер, он хорошо стрелял – натренировался в каком-то левом спортивном обществе, через которое прошли многие «красноармейцы». И никто не знал о том холодном предательском зверьке, сидевшем в нем.

Дел крутых давно не подворачивалось, и Татарин начал скучать. Еще года два назад, когда он только прибился к Хамсаю, разве такая жизнь была? Людей вывозили за город, подвешивали на суку и жгли пятки. Закапывали по горло в землю – это почему-то действовало лучше всего. Воевали сперва с «централами», пока не скорешились с ними, потом с кавказцами, пока все не утряслось. Несколько раз его задерживала милиция. Но братва не оставляла в беде – быстро вызволяли, выкупали. В городе ведь все продается и покупается.

Уже год продолжалось затишье. Сферы влияния распределили. Кого надо – замочили. Теперь знай только бабки собирай да еще иногда долги выбивай. Скукотень!

Татарин втайне от Хамсая совершил в это время несколько набегов на городских бизнесменов. Работал с двумя корешами, голью перекатной. Для них каждый бакс – сумма. А он делал это не столько ради бабок, сколько для удовольствия.

Три месяца назад он потешился мокрухой. Одна его подружка обратилась за помощью. Сошлась с каким-то парнем. А когда собралась его бросать, тот потребовал с нее возместить все деньги, которые на нее потратил за год, – что-то около пяти тысяч долларов. Татарин с теми двумя корешами ему и возместил все. Убивать сначала не хотели. Вывезли за город. Отметелили. Татарин погорячился. Не сдержался. Будто шлюз какой-то в мозгах открылся, когда этот малахольный ползал перед ним на коленях. И Татарин не смог остановиться. Перевел дух только тогда, когда кореша пытались оттащить его от уже мертвого тела.

Та терапия пошла ему на пользу. После нее он воспрянул духом. И вот с черными конфликт. Это хорошо. Будет работа. Будут деньги. Начнутся стоны и мольбы о пощаде на радость палачу. Хотя, поговаривают, Хамсай решил с азерами на мировую идти. Козел этот Хамсай. Слабак. Эх, если бы его да по горло в землицу… Татарин сладостно прижмурился, улыбнулся, побарабанил пальцами по рулевому колесу.

Он вдавил газ. «БМВ» вылетел на встречную полосу, обогнул медленно плетущийся, как слон на водопой, рейсовый автобус и устремился вперед. Правила дорожного движения он не уважал.

Перед поворотом с Пригородной на Чистый переулок часть пустынной дороги оказалась обнесенной оранжевыми колпачками. И надо же, в самом узком месте застыл заглохший «Москвич» – ни объехать, ни сдвинуть.

– Ты, урод, убери машину, – приоткрыв окошко, прокричал Татарин.

– Понимаешь, заглохла, – сказал водитель-очкарик, подходя к Татарину.

Сзади «БМВ» остановился «жигуль».

– Э, проезжать будем? – сказал его хозяин.

– Щас, – крикнул Татарин. – Убирай тачку, змея очковая. Или напросишься по полной.

Из «Жигулей» вышел парень в спортивном костюме и подошел к «БМВ».

– Чего у вас тут? – спросил он. – Намертво встали?

– У этого урода спроси, – кивнул на очкарика Татарин.

Он вернулся за руль, включил скорость, собираясь дать задний ход, и примерился, как объехать «Жигуль».

– На. – Очкарик шагнул вперед и кинул в полуоткрытое окошко «БМВ» гранату с выдернутой чекой.

Мгновение Татарин ошарашенно глядел на нее. Холодный зверек внутри его оказался дикобразом и вдруг выпустил все иголки. И бандит ощутил себя раздавленной жабой. Он знал, что сейчас эта круглая зеленая железяка рванет пламенем, разнесет его мощное тело, мышцы, которыми он играл каждый день перед зеркалом, переломает кости. Все в клочки. И это – конец.

Он в панике распахнул дверцу, рванулся из салона. И тут же получил резиновой дубинкой по голове. И рухнул обратно. Сознания не потерял. Волна ужаса гнала вперед. Он вновь попытался вырваться, но тут на него навалились. Чьи-то пальцы стиснули шею. Граната почему-то не спешила взрываться.

– Хр-р, – издал булькающий звук Татарин.

И все поплыло перед его глазами.

Очнулся он в наручниках, в подвале. Светила слабая лампа.

– Здорово, Татарин, – сказал человек с военной выправкой.

Татарин не ответил.

– Злобишься?

– Вы чего, менты? – нахально начал напирать Татарин. С ментами можно наглеть. Максимум, что они сделают, – ребра пересчитают. А потом все равно отпустят. Хуже, если это азеры. Но на азера этот тип никак не походил. Он кого-то напоминал.

– Менты? Мечтатель, – хмыкнул «военный».

– Вы на кого наехали? Вы на Хамсая наехали! – попытался качать права Татарин. – Я Хамсаю как брат!

– Брат-дегенерат.

– Разбор будет космический!

– Вот и отлично, – улыбнулся почти ласково «военный», и Татарина начала захлестывать паника.

– За что, в натуре? Я, бля, никому же ничего не сделал, – загундосил он, начиная осознавать, что дело труба. – Чего хотите?

– Дружить, – сказал «военный».

– А я чего? Чего надо-то?

«Военный» обернулся к своему помощнику – огромному верзиле с прозрачными глазами.

– Чего он у вас в наручниках?

– Бык буйный, – пояснил верзила. – Опасный.

– Он опасный?

– Киллер Хамсая.

– Бык, говоришь? – «Военный» приблизился к Татарину и взял его двумя пальцами за подбородок. – Это не бык. Это заяц.

Татарина передернуло от этого пронзительного, все замечающего взора.

– Сними наручники, – велел «военный». – А то следы от «браслетов» останутся.

– Есть, – кивнул его помощник.

«Военный» обернулся и вышел.

«Алтаец!» – вспомнил Татарин, глядя на дверь, за которой скрылся «военный». Он видел его однажды в городе в свите вора в законе Бандеры, когда те нагрянули в интуристовский кабак.

– Вот это крутизна, – сказал тогда Хамсай.

– Их чего, пули не берут? – спросил его Татарин.

– Дурак, пули всех берут. Но не до всех долетают…

Влад только в третью свою вылазку в Болотников решился на контакт. В первое увольнение в город он засек за собой слежку – велась она шаляй-валяй. Похоже, его проверяли люди Бандеры. Пришлось пройтись по кабакам, снять какую-то тощую молоденькую «мартышку», загнувшую цену за свои услуги аж пятьсот рублей плюс выпивка, и завалиться к ней на квартиру. Во второе путешествие по городу наблюдения он не заметил. Видимо, он перестал интересовать своих боссов.

В этот раз он тоже не заметил ничего необычного. Помотался по городу. Прошелся по кабакам. И вечером на окраине городка сел в машину к Денисову.

Медведь подобрал маршрут, где машина не привлечет внимания. «Москвич» остановил на пустыре, вдоль которого врастали в землю похожие на до-исторических ящеров-гигантов опоры ЛЭП. Открыл дверцу. Устроился поудобнее на сиденье, рассчитывая выслушать подробный доклад.

С час слушал четкий и ясный рассказ Влада, делая отметки в электронной записной книжке. При попытке доступа к информации лица, не владеющего кодом, информация в ней уничтожается.

– Значит, у Бандеры впереди разбор с азербайджанцами, – подытожил Денисов.

– Похоже на то, – кивнул Влад. – Верхушку азербайджанской диаспоры решили рубить разом.

– В Питере возникла «елочка». Туда сбросили приличную партию.

– Кто? – напрягся Влад.

– Азербайджанцы.

– Связь тут есть?

– Возможно.

– Какая у нас позиция к конфликту?

– Пусть остается все как есть. Не вмешиваемся.

– Шансы у Амарова выстоять против бандитского спецназа Бандеры мизерные, – заметил Влад.

– Не вижу причин горевать об Амарове.

– А что делать мне?

– Не высовываться. Служить честно. И деньги зарабатывать. Сильно наверх не лезь. Приобретай уважение.

Способы продвижения внедренного агента в организации противника отработанные и в основном зависят от личных качеств самого агента. Тот должен проявить активность в службе, обратить на себя внимание кого-то из руководителей неординарными взглядами, эффективными действиями. Влезть в доверие, доказать верность, играть на чужих слабостях. Постепенно ему предстоит стать незаменимым. Дельный совет, спасительное предложение – они у него должны иметься на любой случай жизни. При этом необходимо нейтрализовать недоброжелателей либо завести с ними контакты. Влад был способен на все это. Но продвижение требовало времени.

– Сейчас главное – информация, – сказал Медведь.

– Ее пока кот наплакал.

– Да. Мы так и не знаем, ради чего такой сноб и любитель красивой столичной жизни Бандера забрался в болота. Но причина есть.

– Только где она?

– Как курица по крупицам, по зернышку…

– Как алкаш по капельке.

– Во-во. По капельке собирай информацию. Где-то ответ найдется.

– Взять бы да выставить это осиное гнездо, – с хрустом размял руки Влад. – Подработать керосинчиком.

– Нет. Надо ждать. События только начинаются… Тебя как, до крылечка подвезти?

– Сам дойду. Через лесок да овраг.

– Ну, бывай.

– Давай. – Влад крепко пожал руку и хлопнул дверцей.

Четверть часа ходьбы через пустырь до третьего микрорайона. Там он поймает попутную машину. И в логово. Увольнительная заканчивается…

Две прекрасные гурии массировали волосатую спину Амарова. Азербайджанец был доволен. Что может быть приятнее для мужчины, когда тонкие, умелые пальцы мнут его скованную остеохондрозом шею, растирают позвоночник. Когда обнаженные груди и пушистые волосы приятно поглаживают кожу. А особенно это греет после того, как эти же две блондинки только что занимались с ним кое-чем другим.

Амаров улыбнулся и замурлыкал старую азербайджанскую песню.

Его ближайший помощник и названый сын Шарифов изнывал от жары на нижней полке. На его лице застыло недовольное выражение. Он терпеть не мог этих белобрысых шлюх, которые терлись о босса. Они кем-то там числились в многочисленных фирмах, ходящих под общиной, и получали бешеные деньги только за то, что заставляли Амарова почувствовать себя снова юношей. Иногда им это удавалось, и хозяин считал, что это немалого стоит.

Шарифов не переносил и сауну – здесь слишком жарко, слишком тяжело дышалось и вообще непонятно, что люди находят в ней хорошего. Но проводить время в сауне с хозяином – это знак его доверия, отметка о приближенности. Это не каждому дано. Гордиться надо. И он гордился – с кислой миной и изнывая от жары.

– Что невесел, сынок? – поднял голову Амаров.

– Все нормально, Ровшан Магомедович.

– Все нормально, все нормально, – пропел Амаров, приподнялся, потерся щетинистой щекой о ляжку блондинки. Та тупо хохотнула.

Шарифов стиснул зубы. Ну почему эти две шлюхи так гнусно хохочут? Глупые твари. Даже смех у них тупой! Он где-то читал, что шлюхами становятся в основном женщины с той или иной степенью дебильности. И многочисленное общение со жрицами любви убеждало его в истинности этой теории.

Амаров сел. Блондинка обернула его чистой простыней.

– Пошли, – сказал он. – Стол накрыт.

Баня располагалась на территории небольшого заводика «Пролетарий», производившего раньше какую-то оборонную электронную мелочь. Его продали за сто тысяч долларов (не считая еще пятидесяти на лапу голодным чиновникам, на прокорм их бедствующих семей) ТОО «Арзамас». Развивать производство, разбираться в нем – себе дороже. Оборудование демонтировали, что можно – загнали, что нельзя – выбросили. И теперь здесь склады для товаров. И небольшой уголок отдыха для Амарова и его приближенных. Сауна, тренажеры – конечно, похуже, чем в гостях у вице-губернатора, но тоже вполне пристойно.

Амаров приезжал сюда каждую пятницу. А когда получалось, вырывался еще на неделе. Это вошло у него в устоявшуюся привычку. Шарифов с его гэбэшным занудством не уставал твердить, что нет ничего вреднее устоявшихся привычек. Они дают преимущества противнику.

Стол в предбаннике был заставлен яствами, отсутствовали только свинина и вина – Аллах запрещает. Амаров радовался жизни. Вкусная еда. Белокурые женщины рядом. Старый добрый коньяк. Чего еще надо?

– Сахиб все грустит, – сказал он, накладывая на тарелку зелень.

– Грустинку проглотил, – хохотнула блондинка, приклеившаяся к плечу босса.

– Женщина, тебе кто слово давал? – покосился на нее Амаров.

Блондинка фыркнула.

– Здесь мужчины говорят. – Амаров махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливых мух, и девахи, наученные горьким опытом, с недовольными физиономиями покинули предбанник.

– Блондинки хороши. Но своевольны, – сказал Шарифов.

– Все дело в мужчинах, сынок. Русские не умеют держать своих женщин в руках. Их женщины лезут в мужские дела. И тогда мужчины сами становятся женщинами.

– Мужчина должен быть хозяином.

– Да. Хозяином своей жизни. Хозяином чужих жизней. – Амаров взял соленый перец и захрустел им.

– Власть – дело мужчины. Сильный стремится к ней. Слабый подчиняется.

– Вижу, сынок, наши разговоры идут тебе на пользу. Власть… Знаешь, у меня отец был секретарем райкома еще при Сталине. А потом помощником у тогдашнего первого секретаря Багирова. Тот, представляешь, когда шел по улицам, люди на колени падали. Сам Сталин его эмиром называл.

– Говорят, Багиров заставлял слуг продавать груши со своих дач на рынке.

– Ха, было такое. И в этом он ошибался. Никогда не надо мелочиться… История, Сахиб. Для умных это урок. Для дураков – анекдот.

– Ваша правда.

– Как там наши дела? Рассказывай.

– Хамсай со своими бандитами притих, – сказал Шарифов.

– Так и должно быть. У нас договор.

– Договаривалась антилопа с крокодилом… Нет, не нравится мне это. И Бандера зуб точит.

– Пусть точит.

– Предчувствия у меня дурные.

– Ты же в прошлом член КПСС. Что за мистические настроения? Какие предчувствия? – усмехнулся Амаров.

– Предчувствия меня не обманывают. – Шарифов сложил в пучок зеленый лук и с хрустом откусил добрую половину.

Амаров недовольно посмотрел на него и спросил:

– Что за паника на судне? Тонем?

– Нет такой торпеды, чтобы нас потопить. Но оглядываться надо.

– Вот и оглядывайся. Шею развивай.

– Оглядываюсь… Зейналов прибыл.

– А его аскеры?

– Большая часть прибыла. Столько людей – они все вместе возникнуть не могут.

– Когда Зейналов приехал?

– Вчера. Я его аскеров уже к делу приспособил.

– К какому делу? – пристально посмотрел на него Амаров. – Своевольничаешь?

– Все ради вашего блага, Ровшан Магомедович.

– Мне лучше мое благо знать. Излагай, сынок. Ничего не утаивай…

Влад сидел за рулем белой тридцать первой «Волги». Под его ногами лежал «АКМ» калибра 7,62. Машина стояла у выезда из тенистого дворика. С этой точки просматривалась улица Мира и часть Дольского переулка, вдоль которого шла глухая стена с колючей проволокой. За ней расположились склады ТОО «Арзамас». Металлических ворот не видно. Но это и неважно.

На заднем сиденье развалился Летчик. Рядом с ним расположился Бита – из блатных. Правая его рука синела перстнями, на левой красовалась татуировка «ЛОРД» – расшифровывалось как «легавым отомстят родные дети». Он все время лыбился и похабно шутил. Летчик молчал – он не любил пустопорожнего трепа перед делом. После стольких боев ему не имело смысла напускать на себя браваду и доказывать кому-то, что ему все нипочем. Влад отделывался смешками и короткими репликами.

– А она ему и говорит – пацан, у тебя на меня еще подходящий ваучер не вырос! Представляешь, а! – загоготал Бита. – Это он-то, сорокалетний живодер – пацан! И у него на эту мокрощелку, которой лет пятнадцать, и не вырос!

– Бабы стервы, ничего не попишешь, – кивнул Влад, думая о своем.

– Ага… А он тогда ее за оба уха взял. И мордой…

Бита, шмыгая носом, продолжал балабонить. Влад поддакивал, пропуская пустой треп мимо ушей. Он вновь и вновь просчитывал детали операции. Замысел ему активно не нравился. Лучше бы найти подходящую позицию и спокойно снять Амарова из оптической винтовки. У того, правда, охрана даром хлеб не ест, прикрывают его при выходе из машины, из дверей своими телами и бронещитком. Еще одна группа заблаговременно выдвигалась и проверяла маршруты следования, а также места, куда прибудет хозяин, на предмет возможных засад, взрывных устройств и снайперских позиций. Но нет такой обороны, в которой нельзя обнаружить брешь. Всегда можно по пути следования поставить машину, начиненную взрывчаткой. Несколько килограммов умело приспособленного тротила, направленный взрыв – и никакая броня не спасет. Но у Алтайца имелся свой план. И свои соображения. Он решил провести показательное избиение.

По улице Мира медленно продребезжал синий грузовой фургон. Свернул в Дольский переулок. Остановился у стеклянного продовольственного магазинчика.

– Вон, смотри, – сказал Влад.

– Чего? – напрягся Летчик.

– Видишь фургон? Мне он что-то не нравится.

– А, фургон как фургон. Разгружаться приехал.

– Надо сообщить, чтобы присмотрели.

– Сами разберутся, – махнул рукой Летчик. Но все-таки взял небольшую рацию и сделал сообщение.

Из фургона вышел водитель и направился в магазин.

– Я же говорю – разгружаться, – расслабился Летчик.

Прошло еще минут пять.

– Говорит Лютик. Паук сел в броник, – сообщил по рации наблюдатель, присматривающий за вражеской территорией из девятиэтажки. – Броник и за ним тачка с прикрытием тронулись.

– Говорит Гиацинт. Выдвижение на рубеж, – приказал Алтаец.

Летчик взял сумку, закинул ее ремень на плечо.

– Ну, ни пуха, – сказал Влад.

– Иди к черту. – Летчик вылез из салона.

Влад включил первую скорость. И медленно тронул «Волгу» с места.

– Остановились у ворот, – сообщал Лютик. – Ворота раздвигаются…

– Цепи скрипят, – шепотом поддакнул Влад.

Летчик быстрым шагом преодолел двор и остановился.

– Все, выезжают, – сказал Лютик.

Влад увидел, как по переулку неторопливо едет бронированный «Линкольн» Амарова. За ним тащились «Жигули» с охраной.

– Давай, – прошептал Влад. – Быстрее, идиот.

– Тайфун, – послышался из динамика голос Алтайца.

Сигнал к атаке.

– Сам поведу, – сказал Шарифов, открывая дверцу «Линкольна» со стороны водителя.

– Почему? – удивился Амаров.

– Мне так спокойнее.

Машина охраны и бронированный «Линкольн» стояли на небольшой площадке перед зданием оздоровительного комплекса между корпусами складов.

– Ты скоро сойдешь с ума на почве покушений, – улыбнулся Амаров.

– А мое сумасшествие не спасало вам жизнь? – резонно заметил Шарифов.

– Спасало. Не обижайся. Хочешь за баранку подержаться, сынок, пожалуйста.

Амаров расположился на заднем сиденье. На переднем устроился охранник в камуфляже.

Шарифов тронул с места «Линкольн». Машины остановились перед металлическими воротами и замерли. Ворота неторопливо, с лязганьем открылись. Сторож махнул рукой – проезжайте.

Машины выехали в Дольский переулок. Шарифов нервно оглянулся.

– Что? – напрягся Амаров.

– Ничего.

«Линкольн» проехал с полсотни метров. Шарифов зябко передернул плечами.

– Ты совсем плох, Сахиб, – заворчал Амаров.

Но Шарифов его не слушал. Он на миг задумался, а потом что есть силы вжал педаль газа. Крутанул руль, так что машина вильнула резким зигзагом.

Раздался взрыв.

Бита из окна «Волги» прошелся очередью по вильнувшим «Жигулям» с охраной. Двое телохранителей успели выпрыгнуть из машины. Один нырнул за стоявший на обочине грузовик и огрызнулся пистолетным огнем.

Выстрел Летчика из гранатомета не достал «Линкольна». Гоша Цхинвальский, бивший со второй точки, тоже промазал. Не промазали бы, если бы бронированная машина неожиданно пантерой не прыгнула вперед.

А потом из голубого фургона у магазина стали выпрыгивать и рассредоточиваться боевики. Застрекотал автомат.

– Атас! – крикнул Бита. – Засада!

Летчик отбросил опустевший тубус «Мухи» и побежал назад.

«Линкольн» проскочил переулок и скрылся за углом. Все, ушел! Больше тут делать нечего.

Влад вжал педаль газа. По «Волге» били с двух точек.

Несколько пуль ударило по корпусу.

– У-я! – крикнул Бита.

Одна из пуль задела его ногу.

Влад видел, что сзади по улице Мира движется синяя «девятка», стреляют из нее. Он бросил машину в сторону.

– Дверь! – заорал он.

Бита распахнул дверцу.

Влад вдавил педаль тормоза. На ходу в салон запрыгнул Летчик.

– Жми, – прикрикнул он. – Наши сами выберутся.

Влад вновь наддал газу и пошел навстречу «жигулю», пригнувшись так, что не видел дороги, чтобы не получить пулю в лоб. Летчик врезал по «девятке» из автомата.

Вражеский автомобиль вильнул в сторону, перелетел через газон и процарапал бортом дерево. Из салона выскочили двое.

– То-то! – радостно крикнул Летчик. – Слабо на таран!

– Смотри, – воскликнул Влад.

По улице несся Гоша Цхинвальский. Он как раз вышел из-под обстрела боевиков, бивших от магазина. Но неминуемо попадет под огонь тех, кто выскочил из «девятки».

– Хрен с ним! – взвизгнул Бита.

У Влада сработал инстинкт русского десантника – выручать тех, кто идет с тобой в бой, чего бы это ни стоило. Он тормознул, крутанул руль, так что машина развернулась и, шурша шинами, пролетела несколько метров задом.

– Отбрей! – крикнул Влад Летчику. От Биты, мастера стрелять из-за угла и душить людей гитарными струнами, пользы сейчас не дождешься.

Летчик ударил длинной очередью, не давая высунуться тем двоим, которые находились во дворе.

Грохот стоял такой, что уши закладывало. Было видно, как пули искрятся, рикошетя от асфальта и фонарного столба. Слава богу, бабульки с лавочки во дворе попрятались в подъезде.

Гоша Цхинвальский отбросил автомат и что есть мочи рванул к «Волге».

– Стойте! – крикнул он.

Он споткнулся и упал прямо перед остановившейся машиной. Летчик схватил его за шиворот и вдернул в салон. Ноги Гоши болтались снаружи, а «Волга», взвыв мотором, уже разворачивалась и набирала скорость.

В лобовое стекло со щелчком врезалась пуля, и оно пошло трещинами. Влад согнулся за рулем, едва выглядывая, и это спасло его. Еще две пули ударили по багажнику. Но остановить «Волгу» уже не могли.

– Козлы. Суки безродные. Козлы, – скороговоркой бубнил Гоша Цхинвальский. – Я их всех в рот и в нос…

– Вырвались, – перевел дух Летчик.

В условленном месте оставили «Волгу» и оружие. Побывавшие в деле стволы ценности не представляют. Не скидывают их киллеры по жадности или от бедности. Организация могла позволить себе не хранить использованное оружие.

– Кажется, мы по уши в дерьме, – сказал Летчик, усаживаясь на сиденье «Москвича».

– Волки! Сопляки хреновы! Козлы! Мы в Цхинвали… – не мог остановиться Гоша.

– Шевелись, дурак. – Влад толкнул его к «Москвичу».

По глазам били разноцветные лучи. Внизу бесновалась публика.

«Эти милые кудряшки!» – визжали динамики, и Люда Кош старалась разевать рот синхронно звукам. Порой ей казалось, что она рыба – те твари аквариумные так же беспомощно и беззвучно разевают рот. Но угрызений совести не испытывала. Все поют под «фанеру». Где найдешь идиота, поющего вживую, тратящего собственный голос?

Люда танцевала, изгибалась змеей. Сзади нее плясали мальчики из всемирно известного ансамбля этнического танца Игоря Моисеенко. Как его называют дураки-журналисты – великий Моисеенко. Так этот великий своим дурачкам платит по сто баксов в месяц, в черном теле их держит, и они в лепешку готовы разбиться, чтобы урвать еще деньжат. Столько учились, столько тренировались и мордовались, а так дураками и остались. Сто баксов в месяц! Это ей на помаду на неделю не хватит!

Люда Кош изогнулась, обняла за шею танцора, сжала микрофон так, будто хотела раздавить.

Голос из динамиков замолк. Толпа засвистела и заулюлюкала. Пипл отрывался вовсю. Ему уже безразлично, подо что улюлюкать.

Люда улыбнулась. Раскланялась. Вихлястый пацан преподнес ей букет цветов. Она взяла их, с отвращением прикоснулась губами к его прыщавой щеке – не забыть бы сплюнуть, а то дрянь какую подхватишь – и вернулась на сцену.

Помахала цветами и закричала:

– Я люблю вас!

Толпа заулюлюкала еще больше. Иногда у нее возникало ощущение, что это не людская масса, а кипящая магма. И однажды она не удержится в жерле вулкана, перехлестнет через него, вырвется наружу и испепелит, раздавит ее. Но она гнала от себя подобные мысли. Страх перед публикой – последнее дело. Это гибель для артиста.

Она еще раз раскланялась и ушла за кулисы.

– Ну как? – потрепала она за худую бородатую щеку Давида – своего продюсера. Это тщедушное, вечно слегка датое, невероятно пронырливое и беспредельно нахальное существо самой природой создано для того, чтобы делать деньги, поднимать рейтинги, морочить голову публике, откупаться от государственных и уголовных бандитов. Словом, в шоу-бизнесе он чувствовал себя как рыба в воде.

– Ты была прекрасна, – сказал он.

– Правда?

– Ага. Особенно тебе удался звук «ля» в четвертом такте первого куплета. Сопрано потрясающее.

– Дурак! – воскликнула Люда, примерившись хлестнуть его букетом. Но передумала.

– Не обижайся.

– На таких, как ты, Давид, не обижаются.

– Да?

– Таких убивают в колыбели, твою мать!

– Нежные все стали. Кстати, ты не передумала ехать на гастроли в Семиозерск?

– А что?

– Сейчас еще что-то переиграть можно. А потом в такие бабки влетим, если закапризничаешь.

– Кто закапризничает, блин? Я закапризничаю?

– Как тогда, в Самаре.

– Там Пенин банк снял.

– Во-во. А ты в это время тут балду гоняла.

– Дурак.

– Дура, – ласково ответил продюсер. – Ну так поедешь?

– Поеду! – резко воскликнула она.

– Ух ты. – Давид даже отпрянул, немного обалдевший от такого напора. – Такой порыв! У тебя там что, клад зарыт?

– Хочу в Семиозерск! Ясно?

– По рукам?

– По ногам… Все, отвали, козел, прыжками. Покоя хочу. – Она вильнула задом и направилась в гримерную.

Бандера был взбешен. Он сидел в кресле, пыхтел паровозом. Его глаза налились кровью. Перед ним стоял, набычившись, Жиган и сидел на стуле Алтаец.

– Вы что сделали? – возопил Бандера.

– Провалили операцию, – сказал Алтаец.

– Кому спасибо сказать?

– Отвечаю я.

– Правда? – с угрозой спросил вор в законе.

– Правда. – В голосе Алтайца звучал вызов. – Только сначала разберемся.

– Ладно, – махнул рукой Бандера, успокаиваясь. – Что получилось?

– Мы рассчитали точно. Машина выезжает. По ней бьет из гранатомета Летчик – это только у грузинского президента гранатометы бронемашину не берут, да и то потому, что он сам на себя покушения готовит. При накладках через тридцать метров машину встречает Гоша Цхинвальский и укладывает еще одну гранату в корпус.

– И что помешало?

– Водитель неожиданно прибавил скорость. Летчик промазал. И тут появились боевики из какого-то фургона. И Цхинвальца прижали, прежде чем он срубил машину. Клиент ушел. А нас поджали.

– Откуда они взялись, эти бойцы?

– Представления не имею. Никакого намека на них не было.

– Вы попали в засаду? Значит, они знали, что вы там будете?!

– Ничего подобного, – возразил Жиган. Он не участвовал в самой операции, но приложил руку к ее разработке. – Тогда бы Амаров не сел в машину, заменив себя кем-то другим.

– Ты уверен, что он сидел в этой машине?

– Уверен.

– С чего это ты в чем-то уверен?

– Люди напели.

– Что еще люди напели?

– Что он пригласил какую-то бригаду из своих диких, первозданных краев.

– Что за шняга?! Какая бригада?!

– Типа нашей. Мосты через Енисей взрывать. Ракетные шахты захватывать, – улыбнулся белозубо Жиган.

– И мы напоролись именно на них, когда они усилили охрану Амарова и его главного опорного пункта – складов фирмы «Арзамас», – закончил мысль Алтаец.

– И черные умнее всех твоих «спецназовцев» оказались, – пробурчал Бандера.

– Не «спецназовцев», – возразил Алтаец. – Действовали в основном блатные. Я предупреждал, что ставку на этих «махновцев» в серьезных акциях делать нельзя.

– Это все твои люди, Алтаец. И получают такие бабки, что я могу рассчитывать на филигранную работу.

– Принимаю, – кивнул глава боевиков.

Бандера поморщился и помассировал грудь. Полтора года назад он стал допускать в организацию военных. Расформировываются войсковые части – притом хорошие части. Умеющие держать в руках оружие, обладающие отличной психологической закалкой и боевыми навыками молодые мужчины остаются без средств к существованию. Они пользуются все большим спросом у паханов. И мафиозные организации все больше напоминают войсковые подразделения – никуда от этого не денешься. Военные, привыкшие к дисциплине, к работе с самыми разными людьми, куда более надежны, чем уголовники. Ведь настоящих блатарей, готовых на смерть идти за идею, с каждым годом все меньше. Новое же поколение всех в секунду сдаст ментам и не поморщится, если свою выгоду увидит. Но как держать в руках бешеную блатную свору, Бандера знал. А влезть в душу к воякам куда труднее.

Еще когда призывали Алтайца, Жиган выступал против «автоматчиков». «Мы стрелять не хуже умеем. И бои у нас были погорячее, чем в Афгане». Действительно, существует миф, что лучших бойцов мафия берет из солдат, прошедших Афганистан, Чечню, привыкших убивать и рисковать жизнью. Да, такие люди умеют стрелять, десантироваться в тыл врага, чистить населенные пункты. Но любой опыт ограничен. Проводить акции устрашения, убирать конкурентов, держать «крышу» – это несколько другое. Кроме того, большинство ветеранов приходят с войн с измененной психикой, часто тянутся к бутылке, быстро теряют форму. Таким в организации не место.

– Будем набирать тех, для кого война – призвание, – сказал Бандера и оказался прав.

Алтаец нашел таких людей. Но вор в законе настоял, чтобы половина «спецназа» организации состояла из блатарей. Блатари никогда не договорятся с вояками. А значит, не двинут вместе против хозяина.

Что не ошибся в выборе, Бандера смог убедиться не раз. В прошлом году он подключал свой «спецназ» к московским разборкам. Парни в деле показали, на что способны. За три дня они уничтожили многочисленную группировку. Сумели разделаться с парой человек, которых охраняли, как руководителей правительства. Алтаец показал себя мастером. И вот первый прокол.

Плохо. Больше брака допускать нельзя. В течение ближайших месяцев Бандере нужно провести ряд серьезных вылазок. Люди, считающие его своим корешем по гроб жизни, получат от него свинцовую весточку или тротиловую посылочку. Никуда не денешься. Слишком цепко держат его за горло эти кореша. Слишком много им надо. А кому надо слишком много, те рискуют не получить ничего.

– Кто показал себя хорошо? – Бандера кинул в рот пластинку жевательного табака.

– Рейнджер. Он прижал противника. Вытащил Цхинвальца. И увел свою группу без потерь.

– Остальные ушли без проблем?

– Один раненый. Ящер убит. Мы уничтожили троих солдат противника.

– Они что, от хохота умерли?

– Машину с охраной Амарова удалось разнести.

– Хоть тут черным дали прикурить.

– Приказывай, – решительно воскликнул Алтаец. – И мы Амарова выкурим из любой берлоги.

– Как в этот раз?

– Теперь мы представляем раскладку.

– Теперь он затаится.

– Или нам счет выставит, – недовольно произнес Жиган, плюхаясь с размаху на диван.

– Не выставит, – возразил Алтаец.

– Да уж.

– Мы им на месте покушения труп Татарина оставили. Подручного Хамсая. Так что пусть с «красноармейцами» выясняют, кто прав и кто виноват.

– А как там Татарин нарисовался? – удивился Жиган.

– Мы подвезли его, – произнес Алтаец.

– И уделали?

– И уделали.

– Ох, – покачал головой Жиган. Он не был в курсе этой части операции. – Но долго так вы Амарова за нос не поводите.

– Долго и не надо. Сейчас азербайджанцы и хамсаева шайка набросятся друг на друга так, что только перья полетят. И скоро забудут, с чего все началось, – столько у них новых счетов появится, – удовлетворенно произнес Бандера.

– Так, может, и лучше, что мы его не догробили, – согласился Жиган. – Другие догробят…

– Сами себя выпороли, – сказал Алтаец, собрав в баре всех участников операции. – Все вели себя как сопляки, не прошедшие курс молодого бойца!

– Кто знал, что их там целая шобла, – шмыгнул носом Бита. – Навалились, черножопые, всей кодлой.

– Молчать!.. Один из гранатомета попасть не может… Другой из автомата мажет. Детский сад, а не подразделение.

На этот раз никто не возражал.

– Премия, ясное дело, снимается, – заключил Алтаец.

– Э, – послышался возмущенный голос Питона. – А шкуру зря нам дырявили?

– Вы должны были дырявить! Компенсация остается. Рейнджеру – полуторная премия.

– Это чего, а? – завелся Гоша Цхинвальский. – Это ему наши бабки за красивые глаза? Или за чего еще там?

Алтаец подошел к Гоше Цхинвальскому, навис над ним.

– Встать.

Гоша неохотно поднялся.

– Ты, свинячье рыло, – прошипел Алтаец. – Кто тебе разрешил рот разевать?

– Э, чего? – отшатнулся Гоша Цхинвальский, но в его голосе звучал не столько страх, сколько сдерживаемая злоба.

– Ты столько раз прокалывался, Гоша, – с угрозой произнес Алтаец, и Гоша напрягся. – И если еще не к месту что скажешь – в распыл пойдешь. Что неясно?

– Понял, – сдавленно произнес Цхинвалец.

– В общем, бойцы, это не работа. – Алтаец отошел от Гоши и прошел по комнате, останавливаясь перед каждым.

Больше не произнес ни слова, резко обернулся на каблуках и вышел.

– Угу. На бабки хорошие обул, – поморщился Бита.

– Сами сплоховали, – сказал Летчик.

– Хе. – Гоша Цхинвальский зло покосился на Влада, и тот понял, что возникли проблемы.

– Еще один должок, сынок, – с какой-то укоризной произнес Амаров.

– Что? – не понял Шарифов.

– Я тебе еще раз обязан жизнью.

Шарифов махнул рукой.

– Не маши рукой. Так и есть.

– Нет, Ровшан Магомедович, – посуровел Шарифов. – Это я вам обязан всем. И по мере сил отдаю свой долг.

– Эх, хитрюга, – с видимым удовольствием произнес Амаров.

Они сидели в офисе на складах «Арзамаса». Тут же располагались апартаменты, годные для житья и как нельзя лучше подходившие для того, чтобы хорониться от киллеров. Кольцо охраны складов, узкие проходы – крепость! Отсюда его не выкуришь, во всяком случае, Амаров надеялся на это, когда решил пожить здесь.

– Пора тебя в люди выпускать, – сказал хозяин. – Совсем ты при мне зачахнешь.

– Да что вы, Ровшан Магомедович.

– Седины старого Ровшана охранять. Разве это для таких молодых и умных, сынок?

– Ровшан Магомедович, – обиделся Шарифов. – Если хотите перекинуть на другой участок, – он выражался в старых традициях, – это не совсем разумно.

– Тебе пора по московским каналам работать. Пусть люди видят тебя.

– Зачем?

– Преемник, Сахиб, мне нужен. Я еще не стар. Но судьба у нас сам знаешь какая – сегодня жив, а завтра киллер поумнее попался и… Ты останешься после меня, сынок.

– Но…

– Я сказал – так будет.

– Хорошо. – Шарифов кивнул.

– Но, – Амаров приблизился к нему, – запомни одно – после меня, а не вместо меня.

– Как вы можете! – возмутился Шарифов. – Мне ничего не надо! Какая Москва? Вон какая здесь обстановка!

– Забудь. Тут Зейналов.

– Зейналов – не кудесник. Он город не знает.

– Это моя головная боль. Ты хочешь спорить со мной?

– Никак нет, Ровшан Магомедович.

– Правильно… Сахиб, я тебя насквозь вижу. Ты любишь власть. Тебе нравится ощущать себя самым умным, самым хитрым. Но не надо стараться быть хитрее и умнее меня. Я не хочу разочароваться в тебе.

– Я не разочарую вас.

– Надеюсь. А то я устал хоронить тех, кого люблю.

Шарифов сглотнул комок в горле. Хотел что-то сказать.

– Все, ничего не отвечай, – хлопнул по столу ладонью Амаров.

Шарифов кивнул.

– Теперь расскажи старику, что ты думаешь о покушении.

– На месте обнаружен труп некоего Татаринова, – бодро доложил Шарифов.

– Кто такой?

– Кличка Татарин. Из бандитов.

– Чьих?

– «Красноармеец». Штатный киллер Хамсая.

– Значит, Хамсай не успокоился.

– Если только Татарин не работал еще на кого-то.

– Ну, стратег, излагай план действий. Ты умный. У тебя, Сахиб, на любой случай план.

– План всему голова, – хмыкнул Шарифов. – Зейналов здесь. Для него Хамсая смести – на один зуб.

– Правда? – с усмешкой осведомился Амаров.

– Гарантия.

– Очень хорошо, сынок… Но не пойдет.

– Разбора не устроим – Хамсай на шею сядет.

– Ответим – на нас вся милиция навалится.

– Но прощать нельзя.

– Надо попугать. Чтобы не думали, будто на нашей шее можно сидеть да еще погонять. А потому предъявляем Хамсаю иск. Доказательства, что покушение на меня их работа, у нас есть – труп… – Амаров прищелкнул пальцами.

– Татарина, – подсказал Шарифов.

– Татарина. И тогда мы выдвигаем условие перемирия – работаем в Красноармейском районе без каких-либо оговорок.

– А если откажутся? – с сомнением произнес Шарифов.

– С людьми надо уметь говорить по-человечески. Тогда не откажутся…

«Розы у твоих ног», – пел в глубине телевизионного экрана штатный «голубой» российской эстрады Иван Пенин.

Влад и Летчик сидели за столиком в полупустом зале.

– Ты молодец, Рейнджер. Выручил, – сказал Летчик, прихлебывая пиво.

– Чего там. – Влад помешал ложкой чай с лимоном.

– Я не забуду.

– Брось, Летчик. Это не разговор солдат.

– Солдат, – усмехнулся с ностальгией Летчик. – Какие мы теперь солдаты? Так, «новые русские». Ты мне – я тебе.

– Ты серьезно?

– Шутка. Маленькая злая шутка. – Летчик допил пиво и раздавил банку в ладони.

– Тогда не буду выставлять тебе счет, – усмехнулся Влад.

– Какая-то накладка произошла. Все мы ведь просчитали четко. Должно было все пойти гладко, как сани по снегу.

– Должно.

– Но не получилось.

– Бог войны так рассудил, – отмахнулся Влад.

– Случайность, – не слишком уверенно произнес Летчик. – Кто мог знать, что они охрану в несколько раз усилят.

– Никто.

Самому Владу история очень не понравилась. Многое настораживало. Он вспоминал неожиданно прибавивший скорость «Линкольн». Машина пошла как раз по такой траектории, что попасть в нее стало затруднительно, а при попадании возникал большой шанс рикошета. Броня такого автомобиля может выдержать попадание из «РПГ», если граната ударит под пологим углом. Когда лупят прямо в борт – тут шансов никаких. Так что же, водитель ждал выстрела из гранатомета?

И эти как черти из табакерки появившиеся боевики? Легко объяснить это тем, что Амаров решил усилить охрану своей персоны и складов ТОО «Арзамас», за сохранность которых имелись причины опасаться, – несколько дней назад на них уже совершалось нападение. Для этого организовал прикрытие на выезде с объекта. Такая версия имела право на существование. Но Влад готов был поклясться, что это обычная засада. Охота на охотников. Особо изысканная забава для ментов, спецназовцев и высококлассных киллеров.

Если это засада, значит, утекла информация. Кто-то проболтался. Кто? Если у Амарова есть источники здесь, на «даче», это полностью меняет расклад сил.

Еще одна странность. Алтаец – опытный боец. Видно, что не раз проводил подобные акции. У него все должно проходить на автомате. Но с подачей сигнала к атаке он запоздал. На миг раньше дай команду – все могло бы обернуться иначе. А он промедлил. Случайность ли?

На стол сзади наползла тень. Влад сидел спокойный, но готовый в любой момент начать действовать. Он-то не пропустит миг, когда надо начинать движение. Но пока непосредственной угрозы нет. Можно пить чай.

– Спасатель, да? – пробурчал сзади Гоша Цхинвальский. – Собой доволен, да?

– Есть основания, – не оборачиваясь, произнес Влад.

– А мне на тебя плевать хотелось, спасатель! – Гоша обошел стол и встал перед ним, уперев руку в бок. В другой руке он держал ополовиненную бутылку коньяка «Метакса». Он уже прилично нализался, от него разило спиртным.

– Лучше поплюй в зеркало.

– Чего?

– Да ладно тебе, Гоша, – примирительно произнес Летчик, приподнимаясь и кладя руку на плечо Цхинвальца.

– Кто меня еще когда на бабки обувал? – не мог угомониться Гоша. – Из-за тебя мимо баксов проехали. Мы все – говно, а ты чистенький, как унитаз после щетки!

Он еще хлобыстнул из горла и, скривившись, спросил:

– Нет, ты мне скажи, вояка, откуда ты такой взялся?

Сбоку маячила фигура Отари – он следовал тенью за братом и встал поодаль от Летчика, угрожающе набычившись. Влад ощутил предгрозовое напряжение грядущей драки. Небольшая разминка его не пугала – проблем тут не возникнет. Но она повлечет ненужные события после. Эх, почему он не оставил этого кровососа на поле боя! Иногда необходимо переступать через себя. Но это инстинкт – никогда не оставлять в беде того, с кем вышел в бой.

В помещение вошел Алтаец.

Гоша Цхинвальский хмуро посмотрел на него, нагнулся над Владом и прошептал:

– Потом разберемся.

– Как скажешь, – пожал плечами Влад.

– Представляю вам нового бойца, – сказал Алтаец. – Зовите его Грач.

Влад едва заметно кивнул. Через силу. Ощущая, как внутри все леденеет… Он порадовался, что сидит в углу, в тени. Алтайца сопровождал человек, с которым Русич очень не хотел бы столкнуться нос к носу.

В прошлом году «Пирамида» при помощи Влада пришлепнула «Синдикат», занимавшийся черной фармацевтикой и торговлей людьми. Да, та «конюшня» сгорела дотла, а «кони» резвые разбежались – кто на волю, кто в другое «стойло». Так что неудивительно, что один нашел приют здесь, в организации.

То, чего боялись в «Пирамиде» при планировании операции, произошло. Шанс невелик, но он выпал. На «даче» появился человек, который видел Русича, когда тот внедрился в «Синдикат».

Вопрос: узнает или не узнает Грач агента «Пирамиды»? Мог узнать. Слишком яркая внешность – а это вредно для разведчика.

Что делать? Вопрос русской интеллигенции девятнадцатого века. И оперативника «Пирамиды» Русича.

Влад поднес чашку с чаем ко рту. Рука его не дрогнула. Никто не заметил его волнения…

Жиган прилетел в Москву в самом добром расположении духа. Неудача с покушением на Амарова нисколько не смутила его. Он не видел причин для волнений. Его сейчас больше занимало другое – новые переговоры с янки.

– Двести баксов, – предложил свои услуги «жучок» в аэропорту, узнав адрес.

– И шнурки погладить, – кивнул Жиган.

– А сколько?

– Назови четверть – не ошибешься.

– Семьдесят.

– Четверть, браток, будет пятьдесят.

– По миру с вами пойдешь.

– Не нравится цена – гуляй, Вася, жуй опилки.

– Садись, – кивнул шофер.

«Жигули» двинулись от Домодедова в сторону Москвы.

Остались позади здание аэропорта, подмосковные леса.

Жиган вышел из машины в новом микрорайоне в Северном Бутове. Здесь он снимал хату. И ни одному черту рогатому или безрогому о ней неизвестно.

– Пока, мелкий собственник. – Жиган кинул на сиденье баксы – этого добра у него хватало.

Машина тронулась и выехала со двора. А Жиган направился не к подъезду, а к телефону-автомату.

Необходимо сделать несколько звонков. Нельзя упускать из виду, что номера слушаются в Москве один на десять.

– Здорово, Лохматый, – сказал Жиган.

– Здорово. Ты куда подевался? С меня клиенты скальп снимут!

– Что, понравилась, родимая.

– Они обезумели.

– А ты как думал? Товар – это тебе не сено из деревни Чугуево. Это Бенилюкс.

– Будет еще?

– Будет тебе «елочка» – это без базара… Но позже. И по другим башлям.

– Ты без ножа режешь!

– Станешь бухтеть, так зарежем ножом.

– Ладно тебе.

– И тебе того же.

Еще два звонка. То же нытье: где «елочка»? Москва потихоньку садится на новый наркотик. Но московским доходягам придется выстоять длинную очередь. Пока они свою службу сослужили – поработали лабораторными свинками. Сейчас пришло время настоящих заказчиков. Солидных заказчиков. Очень солидных заказчиков.

Жиган считал, что зря Бандера уперся. Подберет копейку, выронит рубль. Впрочем, вор в законе в конце концов согласился немного уступить. Уже прогресс.

Следующий звонок.

– Але-о, – протянулся тонко в телефонной трубке томный голос Люды Кош.

– Привет.

– Жиган! – взвизгнула она. – Тебя где носит? Я тут подыхаю!

– Не подохнешь, лапочка.

– Животное ты!

– Не сотрясай линию. Провода порвешь.

– Дурак. Телефон мобильный.

– Значит, радиоволны запутаешь… Слушай внимательно. Завтра в четыре. Дружеская встреча. Поняла?

– Угу.

– Люда, не перепутай.

– Иди ты!

– Иду, любовь моя.

Поначалу все шло удачно. Высадка в условной точке. Маршрут. Выход к высокогорному лагерю Движения исламского возрождения Таджикистана, где окопались бойцы непримиримого Мулло Халимова.

Агентурная информация подтвердилась. Под покровом ночи Влад и Казак бесшумно сняли часовых и изъяли прямо из-под носа у мятежников объект «Монтесума».

Заминка и шум возникли на отходе. Спецназовцев заметили вышедшие предаться на свежем воздухе противоестественной сексуальной страсти двое моджахедов. То, что они не увидели восхода солнца и угомонились с простреленными черепушками, уже ничего изменить не могло. Тревога. Лагерь пришел в движение. Сначала в хаотичное, но много времени не понадобится, пока они поймут, что к чему, и устремятся по следу.

Рванули радиомины, подаренные десантниками моджахедам. Ухнул реактивный гранатомет, разнося дизельную энергоустановку и погружая лагерь в темноту. Крики боли. Беспорядочная стрельба. Неразбериха…

Какое-то время русские диверсанты отыграли. Но недостаточное. Моджахеды быстро сориентировались и поняли, куда ушла разведывательно-диверсионная группа. В этих каменистых горах заветных троп не так много. И свора устремилась по следу. Прочно села на «хвост»…

– Уцепились, как клещи, – прохрипел Медведь.

Сработала растяжка на горной тропе. Взрыв ухнул совсем близко. Это значило, что преследователи близко.

Группа оторвалась бы от преследователей без особого труда, но пришлось волочь за собой «Монтесуму». В отличие от общепринятых представлений о сотрудниках ЦРУ, это был вовсе не поджарый, энергичный командос, способный без труда отмахать полсотни километров в полной выкладке, а отъевшаяся на гамбургерах малоподвижная туша. Он хотел жить, поэтому двигался что было сил. Ему популярно объяснили, что, если мятежники настигнут группу, первым получит пулю американский специалист по партизанской войне – кстати, один из лучших американских спецов в этой области. Высокогорный разреженный воздух американец ловил широко открытым ртом, как выброшенная на пляж рыба. Иногда его приходилось тащить на себе… В общем, к точке, на которой группу должны забрать вертолеты, двигались слишком медленно…

И Медведь понял одну страшную и неотвратимую вещь – кто-то из его группы должен остаться прикрывать отход. Остаться на верную смерть. До этого потерь группа не знала, хотя ходили и в Афган, и в тыл к повстанцам.

– Я прикрою, – сказал Влад.

Медведь кивнул. Он знал, что Влад – самый бое-способный в их группе. Он сделает больше, чем другие. Когда моджахеды пройдут через его труп, на прикрытии останется следующий… Объект «Монтесума» должен быть любой ценой доставлен к заказчику – Главному разведуправлению Минобороны…

Группа ушла по горной тропе, забираясь на гребень, оставив Русичу огнемет «Шмель», пару «Мух», боеприпасы. Ему сейчас это понадобится больше других.

По скалистым горам струился утренний холодный туман. Это была территория повстанцев, воинов-мусульман, которые несколько лет назад решили взять власть в Таджикистане. Оппозиция залила республику кровью, уничтожив около ста тысяч своих соотечественников, обломала зубы о российскую дивизию, постоянно дислоцирующуюся в этих краях, и откатилась в горы, крепко утвердилась там, заключив для проформы несуществующий мир с правительством Таджикистана. Исламистов снабжали оружием, наркотиками, деньгами талибы. Оказывали, правда сильно секретясь, посильную помощь американцы, заинтересованные в том, чтобы все пророссийские силы были вычищены отсюда. Против всей этой шушеры грудью, как всегда, не щадя себя, встали русские офицеры и солдаты – пехота, артиллеристы, летчики, погранцы. И десантный спецназ…

Влад выбрал отличную точку. Ущелье в этом месте сужалось, внизу петляла горная тропа. И держаться тут можно долго… Он собирался держаться как можно дольше. И забрать на тот свет целую толпу «вовчиков» – так в Таджикистане называли бойцов исламской оппозиции.

Ему было подарено несколько минут – группа ушла вперед, а преследователи еще не появились. Утренний осенний холод пробирался сквозь комбез. Величественный пейзаж – горные пики, утопающие в тумане, судя по всему, последнее, что он видит в этой жизни…

Влад отлично помнит, до детали, как все это было. Главное – страшное, пустое ощущение одиночества. Все – родные, близкие, знакомые, боевые товарищи, заботы, радости и огорчения – осталось в другом мире. Здесь он один – никто не поможет, никто не положит руку на плечо. Здесь только он и его смерть. И этот великолепный пейзаж – это его личный ад…

И еще вспомнились слова Мастера, который учил его не только драться и воевать, но и жить: «Вспомни, самурай еще до боя мертв. Он не боится смерти, живет с ней. Она не страшна… Только, Влад, мы русские люди. Мы не мертвы, пока в нас хоть капля жизни. Мы живы, когда смерть дышит нам в лицо. До последнего вздоха мы готовы дать ей по зубам… Все, что делаем мы, делаем для утверждения жизни, Влад…»

Так и получилось в тот раз. Влад дал смерти по зубам. Он держался сколько мог, почти израсходовав боекомплект… Положил немало моджахедов. Получил два касательных ранения, легкую контузию от рванувшей рядом мины. И ушел… Он слышал, как вдалеке затрещали вертолеты – это означало, что диверсионная группа дошла до точки эвакуации и держит путь домой. А он все еще один. И смерть идет следом, клацая зубами… И он твердо решил не даваться ей.

Через две недели, истощенный, с жесткой бородой, он вышел к позициям правительственных войск, едва не был расстрелян как моджахед. Но разобрались, вернули в родную часть…

А то чувство пустоты и одиночества, когда он был наедине с горами и собственной смертью, осталось с ним навсегда. Это был даже не страх. Это был взгляд в преисподнюю.

Иногда это чувство вновь пробуждалось в нем. Особенно остро, когда его внедрили в «Синдикат» и тамошние спецы вычислили в нем внедренного агента… Он опять остался один на один со своей смертью. И вновь, уцепившись за соломинку, выплыл, хотя должен был камнем кануть в пучину…

И сейчас опять ощутил ту же леденящую пустоту. Снова он один. Никого рядом. Настя, Медведь, «Пирамида» – все за барьером. А здесь только он и смерть… Ноша разведчика-нелегала ничуть не легче ноши диверсанта. Вселенское одиночество – их спутник.

Влад приподнялся на кровати, поглядел в узкое окно, перечерченное лунным серпом. Ночь. Время нечистой силы и страхов.

Долой все посторонние чувства. Надо взглянуть на ситуацию трезво. Итак, Влад на грани провала. Грач его опознает – это гарантия. Может, даже виду не подаст, а потом шепнет Алтайцу – к тебе подсадного подселили. И все…

Нет, ситуация сейчас, конечно, не та, что в горах в Таджикистане. Влад может слинять без особого труда… Может ли? Тогда вся операция – коту под хвост. Боевая задача сорвана. Бандера предупрежден, что им заинтересовался таинственный противник. Последствия? Во сколько невинных жизней обойдется уход его отсюда? «Елочка» продолжит свое победное шествие, унося даже не жизни, а души.

– Главное поле боя – души людей, – говорил Мастер.

«Елочка». Пустые лица зомби – ее жертвы. Влад видел на видеозаписи тех, кто с трех таблеток выпадал в иное измерение, становился послушной глиной. «Елочка» – инструмент дьявола.

Итак, уходить нельзя. Оставлять все в таком виде, как есть, тоже нельзя. Как быть?

Нужно убрать Грача. Убрать так, чтобы никто и не подумал, что в этом виновен Влад. Но как?

В голове Влада начали возникать различные варианты. Но ни один не подходил. Он отбрасывал их. Придумывал новые. Да что в конце концов раскисать? Он же ученик Мастера. Он может такое, что большинство людей считает невозможным.

Как говаривал Медведь – знаток десантных прибауток: если не раскрылся парашют, то у тебя есть целых 20 секунд, чтобы научиться летать… Влад должен научиться летать…

А что, если…

Влад встал, подошел к окну. Он смотрел на серп луны. Но перед глазами его проигрывалась картина. Он видел рисунок – движение, направление усилий. Он проигрывал в уме разные возможности.

Должно сработать. Надо только создать соответствующую ситуацию. Но и это не проблема.

Влад умел создавать ситуации, конструировать их из кирпичиков реальности. Он умел подчинять себе события. И это умение должно выручить и сейчас. Иначе задание будет провалено.

Нет, он все преодолеет! Он перетряхнет эту нору. И решит проблему с Грачом.

Вид Люды Кош вполне удовлетворил Жигана. Певица выглядела ничуть не хуже, чем обычно, держалась нормально – «елочка» в терпимых дозах первые месяцы не накладывает отпечатка на внешность и поведение. Но в ее глазах начинала читаться покорность.

– Привез? – прошептала она.

Интересно, что с ней станет, если он ответит ей «нет». После того как первая партия «елочки» закончилась, по Москве одиннадцать человек выбросились из окна, повесились или перерезали себе вены. У одного не оказалось под рукой подходящего инструмента, и он перегрыз себе вены зубами.

– Ну же, – нетерпеливо произнесла Люда.

Жиган неторопливо прошел в гостиную, упал на диван, внимательно рассмотрел певицу – она очень соблазнительно выглядела в тяжелом синем халате, мягко ниспадающем вниз и открывающем округлое плечо и грудь.

– Чего ты суетишься? Нет чтобы гостя напоить чаем.

– Ты привез?

– «А не испить ли нам кофею? – спросил граф», – хмыкнул Жиган.

– Ну Жиганчик.

– Привез.

– Где?

– Разве так просят?

– Дай. Пожалуйста.

– И так не просят.

– Что мне, перед тобой на колени встать?! – взвизгнула Люда.

– Вот именно.

– Что?

– На колени.

– Ах ты, е… твою мать! Ты за кого меня держишь? Ты чего, совсем охренел, животное?!

– Ну как хочешь. – Жиган начал подниматься с дивана.

– Ты куда?

– Ухожу. Нас здесь не понимают.

– Но…

Жиган встал.

Люда зажмурилась. И опустилась на колени.

– Сюда, – хлопнул по колену Жиган.

Люда поползла к нему и обхватила его ногу.

– На. – Он вытащил фантик с таблетками и протянул ей.

Она поднялась. Дрожащими руками развернула фантик.

– Все-таки ты сволочь, Жиган, – покачала она головой.

– Да-а? – Он потянулся к наркотику.

– Извини, Жиганчик. – Она сжала кулак с таблетками. – Извини.

– То-то… Без обид, Люда? – Он погладил ее по голове.

– Без обид.

– Да подожди таблетки жрать. Нужно хахаля твоего встретить…

Маккерфи появился в квартире на Арбате через четверть часа.

– Опаздываете, – укоризненно произнес Жиган.

– Москва – неспокойный город. Лучше лишний раз перестраховаться… Контрразведка у вас еще работает. Это даже смешно.

– Почему?

– После того как проспали всю страну, с таким усердием следить за каким-то атташе по культуре.

– Бежать за ушедшим поездом – это наша русская черта.

– Вы не очень похожи на русского. – Маккерфи сел в кресло, поерзал в нем, устраиваясь поудобнее, вальяжно закинул ногу на ногу, положив на колено руку так, чтобы на запястье был виден «Ролекс».

– Я румын. Но мой великая и могучая русский языка.

– Ха-ха, – обрадованно засмеялся американец.

– Я действительно румын. Мой предок – Раковский. Председатель социал-демократической партии Румынии в Первую мировую войну.

– У вас знаменитые предки.

– Толку-то. Моим домом с детства стала улица, – притворно вздохнул Жиган, падая на диван и кладя ногу на сиреневый мягкий пуфик. – А друзьями – хулиганы. Я попал в дурную компанию.

– Это печальная история, – сказал Маккерфи. – Некоторые наши журналы неплохо заплатили бы за нее.

– А может, я хочу как прадедушка – в председатели партии. Подсобите, а? Ваша забегаловка цэрэушная все может.

– Вы шутите?

– Какие тут шутки.

Маккерфи немного очумело посмотрел на Жигана.

– Шучу, – поспешил тот успокоить его. – Но мой прадедушка и правда был председателем партии.

– Хотелось бы поговорить о бизнесе.

– Ноу проблемс. Босс скинул пять процентов.

– Это не годится!

– Вы в таком ужасе, будто у вас гамбургер поперек горла встал.

– Мои партнеры не согласятся на подобные условия!

– Это условия на первую партию товара. Дальше я добьюсь куда большей скидки.

– Ваш босс упрямый человек.

– Лагерная закваска.

– Лучше бы иметь дело с вами. А то это старое поколение, пережитки тоталитарной психологии, – усмехнулся Маккерфи.

– Есть немного. Он хочет все.

– Все не бывает. Сцилла и Харибда. Два мифических чудовища, – блеснул атташе своими убогими знаниями античной мифологии. – Нужно пройти между ними. Мир полон чудовищ. И надо уметь лавировать.

– Истину глаголете, – улыбнулся Жиган.

– Какой объем пробной партии?

– Ну, думаю, на четыре миллиона долларов.

Эндрю Маккерфи задумался.

– Годится, – кивнул он. – Когда?

– Дней через пять.

– Мне нужно знать точно, чтобы обеспечить вывоз.

– И чтобы деньги на счет перевести, – поддакнул Жиган. – Про деньги-то не забудете?

– Товар – деньги.

– И одновременно.

– Как это сделать? – спросил Маккерфи напряженно.

– Ох, чему вас в Кембриджах учат? Все просто, когда есть сотовый телефон. И анонимные счета в банках…

Они углубились в проработку деталей.

«Эти милые кудряшки», – пел телевизор в углу бара. На экране извивалась змеей закованная в облегающее серебряное с золотом платье Люда Кош.

– А я бы ее с удовольствием… – слышались в комнате отдыха оценки свободных от службы боевиков.

– Да ну, крыса крашеная, – спорили другие голоса. – Толку-то с нее.

– А тебе корову совхозную на восемь пудов?

– Женщины должно быть много…

– Нет, ты посмотри, как язычком вертит! Эта штучка та еще.

– Ее Жиган трахал, – заявил вдруг Питон.

– Врет, трепло, – возразил Бита.

– Точно, трахал. Он с артистов долю имел.

– Натурой?

– А чего, – вдруг обиделся Питон, – гадом буду. Мы с Жиганом на пару шорох в Москве наводили. У того педика, Ваньки… как его там…

– Пенина, – подсказал Бита.

– Ага. Мы у него «Вольво» подожгли, так он сразу соплями изошел.

– Ты, Питон, значит, к бомонду близок, – кивнул Бита.

– К какому такому монду? – с угрозой спросил Питон, стукая лапой по столу.

– Слов надо больше знать, деревня.

– Да пшел ты.

– Шуток не понимаешь.

– Да пшел ты со своими шутками, – набычился Питон.

– Ладно. Выпей.

– Да пшел ты, – пробурчал в очередной раз Питон, но преподнесенный Битой стакан сграбастал.

Влад, как всегда, сидел в углу. Перед ним стояла ополовиненная бутылка с пивом. В баре находилось человек восемь.

– Смотри, новенький подвалил, – сказал Бита.

– Угу. – Питон обиделся и выпал из разговора.

В помещение вошел Грач. Только не встречаться с ним глазами, подумал Влад. Узнавание происходит чаще именно так. Какой-то код читают люди в глазах друг друга. Лицо, фигура – тут можно ошибиться. Но когда смотришь в глаза – с этого и начинается узнавание.

Весь день Влад был озабочен одним – как бы не столкнуться с Грачом. Время пока не пришло. И это удалось.

Грач, невысокий сухощавый мужчина, весь из жил, быстрый в движениях и способный на многое, оглядел бар, нацедил себе джина. Уселся за столик, мрачно уставившись на свои сжатые кулаки. Он ни с кем не пытался заговорить.

Итак, одно действующее лицо здесь. Должно появиться и второе. Оно всегда появляется примерно в это время. Традиция.

– Здорово, волки! – На пороге возникла фигура Гоши Цхинвальского. За ним привычно маячила могучая фигура его брата.

Гоша плюхнулся на стул. Отари налил два стакана водки, прихватил горсть соленых орешков.

– Какашки ослиные, – пожевав орехи, отметил Гоша Цхинвальский и плюнул на пол.

Дальше все пошло по устоявшемуся сценарию. Хлобыстнув горячительного, Цхинвалец обвел мутным взором зал и остановился на Владе. Встал, качнулся, присел на стул рядом с ним. На другой стул взгромоздился его брат.

– Смотри. Мечтает, – кивнул на Влада Гоша.

Отари издал нечленораздельный звук.

– О боях и походах мечтает. Вояка, а у тебя ордена есть? Или в обозе всю чеченскую войну прокантовался? К пайке сытной поближе.

Влад не ответил.

– Значит, на продбазе промышлял. Прапорщиком…

– Ыгы, – довольно забулькал Отари.

– Прапора жадные, – покачал головой Цхинвалец. – А жадность – порок. До добра не доведет. Помню, в Абхазии, когда мы козлов тех на катерок усадили и в море. И на дно посудину. Сами на моторке отчалили. А им куда отчалить? И не уплыть – они наручниками прикованные. Сколько – человек тридцать было, а, Отари?

– Ых, – издал нечленораздельный звук Отари, нагнулся и почесал ногу. – Двадцать.

– Ну, двадцать. Жадность их сгубила. Золото давать не хотели. Говорили, что нет у них. А может, действительно не было, а, вояка?

Влад пожал плечами.

– Чего, вояка, такой скучный?

– Заскучаешь тут, когда пидоры с разговорами лезут, – спокойно произнес Влад.

– Что?

– Я говорю – пидор ты, Гоша, первостатейный. Тебе в тюрьму надо. Там петухи спросом пользуются. Тебе хорошо будет.

– Ах ты сука…

– Тебе лучше задом, чем языком работать.

– Ты… За базар отвечаешь?

– Я? Да. Это только стукачи вроде тебя за язык не отвечают.

Самое страшное – назвать пидором. На зоне, если брякнул это без причины, можно поплатиться – самого опустят. Или пришьют.

– Убью, – прошипел Гоша Цхинвальский.

Отари приподнялся, готовясь обрушиться на Влада.

Влад схватил бутылку с недопитым пивом и с размаху ударил по голове Отари. Бутылка разлетелась.

Такую голову бутылкой не пробьешь. Тут кувалда нужна. Но Влад знал, куда бить. И как бить. Поэтому Гошин брат рухнул и расположился недвижно на полу.

– Ну все, вояка. – Цхинвалец, как и ожидал Влад, потянулся к ноге. В его руке оказался нож. Со щелчком вылетело лезвие. По блатной привычке Гоша всегда таскал нож на ноге, привязанный, в чехле, и Влад знал это.

– Э, кончайте, – послышались голоса.

– Не подходи! Запорю! – взвизгнул Гоша Цхинвальский.

– Не мешайте грузину, – крикнул Влад. – Ему задом нравится вилять!

– Сука! – Гоша кинулся вперед.

Влад ушел с линии атаки, подтолкнул Цхинвальца в спину.

Тот пролетел два шага. Обернулся быстро. Он был очень быстр. И ножом орудовал отлично. Лезвие замелькало, рассекая воздух. Нож – страшное оружие. В ближнем бою при умении – не хуже пистолета.

– На. – Гоша бросился вперед.

Влад снова без труда уклонился, несильно ударил противника в печень. Тот скривился.

– Все, сука! – Гоша приготовился завершить это дело.

Влад оставался спокоен. Картины, которые он проигрывал в сознании ночью, ожили в его памяти. Все пока получалось как надо.

Вот она, нужная позиция!

– Ну, петух гамбургский, покукарекай, – улыбнулся Влад.

С визгом Гоша ринулся вперед.

Влад плавно увернулся. Время для него стало физически ощутимой вязкой субстанцией. Все протекало медленно, напряженно. Он изогнулся. Проводил руку с ножом. Сблизился с Гошей. Легким движением придал чуть иное направление его усилиям.

Три объекта. Просчитать движение каждого. Сделать поправку на возможную реакцию.

Гоша стал заваливаться вперед. Он не выпускал ножа.

Грач, на которого он падал, отпрянул, попытался заслониться.

Влад навалился на Гошу.

Грач ушел в сторону. Но сделать ничего не успел. Рука Цхинвальца с ножом стремилась к нему…

Влад отскочил. Ударил ногой Гошу в голову, и тот рухнул на колени. Влад врезал еще носком ботинка – на этот раз по ребрам. Отшвырнул в сторону выпавший из ослабевших рук нож. Цхинвалец извивался, похрюкивая, на полу.

В помещении повисла тишина. Только телевизор орал голосом тяжелороковца Михаила Гульмана:

На полу лежал труп Грача. Нож по касательной проехался по его горлу, пропоров сонную артерию.

Гоша Цхинвальский приподнялся. В глазах его все плыло, но он разглядел труп. Ползая на коленях, он ударил кулаком о пол:

– Сука… Сука…

В бар быстрым шагом вошел Алтаец. Он оглядел поле боя.

– Кто?

Сталлоне кивнул на Гошу Цхинвальского.

– Взять это дерьмо, – велел Алтаец.

Сталлоне и Питон подскочили к Гоше, взяли за руки.

– Нет! – Гоша лягнул Питона ногой. Отскочил в сторону. Ударил кулаком Сталлоне – скользящий удар пришелся в подбородок. И тут же согнулся от встречного удара. Ему завернули руки за спину. Вывели.

– И родственника не забудьте. – Алтаец кивнул на лежащего на полу Отари.

Больше Гошу и Отари не видели.

Автосалон «Элегант» быстро отремонтировали.

Рабочие вставили выбитые взрывной волной стекла. Убрали поврежденные машины – теперь на их месте стояли новенький «Фольксваген» и джип. Два охранника скучали у входа.

Но охранники не помогли. Очень уж приглянулся кому-то салон. В час ночи по нему ударили из двух гранатометов. Стрелявшие сели в машины и спокойно уехали.

В это же время в подвальчик, где располагался бар «Мотыль», кто-то швырнул несколько гранат «черемухи».

Припозднившаяся «красноармейская» шпана – «шестерки», работающие на подхвате у Хамсая, стали выскакивать как ошпаренные. Их встретили четверо в масках. Били железными прутьями – профессионально, чтобы не убить, но и чтобы мало не показалось. Все заняло несколько минут. Машина с нападавшими умчалась, оставив окровавленных, ползающих по земле, матерящихся, сыплющих угрозами непонятно по какому адресу «красноармейцев».

Через десять минут доброжелатели бросили на ветровое стекло машины Хамсая, стоявшей во дворе восьмиэтажного панельного дома, гранату.

Хамсай проснулся от взрыва. Он вскочил и подбежал к окну, приоткрыл штору. И, не веря своим глазам, увидел свою пылающую «Ауди».

– Ты смотри, что творят, падлы! – крикнул он.

– Отойди от окна, – прикрикнул Бульба, двухметровый телохранитель Хамсая. Он сжимал в руках пистолет.

– Не, ну совсем…

Бульба дернул «красноармейского» главаря в глубь комнаты.

– Подставляешься, Хамсай.

– Я им устрою Варшаву. – Он схватил лежавший на столе сотовый телефон. – Але, Витек. Собирай братву. На нас наехали…

Нащелкал еще один номер.

– Лосяра, поднимай в ружье. С черными война. Подгони мне тачку – моя под окнами догорает… Что?! Автосалон?! И бар?!

Вскоре во дворе застыла, перемигиваясь разно-цветными огнями, милицейская «Волга». А поодаль остановились три подоспевшие по вызову пахана машины с «быками».

Хамсай оставил своего адвоката разбираться с милицией. А сам прыгнул в «девятку».

– Двигай к салону, – приказал он сидящему за рулем бандиту.

Три машины «красноармейцев» через несколько минут остановились у автосалона. Перед ним уже стояли две милицейские «канареечки». Хамсай, матерясь на чем свет стоит, вылез из «Жигулей», потрогал пальцем разбитые стекла витрины. И направился к дверям. Около них сутуло горбился белый как простыня охранник.

– Проспал все, гад? – схватил он охранника за грудки.

– Они вон оттуда шарахнули, – развел тот руками. – Я что мог?

– А. – Хамсай отпустил его, шагнул к двери.

Хлопка он не слышал. Услышал лишь щелканье над головой. В толстом дереве прибавились две дырки.

Хамсай застыл, не веря своим глазам. Бульба же, бросившись вперед, втолкнул его в помещение и прижал к стене.

– Чего это? – испуганно воскликнул Хамсай.

– У тебя над головой две пули прошли.

Киллеры, похоже, не считались с присутствием милиции. Они не боялись ничего. Действовали на редкость хладнокровно и нагло. И тут Хамсаю стало по-настоящему жутко.

Влад стоял по стойке «вольно», а Алтаец ходил вокруг него, рассматривая, будто античную статую в музее.

– Хитрый ты человек, – прищурился Алтаец. Он перешел с подчиненным на «ты», что позволял себе нечасто, и это считалось хорошим знаком.

Влад не ответил.

– Хорошо отделался от Гоши Цхинвальского. И руки чистые.

– Если бы я хотел от него отделаться, я не вытаскивал бы его из-под обстрела.

– Тоже верно, – кивнул Алтаец. – Присаживайся.

Он указал на кресло.

Они находились в небольшом, скромно обставленном кабинете, завешанном плакатами с изображениями боевых самолетов – начиная от Первой мировой и кончая суперсовременными истребителями. Влад поглядел на них.

– Слабость, – сказал Алтаец.

– Приходилось летать?

– Летчиком не стал, – отрезал Алтаец.

Он подошел к холодильнику-бару, вытащил шоколадный ликер и рюмки.

– Дамский напиток, – сказал он. – Но нервы успокаивает.

Разлил ликер.

– Что Цхинвалец в могиле – вины твоей нет, – сказал Алтаец. – И Грач на нем. Говорят, добрый боец был. Но ничего не поделаешь.

В разговоре ощущалось напряжение. Но Влад не волновался. Главное, он знал: Алтайцу и в голову не придет, что драка затевалась с целью избавиться от новенького – от Грача. Кому под силу такой трюк? Случайность – только и всего. Но все равно Алтаец напирал на Влада. Правда, не особенно крепко.

– Я присматриваюсь к тебе, – задумчиво произнес Алтаец. – Странный ты парень.

– Вроде не очень.

– Странный… Где воевал?

– А такие вопросы задают?

– Сейчас – да.

– Чечня. Армейский спецназ.

Легенду ему «Пирамида» заготовила железную. Влад не боялся испытать ее на прочность.

– Воюешь добро, – кивнул Алтаец. – Там, с азербайджанцами, ты спас положение.

– По контракту положено.

– Спас. Помог мне крупно. И знаешь это.

– Это моя работа.

– Вот именно, Рейнджер. Твоя работа. Запомни, я никому ничего не должен. Это понятно?

– Я не обольщаюсь.

– Хорошо. А то непонятливых вокруг – пруд пруди.

– Я – понятливый.

– Вот и отлично… Поедешь в Москву. На сопровождение товара. Будешь старшим группы. Вылет – завтра из аэропорта Семиозерска. Спецрейс.

– Какой спецрейс?

– Фирма «Радикал-М». Занимается посреднической и производственной деятельностью в химиндустрии. Также перевозит особо дорогие и опасные химические вещества. По договору груз сопровождает фирма «Ламэкс», где вы изволите служить. И передача товара.

– Инструкции?

– Получишь свои инструкции.

– Хороший ликер, – сказал Влад.

– У меня все качественное, Рейнджер.

Начальник УВД полковник Жаренов сидел напротив вице-губернатора Якова Гопмана и внимательно изучал пуговицу на своем манжете. Глава области отбыл в Совет Федерации, его обязанности выполнял Гопман. Поэтому сегодня начальника УВД вызвали к нему на ковер.

– Вы смотрели «Время»? – напористо наседал Гопман. – И «Вести»?

– Я только «Поле чудес» смотрю, – спокойно ответил начальник УВД – подтянутый, жилистый мужчина лет сорока.

– Во-во. Если бы смотрели «Время», много нового про нас узнали бы.

– Про вас? – удивился начальник УВД.

– Про нас. Про вас, меня и всю область.

– А-а, – скучающе протянул полковник.

– Вы издеваетесь надо мной? – прищурился Гопман.

– Нет, что вы.

– В городе магазины взрывают. Вон, последнее сообщение – оптовый рынок разгромили.

– Было такое.

– Погромы. Избиения. А вам, вижу, хорошо.

– Громят бандитские магазины. Громят рынки, где продают наркотики. Бандиты бандитов бьют. Обычное дело.

– Что за война в городе?

– Большой секрет? Азербайджанцы схлестнулись с местными.

– Совсем чуру потеряли.

– Покровители у них высокие. И видеотека отличная.

– Вы о чем?

– Эротико-политическое кино. Очень выгодный жанр.

– Ты… Вы… – Гопман покраснел. Но как-то не по-начальственному яростно, а по-шакальи злобно и трусливо.

– Я еще нужен?.. По всем фактам возбуждены уголовные дела и проводится расследование. О результатах доложу. – Начальник УВД встал, посмотрел с презрением на вице-губернатора и вышел.

Гопман снял очки. Лицо у него стало плаксиво-растерянным.

Он поднял телефонную трубку аппарата защищенной от прослушивания правительственной связи ВЧ. Набрал номер. На том конце провода ответил хорошо знакомый голос одного из младореформаторов, вгрызающихся сейчас в столицу.

– Здоров, – сказал Гопман.

– Ага, – послышался энергичный голос. – Трудности?

– Что это мне за мудака назначили начальником УВД?

– Такова обстановка, – замялись на том конце провода.

– Это же враг чистый.

– У него крепкие позиции в МВД. С министром вась-вась.

– А мне не легче.

– Сейчас не время. Главный, сам знаешь, о державе печется… Но постепенно утрясем. Все утрясем. Намертво. – В голосе на том конце провода появились жесткие нотки.

– Твоими бы устами. – Гопман блаженно зажмурился, представив, какие счеты сведет, когда все утрясется намертво.

Влад украдкой с интересом рассматривал Бандеру. За все время пребывания в «крепости» он видел его считаные разы. Нужно время, чтобы дослужиться до права сопровождать это обрюзгшее тело и прикрывать его от пуль и осколков в случае покушения.

В углу кабинета, скрестив руки на груди, стоял Алтаец.

– Повезешь посылочку, – сказал Бандера. – Вещица недешевая. Головой отвечаешь.

– Знаю.

– Сдохнуть, а никому посылку не отдать. В крайнем случае – уничтожить ее.

– Понятно.

– Первоначально груз доставишь до адреса, указанного в накладной, – произнес сурово Бандера и кивнул Алтайцу.

Тот подошел к сейфу. Отворил толстую дверцу. Вытащил белый контейнер. Отщелкнул запоры. Вынул оттуда объемистый пакет.

Сердце у Влада приятно екнуло. На белом контейнере он увидел так хорошо знакомые химику значки – опасные ядовитые вещества. И буквы «МО СССР». Где теперь СССР? Где его Министерство обороны? А вот контейнер цел.

– В Москве вас встретят. Среди встречающих будет Жиган, – произнес Алтаец. – Передайте ему груз. После этого действуйте по его указаниям.

– Какого плана указания он имеет право давать? – спросил Влад.

– Любые. Но главная ваша задача – дальнейшее сопровождение груза. До конечной точки.

– Где конечная точка?

– Это вам сообщит Жиган… Вот документы на груз, на оружие. – Алтаец положил на стол папку. – Ознакомьтесь до прибытия в аэропорт.

– Понял.

– В добрый путь…

Хамсай устроился на запасной хате, снятой на случай обострения обстановки. Телефон не умолкал. «Красноармейский» главарь собирал народ и готовил ответный удар. Пришлось притихнуть на день. Улицы наводнила милиция. Дороги перекрыли омоновцы. Они трясли машины, толпились около рынков, принадлежащих азербайджанской общине. Сейчас лезть в лобовую атаку – значит схлестнуться еще и с правоохранительными органами. А это не входило в его планы.

– Надо ударить по азерам. Мы теряем доверие братвы, – напирал Бульба. Его темный силуэт вырисовывался на фоне куска темнеющего неба в окне.

– Три дня передышки, – сказал Хамсай, – пока менты не успокоятся. Поднакопим силы.

– Надо кончать с Амаровым. Он не угомонится.

– Правда, что Татарина нашли на месте покушения на него?

– Я в ментовке справки наводил. Правда.

– Что это значит? Кто Татарина нанял?

– Не знаю. Он за день до этих событий испарился.

– Плохо. По понятиям, Амаров прав. Мы на него первые киллера натравили.

– Мы не натравливали.

– Это мы знаем.

– Мочить зверей давно пора. – Бульба ударил кулаком по стене. Он слыл главным «красноармейским зверобоем». Его ненависть к кавказцам стала притчей во языцех.

Затренькал мобильный телефон.

– Да. – Хамсай нажал на кнопку.

Незнакомый голос произнес:

– Хамсай. За тобой должок. Это только начало.

– Ты… – «Красноармейский» главарь едва сдержал готовое вырваться на свободу ругательство. – Ты кто такой?

– Знаешь же, Хамсай.

– За что должок?

– За Дольский переулок.

– Там действовали не мои люди.

– А кто? С Марса прилетели… А, Татарин?

– Это поганые провокации! И я всю черноту на уши в городе поставлю, так и передай!

– Зачем кричать? Мириться надо, Хамсай. Только мир несет спокойствие… Ведь тот, кто в тебя стрелял, мог взять и ниже.

– Чего же не взял?

– Пожалел. Сердце доброе… Так что, разговор состоится?

Хамсай вдруг почувствовал, что устал. И что ему все осточертело. На бандитском поприще, как в действующей армии, год должен за три идти. Или за пять.

– Разговор состоится, – вздохнул Хамсай.

Шарифов был доволен. Он поселился в полулюксе гостиницы «Россия», как положено приличному человеку. Из его окна открывался вид на собор Василия Блаженного. И душа его пела. Он ощущал себя в этом городе не чужим. В Москве уважали и знали Амарова. И Шарифов сегодня выступал в качестве его правой руки.

На следующий день он встретился с Азизовым – председателем правления банка «Астра», старым товарищем и компаньоном хозяина.

– Здравствуй, дорогой, – распростер объятия Азизов.

Он имел роскошный кабинет, по которому можно ездить на мотоцикле, тьму чистеньких, хорошо одетых, услужливых клерков, заполонивших четырехэтажное здание банка. Множество охранников, бронированный «Мерседес», трехэтажный дом на Рублевском шоссе. Но в запутанной иерархии он стоял куда ниже, чем Амаров.

Они обсудили движение денег по валютным счетам. Заработать деньги – ныне полдела. Надо их еще вовремя легализовать, перекинуть, выгодно вложить. Тогда деньги приобретают вес, тогда они дают власть и уверенность.

Два дня Шарифов вникал в детали последней финансовой операции. Он все привык выяснять до последней детали. И не привык доверять пустым словам. Эта дотошность нервировала председателя правления банка. А Шарифову нравилось, что в голосе Азизова появились услужливые нотки. Это означало, что бывший офицер КГБ наконец принят не только как правая рука хозяина, но и как его преемник, притом такой, которому палец в рот не клади. А с преемниками не шутят.

Еще два дня Шарифов потратил на укрепление связей с московскими друзьями и на решение с ними конкретных задач. Они обсуждали новые каналы поставки взамен тех, что спалились в последние три месяца. А также объемы продаж. Переговоры проходили достаточно удачно. У Шарифова все продвигалось почти так, как он рассчитывал. За эти дни он уяснил множество моментов в деятельности общины, которые не мог уяснить до сих пор. И еще он уверился, что вполне справился бы с организацией.

Вечером он встретился на квартире с Тофиком Салаевым – крупным оптовым продавцом.

– С рынков нас теснят, – жаловался Салаев, толстая туша, расплывшаяся на диване в одной майке. – Чеченцы виноваты. Зачем они дома взрывали? Зачем воевать?

– Зачем воевать, когда можно купить, – хмыкнул Шарифов.

– Вот именно. Они взрывают, а нас с рынков гонят… Что ни день – шмон. Того раздолья, как еще два года назад, уже нет. Тогда «травкой» торговали, как семечками. Теперь по переулкам да по подвалам продавать приходится.

– Милиция замучила? – Шарифов поддел вилкой кусок люля-кебаба.

– Замучила. Ох, жадные стали. Раньше поклевать с руки дал – они взмахнули крылышками и улетели. А сейчас – жрут и жрут.

– Розничных распространителей сильно донимают?

– Ох, сильно. Сажают и сажают. Расходы одни. Знаешь, я не могу позволить, чтобы человек просто так сел. О нем заботиться надо.

– И проблемы с новыми кадрами.

– Никаких проблем. Вон, в селах наших молодежь не знает, чем себя занять. Чем кур воровать, пусть русских ишаков наркотиками кормят. Звоню Нариману в Ленкораньский район. И он сколько хочешь людей направит.

– Спрос как?

– Спрос растет, как и положено. – Салаев приспустил носок и почесал ногу. – «Травку» героин почти вытеснил. В клубах молодежь синтетику и кокаин потребляет.

– Тебе чего, даем героина мало?

– Мало. Нужно еще, еще. Москва съест все. Знаешь, какой девиз сейчас главный?

– Ну?

– Без кайфа нет лайфа. Здесь даже школьники колются. Притом плохой химией. И гибнут на ней. Не лучше ли обеспечивать деток хорошим товаром? – захохотал Салаев, он оставил свою ногу в покое и начал чесать объемное пузо.

Шарифов улыбнулся не так радостно и сказал:

– Заботливый. Тебя в Госсобрание – в Комитет по образованию надо.

– Ха, – Салаев радостно хлопнул его по ладони.

– Если бы еще и о хозяине так заботился.

– Кто не заботится? Я? Да я для Амарова с Луны камень достану! – возмутился Салаев.

– Не напрягайся. Легче деньги в срок выплачивать.

– Когда я задерживал?

– За последнюю поставку.

– А. – Салаев вздохнул и начал чесать шею. – Подвели.

– Три дня тебе, дорогой.

– Мало.

– Помни, незаменимых людей нет.

– Э, ты чего? – заволновался Салаев.

– Платить пора – вот что…

– Три дня, – с сожалением согласился он. – Хорошо.

– За это и выпьем. – Шарифов поднял бокал.

Салаев ополовинил свой бокал с водкой, закусил копченой осетриной. И сказал:

– Сахиб, дорогой, нас даже с героином с рынка выбьют. Вновь «елочка» появилась. Если много пойдет – забьет все. Вы бы подумали. Хорошая вещь.

– Подожди. Будет тебе «елочка».

– Правда?

– Наша будет «елочка». Наша, – Шарифов сжал кулак. – Клянусь.

«Ил-76» со спецгрузом для авиазавода, а заодно партией «елочки» стоял на взлетной полосе семи-озерского аэропорта.

У Влада могучий самолет вызвал ностальгические чувства.

За те несколько дней, пока Шарифов находился в Москве, ему удалось сделать много. Он окончательно вник во многие нюансы. По-хорошему, не доводя до крови, выбил несколько долгов за товар, в двух случаях с процентами. Он умел располагать к себе людей и убеждать, что жизнь дороже денег.

Но главное, ему удалось пробить «окно» на домодедовской таможне. Несколько каналов сгорели разом пару месяцев назад, и приходилось наверстывать упущенное. Теперь в аэропорту образовалось «окно», и, таким образом, появилась возможность вливать в столицу России наркотики из Баку.

Это была его старая агентурная разработка (он пользовался терминами, привычными ему со времен службы в госбезопасности). Двое офицеров таможни попались на крючок. Долго их и искать не пришлось в этой насквозь прогнившей организации. Но одно дело, когда отношения строятся по принципу: взятка – услуга. И совсем другое – полная покорность делового партнера, власть над ним. Теперь эти двое оказались в полной его власти.

Свободной минуты не было. Он убедился, какой вес здесь у Амарова. Проблемы решались быстро. Люди оказывали помощь. И опять воспринимали его как наследника – это льстило самолюбию.

За время пребывания в столице он проконтролировал две переброски товара автомобильным транспортом. Наркоту прятали в оборудованных в трейлерах тайниках. По прибытии на место зелье тут же разлеталось по оптовикам, а потом и по розничным торговцам.

Он продолжал жить в гостинице «Россия». Принимали его как министра. Рестораны, застолья со столами, ломящимися от яств, – все это уже начинало утомлять.

Там, где застолье, всегда находились и послушные, готовые удовлетворить любые запросы девки. С ними в Москве проблем не существовало. Можно даже не тратиться на проституток. В русской столице все просто – если хочешь встать за прилавок на рынке и получать от хозяина гарантированную зарплату, молодуха, поработай-ка сперва горячим телом, обслужи, обогрей, понравься, а после этого торгуй.

В конце концов все вопросы разрешились достаточно удачно. Будет чем порадовать Амарова. Со всеми заданиями Шарифов справился на пять баллов. И готовился к отлету.

Повязали его, когда он вышел из подвального ресторанчика, который облюбовал себе для ужинов. Заведение славилось хорошей кухней. И там было спокойно.

Часы показывали около девяти вечера, когда Шарифов со слегка гудящей от хорошего вина (Коран в части неприятия вина он не признавал) вышел из ресторана. Был прекрасный сине-прозрачный московский вечер. Хотелось прогуляться пешком.

И прошелся. Тридцать метров.

– Стоять, – услышал он властный голос.

К нему подошли трое. Невысокий старший лейтенант и два амбала – сержант и старшина в бронежилетах, с резиновыми дубинками, прозванными «демократизаторами».

Шарифов пожал плечами и остановился. В эти дни в Москве опять ввели долгоиграющую операцию «Смерч-антитеррор», а потому хватали и проверяли всех кавказцев. Шарифова за последние дни останавливали раз двадцать, но все ограничивалось проверкой штампа регистрации.

– Ваши документы, – потребовал старший лейтенант.

– Уже третий раз сегодня проверяете, – сказал Шарифов.

– А ты чего, против? – встрял сержант, выпятив челюсть, зло разглядывая азербайджанца и поигрывая дубинкой.

– Нет, не против, – заискивающе улыбнулся Шарифов, знавший, что против ветра не наплюешься, а против сержанта при исполнении не попрешь, особенно когда у тебя специфически горбатый нос. – Порядок нужен.

– Вот именно. А вы, орлы с Кавказа, его нарушаете, – напирал старший лейтенант.

– Разные люди есть, – философски произнес Шарифов. – На Кавказе больше хороших людей. Плохие просто в глаза бросаются.

– Ага, – кивнул старший лейтенант, протягивая документы сержанту. – Бросаются.

Шарифов затравленным взором проводил свой паспорт, исчезнувший в кармане сержанта.

– Поедем в отделение, – уведомил не терпящим возражений голосом старший лейтенант.

– За что?

– Проверим. Не виноват – отпустим. Виноват – посадим, – изрек старлей.

– Ага, – довольно поддакнул сержант, выразительно постучав дубинкой по ладони.

– Но…

– В автобус.

Шарифова быстро и профессионально обшмонали в поисках оружия. Естественно, не нашли такового.

Неподалеку стоял зеленый потрепанный «пазик». В нем сидели две торговки водкой и пьяный очкарик со следами былой интеллигентности на изможденном лице.

Грубый сержант уселся на переднее сиденье, а старший лейтенант и старшина отправились на дальнейший промысел.

Шарифова усадили на жесткое сиденье с порезанным коричневым дерматином, рядом с пьяницей. Тот мрачно покачивался взад и вперед и время от времени глубоко и отчаянно вздыхал.

Шарифов наливался злостью. Можно держать в руках нити операций, приносящих миллионы долларов. Можно оптом скупать генералов МВД, прокуроров и таможенников. Можно заводить карманных депутатов. И все равно – ты ничто перед милицейской мордой, у которой план на доставку в отделение кавказцев.

– Тебя-то за что? – обратился к нему пьяница. Язык его заплетался.

– Ни за что.

– А-а. За нос.

– Ага.

– За горбатый нос. Пластическую операцию надо делать, дружище. Без этого долго не протянешь.

Шарифов усмехнулся. В словах пьяницы была доля истины.

– Не, ну что творится? – не унимался пьяный. – Пить нельзя. В кепке-«аэродром» ходить нельзя. Тут как тут. «Наша служба и опасна, и трудна», – запел он.

– А певцу сейчас аплодисмент. По роже, – лениво откликнулся сержант.

– Во. И петь нельзя. – Пьяница опять качнулся. И повернулся к Шарифову: – Из Грузии залетел?

– В России живу, – сказал Шарифов.

– Во, вижу что-то родное в тебе. А ты, оказывается, русский. – Пьяница икнул.

– Это где ты в России живешь? – встрял в разговор сержант.

– В Семиозерске.

– О, земляк. – Пьяница хлопнул его по плечу, и Шарифов едва сдержался, чтобы не врезать по этой руке, а лучше – сразу по физиономии. – Я тоже оттуда. Служил в этой дыре. Родине столько лет отдал. А за что? Ни за хрен… Земляк, они думают, я алкаш. А я – кандидат наук. Химик.

– Химик, – хмыкнул сержант. – Из тех, которые на химии сидят?

– Биохимик. Я под этим долбаным Болотниковом, в этих долбаных болотах, под этой долбаной землей знаешь сколько лет проторчал? Психотропы удумывали.

– Удумщик, – еще наглее ухмыльнулся сержант.

Шарифов напрягся.

– Ты что, под Болотниковом служил? – спросил он.

– И как служил!

– Так там ничего нет.

– Это тебе кажется, что нет. А было, – хитро потряс пальцем пьяница.

– Никогда бы не подумал.

– Тс-с, – тот прижал палец к губам. – ЦРУ не дремлет.

– Трезвяк по тебе не дремлет, – сообщил сержант.

– А прав, служивый. Все ЦРУ давно в Кремль переехало… Ну, была у нас под Болотниковом лаборатория. Не, я правда биохимик. Знаешь, какой самогон гнал.

Он икнул, привалился к сиденью и замолк, пьяно всхрапнув.

Шарифов сидел, сжав истертую тысячами ладоней металлическую трубку на спинке сиденья перед собой. Голова немного кружилась. Удача. Шайтан задери, бывает же такое!

Через десять минут в автобус поднялся уже знакомый старшина.

– Семеныч в отдел отчалил, – сообщил он своему сослуживцу. – Нам сказал – еще пошмонать. И этих в отдел.

– Сказал – доставим.

– Ладно. А вот этого? – Он кивнул на Шарифова. – У него паспорт в порядке.

– В порядке, – закивал Шарифов.

Старшина сел на свободное сиденье, подозвал к себе Шарифова.

– Ну что, в отдел на разбор хочешь?

– Нет.

– Сколько дашь?

– Долларов двадцать.

– Ищи дурака. Видишь, сколько голодных. Сто – и разошлись.

– Многовато.

– Тогда тебя в отделе обуют. На все.

Шарифов не мог не отметить, что в этих словах имеется свой резон.

– Ладно, – согласился он. – Сто. Только пьяницу в придачу.

– Вот этого? – удивился старшина.

– Да.

– Тебе он зачем?

– Жалко. Я его домой довезу.

– Может, и остальных возьмешь? – хмыкнул старшина. – За полсотни оптом.

– Мне этого хватит.

Шарифов вытащил стодолларовую купюру. Он носил при себе запас в полтысячи баксов на всякий случай. Подхватил под руку пьяного. Вывел его, спотыкающегося и что-то напевающего под нос, из автобуса. Отвел в сторону.

– Благодетель. Дай я тебя поцелую, – потянулся к нему пьяный.

– Не стоит. – Шарифов поднял руку и остановил желто-зеленую «Волгу» со здоровенной светящейся вывеской «такси» на крыше. Бросил своего неожиданного спутника на заднее сиденье. Сам уселся на переднее.

– Куда? – спросил шофер.

– Тебя куда везти? – встряхнул Шарифов пьяного.

Тот мутно посмотрел на него. Качнул головой.

– Челюскинская, тринадцать… Или четырнадцать.

– Поехали, – кивнул Шарифов таксисту.

Все утро у Люды Кош в квартире толкались сотрудники журнала «Теленеделя». Фотокорреспондент совал свой длинный нос во все углы роскошной квартиры. Особенно почему-то ему приглянулись туалет и гидромассажная ванна.

– Класс, – приговаривал он. – Отличный кадр.

Люда снисходительно смотрела на него сверху вниз.

– Вот только одного не хватает, – сказал фотокорреспондент, с сожалением оглядывая ванную.

– Чего?

– Хозяйки в ней. В пене.

– Ты чего, малахольный? – грубо осведомилась Люда Кош.

– А что?.. Как продолжение последнего клипа.

– Может, ты меня еще и трахнуть для кадра на диване готов, недоносок?

Фотокорреспондент пожал плечами – мол, не против. Люда, может, тоже была бы не против, если бы этот прыщ хоть что-то собой представлял. Но с такой мордой с женщинами заговаривают, только усердно помахивая стобаксовыми бумажками.

– Обойдешься. – Она окинула его уничижительным взором. – Щелкай быстрее.

Фотокор опять отправился фотографировать туалет. Видимо, у него имелись какие-то противоестественные наклонности.

В это время бородатый и волосатый корреспондент журнала начал терзать Люду всяческими идиотскими вопросами. Была ли у нее собака? Во сколько лет она потеряла невинность? Какие у нее любовные увлечения и есть ли у нее кумиры?

– Говорят, вы часто употребляете слова из, скажем, ненормативной лексики, – задал очередной вопрос журналист.

– Ты что, ох…л? – ответила Люда.

– Значит, употребляете, – журналист черканул что-то себе в блокнот.

– Я? Никогда! – возмутилась Люда Кош. – Меня с детства учили не произносить нехорошие слова.

Журналист с кислым видом сделал еще одну отметку.

Под конец они оба так достали Люду, что она мечтала лишь об одном – чтобы они побыстрее вымелись отсюда. Но никуда не денешься. «Теленеделя» жила на подробных телепрограммах и на описании быта отечественных и зарубежных знаменитостей. И при описании жизни наших звезд главной популярностью у журналистов почему-то пользовались джакузи и ванные комнаты, а также фотографии знаменитостей с их живностью. Попасть в журнал совсем не просто. И не так уж дешево. Но шоу-бизнес держится на рекламе.

– Статью о вас поместят рядом со статьей о Джеке Николсоне, – напоследок сказал журналист.

– Это который на едрену вошь похожий? – скривилась Люда.

– Ну да. Ему тридцать миллионов долларов за фильм платят.

– Зажрался, америкос, – кивнула Люда и захлопнула за журналистами дверь.

Она прошлась по комнате. Уселась напротив зеркала. И уставилась в свое отражение. Взор ее уплывал куда-то. На нее наваливались равнодушие и отупение. Что-то заставляло ее двигаться, где-то выступать, ругаться, улыбаться, торговаться, всячески вращаться в попсовой тусовке. Но это все казалось вторично.

Она просидела с полчаса, не отрывая взора от зеркала. Оттуда на нее смотрел чужой, неинтересный ей человек. Время – оно враг. Потому что осталась одна таблетка. И потому что до приема дозы надо продержаться еще хотя бы два часа. Неизвестно, придет ли Жиган сегодня. Если не придет, это еще можно пережить. Но если он не придет завтра, этот ставший тесным и чужим для Люды мир начнет сдавливать ее, перемалывать, как жернова перемалывают зерна. Потому что это не ее мир. Она больше не принадлежала ему. Ее интересовали лишь фантастические пространства, куда открывает дверь «елочка». И Люда умрет, если эта дверь закроется.

Зазвонил телефон. Люда сбросила с себя оцепенение.

Потянулась к трубке. Звонил продюсер.

– Ну, у тебя были из «Теленедели»? – спросил Давид.

– Были, мать их. – Люда нацепила маску себя в недалеком прошлом. Сила инерции заставляла привычно вести себя в этом мире. Истинное ее «Я» наблюдало как за чужим существом за этой матерящейся, раздражительной, нахальной Людой. – Два полных мудака!

– Это реклама, лапочка. Я бьюсь рыбой об лед. А тебе мудаки не нравятся.

– Не нравятся.

– Люди все сплошь мудаки. Особенно в шоу-бизнесе. Так что не капризничай… Билеты на самолет я взял. Вылетаем в Семиозерск. И, умоляю, не взбрыкивай. Контракт вступил в силу.

– Я полечу туда.

– У меня ощущение, что ты с детства мечтала побывать в этой дыре.

– Пошел на х…, мудак.

– И я тоже в этот разряд попал?

– Ты оттуда и не вылезал.

– И ты тоже очень мила. Ладно, не болей, не кашляй. Голос береги, хотя он тебе и не нужен.

– Чтоб ты членом подавился!

– А. – Тут даже Давид не нашелся что сказать.

Пока добирались до Челюскинской, пьяница немножко протрезвел и вспомнил, что все-таки его дом четырнадцатый.

– Десятый этаж. Квартира семьдесят восемь, – отрапортовал он, глядя на отъезжающее такси, качнулся и едва не упал, но Шарифов поддержал его.

– Провожу.

– Спасибо, благодетель! – заорал пьяница.

– Да тише ты.

– Тишина, – прошептал пьяница.

Он жил в однокомнатной квартире. Там был кавардак. Тяжело висел кислый запах какого-то пойла. Мебели минимум: кровать, матерчатый диван, несколько расшатанных деревянных стульев и гардероб.

Пьяница плюхнулся на диван и вскоре засопел. Шарифов посидел на кухне, раздумывая об этом подарке судьбы и ища подвоха. Потом он прошелся по квартире, осмотрел каждый уголок, отыскал паспорт хозяина этой берлоги. «Николай Самуилович Кохман. 1959 года рождения». Прописан здесь. По виду – профессиональный алконавт, но из бывших образованных.

Он работал на объекте под Болотниковом. Тепло. Ох, как тепло. И слишком здорово, чтобы оказаться случайностью. Но по практике своей Шарифов знал, что бывают и не такие случайности. Аллах все-таки на их стороне. Надо попытаться.

Шарифов задремал за кухонным столом, уронив голову на руки. Очнулся он, когда на улице рассвело. Утро было туманным и прохладным – жара немножко отступила.

В ванной текла вода. Там плескались, отфыркивались. Вскоре оттуда появился Кохман.

– Здорово, – сказал он, оглядев гостя.

– Доброе утро, – кивнул тот.

– Башка моя бедная, – заныл хозяин, оборачивая полотенце вокруг головы. – Слушай, чем я вчера нажрался?

– Не знаю.

– Не вместе пили?

– Нет.

– А где познакомились?

– В милицейской машине. Я тебя за сто баксов у ментов выкупил.

– Ага. Надеюсь, не в рабство.

– Нет, мне рабы не нужны.

– Уважаю… Слушай, я поиздержался слегонца. Обещаю, умру.

– Зачем?

– Не зачем, а почему. Если не опохмелюсь. А в кармане ни копейки.

– За чем дело стало? – Шарифов потянулся к нагрудному карману.

– Тебе беленькой или пивка? – оживился пьяница.

– Лучше пива.

– Мигом сгоняю.

Шарифов протянул ему сторублевую купюру.

Через двадцать минут Кохман появился с полиэтиленовым пакетом с изображением женских ног в колготках. В пакете позвякивали бутылки и банки, оттуда же торчали три хвоста воблы. Алкаш держал пакет в охапку, чтобы ручка не оторвалась под тяжестью покупок.

– И устроили пир на весь мир, – сказал Кохман, наполняя холодильник.

Он открыл бутылку пива и жадно выхлебал содержимое.

Взор его просветлел.

– Просто изумительно. – Кохман уселся на стул. И внимательно оглядел Шарифова, его модный прикид, холеное, лишенное следов излишних возлияний лицо. – Ну, давай за знакомство. – Он разлил по бокалам пиво.

Они выпили.

– Коля. – Кохман протянул руку.

– Сахиб.

– Давай за твое прекрасное имя. Хоть пивом и не чокаются. Но до водки еще дойдет.

Сама собой потекла беседа.

– Значит, ты с Семи озер, – сказал Кохман.

– Да. Когда ты сказал, что там жил, мне тебя жалко стало. Земляк все-таки. Решил у милиции выкупить.

– Это правильно. Ты – земляк. Я – земляк. Хочешь, мусульманином стану?

– Не хочу.

– Правильно. Не стану я мусульманином.

– А ты правда химик?

– Биохимик. Кандидат наук. Был… Надежды подавал. Темы такие вытягивал – загляденье. И год назад – все. Денег не дают ни копья. Говорят, сами зарабатывайте. Тему прикрыли. А я, можно сказать, на пороге открытия стоял. Да кому сейчас докажешь. – Он вздохнул горько.

– Никому.

– Ага. На улицу кандидата каких-то там малопонятных наук. А тут еще жена ушла. Куда мне? На рынке торговать? Там твои братья все держат.

– Протекцию составить?

– Не надо. Уже пристроен. На рынке китайцам вещи подтаскиваю. Хорошо платят, знаешь, желтолицые черти.

– Значит, говоришь, под Болотниковом работал.

– Так и сказал?

– Да.

– Не слабо крякнул, значит… Разглашение гостайны. Впрочем, на хрен они теперь кому, эти тайны?

– Кто бы мог подумать, что под Болотниковом лаборатория находилась.

– И какая лаборатория! Какие темы были! Работали по психотропным веществам. Американов драных лет на пятнадцать обгоняли.

– И что, хорошо знаешь лабораторию?

– Каждый угол. Мы ее «берлогой» называли.

– Заработать хочешь? По специальности своей. По химической.

– Не, – покачал головой Кохман. – В Лужниках больше заработаешь.

– А как насчет десяти штук?

– Штук чего?

– Тысяч долларов.

– А. – Кохман замолчал, потом махнул рукой. – Тоже не деньги.

– Первый взнос.

– А остальные часто?

– Достаточно.

– Добавь бесплатный пропой – и мы договорились…

Бандера кряхтя вылез из бронированного джипа, захлопнул тяжелую дверцу. Влад и Сталлоне держались рядом с ним, стараясь не упускать ничего из виду, готовые в случае опасности действовать быстро и четко. Еще двое бойцов остались в «Волге».

Около полуразрушенного здания фабрики стояли наполненный мусором грузовик, трактор, две милицейские машины и «Скорая помощь». У милицейского «уазика» прохаживался с сигаретой в зубах начальник РОВД Тетеренко. Он неодобрительно оглядел сопровождение Бандеры и пробурчал:

– Без своих головорезов за порог выйти бо-ишься?

– Так порядка же нет, – развел руками вор в законе. – Одному по улице ходить страшно.

– Страшно ему.

– Чего показать хотел?

– Пошли.

Они вошли в здание. Прошли через очищенные от мусора комнаты. В углу крайнего помещения эксперт фотографировал труп.

– Вот. – Тетеренко показал рукой на тело. – Глянь-ка. Не из твоих махновцев?

Бандера подошел к трупу. Брезгливо поморщился. Нагнулся над телом.

Лицо трупа распухло до неузнаваемости. Но на лицо вор в законе не смотрел. Его взор приковали руки с татуировками.

– Ну, узнал? – спросил начальник РОВД.

– Не-ет, – покачал головой Бандера.

– Понятно, – кивнул Тетеренко.

– Не наш.

– Пошли отойдем.

Начальник РОВД отвел Бандеру в сторону и произнес негромко:

– Ты же его узнал.

Вор в законе пронзил его взглядом, будто хотел пригвоздить к стене.

– Как тебе сказать, – протянул он.

– Ты узнал, Бандера. И скажешь мне.

– Зачем?

– Потому что тебе это выгодно. О тебе пекусь. Знаешь, неопознанный труп. Из убойного отдела области приедут. Начнут копать. Мне нужно знать, что они могут выкопать, чтобы не возникло нехорошего оборота.

– Ничего не могут… Это Дюк. Дмитриев Виктор, двадцати шести лет. В вашей картотеке наверняка есть. Личность по пальцам установите без труда.

– На тебя работал?

– Работал. Потом сделал ноги… Вот что, какие тайны между друзьями? Дюк решил с нашим обществом расстаться. Ушел, не попрощавшись. Мы к его смерти никакого отношения не имеем.

Подполковник хмыкнул саркастически.

– Я сказал – не имеем, – напористо произнес Бандера. – Но мне хотелось бы знать, кто его грохнул. Узнаешь хоть что-то – свистни.

– Ты мне еще письменные указания дай, что делать, – возмутился Тетеренко.

– Не шуми, тезка. Цели у нас одни – душегуба найти. А я в долгу не останусь.

– Ладно, поглядим-посмотрим.

– И не хотелось бы, чтобы на «дачу» опера из области лезли. У нас там санаторий для людей, уставших от жизни. Незачем их волновать. Все равно ничего не узнаете.

– Ладно. Попытаюсь.

– Ну давай. Загляну на днях на чаек.

– Счастье-то какое.

– С гостинцами.

– Только не продешеви.

– Обижаешь, начальник…

– Ты кого с собой привез? – спросил Амаров. – Говорят, поместил на квартиру на улице Победы какого-то пьяницу.

– Это подарок Аллаха. – Шарифов уселся на приземистый белый диван в центре просторной комнаты, встряхнул головой. Он не выспался. Самолет прибыл в семь утра. Так что бессонная ночь. А возраст уже не тот, когда можно не спать несколько суток.

Он поместил Кохмана на одной из квартир, снимаемых им для оперативных нужд, и отправился к хозяину. Но доброжелатели уже позвонили тому и напели.

– Рассказывай, – приказал Амаров, протягивая руку к грозди винограда. На стеклянном низком столике перед диваном и креслами стояло большое блюдо с фруктами.

Шарифов изложил всю историю.

– И ты считаешь, что Бандера прибрал к рукам секретную военную лабораторию?

– Не военную. Лабораторию Министерства химической промышленности.

– Какая разница? Все равно военные.

– Разница большая.

– Тебе, чекисту, виднее… Значит, военные что-то удумали для себя. А уже потом нашлись умные люди, сделали из заготовки наркотик. И Бандера организовал там производство «елочки»?

– Так и было. Иначе зачем Бандере Болотников? Он фигура иного масштаба. Его сокамерники сегодня нефтью торгуют и в банках авизовки гоняют. А он привязан к этим болотам.

– И твой пьяница дает точное расположение этой, как ее…

– «Берлоги»… Дает. И систему охраны. Все дает.

– Ты веришь в такие совпадения?

– Случалось и не такое.

– Слишком подозрительные обстоятельства знакомства.

– Ничего подозрительного. Милиция в эти дни в очередной раз шмонала всех. Вот и встретились.

– Проверять его собираешься?

– Наши друзья в Москве заняты этим.

– Когда сообщат о результатах?

– Думаю, скоро.

– Хорошо, Сахиб. Ну а если это хитрость? Если нам подсунули его?

– Кто? Милиция, ФАГБ? Зачем им это надо? Столкнуть нас лбами с Бандерой?

– Хотя бы так.

– Маловероятно, – покачал головой Шарифов. – Если бы они располагали такой информацией, они ее реализовали бы и сами прихлопнули «берлогу». И зачем бы им втравливать нас во всю эту историю?

– Если они заодно не решили прихлопнуть и нас.

– Вряд ли. Для такой комбинации они должны быть полностью в курсе того, какие страсти кипят вокруг «елочки». А для этого им нужны агенты в ближайшем окружении – вашем и Бандеры.

– А если это шутки Бандеры?

– Смысл?

– Все тот же – заманить нас в ловушку и внедрить своего человека.

– Химика? – спросил Шарифов. – Бессмысленно. Он будет жить у нас на тюремном положении.

– Сынок, как ты проверишь, честен ли твой новый друг?

– Для начала проведем рекогносцировку по этой «берлоге». Пущу человечка в лес за ягодами. Пусть посмотрит, что там творится.

Амаров задумался. Потом кивнул:

– Ладно, действуй.

– Как с Хамсаем?

– Пока тихо. – Амаров бросил в рот виноградинку. – Он испугался. Мы поставили его на место.

– Понял, что не прав?

– Вернулись к старому договору.

– А штраф за нападение?

– Считается, что он убедил меня в своей невиновности, – улыбнулся Амаров.

– Как?

– Доказал, что его аскера украли и подстрелили, чтобы поссорить нас.

– Вы допускаете такое? – возмутился Шарифов.

– Вполне.

– Тогда кто же на нас засаду организовал?

– Бандера.

– Еще один довод в пользу того, что надо кончать с ним, – нахмурился Шарифов.

– Надо. А потом с Хамсаем. Надоело, что какой-то таракан все время под ногами ползает.

– Зейналову предстоит работа.

– Да. – Амаров, глядя куда-то вдаль, раздавил в пальцах красную виноградину.

– Смирно! – послышался истошный крик, нарушивший царившую в баре «Наслаждение» сонную атмосферу.

В тот вечер в полутемном помещении собралось не так много посетителей. Две девушки лет восемнадцати в углу цедили дешевый коктейль и с изрядной долей презрения рассматривали посетителей, не видя ни одного достойного, кто мог бы снять их и устроить им в этот вечер праздник. Публика какая-то подобралась не та. Вон сидит длинноволосый хипующий доходяга, рассеянный, с наркоманским взором, смотрит мутным глазом в опустевший бокал. А у дверей расположились седой мужчина с полной женщиной – им по возрасту ходить не в бары, а в церковь службы слушать. Еще двое парней – такие «голубые», что светились, как на гастрономе неоновая буква «Г». Они гладили друг другу руки на столе, наступали под столом на ноги, были счастливы и в женском обществе нуждались не больше, чем в проповеди католического епископа. Крутились еще какие-то унылые субъекты. Один только парень заслуживал внимания – высокий, красивый, хорошо одетый, но на девчонок он не обращал внимания.

Магнитофон тихо пел «Эти милые кудряшки». Бармен взбалтывал коктейль с лицом человека, которому осточертел этот бар, эти посетители, эта обязанность улыбаться, поддерживать разговор.

Но тут всем стало не до скуки.

– Смирно! – с таким воплем на пороге появилась новая компания.

И девчонки, и остальные посетители пожалели, что занес их черт в этот вечер в бар «Наслаждение».

– Я говорю – смирно! – заорал еще громче коренастый блондин с бритым затылком и с чубом до бровей. Рубашка с короткими рукавами открывала рельефные бицепсы и плотно облегала мощную грудь, на которой сияла золотая цепь. На его пальцах сверкали массивные золотые перстни.

За ним маячили еще три фигуры. Все они будто вышли из одного инкубатора, все похожи друг на друга – тупомордые, здоровенные, диковатые. Разница между ними была только в количестве золотых украшений.

Блондин, заработавший у местной шпаны кличку Шварц (от Шварценеггера) за накачанность мышц, шагнул к одному из «голубых» и взял его за ухо:

– Вставать надо, когда братва гуляет!

«Голубой», морщась от боли, поднялся и вытянулся, преданно глядя на братанов. Его приятель тоже поднялся.

– Тебе говорят – смирно! А ты стоишь вольно! – Второй братан с удлиненной корявой мордой, придававшей ему сходство с крокодилом (кстати, за это и получивший кличку Крокодил), ударил «голубого» меж ног, тот всхлипнул и стал оседать на пол. Третий бандюга, Колун, двухметровый прыщавый лось с рукой-кувалдометром, подскочил и приложил его по голове. Парень упал на пол и застонал.

Эти четверо то ли накурились «травки», то ли просто у них заклинило в тупых мозгах. Но в этот вечер они решили оторваться на всю катушку.

– А остальным – отдельное приглашение? – Шварц подскочил к длинноволосому хиппи и ударил его ногой. Тот слетел со стула и обиженно заворчал:

– Ну ты чего, правда, совсем…

– Встать!

Длинноволосый поднялся, качнулся. Шварц потрепал его по щеке.

– Хорош, пидор… Ну, кто еще сидит? – Он оглядел бар. – Кому шнифты загасить?

Женщина прошептала седому мужчине:

– Встань, Коля. Они убить могут.

Слух у Крокодила был отменный. Он подскочил к седому.

– Твоя телка верно говорит. Убьем! Вставай, сука очкастая!

Мужчина, пытаясь сохранять достоинство, поднялся, одернул костюм.

– А чего рожа недовольная, задрыга? – попер на него Крокодил. – Телки могут сидеть, – снисходительно кивнул он женщине, потом взял себя за горло. – Ох, сейчас блевану. Водки мне, Леха, – кинул он бармену.

Бармен быстро налил стакан водки. Этих типов он знал хорошо. Лучше им не возражать.

– Самцы вышли на охоту, – гыкнул Шварц и схватил за руку девчонку, сдернул со стула. – Пошли, голуба!

– Отстань! – Девчонка попыталась вырваться.

– Ртом небось неплохо работаешь!

– Уйди!

Он хлестнул ее по щеке и крикнул тонко:

– Ты чего, крыса?!

Она всхлипнула.

Влад сидел в углу, наблюдая это представление. Ох, как ему не хотелось лезть в эту историю. Ему сейчас это совершенно ни к чему.

– На. Твоя. Можешь ей в сортире за щеку дать. – Шварц кинул девчонку Крокодилу. – А ты со мной пойдешь, – нагнулся он над ее подругой, смотревшей на него круглыми от ужаса глазами.

– Пожалуйста, – всхлипнула она. – Мы сейчас уйдем. Не надо.

– Не боись. Еще захочется, – успокоил ее Шварц.

Владу в голову пришла старая байка – гуляй стройбат, балдей танкист, пока не пьян парашютист. Эту присказку выдал Медведь. Тогда они вдвоем с Владом после тяжелых войсковых учений поперлись в городке в Ставропольском крае в затрапезный кабак. Хотели там снять девчонок. А наткнулись на местную приблатненную шпану. Шпана не любила чужих. Особенно военных. Там их били… Сколько их там было – шантрапы этой? Человек пятнадцать. Красивая драка была. Как в мультфильме «Маугли» – битва с дикими псами. Под мощными ударами только тела летали в разные стороны. В общем, офицеры-десантники остались тогда на своих ногах и даже унесли эти самые ноги от подоспевшей милиции. Все прочие остались лежать…

Влад покосился на уголовников. Ну что ж, видит бог, он не хотел этого. Отхлебнул из стакана слабоградусный коктейль и лениво осведомился:

– Слышь, братан, а чего тебе девочка? Бери вон тех пацанов – они тебе ближе.

– Чего? – прошипел Шварц. Он только сейчас заметил Влада. Помолчал, переваривая, что ему сказали. Потом прошипел: – Ну все, козел, – и направился к нарушителю спокойствия.

– Сам выйдешь? Или санэпидемстанцию позвать? – не двигаясь, спокойно спросил Влад.

Главарь выкинул из кармана руку, в которой блеснул кастет. И обрушил кулак на голову Влада.

Точнее, собирался обрушить. Рука повела себя как-то не так. Она скользнула по поставленному блоку, начала вязнуть, путаться. Влад приподнимался из-за стола, и по мере этого Шварц терял равновесие, пока его лицо не пришло в соприкосновение с подставленным коленом. Хрустнули зубы – четырех как не бывало. Во рту – каша из осколков зубов и хлынувшая кровь.

Влад вырвал кастет, сломав при этом палец негодяю, наддал каблуком по ребрам и спокойно произнес:

– Ну, подходи.

Бандюги на миг застыли. Потом Крокодил отбросил девчонку, схватил с полки литровую бутылку «Смирновки» и бросился в атаку. Вместе с ним устремился вперед Колун, в его руке блеснул нож.

Влад ушел с линии атаки, зацепил локтем Крокодила, тот хрюкнул и упал на колено, схватившись за бок. Влад пропустил руку Колуна с ножом, захлестнул ее хитрым захватом. Кисть хрустнула, рука неестественно вывернулась, и послышался истошный визг.

Четвертый дернулся к дверям, но Влад прыжком настиг его, схватил руку на залом.

– Нехорошо.

И впечатал мордой в стенку. Кровь и сопли размазались по стене. Влад ощупал карманы его пиджака. Из-за пояса вытащил финку, о которой тот забыл.

– Очень нехорошо, – повторил Влад.

И врезал противника еще раз мордой о стену. Тот потерял сознание.

Влад пошел по второму кругу – он уже вынес приговоры и начал их исполнять. Крокодил получил два удара – минимум месяц в больнице. Колун скулил, держась за руку. Получил по ушам – перепонкам каюк, потом по голове.

Шварц поднялся на ноги. В голове его мутилось. Лицо, на котором читалось недоумение, было ужасно – кровь хлестала изо рта.

– Ты чего? Совсем? – только и прошепелявил он.

Влад вывернул ему руку, прижал к стене.

– На чем приехал?

– Пошел ты.

Залом стал чуть больше.

– На тачке, – прошамкал Шварц.

– Там еще кто есть?

– Серега остался.

– Пошли.

– Да я… Ой…

Машина стояла неподалеку. Прямо перед баром «Наслаждение». Сидевший в ней человек не понял ничего. Увидел только окровавленного Шварца, идущего вместе с каким-то мужчиной.

Влад уронил Шварца на асфальт, наподдав ему размашисто еще раз каблуком по ребрам. Распахнул дверцу. Извлек Серегу. У того глаза округлились.

– Э, – заорал он и, получив по голени, присел.

– Вы вместе приехали? – спросил Влад.

– Я их вожу. Они на фирме работают.

– Та-ак. – Влад врезал Сереге в солнечное сплетение – теперь несколько минут не очухается.

Нагнулся над Шварцем. Постучал по щекам.

– Как кличут?

– Шварц. Ты того… – Он закашливался после каждых двух слов и переводил дыхание. – А ты в курсах… на кого наехал… козел?

– А ведь за козла мочить тебя надо.

– Да ты… – Шварц скривился от боли в переломанных ребрах.

– По городу работаете?

– Район… держим.

– А ты знаешь, что на правую руку Алтайца наскочил, уродец?

– Ты… Ты чего… не сказал-то? Сразу махаться.

– А тебя не учили в детстве вести себя при-лично?

– Да ты чего?

– Разбор будет по всем статьям. А пока – на…

Влад, вставая, зажал спину, что-то выгнул. В ней хрустнуло. Шварц дико заорал. И потерял сознание. Теперь до конца жизни козлом скакать не сможет.

– Давить надо клопов, – покачал головой Влад.

Он перевел дыхание. Все в норме. Он в рабочей форме. Наверное, дал лишнюю волю чувствам. Это все чертово напряжение. Оно требует хоть какого-то выхода… Интересно, как люди годами живут внедренными в стан противника? Это никаких нервов не хватит.

Плохо, если Алтаец начнет копаться в этом деле. Может насторожиться – каким образом даже такой хороший боец, как Рейнджер, разделал за минуту четырех «быков», знающих толк в мордобое. Ничего. Все утрясется. У Влада была еще назначена встреча.

С Медведем встретились на старом месте.

– У тебя кровь на рубашке, – сказал Денисов.

– Вправил тут мозги одним.

– Кому?

– Отморозкам, которым Бандера город отдал. Они время от времени отрываются.

– Могут возникнуть проблемы?

– Вряд ли.

– У меня мешок сюрпризов. – Медведь подробно изложил последние новости.

– Значит, скоро здесь запахнет жареным, – сказал Влад.

– Еще как. Что ты думаешь?

– Есть несколько вариантов.

Они обсудили их и попытались определить алгоритм действий в каждом случае.

– Выживем, – уверенно произнес напоследок Влад.

– Уж пожалуйста, Влад. – Медведь сжал его руку. – И учти, Бандера нам пока нужен. Живым.

– Понял уже. Можешь не повторять…

Кохман проснулся трезвый и злой. Он метался по комнате, в которой оказался заключенным. Первый день, когда его кормили и поили до отвала, ему все казалось хорошо. Но вчера пришел Шарифов и сказал, что питие пока отменяется, поскольку он должен быть выглаженным, вычищенным и трезвым. Ибо предстоит серьезный разговор с большим человеком.

– Надоели вы мне за два дня хуже горькой редьки, – сказал ему Кохман. – На хрен я с тобой связался?

– За деньги.

– Где они, эти деньги?

– Переведу на любой счет, который укажешь.

– Где он, мой швейцарский счет?

– Откроем. Но сначала работа.

– Работа, – поморщился Кохман.

– И глупостей не делай.

– Какие уж тут глупости?

Держали Кохмана на последнем этаже панельной пятиэтажки. Из окна открывался вид на унылые хрущобы, тянувшиеся к горизонту, на коптящие заводские трубы. Внизу стоял пивной ларек, у которого толпились в этот ранний час окрестные забулдыжники. Затворник с тоской глядел на очередь.

– Что, завидно? – спросил его Мусса – кавказец из охраны. Кохмана охраняли два человека – безоружные, но таким оружие и не особенно нужно. Они самим своим видом и массой подавляли желание не то что сделать глупость, а и подумать о ней.

– Завидно, – вызывающе воскликнул затворник. – Второй день горло сухое.

– Ничего. Хозяин придет. Скажет, что с тобой делать.

– А что со мной делать?

– Что скажет – то и сделаем, – зевнул Мусса и отправился в прихожую.

На двери замок – не откроешь. На окне решетки – не сбежишь. Остается только сидеть и ждать этого самого хозяина.

Хозяин появился к вечеру. На Кохмана он не произвел никакого впечатления – обычный азербайджанец, в возрасте, с усами, щетина на щеках, и улыбается все. Таких на любом рынке по трое на метр прилавка.

Но, видя, как шестерят и заискивают перед ним окружающие, становилось ясно: он действительно хозяин. Поэтому Кохман отогнал подальше злобу и раздражение от недопития и тоже стал широко улыбаться в ответ.

Амаров расположился в кресле напротив Кохмана, покачал головой:

– Сразу видно ученого человека. Не поверишь, по глазам вижу. Глаза у тебя умные, сынок.

– Ну… – пожал плечами Кохман.

– Говорят, ты ученый.

– Кандидат наук.

– Ая-яй. Всегда мечтал, чтобы кто-то из детей профессором стал. Чтобы тайны у природы выведывал. Это интересно. Похвально.

– Только не платят ни шиша.

– Ах, эти деньги. Не в них счастье… И что, можешь там мешать всякие вещества-мещества? Золото-молото делать?

– Я не алхимик, а химик.

– Плохо я в школе учился. Все забыл. Давно это было. Чем в лаборатории-то занимался?

– Тема на грани фармакологии и химии. Создавали новые вещества, воздействующие на нервную систему человека.

– Регуляторные пептиды? Колдовали над адренокортикотропными гормонами? – вдруг выдал Амаров.

Кохман изумленно посмотрел на него и произнес:

– Не совсем. Над пептидами работала четвертая группа профессора Голдина. У них что-то получалось. Но мы не в курсе. В «берлоге» вели два класса разработок. Мы работали над препаратами класса ЛСД. Были интересные подвижки, но мы только начали нащупывать тропинку. А группа Голдина вроде вышла на магистральный путь.

– На какой? – осведомился Амаров.

– Пептиды раньше воспринимали как не слишком перспективное направление с точки зрения практики. Но они стали получать результаты. Кстати, недавно в одном из НИИ создано первое пептидное нейротропное лекарство.

– Семакс? – спросил Амаров.

– Да. Точнее, считается, что оно первое… Правда, продукцию Голдина лекарством не назовешь.

– В записях, в аппаратуре их можешь разоб-раться?

– Где она, та аппаратура?

– Будет.

– Попытаюсь. Если есть лабораторные журналы. И описание процесса. Иначе придется впотьмах бродить.

– Будут записи. Будет описание.

– Хорошо.

– И, сынок, молю тебя. Не пей так много. Молодой, красивый. Скоро разбогатеешь. Зачем все это на водку менять?

Кохман пожал плечами.

Амаров попрощался с ним за руку и вышел из квартиры.

– Ну что, могу поздравить с приемом на службу, – доброжелательно улыбнулся Шарифов.

– Трудовая книжка дома осталась. – Кохман улыбнулся в ответ, но его улыбка вышла немножко затравленной.

– Зато голова при тебе.

– Что, герой, ждешь награду? – Бандера мрачно оглядывал стоящего в центре комнаты Влада.

– Никак нет.

– Правильно, – кивнул вор в законе. – Ты зачем мальчиков обидел?

– Они напали на меня. Устроили драку в баре.

– В «Наслаждении»?

– Да.

– Тебя это волновало?

– Нет. Пока со мной не поздоровались по голове кастетом.

– Кастетом, – усмехнулся Бандера. – У тебя что, язык отсох? Ты не мог приказать им убраться?

– Как?

– Моим именем! Или именем Алтайца! – Вор в законе кивнул на своего помощника.

– Они вряд ли стали бы слушать, – возразил Влад. – Им хотелось драки. Они ее получили.

– Получили. Все в больнице. Мне не нравится, когда число моих людей убывает в стычках друг с другом.

– Они вели себя как скоты. Дело могло кончиться большой кровью.

– А ты милиционер? Рейнджер, я требую от моих людей много. Но и разрешаю им много. Они знают: в этой Тмутаракани главная фигура – я. Как все солдаты, они могут кое-что позволить себе в этом городе. Они верны мне и больше никому. Наказываю их только я. Я – положенец. Все в моих руках.

– Я понял, – кивнул Влад. – Больше не повторится.

Бандера прошелся по комнате и грузно уселся в кресло, улыбнулся, разглядывая Влада.

– Ладно. Может, ты был и не так уж не прав. Лучше скажи, как ты умудрился сделать четверых «быков», которым палец в рот не клади.

– Меня учили этому.

– Хорошо учили.

– Они ввалились пьяные. Держались самоуверенно. Они в больнице. Все естественно.

– А я бы на месте Рейнджера их убил, – зло произнес Алтаец.

– Поубиваем всех, с кем останемся?

– Толку с этой мрази, если они даже кулаками махать не умеют.

– Кое-что умеют, – махнул рукой Бандера.

– Цхинвальца нам хватило. Еще с этим мусором человеческим возиться. Я бы половину из них в расход вывел.

– Где-то ты прав. Порядок в городе надо навести. Дали «шестеркам» расслабиться. Еще возомнят о себе невесть что…

– Что прикажешь с ними делать? – спросил Алтаец.

– Кто там главный был?

– Шварц.

– Где он сейчас?

– В больнице. Месяца на два минимум. Что, в морг его перевести?

– Безжалостный ты человек, Алтаец. Пусть живет. Тачку, цепь златую, деньги – все с него снимаем. Уволен без выходного пособия.

– Сделаем.

– Ладно, герой, отвали с глаз долой. Не хочу тебя видеть, – махнул рукой Бандера. – Но машешься ты хорошо.

– Слишком хорошо, – произнес Алтаец, и в его голосе слышалось сомнение.

– Ну, как твоя разведка? – спросил Амаров, поглаживая по плечам блондинку, устроившуюся у него на коленях.

На него накатила какая-то светлая тоска. Время от времени она овладевала им, хотелось чего-то необычного, какой-то романтики. На него находили ностальгические воспоминания о молодости, и тогда он становился особо любвеобильным. В такие моменты вокруг него крутились две белокурые шлюхи, ублажали его.

– Порядок. – Шарифов поставил «дипломат» и уселся в кресло напротив шефа. Вопросительно посмотрел на блондинку.

– Иди, Надя, – кивнул Амаров.

– Но…

– Иди, сладкая моя. Погуляй, – настойчиво произнес Амаров, сгоняя ее с колен, как кошку.

Надя с неохотой поднялась и вышла из комнаты.

– Красавица, – посмотрел ей вслед Амаров. – Спортсменка.

– Комсомолка.

– Нет, тогда уже комсомола не было.

– Первый разряд на сексодроме, – хмыкнул Шарифов, но тут же посуровел, наткнувшись на холодный взор Амарова.

– Язык не хобот, Сахиб. Длиннее – не значит лучше.

– Простите, Ровшан Магомедович, – покорно потупился Шарифов, и хозяин, довольный, кивнул.

– Ладно. Давай, что у тебя.

– Наши люди сумели подобраться к этой «берлоге».

– И что, там правда лаборатория?

– Очень похоже. Я видел подобные объекты.

– Как это выглядит?

– Фермерское хозяйство на отшибе. Гараж. Свинарник. Два «уазика». Ржавый трактор. Пустой загон для лошадей. Деревянный дом. И все это – камуфляж.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что это не хозяйство. Потому что люди проваливаются там под землю.

– Да?

– Именно там, где по плану проход в подземный комплекс. Клянусь.

– Наших людей не заметили?

– Нет. Уверен.

– Почему?

– Иначе они оттуда не выбрались бы.

– Смотри, сынок.

– Я гарантирую.

– И что дальше?

– Можно подумать о том, чтобы начать действовать.

– Я подумаю, – кивнул Амаров. Думать своего помощника он не призывал. Не его это дело. Дело хозяина – решать. Только потом слуги будут думать. Когда прикажут.

Амаров потянулся к пульту дистанционного управления, нажал на кнопку. Вспыхнул экран телевизора. По Российской программе шел час видеоклипов. Помещение наполнил тонкий голос Люды Кош:

– «Эти милые кудряшки…»

– Ая-яй, – покачал головой Амаров, глядя, как чьи-то темные жилистые руки ласкают обнаженную спину Люды.

– Неплохая кошка, – сказал Шарифов.

– Ух, – выдохнул Амаров. – Блондинка. Тонкая, как тростиночка. Хороша.

– Через три дня приезжает к нам на гастроли.

– Да? – с еще большим интересом посмотрел на экран Амаров. Мелькнула упругая грудь певицы, и азербайджанец покачал головой. – Блондинка.

На него с новой силой нахлынули романтические чувства.

– Я пошел? – спросил Шарифов.

– Иди, Сахиб. Иди, дорогой. – Амаров устремил свой взор куда-то вдаль.

Шарифов вышел из комнаты. Посмотрел на забравшуюся с ногами на диван блондинку. Та зло переворачивала страницы «Космополитена», при этом половину из них рвала. Ее уязвляло, когда так бесцеремонно выставляют из кабинета. Она начинала чувствовать свое место, а это ей ох как не нравилось. Каждая женщина мечтает стать Клеопатрой, и каждой не по душе роль рабыни. Но роли не выбирают. Их дает какой-то режиссер где-то там наверху, в небесных высях. И нередко без учета достоинств, исходя лишь из каких-то своих соображений, может, даже по блату.

– Иди, Надя. Хозяин зовет, – сказал Шарифов.

Надя презрительно повела плечами, отвернулась. Но потом поднялась с дивана.

– И поласковее с ним.

– Фи, – поджала она губки, поправила блузку, чуток опустив вырез, и шагнула в кабинет.

– «Эти милые кудряшки», – опять донеслось оттуда.

Люда Кош ждала, когда Василий откроет дверцу «Вольво». Она могла бы и сама открыть дверцу машины, но не хотела терять лицо перед публикой.

«Вольво» приткнулся на временной стоянке у приземистого длинного здания аэропорта Домодедово. Василий, шепча под нос ругательства, открыл дверцу и поклонился. Люда подала ему руку – недавно видела такое в мелодраме из жизни английского высшего общества. Вылезла из машины. Огляделась.

Тут как тут. Их немного – человек десять. Но это испытанные фанаты – несколько прыщавых юнцов, на которых невозможно смотреть без слез, и некрасивые, с тоской в глазах и с мечтой о красивой, потусторонней богемной жизни девчушки.

Одна из девчушек первой подбежала к Людмиле и, потупив глаза, всучила ей букетик дешевых цветов. Певица приняла его, снисходительно кивнув.

– Автограф. Пожалуйста, – со светлой надеждой попросила девчушка, протягивая фотографию и обгрызенную шариковую ручку.

Люда сейчас выглядела эффектно, одетая в скромный безумно дорогой кремовый французский костюм и элегантную шляпу. Эту шляпу она едва не натянула на голову своему модельеру, но тот убедил ее не делать этого. И оказался прав – шляпа шла певице, действительно придавая определенную долю той самой светскости, о которой она так мечтала.

Она расписалась на фотографии, улыбнувшись девушке снисходительно, с высоты даже не Останкинской телебашни, а Международной космической станции.

Тут же ее окружили другие фанаты.

– Хай, Люда! Покажи Семиозерску!

– Пусть знают!

– Врежь им!

– Кудряшками.

Люда Кош кивнула.

– Я вернусь, – дежурно улыбнувшись, вскинула она руку. – Сердце мое в Москве.

Тут ее щелкнул фотограф из «Комсомольца Москвы». Там же толкались люди из «Полиса» и «Вечерки».

Чего они все прилетели?

Это проделки Давида. Продюсер хотел поднять шум вокруг этой поездки. Она каким-то боком лезла в благотворительную программу «Рок против наркотиков».

– Как вы относитесь к наркотикам? – с места в карьер начал бородатый корреспондент «Вечерки».

– Это чума двадцатого века, – заученно произнесла Люда.

– Богема тоже подвержена наркотикам, – встрял «Комсомолец».

– Да, – подтвердил бородач. – Взять Моисея Борисова с его «Танго-кокаин». Альбом Юли Фомичевой «Экстази». «Будем нюхать порошок» – «Кредо»… Что это, как не реклама наркотиков? А рэйв-дискотеки? Там наркотики стали частью танцевальной культуры.

– Наркотики и настоящее творчество несовместимы, – отбарабанила Люда.

– А говорят, в прошлом году на тусовке у Брасса вас застали, когда вы употребляли кокаин, – напирал «Комсомолец» в лучших традициях своего «желтого» листка.

– У меня много завистников, распространяющих самые фантастические слухи, – пожала плечами Люда, вовремя остановившись и не добавив готовое сорваться с губ «мудак клятый».

Тут ей всучили еще один букет. И другая девчушка с бледным лицом и блеклыми волосами воскликнула:

– Люда, я хочу быть похожа на тебя!

– Вот ответ моим недоброжелателям. – Люда царственно положила девчушке руку на плечо. – Я живу для этих ребят. Я дарю им радость.

Журналисты задали еще несколько вопросов. Тут появился Ленчик – «шестерка» Давида. В руках он держал билет и паспорт Люды. Она взяла их и кивнула на машину:

– Возьми чемодан.

Ленчик подскочил к машине. Василий уже извлек огромный пластмассовый чемодан и две сумки, поставил их на асфальт. Ленчик вздохнул, сграбастал сумки, зацепил чемодан за вытягивающуюся ручку и сказал:

– Началась регистрация.

– Ты не видишь, я общаюсь с народом, – отбрила его Люда.

– Я к стойке. Не задерживайся.

Небрежным взмахом руки певица отослала его. Ленчик, отойдя на почтительное расстояние, с выражением произнес:

– Чертова кошелка…

Между тем журналисты не отставали от Люды.

– Как вы достигли всего в жизни?

– Труд. Труд. И только труд. Человек может все. Была бы воля. Было бы желание.

В сопровождении фанатов и журналистов она прошла к стойке регистрации, протянула документы. Работники аэропорта рассматривали ее с интересом.

Объявили посадку. Люда помахала рукой провожавшим и отправилась в зону спецконтроля.

– Оружие, взрывчатые вещества, наркотики? – спросила девушка из службы безопасности аэропорта, сидящая на досмотре.

Недавно милицию со спецконтроля сняли, и теперь наркотики и оружие стало возить куда спокойнее.

– Сдались вам эти наркотики, – передернула плечами Люда.

– Тогда автограф.

– Вот это пожалуйста. – Люда натужно улыбнулась и коряво черканула на листке подпись.

– Спасибо. У меня «Эти милые кудряшки» на видео, – затараторила сотрудница аэропорта. – Я этот клип все время смотрю.

– Это не последняя моя песня. Будут лучше, – бодро заверила певица.

Она прошла в самолет, ловя на себе любопытные взоры, – она привыкла к ним. Она любила говорить, что слава утомляет. Но если быть честным, слава не утомляла. Слава грела. Слава поднимала дух.

Впрочем, сейчас дух Люды могла поднять только одна вещь в мире. Певица вновь страстно желала открыть дверь в тот самый реальный из миров и расстаться с этими тенями и отражениями, которые самонадеянно мнят себя людьми.

«Ил-86» вырулил на взлетную полосу. Трепетно задрожал. Заревели двигатели, приглушенные обшивкой. Лайнер начал движение. Он разгонялся все быстрее. И наконец оторвался от земли. Резко задрал нос, пробил облака. На секунду двигатели будто ослабли, и машина ухнула вниз, так что у каждого пассажира внутри стало пусто, мороз пробежал по коже. Но так происходит при каждом взлете.

Люда сидела, проглатывая комки в горле и борясь с ватой, которая закладывает уши. Вскоре лайнер набрал высоту и взял курс на Семиозерск.

Певица летела одна. Давид, танцоры и музыканты из ее группы отбыли еще вчера. Им предстояло подготовиться к концерту, разобраться с залом, аппаратурой. Люде же подергаться под фонозапись – долгой подготовки не требуется.

Внешне Люда выглядела обычно. Даже более спокойной и уравновешенной, чем всегда. Но внутри словно бушевал необузданный торнадо. Главная часть ее существа содрогалась в предчувствии сладкого мига.

Погасли надписи «не курить», «пристегнуть ремни». Стюардесса разъяснила все – на какой высоте проходит полет, какова температура воздуха за бортом и какое время прибытия в аэропорт Семиозерска.

Люда отстегнула ремни, поднялась с кресла и, задевая локти дремлющих пассажиров, прошла в туалет. В хвосте располагалось несколько туалетных комнат, поэтому длинная очередь двигалась быстро.

Запершись, Люда смочила водой лицо, вытерла его салфеткой. Подвела веки. Подкрасила губы ярко-красной помадой – реклама долдонит, что она не стирается, но врет безбожно. Еще как стирается. Припудрилась. Осмотрела себя в зеркало.

Она не торопилась. В последнее время она училась оттягивать миг откровения. Тогда он обрушивался на нее с особой живительной силой.

Решив, что выглядит вполне пристойно, она наконец неторопливо развернула конфетный фантик и вынула таблетку. Последнюю.

Ничего, Жиган обещал сегодня еще таблеток. Если таблеток не будет… Ох, если их не будет… Но думать об этом не хотелось. Зачем думать о призрачном будущем призрачного мира? Надо жить настоящим. Жить этой последней таблеткой.

Она зажмурилась. Неторопливо поднесла руку ко рту. И быстро кинула на язык таблетку. Проглотила ее.

Прошла на свое место. Уселась в кресло. И прикрыла глаза.

Седьмое небо… Или седьмой круг ада. Кому это интересно? Главное, в этом вся ее жизнь! Настоящая жизнь!

Бандеру опять мучила бессонница. Он засыпал на полчаса, потом просыпался и всю ночь слонялся по спальне. Он нервничал. Порой ему становилось трудно дышать, горло перехватывало, и казалось, что на шее затягивается удавка. А еще возникало ощущение, что грядут какие-то события. Полетят они вороными конями – в узде не удержишь, и забота одна останется – под копыта не попасть.

Может, это мания преследования? Везде чудятся киллеры, яды, удавки. Ночью он запирал тяжелую дверь и клал рядом с собой автомат «клин». Владел он им не ахти как, но в случае чего помочь эта игрушка может.

Многое в последнее время ему очень не нравилось. Не нравилось, что труп Дюка отыскался на окраине Болотникова. То, что предатель мертв, – это хорошо. Но то, что убили его в городе, наталкивало на неприятные мысли. Если бы его убрали азербайджанцы после передачи похищенной «елочки» – вряд ли с ним стали бы встречаться в этих развалинах. Болотников – не их территория, без надобности они сюда не суются. И самому Дюку удобнее и спокойнее было бы пересечься с ними в Семиозерске. Все равно он собирался бежать – так хоть до вокзала недалеко.

Что отсюда следует? Что пристрелил его и взял партию товара кто-то из своих? Возможно такое?

А неудачное покушение на азербайджанского главаря? Тут что скрыто? Как-то слишком удачно все вышло для азербайджанского пахана. Случайность? Опять случайность. Слишком большое количество случайностей.

А если не случайность? Сидит какой-то стукачок под боком. И тук-тук Амарову.

Что тогда? Как его вывести на чистую воду? Можно, конечно, при желании. Есть несколько способов. Например, подбросить человеку информацию, важную для противника и требующую немедленного реагирования, и посмотреть, что из этого выйдет. Если противник начнет принимать контрмеры, значит, информация ушла и можно использовать стукачка для своих целей или тихо удушить его. Вот только на кого положиться в осуществлении такой задумки? На кого?!

Жиган? На подозрении. Алтаец? На подозрении. Никому нельзя доверять. Все ради денег готовы отца и мать продать. Эх, люди, где ваша совесть?

Впрочем, что на стукачей обижаться? Сам Бандера, даром что вор в законе, случалось, постукивал, когда жизнь припирала. Ведь умные знают, что нет на свете ни принципов, ни морали. Есть только ситуация, на которую нужно реагировать соответственно. Если хочешь овладеть этой ситуацией, то меньше обращай внимания на химеры совести и принципов. Тогда останешься жив, при деньгах, при власти. И это главное.

Ох, тяжко. Иуда под боком – жди удара в спину. Но у Бандеры есть преимущество – только он знает, где расположена лаборатория. Только он имеет контакт с ее персоналом и охраной. Любого другого на подходе подстрелят как утку.

– Посмотрим, чья возьмет, – прошептал он, кидая в рот пластинку табака и глядя на циферблат настенных часов, показывавших час ночи.

В пять часов вор в законе заснул. И проснулся в девять – с тяжелой головой, нервный и недовольный всем на свете.

В десять часов появился Жиган, только что прилетевший из столицы. За последние недели он налетал часов не меньше заправского летчика. Он постоянно мотался между Семиозерском и Москвой. И на это имелись основания.

– Ну? – посмотрел на него Бандера.

– С янки начинаются проблемы, – сказал Жиган.

– Какие?

– Какие проблемы могут быть с американцами? Денежные.

– Он не собирается брать остаток товара?

– Собирается. Только требует скидки.

– Он и так ее получил.

– Считает, маленькая.

– И что ты думаешь?

– Торговля – двигатель прогресса. Что нам один-другой миллион долларов?

– Ох, гляжу, научился ты чужой «зеленью» разбрасываться, – недовольно покачал головой Бандера. – Садовник ты наш.

– А выход? Где искать другие каналы? И не дороже ли встанет?

– Жиган, я тебя насквозь вижу, тварь ты продажная. Ты хочешь получить с него комиссионные.

– Ничуть не бывало.

– Жадность – грех.

– Это известно. Меня мама учила.

– А мама тебя удавить за жадность не обещала?

– Нет.

– А я обещаю.

– Бандера, ну чего ты прямо. Выгрызу я у американца сколько смогу. Но пойти на уступки придется.

– Еще пять процентов – и ни цента больше.

– Другой бы спорил. А я…

– Когда обратно в Первопрестольную?

– Думаю, через три дня. Сейчас встречи с этим бройлером импортным затруднены. На время хата утеряна.

– Встречались у твоей певички?

– Да. Она сейчас здесь гастролирует.

– «Кудряшки». Тьфу!

– У тебя патриархальные вкусы. Молодежь из-за билетов уже убивает друг друга.

– Дрянь.

– Кто?

– И она. И молодежь. Все дрянь!

– На курорт тебе пора. Нервы не купишь. Их беречь надо.

– Дела наладим, тогда отдохнем.

– Наладим. Нет таких дел, которые бы мы не наладили. – Белые ровные зубы Жигана сверкнули.

Рамиров был единственным в этом клоповнике, который что-то понимал в процессе. Он сам разрабатывал и создавал первую группу пептидных психотропов. А потом получились «тимэракс» и «пантемин». Это на исходе той, канувшей в Лету эпохи, когда работала на утвержденную тематику лаборатория, выделялись дотации, все куда-то стремились, что-то творили. А вот теперь он сидит и ударно гонит «елочку».

Леонид Рамиров сжился с «берлогой» за двенадцать лет работы. Здесь он сделал главные открытия своей жизни. Здесь он без защиты диссертаций получил кандидатскую, а потом и докторскую степень. Он стал неотъемлемой частью лаборатории. Ее жильцом. Ее хозяином. Ее пленником. Ее призраком. И когда ее продали, вместе с ней ушел с молотка и он. И уже два года работает на людей, цели которых, мягко говоря, далеки от гуманных. Говорят, бешеные деньги поступали на какие-то его счета. Ему показывали документы, по которым выходило, что он достаточно богатый человек. Но это его не трогало. Он знал, что никогда не выберется отсюда. Он тут пленник. Заключенный. В сталинских шарашках было куда свободнее, чем здесь.

Он еще умудрялся урывками производить исследования, которые недоделал когда-то. Понятное дело, наука здесь никого не интересовала. Кормили его, платили за одно – совершенствовать ПРОЦЕСС.

Бандера говаривал:

– Мы еще покорим мир, Рамиров. Увидите.

– Зачем мир тому, кто продал душу, – глубокомысленно замечал ученый. Но сам не верил в свои слова.

Он все чаще ловил себя на мысли, что ему не нужен ни мир, ни душа. У него установился строгий распорядок дня. В его распоряжении имелись лаборатория, оборудование, которое нужно содержать в порядке, три лаборанта на подхвате, которых надо погонять. Он руководил процессом, который надо усовершенствовать.

В «берлоге» дежурила охрана из пяти головорезов. Они менялись редко. Двое из них – чистейшие уголовники, двое – бывшие офицеры МВД и один – вышедший в тираж чемпион мира по гребле.

Больше и не требовалось. Лаборатория была хорошо защищена. Но главная ее защита – секретность. О ней знало слишком мало народу. Ее построили после войны для разработок биологического оружия. Пятнадцать лет назад объект передали Институту тонкой химии Минхимпрома.

Рамиров сидел перед дисплеем компьютера. Он осваивал новую программу, которая могла помочь более точно высчитать параметры главной реакции. Чудо-программа. Новый чудо-компьютер, который вызывал у Рамирова трепет, как живое разумное существо.

Компьютеры. За годы, что Рамиров провел в лаборатории, они из гудящих железяк превратились в совершенные машины с фантастическими возможностями. И они дешевели не по дням, а по часам. Недавно Рамирову преподнесли подарок – прислали новую «игрушку» с мощнейшим процессором, огромной оперативной памятью. Возможности локальной компьютерной сети выросли в несколько раз. Надо отдать должное хозяевам, то, что заказывал Рамиров, они добывали оперативно.

– Игры новые отлично пойдут, – сказал лаборант Леха, несостоявшийся лоботряс лет тридцати трех, глядя, как Рамиров работает с новым компьютером.

– Какие тебе игры? – возмутился Рамиров. – Эта вещь служит для решения научных проблем, а не для развлечений студентов-недоучек.

– Недоучек, – обиделся лаборант. – Меня, между прочим, за политику выгнали из института.

– Ну да.

– Да. Я спьяну проректора похлопал по лысине.

– А политика где?

– Я кричал: «Очень ты на Ленина похож».

– Трепло, – хмыкнул Рамиров.

– Вам-то смешно. А на меня дело возбуждать хотели.

– Почему?

– А я его кулаком по лысине хлопал… Такой индюк надутый, шуток совсем не понимал. Ну и что, хуже он мне сделал, что выгнал?

– Сделал.

– Ни шиша. Так бы я стал безработным химиком. А тут пристроился к знакомым пацанам из нашего института. Они триметилфентанил делали. Супермощный наркотик. Его и на Западе почти никто не делает – сложно. Потом пацанов повязали, а мне бежать от ментовской опалы помогли добрые люди.

– С условием, что ты здесь работать будешь?

– Не без этого.

– И ты согласился, дурак.

– А чего, тут хуже, чем на нарах?

– Уголовник ты, Леха.

– Не. Я оступившийся.

– Хватит трепаться. Я работаю.

Раньше, когда «берлога» считалась государственным секретным объектом и за разглашение сведений о ее местонахождении полагался приличный срок, немногие ученые, обладавшие допуском сюда, работали вахтовым методом – по два-три месяца в год. Здесь они реализовывали свои московские расчеты и разработки и, случалось, пробовали образцы на живых объектах. Для опытов поступали «черные кролики», так в народе прозвали приговоренных к смерти преступников, согласившихся послужить науке. Некоторые провели в этих застенках по десять лет. Они радовались, что им дают еще немного пожить, хотя знали, что отсюда не выйдут. Рамиров мало чем отличался от них. Он единственный сидел тут безвылазно и наведывался в столицу, в родной институт, изредка и неохотно.

– Между прочим, уже третий час ночи, – сказал лаборант.

– Спать захотел?

– Мне теперь что ночь, что день.

– Понадобиться можешь.

– Хорошо, буду бдеть. – Лаборант щелкнул каблуками, уселся на скрипящий стул в углу и начал раскачиваться на нем, читая музыкальный журнал.

Рамиров наконец загрузил программу. Даже новый суперкомпьютер зажевал ее с видимым трудом. Программа попросила новые данные, и Рамиров принялся вводить их. Занятие оказалось не таким легким. Но оно увлекало.

Неожиданно свет мигнул. Потом погас. Загорелся вновь.

– Вот черт! – Рамиров подался вперед, по старой привычке ожидая, что программа слетит. Но давно уже компьютеры в лаборатории при отключении от сети продолжали работать в течение сорока минут.

– Что там? – Лаборант закрыл журнал.

Пол немного тряхнуло.

– Что-то происходит, – встревожился Рамиров.

Послышались приглушенные толстыми стенами щелчки. Стена заходила ходуном.

– Чертовщина какая-то. – Лаборант поднялся со стула. – Пойду гляну.

– Сиди! – приказал Рамиров.

– Как скажете.

Дверь отворилась. И в комнату влетел Николай – охранник. Плечо его покраснело от крови. Он сжимал автомат Калашникова.

– Что? – воскликнул Рамиров.

– Ну, Ломоносов, молись, – прошипел Николай…

Эту ночь Влад не спал. Он лежал одетый. И ждал. Он знал, что со дня на день должно начаться. Знал, что буча начнется, но не знал, когда точно. Однако сегодня у него была четкая уверенность – ночью! Шестое чувство! Не подводило ни разу. Такое же ощущение у него было в тот проклятый августовский день в девяносто шестом году, когда чеченцы, просочившиеся в Грозный, начали войну. В затылке как-то покалывало, и на душе тяжесть и пустота. Как нарыв на душе, который должен вот-вот прорваться.

И сегодня штурм он не проспал.

Они действовали очень профессионально. Сняли часового. Преодолели системы сигнализации – слишком ловко для людей, не знающих точного расположения датчиков. И вскоре уже растекались по территории.

Влада будто что-то толкнуло. Он скользнул к окну и увидел мелькнувшую за деревьями едва видимую тень. Он знал, кто может двигаться так. Он понял – они пришли.

Влад выскочил в коридор и что есть силы заорал:

– Аврал, подъем!

Он заскочил в комнату дежурного. Там было темно, лишь слабо светились экраны мониторов. На полу что-то темнело.

– Угораздило тебя, – покачал головой Влад, нагнувшись над трупом.

Летчик закончил свою жизнь в бандитском логове. Он наконец встретил смерть, с которой так долго не мог сойтись. Она ударила его в спину – ножом, направленным предательской рукой. И в этом скрывался какой-то символ. Воин, презревший свой долг, погиб не лицом к лицу с врагом, а подло убитый в спину.

Влад ударил рукой по клавише аварийной тревоги. Взвыла сирена. Зажглись яркие прожекторы на здании и на столбах.

Николая била дрожь.

– Ничего! Пусть сунутся, сучье! – долдонил он, на лице его застыло очумелое выражение.

Он сменил опустевший рожок автомата. Резко передернул затвор.

– Ничего. Поглядим!

Рамиров с ужасом смотрел на него. За время, проведенное здесь, он привык, что вокруг ничего не меняется. Спокойное и размеренное существование вполне устраивало его. Он всегда боялся большого мира. Его темных вечерних переулков, злобы, служебных неурядиц, отсутствия денег, близящейся оплаты за телефон, машин, чугунной тяжести глубин метро. А в последнее время мир этот стал просто чудовищным, переполненным тупым насилием, ненавистью и скверной, совершенно не годным для жизни. Так что Рамирова вполне устраивала эта тюрьма, где он выполнял свою работу и где к нему относились уважительно.

– Ты неврастеник, боящийся людей, – говаривала Лика – последняя женщина, имевшая для него какое-то значение.

– Люди – опасные животные, – отвечал он.

– Ты трус!

– Ну и что тут плохого?

Она была права во всем. И он нисколько не стыдился этой ее правоты, ее упреков.

И теперь тот внешний мир, в воображении ассоциировавшийся у него с хищным чудовищем, которого он так боялся и так ненавидел, вновь настиг его.

– Они пришли, – прошептал он.

Нельзя долго служить тьме. Однажды она приходит за тобой.

– Не возьмут. Помоги! – прикрикнул охранник Лехе.

Они начали вдвоем двигать к двери тяжелый шкаф. И почти успели.

Громыхнул взрыв, и дверь снесло. Потом в комнату влетела граната.

Рамиров отпрянул. Его ударило по перепонкам. Брызнул ослепительный белый свет. Рамиров рухнул на колени, решив, что пришел конец.

Но через секунду он понял, что жив.

На него навалилась сзади тяжесть. Его ткнули лицом в холодный пол. Руки заломили за спину.

– Лежи, если жить хочешь. – В голосе слышался легкий кавказский акцент.

Рамиров хотел жить. И послушно лежал.

Потом его подняли, как мешок. В комнате находились трое – в зеленых комбезах, с автоматами с глушителями, в масках.

– Не убивайте, – попросил Рамиров – больше для порядка и от отчаяния. Просьбы тут не значат ничего. Если решили его убить – убьют. Захотят оставить в живых – оставят. Странно, но вечного страха от жизни у него в этот момент не было. Было какое-то отупение. Звуки из-за поврежденных барабанных перепонок доходили как через вату.

Один из пришельцев оказался без маски. Он не боялся показывать свое красивое кавказское лицо. Он посмотрел на стоявших у стенки Рамирова, лаборанта и охранника.

– Вы тут главный? – спросил он Рамирова, почти крича, потому что знал: после взрыва «Зари» человек не слышит слова, произнесенные нормальным голосом.

Это обращение на «вы» выглядело особенно диким в подобной ситуации.

– Я отвечаю за производство. – Рамирову казалось, что он говорит тихо, но он кричал.

– Фамилия?

– Рамиров.

– Ясно. Записи, лабораторные журналы, информация. Где? Сами покажете?

– Покажу.

– Ладно. – Кавказец кивнул своим помощникам. – Приберитесь здесь.

Человек в маске кивнул – он понял, о чем речь.

Хлопки прозвучали громко в помещении. Совершенно бесшумного оружия не бывает. Лаборант и охранник повалились на пол.

– Ох, – застонал Рамиров.

– Я вас увольняю со старой работы, – сказал старший.

– Прошу, не убивайте, – равнодушие ученого лопнуло, как переполненный воздухом воздушный шар. Вид хладнокровного, только что случившегося на его глазах убийства толкнул его на грань истерики. Внутри все возопило – жить, только бы выжить. В болоте, в снегу, на необитаемом острове, где угодно, лишь бы остаться в живых. – Я же знаю все! Пригожусь.

– Поэтому я и беру вас на новую работу.

Влад включил в дежурке свет. Выгреб все из ящиков стола. Ключей от оружейки не оказалось. Он знал, что под столом находится тайник. В нем два пистолета, автомат, гранаты – на случай крайней необходимости. У Летчика убийца оружие забрал.

– Тут, – прошептал он, отдирая линолеум и вытаскивая ящичек.

Он извлек из него гранату, приладил к двери оружейки, вырвал кольцо и выскочил из дежурки.

Ухнуло. Дверь оружейки вылетела.

Ухнуло еще раз. Это гранаты посыпались в окна. Нападавшие поняли, что теперь стесняться нечего. Что втихаря взять «дачу» им не судьба.

В коридоре находились трое из отдыхавшей смены. Крик Влада спас им жизнь.

– Оружие разбирайте, – велел Русич.

На улице брызнул от пуль и погас один прожектор…

Потом другой… Третий. Территория погрузилась в темноту.

Взрыв гранаты снес дверь помещения. Еще одна граната влетела в коридор. Грохнул взрыв. В коридор скользнула фигура в камуфляже, поливая все свинцовым дождем.

Но Влада это уже не интересовало. Он, сжимая в руке двадцатизарядный автоматический пистолет Стечкина и прихватив гранату, вывалился на улицу из разбитого окна. Рванулся вперед.

Будь он чуть менее расторопен – тут бы его и уложили. Очередь прошила стену за его спиной. Пули ударили по стволу дерева рядом.

Били штурмующие очень точно. Значит, у них имелись приборы ночного видения. Скорее всего ноктовизоры – специальные очки. А следовательно, Влад был перед ними как на ладони.

Плохо. Ночь – это время Влада. Он прекрасно ориентируется в темноте, стреляет на слух. Но эти «ночники» отнимали у него все преимущества.

Бесшумное автоматическое оружие. Сложная оптика. Экипировка у нападавших что надо. Не всякий спецназ такую имеет. Впрочем, возможно, это и есть спецназ. Только не российский.

Влад упал, перекатился, спрятался за кустами, прополз вперед. Снова забарабанили пули, но он уже скрылся за углом здания.

Он знал, что внешние посты все сняты. И минимум четверых защитников «дачи» уже нет в живых.

В «казарме» послышались выстрелы. Рванули две гранаты. Там кипел бой.

Окна главного корпуса не горели. Влад подпрыгнул, встал на выступ. Ударил пистолетом по стеклу – оно разбилось. И прыгнул в помещение.

Он очутился в каминном зале. Там никого не было.

В холле резко рубанул автомат. Взорвалась граната. Нападавшие знали главную заповедь штурма – брось впереди себя гранату, полей очередями каждый угол, если что шевелится – не пожалей еще гранаты или магазина, только после этого заходи.

Влад повернул медную ручку, распахнул дверь, увидел силуэт, выпустил в него пулю из «стечкина». Он нажал на спуск чуть раньше, чем человек в камуфляже. Бросился вперед. Сзади ухнула еще граната, но Влад уже скрылся на лестнице.

Он споткнулся о труп охранника. Кто это? Сегодня очередь дежурить в доме Питона… Он и есть. Второй такой туши не найти.

Влад подобрал валявшийся рядом с трупом «АКС-74-У» и устремился на второй этаж. Справа – гостиная, дальше – спальня Бандеры.

– Босс, это Рейнджер, – крикнул он. – Выхо-дите.

Из комнаты вывалился Бандера. Он сжимал в руках похожий на игрушку пистолет-пулемет «кедр».

– Что происходит? – прошипел он.

– Нападение. Надо выбираться.

– Где мои люди?

– Думаю, большинства из них нет. Это разгром.

Бандера зашипел, как от боли.

– Быстрее, – прикрикнул Влад.

Он бесцеремонно подтолкнул вора в законе. И они кинулись к запасной лестнице. Сзади рванула граната. Штурмующие проникли на второй этаж.

– Давай в гараж через подвал! – предложил Бандера.

– Они уже там.

Влад готов был дать голову на отсечение, что нападавшие уже отрезали гараж и все выходы. Слишком уверенно они действовали. Они досконально знали расположение объектов, кого и где искать.

– На улицу, – сипяще выдавил Бандера.

– Нас там подстрелят. У них приборы ночного видения. Вниз!

Они спустились по темной узкой лестнице и остановились перед тяжелой дверью подвала.

– Ты что? – заволновался Бандера. – Нас там запрут!

– Уйдем через канализацию. – Влад рванул на себя дверь.

Ее не открывали давно. Она скрипнула, но не поддалась.

– В трубе решетка! И сигнализация! – Бандера терял самообладание.

– Нет больше сигнализации. – Влад еще раз рванул дверь, и она открылась. – Вперед.

Он чуял все препятствия в темноте и тащил за собой пахана, обходя их.

– Света нет. – Бандера на ощупь приблизился к стене, и из темноты проступил просторный подвал с низким потолком. Вдоль стены шли полки с ящиками, консервными банками, металлическими деталями в промасленной бумаге, баллонами с краской. Под потолком тянулись влажные трубы. На одной полке среди хлама Влад увидел трехбатареечный фонарь – повезло же!

Между тем наверху добивали остатки «бандеровцев». Штурмующие уже обшарили дом и скоро подадутся в подвал.

Влад отодвинул тяжелый люк и кивнул:

– Туда!

– Ох, – запыхтел Бандера, протискиваясь в узкое отверстие.

– Давай быстрее!

Что-то зашуршало. Снизу послышался всплеск. Потом ругательства.

Влад подскочил к выключателю, отрубил свет и последовал за вором в законе.

Воды и нечистот в трубе накопилось по колено. Луч фонарика шарил по коричневым склизким стенам. Тяжелый, будто вязкий воздух был наполнен испарениями, дышалось трудно. Бандера схватился за грудь и закашлялся. Продышался и пошел следом за своим спутником, тяжело переставляя ноги.

Через несколько метров они наткнулись на решетку.

– Ну, выдержит или нет? – прошептал Влад.

Он приладил к решетке оставшуюся гранату.

– Прячься. Уши закрыть. – Он толкнул Бандеру в ответвление. Выдернул чеку. Сам бросился следом за паханом. Крепко зажал ладонями уши – в замкнутом пространстве не только взрыв гранаты, но и автоматная очередь могут повредить барабанные перепонки и вызвать глухоту.

Ухнуло. Послышался металлический звон. Часть решетки вырвало из бетона.

– Давай! – прикрикнул Влад, пропуская вперед пахана.

– Не получается. – Бандера застрял между прутьями.

– Протискивайся.

– Не могу!

– Быстрее, черти тебя дери! – рыкнул Влад, пихнул его, приналег. И Бандера оказался с той стороны.

Труба протянулась на полкилометра. Идти пришлось по колено в воде. Но вот в конце замаячил просвет, откуда тянуло свежим воздухом.

– Ну, если они там выставились, нам тяжко придется, – прошептал Влад.

– А, – что-то хотел сказать Бандера, но Влад прошептал:

– Тише.

Он осторожно, пытаясь двигаться беззвучно, чтобы даже плеска не было слышно, подобрался к выходу. Труба спускалась в речку. Влад представил, как сейчас рвется вперед, бултыхается в воду и попадает прямехонько под огонь ждущих его врагов.

Нет, так просто это у них не выйдет. Им тоже нужно время, чтобы сориентироваться, понять, что кто-то вылез из трубы, нажать на спусковой крючок, да еще с первого раза промажут с испуга наверняка. А за подаренные секунды много чего можно сделать.

Влад застыл, весь превратившись в слух. Он пытался уловить какие-то чуждые звуки. Но слышал лишь журчание воды в трубе, плеск волн и перекличку птиц.

Влад медленно вздохнул ртом, еще медленнее выдохнул через нос. Ну, пора.

Он рванулся вперед, вода доставала колени. Сразу ушел влево вбок, прыгнул на берег, упал, перекатился в яму, полную воды, но способную послужить убежищем от пуль.

Никого там не было.

– Порядок, – сказал он Бандере. – За мной.

Кохман едва держался на ослабевших ногах. Он не знал, что все произойдет именно так. Его провели по коридорам лаборатории. Он видел трупы охранников и персонала.

Люди в масках прекрасно знали свое дело. Их было человек восемь. Они взяли подземное убежище без потерь со своей стороны. Перед штурмом Кохман нарисовал подробнейшую схему помещений и предложил способы проникновения внутрь. И сработало.

Единственным оставшимся в живых был Рамиров.

– Не узнаешь? – спросил его Кохман.

– Нет. – Рамирова била мелкая дрожь.

– А ведь работали в одной конторе.

– Где?

– Здесь.

Химик бросил на него взор.

– Не помню. Не знаю! Ничего не хочу знать!

– Спокойно, – велел Шарифов. – Вы, оба. Говорите, какое оборудование эвакуировать.

Место для лаборатории выбиралось подальше от назойливых глаз. И от чутких ушей. Так что переполоха в окрестностях не предвиделось. Но это не значило, что можно здесь долго рассиживаться. Нужно управиться до рассвета. На все про все считаные часы.

Как и обещал Кохман, оборудование оказалось не особенно громоздким. Его вполне можно было вытащить и погрузить на «КамАЗ», не прибегая к помощи подъемного крана.

– Масспектрометр поднимайте. И осторожнее! Не расколошматьте! – указывал Рамиров, которого била дрожь. Он с ней ничего не мог сделать. Он бултыхался в ледяной воде новой реальности, в которую его так неожиданно окунули. И этот холод каждую клеточку его тело покрывал льдом. Странно, но эта дрожь напоминала ему, что новая реальность – это не бред и не сон, все по-настоящему.

– Не забудь что-нибудь, химик, – сказал Шарифов. – Не пойдет «елочка», умрешь.

– Ничего не забуду! – то ли пропищал, то ли прокукарекал не своим голосом Рамиров.

За четыре часа управились. Два «КамАЗа» загрузили оборудованием.

– Трогаемся, – приказал Шарифов.

Бандера еле передвигал ноги. Он сипел, как сифон. Воздух со свистом вырывался из его легких. Он бы давно упал да так и остался лежать, если бы его не поддерживал Влад.

– Не тормозить!

– Оставь. – Бандера оттолкнул его и попытался присесть на землю.

– Иди или пристрелю! – прикрикнул Влад.

– Ну, вояка, – произнес Бандера то ли с угрозой, то ли с уважением, но послушно двинулся дальше.

Трава была мокрая от дождя. Березовый лес, такой мирный и уютный при свете солнца, ночью источал угрозу для тех, кто не умел его слушать. Влад умел.

Наконец, когда удалились на достаточное расстояние от «дачи», Влад сказал:

– Привал.

Бандера сел прямо на землю. Он дышал еще тяжелее, астматически, держался за грудь, и на лице его застыла гримаса боли. Наконец он восстановил дыхание и покачал головой:

– Загонял, вояка.

– Надо было отрываться. Думаю, они уже поняли, как мы ушли.

– Ошиблись, падлы. О канализации не подумали.

– Может, и подумали. Просто решили не распылять людей. Знали, что вы до канализации не доберетесь. Хотели взять тепленьким. И живым.

– Вот им. – Бандера сложил толстые пальцы в кукиш. – Подавятся еще мной, зверье черное!

– Думаете, это кавказцы?

– А кто еще на такое способен? Доходили слухи, что они боевиков стягивают.

– Прекрасно подготовленная группа, – отметил Влад. – Отработали по «даче» на пять баллов.

– Отличники, мать их!.. Тьфу, что за запах?!

– Канализация. Там не розы растут.

Деньги и документы Влад захватил с собой. Последние дни он даже дремал одетым, не расставаясь с комплектом первой необходимости. Бандеру выдернули прямо в спортивном костюме. Хорошо, не голым. Его в ту ночь опять замучила бессонница, он сидел в темноте, глядя перед собой, когда противник набросился на «дачу».

– А ты чего, не спал? – спросил вор в законе с подозрением.

– У меня после контузии иногда по ночам бессонница. Хотел выйти, на крылечке постоять. В окно увидел гостей. Поднял тревогу.

– Угу, – кивнул Бандера. – Так это ты орал как припадочный? До моей спальной донеслось.

– Я. Прихватил НЗ и двинул за вами.

– Заботливый. – Подозрения в голосе Бандеры усилились.

– Ничего личного, – усмехнулся Влад. – Условия контракта – в случае возникновения опасности вытащить первое лицо. Кроме того, мне задолжали жалованье. Без вас я бы его не получил.

– А сейчас рассчитываешь на премиальные?

– Не без этого.

– Молодец, – засмеялся Бандера. – Настоящий наемник… Что теперь делать, наемник?

– Искать безопасное место.

– У меня в Семиозерске пара хат есть укромных.

– Кто о них знает?

– Алтаец, Жиган.

– Значит, забудем.

– Подозреваешь их? – мрачно посмотрел на своего спасителя Бандера.

– Перестраховываюсь.

– Эти гады, как нож сквозь масло, прошли через охрану. За каким хреном я такие деньги вам, воякам, платил? Амарова мочкануть не смогли. «Дачу» проспали. Что это за работа такая?

Влад не ответил.

– Продали меня, – вздохнул Бандера. – Знал, что продали. Давно знал. Никому доверять нельзя, Рейнджер.

– Вам придется довериться мне.

– Тебе – можно, – кивнул Бандера.

– Что, взор чистый?

– Просто ты приехал уже после того, как у меня стукач завелся.

Влад не стал говорить о том, что обнаружил Летчика с ножом в спине. Это означало одно – кто-то из своих убрал дежурного, после чего проникновение на территорию стало делом техники. Но Бандере пока знать об этом необязательно.

– «Дачи» теперь нет, – сказал Влад. – Контракт разорван?

– Нет, вояка. Не разорван. Я такие вещи не забываю. Ты теперь мой племяш названый.

– Я не вор, чтобы такой чести удостоиться.

Назваными племяшами обычно воры называли преемников. На преемника Влад никак не тянул по той причине, что не имел никакого отношения к воровскому миру.

– Ты, считай, в деле. Очень большое дело. Очень большие деньги. Не представляешь, насколько большие.

– Багамы и яхты, – криво улыбнулся Влад.

– И это тоже. За меня только держись. Верность храни. А набедокуришь – не взыщи, я тебя как дядька родной накажу. По-родственному. Но сначала нам выбраться отсюда надо. А потом посчитаться с теми, кто доброту человеческую забывает.

– Выберемся.

– Только бы «берлогу» они не нашли. «Дача» – черт с ней. Добра этого… А вот «берлога».

– Что за «берлога»? – спросил Влад.

– Не твоего ума дело… Знаешь, тут где-то недалеко поселок Каменки. Там у меня схрон. О нем никто не знает.

– Пятнадцать километров до них. И дорога – пригорки да бурелом. Ничего, босс. Там, где черт сломает ногу, ВДВ найдет дорогу. К утру будем. Подъем. – Влад встал и закинул на плечо автомат. Бандера свое оружие потерял в канализации. – Я сейчас первый номер в группе…

– Я вас люблю! – привычно послала Люда Кош воздушный поцелуй визжащей толпе.

Эх, провинция. Здесь все отдает вторичностью. И толпа не такая отвязная, как в Москве. И визжат не так сильно. И любят ее не так крепко. Но все-таки визжат. Все-таки любят.

– Семиозерск – лучший город в мире! – Еще один воздушный поцелуй. И «чтоб он провалился» – это уже не для публики, это про себя.

Новый тысячеголосый визг восторга. «Почему жители таких дыр считают, что их города лучшие? – подумала Люда, кланяясь. – Почему они вообще считают, что это города, а не помойки?»

Цветы, восторженный свист, аплодисменты. Все, на сегодня хватит. Люда сошла со сцены.

После небольшого перерыва пипл насладится своим драгоценным «голубым» Иваном Пениным. Давид, зараза такая, все время ставит его после нее. И народ бьется в истерике, сопли пускает. Девки лифчики на сцену бросают и на полу корчатся. «Голубых» вообще почему-то больше любят. И любят их девки-соплюшки…

– Искренне хлопают, – умилился Пенин, стоящий за кулисами, и всплеснул руками.

– А ты откуда знаешь? – возмутилась Люда.

– Я чувствую публику.

– Ну да. Такие, как ты, вообще лучше чувствуют…

– Да, – согласился Пенин.

– Задницей, – добавила Люда.

– Фу, – брезгливо поджал губки Пенин. И пригладил бархатный пиджак на груди.

Он подошел к зеркалу, поправил прическу, повел широкими плечами. Странно, внешне он весьма походил на благородного героя, на настоящего мужчину, которому впору осваивать Дикий Запад или стоять на капитанском мостике ломящегося через шторм брига. А он задницей вертит и цветочки нюхает, закатывая глаза.

– «Мы провели с тобою ночь», – замурлыкал он под нос, поглаживая перед зеркалом свежевыбритую щеку.

Люда Кош бросила на него презрительный взор, поборов в очередной раз привычное желание отвесить ему пинка по обтянутому тесными брюками заду.

На сегодня работа закончена. Быстрее в гостиницу. В ресторан. Насладиться хорошим ужином. Так, будто ее не торопит ничто. Потом подняться в номер. А там…

Люда блаженно зажмурилась.

Прилетела она в город два дня назад. Когда закончилась свистопляска с багажом, она уже окончательно пришла в себя после таблетки «елочки». Она научилась приходить в себя и выглядеть сносно после пика наслаждения, которое давало зелье.

Ее встретил Давид, без заезда в гостиницу потащил на официальные визиты. Сначала к представителю принимающей стороны. Затем – на прием в представительский особняк администрации области в центре Семиозерска – к исполняющему обязанности губернатора области Гопману.

Гопмана Люда помнила по его участию в акции «Музыка и демократия» во время знаменитых предвыборных гастролей девяносто шестого года. Тогда он еще не дослужился до вице-губернатора, а был бойким мальчиком – функционером демократической партии. Запомнила она его масленый взор, который не могли скрыть очки. Глаза шарили по ее телу – бесстыдно и настойчиво. Но дальше тогда не пошло. Он приклеился к какой-то девице из сопровождения Пенина, и та после сетовала, что он полный извращенец.

Взгляд его нисколько не изменился – все так же бесцеремонно шарил, безуспешно пытаясь проникнуть за вырез и приподнять юбку. Слава те господи, телекинезом вице-губернатор не владел. Зато он владел плавной, журчащей, ни к чему не обязывающей речью. В представительском зале, оформленном в аляповатом безвкусном купеческом стиле девятнадцатого века, в присутствии телегруппы и нескольких журналистов он напомнил о заслугах Люды перед демократией, пространно и неубедительно порассуждал о том, как областные власти заботятся о культурном досуге молодежи и стараются выделять деньги на искусство. Напомнил и о важности акции «Рок против наркотиков», поскольку карательными мерами наркозаразу не побороть, она результат духовного вакуума, который и призваны заполнить деятели поп-культуры. Он говорил-говорил-говорил – минут двадцать без запинки и перерыва.

Когда Люда, немножко ошалевшая от этого словесного потопа, выходила из особняка, она так и не поняла, чего ему было нужно.

– И зачем это? – спросила она Давида.

– Визит вежливости, – охотно пояснил продюсер. – И надо бросить кусок местным газетенкам. Реклама, Людочка, реклама.

– У тебя совсем чердак съехал с этой рекламой.

– А ты думаешь, на концерты ходят, чтобы тебя слушать? Пипл ходит на них, потому что ему вдолбили, что в этом его, пиплово, счастье.

– Я – певица. Поэтому на меня ходят.

– Ты, главное, не волнуйся, Людочка, – погладил ее по руке продюсер, как врач-психиатр, соглашающийся с бредоподобными фантазиями пациента, чтобы не злить его.

– Давид, ты сволочь!

– Не трать нервы. Теперь в гостиницу.

В «Интуристе» ей отвели «люкс» – меньшее звезде и предлагать грешно.

– Вонючий притон, – заключила Люда, осмотрев просторный номер из нескольких комнат, шедших анфиладой, как казарма.

Гостиница оказалась древняя, с лепными потолками высотой метров пять, со скрипучей мебелью и старой сантехникой, без розового кафеля и гидромассажа. И Люде здесь активно не понравилось.

– Скромность – не порок, – хмыкнул Давид. – У меня, кстати, номер в три раза меньше.

– Тебе вообще собачьей конуры хватило б.

– Тебя в ней держать?

– Пошел ты на х… Зае…л, срань тропическая!

– Доброй ночи, крошка.

Он ушел. Люда осталась одна. Близился вечер. И она начинала нервничать.

Дозы ей пока не требовалось. Хватало двух часов кайфа в самолете. Но завтра ей понадобится доза непременно. Последняя таблетка ушла. А если Жиган не появится? Животное! Просила она его побольше оставить, а он ухмылялся, твердил что-то об обуздании желаний.

«Жиган, скотина, появись», – молила Люда…

Нет. Телефон молчал. В дверь не стучали. И как его искать здесь – она не знает.

«Ну, Жиган, умоляю, приди».

Люда упала на кровать, закусила подушку. Она не испытывала физической ломки. Но перспектива остаться завтра без таблетки наполняла ее холодом. Ей хотелось вопить от этой мысли. На людях она забывалась. В одиночестве наваливался самый большой ужас, какой только может быть в жизни, – остаться без «елочки».

Жиган позвонил в девять.

– Ты знаешь, что я пережила, мерзавец? – завопила она в телефон.

– Знаю, – спокойно ответил он.

– Так вези быстрее.

– Я подумаю, – сказал он.

– Как подумаю?!

– На досуге.

– А…

– Я не люблю, когда женщины кричат.

– Жиганчик, дорогой. Извини. Ну что мне сделать, чтобы ты простил? Ну пожалуйста.

– Надоела ты мне.

– Жиганчик… Пожалуйста. Я не выдержу.

– Переходи на «Мальборо».

– Я умру!

– Я пошутил. Жди.

Люда ударила трубкой об аппарат так, что по пластмассе прошла трещина. Повалилась на широкую двуспальную кровать. Завыла волком.

– Мерзавец!.. Сволочь!.. Цыганская рожа!

Жиган появился через час. Как всегда, улыбающийся, довольный и собой, и жизнью вообще.

– Привез?

– Дорогуша, я тебя когда обманывал?

– Где?

– Вот.

Он вытащил из кармана коробочку с тремя таблетками.

– Дай.

– А ты попляши.

– Я серьезно.

– И я серьезно.

– Ну.

– Пляши.

Люда зажмурилась. Изобразила па.

– Быстрее.

Она закружилась по комнате быстрее.

– На пол.

Она легла на ковер.

– Встань.

Она встала.

– Запыхалась?

– Жиганчик.

– Ты теперь будешь делать только то, что я говорю.

– Да.

– И это навсегда. Без меня ты «елочку» нигде не найдешь.

– Я знаю.

Не впервой. Тогда, в Москве, он заставлял ее ползать на коленях. Здесь – плясать. И на его стороне сила. На его стороне – «елочка».

– На пол, – приказал он, наслаждаясь своей властью, улыбаясь.

Она легла.

– Поцелуй ботинок.

Она поцеловала. Самое интересное, нравственно это ее никак не задевало. В этом мире Люда жила чисто автоматически. Чтобы получить доступ в свой мир, она готова была на все.

На следующий день у нее намечено два концерта. А вечером ее ждала таблетка.

И вот прошел следующий концерт. А дальше – ужин и опять долгожданная таблетка.

Бандера отбросил на пол газету, в которой описывалась бойня в Болотникове. В статье содержалось множество несуразностей. Версии выдвигались обычные – мафиозные разборки, передел сфер влияния, а также привычные причитания: «как мы до такого дошли», «великая криминальная революция».

Бандера и Влад отсиделись в убежище в Каменке, а потом добрались до Москвы. Обосновались они в съемной трехкомнатной квартире в Строгине. Бандера не собирался из нее вылезать, пока окончательно не разберется в ситуации и не продумает, как ею овладеть.

Меньше всего Владу нравились его нынешние обязанности – быть нянькой при беглом воре в законе, по пятам которого идут киллеры. Но никуда не денешься – надо соответствовать роли. Желания Влада сейчас неважны. Неважны его эмоции. Побоку воспитание. Забыть о представлениях – что такое хорошо и что такое плохо. Он сейчас как механизм – предельно функциональный, делающий только то, что нужно. Надо будет для дела – заслонит Бандеру грудью и завалит его врагов. А если ситуация изменится – ни секунды не думая, разрядит в его череп пистолет. Правда, последнее сделает все же с удовольствием: он ненавидел бандитов священной ненавистью человека, выбравшего своей путь – защитника других людей. В общем, надо быть зомби. Человеком-поленом… За это Влад особенно ненавидел операции по внедрению. Насколько легче в лихом бою, когда душа поет, когда боевой кураж и схватка лицом к лицу…

Все попытки вора в законе выйти на контакт с «берлогой» не увенчались успехом. Это означало одно – лаборатория тоже захвачена.

Бандеру мучил вопрос: как могло случиться, что одновременно враг ударил по «даче» и по лаборатории? С самого начала задумывалось так – часть команды работает на производстве, часть – на «даче», и друг о друге они ничего не знают. Так как же ушла вся информация? Кого подозревать, если всей ее полнотой обладал он один. Себя?

В голову ничего не приходило путного, кроме того, что у врагов имелось два источника – и там, и там.

Существовал еще один вариант – самый худший. Его могли продать ближайшие компаньоны. Те, с кем он затевал это дело. Ничего удивительного в их поступке он не находил. Но что их толкнуло на это?

Что у него осталось? Вояка, который вытащил его из пекла. Несколько контактов, на которые выходить можно только с большой оглядкой.

Нет, все не так плохо. Остались захороненные деньги – и немалые. Остались счета в банках, о которых не известно никому, кроме него. Но это все мелочь, все это средство для достижения одной цели. У него осталась одна вещь. Главная.

Что теперь? Устроить Амарову и его приближенным большую резню? Технически сложно. И что это изменит? Секретом «елочки» теперь владеют две стороны. И начнется обычная конкурентная борьба с падением цен, взаимоуступками. Это выгодно покупателям. И невыгодно продавцам.

На второй день пребывания в Москве Бандера вышел на связь с одним своим человеком, которому поручил узнать о состоянии груза на складе в Мытищах.

– Что там? – гаркнул Бандера в трубку сотового телефона.

– Я выяснил, – быстро затараторил человек. – Груз забрали.

– Что ты мелешь?

– Несколько дней назад вывезли.

– Кто?

– Жиган.

– Ах, Жига-ан, – протянул Бандера.

Двенадцать миллионов долларов – именно такова стоимость остатка товара, который Жиган вывез, когда ездил в Москву на переговоры с американцем.

Через два часа Бандере удалось дозвониться до своего незасветившегося помощника в Болотникове. От него узнал, что на «дачу» налетела милиция со всей области. Ждут еще и из Москвы. Город стоит на ушах. Прокурорские и эмвэдэшники, похоже, планируют копать глубоко. Братва в городе ушла на дно и не высовывается. В следственно-оперативную группу посыпались жалобы о творившихся в Болотникове безобразиях. Начальник РОВД Тетеренко отстранен от должности.

– На адресе возник Алтаец, – напоследок сказал помощник.

– Выбрался, сученыш.

– Прихватил на хате какой-то пакет и исчез. И еще – возникал Жиган.

– И того и другого – на вилы! – заорал Бандера.

– Но…

– Хотя… Попытайтесь их за хобот привести. Особенно Жигана. Живьем, сученыш, нужен.

– Бандера, ты не понимаешь. Мы сейчас сидим по углам. И не можем ничего!

– Ладно, до завтра. – Бандера отложил трубку сотового телефона. – Жиган и Алтаец объявились, – сообщил он Владу.

– Выбрались с «дачи»?

– Точно кто-то из них стукач. – Бандера задышал чаще, засипел. – Ничего, еще не вечер…

Люда пообедала в ресторане неторопливо, вся в предчувствии неземного удовольствия. Расплатилась. Поднялась в номер. Переоделась в халат. Положила перед собой таблетку. Включила телевизор.

«В прошлую ночь в Болотникове произошла настоящая бойня, – быстро и напористо вещал худосочный диктор областного телевидения в старомодном костюме. – Милиция, прибывшая на территорию бывшей загородной обкомовской резиденции, обнаружила там семнадцать трупов с огнестрельными ранениями. Это место стало полем настоящего сражения. Резиденцию снимало общество с ограниченной ответственностью «Чайка». Местная милиция утверждает, что никакой тревоги новые обитатели партийных владений не внушали».

– О, – покачала головой Люда Кош, то ли одобряя, то ли возмущаясь происшедшим. По большому счету и Болотников, и обкомовская резиденция, и семнадцать хладных трупов ее не волновали. Ее не слишком тронуло бы, даже если бы там обнаружили трупы ее родственников. Какие незначительные мелочи волнуют людей! Есть вещи куда важнее.

Например, две таблетки, лежавшие перед ней. Сейчас одну она проглотит. Останется еще одна. Всего одна. А потом? Опять муки беспокойства. Тяжесть ожидания звонка Жигана. И готовое овладеть ею отчаяние.

Она замерла и просидела несколько минут.

Прозвенел звонок.

– Але! – воскликнула она.

– О, Люда, ты мне рада, – послышался ненавистный голос Давида.

– В реанимации я тебя рада видеть.

– Злая женщина… У нас завтра в одиннадцать утра выезд на благотворительный концерт в Голубятниково. Народ ждать будет.

– Ага. Сядут два жида в три ряда.

– Не забудь, Люда.

– Не забуду.

Она повесила трубку. Потянулась к таблетке. Тут послышался звонок. Голос у Жигана встревоженный.

– Ты еще в норме?

– Да.

– Подожди меня. Я сейчас зайду.

Он появился через десять минут. На этот раз не улыбался привычно. По-видимому, запасы оптимизма, казавшиеся у него неистощимыми, сегодня оставили его. Он был чем-то сильно озабочен. На щеке его краснела длинная глубокая царапина.

– Что с тобой? – спросила она.

Ее искренне беспокоило состояние Жигана. Ведь он, как швейцар, отворял ей двери в сладостный мир.

– Ну что, Люда. Придется тебе платить за мою доброту.

– Сколько?

– Какая пошлость. Все толкуют о деньгах. А я говорю об услуге.

– Но…

– Заплачу тебе по старой цене. – Он положил ладонь на таблетку на столе, и Люда подалась вперед. – «Елочкой». Нет – так до свидания. Неволить не стану.

– Я согласна.

– А на что – даже не спросила.

– Согласна! – повторила Люда.

– Конечно, согласна, – улыбнулся Жиган своей обычной обезоруживающей улыбкой.

– Ты знаешь, сколько мне исполняется, сынок? – спросил Амаров, оторвавшись от бухгалтерских документов «Гянджи», которые он изучал.

– Обижаете! – воскликнул Шарифов. – Пятьдесят.

– Мне исполняется пятьдесят, Сахиб. Представляешь, полсотни.

– Это не возраст. Это еще молодость.

– Лесть сладка, но лжива. Круглая дата, сынок. Грех сидеть в четырех стенах.

– Устроим все лучшим образом. На даче мы…

– Нет, – прервал своего помощника хозяин. – Не пойдет. Люди спросят: от кого прячется Амаров в свой юбилей?

– В узком кругу друзей за городом – теплее обстановка.

– Нет. Я хочу юбилей в «Интуристе».

Шарифов поморщился и осведомился:

– А безопасность?

– Это твое дело. Пусть видят – Амаров честен. Открыт всем. Ему некого бояться.

– С безопасностью возникнут проблемы.

– Твои, сынок, проблемы. Не мои.

– Но Бандера…

– Пока он не опасен. Ему нужно собраться с силами. Понять, что он потерял. И что у него еще осталось… Кстати, ничего не слышно о нем?

– В Семиозерске его нет.

– Ты так уверен?

– Я бы знал, если бы он находился здесь. После того как мы разорили его дом, нам удалось привлечь на свою сторону и его людей.

– Я слышал. Что о его ближайших друзьях?

– Алтайца видели в Семиозерске.

– Как наш Зейналов?

– Отошел на позиции, как уговаривались. Он хорошо поработал.

– Хорошо? Как он сумел упустить всю верхушку «бандеровцев»? Ты мне объясни, я, может, что-то не понимаю.

– Прокол.

– Прокол в шине бывает…

– Кстати, Зейналов потерял троих убитыми. И он очень зол.

– Не мы виноваты. Но мы возместим потери. По самому высокому тарифу.

– Он осведомлен об этом.

– И готов работать вновь?

– Готов.

– Возможно, работа будет.

– Ровшан Магомедович, все-таки насчет юбилея…

– Вопрос решен, сынок, – отрезал Амаров. – Или ты хочешь сказать мне, что я не прав?

– Как можно?

Шарифов знал: убедить хозяина изменить его планы невозможно, если того захватила какая-то идея. Он хотел поработать на публику. На то у него имелись какие-то свои, тонкие соображения. И возражать тут бесполезно.

– Нужно составить список, кого пригласить, – сказал Амаров. – Это очень деликатное дело. Никого не забудь. У тебя память хорошая. Чтобы никто не обиделся.

– Сегодня сделаю.

– Сделай, сынок. – Амаров отодвинул от себя пачку надоевших документов. – Устал я.

Он нажал на кнопку дистанционного пульта. Заработала видеодвойка. Он выключил звук. На экране возник клип с Людой Кош. Люда безмолвно, как рыба, разевала рот.

– Блондинка. И какое тело, – мечтательно протянул Амаров.

– Все взяли? – еще раз осведомился Шарифов, когда разгрузили «КамАЗы». В просторном помещении его слова отдавались гулко. В открытые двустворчатые ворота ангара глядело утреннее солнце, в его лучах искрилась мелкая пыль. Пахло бананами, бензином и гнилью. Вдоль стен на десятки метров тянулись картонные и деревянные ящики, а также прикрытые брезентом бесформенные предметы неизвестного назначения, похоже, сенокосилки. Их было много, но недостаточно для того, чтобы заполнить огромное пространство хотя бы на четверить.

– Все, – проинспектировав богатство, резюмировал Рамиров. Хаотично расставленное в центре ангара рядом с двумя старенькими «КамАЗами» оборудование сейчас походило на груду мусора.

– Похоже, что все, – подтвердил Кохман.

Аппаратуры для производства «елочки» требовалось не так много. Но она была дорогостоящая, уникальная, некоторые приборы в штучном исполнении, не имеющие аналогов. Решено было разместить ее на давно приказавшей долго жить фабричонке, принадлежавшей теперь одному из подконтрольных азербайджанской общине товариществ с ограниченной ответственностью. Еще недавно помещения использовались под склады для бананов. Потом здесь разместился небольшой водочный заводик, откуда в ларьки поступали «Распутин», «Кристалл», финская, американская, корейская – какая душе угодно водка, приготовленная из разбавленного водопроводной водой плохо очищенного спирта. У этой отравы было одно преимущество – люди от нее сразу не дохли, как от другой подобной продукции. По ряду причин пришлось перебазировать заводик в другое место. И опять на склады вернулись азербайджанские бананы.

У объекта имелся ряд достоинств. Он находился сразу за городом, о нем мало кто знал. И здесь находились бомбоубежища, вырытые в шестидесятые годы, куда должны были при атомной тревоге прятаться жители поселка.

– Сколько нужно дней, чтобы ввести линию? – спросил Шарифов.

– Пять-шесть, – прикинул Рамиров, разглядывая в беспорядке сваленное на бетонном полу в ангаре оборудование. Слава богу, все оно было целым. Теперь его оставалось перетащить в подвальное помещение. Эта работа ложилась на плечи дюжих азербайджанцев – бандитов роль грузчиков не прельщала и откровенно злила, однако с Шарифовым спорить никто не решался.

Рамирова все еще время от времени била нервная дрожь, но в целом он уже овладел собой и раздумал помирать от кондратия. Он остался жив, и это уже стоило немалого. Надо только в очередной раз доказать свою необходимость. И выжить…

– Пять-шесть дней, – прикинул Шарифов. – А не многовато?

– Издеваешься? – поддержал Рамирова Кохман. – Быстрее не выйдет. Нельзя так обращаться с оборудованием. Порубили кабели и провода, повредили несколько хрупких деталей.

– Не было времени на ювелирную работу.

– Но сейчас есть?

– Мало.

– Тогда найдите кого другого, – встал в позу Рамиров, уже сообразивший, что замену ему найти нелегко.

– Ладно, работайте, – кивнул Шарифов.

– Зря вы Леху убили, – вздохнул Рамиров, лицо его омрачилось. – Лаборанты бы сильно помогли.

– Ничего. Это не штучный товар, – отмахнулся Шарифов.

– Товар, – горько усмехнулся Рамиров.

– Все, за дело.

Так Кохман и Рамиров стали работать бок о бок. Поселившись в подвальных помещениях, они восстанавливали оборудование – подключали, проверяли, тестировали. Сперва Рамиров настороженно отнесся к товарищу по несчастью. Но вскоре понял, что его коллега – такой же бедолага, оказавшийся в плену и имеющий не слишком большие шансы выбраться из этой передряги.

– Ты где работал в «берлоге»? – спросил Рамиров.

Они как раз монтировали похожий на бочку, утыканную штырями, синтезатор – основной блок для производства «елочки».

– Отдел наблюдателей института. – Кохман подправил что-то паяльником. – У Алексеева.

– Не помню тебя.

– Я работал с группой Малинина. Ты же знаешь, две зоны не соприкасались. Вы тащили самую секретную тему.

«Берлога» делилась на две части, в каждую раньше полагался свой допуск. Поэтому часто сотрудники в одном секторе не предполагали, что уже год работают рядом со своим однокурсником, что-то творящим в другом секторе.

– А, – протянул Рамиров.

– А я тебя помню. Один раз видел. Кстати, как «берлогу» к рукам прибрали?

– Понятия не имею. Года четыре назад пошли разговоры, что дотации порезаны, темы прикрыты. И это когда почти все закончили. Надо было возвращаться в Москву.

– Не хотелось?

– Ненавижу Москву! Она меня выдавила, как прыщ! Я там инородное тело! Чем мне там заняться? Слоняться по улицам? Побираться? Мне там нечего делать!

– Синдром ясен. Страх большого города.

– Ну, – замялся Рамиров.

– Все понятно.

– Ничего тебе не понятно!

– Ладно, ладно, – успокоительно произнес Кохман. – Спокойствие, только спокойствие, как говаривал Карлсон на крыше.

– Извини. – Рамиров приладил кожух на место и начал завинчивать гайку. – Ну а потом военную охрану сняли. Нам велели сдавать дела. Эвакуировали часть оборудования. Но моя группа оставалась. Постепенно ребята убыли в Москву. И остался я один. А потом пришли новые хозяева.

– И ты стал служить им?

– Да.

– Бандитам?

– А поймешь, где сегодня бандиты? Сегодня бандитизм – образ жизни. Я работал. Меня больше ничего не интересовало.

– «Елочка» – наркотик необычной силы.

– Мне ли это не знать. Идея возникла у нас – создать препарат, способный подавлять эмоции куда лучше транквилизаторов, не затрагивая работоспособность человека.

– Равнодушный, отлично соображающий биоробот?

– Да. Управляющий самолетом. Или атомной станцией. Где велики нервные перегрузки. При этом эффект должен быть легко обратимым, желательно без побочных действий. Но с самого начала нас занесло не туда. Мы зашли слишком далеко.

– Как они смогли захватить «берлогу»?

– А как они смогли захватить всю промышленность? Они все могут. У мафии сегодня столько денег, что можно космос осваивать и базы на Луне строить. Только лунные базы им не нужны.

– Им нужна «елочка».

– Именно.

– И мы будем работать на азеров, – горько произнес Кохман.

– Придется. Мне-то все равно. Можно подумать, тебе не все равно?

– Мне уже давно все до лампады. Когда тебе плюют в морду и не дают вытираться, ты сначала возмущаешься, все внутри кипит. А потом привыкаешь. И искренне благодаришь, когда тебе дадут после полотенце, чтобы вытереться. С собственным достоинством расстаешься быстро. И, как правило, безвозвратно.

– Если оно вообще есть на свете, это пресловутое достоинство… Мы – никто. Как специалисты мы нужны только этим типам. И спасибо им за это… Ну, допаял? – осведомился Рамиров.

– Да.

– Давай тестировать.

– Включай, – сказал Кохман.

Шарифов поднял всех своих людей. Головная боль – вот что такое это мероприятие. Он договорился с РОВД об усиленном наряде – намекнул на возможность теракта и покушения вблизи «Интуриста». Кому охота такое ЧП? Еще Шарифов подогнал бойцов из «Каймана» – своего частного сыскного агентства. Его люди толкались на кухне, следя за приготовлением блюд, чем страшно раздражали поваров. Но вдруг кто подсыплет стрихнин?

Шарифова очень беспокоила возможность покушения. Он не сбрасывал со счетов Бандеру.

Сперва юбилей хотели праздновать в Красном зале, но оказалось, что места там не хватит. Несколько длинных столов едва вмещали всех гостей.

Шарифов добросовестно отнесся к выполнению порученного задания – собрать всех уважаемых людей. Их оказалось немало. Директора магазинов и председатель совета директоров банка «Агат», народный артист из областного драмтеатра и заместитель директора облтелевидения. Из областных властей, из правоохранительных органов, где у Амарова тоже было немало друзей – уважаемых людей, не пришел никто. Юбиляр не обиделся. Дружба – дружбой, служба – службой.

– Немало нас, детей гордого азербайджанского народа, в этом городе, который стал для нас родным, – горячо говорил председатель правления банка. – В суете будней нелегко сохранить наши традиции, зато легко забыть друг о друге, о нашем братстве, забыть о взаимопомощи. У каждого свои дела. Свои проблемы. Но есть люди, которые объединяют нас. Которые всегда готовы дать добрый совет. Которые просто улыбнутся, когда тебе трудно, и на душе станет теплее. И этот человек – всеми любимый юбиляр. Пятьдесят – не возраст. Пью, чтобы было два раза по пятьдесят. И чтобы в тот юбилей мы снова собрались здесь и расцеловали бы нашего родного Ровшана, как я это делаю сейчас. – Банкир встал, подошел к Амарову и расцеловал его.

– Ай, молодец. Ай, хорошо сказал, – улыбался тот, смахивая навернувшуюся слезу.

– Это ты молодец, Ровшан. Не было бы все это правдой, не повернулся бы язык сказать такое. Но эти слова – от души.

– Я знаю, Аслан. И я тебя люблю, как и всех вас.

Амаров опрокинул бокал. Банкир тоже осушил его и с размаху грохнул об пол.

– По русской традиции на счастье!

– На счастье! – Амаров тоже шарахнул бокал.

Полетела и другая посуда. Пол усеяли осколки, официанты стрелой полетели за новой посудой. Они знали, что внакладе не останутся.

Не секрет, что у различных диаспор в России лучше всего прививаются те русские традиции, которые касаются пития. Аллах запретил правоверным пить вино. Но ни слова не сказал о водке, коньяке и виски.

Здесь собрались солидные мужчины, большинство из них имело смуглую кожу, некоторые по старинке сверкали золотыми зубами. Понимающий толк в «прикидах» мог бы полюбоваться на дорогие строгие костюмы, сшитые у лучших портных или купленные в дорогих магазинах, на прически, сделанные в элитных парикмахерских. За столом сидели женщины, хотя это нарушало восточные традиции – слабому полу нечего делать за столом, где празднуют мужчины. Но Россия трансформировала и эти традиции, смягчала их. Женщины были по большей части полные, увешанные золотом, злоупотребляющие косметикой, в тяжелых дорогих платьях.

Для Шарифова праздник был не в праздник. Он носился вихрем – проконтролировать подачу блюд, начесать холку нерадивым исполнителям, проверить охранников, обеспечить выпивку. Мусульмане предпочитали водку и коньяк хороших марок.

Праздник развивался по своим законам. Сперва гости чувствовали себя несколько скованно, натянуто обращались друг к другу: «а не подадите ли салатика», «нижайше благодарю».

После третьей рюмки речи стали длиннее, улыбки шире. Послышались шутки. Еще несколько рюмок – и начнутся фривольные анекдоты, не менее фривольные воспоминания. А вот до стадии выяснения отношений не дойдет. Не тот случай. В этом обществе все знали меру. И все уважали хозяина. А нет крепче уважения, чем то, которое основано на незыблемой зависимости.

В тот вечер в ресторан попасть было нелегко – не у всех получалось. Но у Люды Кош, естественно, никаких осложнений не возникло. Она сидела за столиком в углу и без всякого вкуса жевала своими новыми металлокерамическими зубами, за которые отдала шесть тысяч баксов, антрекот. Она любила антрекоты с кровью. И с картошкой фри. А еще с маринованным огурчиком и со стаканом красного вина.

Веселившаяся, занявшая полресторана шумная компания ее раздражала. Насмотрелась она на таких гуляк во всех московских кабаках. Они славословили, неискренне пели дифирамбы юбилярам, которых мысленно посылали ко всем чертям, изливали на них центнеры патоки льстивых и пустых слов. А виновники торжества со слезами радости на глазах верили во всю эту чушь. Противно.

Люда отхлебнула большой глоток вина и вонзила зубы в непрожаренное – по ее вкусу – мясо.

Амаров принимал поздравления, расцеловывался со всеми – с мужчинами, женщинами. И ронял мужскую слезу. Но Люда ошибалась в своих умозаключениях. Глава азербайджанской общины прекрасно знал цену каждому тосту и каждому тостующему. Понимал, как эти люди относятся к нему – кто из льстецов его ненавидит, кто желает его смерти, а кто, наоборот, молится, чтобы он прожил как можно дольше – но не от любви, а от той же выгоды. Он не верил ни в дружбу, ни в любовь. Он верил в преданность, основанную на невозможности предательства, которое обошлось бы очень дорого. Искусство управлять – это искусство делать предательство невыгодным.

Юбиляр пил немного. Он расслабился в минутную передышку между тостами и сидел, задумчиво обводя глазами публику. Он задумался о том полтиннике, который ему стукнул. Не так много. Но жизнь давно перевалила за середину. И где-то там маячит она, смерть. Амаров не считал себя слишком набожным, но предчувствовал – там, за порогом, что-то есть. И что встретит его там? Действительно ли там воздастся по заслугам? И по каким его заслугам воздастся особенно?

– Дай я тебя расцелую, дорогой друг, – полез к нему лобызаться народный артист – седой статный мужчина, снявшийся в главных ролях в десятке художественных фильмов.

– Ай, дорогой, спасибо, что пришел, – произнес юбиляр. Артист прилетел прямо из Москвы, не пожалел времени и денег.

– Ровшан, ты мой друг, – всхлипнул уже прилично налакавшийся народный артист, чмокнув Амарова в щеку.

Пока народный артист, как массажист, охлопывал его по плечам и спине, Амаров обвел глазами зал. И на миг оторопел.

Она! Ее голос: «Эти милые кудряшки»! Пустая, никчемушная песня. Пошлые слова. Но эта мелькнувшая на экране изогнутая спина! Эта нежная грудь!

Амаров зажмурился.

– Если что – я всегда, – в излюбленном стиле растрогавшихся русских пьяниц что-то заливал народный артист.

– Извини, мне нужно дать указания. – Амаров обогнул артиста и направился к Шарифову.

Тот разговаривал с метрдотелем.

– Сахиб, подойди сюда, сынок.

Шарифов что-то сказал метрдотелю и быстро подскочил к хозяину, как хорошо дрессированная собачонка.

– Слушаю, Ровшан Магомедович.

– Посмотри, – кивнул Амаров в сторону Люды Кош. – Видишь?

– Певичку? – спросил Шарифов. – Она живет в этой гостинице.

– Я хочу, чтобы она праздновала этот вечер с нами.

– Попытаемся.

– Попытаемся? – удивился Амаров.

– Сделаем.

– И без грубостей. Женщина должна чувствовать себя хозяйкой, королевой, предметом почитания.

– Почувствует, – заверил Шарифов и подозвал одного из своих людей. Что-то прошептал ему.

Тот вышел. Появился через десять минут. Кивнул Шарифову. И подтащил к столику певицы две корзины с розами и гвоздиками.

– Это что? – удивилась Люда.

– Приказано, – сказал человек.

Шарифов подсел к ней за столик.

– Не подумайте дурного, – сказал он.

Люда окинула его взглядом. Мужчина ей понравился – атлет с красивым восточным лицом. Она не испытывала предубеждения к кавказцам. По практике знала, что в постели они дадут фору любому русскому мужику.

– Это не от меня. Это от Ровшана Магомедовича.

Люда приподняла вопросительно бровь.

– От нашего юбиляра.

– Передайте ему спасибо. Так все поют сладко – можно подумать, его тут любят, – неприветливо улыбнулась певица.

– Еще бы не любить. Он хозяин этого города.

– Мэр? – удивилась Люда.

– Кто такой мэр? Тьфу. Амаров – этим все сказано. И он приглашает вас за стол.

– Но…

– Отказываться невежливо. Знаете, смертельная обида.

– Слушай… – попыталась вспылить Люда.

– Люда. Сделайте приятное человеку в день юбилея. Он ваш горячий поклонник. У него есть видеозаписи со всеми вашими клипами.

– Врешь ведь.

– Клянусь хлебом… Не отказывайте. Посидите просто за нашим столом. Пожалуйста.

Певица кивнула, поднялась со стула и направилась к гуляющим.

– Подарок небес! – Амаров просветлел ликом, проворно встал, поклонился, поцеловал Люде ручку.

Певица села рядом с ним.

– Прошу внимания, – сказал юбиляр, поднимаясь.

Застольные разговоры затихли.

– Наше общество почтила своим присутствием гостья из Москвы. Прекрасная певица. Талантливейший человек. Очаровательная женщина. Люда Кош.

Раздались аплодисменты. Аплодировали с пьяным энтузиазмом.

– Этот бокал я хочу поднять за нее. Ее песни известны всем. Мы привыкли видеть ее по телевизору. И сегодня я хочу разбить свой телевизор, пусть это и «Сони». Разобью – и рука не дрогнет. Поскольку вижу – и сотой доли красоты не может передать этот ящик! За вас, Люда!

Певица встала. Чокнулась с ним.

– У нас традиция. – Амаров чмокнул ее в щеку.

– Спасибо. – Люда расцеловала его три раза.

Амаров так и прилип к певице. При желании он становился умным и обаятельным собеседником. Кавказскую простоту и наивность как рукой сняло. Он знал, как обращаться с женщинами. Люда ощущала исходящие от этого человека флюиды – власти, денег, несгибаемой воли.

Время летело. Вечер заканчивался. Появился помощник Шарифова и что-то передал ему. Тот отозвал хозяина и сунул это нечто ему в руку.

– Мне пора, – начала было Люда Кош.

– Подождите. У меня для вас сюрприз. Сейчас провожу гостей, и мы еще поговорим.

Большинство гостей разошлось, остальные тоже собирались покинуть зал. Амаров расцеловался с банкиром, потом с народным артистом. И вернулся к певице.

– Возьмите. Просто на память. – Он протянул ей коричневую коробочку.

Она раскрыла ее и увидела на бархате кольцо с камнем.

– Бриллиант?

– Не цирконий же. Я слишком уважаю вас, Люда, чтобы преподносить дешевку.

– Но как…

– Никаких «но». Не принято отказываться от подарков, преподнесенных от чистого сердца. От чистого сердца – это когда за подарок ничего не ждут взамен.

Юбиляр лукавил. Ждал он взамен кое-чего. И знал, что ему не откажут.

Через полчаса он появился в номере Люды Кош. Рядом с номером сновала охрана. Шарифов нервно прохаживался по коридору.

Бандера дозвонился до своего человека в Семиозерске. Тот сообщил, что с ним вышел на связь чудом спасшийся от киллеров Жиган, оставил номер нового мобильника и просит разговора.

Вор в законе быстро нащелкал на мобильнике номер. Действительно, ответил Жиган собственной персоной.

– Бандера, ты жив! – восторженно заорал он.

– А ты на что надеялся, сука?

– Я сука?! Я?! Это Алтаец сдал нас! Он сука!

– Да что ты говоришь, – язвительно произнес вор в законе.

– Ты думаешь на меня, Бандера! А это Алтаец. Я тебе говорил – нельзя на «автоматчиков» делать ставку!

– Чем обоснуешь базар?

– А кто так мог нашу охрану снять? Те твари прошли по территории, как по Бродвею.

– Ты сам-то каким фартом выбрался, Жиган?

– Стрельба началась. Мне в комнату граната залетела. Но я рванул через другое окно. И дунул прямиком через парк… И я сам видел, как Алтаец нашего охранника на территории из пистолета валил! Вот те крест, Бандера! Лопни мои глазенки! Я видел!

– Не крестись, Жиган. Не гневи бога… Вот что, давай встретимся. Поговорим.

– Как скажешь.

– Кстати, это ты товар со склада забрал?

– Я не отрицаю.

– А за каким хером?!

– Все потому же! От Алтайца подальше положишь, поближе возьмешь!.. Эх, Бандера! Я же знал, что информация с «дачи» уходит. Давно понял, кто такой добрый Дюка завалил и нашу «елочку» замылил.

– Ах ты умный какой. Что-то запоздал ты со своим прозрением!

– А я тебя не предупреждал, Бандера? Только зачем Жигану верить! Жиган пустобрех! Жиган себе на уме!..

– Вентиль закрути! Я тебя жду в Москве.

– Где состоится встреча добрых друзей? – Жиган перевел дыхание.

– Прилетай. Позвонишь по сотовому. Решим.

– Буду.

– Когда? – спросил Бандера грубо.

– Послезавтра.

– Что-то не спешишь. По бабам загулял?

– Потому что охота идет, – воскликнул Жиган, впервые за время разговора проскользнули несвойственные ему истеричные нотки испуганного человека. – Некоторые наши люди тут же скурвились. К Амарову перекинулись.

– Кто?!

– Есть клоуны. Уточню. Всех героев припомню. Все скажу… А Алтаец? Что с ним делать?

– Мочить, если увидишь.

– Легко сказать… Ладно, Бандера. Попытаюсь.

Бандера дал отбой. В сердцах кинул телефон на длинный полированный стол, рядом с которым сидел на неудобном алюминиевом стуле, массивное седалище вора никак не умещалось на сиденье и свисало комьями. Мобильник проскользил по крышке стола и упал на ковер, аккумуляторная крышка отлетела. Но Бандера не обратил на это внимания. Он был хмур, как грозовая туча. Глаза были бешеные.

– Кто же из них засланный? – задумчиво произнес Влад, вставая с узкого матерчатого красного дивана в углу просторной комнаты. Он поднял упавший телефон и подсоединил отлетевшую крышку. – Алтаец или Жиган?

– Узнаем, – многообещающе заверил Бандера. – А пока Жиган должен отдать мне груз.

– Вы всерьез хотите с ним встретиться? – покачал головой Влад.

– Племянничек, кто к родному дяде на «вы» обращается? Оставь военные привычки.

– Принято. – Влад положил телефон на стол.

– Встречусь с ним. – В голосе Бандеры теперь не просто звучала, а гудела пароходным гудком угроза. – И Жиган ответит мне на многие вопросы… А потом поглядим.

Люда второй раз использовала двуспальную кровать в «люксовском» номере по назначению. В первый раз с Жиганом – он не смог отказать себе в удовольствии. И второй раз с этим хозяином города, как его назвали.

Все произошло быстро и буднично. Она не тешилась никакими иллюзиями по поводу того, зачем он приперся в номер. Она знала за свою жизнь более сотни мужчин, так что одним больше, одним меньше – какая разница.

Официанты принесли в номер шампанское, фрукты.

– Господа, открыть? – Официант указал на бутылку.

– Не надо, дорогой. Иди, – махнул рукой «хозяин города».

Официант поставил ведерко с шампанским в холодильник и вышел. Люда буднично расстегнула платье, оно упало к ее ногам. Она переступила через него, легла на кровать и заболтала ногами.

– Колдунья, – охрипшим голосом выдавил Амаров.

Горячая кровь вскипела в его жилах. К нему возвращалась молодость. Он видел певицу перед собой. Всю. Последние дни он любовался ею по видео. А сейчас она находилась близко. Была прекрасно-доступна.

– Иди же, – протянула к нему руки Люда.

Амаров заурчал и начал срывать с себя одежду. Она помогала, лаская его руками, губами.

Одежда разлетелась по полу. Разгоряченные тела слились воедино.

Одно слово – пятьдесят. Но Амаров чувствовал, что ему тридцать… Да что там тридцать – восемнадцать.

– Колдунья, – только и повторял он, если возникала нужда в словах. Потом она исчезла.

Люду устраивал этот азербайджанец с его крепким мускулистым телом. Он заводился моментально, как хорошо прогретый двигатель. И работал долго, без сбоев.

– Блондинка. – Амаров отпал от нее и блаженно зажмурился. В этот миг он испытывал почти счастье.

– Не жалеешь? – кокетливо спросила певица.

– О чем?

– Что пригласил меня за свой стол.

– Я жалею, что прожил столько лет без тебя.

В этот момент Амарову казалось, что он искренен. Ему хотелось хоть немного побыть искренним. Что произойдет потом? Его сейчас это не интересовало. Он желал хоть на миг отбросить прочь все ненужные мысли, все тяжелые думы.

Главная истина заключалась в том, что мужчина и женщина слились воедино. Мужчина с ушедшей молодостью. И молодая, полная сил женщина. И связь между ними казалась крепкой, хоть и быстрая. Он считал так. И он видел – ему удалось пробудить ответное чувство. Это откровение – женщина должна разделить его с ним. Оно было для двоих.

Амаров ошибался. Ошибался по-крупному. Так, как не ошибался никогда.

В другом случае Люда получила бы удовольствие и, возможно, тоже почувствовала бы сладость безумного мига соединения тел. Но сейчас, познав истинное счастье «елочки», она лишь изображала страсть, вспоминала себя прошлую, ту, какой уже нет.

– Хочешь шампанского? – спросила она.

– Я хочу только тебя.

– Выпей со мной.

– Конечно.

– Я принесу. – Обнаженная, она встала с кровати, соблазнительно вильнув бедрами, подошла к столику. Амаров смотрел на нее с удовольствием. Он балдел от ее гибких движений. От ее тела.

– Волшебница.

– Или ведьма, – засмеялась она.

Она разлила французское шампанское. Оно вскипело. Немножко пролилось. Дорогой напиток. Пятьсот долларов.

Она откусила кусочек яблока. И быстро кинула в шампанское ампулу. Та растворилась моментально. Это подарок для гостя.

Потом она кинула таблетку «елочки» в рот. Вот это для нее.

Она протянула ему бокал.

– За этот миг, – произнес Амаров.

Он почувствовал укол. Какое-то ощущение – что-то не так. Мимолетный укол опасности. Но он отогнал его от себя и опять ошибся. Отхлебнул из бокала глоток шампанского.

Старый добрый цианистый калий. Сковано дыхание.

Паралич нервной системы. Моментальная смерть.

В последний момент он шарахнул о пол бокал. В зале гости били бокалы на счастье. И сегодня Амаров испытал истинное счастье.

Недолгое счастье последних мгновений жизни. Звон бокала приветствовал приход смерти.

Но Люда уже ни на что не обращала внимания. Она перенеслась в иной мир…

– Это кто? – поинтересовался тщедушный пожилой тип с густо разрисованными татуировками кистями рук, одетый в скромные синие брюки и зеленую футболку, пристально оглядев атлетическую фигуру Влада.

– Племяш мой названый, – сказал Бандера.

Очкастый с недоверием спросил:

– Из новых? Не похоже, что у хозяина хоть раз побывал и пайку на зоне жевал.

– Не бывал. Не жевал, – кивнул Бандера.

Очкастый с неодобрением покачал головой.

– Все перемешалось в этой жизни, Бандера. Фраеров воры называют племянниками.

– Не о том разговор, Чахотка.

– Правильно.

Было тепло, но изнурительная жара последних дней, особенно тяжелая в столичном каменном мешке, вроде бы прошла. Ветер приятно овевал лицо и шевелил зеленые листья деревьев. Влад отступил на шаг, пропуская двух девчонок с колясками, занявших почти всю бетонную дорожку. Они перли боевым порядком, раздвигая прохожих и беззаботно треща о чем-то своем, о девичьем.

Чахотка сурово посмотрел им вслед, пробормотав что-то типа «наплодили выблядков». Злоба кипела в этом человеке неустанно, без перерыва на сон и обед. Он жил своей злостью на весь свет. Она вела его по жизни, поддерживала в трудные минуты. Это был его бензин, позволяющий ему двигаться вперед уже шестьдесят пять лет.

Два вора в законе встретились в парке «Сокольники» и теперь неторопливо мерили шагами аллею. Влад следовал на три шага позади. Сзади маячили трое дуболомов – из охраны Чахотки. Они держались крайне непрофессионально – двигались, как павлины, всячески демонстрируя свою крутость и неприступность. Это «быки», а не телохранители. Влад прикинул, что в случае обострения обстановки размазать их по асфальту не составит особого труда.

– Нехорошие слухи идут, Бандера, – покачал головой Чахотка.

– Слухами земля полнится, – махнул рукой Бандера.

– Некоторые считают, что ты решил кинуть партнеров.

– Кинуть?!

– Вот именно.

– И для этого я разгромил «дачу»? – Бандера улыбнулся широко и зло. – И навел шмон в «бер-логе»?

– Есть и такое мнение.

– Это же фуфло невиданное и неслыханное, Чахотка!

– Но не фуфло, что ты столковался с американцем.

– Что?

– Ты гнал людям порожняк, Бандера. – Чахотка посмотрел на своего старого кореша через сильные очки, будто примеряясь, куда лучше засадить перо, чтобы разом проткнуть эту массивную тушу и выбить из нее душу.

– Кто же такое про меня напел? – Бандера тоже ответил милым взглядом человека, решившего придавить каблуком таракана.

– Было кому.

– Поганая провокация!

– А ты объясни людям, откуда в Европе появилась «елочка».

– Объясню! Тебе не кажется, что с каждым разом объяснять нашим друзьям что-то становится все сложнее. До них доходит туго.

– Ты прав, – кивнул Чахотка, расслабляясь. – Они не слишком умны. Но кажутся себе самыми умными.

– Это все Пурга. Он!

Чахотка пожал плечами. Кивнул на скамейку. Два вора устроились на ней. Влад присел на соседнюю, забросив ногу на ногу. Ему вдруг вспомнилось, как их запрягли охранять очередные секретные переговоры по прекращению огня в Чечне. Так уж получалось, что эти переговоры всегда начинались в тот момент, когда оставалось совсем немного, чтобы добить мятежников, и выполнялись соглашения обычно только российской стороной. Иудина логика проклятой войны. В тот раз в степном селении на юге Ингушетии переговаривались представители бандитов и московские шишки. В общем, бандюганы встретились с предателями. Тогда у Влада было огромное желание разрядить магазин и в тех, и в других. Вот только не мог он это сделать. Велика пропасть между желанием, чувствами и – поступком. Сейчас он испытывал примерно те же чувства. Встретились два скорпиона ядовитых. Придавить бы их каблуком, насколько всем бы легче было. Ан нет. Нельзя.

– Что предлагаешь делать? – спросил Чахотка.

– Ну что же. Готов на сход. Я все обосную.

– Я бы не торопился, Бандера.

– А ты забываешь, что все козыри у меня.

– Какие?

– Главные, Чахотка. Главные.

– Хорошо, – кивнул старый вор. – Завтра толковище.

– Приду… Ты поможешь мне?

– Не знаю.

– Но…

– Ничего не говори. Я знаю, что ты скажешь. Как лягут карты, Бандера. Мы все поступаем так, как они ложатся.

– Спасибо и за это…

Вечером Бандера развалился устало на диване в квартире в Строгине. Он вдруг почувствовал, что гонка его утомила. Вымотала. Изнурила. Этот азарт вечной гонки за деньгами, властью, лаврами. А в конце все равно ждет она, костлявая. И ведь придет она к нему. Придет неожиданно. И подведет черту своей косой, через которую уже не перешагнуть. За этой чертой нет будущего. И все планы, вся возня, все вдруг окажется никчемным, все стремления обратятся в прах. Так стоит ли суетиться? Гнать куда-то?.. Черт, это все возраст.

– Плохо, Рейнджер, – сказал он.

– Сложности? – спросил Влад, отрываясь от томика Хемингуэя, который он осваивал, расслабившись в кресле и вытянув длинные ноги.

– У нашего предприятия было несколько пайщиков. Они помогли с самого начала. Но, как все люди, склонные переоценивать себя, решили, что имеют права на все.

– И ты затеял дела в обход их?

– Да… Вот что. Я пойду один. Если они убьют меня, ты убьешь их.

Влад кивнул.

– Я не совсем дурак, Рейнджер. Я не верю, будто ты меня любишь настолько, что выполнишь неукоснительно мою посмертную волю. Я дам распоряжения. В Австрии есть счет. И там остался один человек. Он начнет переводить тебе деньги по мере выполнения обязательств.

– А он не забудет о вас?

– Он – нет.

– И все-таки лучше мне быть рядом с тобой на переговорах.

– Ты один. Ты крут, но один. А они навезут с собой стаю волков. Нет, тут уж у них все козыри.

– Ты прав, – кивнул Влад.

– Почему так получается, что я всегда оказываюсь прав, Рейнджер? Это не такая легкая ноша – всегда быть правым.

– Хуже всегда быть виноватым.

– А что лучше? – усмехнулся Бандера.

– Лучше быть сильным. С шашкой. И на коне. Сильный всегда прав. И ни в чем ни перед кем не виноват.

– Пока не придет кто-то более сильный, – кивнул Бандера. – У кого шашка острее.

– Просто не надо забывать точить свою шашку.

Шарифов не уходил. Он дал себе зарок так и оставаться на часах и не покидать этажа, пока босс не натешится всласть. Нельзя оставлять его. Вряд ли сюда заглянет киллер, но нужна страховка на любой случай.

Из-за толстых дверей доносились слабые звуки.

– Завидно, – вздохнул охранник.

– Только хозяину этого не скажи, – произнес Шарифов с раздражением.

– Я не сдурел еще.

– Правильно. Он такого не любит.

– Все равно завидно.

– Ох, навязалась эта телка. Одни заботы от нее.

– Да уж, – вздохнул охранник все с той же завистью. – Забот с ней – полон рот.

– Сейчас пришлю замену.

Шарифов прошел мимо пустующего стола дежурной. Сама дежурная прикорнула. Попросила разбудить, если что. Он зашел в свободный номер. Там были два сотрудника охранной фирмы «Кайман» – в комбезах, с шевронами, с пистолетами Макарова. Один дрых на койке, другой смотрел в окно. По закону охранять с оружием людей нельзя, а можно только ценности. Так что для отмазки составили договор на охрану часов за одиннадцать тысяч долларов, которые Амаров носил на запястье.

– Ну чего? – спросил старший охраны.

– Это до утра, – недовольно сказал Шарифов.

– Бабки капают, мне все равно.

– Смени Виктора. И Леху возьми. Там двое должны стоять.

– Сделаем. – Старший без охоты поднялся, кивнул своему подчиненному и отправился менять охранника.

Шарифов упал на кровать и пролежал несколько минут. Он включил телевизор, поставив звук на минимум. Там передавали интервью заместителя начальника уголовного розыска области, который говорил о каких-то подвижках в расследовании событий в Болотникове. Нет у них никаких подвижек. И ничего угрозыску не светит. Так, чиновник делает умное лицо при очень плохой игре. Блеф. Единственное, что умеют пинкертоны, – это блефовать.

Посмотрев телевизор минут пять, Шарифов выключил его. Задумался. Встал. Прошел к номеру. Спросил:

– Ну как?

– Все тихо, – сказал старший группы.

– Как в гробу, – хмыкнул его подчиненный.

Тут послышался звон стекла.

– Что там? – заволновался Шарифов.

– Грохнули, наверное, еще один бокал.

– Всю посуду побили. – Шарифов прислонил ухо к двери. – Что-то не нравится мне.

– Да чего грузиться. Врага не видать, – отмахнулся охранник.

– Надо проверить.

Шарифов вернулся в комнату. Набрал цифру 470 – номер «люкса» Люды Кош.

Прозвучало одиннадцать гудков. Но никто не отозвался.

– Не хотят подходить, – взволнованно произнес Шарифов, вернувшись к дверям четыреста семидесятого.

– Проверим? – спросил старший.

– Да. – Шарифов повернул ручку, надавил на дверь. Но та оказалась запертой изнутри щеколдой.

– Ну давай, – кивнул он охраннику.

Тот надавил плечом. Дверь не поддавалась.

– Да не стесняйся! – раздраженно прикрикнул Шарифов.

Охранник «Каймана» крякнул и надавил плечом сильнее.

Щеколда вылетела.

– Ровшан Магомедович, – крикнул Шарифов. – Тут еще шампанское принесли. Заказывали?

Молчание.

– Вот черт. – Шарифов проскочил коридорчик, кинулся в спальню.

На кровати, раскинув руки, лежал Амаров. Лежал как-то неестественно. Лицо его распухло и приобрело фиолетовый оттенок. Рядом с ним калачиком свернулась обнаженная Люда.

– Ровшан Магомедович! – крикнул Шарифов, кидаясь к хозяину.

Он взял его за плечи и потряс. Голова безжизненно мотнулась.

– Проснитесь, – кричал Шарифов по-азербайджански. – Ну, проснись!

Он отпустил хозяина. Пощупал пульс на шее.

– Что? – спросил охранник.

– Умер! – Шарифов схватил за шею Люду. – Ты, очнись!

Она приоткрыла глаза, зубы ее обнажились в кривом оскале. Лицо ее сейчас было не красивое, а тупое. Не от мира сего.

Разбитый бокал валялся на полу.

– Змея! Отравила отца родного! – завопил как раненый зверь Шарифов. – Отравила!

– Может, он сам! – предположил охранник.

– Какой сам? Она его!

Шарифов схватил ножик для фруктов.

– Э, – воскликнул охранник. Он подался вперед и уцепил Шарифова за плечо.

Но тот вырвался, бросился к Люде, осыпая ее азербайджанскими проклятиями, и вонзил нож ей в грудь.

Люда вскрикнула. Захрипела. Но как-то слабо. Будто то, что происходило, не слишком и касалось ее.

Он ударил ее в горло. Затупленное лезвие с трудом пробило плоть. Он хотел ударить еще, но на него навалились охранники.

– Змея! – Он пытался вырваться из их рук. – Змея! Отпустите!

Его отпустили.

Он рухнул на колени, ударил ладонью по полу и заплакал:

– Отец родной! Как же ты!

Старший охранник поднял его за шиворот, встряхнул:

– Остынь! Что делать со жмурами будем?!

Шарифов обвел взором побоище.

– Ох, – выдавил он.

– Два трупа! Что теперь?

Шарифов застонал. Потом ударил себя по щеке. Еще раз.

– Все, – произнес он. – Я в норме.

Перед охранниками снова стал деловой, энергичный человек.

– Вызывай милицию, – велел он.

– Как?

– А что, неясно? Он убил ее. – Шарифов сунул хозяину нож в руку, измазал кровью. – А потом отравился сам.

– Но…

– Мало говори! Выполняй!

Охранник понял, кто теперь хозяин, и кивнул:

– Все сделаем.

– И договоритесь о показаниях. – Шарифов посмотрел еще раз на место боя. Горько вздохнул. И быстро направился к лестнице.

Со стороны могло показаться, что теплая компания выбралась на пикник на лоно природы. Такие встречи весьма удобны. Вон и домик деревянный, с плитой, электричеством. Вон банька для желающих. Вон мангал дымится – мальчик на побегушках шашлык жарит. А вокруг широта-лепота. Людей не видать. И водная гладь на солнце блестит рыбьей чешуей, будто улеглась поверх водоема рыба-кит. Хорошо здесь. В случае чего недалеко и труп тащить, чтобы утопить в озере.

На пластмассовых складных креслах с комфортом устроились пятеро субъектов. Со стороны могло показаться, что собрались добрые друзья. Только в таких компаниях друзей не бывают. А бывают кореша, что несколько иное. Кореша – это члены стаи, объединенные порывом что-то урвать или кого-то загрызть. По необходимости грызть могут и друг друга. И сегодня вопрос на толковище предстояло решить кардинальным образом – грызть или не грызть кореша, открывшего для зубов свой загривок…

Итак, собравшиеся. Пурга – пожилой законник, внешне похожий на старомодного профессора из фильмов пятидесятых. Его короновали в семьдесят пятом во Владимирской крытой по рекомендации знаменитого Бриллианта. Тогда Пурге не стукнуло еще и тридцати. Его имя наводило в свое время страх на колонии Урала. Он старался блюсти честь воровских традиций. И пребывал в натянутых отношениях с московскими ворами, которые в последнее время боролись за идею «централизации», стремясь создать единый общак, концентрировавшийся в столице.

Саша Воркута – громила лет тридцати пяти, под ним ходило две сотни боевиков, он не имел почти никакой заинтересованности во всем этом.

Гондурас – темная лошадка, привыкший дергать за нитки и не светиться нигде. Но у него имелись обширные связи с банками и с политиками.

И, конечно, Чахотка – личность наиболее загадочная, легендарная. Многие считали, что его давно нет в живых. Но он как привидение возникал в самых неожиданных местах и оказывался в центре самых серьезных событий.

Запах жарящегося шашлыка ласкал ноздри. Но неизвестно пока – то ли шашлык этот съедят под тосты за здравие, то ли за упокой. Все зависело от того, в каком направлении пойдет разговор.

Беседа текла внешне спокойная. Оскорбления, грубое слово редко срываются с языка настоящего блатаря. Слишком большой вес в воровском обществе имеет слово. Вылетит – обратно не загонишь. Оскорбишь не по делу – ответишь. Брякнешь что-то не то – можешь быть наказан, и жестоко. Но за внешним спокойствием разговора ощущалось страшное напряжение.

На Бандеру сразу обрушился Пурга.

– Ты правильный человек, Бандера. Мы тебе многое доверили, – начал сладко петь он. – Поставили положенцем на город.

– Большой город. Второй после Нью-Йорка, – усмехнулся Бандера.

– По деньгам – возможно, – встрял Саша Воркута.

– Где только те деньги? – продолжил Пурга. – Иногда думаем, а может, и не во всем ты правильный, а? Соблазны можно понять.

– Говори прямо, Пурга, – потребовал Бандера.

– Зачем ты, мил человек, с иноземным людом без ведома друзей своих скорешился?

– Это что, прихват такой? Кто скорешился? – прищурился Бандера. – Я скорешился?

– Это твое последнее слово? – спросил Саша Воркута.

– Мне дали обрабатывать эту пахотную землю. И я знаю, когда сеять и когда жать.

– А где урожай?

– Будет урожай. Вот только комбайн из гаража выведу, – хмыкнул Бандера.

– Поговаривают, уже жатва вовсю идет, – сладко пропел Пурга.

– Кто это такой порожняк гонит?

– Кто? Да есть один человечек осведомленный. Алтаец погоняло. Вот набрели на него случайно.

– Алтаец?! Этот тихушник что, сам попросил встречи?

– Случайности этим миром правят, Бандера, – туманно пояснил Пурга.

– И что этот иуда напел?

– Что ты добрый кусок от американского гамбургера откусил, – бросил как плюнул Саша Воркута.

– Было. Дал американцу немножко товара, – произнес Бандера. – Посмотреть, как дело пойдет. «Окно» в Европу рубить пора. Это тебе не нашу голытьбу «дурью» подпитывать!

– Бандера, зачем тебе столько гладиаторов понадобилось? – спросил Саша Воркута.

– Чтобы быть готовым к труду и обороне, – хмыкнул Бандера.

– Обороне? Что ты оборонять собрался?

– Себя. Товар.

– Ты понабрал не охранников, а профессиональных киллеров. Взорвать. Выпустить кишки. Придушить. У тебя много врагов, которых надо взрывать и душить? – с угрозой произнес Саша Воркута.

– Этого добра у всех взрослых людей хватает.

– И ты всегда видишь разницу между друзьями и врагами? – нахмурился Пурга.

– Не слепой. Вижу.

– Значит, хотел зачислить нас в свои враги?

– Надо следить за метлой, Пурга! – возмутился Бандера. – Слово не воробей.

– Ты решил вышвырнуть нас за борт, Бандера! Мы для тебя балласт! – Пурга терял спокойствие. Он нервно мял пальцами металлический шарик, который, по совету врача, всегда таскал с собой – разрабатывал подрезанную десять лет назад шальным «пером» руку.

– И обосновать можешь? Или так – ля-ля тополя? – Бандера обвел собравшихся тяжелым взором.

Никто не ответил.

– Нет доказательств. Есть твои страхи, Пурга. Сколько народу ты на «перья» поставил из-за того, что боялся собственной тени? Сколько добрых воров на твоей совести? Сколько потом оказывались невинными, как ангелы небесные?

– И сколько?

– Я умею считать, Пурга. Что, хочешь, посчитаем?

– Дела прошлые, – буркнул Пурга.

– Но ты не в прошлом. Ты продолжаешь грешить, Пурга.

Болотниковский положенец пер буром, зная, что лучший способ обороны – нападение. Ведь Пурга попал в точку. Завелась у Бандеры привлекательная такая идейка – одним ударом отделаться от своих компаньонов. Для этого в основном он и набирал свой «спецназ». Такие планы он держал в голове. Но чужие мысли не откроешь и не прочитаешь, как газету. И предъявить тут ему нечего. Пурга чуял опасность. Чуял предательство – этого у него не отнимешь. Но ничего он не предъявит. Ничего!

– Что дальше? – спросил Бандера. – Чей глюк, что я сдал недругу «дачу»?

– Как-то очень лихо они там прописались. Одним махом, – подал голос Гондурас.

– Так, – кивнул Бандера. – Позиции прояснились. Значит, Бандера хотел разделаться с корешами. Сдал врагам «дачу» и своих бойцов… Кстати, как бы я вас прикончил, если большинство моих людей вглухую завалены. А?

Он сделал паузу. Молчание никто не нарушал. Ему давали выговориться.

– И еще – я отдал врагу курицу, несущую золотые яйца. Я пустил врага в «берлогу».

– О судьбе «берлоги» ничего не известно, – подал голос Гондурас.

– А мне известно! – хлопнул ладонью Бандера, и подлокотник пластмассового кресла прогнулся. – Она у черных.

– Амаров?!

– У него.

– Алтаец сказал, что на «малине» твоей завелся стукач. Поэтому вас и взяли так быстро, – сказал Саша Воркута.

– Завелся, – кивнул Бандера. – Он похитил и продал азерам «елочку». А затем продал «дачу».

– Горазд ты в уши лить, – покачал головой Пурга.

– Что это за разговор? Разве так толкуют люди? Вы спрос с меня словом тихушника дешевого Алтайца обосновать хотите? А где он сам? Почему его нет здесь?

– Мы не смогли послать ему приглашение, – смутился Пурга.

– Но зато слово в слово запомнили его поганые наветы на честного вора… Теперь слушайте внимательно. Кто-то кроме «дачи» сдал «берлогу». А на «даче», кроме меня, о ней не знал никто. Понятно, о чем я говорю?

– О чем? – Пурга сжал в кулаке шарик.

– Не исключаю – этот человек здесь.

Он внимательно посмотрел на компаньонов.

– Ох, тухлятиной повеяло, – покачал головой Саша Воркута.

– Сдал тот, кто знал и о лаборатории, и о базе все. А таковых в моем окружении не было. Вывод – стукач главный здесь. И своего «барабанщика» он мне определил в окружение, чтобы тот все вынюхал длинным носом и врага за ручку привел.

«Пускай переварят», – подумал Бандера. В его словах чувствовалась логика.

– Из нас кто-то черным продался? – прищурился недобро Пурга.

– Черным. Белым. Продался… Все это слова. Скажем, кто-то нашел общий язык.

– Ой, Бандера, – покачал головой Гондурас.

– Не верите? Давайте. Я выслушаю приговор. И приму его, если он справедлив.

– Примешь. Куда денешься, – заверил Саша Воркута.

– Только я не фраер безответный, – залыбился Бандера. – Мне несправедливость ножом по сердцу. Говорят, Бандера из могилы достанет.

– Что?! – воскликнул Саша Воркута.

– Все мы смертные.

– Пугаешь? – подался вперед Саша Воркута. – Меня! – В голосе его зазвенели, запели тонкие истеричные нотки. Когда ему противоречили, он превращался в необузданного психопата.

– Я же говорю – приму с честью любое решение. – Теперь в голосе Бандеры звучала уже неприкрытая угроза.

– А ведь Бандера слов на ветер не бросает, – как бы невзначай уронил Чахотка.

– Тухлятина, – опять поморщился Саша Воркута, глубоко вздохнул, кровь била в его висках, ярость требовала выхода. Но надо держать себя в руках.

– Вилы так вилы, – вновь завелся Бандера. – Одно «но». Вы забыли, что у вас ничего нет.

– Что?

– Все, что нужно для производства «елочки», у меня. Все документы. Все концы. Все здесь. – Он сжал кулак и потряс им.

Воры переглянулись.

– Производственная линия погибла, – сказал Бандера. – Не беда. Будут деньги – все восстановим. И через пару месяцев «елочка» пойдет потоком. Наводнит все!

– Большие деньги? – спросил Гондурас.

– Немалые.

Бандера назвал цифру и увидел, как лица компаньонов вытянулись. Это все старая закваска, когда мерили доходы тремя рублями, вытащенными в кошельке у фраера в троллейбусе. По большому счету вложения были мизерные по сравнению с будущими доходами. И деньги у этих людей имелись.

– И все? – зло улыбнулся Пурга.

– Последнее мое слово – с вас деньги на восстановление производства. Перераспределение доходов – десять процентов в мою пользу. И никто из вас никогда не узнает, где новая лаборатория, – сказал Бандера. – Не хочу повторения пройденного.

Пурга выпучил глаза. И вспылил:

– Теперь он начнет на нас давить! Не легче ли его наказать? И договориться с кавказом?

– Ага, – кивнул Бандера. – Амаров вас ждет не дождется. Дикарь уже неделю никого не ел.

– Амаров погиб вчера, – уведомил Пурга.

– Как погиб? – опешил Бандера.

– Отравился. После того, как зарезал в приступе гнева актрису.

– Какую актрису?

– Люду Кош.

Бандера перевел дыхание. Люда Кош… Все встало на свои места.

– Теперь вместо него некто Шарифов. Он бизнесмен. С ним можно найти общий язык, – надавливал Пурга.

– Нужны вы ему, как валенкам шнурки, – махнул рукой Бандера.

– Нужны. Мы предъявим большой счет.

– В Семиозерске у вас власти нет. У меня кое-какая имелась. А Амаров там был настоящий хозяин. И теперь Шарифов хозяин. И плевать ему на ваши счета… Нет, бродяги, только со мной договариваться надо.

Обвинения Пурги с самого начала казались несколько притянутыми за уши. И Бандере удалось поколебать позиции «прокуроров».

– Ладно, Бандера. Не пришел еще твой час, – заключил Чахотка, после того как обсуждение закончилось. – Мы подумаем.

– Думайте. – Бандера тяжело поднялся с пластмассового стула, тут же упавшего в мокрую траву, и пошел к машине.

Он до конца не верил, что ему удалось вырваться. Он ждал пули в спину. Удавки на шею. Даже когда тронул «Жигули», ждал, что взрывная волна умело прикрепленного адского устройства вспорет днище, искорежит салон и вырвет душу из его изломанного, растерзанного тела. Или его обгонит другая машина, и выстрелы прошьют корпус, и стекла исполосуют его. Пот выступил на лбу.

Въехав в Москву и поняв, что его действительно выпустили, Бандера остановил машину, уронил голову на руль и так просидел несколько минут.

Вечером он спросил у Влада:

– Ты сможешь ликвидировать тех четверых одновременно?

– Все зависит от информации, их охраны и помощников. Одному мне не сдюжить.

– В помощь тебе я людей найду. И снабжу информацией.

– Тогда влет…

– До последнего момента не верил, что все получится, – сказал Шарифов.

– У меня все получается. Я талантливый, – улыбнулся Жиган.

Они вдвоем сидели в однокомнатной тесной квартире на окраине Семиозерска. Об этой хате, кроме них, никому не было известно. Им обоим ни к чему были лишние уши. Заговоры плетутся вдали от случайных глаз и ушей.

– Она отравила его, – устало произнес Шарифов, понуро сидящий на деревянном стуле.

– И ты вне подозрений.

– Шайтан меня попутал с тобой связаться. – Бывший чекист вздохнул, глаза его затуманились, он сжал бокал с вином – он любил хорошее вино и плевать хотел на Коран. – Ты забрал мою совесть. И самоуважение. Я помог тебе убить хозяина. Человека, которому обязан жизнью.

– Ой, раскаялся, – умилился Жиган, с интересом рассматривавший своего подельника. – Теперь в Мекку. Только туда. Как там – хадж?

– Хадж.

– Не дури, мой милый друг. Амаров – мамонт. Такие вымирают. Тут прочитал – я вообще-то грамотный, – что в человеческом мире, как и в животном, молодые разделываются со стариками. Это закон природы.

– Какой закон?

– Несокрушимый закон, Сахиб. Амаров – устарел. Не вписался в новые отношения.

– Не вписался, – согласился Шарифов.

– Ты думаешь, он пожалел бы тебя, если бы ты встал ему поперек дороги?

– Никогда! – воскликнул Шарифов.

– Вот и ты не пожалел его, когда он встал поперек твоей дороги. Все просто. Формальная логика. Тебя ей в школе КГБ должны были учить.

– Жиган, у тебя язык без костей.

– Зато с мощными мышцами… Не жалей об Амарове. Смотри в будущее и улыбайся.

– Когда-нибудь придет кто-то молодой и решит, что я устарел.

– А ты не устаревай. Будь начеку.

– Но почему твоя певица сделала это? – с недоумением произнес Шарифов. Все было продумано и просчитано ими вместе, но когда все вышло по задуманному, это почему-то поразило бывшего чекиста в самое сердце.

– «Елочка». Люда, да будет ей земля пухом, стала моей рабыней. Все решилось, когда она проглотила первую таблетку.

– Полная власть, – задумчиво произнес Шарифов.

– Полная.

– Это то, чего не хватало Амарову… А ведь ты прав, Жиган.

– В чем?

– Что хозяина мне не жалко.

– Вот за это и выпьем… Вопрос маленький остался – я тоже хочу жить, Сахиб.

– Кто мешает?

– Ты.

– Я?

– Сейчас на улице ждут твои чурбаны, готовые растерзать меня и укатать в асфальт. Не так?

– Ты плохо обо мне думаешь.

– Амаров о тебе хорошо думал.

Шарифов внимательно посмотрел на Жигана.

– Что ты хочешь сказать?

– То, что Амарова тебе не простят. Ты стал хозяином как его преемник. Уважаемые люди, можно сказать, аксакалы принимают тебя только как его любимца. Ты отлично изображаешь скорбь. Слезу, как артисты, выдавливаешь луком?

– Короче.

– Короче, если я внезапно скончаюсь, то к адресатам пойдут посылки. Чего там только нет. Масса интересного о наших встречах. С доказательствами.

– Какими доказательствами?

– Добротными. Тебе ли, чекисту с пламенным сердцем и холодными руками, этого не знать.

– Все-таки ты мразь, Жиган.

– Слова выбирай. Я нервный.

– Чего ты хочешь?

– Подтверждения соглашения. По «елочке» мы работаем на пару. У меня есть крепкие позиции, канал на Запад. У меня связи. У тебя сейчас есть лаборатория.

– Вот именно – у меня.

– Да, тут я дал маху. Ты узнал о «берлоге» раньше. Как тебе удалось?

– Удалось.

– Быстрый вы народ, кавказцы. И тут и там поспеете… Но босса твоего тебе все равно не простят. Так что, Сахиб, мы теперь одной веревкой связаны. Стали оба мы скалолазами. Высоцкий.

Все началось с банального человеческого тщеславия. И жадности. Ни Жигана, ни Шарифова не устраивало их подчиненное положение в своих шайках. И несколько месяцев назад свела их нелегкая. Они разработали план, как избавиться от своих хозяев и самим прибрать дело к рукам.

Жигану хотелось избавиться от Бандеры и завладеть лабораторией, о местоположении которой он не знал. Шарифову требовалось укрепиться в азербайджанской общине, получить из рук босса основные связи – к этому давно шло, но как-то зависало. И еще он хотел, чтобы в «завещании» Амарова его имя было единственным.

Заговорщики решили укрепить свой союз первой акцией. Они разработали долгосрочный план, в котором одним из первых пунктов стояло – столкнуть лбами Бандеру и Амарова. Тут Жигану стало известно, что у Дюка отношения с вором в законе дали трещину и он готовится в бега. Дюк имел доступ к товару. Жиган уговорил его похитить «елочку», обещая за это расплатиться твердой валютой, назначил встречу на заброшенной фабрике и расплатился-таки – свинцовыми примочками. «Елочку» он продал Шарифову.

Так азербайджанцы получили новый наркотик. И Бандера, к радости заговорщиков, надумал поставить Амарова на место.

Между тем опасная игра продолжалась. Бандера решил убрать Амарова. Жиган передал информацию о времени и месте покушения Шарифову. И они решили использовать эту ситуацию для того, чтобы еще больше приблизить бывшего чекиста к хозяину и немного натянуть нос вору в законе. Якобы заботясь о безопасности Амарова, Шарифов привлек к охране босса прибывшего в Семиозерск с парой десятков головорезов Зейналова.

Шарифов на заре своей карьеры работал в «девятке», отвечавшей за охрану первых лиц СССР. Он владел многими навыками и знал, как вывести бронированную машину из-под обстрела. Должно было получиться. Но все равно опасность оставалась. Промедли он на секунду – и граната пробьет борт бронированной машины и накроет всех.

И тогда Жиган ввел в дело еще одного человека. Летчика. Именно он должен был сделать первый выстрел из гранатомета. Летчик был обязан Жигану многим. И он согласился, за приличную сумму, промазать в автомобиль…

Столько было неопределенностей, все на грани фола… Но все получилось по задумке. Шарифов сделал хозяина вновь обязанным ему жизнью. А на Востоке это значит очень много.

Чекист всегда обманывал хозяина по мелочам. И знал, что Амарову об этом известно. Направление мышления главы общины для него не составляло секрета. Амаров считал, что все люди при возможности обманывают и извлекают выгоду. И хорошо, когда слуга обманывает по мелочам, такие люди верны. Те же, кто с виду чист, как первый снег, нередко держат камень за пазухой и готовят предательство. Факт, что Шарифов подворовывает, хозяин воспринимал как одно из доказательств его верности по главным счетам.

После покушения у Амарова созрело долгожданное решение: его преемник дорос до того, чтобы постепенно брать все больше рычагов управления общиной в свои руки.

Между тем Жиган времени зря не терял и все ближе подбирался к «берлоге», расположение которой Бандера утаил от него и от всех, кроме непосредственной охраны. И тут гром среди ясного неба – Шарифов первым нашел ее. И сразу все встало с ног на голову. Новые реалии диктовали новые отношения. Азербайджанец поставил своего компаньона перед этим фактом, заявив, что оттягивать нельзя, обоих паханов надо убирать. Потребовал от Жигана помощи в уничтожении «дачи».

Жиган передал ему всю информацию по системам охраны. И, как обещал, снял дежурного – ударил ножом в спину Летчика, который ему больше не был нужен. Дальше все прошло как по маслу. Правда, от Бандеры избавиться не вышло. Но тот хорошенько получил по зубам и вынужден теперь прятаться по норам.

Половина проблем решена. Оставалось ликвидировать Амарова, да так, чтобы комар носа не подточил. Способы убийства заговорщики обсуждали давно. И тогда возникла бредовая идея. Шарифов знал о болезненной страсти шефа к тощим блондинкам и к знаменитостям. Вот и предложил Жигану использовать Люду Кош, не сомневаясь, что хозяин клюнет на нее.

Жиган добился полной психологической подчиненности певицы. Он утвердился в мысли, что она сделает все, чего бы он ни потребовал. В том числе кинет в бокал капсулу с цианистым калием. Яд Жиган, имеющий отношение к химии, достал без особого труда. Оставалось свести певицу и Амарова. Но хозяин сам решил залезть шеей в петлю. Он зациклился на праздновании своего юбилея. Оставалось только усадить Люду за столик в пределах его видимости, и дело в шляпе.

Так все и вышло. Глаз Амарова остановился на певице. И судьба его была решена.

Люда кинула капсулу, уверенная, что это снотворное. Впрочем, в том состоянии, до какого ее довела «елочка», она могла бы без сомнений и раздумий кинуть отраву и в городской водопровод или сбросить ядерную бомбу на город. Но надежнее не открывать ей правду.

Когда все закончилось, у сообщников встал вечный вопрос – о дележке. Не сегодня-завтра заработает цех. И «елочка» хлынет на рынок. Жиган знал, насколько призрачны его возможности удержать в руках скользкого, как змея, Шарифова. Шантажа надолго не хватит. Срок его не дольше времени, которое нужно Шарифову, чтобы окончательно утвердиться в роли хозяина. После этого никакая компра на него не сработает. И светлая память Ровшана Магомедовича Амарова вскоре никого уже не заинтересует. Значит, за это время Жиган должен взять в свои руки как можно больше нитей совместного бизнеса. Необходимо стать для азербайджанца незаменимым. Это нелегкая задача.

Все чаще Жиган думал, что зря затеял всю эту аферу. С Бандерой казалось куда спокойнее. Правда, при нем он тоже крутился на подхвате, козырной «шестеркой», на большие деньги рассчитывать не приходилось. Да и кто мог предположить, что Шарифов первым набредет на «берлогу»?

У Жигана оставалась заначка – «елочка», припасенная для второй передачи Эндрю Маккерфи. Там больше чем на десять «зеленых» «лимонов». Если «брак» с Шарифовым окажется несчастливым, хоть останется возможность отчалить с концами за бугор и предаться выращиванию цветочков где-нибудь в Голландии. Но и тут не все гладко. Об этой партии знает Бандера, а он остался жив.

– Остается заноза невыдернутая – Бандера, – сказал Жиган.

– Твоя заноза, – невозмутимо произнес Шарифов.

– А твоя?

– Нам не удается найти никаких его следов.

– Он в Москве. И выходил со мной на связь.

– Что хотел?

– Встречи. Переговорить со мной.

– И что ты решил?

– Решил встретиться с ним. Вспомнить о былых временах. Поплакать на его плече. Поблагодарить за то, что из грязи меня поднял. Человека из меня сделал.

– А дальше?

– Убить его.

– Как?

– А это твоя забота. Я с детства крови боюсь…

– Ладно. – Шарифов что-то прикинул про себя. – Подумаем…

Добирался Жиган до Москвы на двух самолетах. С ближнего аэродрома «Ольховый» вылетел в соседний областной центр. А оттуда – в столицу. Ему не хотелось, чтобы его засекли в аэропорту Семи-озерска или в Домодедове. Бандера или еще кто-то вполне мог выставить человека – встречать самолеты. А до поры до времени сталкиваться с вором в законе не хотелось.

В Москве Жиган устроился на съемной хате недалеко от метро «Южная». Приведя себя в порядок, приняв контрастный душ после перелета, позвонил на мобильник вору в законе.

Ответил сам Бандера.

– Прибыл я, – сообщил Жиган, уютно расположившийся на мягком диване с банкой охлажденного пива «Старый мельник». – Можно сказать, на крыльях любви прилетел.

– Ты эти «голубые» базары оставь, шутник… С товаром?

– Решим этот вопрос.

– Жиган, мне нечего с тобой решать, понял? Мы с тобой встречаемся. Время и место называю я.

– Так называй. Я что, против хоть слово сказал?

Бандера объяснил, на какой окраинной дремучей улице и во сколько у них состоится историческая «стрелка», на которой Жиган будет или прощен и снова принят в добрую воровскую семью, или отвергнут как скурвившаяся сука со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Значит, завтра в одиннадцать тридцать? – переспросил Жиган.

– Тебе уши прочистить?

– Все в ажуре. Будем-с.

– И с товаром. – Бандера выдержал паузу. Потом резко произнес: – Жиган, пойми одну простую вещь. Что бы ты ни возомнил о себе, будешь хитрить, я найду способ тебя наказать. Не виляй. Не умничай. Не предавай.

– Бандера, ты же знаешь, я за тебя папу родного зарежу!

– Которого ты в жизни не видел.

– Увижу – зарежу.

– Кончай языком мести. Жиган, я тебя жду. Все.

– Все, – передразнил его Жиган, откладывая телефонную трубку.

Теперь еще один звонок. Не менее важный. Там все сложнее. Зашифровано. Заморочено. Сказать «привет» и выложить время и место встречи просто так не получится…

Дозвонившись, Жиган произнес в трубку условную фразу. Тот, кто ее принял, незамедлительно передал информацию Маккерфи. Она означала, что американец должен выйти на контакт.

Через час янки позвонил из автомата. Жиган отлично слышал в трубке звуки улицы, рокот транспорта, автомобильные сигналы.

– Привет глобалистам-капиталистам! – воскликнул Жиган.

– Добрый день, мой друг, – вежливо и мягко произнес Маккерфи, перенявший манеру обращения от сумасшедших русских интеллигентов, с которыми ему преимущественно приходится общаться в Москве как атташе по культуре.

– У меня хорошая новость.

– Я весь внимание.

– Кажется, мы договоримся на ваших условиях. – Жиган задрал ноги на спинку дивана.

– Это действительно приятно слышать.

– Только адресат письма будет другим.

– Другим? – На миг на том конце провода возникла пауза. – Вы меня несколько удивили.

– Это вас сильно смущает?

– Да нет… Я думаю, тут нет никаких проблем.

– Итак, в полпятого в отеле.

– Пойдет.

– Будем-с, – во второй раз за этот день сказал Жиган.

Они все обговорили заранее – в прошлые встречи. «В отеле» означало вовсе не встречу в гостинице «Россия» или в «Золотом колосе», а в удобном для обоих месте. И, конечно, не в полпятого. А послезавтра – в четырнадцать двадцать.

Жиган немного опасался производить передачу без страховки. Но тут ничего не поделаешь. Кроме того, янки не кинет, факт. Так что беспокоиться нечего. А вот Бандера…

– Родственник объявился, – сказал Жиган, набрав еще один контактный номер – тот, который дал ему Шарифов.

– Через полтора часа в сквере у Большого театра, – проинформировал грубый голос с легким кавказским акцентом.

– Будем-с, – в третий раз произнес Жиган. Похоже, его собеседник, кроме Большого театра, в столице ничего не знает. Да и тот знает больше из-за того, что там пидоры и наркоманы толкутся…

Итак, все, встречи распланированы. Тяжело быть деловым человеком. Каждая секунда на счету.

Он допил пиво. Подумав, опустошил еще одну баночку. И нехотя выполз на улицу.

Около подъезда он ощутил, как по спине ползут мурашки. Поежился. Бегло огляделся. Но не заметил ничего подозрительного.

– Кажется, креститься надо. Алла акбар. Христос воскрес, как говорил Заратустра, – прошептал он и бодрым шагом направился ловить машину.

Медведь встретился с Гермесом в «Зоопарке». Был поздний вечер. Зеленый абажур бросал таинственные отсветы на картины с изображениями диких животных.

В этот момент в разных точках Москвы по программе «Провинциалы» работали оперативники «Пирамиды». Ждали в боевой готовности мобильные группы, готовые в любой момент вступить в игру. А между тем игра входила в заключительную стадию. Опытные шахматисты знают, что неверный ход в эндшпиле может свести на нет преимущества, с таким трудом добытые за всю партию.

– У меня новости, – сообщил Денисов. Под его глазами пролегли тени. От недосыпания. Переутомления. Нервного напряжения, которое не отпускало его уже которые сутки. – Товар снова начал движение.

– Отлично, – кивнул Гермес. – Контролируете плотно?

– Пока получается.

– Что думаешь, Медведь?

– Думаю, Жиган решил скинуть остатки «елочки» покупателю.

– Возможно. Вопрос – кто покупатель?

– Не исключено, что опять американец.

– Это было бы неплохо.

– «ЦРУ торгует наркотиками» – отличный заголовок для первых полос газет.

– Не будет первых полос. – Гермес поднялся с неудобного старинного кресла с высокой резной спинкой. Подошел к бару. Налил две стопки коньяка, поставил на стол блюдце с нарезанным лимончиком.

– Не будет, – согласился Медведь с сожалением. – «Елочка». Они готовы ради денег пустить это чудовище на свою землю.

– Деньги. Да и, скорее всего, Маккерфи играет не от имени управления, а от имени, так скажем, некой группы наиболее активных его сотрудников. ЦРУ и мафия чаще партнеры, чем враги.

– Обеспечение высадки союзников в Италии при помощи мафии. Поддержка мафии в акциях против Кубы.

– Приплюсуй сюда вероятный союз ЦРУ и коза ностры для убийства Кеннеди. И сотрудничество с итальянской мафией для дестабилизации политической обстановки в стране и совершения правого переворота. А сегодня они издали директиву о вербовке резидентурой управления представителей криминальных структур России.

– Бандит с бандитом всегда общий язык найдет, – усмехнулся Денисов.

– Управление готово поддерживать хоть самого сатану, если это приближает его к целям. Общеизвестный факт, что на самолетах ЦРУ транспортировали наркотики из золотого треугольника. Наркоденьгами подпитывались специальные операции ЦРУ в Латинской Америке. Сперва все это прикрывалось высшими государственными соображениями. Затем сотрудники управления стали откровенно зашибать доллары. Иногда информация об этом всплывала, и тогда начинались скандалы. Но заметь, они длились очень недолго, быстро гасились. Отсюда вывод?

– Наркодельцы имеют серьезные позиции не только в ЦРУ. Их щупальца тянутся выше.

– Верно. Все это продолжается не один десяток лет. Маккерфи – один из представителей наркомафии в недрах ЦРУ. Он работает на себя и своих компаньонов.

– А знаете, мы ведь можем найти с этим парнем общий язык.

– Хотелось бы. – Гермес взял дольку лимона и положил в рот. – Странно, говорят, лимон помогает при повышенной кислотности. Гастрит замучил в последнее время.

– Вы слишком много работаете.

– А. – Гермес отмахнулся. Он вынул из стола папку с документами. – Читай.

В папке лежал десяток листов бумаги с убористым текстом, выведенным на принтер. Медведь пробежал их глазами. И произнес:

– Занятно.

– Заметил там кодовое имя – «Кондор»? Это Маккерфи.

– Я знаю.

– Тут мы и вырываемся на оперативный простор. – Гермес постучал пальцем по серебряной рюмке. – Остаются технические вопросы. Твои предложения?

– Настала пора активных действий.

Гермес, выслушав его предложения, кивнул:

– Хорошо. Но смотри – сбоя быть не должно.

– Не будет, – заверил Денисов.

– Что думаешь, племянничек? – спросил Бандера, глядя на своего единственного верного помощника, потирая красную шею широченной медвежьей лапой, будто примеривая на нее петлю.

Вор в законе выглядел нездоровым. Ночью не сомкнул глаз. И понимал, что находится в тупике.

– Думаю, у Жигана сейчас задача одна – разделаться с тобой.

– Не посмеет. – Вор в законе говорил таким тоном, будто пытался убедить в этом самого себя. Он заерзал на кожаном диванчике, который жалобно заскрипел.

– Посмеет. Он придет не один, а со свитой киллеров.

За окном небо заволакивали низкие тучи. Только что взошло какое-то мокрое, как и асфальт, московское солнце. В такие дни Бандера всегда ощущал тесноту. Ему хотелось простора, а его заковывали в тюрьму этих облаков, в лагерные стены бесконечных серых многоэтажек.

– Ты знаешь, сколько он товара заныкал? – Бандера начал заводиться и сипел, как чайник. – Ты даже представить не можешь, на какие бабки он меня нагреть хочет!

– Он уже нагрел.

– Что посоветуешь? Не идти?

– Время. Надо выждать время. А потом предъявить всем счет.

– Если мне не предъявят его раньше.

Бандера задумчиво просидел несколько минут. Потом кивнул Владу:

– Поехали.

– Значит, решил идти? Но в таких условиях я один не смогу обеспечить прикрытие.

– А, – Бандера махнул рукой, – все равно. Но перед встречей нам надо успеть в пару мест.

– Зачем?

– Не твоего ума дело… Поехали.

Влад поднялся с кресла, направился в ванную, вытащил из вентиляционного люка подвешенный там пакет с пистолетом Макарова, спрятал оружие за пояс сзади. Вернулся в комнату. Накинул куртку.

Посмотрел на сосредоточенного и злого Бандеру. И ему вдруг захотелось расхохотаться. Вор считает, будто что-то решает. И не в курсе, что все давно решено за него. И в этой ситуации у него нет права голоса.

– Я готов, – сообщил Влад, усилием воли придав себе деловой, серьезный вид.

– Уж не подведи меня, племянничек, – забормотал Бандера, вдруг подумавший, что неожиданно для себя оказался полностью зависимым от своего телохранителя. Это его начинало злить. Своей зависимости от кого бы то ни было он не прощал. Ничего, скоро парень станет ненужным. А ненужный хлам выбрасывают. Или, в лучшем случае, хранят в сарае…

Эх, только сегодняшний день прожить. Чтобы все вышло по его. А дальше он всех вывернет наизнанку. Всех за жабры. Кого в утиль, кого на парашу! Бандера всем даст просраться! Только бы сегодня выжить!.. Возможно, это будет не так просто. Но он выживет!

Они спустились вниз. Влад отпер старый синий «жигуль» шестой модели с треснувшими противотуманными фарами. Машину подогнал с доверенностью один из корешей Бандеры.

– Прошу. – Влад распахнул дверцу и кивнул вору.

Бандера плюхнулся на заднее сиденье, от его массы машина перекосилась.

Влад уселся за руль и повернул ключ в замке зажигания.

Бандера заерзал. Внутри у него вдруг стало холодно от ощущения опасности. И на лбу выступил холодный пот…

Затренькал сотовый телефон и пополз, вибрируя, по крышке стола. Жиган прихлопнул его ладонью. Схватил, случайно смахнув почти пустую банку пива. Посмотрел на определитель номера. Звонил Шарифов из Семиозерска.

– Здоров, друг сердешный, – крикнул Жиган.

– Добрый день. Чем занят? – осведомился Шарифов.

– Кораблики клею!

– Какие кораблики?

– Бумажные.

– Лучше бы телевизор смотрел, Жиган.

– Лучше я в окно посмотрю.

– Ты же ничего не знаешь! – воскликнул Шарифов.

– Что, Кремль с молотка толкнули?

– В Строгине взорвали машину.

– Хорошая машина?

– Машина дрянь. Зато люди какие в ней были.

– Какие?

– При одном документы были на Чупенко Михаила.

– Бандера! – опешил Жиган, не веря в свое счастье.

– По паспорту – он.

– А второй?

– Наверное, его телохранитель. Бандера же вырвался с «дачи» не один, а с каким-то боевиком.

– Кто их приложил? – спросил Жиган. В душе у него все пело. Какой же это кайф, когда такие проблемы решаются сами собой, по щучьему велению, по Жиганову хотению.

– Не имею понятия. Но не мы – гарантирую.

– Все. Заноза вырвана. Теперь только людям надо позвонить, что пикник отменяется.

– Уже позвонил, – успокоил Шарифов.

– Как у вас двигаются дела?

– Скоро польется боржоми.

– Азербайджанский. Ну тогда пока. – Жиган дал отбой. Голова его слегка шумела от вести. И охватило радостное чувство, как будто сквозь тучи упал летний солнечный лучик.

«Много ли человеку нужно для счастья? – подумал Жиган. – Босса замочили – и уже радость на целый день».

Теперь можно расслабиться. Одна встреча отменена в силу форсмажорных обстоятельств – к таковым, несомненно, можно отнести заряд фугаса в автомашине. Это к лучшему. Мало ли как мог обернуться разговор с ныне покойным Бандерой… А вот вторая «стрелка» должна состояться во что бы то ни стало.

Жиган полез в холодильник. Вытащил из него несколько банок слабоалкогольного пива. Плюхнулся на диван. И включил телевизор. По трем программам из шести шли телесериалы. А по Московской программе он нарвался на «Новости».

– Новая криминальная разборка в Москве, – сообщил диктор.

На экране появилась искореженная машина, в которой с трудом угадывались первоначальные очертания.

«В автомобиль было заложено взрывное устройство, заряд которого эквивалентен восьмистам граммам тротила, – бодро тараторил диктор. – К счастью, машина стояла на стоянке за жилым домом и из посторонних никто не пострадал. Из компетентных источников известно, что Михаил Николаевич Чупенко, чей труп обнаружен в салоне, являлся вором в законе по кличке Бандера и обладал в этой среде большим весом. Что это – начало новой мафиозной войны?»

Жиган об одном жалел – что у него здесь нет видеомагнитофона. Записать бы репортаж на кассету и прокручивать, когда дурное настроение. Как же приятно видеть Бандеру не живым, источающим угрозу, внушающим страх, а разобранным на бесполезные запчасти. Есть в жизни счастье!

– Конец войны, – прошептал Жиган, самодовольно улыбнувшись. – Ружья в стойло. Солдаты по хатам.

– Сегодня у меня очень загруженный день. Если можно, послезавтра. Или лучше через два дня. Я помню о вопросе. – Эндрю Маккерфи повесил телефонную трубку.

День действительно был тяжелый. Эндрю вывел на дисплей компьютера страницу «Майкрософт-офиса» с описанием дел на сегодня. Предстоял суетный день – важная встреча в Министерстве культуры. Потом рандеву в каком-то фонде содействия чему-то там – очередная русская афера. Афера – это туземный национальный образ жизни. Уже десять лет здесь царит обман всех и каждого… Потом вручение международных, читай американских, премий лучшим журналистам, отличившимся в тяжелых позиционных боях за демократию и общечеловеческие ценности. А только затем – самое главное. То, что нельзя заложить в память компьютера. Да и какой смысл, если даже ночью просыпаешься от мыслей об этом мероприятии, и тогда становится страшно.

Маккерфи полез в стол, вытащил красную коробочку, вытряхнул на ладонь маленький красный шарик и кинул его в рот. Новое успокаивающее, с торгашеской наглостью разрекламированное как «чудо». Чудо не чудо, но все-таки лекарство хорошо помогает успокоиться. Нервы в последнее время расшалились. И все чаще перед важными делами возникает неуверенность, боязнь неверного шага. Время, когда он ломился вперед танком, не зная сомнений, отстраняя от себя ненужные переживания и лишние эмоции, теперь прошло.

Сколько лет на этой чертовой работе. Сколько всего сделано. Сколько иллюзий и мифов, которыми он когда-то тешился, разбито вдребезги. Он прошел через ад Афганистана, попарился в джунглях Анголы, любовался выжженными напалмом африканскими деревнями, отрезанными человеческими головами – ими радостно играли в футбол дикари, которых поддерживал заботливый дядя Сэм. И понял: все патриотические бредни, все мифы о благородной роли Америки в мире – сказка. Притом сказка для детей с хроническим отставанием в умственном развитии. Есть одна достойная цель – экономические интересы. И есть один бог – золотой телец. Моисей в свое время сильно погорячился, когда бросил золотого идола в костер. Намаявшиеся в странствиях по пустыне евреи не были блаженными романтиками. Они молились единственному чего-то стоящему божеству, сверкающему в лучах солнца. И это божество осталось в душах. Оно до сих пор движет человеческими поступками, определяет судьбы целых государств и всей планеты. Стремление к наживе толкало человечество на открытие новых континентов, а затем двигало через шторма и опасности перегруженные золотом галеоны. Это божество поили человеческой кровью – оно любит человеческую кровь. Ему приносили в жертвы человеческие жизни – оно любит человеческие жизни. Ведь главное в подлунном мире – своя выгода и расчет. Все остальное – от блаженного Моисея, который только и был способен, что сорок лет водить людей по пустыне, которую можно пройти за неделю.

Маккерфи поправил перед зеркалом дорогой галстук с тщательно завязанным узлом.

– Хай. – Он щелкнул по носу свое изображение. И подумал в очередной раз, как же хорошо быть циником.

Циник – это, несомненно, более совершенное существо. Оно лишено иллюзий, сбросило с себя шелуху предубеждений. Все эти романтики, все эти блюстители высокой морали – опасные сумасшедшие, рабы иллюзий. Это дефект психики. То ли дело – циник. Это человек, знающий цену предубеждениям и пустым словам. Маккерфи лелеял свой цинизм. Подкармливал. Тешил.

Он подхватил портфель и вышел из кабинета. Запер его на два оборота ключа. Спустился по лестнице вниз. Прошел мимо рослого, как фонарный столб, морского пехотинца, кивнул ему, улыбаясь широко и фальшиво:

– Привет, сержант.

Сержант вытянулся, отдав честь. Скорее всего, он знал, кем является в посольстве этот человек.

«Форд» стоял перед посольством США. Немного в стороне толпилась кучка народа с плакатами «Руки прочь от Югославии», «Янки, вы не хозяева мира!»

– Жалкие дураки, – прошептал Маккерфи.

Эти люди считают, будто могут что-то. Будто от них зависит многое, в том числе пятна на солнце. Тратят время на выстаивание в пикетах. Убогих всегда в России ценили. Вот их столько и развелось.

Первый пункт – Китайгородский проезд. Серое – бетон со стеклом – убогое здание в старинном московском переулке с вывеской «Министерство культуры Российской Федерации». В просторном холле перед столом, за которым сидел вахтер, нервно прохаживался молоденький клерк. Увидев американского атташе, он расцвел:

– О, господин Маккерфи. Пропуск уже оформлен.

Вахтеру под нос пропуск. И в тесном лифте – на пятый этаж.

Просторный кабинет. Обрюзгший, лысый и толстый его хозяин – руководитель департамента Министерства культуры. Исповедь русского интеллигента о трудностях русской жизни – по воздействию на психику сравнится разве только с зубоврачебным креслом.

– Гибнет культура Достоевского, – вещал руководитель.

– Это большая проблема. Но все проблемы временные, – кивал Маккерфи.

Все выслушано уже не раз. На великую культуру выделяется мало денег… Но заодно Маккерфи обнюхал червячка, заброшенного лысым чинушей, – мол, в музейных фондах скопилось много экспонатов, не представляющих большой ценности и не заслуживающих хранения в запасниках. Для поддержки музеев можно кое-что реализовать. Не заинтересована ли американская сторона в этом – благо с документами на вывоз проблем не предвидится. Попросту Маккерфи предлагали принять участие в махинации. С такими заходами он встречался не в первый раз. Сам атташе по культуре лезть в подобные авантюры не мог, но готов был дать подсказку своим знакомым бизнесменам.

Дальше – Остоженка. С маловразумительным фондом оказалось все проще. Его руководитель клянчил помощь с американской стороны, лучше в баксовом выражении, обещая благодарность современников и потомков.

– Конечно. Вы заняты благородным делом, – кивал Маккерфи. – И народ Америки не поскупится на моральную поддержку.

При словах «моральная поддержка» лицо хозяина фонда стало кислым, как свежевыжатый лимонный сок. Эти идиоты думают, что США не считают денег и готовы платить всем, кто изъясняется им в любви!

Вручение премий лучшим журналистам состоялось в бизнес-центре на Красной Пресне. Там собрались монстры журналистики.

– О, мистер Маккерфи, – слышалось со всех сторон. Обращались к нему чаще на плохом английском, он отвечал на хорошем русском.

– Как дела? – спрашивал он гиен пера.

– Отлично.

– Как пишется?

– Прекрасно.

Прессу надо любить. Прессу надо лелеять. С русскими журналистами он находил общий язык. Они служили его божеству – золотому идолу. Только аппетиты у них – как у колибри. Эта пресса пока что покупается дешево. На заре перестройки издавалось всего несколько журналов и газет, чьи сотрудники жили на долларовой капельнице. С этого началось наступление на полях информационной и идеологической войны. Каждый вложенный тогда доллар вернулся миллионом. А тут еще член Политбюро по идеологии Александр Бакулев – агент управления, завербованный в Канаде, одну за другой передавал главные газеты проамерикански настроенной интеллигенции. Маккерфи уже работал тогда в Москве. Это было победное наступление его службы! Хорошие времена. Битву за вывернутые мозги этого народа они выиграли.

Американские суперсовременные технологии обработки сознания, глобальное социальное конструирование – это высший уровень цивилизации. У лапотной России с самого начала не было никакого шанса. Только полные болваны могли сесть играть в шахматы с гроссмейстером, даже не выяснив до конца, как ходят фигуры.

Вручение премий прошло достаточно быстро.

– За заслуги перед демократией, – бубнил ведущий.

Номинанты хорошие. Отличные номинанты. Правда, есть проколы, подумал Маккерфи. Влацису, пожилому журналисту из бывшей партийной газеты, дали премию зря. Его нудные проповеди отбили половину читателей у издания, но он старый друг. Приходилось отметить. А вот те два бородатых сукина сына отработали свои деньги. Это новое поколение. Разоблачители. Живут на скидываемой им информации. Телеведущая – глупая курица, прославившаяся чудовищно пошлыми сентенциями, – любимица публики, своя в доску, вечно озабоченная мировым благом. Русские таких любят. Тоже полезное домашнее животное.

– За большой вклад в просвещение народа, – долдонил ведущий.

Маккерфи усмехался про себя. Марионетки. Они считают, что манипулируют общественным мнением. А сами на ниточках в руках большого кукловода. Общаясь с этими людьми, культурный атташе все яснее, к удовлетворению своему, понимал, что с Россией покончено навсегда. Нет будущего у страны, где пророками выступают такие шуты.

После торжественной части, на которой атташе по культуре пробубнил о заслугах прессы перед демократией, присутствующих ждал фуршет. За годы работы в Москве они осточертели Маккерфи больше всего на свете. Они страшно напоминали ему акции по бесплатной раздаче обедов Армией спасения где-нибудь в Далласе.

Хотя фуршет проходил утром, нажрались все как вечером. Грязнобородый журналист-разоблачитель все пытался облобызать Маккерфи, и тот с трудом ускользнул от него.

– Мистер Маккерфи, – произнес главный телеведущий страны – неумный усач с застывшим многозначительным выражением на лице. Его проповеди соотечественники воспринимали как откровение. Он сжимал в руке фужер, словно противотанковую гранату. – Вы уже уходите?

– Пора. Дела не ждут, – развел руками Маккерфи.

Действительно, «елочка» не ждала.

Главный оперативный координатор «Пирамиды» Гермес глядел на несколько таблеток «елочки» на столе. Рядом с таблетками лежал отчет экспертов, фармакологов, психологов об исследованиях действия этого сверхнового наркотика на психику. Генерал внимательно изучил эти бумаги.

– Дьявольское изобретение. – Гермес положил руку на отчет.

– Не без этого, – кивнул Медведь.

– Что, ты думаешь, главное в этой отраве?

– Она – заменитель жизни, который напрочь вытесняет реальную жизнь.

– Всю историю человечество стремится найти такой заменитель. Вся культура – это заменитель. Тележвачка, поп-культура, алкоголь, наркотики – это способ скоротать время с юношеских лет до могилы. Человек уходит от своих проблем и тревог в мир вымышленных персонажей. В мир искаженных ощущений и чувств.

– Да, но «елочка» не идет ни в какое сравнение ни с чем. Обычный наркотик перед ней – как рогатка перед корабельным орудием.

– Точное сравнение. – Гермес погладил пальцем таблетку. – Но не это главное.

– Те, кто сидит на «елочке», – они работают, выглядят бодрыми, исполняют свои общественные обязанности. Внешне они не выкинуты пока из жизни. Но глаза их пусты. Это адская пустота.

– Пропасть без дна.

– Да. – Денисов сжал кулак. – В мире не остается ничего, что интересовало бы их по-настоящему. Ни дети, ни родители, ни любимые, ни работа, ни деньги. Ни какие-то чувства. Они имитируют чувства. Имитируют интерес к окружающему. Они имитируют самих себя. Они живут одним – ожиданием провала туда. В тот мир, проводником куда служит «елочка». У них один интерес, одна забота – провалиться туда.

– И опять ты забыл главное, Медведь, – произнес Гермес. – Корень проблемы – у них появляется хозяин. Тот, кто приносит «елочку». Происходит полное подавление личности в этом мире ради счастья в призрачном пространстве иллюзии. Представляешь перспективы! Толпы людей в офисах, у конвейеров, работающих ударно, с отдачей. Но ждущих единственного мига – свидания с «елочкой».

– Мир во власти «елочки», – передернул плечами Денисов.

– Это власть над умами. И над обществом. Нет ничего желательнее для любой власти, чем послушные умы. Наши идеологи в недавнем прошлом немало и глупо работали над этим. На Западе методы тоньше, но и там вся методика обработки сознания, вся масскультура, вся реклама, литература, телефильмы работают уже больше века на это. И не всегда успешно. А тут – пожалуйста, «елочка». И я не удивлюсь, если однажды легализуют ее. Представь себе рекламный ролик: «Только с «елочкой-фрутс» вы обретете счастье».

– Вряд ли такое возможно.

– А почему невозможно? Мы привыкли, что мир неизменен. А мир меняется. И мир на пороге больших перемен, когда все старые ценности вдруг покажутся истлевшими и трухлявыми. Человечество открыло очередной ящик Пандоры.

– Мы открыли.

– Да. Но стервятники-янки моментально подхватывают все, что плохо лежит. Рано или поздно они научатся делать ее. И тогда – начало новой эпохи.

– Не сгущаете краски?

– Надеюсь, что сгущаю.

– Я тоже.

– Ладно. Прочь философию. Вернемся к делам насущным. Денисов, ты представляешь, что зависит от того, как сработают твои люди?

– Представляю.

– Они должны сработать безукоризненно.

– Они сработают безукоризненно. Это же наши люди.

В «дипломате», лежащем на коленях у Медведя, что-то запиликало. Денисов открыл его. Внутри лежал прибор, занимавший большую часть пространства. Это была многоканальная рация с блоком засекреченной связи и с автоматическим переносом частот, что делало пеленг и считывание информации посторонними практически невозможным.

– Ростов, ответь Дублину, – послышался голос.

– Ростов слушает, – произнес в микрофон Медведь.

– Мы начинаем выдвижение.

– Пересекаемся в точке восемь.

– Принято. – На том конце дали отбой.

– Храни тебя бог, Олег, – произнес Гермес.

– Мы возьмем свое. – Денисов захлопнул «дипломат» и поднялся с кресла. – Сегодня кое-кто пожалеет, что имел глупость появиться на свет…

– Долой прилипал, – прошептал Маккерфи, ощущая, как неожиданно в нем начинает просыпаться мальчишеский азарт. Адреналин в крови повышается. Кровь в висках пульсирует. И ощущение настоящей жизни. Мужчина – это охотник! Ему нужно, чтобы кровь пульсировала в висках.

Перво-наперво надо оторваться от наружного наблюдения. Маккерфи замечал, что с каждым месяцем за ним следили все ленивее и ленивее. Поговаривают, будто оперативники госбезопасности нарочно теряют объекты, чтобы в освободившееся время работать по заказам коммерсантов. Даже грустно. Раньше одной из лучших служб наружного наблюдения в мире считалась русская. Город они делили на квадраты. И каждая группа отвечала за свою территорию, сопровождала все объекты на ней, а потом передавала другим. Теперь у русских нет средств. Форсированные моторы в их «Жигулях» и «Волгах» давно заржавели. Настоящие шпики поувольнялись. Поэтому пусть и не мечтают, что сегодня они его выследят. Он без труда уйдет от них.

– Пожалуйста. – Атташе по культуре вручил купюру мужику в нелепой зеленой униформе, собиравшему деньги за платную парковку у магазина «Мебель».

Маккерфи любил этот магазин. Мебель здесь была дико дорогая и дрянная, зато имелось три выхода. Пусть оперативники из «наружки» побегают.

Отбившись от продавцов, ринувшихся, как охотничьи собаки на стреляных уток, к потенциальному покупателю, он нырнул в подвальное помещение, где торговали светильниками. Оттуда скользнул наверх в кафе, где парочка посетителей лопала пиццу и пирожки с капустой, запивая кока-колой. Вон стеклянные двери ведут на свободу.

На улице он огляделся. Ускорил шаг. Прыгнул на подножку автобуса, придержав захлопывающуюся дверь.

Поплутав немножко, вздохнул легко. Свобода! Никаких лишних глаз и ушей! «Наружка» его в очередной раз прошляпила, кажется, ничуть не огорчаясь по этому поводу.

Спустился в метро. На всякий случай еще немножко помотался по станциям. Выпрыгнул пару раз из вагона, когда двери закрывались. Ну и пусть видят, если еще есть наблюдение, что он от них уходит. Это не страшно. По большому счету, шпионы сегодня в России не интересуют никого. Все секреты давно проданы. Все, кто надо, завербованы, перевербованы и большей частью законсервированы, кормить такое количество дармоедов, желающих работать на ЦРУ, – даже у сверхдержавы денег не хватит.

Чисто!

Теперь стояла задача – встретиться с Жиганом. Получить товар. Перевести на счет этого жулика деньги. Дальше – сложная комбинация по переброске товара сначала в посольство, а потом за рубеж. Но особых трудностей не предвидится. Все отлажено, механизм запущен и работает, как «Ролекс».

Странный у русских язык. «Елочка» – так назвали они новый наркотик. «Елочка» – это шанс, который дается раз жизни. И черт с ней, с Америкой, черт с ним, с долгом. Ведь гонять кокаин на самолетах управления – то же самое. Но вопрос в деньгах. Когда-то ему предложение одного из наркобаронов, с которым свела служба, показалось необычайно выгодным. Но что оно против «елочки»!

Ох, какая опасная игра. Но ничего не поделаешь. Маккерфи знал возможности своего государства. И знал силу своих компаньонов, которые в этом государстве занимали очень высокое положение. Наркотики – это для публики разговоры об их зловредности. Наркотики – самый выгодный в реализации товар. Это сотни миллиардов долларов. И это живые деньги. Это финансирование предвыборных кампаний и антиправительственных движений. Это жизнь целых государств, которым нечего продавать, кроме кокаина или опия. И ничего не сделаешь с этим. Арестовывать пушеров – уличных торговцев – это одно. Перекрыть движение миллиардов долларов – это другое. Маленький бандит – уголовник. Большой бандит – столп общества. А его компаньоны – бандиты очень большие.

Доехав до метро «Лермонтовская», Маккерфи поднялся наверх. Там на стоянке рядом с длинным стеклянным зданием Вычислительного центра Министерства путей сообщения его ждал русский агент. Этот человек за деньги готов был выполнять любые, самые специфические поручения. Весь вопрос в уровне оплаты… Какое-никакое, а прикрытие на крайний случай.

– Могут быть проблемы? – спросил атлет за рулем «Жигулей».

– Вряд ли, – ответил Маккерфи, усаживаясь на заднее сиденье. – Но, как у вас говорят, береженого бог бережет.

– А небереженого конвой стережет.

– Правда? Вторую часть поговорки я не слышал.

– Велик и могуч русский язык, – хмыкнул агент, трогая машину и направляясь мимо сталинской высотки МПС в сторону трех вокзалов.

Продравшись через московские пробки, образованные из-за безобразной организации движения в Москве, через полчаса «жигуль» был на условленном месте. Машина встала на стоянке недалеко от людного оптового рынка с длинными рядами продуктовых палаток, грузовиками, с которых торговали капустой и картошкой, и бабульками с солеными огурцами.

Маккерфи не нравилось сидеть здесь у всех на виду. Он ерзал на сиденье и кидал напряженный взор на часы. Когда стрелка переползла отмеченный рубеж, он занервничал.

Жиган опоздал минут на пять. Он распахнул дверцу, кивнул ехидно:

– Салют Америке.

И плюхнулся на заднее сиденье, положив на колени желтый кожаный портфель с золотистыми застежками.

– Опаздываете, – заворчал Маккерфи.

– Да. Немецкая пунктуальность – не мой конек…

Водитель вышел из салона и оставил договаривающиеся стороны с глазу на глаз.

Жиган, выглядевший сегодня бледным и осунувшимся, но не утративший нахального выражения лица, открыл портфель. Вытащил из него увесистый пакет, протянул американцу:

– Вот. Вся аптека в одном флаконе.

Маккерфи довольно улыбнулся, взвесив его в руке, заметил:

– Тянет раза в три больше, чем в прошлый раз.

– И цена. Товар дешевеет на глазах. Демпинг! Скоро в прогаре останусь, так хорошо я к вам отношусь.

– Не обеднеете. – Маккерфи вытащил анализатор, похожий на клизму. Хоботком всосал несколько частичек вещества. На индикаторе замелькали цифры. «Елочка» вступила с наполнителем в приборе в химическую реакцию.

– Нормально. Еще одно. – Американец вытащил электронные крошечные весы, показывающие вес до миллиграмма. И остался удовлетворен.

– Товар – деньги, как писал старик Маркс, – залыбился Жиган.

– Нет проблем. – Маккерфи взял телефон. Отстучал номер. И произнес по-английски: «О’кэй, цыпленок. Мы на коне».

Как в прошлый раз, Жиган дождался сообщения от своего человека. Только это уже был другой счет. И другой человек. Хорошо иметь родственников во всем мире. В том числе и в Праге.

– Отлично, – кивнул Жиган.

– Как дальше будут развиваться наши коммерческие отношения?

– Так же.

– Вы подумали насчет передачи технологии?

– Настырные вы, янки. Нет, не пойдет.

– Смотрите. Можете обанкротиться. Подобные секреты невозможно хранить долго.

– Все возможно. Мы, русские, башковитые. И румыны тоже…

– Когда ждать следующую партию?

– Пока не знаю. Сколько нужно?

– Столько же. Рынок хорошо воспринял новшество.

– Будет. Все будет.

– Слышал, ваша знакомая погибла.

– Она всегда была сумасшедшая.

– Красивая женщина.

– Не родись красивой, родись счастливой, – небрежно отмахнулся Жиган, не испытывавший по Люде никаких сожалений.

– Это тонкое наблюдение.

– До свиданьица. Появятся лишние деньги – заглядывайте. – Жиган вышел из машины. Направился к своей «пятерке». Маккерфи не видел, как лицо бандита разительно изменилось. Напускного веселья теперь в нем не было. А бледность лица и пустой взор роднили его с зомби.

Агент вернулся в свою машину и поинтересо-вался:

– Порядок?

– Все нормально, – ответил Маккерфи.

Машина тронулась, огибая фуру с картошкой и маршрутное такси.

Через несколько кварталов Маккерфи почувствовал, что никакого порядка нет и в помине. По телу будто прокатилась холодная волна.

– Быстрее! – крикнул он.

Водитель послушно утопил педаль газа…

– Ну, началось, – сказал Кохман, глядя на скачущие цифры на экране компьютера.

Загудел накопитель. Внутри полутораметрового цилиндра синтезатора забурлило, как в животе.

– Как лаборатория алхимика, – покачал головой Кохман. – Уверен, все пройдет нормально?

– Уверен, – резко произнес Рамиров.

Процесс должен занять минимум одиннадцать часов. Раньше Рамирову помогали лаборанты. Теперь единственным помощником остался Кохман. Правда, он был специалистом высокого уровня, научным сотрудником, которому ничего не надо объяснять по сто раз и который по глупости не запорет ничего. За недолгое время совместной работы Рамиров неоднократно убеждался в высоком профессионализме напарника.

Аппаратура работала. Процесс завершится появлением сотни граммов полуфабриката «елочки». После обработки они превратятся в гору таблеток, которые дадут человеку возможность потоптаться на пороге рая, чтобы потом рухнуть вниз и не собрать костей.

– Правда, раньше в этом подвале гнали самогон? – спросил Кохман.

– Вряд ли. Водку, говорят, по бутылкам разливали.

– Что ж ни одной бутылочки, сволочи, не оставили? – причмокнул губами Кохман.

– Забыли о тебе.

– Вообще-то во всем этом есть мистический символизм. Если начал катиться по наклонной, так и докатишься до обрыва. Из «берлоги» в загаженную квартиру. Из квартиры – в разливочный цех. Дальше – только мусорный бак.

– Ты мрачно на жизнь смотришь, – нервно произнес Рамиров.

– Какая жизнь – такой и взгляд. Док, а тебе не обидно так жить?

– Нет.

– А мне обидно. Иногда хочется плюнуть в зеркало, прямо в свое изображение.

– Пить тебе надо бросать. – В голосе Рамирова появилась назидательность, свойственная работникам детской комнаты милиции и парторгам.

– Я бы ее, водку поганую, давно бросил. Да она меня не бросает.

– Так, двадцать процентов наполнения. Пошла, дорогая. – Рамиров весь засветился от счастья.

– Пошла!

– Пошла, родимая.

– Док, а тебе не все равно, что делать?

– Ты про ответственность ученого перед человечеством? – криво усмехнулся Рамиров.

– Хотя бы.

– Я не ядерную бомбу делаю. Это наркотик. Для желающих. Наркотик, который, в отличие от героина, позволяет тянуть достаточно долго. Его потребители сами выбирают свою судьбу.

– Верно.

– А что мучиться? – Голос Рамирова опять звучал нервозно. – Когда в «берлоге» по заказу военных создавали «елочку», этот вопрос не мучил – зачем?

– Я не создавал.

– Другое создавал. Что тут говорить.

– Правильно. Нечего.

– Сорок процентов. Все оборудование работает как новенькое. Мы с тобой молодцы, Леонид.

– Да уж. Интересно, во сколько обойдется новое оборудование?

– В десятка два миллионов долларов по рыночным ценам, наверное. Один синтезатор стоит, сколько реактивный самолет. И еще нигде таких не делают. Ноу-хау.

– М-да.

– Сто процентов наполнение. Пошли на следующий виток.

– Сделано. – Кохман щелкнул двумя переключателями.

Охранники играли в шеш-беш. Они готовы биться за вверенное имущество. Конечно, охрана спиртзавода – это не охрана подземной базы. Но все равно вооружены до зубов, все вокруг пристреляно. И даже сигнализация простенькая имеется.

– Основная реакция началась, – возбужденно сказал Рамиров. – Один процент… Два…

– Отлично, док…

Его прервал взрыв. И грохнула автоматная очередь. Послышался дикий крик – ужаса и боли. Который моментально захлебнулся – будто радио выключили.

Рамиров застыл. Выпучил глаза, как глубоководная рыба, которую подняли наверх. Это был шок. Для него, патологического труса, прятавшегося в подземельях от большого мира, очередная стрельба была все равно что ядерная война. Его психика грозила обрушиться, осыпаться, как старый дом, в фундамент которого заложили взрывчатку.

– Ну что, док! С новым штурмом! – хмыкнул Кохман.

Рамиров вдруг встряхнул гривой, обхватил голову руками. И осел на пол на колени, взвыв волком:

– У-у!

– А ну тихо! – прикрикнул Кохман. И бросился к двери.

Автомашину «Жигули» умело взяли в «коробочку». Черная «Волга» подсекла ей нос. Сзади тормознул «Вольво», отрезая путь к отступлению. «Жигули» попытались протаранить «Волгу», протащили ее несколько метров и застыли.

– Госбезопасность! – заорал мужчина с пистолетом, выскочивший из «Вольво».

Действовали нападавшие четко. Один держал на мушке водителя и пассажира. Другие распахнули дверцы, вытащили пленников и разложили на проезжей части.

Маккерфи увидел перед глазами мокрый от дождя асфальт. Умелые руки пробежались по телу, не нашли оружия. У его шофера извлекли из-за пояса «вальтер» и для урока пересчитали ребра.

– Вы не имеете права. У меня дипломатическая неприкосновенность, – загундосил Маккерфи.

– Какая такая неприкосновенность? – осведомился Медведь, присаживаясь рядом с ним на колено. – У тебя в чемодане наркотиков на одиннадцать миллионов гринов.

– Это провокация. Это не мое. Вы не имеете права.

– Право имеет тот, у кого пистолет в руке. Понял, чудо заморское?.. В машину подлеца!..

«Волга» и «Жигули» оказались слегка помяты. Маккерфи посадили в «Вольво».

– На Лубянку? – спросил атташе по культуре. Он приходил в себя после шока и начинал лихорадочно просчитывать варианты. Чекисты могли хамить сколько угодно. Но дипломатическая неприкосновенность – это броня, которую из пистолета Макарова не пробьешь.

– На гулянку, – буркнул оперативник «Пирамиды» Казак.

Через некоторое время Маккерфи заерзал на сиденье, когда понял, что везут его куда-то не туда. Дело принимало дурной оборот. У ФАГБ, как и у других контрразведок, имеются уютные места, где можно поговорить с людьми без процессуальных ограничений. Вкатят в вену сыворотку правды – и что тогда?..

– Куда мы едем? – воскликнул Маккерфи.

Ему не ответили. Медведь завязал ему повязку на глазах, налепил на рот пластырь и затолкал между сиденьями, положив ногу в ребристом ботинке на спину. Американец замычал. Но сочувствия, понятно, ни у кого не вызвал.

– Радуйся, что не в багажнике, – произнес похожий на бульмастифа опер «Пирамиды».

Маккерфи некоторое время еще пытался вычислить, куда же его везут. Но, поняв тщетность этих попыток, успокоился.

Через час машина остановилась. Маккерфи вывели из машины. Он еле стоял на затекших ногах. Его толкнули в спину, придерживая за руку, провели куда-то.

– Осторожно. Крутые ступеньки, – заботливо произнес Медведь.

«В подвал», – подумал Маккерфи. Его начало сдавливать ощущение ирреальности происходящего. Этого просто не могло быть с ним – с гражданином самой могущественной державы, находящегося в фактически оккупированной стране.

– Посторожите его, – приказал Медведь.

– Э, янки, бежать хочешь? – спросил Казак. – Попробуй. Вместе поиграем. Ты на моих нервах. Я на твоих ребрах…

Маккерфи энергично замотал головой.

– То-то, – зловеще улыбнулся Казак.

Денисов вышел из подвала «логова» и отправился на второй этаж, где ждал Гермес.

– Все нормально, – доложил Медведь.

Гермес смотрел на монитор. На нем появился мечущийся по комнате американец.

– Ты уверен, что за захватом не наблюдал еще кто-то из людей Маккерфи? – спросил Гермес.

– Маловероятно. Брали мы его не сразу. Поводили, чтобы засечь прикрытие. И взяли в тихом месте, там не схоронишься. Ничего. Да и контакт с Жиганом слишком ценен, чтобы посвящать в него других людей.

– Надеюсь.

– Что с этим слизняком делать? – спросил Денисов, кивая на монитор.

– Пусть понервничает еще полчаса.

Медведь знал, что Маккерфи отличный профессионал. Бытует мнение, будто такие люди чужды обычным слабостям и чувствам. Это совершенно не соответствует действительности. Они точно так же нервничают, точно так же теряют самообладание, когда припирает. Только запас прочности у них чуть выше. И они способны выворачиваться из критических ситуаций. Но когда видят, что выхода нет, идут на попятный просто и естественно. У Маккерфи нет за душой идей, ради которых он готов пожертвовать жизнью. У него нет совести. У него один расчет.

Через сорок минут Медведь прошел в комнату к атташе по культуре.

– Я требую, чтобы меня соединили с посольством, – возопил Маккерфи.

– Никаких преград не вижу, – кивнул Денисов, вошедший в роль контрразведчика ФАГБ России. – Послу будет небезынтересно узнать, что атташе по культуре попался на скупке наркотиков.

– Это грязная ложь!

– Так уж и грязная? – Денисов включил телевизор. Пошла видеозапись, как Жиган садится в машину. – Это кто, восходящая русская поп-звезда, которой вы предложили тур по Штатам?

– Этот молодой человек имеет отношение к современной русской музыкальной культуре. Он присутствовал на нескольких презентациях. Он выступал продюсером, – тараторил атташе по культуре. В общем-то, он не сильно грешил против истины. Жиган, отвечавший за «крышевание» пары поп-звезд, действительно был своим на попсовых тусовках и представлялся продюсером. – Мы обговаривали возможность сотрудничества с нами.

– Это Жиган. Один из лидеров организованной преступной группировки Семиозерска, специализирующейся на сбыте нового синтетического наркотика.

– Я не МВД. У меня нет досье на каждого.

– И что, вправду говорили о гастролях?

– Да! – Маккерфи молол чушь, но это было неважно. Он говорил, лишь бы говорить.

– Ну что же. Пойдем дальше.

Несколько минут Денисов додавливал шпиона. Сначала продемонстрировал видеозапись с показаниями Жигана, где тот признавался, что вступил в преступный сговор с атташе по культуре посольства США и передал ему партию сверхнового наркотика «елочка». И что предстоит передача следующей партии. Дальше шла запись разговора Маккерфи и Жигана при передаче наркотика. Затем экспресс-анализ посылки, найденной в машине.

– Вы не сможете привлечь меня к ответственности. Я лицо неприкосновенное.

– Правильно. Зато сможем выдворить вас из страны. И передать все материалы правительству США. Думаю, Управление по борьбе с наркотиками там уже переполошилось по поводу нового препарата, и им не терпится узнать, откуда такая радость на их голову.

– Да бросьте вы!

– Управление не станет вас выгораживать. Вы знаете, как поступает оно с теми, кто доставляет слишком много хлопот? Смерть от сердечного приступа. А не достанет управление, достанут ваши друзья, с которыми вы работаете. Им не нужен такой свидетель.

Маккерфи сидел понурившись. Он пытался найти выход и не находил его. Влип он основательно.

– Чего вы хотите от меня? – наконец осведомился он.

– Считайте, что это вербовочная беседа.

– Если я дам согласие на совместную работу…

– То получите массу благ, в числе которых жизнь. Заключим взаимовыгодный союз.

– С кем? С Федеральным агентством государственной безопасности? С Управлением внешней разведки? С военной разведкой? Кто вы такие?

– Вам спокойнее будет не загружать голову такими подробностями.

– Я должен подумать.

– А есть смысл? Все равно ничего не придумаете. Вы даже не сможете поводить нас за нос, поиграть с нами в кошки-мышки, вести тройную игру. У вас нет такой возможности. Вы теперь наш. Тут не до жиру…

– Быть бы живым, – закончил Маккерфи. – Пословица.

– Сразу видно – атташе по культуре. А не по борьбе с наркотиками.

– А, – махнул рукой Маккерфи. – Излагайте условия.

Медведь изложил подробно предложение. И по мере того как он говорил, лицо Маккерфи светлело.

– Думаю, в этом есть смысл, – со сдержанным ликованием воскликнул он.

– И еще какой, – кивнул Медведь.

Послышался еще один взрыв. Потом все смолкло.

– У-у, – продолжал выть Рамиров. Он впал в истерику. Он стоял на колене и бил ладонью по полу. – Не хочу-у! Боюсь! Не хочу-у! Не трогайте!

Кохман приподнял его неожиданно сильными руками за шиворот, встряхнул и прикрикнул грубо и властно:

– Заткнись! Никто тебя не тронет!

– Не буду-у!

– Заглохнуть! Слушать! – Кохман ударил с размаху, звонко ученого два раза по щеке, вздернул за локоть, поднимая с колена, и толкнул на мягкий кожаный стул.

Выражение лица Рамирова стало более осмысленным.

– Мы здесь одни, док! – крикнул Кохман. – Пока одни. Но в дверь сейчас постучатся гости.

Рамиров снова взвыл.

– Тихо, я сказал! – прикрикнул Кохман.

– Что происходит? – заныл ученый.

– Пока гости разбираются с охраной, давай решим принципиальный вопрос.

– Какой такой вопрос?

– Тебе придется снова менять хозяина.

– Что? Какого хозяина? На кого менять?!

– Запомни, отказы не принимаются… Поработаешь на нас.

– На кого на вас?

Дверь распахнулась. В проходе возник человек с пистолетом-пулеметом, на который была навинчена уродливая трубка глушителя.

– Как ты? – обратился он к Кохману.

– Полный порядок. Долго искали?

– Нет. Маячок сработал отлично.

– Припозднились малость.

– Пришлось с охраной поработать… Один успел садануть из автомата. Моего парня задело. Несильно.

– Оборудование? – спросил Кохман, кивая на массивную аппаратуру, заполнившую подвальное помещение. – Сможем его забрать? Или ликвидируем?

– Есть время пока. Сильно мы не нашумели. И ментов обработали местных, чтобы они сюда не совались, – сказал человек с автоматом. – Транспорт подойдет через пять минут. Приказ – оборудование эвакуировать.

– Слышь, – Кохман ткнул Рамирова, сидящего на стуле. – Придется теперь тебе работать с новым энтузиазмом.

Рамиров замотал головой, как накушавшийся наркотиков. Нервы сдали окончательно.

Появились еще двое бойцов, подхватили ученого под руки и поволокли наверх.

– Все, технология наша, – сказал Кохман, пробегая пальцами по клавишам, поворачивая рубильник, глуша реакцию. – Надо быстрее собирать вещички.

– Давай показывай, что и куда…

Жиган, расставшись с Маккерфи, прошел к своей машине. Отъехал несколько кварталов. Поборол искушение наддать по газам и устроить гонку. Он уже видел, как эти ребята работают. И знал, что там, где не догонят другие колеса, догонит пуля снайпера. Но им даже пули не надо. У них другие методы.

Он остановил машину. Вышел из нее. Неторопливо закурил. Направился к синему фургону. И доложил:

– Все в порядке.

– Я знаю, – кивнул невысокий усатый человек лет сорока в стильном костюме.

– Что дальше? Вы обещали…

– Что с твоей шкурой ничего не случится.

– Да.

– Мы держим слово.

Жиган сильно надеялся на это. Ибо больше ему надеяться не на что… Его взяли утром на улице. Взяли тихо, не привлекая внимания. Идущий навстречу человек споткнулся на ровном месте. Жиган отступил, едва не налетев на него, и вдруг ощутил, как в ногу впилась игла. Дыхалку перехватило. В голове загудело. И свет померк. Споткнувшийся поднялся и подхватил падающее прямо на него тело.

Очнулся Жиган в каком-то подвале привязанным к зубоврачебному креслу. Рядом был разложен инструмент. Жигана много били в его жизни. Он привык терпеть боль. Ученые говорят, что болевой порог у цыган (а эта кровь в нем есть), негров и китайцев, а также у прожженных блатарей гораздо выше, чем у остальных людей. Но тут дело обстояло куда хуже, чем в компании с прапорщиками-выводными, вооруженными резиновыми дубинками и охаживающими по ребрам. Там он знал – вряд ли его убьют и сильно искалечат. Так, жизни поучат. А тут?

– Менты? – спросил он.

– Помечтай, – усмехнулся усатый здоровяк, рассматривавший его как какую-то слизь.

– ФАГБ?

– Почти угадал… Ладно, Жиган. Ближе к делу.

– Ближе к телу, – брякнул Жиган, готовый точить лясы даже перед палачом.

– Будет и к телу, если станешь упорствовать… Делай, что мы говорим. «Елочку», которая лежит на хате на Волгоградке, ты передаешь Маккерфи. Деньги – на наш счет.

– Так это наезд? – с мрачным удовлетворением произнес Жиган.

– Мечтатель… Вот тебе булавка – это микрофон. Активизируешь его нажатием пальца при начале разговора. Он накопительный. Передает импульсы – на случай, если у них сканирующая аппаратура. Записываешь разговор. Потом возвращаешься к нам. Шаг влево, шаг вправо – побег.

– Прыжок на месте – попытка улететь, – горько усмехнулся Жиган.

– Именно. Карается по всей строгости военного времени… На сколько назначена встреча?

Жиган уже понял, что врать смысла нет. Он давно решил для себя, что во всей Вселенной не найдется предмета дороже его собственной шкуры. И лети все в тартарары, он не допустит, чтобы ее дырявили. Поэтому он выложил все.

При подъезде к месту встречи ему вкатали укол в предплечье, опустошив одноразовый шприц с мутной жидкостью.

– Что это? – заволновался Жиган.

– Успокоительное, – сказал усатый. – Чтобы не дергался и не вызвал подозрений.

И правда, на Жигана накатило удивительное спокойствие, хотя еще минуту назад ему хотелось вешаться.

Тут же последовал второй укол.

– Прививка от ящура? – хмыкнул бандит.

– От дурных мыслей. Органический яд – действие начнется через четыре часа. Паралич дыхания. Удушье. Глаза из орбит… В общем, последние две минуты перед смертью тебе будет очень плохо… Нейтрализовать его могу только я.

– Да вы что?! – воскликнул Жиган, догнав, что ему только что наговорили. Холодный ужас пробился даже через действие успокоительного.

– Жиган, ты похож на отморозка. Но ты не отморозок. Ты знаешь, где можно свернуть шею. Это как раз тот случай. Сиди смирно и делай, что тебе говорят.

– Я все сделаю, – искренне заверил он. – Если такой расклад, спорить смысла нет.

– Вот и умница.

И действительно сделал.

Всякое Жиган видел. Но чтобы так круто брали в оборот – такого не встречал. С кем же он связался?

– Противоядие, – потребовал Жиган, расположившись в просторном салоне фургона.

– Живи, гаденыш. – Человек вынул шприц и вкатал дозу в руку.

– Ох, – застонал Жиган.

Все поплыло перед глазами. И он отключился.

Его доставили на базу четыре.

– Набрали полный трюм мрази, – сказал Медведь, сидя перед телеэкранами, на которых виднелись подвальные камеры с пленниками.

– Зверье, – произнес Влад.

– У Гермеса идея использовать их в дальнейших комбинациях.

– Чревато, – недоверчиво покачал головой Русич. – Они постараются уйти из-под опеки.

– Есть перспективы. Через Бандеру можно попытаться взять под контроль его компаньонов.

– Пургу, Чахотку?

– Их, – кивнул Денисов.

– Для них он мертв.

– Это-то и хорошо.

Оперативники «Пирамиды» сумели сымитировать взрыв «жигуля», в котором должны были ехать на «стрелку» Бандера с Владом. Подсунули бесхозные трупы. Разнесло их так, что идентифицировать почти невозможно. Теперь для всего мира вор в законе Бандера и его телохранитель мертвы. Изъяли Жигана. И устроили решающую встречу с Мак-керфи.

– Не это главное, – махнул рукой Влад. – Главное – Маккерфи. Что с ним?

– Позже, Влад. Чуть позже. Об этом тебе расскажет сам. – Медведь ткнул пальцем вверх.

– Сейчас?

– Нет. Сейчас давай до хаты. Новый адрес не забыл?

– Нет.

– Вот и хорошо. Насте привет.

– Ладно. – Влад поднялся, ощущая, как внутри все запело. Через какой-то час он увидит Настю!

– Только не расслабляйся особо, Влад. Жди звонка.

Комбинация была многоходовая, сложная, но все сыграно было как по нотам.

Ее задумали, когда аналитики «Пирамиды» сумели вычислить объект Минхимпрома в Семиозерской области, который неожиданно исчез из всех документов. Прибыв поздним вечером в «Зоопарк» на встречу к Гермесу, который, кажется, никогда не спал, Медведь доложил о ситуации в подробностях.

– Бандитская фирма «Бандера энд компания» приватизировала объект. Да так, что все документы о сделке исчезли.

– Секретную лабораторию приватизировали? – не поверил ушам Гермес. – Такое может быть?

– Не может, по идее. Но есть. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью.

– Страшноватую сказку, Олег, – покачал головой Гермес. – Хичкок отдыхает.

– Наследство советской империи пользуется спросом, – покачал головой Медведь. – Помните, «Синдикат» тоже прибрал секретный объект КГБ. И тоже там химичили с фармакологией. Параллель прослеживается. Значит, это уже не случайность, а система.

– А что удивительного? – сказал Гермес. – Страна столько лет отдавала все свои ресурсы оборонке. Были созданы многие объекты. Передовые открытия, перспективные технологии, прорывы в будущее на этом поганом базаре, в который превратили страну, государству не нужны. Никому не нужны…

– Кроме американских шпионов, русских бандитов и азербайджанской общины. – Медведь говорил зло. – Директор Института тонкой химии после передачи числящегося за «ящиком» семиозерского объекта «сороковка» очень быстро и подозрительно отдал концы. И еще трое из тех, кто занимался сделкой, отдали концы. Двое умотали за рубеж. С большими деньгами.

– Бандера в точности как «Синдикат» сработал.

– Это еще не все! Не знаю, удивитесь ли вы, если я скажу, что тут не обошлось без помощи Якова Селянского.

– И здесь он! – то ли со злостью, то ли с восхищением воскликнул Гермес. – Пострел везде успел.

– В сырой земле давно, а дела его поганые живы.

Вице-премьера Селянского, работавшего на «Синдикат», после разгрома этой структуры взорвал пластиковой взрывчаткой один знаменитый психопат-писатель. За дело, кстати, взорвал!

– Надо искать тех, кто работал в лаборатории, – велел Гермес.

Вскоре удалось найти таких – вышвырнутых из родной специальности ученых. Они с охотой расписали оперативникам «Пирамиды», представлявшимся сотрудниками спецслужб, что творилось в лаборатории, какие там исследования проводились, кто именно там работал. Первоначальный массив данных был собран…

Потом Медведю удалось раздобыть план подземной лаборатории. И встал вопрос: что дальше? Производить захват объекта? Но по ряду причин перебрасывать штурмовую группу в Семиозерскую область было затруднительно. И подготовка заняла бы немало времени, а обстановка вокруг объекта накалялась не по дням, а по часам.

– Зачем нам марать руки и брать грех на душу? – сказал Гермес на заседании консультационного совета «Пирамиды». – Есть люди, которые с удовольствием решат эти проблемы за нас.

– У нас есть союзники? – с напускным удивлением полюбопытствовал главный аналитик.

– Есть. Амаров. И его подручные.

Гермес изложил идею. Легче всего сработать руками азербайджанцев. Пусть они разбираются с охраной, которую выставил на объекте Бандера. Пускай тащат в удобное место аппаратуру и пленных ученых. Пусть осваивают производство. Недолго им радоваться… Кроме того, имеется реальная возможность внедриться в окружение Амарова и разобраться в ситуации со всех сторон.

План был разработан и утвержден. Оставались детали. И тут был простор для творчества.

Оперативники «Пирамиды» взяли под наблюдение передвижения Амарова и его ближайшего окружения. И когда Шарифов прилетел в Москву, ему подсунули Кохмана, являвшегося действительно специалистом в биохимии, притом по тематике, близкой к тематике «берлоги». А заодно он считался одним из лучших оперативников «Пирамиды».

Кохман преподнес азербайджанцам координаты лаборатории. Азербайджанские боевики захватили ее, разместили оборудование в укромном месте в Семиозерской области. Запустили производственный процесс. Теперь Кохману оставалось только активизировать маячок, вделанный в его туфли и часы. Координаты новой лаборатории были установлены. И на этот раз в бой вступили бойцы «Пирамиды». Охрану сняли чисто. И теперь грузили аппаратуру.

– Что с Шарифовым? – спросил Кохман, когда заканчивалась эвакуация оборудования с азербайджанской территории.

– А что? Беспокоишься о друге? – усмехнулся старший штурмовой группы.

– Ну конечно. Такая вежливая, обходительная сволочь.

– Сейчас решается вопрос, – успокоил старший.

Вопрос с новоиспеченным руководителем азербайджанской диаспоры Семиозерска был решен просто.

Когда Шарифов выходил из офиса в сопровождении охраны, он на миг застыл на месте. А потом рухнул на колени. Во лбу его возникли две дырки. Застрелили его из малокалиберной австрийской винтовки полицейского образца с двухсот пятидесяти метров, с крыши шестнадцатиэтажного дома. Это единственное место, откуда можно было достать азербайджанского главаря. Но для этого требовался снайпер высочайшего уровня. Работа проделана уникальная и четкая.

Одновременно оперативники «Пирамиды» ударили по другим главным лицам азербайджанской группировки. Операцию подготовили тщательно. Никто не ушел.

– Настя, здравствуй, – произнес Влад, возникая на пороге.

– Вернулся, – прошептала она и прижала его к себе, будто хотела раздавить.

– А куда же я денусь? – Он поцеловал ее в губы.

Отстранился, улыбаясь, ловя миг счастья, посмотрел ей в лицо. По ее щеке текла слеза.

– Ну, родная моя, жив-здоров. С курорта, – расплылся он в улыбке.

Так и лезла на язык прибаутка от Медведя: мечта десантника – приземлиться на крышу своего дома. Он приземлился на крышу своего дома. Прошел через ад, и снова здесь. Где его ждут. И будут ждать всегда.

– Что-то не загорел.

– Не представляешь, в каком я санатории отдыхал. Бильярд, бар…

– Женщины.

– Вот именно. Но не про меня.

Он ступил в прихожую, захлопнул дверь. Они прошли в большую комнату. Упали на диван. Он прижимал ее, гладил по голове.

– Тяжело было? – спросила она.

Он хотел ответить привычным «пустяки», но понял – не тот момент, чтобы легкомысленно отмахиваться от вопросов.

– Тяжело. Как обычно. Это война.

– Война, – вздохнула она. – Сколько она будет продолжаться, проклятая?

– Пока не победим.

– А мы победим? – вздохнула Настя с какой-то обреченностью.

– Обязательно. Отчаяние – смертный грех.

– Ох, Влад. Ты вернулся. Ты не мог не вернуться. Я знаю, ты всегда будешь возвращаться.

– Всегда.

Их губы снова соприкоснулись. И для них опять перестало существовать все вокруг, кроме двух огней – пылающих любовью душ в бескрайней ледяной Вселенной.

– Влад, я тебя люблю, – прошептала Настя.

– Ты моя жизнь, – прошептал Влад.

Эти вечные слова, повторяющиеся людьми из века в век, – в них несокрушимая сила и в них надежда на светлый лик Грядущего.

– И вечный бой, покой нам только снится, – процитировал Гермес Блока и пригубил коньяк.

– Это означает начало новой программы? – спросил Русич и щелкнул по носу чучело песца – новый экспонат в «Зоопарке», жутко натуралистичный, казалось, сейчас тяпнет за руку.

Денисов чертил что-то в блокноте – рисовал какие-то рожицы. Русич вальяжно развалился в кресле – он имел право расслабиться, потому что понимал, что скоро передышка кончится. Гермес держал в пальцах серебряную рюмку с французским коньяком.

– Новое – продолжение старого, – сказал он.

– И ты, Русич, в ней опять одна из ключевых фигур, – прибавил Медведь.

– Суть?

– У нас осталась партия «елочки», – сказал Гермес.

– И мы даем зеленый свет отправке ее в Штаты, – закончил Денисов.

– Что? Зеленый транзит? – воскликнул Влад. Ему неожиданно вспомнилась та засада на границе Афгана и Таджикистана. Горящий героин. И слова подполковника Хорунжего, ставшего предателем: «Наркотики. Это кровь, которая струится по жилам прогнившего мира…»

– Мы не можем упустить такой возможности. Ты хоть представляешь, какие перспективы открывает работа по этой линии?

– Ну…

– Ладно, небольшие пояснения, – спокойно сказал Гермес. – Положение в стране расписывать надо? Уровень военной безопасности? Политической? Нужно убеждать кого-то, что идет холодная оккупация?

– Нет, – сказал Влад.

– И что идет геноцид русского народа и мы стоим перед перспективой уничтожения русской цивилизации? Что Россия проиграла идеологическую войну? И войну тайную – спецслужб? Это непонятно?

– Все понятно.

– И что у России не осталось ни одной государственной структуры, способной бороться за страну, – это неясно? Главная задача «Пирамиды» – реванш. Опыт развала не прошел даром. Мы теперь знаем – что надо, где друзья и где враги.

– Мы не можем на равных драться с ведущими спецслужбами мира, – добавил Медведь.

– Да, у нас нет за спиной государства. Но нас и не расформируешь росчерком пера замороченного западными «друзьями» президента. На нас не науськаешь влиятельных персон и прессу. К нам перешли наиболее ценные агенты внутри страны и несколько за рубежом. Мы закрепляемся. «Елочка» – это возможность взять под контроль один из наиболее перспективных наркопроектов в мире. Это возможность влияния на противника.

Гермес объяснял все вкрадчиво, спокойно, пока без особых деталей. Влад был уверен, что в голове Главного оперативного координатора возникла какая-то грандиозная комбинация.

– А этика? – спросил Влад.

– Какая этика? После того что Запад сотворил с нашей страной, ты беспокоишься об их наркоманах, о люмпенах, в чьих жилах течет гнилая кровь? – усмехнулся Гермес. – Это третья мировая война, Влад!

– Тут нечего возразить.

– Маккерфи – одна из первых скрипок в новом цэрэушном оркестре. У них, сволочей, существует долгосрочный, на десятилетия, проект. Продолжение плана Далласа, с блеском реализованного в восьмидесятые годы. Цель – окончательное расчленение России, уничтожение большинства населения, полный контроль над ресурсами. Заканчивается очередной передел мира. И делим сейчас не мы.

– Делят нас, – кивнул Медведь.

– А ты говоришь об этике, Влад.

– Я все понимаю.

– Через сто лет наши потомки посмотрят на наши мытарства со снисходительной улыбкой, – сказал Гермес. – Прошлое может быть страшным, но как оно далеко от настоящего. С высоты лет видно, что у того прошлого было будущее.

– А где оно, наше будущее?

– Мы делаем его своими руками, Влад. Каждый из нас. Верой. Любовью к ближнему. Любовью к Родине. Мы сдвинем эту глыбу. Она не раздавит нас.

– Хочется надеяться.

– А ты надейся, Русич. И работай. Программа «Экспансия» не ждет…