Дрожащую ночную тишину разорвал крик совы-сипухи. Крикнула и умолкла, словно ожидая, что же произойдет после того, как она шумнула в лесу. Луна скользнула в прореху меж туч, еще с вечера затянувших вечно неласковое английское небо.

Скользнула, окинув и осветив своим бледным оком лес, неровную ленту дороги, ведущей к Кембриджу, невысокий холм, прогалиной спускающийся к ней, и фигуру всадника, выбравшего вершину холма местом, откуда хорошо просматривался поворот.

Всадник был явно недоволен появлением луны и, тихо чертыхнувшись, постарался скрыться в тени деревьев. Он был не один: там, под буками, ожидали четверо его товарищей. Вся компания принадлежала к той немалой армии бродяг-разбойников, что рыскала по лесам, превращая путешествия добрых людей в опасные предприятия и лишая покоя и без того неспокойную страну.

С той поры, как славный король Генрих[2], удачливый во всех отношениях кроме одного – королева Екатерина[3] так и не смогла принести ему жизнеспособного наследника – самовольно развелся с нею, чтобы взять в жены бывшую невесту придворного пажа Анну Болейн[4], в стране не стало покоя. Эта женитьба была оплачена высокой ценой. В далеком Риме глава католического мира не ложился спать, чтобы не помянуть непокорного коронованного протестанта недобрым словом. А новоявленная королева, заслужившая проклятия и нелюбовь сначала подданных, а потом и самого Генриха, была обвинена в измене – ведь измена королю в постели есть измена всей Англии – и взошла на плаху, возблагодарив за то своего мужа и палача. Впрочем, восьмой Генрих из рода Тюдоров недолго сокрушался. Не прошло и дня, как он привел к алтарю Церкви Всех Святых в Челси добрую и благочестивую фрейлину Джейн Сеймур.[5]

Король не остановился в своих порывах и то ли по своей воле, взбешенный отказом папы дать ему развод, то ли, как шептались повсюду, благодаря интригам своего секретаря и викария Томаса Кромвеля[6], объявил церковь собственной вотчиной и пустился во все тяжкие. Он разослал по стране комиссаров с приказами провести ревизии церковного имущества, отныне, по Акту Супрематии[7], принадлежащего ему, Генриху. Король также повелел подвергнуть экзамену священников, дабы они проповедовали правильную веру, а заодно позакрывать монастыри – гнезда папского произвола и тихого недовольства, благо, что имущество и земли монастырей, раскиданных по нешироким просторам Британского острова, оценивались во многие тысячи фунтов и стали для вечно «голодного» короля курицей, несущей золотые яйца.

Трудно сказать, были ли пятеро отщепенцев, скрывающихся в засаде, жертвами королевского либо какого иного произвола, или просто проклятыми богом авантюристами, но факт состоял в том, что намерения их в отношении случайных путников, которых застала в дороге ночь, были не менее коварными, чем намерения короля в отношении своего народа.

Этой октябрьской ночью 1536 года насмешница-фортуна одарила их – не напрасно зазывно кричала сипуха, – в ночную тишину леса вплелись новые звуки: стук копыт и скрип колес. Навстречу лунному свету из-за поворота темной массой выползла повозка, запряженная в пару лошадей, устало ступающих по песчаной дороге. Третья лошадь, привязанная к повозке, трусила следом. Позади сонно покачивали головами четверо всадников.

– Взгляни-ка, Билли, повозка. И носит же людей ездить по ночам! – хрипло проговорил разбойник, который только что спустился с вершины холма.

– На нашу удачу, Малыш, – ответствовал Билли и тихо засмеялся, хотя клокотание, родившееся в его горле, назвать смехом было непросто.

Повозка приближалась к тому месту, где прогалина с холма упиралась в дорогу. В лунном свете стали четко видны фигуры всадников, по всей видимости не воинов, а простых слуг либо йоменов[8], сопровождающих своих господ, отчего-то пустившихся в опасное ночное путешествие.

– Билли, твой тот, что слева. Стрелок, твой – справа. Джонни – бери того, что правит повозкой. Малыш, прикроешь! – отрывисто распорядился Бык. – Да пребудет с нами тот, кто приносит удачу! – добавил он и, тронув коня, неспешной рысью пустился навстречу ночным путешественникам, стараясь держаться в тени. Его соратники двинулись следом.

Стрела, выпущенная уверенной рукой Стрелка – не напрасно он носил это прозвище, – вонзилась в грудь намеченной жертвы, а пятеро всадников наперерез повозке вырвались из лесной тени.

Парень, сидящий на упряжной лошади, был выбит из седла; резко остановленные кони заволновались, заржали, задирая морды. Один из сонных стражей рухнул на землю – Малыш плашмя ударил его своим коротким мечом. Другой же очнулся от дремоты достаточно быстро, чтобы успеть выхватить оружие и отразить выпад клинка Билли. Железный звон скрестившихся мечей, конское ржание, людские крики – разрушен мир и покой ночи. Нет, не напрасно кричала сипуха.

Леди Перси, урожденная Мод Бальмер, дочь сэра Уильяма Бальмера из Боскома, графство Линкольншир, очнулась от полудремы, когда снаружи раздался яростный топот копыт, ржанье, крики и лязг оружия, а повозка, в которой она сидела вместе со своей компаньонкой и служанкой, дернулась и остановилась. Мод ухватилась за край плотной материи, натянутой на повозку, и выглянула наружу. При лунном свете, тусклыми пятнами заливающем дорогу, она с ужасом увидела, как валится с коня Джек с торчащей из груди стрелой, а у самой повозки Томас дубинкой отбивается от наседающего всадника.

– Агнесс, Мэри, нужно бежать в лес! – выдохнула Мод, нащупала среди вещей ларец, схватила его и ринулась из повозки.

– Убьют! Нас всех убьют! – во весь голос завопила служанка, до этого тихо сидевшая в углу.

Агнесс попыталась удержать ее за руку, но девица вырвалась, соскочила с повозки на землю и исчезла в темноте. Мод изо всех сил зашвырнула ларец в кустарник у дороги, спрыгнула сама и побежала к лесу, слыша, как за ней, задыхаясь, спешит компаньонка.

Сбоку раздался топот копыт, и из ночи вынырнул всадник с обнаженным мечом. В лунном свете мелькнуло страшное, обросшее густой бородой лицо разбойника. Мод взвизгнула и нырнула в спасительную гущу кустов. Ветки хлестали ее, цеплялись за одежду, обвивали ноги, но она не замечала этого, охваченная одной мыслью – спастись. Внезапно ветки поредели, и Мод выскочила на большую поляну. До вожделенного леса было совсем близко, но преследователь настиг их. Ударом рукояти меча он свалил компаньонку на землю и бросился за Мод. Она побежала, но он в несколько прыжков нагнал и схватил ее, сдавив шею так, что она почти не могла дышать. Он потащил девушку обратно к дороге, но вдруг невесть откуда появившийся всадник перегородил им путь и заговорил с ее мучителем.

«Зарублю вас обоих…» – донеслось до нее сквозь помутившееся сознание, и смерть показалась ей облегчением от мук, что обрушились на нее.

«Господи всевышний!» – взмолилась Мод, но вдруг хватка, сжимавшая горло, ослабла, и разбойник отшвырнул девушку в сторону. Она отлетела, ударилась обо что-то головой и упала. Истоптанная трава, полоса лунного света и тяжелое лошадиное копыто, которое, как ей показалось, сейчас раздавит ее лицо, – все это мелькнуло и пропало. Мод закрыла глаза, прощаясь с жизнью.

Луна, ненадолго скрывшись за наплывшей на нее черной тучей, лениво появилась вновь, равнодушно осветив лес, дорогу и сцену схватки. Скользнула она своим оком и по двум всадникам, что остановили своих коней в паре дюжин ярдов от места нападения, укрывшись в тени огромного столетнего дуба, что раскинул свои ветви над дорогой.

– На дорога есть бой, мессер Кардоне, – коверкая слова в странной нездешней манере, произнес один из них, черноволосый, смуглолицый, одетый в потрепанный, но из добротной материи джеркин[9]. – Aspettiamo?[10]

– Aspettiamo, Берт, – ответил ему тот, кого звали Кардоне.

Осанка выдавала в нем джентльмена, тон – хозяина положения, а одежда – человека, который много дней провел в пути.

– Повернуть обратный strada[11]? – предложил Берт, вглядываясь в темноту.

– Я намерен добраться до Кембриджа сегодня, а не завтра утром, – отрезал Кардоне.

– И опять рисковать головой? – упрекнул его Берт.

– На твоем месте я бы помолчал, – мрачно отозвался его хозяин.

Кардоне и Бертуччо, его слуга и оруженосец, находились в пути уже не первый день, а если сказать точнее, не первый год. Сегодня Кардоне рассчитывал добраться до Кембриджа прежде чем стемнеет, но они задержались в придорожном трактире на перекрестке дорог возле Коттенхема, где хорошо подкрепились и где Бертуччо попытался, по своему обыкновению, поухаживать за хорошенькой дочерью хозяина, что привело к небольшому столкновению, закончившемуся миром после того, как в переговоры вступил Кардоне. Его аргументы оказались самыми весомыми для обеих сторон, но время склонилось к вечеру.

И вот снова потасовка, правда, на этот раз чужая.

Тронув коня, Кардоне проехал несколько ярдов. Повозка, возле которой, крича и размахивая мечами, суетились сражающиеся, перегородила дорогу. Выпущенная кем-то стрела вонзилась в ствол дуба и, дрогнув опереньем, застыла четко очерченным силуэтом на фоне освещенного луной просвета. Вступать в ночной бой, не зная, кто защитник, а кто нападающий, было неразумно, но остаться наблюдателями двум путникам не удалось, так как на сцене появились новые участники.

– Guardate[12], мессер! – вскричал Бертуччо, указывая куда-то в сторону от дороги. – Кажется, там donnа.

– Ты повсюду видишь женщин, Берт, – проворчал Кардоне.

Хотя возразил он скорее из противоречия – отчаянные женские крики, сначала один, затем другой, трудно было принять за что-то иное.

– Donnа, разрази мой гром! – повторил оруженосец. – Ей немного жить, Santa Maria!

Бертуччо был прав – в лунном свете они увидели, как мужчина догнал бегущую женщину и схватил ее.

– Diablo, кажется, придется вмешаться, – пробормотал Кардоне, подбирая повод своего коня рыжей масти.

– Подъезжай к повозке поближе, Берт, посмотри, что там и как.

Бертуччо кивнул и тронул коня. Кардоне же пустил рыжего в объезд кустарника в сторону поляны, наперерез человеку, тащившему женщину. Увидев всадника, тот резко остановился, не выпуская из рук добычу.

– Куда держишь путь, приятель? – спросил Кардоне, сжав рукоять меча.

– Проклятье! Проезжай своей дорогой! – взревел Бык, а это был именно он. – Осади своего коня и убирайся прочь, или я убью ее!

– У тебя есть выбор, – сказал Кардоне, чуть наклонившись к разбойнику. – Или я зарублю вас обоих… не думай, что это будет очень трудно. Или ты отпустишь женщину и в этом случае, возможно, сохранишь свою жизнь. Ужели тебе она не дорога? Я имею в виду жизнь, не женщину…

Кардоне выхватил меч, лезвие холодно блеснуло в лунном свете.

Бык на мгновение замер, в упор глядя на противника, затем отшвырнул свою жертву. Женщина, даже не вскрикнув, упала на землю и замерла, а разбойник занес свой короткий меч над нею в порыве, когда бешенство и страх затмевают остатки разума. Меч странника оказался быстрее: обезоруженный Бык взмахнул руками, изрыгая проклятие. Второй удар меча навсегда разъединил его тело и душу.

Кардоне, осадив рыжего, соскочил на истоптанную траву, вогнал клинок в землю, очищая от крови, и наклонился к лежащей женщине. Лицо ее было бледно, словно жизнь покинула ее. Дорогой чепец[13] выдавал в ней богатую госпожу.

Она что-то пробормотала, и он, вздохнув, подхватил ее под спину и поднял на руки. Ноша оказалась легка, но резкое движение с грузом на руках отдалось в спине знакомой болью.

– Не обессудьте, мадам, мне придется поступить с вами не очень галантно, – пробормотал он, поднимая ее и мешком перекидывая через седло, затем уселся на лошадь сам.

Прежде чем направиться в сторону дороги, он взглянул на разбойника, что лежал на земле, раскинув руки. В лунном свете перекошенное лицо с открытыми незрячими глазами казалось дьявольским.

– Не мое дело просить Господа о твоей душе, – коротко и мрачно бросил Кардоне и направил рыжего в сторону дороги. Женщина зашевелилась, вскрикнула, пытаясь сползти с седла.

– Тихо, мадам, тихо, – пробормотал Кардоне.

Он остановил рыжего у дороги, подхватив несчастную, усадил боком перед собой. Лицо ее приобрело живые оттенки, а сила, с которой она упиралась в его грудь, свидетельствовала о том, что леди жива и вполне здорова.

– Я не причиню вам зла, – сказал он, сжав ее запястья ладонью. – И если хотите, чтобы я помог вам, помогите мне.

– Я? Помочь?.. Как?! – она попыталась вырвать руки, но, не сумев, затихла.

– На вас напали. Сколько их было человек?

– Не знаю, – почти прошептала она. – Это было так неожиданно…

– Я не знаю, кто из них ваши люди, а кто нет. Покажите мне, да побыстрей!

Посчитав, что времени для беседы больше нет, он отпустил ее руки и тронул рыжего ближе к дороге.

Она заговорила, чуть задыхаясь:

– Там, у повозки, с дубинкой в руках – Томас, а тот, на сером коне, – Джон Потингтон.

– Понятно, мадам, – бросил Кардоне. – Сейчас мне придется оставить вас здесь, спрячьтесь и не высовывайтесь, пока все не будет закончено.

Он спустил ее с седла и направил рыжего к месту схватки, вытаскивая меч из ножен.

Всадник на сером коне оседал, не слишком умело обороняясь мечом. Силы его были на исходе. Малыш заносил меч, чтобы нанести последний удар. Кардоне ударил рыжего по бокам, сталь клинка холодно звякнула, разбойник взревел, разворачиваясь к неожиданному противнику. Бой был жестким и коротким, Кардоне оказался искуснее – Малыш рухнул на землю, испуская последнее проклятие. Через несколько мгновений к праотцам был отправлен еще один разбойник, теснивший паренька у повозки.

Победивший огляделся, тяжело дыша, весь во власти закипевшей от схватки крови. Внезапно наступила тишина, нарушаемая лишь шумом леса, стонами раненых, женским плачем да фырканьем взбудораженных коней, словно в конце последней строки драматической страницы была поставлена точка.

– Кажется, все, мессер! – крикнул Бертуччо.

Кардоне кивнул, осматривая поле битвы. Парень у повозки помогал раненому спуститься с седла. Неподалеку двое лежали рядом, словно приятели, перепившие эля; поодаль, лицом в землю, – еще один, то ли слуга, то ли разбойник.

– Забери леди, она ждет вон там, – махнул рукой Кардоне в сторону кустарника, где оставил девушку, а сам, тронув рыжего, отъехал в тень дуба, в стволе которого зловеще торчала стрела, и лег, обняв коня за шею – боль в спине стала невыносимой.

«Господи, сохрани и помилуй…» – стоя у кустов, шептала Мод. Это казалось чудом, но произошло на самом деле: они были спасены! Она ринулась было к повозке, как из темноты вдруг вынырнул незнакомый верховой. Мод замерла от страха, но всадник, склонившись с лошади, сказал, странно коверкая слова:

– Мадам, опасность нет, мы с хозяин убивать бандиты, вы идти свои люди.

Он улыбнулся, белые зубы блеснули на темном лице, в глазах заплясали бесы – так бы сказала леди Риттор о подобном взгляде, но испуг Мод сразу прошел. Она бросилась туда, где только что звенели мечи, а теперь темными силуэтами лежали неподвижные тела погибших.

У Джека из груди торчала стрела, голова Боба была расколота почти надвое. Поодаль лицом вниз лежал Роджер Ньютон – Мод узнала его по светлому дублету[14]. Больше всех повезло кузену Томаса, который остался в Питерборо на постоялом дворе, умудрившись сильно простудиться в дороге.

Стараясь не расплакаться, она прикоснулась к одному, второму в надежде, что они лишь ранены, но только убедилась в том, что им уже ничто не поможет. Когда девушка взяла за руку Роджера, он слабо застонал и шевельнулся.

– Слава богу, жив! – прошептала она и попыталась перевернуть его.

– Погодите, миледи, сейчас подсоблю, – к ней, пошатываясь, подошел Потингтон. Джеркин на его левой руке был рассечен и обагрен кровью.

– Вы тоже ранены!

– Пустяки, – пробормотал арендатор и осторожно перекатил Роджера на спину. Мод тихо ахнула: на дублете молодого джентльмена расползлись огромные темные пятна. Потингтон огляделся, с губ его слетело ругательство, когда он увидел убитых Джека и Боба. Он подхватил раненого под мышки и потащил к повозке. Навстречу им поднялся сидевший на приступке повозки Томас. Лицо его было в подтеках запекшейся крови, на ноге, чуть выше колена, в прорехе штанины зияла рваная рана.

– Мы с ними справились! – радостно воскликнул он. – Вы видели, миледи, как этот проезжий джентльмен зарубил двух разбойников? Раз-раз, и все! – Томас взмахнул рукой, неосторожно ступил на раненую ногу, охнул и чуть не упал.

– Что с мистером Ньютоном? Жив? – спросил он, разглядев раненого, которого Потингтон уложил на землю.

– Боюсь, тяжело ранен, но пока жив, – сказала Мод. – Сейчас я вас перевяжу. Где Мэри, не видели ее?

– Я тут, – из-под повозки на четвереньках вылезла всхлипывающая служанка.

«Нашла самое безопасное место, – подумала Мод. – Нам с Агнесс тоже надо было спрятаться под повозкой, а не бегать по кустам, навлекая беды на свою голову».

Тут она спохватилась, что ее компаньонка, оглушенная ударом по голове, осталась где-то там, у леса.

– Мэри, найди миссис Пикок, – обратилась она к служанке, объяснив ей, где та может находиться. – Но прежде достань тот маленький сундучок, где я держу лекарства, и прихвати с собой пару простыней – мы их разрежем на бинты.

Леди Анна Риттор – дама, которая с детства растила и воспитывала единственную оставшуюся в живых дочь сэра Уильяма Бальмера (когда Мод был всего год от роду, ее мать умерла во время эпидемии английского пота[15] вместе с двумя старшими детьми), обучила девушку не только вышивать, ткать и вести домашнее хозяйство, но и грамоте, счету, а также искусству врачевания. Благодаря этому Мод умела готовить лекарственные мази и настойки, вскрывать нарывы и зашивать порезы.

Отправляясь в путь, она захватила с собой необходимые снадобья – на всякий случай. И вот этот случай настал.

Томас высек огонь и зажег факел, вставил его в держатель, прикрепленный к повозке, Мэри достала сундучок с лекарствами, запас шелковых нитей, иглу, бутыль с лавандовой водой и разрезала простыни.

Хотя Джон Потингтон и Томас мужественно утверждали, что у них всего лишь небольшие порезы, при неровном свете факела их раны выглядели ужасно. Стиснув зубы и стараясь не потерять сознание от запаха и вида крови, Мод занялась их ранами. Мужчины хорохорились, делали вид, что им совсем не больно, но их выдавали побледневшие лица и капли пота, выступавшие на лбу.

Когда Мод обрабатывала раны Роджера – у него была серьезно повреждена грудь и рассечен бок, за повозкой затрещали кусты, заставив всех насторожиться, а Потингтона – схватиться за меч. Но это оказались Мэри и миссис Пикок, последняя шла, пошатываясь, одной рукой опираясь на плечо служанки, другой держась за голову.

– Меня чуть не убили! – сообщила она и, заметив раненых, воскликнула: – Святая Агнесса! И что нам теперь делать?! А я ведь предупреждала вас, миледи! – обрушилась она на Мод. – Я говорила, что незачем ехать в Лондон, да еще без достойного сопровождения. Сэру Уильяму все равно уже не помочь, Господь храни его! – Агнесс перекрестилась. – А посмотрите, что произошло?!

Мод удержалась от резкого ответа. Ссориться с компаньонкой сейчас было совсем некстати.

– У меня разбита голова, я истекаю кровью! – Агнесс со стоном опустилась на приступок повозки, еще несколько раз напомнила о своем ранении и не угомонилась, пока Мод не смазала и не забинтовала припухшую ссадину на ее лбу.

Боль не утихла, но стало легче. Кардоне выпрямился и развернул рыжего в сторону дороги. Хочешь не хочешь, а раз ввязался в дело, нужно его заканчивать и ехать дальше. Если больше ничто не помешает, к полуночи они доберутся до Кембриджа, где можно будет отдохнуть. В конце концов, как бы он ни стремился попасть в Лондон, один день не сыграет важной роли, особенно в сравнении с годами, теми, что прошли.

Кардоне выехал на дорогу, Бертуччо, ожидавший его неподалеку, в тени деревьев, пустился следом.

«Ого, а леди весьма отважна», – мимоходом подумал странник, подъехав к повозке и спешившись. Девушка умело перевязывала голову женщине, сидящей у повозки, та стонала, а в промежутках между стонами что-то выговаривала ей, возмущенно захлебываясь словами. Плотного вида йомен – тот самый, которого Кардоне спас от последнего удара меча, наклонился над парнем, лежащим на земле. Брошенные лошади сгрудились у края дороги.

– Берт, – бросил Кардоне оруженосцу. – Собери лошадей! Убитых придется грузить на седла. А ты, – обратился он к йомену, – поможешь ему!

– Всегда мне un compito complicato[16], о, святой Януарий, – проворчал Бертуччо.

– Святой Януарий да поможет тебе! Basta![17] – рыкнул Кардоне, не преминув усмехнуться: Берт никогда не начинал ни одного дела, не обратившись к покровителю Неаполя с просьбой о помощи.

Наконец все было сделано: лошади навьючены телами погибших слуг, тела разбойных людей сложены у дороги; тяжелораненый устроен в повозке, оружие и трофеи собраны. Кардоне подошел к молодой леди.

– Придется вам свернуть к востоку, добраться до монастыря Англси, что в Лоде, если я не совсем забыл эти места, – сказал он. – Это совсем недалеко, в паре миль отсюда. Там оставите убитых и раненых да пошлете монахов забрать этих, – он махнул рукой в сторону мертвых разбойников. – Пусть позаботятся о них и засвидетельствуют, что на вас напали.

– Заехать в Лод? – растерянно спросила девушка. – Я совсем не знаю этих мест.

Она уставилась на него огромными темными глазами.

– Не знаете этих мест? Как же вы отправляетесь в путь? Одна… Кто отпустил вас? – равнодушно спросил Кардоне, разглядывая ее лицо, освещенное любопытной луной.

«Гм, молодая, знатная, красивая леди, с таким жалким эскортом… Куда же она так спешит? Догоняет сбежавшего мужа?» – он усмехнулся своим мыслям.

– Никто не отпустил, я сама, – ответила она и замолчала.

– Не смею расспрашивать, – бросил Кардоне в ответ на оборванную фразу своей собеседницы, про себя подумав: «Да и знать не хочу». Вслух же заметил:

– У вас нет выхода, убитые требуют обряда, а раненые – ухода. В конце концов, я могу проводить вас туда, – неожиданно для самого себя и от этого злясь, предложил он. – Собирайтесь, пора ехать!

Резко оборвав разговор, он позвал Бертуччо и вскочил на рыжего.

При свете факела Мод смогла получше разглядеть своего спасителя. Лет тридцати, с грубоватыми чертами лица и короткой бородкой, высокий, крепкого сложения, одетый в добротную, но не новую одежду. Темный плащ, отороченный серым мехом, и увитые замысловатым узором ножны указывали, что по рождению он джентльмен[18], хотя манеры его не отличались изысканностью, как и речь, с которой он обратился к девушке, когда можно было отправляться в путь.

– Я буду вам очень обязана, сэр, – сказала Мод ему вслед, но он уже не слышал ее.

– Миледи, я поеду на упряжной, – сказал Джон Потингтон, бледный, как смерть, но старательно бодрящийся.

Девушка с сомнением посмотрела на его висящую на перевязи руку, кивнула, понимая, что выбирать не из кого – Томас не мог ехать верхом. Для самой Мод в повозке уже не было места, и она направилась было к своей кобыле, как вспомнила о ларце, забытом в кустах, без которого чуть не уехала, а ведь в нем лежали почти все ее деньги и драгоценности.

После короткого переполоха, связанного с поиском ларца, он был найден и надежно упрятан в сундук. Мод накинула на себя подбитый мехом плащ, надела перчатки и с помощью Потингтона села на лошадь – смирную гнедую арабку, специально подобранную для дочери сэром Уильямом и обученную ходить под дамским седлом. Затем арендатор взобрался в седло упряжной лошади и тронул повозку с места.

Кардоне ехал впереди эскорта, отправив Бертуччо замыкать его. Охрана невелика, но он уповал на то, что стрела редко попадает в одно и то же место, а сипуха, что вновь хрипло известила о своем неизменном присутствии, жаждала не крови младенцев, а всего лишь пару-тройку мышей, что попрятались по лесным норам. Кардоне бывал в этих местах очень давно. С тех пор прошло более десяти лет, но для дорог, проложенных еще римлянами, этот срок был равен мгновению. По его расчетам, поворот в сторону Лода должен быть где-то неподалеку, но память и ночь вполне могли подвести. Хоть бы луна – божий светильник – не подвела! Он оглянулся – леди ехала позади него, понурившись, словно засыпала от усталости и пережитого. Ее кобыла гнедой масти с тонкой светлой проточиной на морде, дорогая, арабских кровей, определил Кардоне, шагала, покачивая головой, словно укачивая хозяйку. Повозка, тяжело поскрипывая колесами, тянулась следом, за ней – целый табун лошадей всех мастей.

«Разжились лошадьми, можно продать в Кембридже, – усмехнувшись, подумал Кардоне. – Хоть какая-то выгода со всего этого дела».

Не ко времени задумавшись о выгоде, вспомнив о Корбридже, покинутом не по своей воле Эйдоне и превратностях судьбы, Кардоне чуть не пропустил поворот, лишь каким-то чутьем сообразив, что он где-то рядом. Он развернул рыжего и махнул рукой, подавая знак, что пора сворачивать на боковую дорогу, которая светлой песчаной полосой угадывалась меж темными стволами дубов.

Монастырь Англси, вернее, то, что осталось от него после деятельности комиссаров, вооруженных королевским указом о выявлении «имеющихся грехов, порочного и мерзкого образа жизни» монастырских клириков, располагался в деревне Лод. Основали его братья-августинцы в те далекие времена, когда страной правил сын великого нормандца Вильгельма Генрих Боклерк[19], тот самый, что всю жизнь имел пристрастие к наукам, сгноил в застенках родного брата, потерял в морской пучине сына и, как и ныне правящий его тезка, остался без наследника.

Спешившись возле внушительных для столь скромной обители ворот, Кардоне стукнул тяжелым кольцом раз, другой, третий.

Леди, подъехав к воротам, взволнованно спросила:

– Что, они не откроют? Не примут нас?

– Не волнуйтесь, леди, откроют, – бросил Кардоне.

«Неужели женщинам так необходимо задавать глупые вопросы?»

Ждать пришлось довольно долго, пока не открылось небольшое окошко, в котором показалось заспанное лицо пожилого привратника.

После недолгих переговоров, они были впущены во двор, но здесь их ждало разочарование: здешние обитатели уже в полной мере испытали на себе тяжесть реформаторской деятельности короля.

– В обители осталось всего пятеро братьев да отец-настоятель, аббат Доусон – он, к несчастью, тяжело болен. – сообщил помощник настоятеля, отец Брайен, вышедший к путникам. – Мы не можем принять ваших раненых, у нас их даже негде разместить, вам лучше ехать в город… Мы здесь уже не хозяева. Многие братья покинули нас в поисках иного крова, а мы из милости доживаем последние дни. Но предать земле убитых – наш долг. Я подниму братьев…

Вскоре разбуженные монахи запрягли телегу и в сопровождении весьма недовольного своей ролью Бертуччо отправились за телами разбойников. Отец Брайан осмотрел раны Роджера, признал их серьезными и требующими помощи опытного врача.

– Далеко ли отсюда до Кембриджа? – спросила у него Мод после того, как рассказала обо всем, что случилось с ними на дороге. Предстоящий им путь в эту нескончаемую ночь пугал ее.

– Всего шесть миль, дитя мое, вы быстро туда доберетесь, ничего не страшась с таким защитником, – монах, уже наслышанный о происшедшем, посмотрел на внушительную фигуру джентльмена, сидевшего на скамье с закрытыми глазами. – Господин по виду настоящий воин, уж он-то легко справится с любыми вашими обидчиками.

«Он-то справится… если не бросит нас здесь одних», – с тревогой подумала Мод и предложила отцу Брайану взять лошадь в виде благодарности за оказанную помощь раненому и погребение убитых. Когда обрадованный щедростью леди монах ушел за лошадью, она собралась с духом и направилась к своему спасителю. Остановилась перед ним, не решаясь его тревожить. Он дремал, привалившись к стене, прядь волос упала на лоб, золотая серьга поблескивала в ухе…

– Могу ли я попросить вас, сэр? – начала Мод, дотронувшись до его рукава и отчаянно волнуясь. – Помогите нам добраться до Кембриджа!

Пока во дворе царила эта совсем не ночная суета, Кардоне устроился на каменной скамье возле ворот, чертыхаясь про себя по поводу вновь разболевшейся спины и утекающего времени. Боль не уходила, и он подумал, что неплохо было бы сейчас покурить того чудного индейского зелья, которое дарило терпкий вкус, облегчение от боли и легкое кружение в голове, но все запасы иссякли еще по пути к родным берегам. Ему вдруг невыносимо захотелось спать, но из дремоты его вывел женский голос:

– Помогите нам добраться до Кембриджа!

Мягкий и глубокий голос, грудной, словно воркование горлицы.

Он взглянул в лицо юной женщины, обращенное к нему. В смутном свете оно казалось совсем бледным, чуть голубоватым, а глаза – огромными и черными.

«Она, кажется, красива», – отметил Кардоне, поднимаясь со скамьи и морщась от вновь резанувшей боли.

– Вы либо чрезмерно отважны, либо неумеренно безрассудны, мадам! Опрометчиво пускаться в такой далекий путь и путешествовать по ночам.

Мод покорно выслушала его отповедь. Конечно, он был прав, но она не собиралась оправдываться перед ним, ссылаясь на особые обстоятельства, вынудившие отправиться в путь с таким маленьким эскортом.

Она не могла рассказать, как ее отец в честном поединке убил королевского комиссара и был за то обвинен в государственной измене, арестован и увезен в Тауэр. И что из-за поднявшихся в графстве волнений ей пришлось оставить слуг в Боскоме, чтобы было кому защитить поместье от грабежей, поэтому с собой в дорогу она смогла взять лишь несколько человек. Конечно, такого количества охраны было недостаточно, но Мод надеялась на лучшее, и за ту неделю, что они были в пути, все складывалось удачно. Она уже почти уверовала в благополучное завершение их путешествия, когда вдруг этой ночью они подверглись неожиданному нападению.

– Да, вы, конечно, правы, – сказала Мод, когда он замолчал. – Так могу ли я надеяться, что вы поможете нам? Ведь вы тоже едете в Кембридж? – спросила она, и вдруг, осененная новой идеей, предположила: – Или, может быть, вы держите путь в Лондон?

В Кембридже ей придется нанять новых людей для сопровождения, но почему бы не попросить этого джентльмена доставить их в город?[20] Может быть, посулить ему щедрое вознаграждение? Он не производил впечатления состоятельного человека, хотя лошадь под ним была добрая и стоила немало. Что, если он потратил на нее почти все деньги, что у него были? – Если вам с нами по пути… Мы едем в город, и… и вы… вы не откажетесь сопроводить нас? Я заплачу за неудобства! – с жаром добавила она и поправилась, дабы незнакомец не узнал, какие ценности она везет с собой, и тем не был введен в искушение:

– Вернее, заплатит мой родственник в Лондоне. Он богат и непременно щедро отблагодарит вас, сэр, за оказанную мне помощь.

Она говорила, чуть задыхаясь от волнения, а Кардоне застрял взглядом на ее губах, гоня наплывшие греховные мысли.

– До города?! – удивленно переспросил он и уже собирался добавить, что отправляться в дорогу до Лондона с таким сопровождением было уже не просто безрассудством, а самой настоящей глупостью, но промолчал, решив, что прежде сказал на эту тему вполне достаточно.

– Можете присоединиться ко мне, – небрежно бросил Кардоне, не дожидаясь ее ответа, – женская мольба была приятна, а леди привлекательна, несмотря, а может, и благодаря не слишком удачной встрече с нею.

«Не стоит сопротивляться обстоятельствам, которые свели в пути с молодой женщиной, – со злым удовольствием подумал он, – мало ли к чему это может привести!»

В конце концов, он уже давно не бывал в обществе дамы, равной по положению, не вел куртуазных бесед и не защищал юных дев. Видит бог, он хотел вернуться к той, что принадлежит ему по праву, но не смог. Впереди хватало забот и неизвестности, а юная леди стоит перед ним здесь и сейчас.

– Можете ехать со мной, – повторил он. – Если ваш родственник так богат, что его устроит моя цена, буду весьма польщен. Но не стоит задерживаться, если все дела сделаны. Прикажите своим людям собираться, и тронемся в путь, как только вернутся монахи.

– Благодарю вас, сэр. Можете быть уверены: ваша доброта вознаградится сполна, – ответила Мод.

У нее отлегло от сердца, когда незнакомец – пусть небрежным, даже снисходительным тоном – позволил к нему присоединиться. До Лондона. За определенную цену, сказал он. И, судя по всему, цена эта будет немалая. Что ж, с ним расплатятся щедро. Конечно, не ее кузен, Стивен Стрейнджвей, к которому она ехала. Мод сама отдаст любую сумму за спасение не только собственной жизни, но и жизни своих людей и отца, дальнейшая судьба которого во многом зависит от того, как скоро доберется до Лондона его дочь, и доберется ли вообще.

Когда вернулись монахи с телами разбойников и эскорт был готов отправиться в путь, на востоке разлился первый предутренний свет, луна таяла в меняющем оттенок небе, словно, выполнив свое ночное дело, уходила на покой.

Кардоне наблюдал, как слуга молодой леди, изрядно хромая, повел гнедую арабку к хозяйке. Но едва он собрался помочь ей сесть в седло, как к ним подоспел Бертуччо, изъявляя готовность поухаживать за леди. Кардоне усмехнулся и вдруг, повинуясь собственному желанию, подошел, отстранил слуг и сам подал руку своей спутнице. Тонкая кисть, затянутая кожей перчатки, легла на его ладонь. Он с трудом удержался, чтобы не сжать ее. Девушка ухватилась за луку седла, и он подставил руку, ощутив плотное прикосновение ее ножки и упругую тяжесть тела, взметнувшегося в седло.

Странно, но его прикосновение почему-то взволновало Мод, словно через плотную кожу перчатки она ощутила жар и силу ладони, на которую опиралась. Это испугало ее и заставило опустить голову, скрывая румянец, окрасивший щеки, хотя было еще достаточно темно, чтобы можно было его разглядеть.

– В Кембридже нам нужно будет найти лекаря, чтобы тот посмотрел раненых, – сказала Мод первое, что пришло в голову, пока перекидывала ногу через переднюю луку и устраивалась в седле, расправляя юбки.

Она покосилась на своего нового провожатого. Он все еще стоял рядом.

– Боюсь, Роджер совсем плох, а мне обязательно нужно довезти его до Лондона, – начала было говорить девушка, но осеклась, быстро подобрала поводья и, тронув кобылу с места, поскакала вперед, чтобы справиться с охватившим вдруг смущением. До нее донеслись его резкие, отрывистые команды, топот копыт, суета, сопровождающая отъезд, и, наконец, скрип тяжело груженной повозки, сдвинувшейся с места.

«Пусть распоряжается – мужчины это любят», – думала она, втайне надеясь, что он догонит ее, и надежды ее оправдались. Он поехал рядом, и Мод вновь остро ощутила его присутствие.

«Я просто устала и до сих пор никак не приду в себя, – оправдывала она свою странную реакцию на этого человека. – Он спас меня, нас всех, я благодарна ему. Ничего более… Обычный мужчина и, кажется, не так уж хорош собой…»

Она краем глаза взглянула на него, чтобы удостовериться в последнем, с некоторым разочарованием в этом окончательно убедилась, хотя не могла не признать, что в грубоватых чертах его лица было что-то привлекательное.

Осмотрев невзначай вверенное ему хозяйство, Кардоне пришпорил рыжего и догнал свою подопечную, которая пустила свою арабку легким галопом и, лишь когда он поравнялся с нею, подтянула поводья, перейдя на шаг. Какое-то время он ехал рядом, молча поглядывая на девушку, та же смотрела вперед, словно не желая взглянуть на него. Подумав, что нужно прервать молчание, Кардоне сказал:

– Уже светает, до города осталось мили четыре, доедем быстро, если ничто не помешает. И что же вас заставило тронуться в такой нелегкий путь?

Она ответила не сразу, словно обдумывала ответ.

– Мне очень нужно в Лондон. Меня там ждет отец. А вы, сэр? Вы… направляетесь туда же? Я попросила вас сопровождать меня, но так и не узнала цели вашего путешествия.

Две недели назад, покинув в Дувре борт каракки[21] под названием «Пунта», Кардоне узнал подробности событий, происшедших на родине за время его странствий: король Генрих объявил себя главой Церкви, развелся с королевой Екатериной и женился на фрейлине Анне Болейн, которую уже успел казнить и тотчас же жениться на другой. За годы скитаний Кардоне сталкивался с разными людьми и разными верованиями и даже был подвергнут ритуалу посвящения в воины в индейском племени йеттов. Он был католиком по рождению и по привычке и скорее циником по судьбе, и сейчас был более озабочен собственными делами, чем последствиями реформаторской деятельности короля.

Впрочем, все это имело весьма отдаленное отношение к леди, которая ехала рядом. Там, у монастырской стены, он увидел женщину, с которой могло что-то сложиться, ненадолго – на время поездки. Он так давно не был с женщиной, а совместное путешествие – прекрасный повод для отношений. Она замужем, но это никак не помешает ему пообщаться с приятной леди, попавшей в трудную ситуацию.

– Вы едете к отцу в Лондон? И как же ваш отец позволил вам отправиться в такое путешествие… И прежде дороги не были спокойными, а ныне в Йорке мятеж. Вы знали об этом? – продолжил начатую еще в монастыре обличительную речь.

– Да, знаю, – тихо ответила она, взглянув на него. – Но вы не ответили…

– Знали и все же поехали, – снова укорил он, глядя, как она слушает его, чуть повернув голову. Внимательный взгляд ее глаз, темных в предутреннем свете, теперь манил его, словно она стала другой, не той перепуганной девушкой, казавшейся ему помехой. Он подумал о своей жене, но тут же отогнал эту мысль подальше.

– Да, я еду в Лондон, у меня дела в городе. Меня зовут Кардоне.

Кардоне?! Странное имя для англичанина. А в том, что ее спутник англичанин, сомневаться не приходилось. Он говорил без акцента и держался так свободно и уверенно, как может вести и чувствовать себя человек, находящийся на родине. Мод посмотрела на него и только открыла рот, чтобы назвать себя, как что-то остановило ее. Кто знает, как быстро распространились слухи об аресте сэра Уильяма Бальмера и как ее спутник отнесется к дочери человека, арестованного по обвинению в измене? Она носила имя мужа, но кто-то мог вспомнить о происхождении жены младшего брата графа Нортумберленда. Нет, лучше не рисковать, открываясь случайному попутчику.

– Леди Вуд[22], – склонив голову, Мод назвала первое пришедшее ей на ум имя, чему в немалой степени поспособствовал лес, который они как раз проезжали.

«Нужно предупредить моих людей, чтобы они случайно не проговорились, кто я такая на самом деле, – подумала девушка, – и не проговориться самой…»

Мод и так пришлось задумываться над каждым ответом. Ведь она не могла сказать правду о том, что подвигло ее на такое опасное путешествие, к кому она едет и зачем. Ей пришлось солгать, что ее ждет отец, хотя он не мог и предполагать о ее поездке в Лондон. Едва его увезли королевские стражники, Мод написала письмо родственнику, который жил в Лондоне и занимал придворную должность, надеясь, что он поможет спасти сэра Уильяма от несправедливого приговора. А вскоре и сама отправилась в путь, взяв деньги и все свои немалой ценности украшения, чтобы, если понадобится, подкупить судейских, заплатить любые штрафы, только бы добиться освобождения отца. О том, куда и зачем она едет, Мод не обмолвилась никому и словом. Домочадцам она сообщила, что отправляется навестить свою тетю, леди Кроун, в Дареме.

Собрав несколько письменных показаний очевидцев поединка, якобы для пересылки солиситору[23], занимающемуся делом сэра Уильяма, Мод попросила поехать с ней Роджера Ньютона, младшего сына их соседа сэра Чарльза, и арендатора Джона Потингтона – непосредственных свидетелей происшедшего. Желая избежать лишних разговоров и пересудов, они также скрыли истинную причину и цель своего отъезда. Джон объявил в деревне, что едет в Дербишир к родственникам, куда незадолго перед тем отправил погостить своих детей, а Роджер якобы собрался навестить приятеля в Хартфордшире. Остальные спутники Мод узнали о поездке в город, лишь когда, покинув земли Боскома, она приказала поворачивать на лондонскую дорогу. Это вызвало неиссякаемую бурю негодования у миссис Пикок, которая считала неимоверной глупостью ехать в такую даль и тащить с собой свидетелей. Свидетелей, которые чуть не погибли этой ночью. И если Роджер не выживет…

Сглотнув появившийся в горле комок, девушка все же удержала слезы, готовые пролиться из глаз. Не время и не место показывать свои переживания незнакомому человеку.

– Отец не знает. Мой приезд будет для него неожиданностью. Я сама… То есть я не подумала, что дороги могут быть небезопасны. – Ее слова звучали глупо, но что еще она могла сказать? – А вы, сэр, тоже путешествуете… налегке. Как бы хорошо вы ни владели мечом, вдвоем со слугой вам было бы не так просто отбиться даже от полдюжины разбойников, попадись они на вашем пути, – заметила Мод, чтобы перевести разговор со своей скромной особы.

Кардоне гулко хмыкнул в ответ на ее слова.

– Леди Вуд, во-первых, мы не стали бы дожидаться, пока на нас нападет дюжина разбойников, во-вторых, не думаю, что были бы для них бескровной и богатой добычей. В-третьих, мой слуга, Бертуччо, один стоит дюжины таких, – он небрежно мотнул головой, – что напали на вас. Не говоря уже о… – Кардоне не закончил фразу, решив, что намек очевиден и ясен, как утренний свет, что разливался над лесом.

«Хвастун», – Мод еле сдержала улыбку. Конечно, спутник ее не был трусом и умел обращаться с мечом – и она видела это собственными глазами. Но он, как многие мужчины, преувеличивал свои достоинства и возможности, особенно перед женщинами. Дамам надлежало принимать на веру все слова и восхищенными возгласами подпитывать непомерное мужское тщеславие. Напрасно Кардоне рассчитывает на подобную реакцию с ее стороны. Хотя для того, чтобы он благополучно доставил ее в Лондон, ей было совсем нетрудно выслушивать рассказы о его подвигах и подпитывать бальзамом его самолюбие. Да и слушать его было приятно – теперь, когда он не злился и не отдавал резких приказаний, голос его, низкий и хрипловатый, звучал обворожительно.

– Вы очень смелы, леди Вуд, но как ваш муж отпустил вас в такую дорогу? – продолжил Кардоне, дабы сказать ей приятное, а заодно выяснить ее положение.

Она замялась, словно этот простой вопрос смутил ее.

– Муж мой уехал… занят делами в… Девоне… А вы давно в дороге? Откуда едете?

«Муж уехал в Девон и отпустил жену в такой дальний путь? Что это за муж? – подумал он и тут же с усмешкой ответил самому себе: – Такой же, как и ты, пират и странник, давным-давно покинувший свою жену и свои земли, которых теперь лишен…»

Мысли о том, что он слишком долго странствовал и вновь, как уже не раз бывало в его жизни, расплачивается за свои или чужие грехи, не давали ему покоя не первый день. Прожив полную авантюр и опасностей жизнь, чудом добравшись живым до своего тридцатилетия, однажды, глядя на волны, покачивающие каракку, на смутные очертания острова, к которому приближалось судно, он подумал, что пора возвращаться домой. На тот остров, где родился, где тринадцать лет назад оставил семью и жену.

«Моя жена уехала в Саттон – в тихое место, подальше от смуты. Что ж, вполне разумно… Но что же влечет эту красавицу в Лондон, подальше от мужа? Неужели только приязнь к отцу? Может, желает попасть ко двору? Вуд… Кажется, никогда не был знаком с таким семейством…»

Задумавшись, Кардоне не сразу ответил на вопрос попутчицы.

– Давно ли я в дороге? Всю жизнь. Я живу в дороге, леди Вуд, но надеюсь добраться до конечной цели своего долгого путешествия. Ныне я еду от Адрианова вала[24], вы не бывали в тех местах, на севере? Хотя, конечно, Лондон, двор… Балы, вероятно, привлекательней тех диких мест.

Вопрос о муже, а затем упоминание Кардоне о своем долгом путешествии затронули очередную болезненную для Мод тему. Ее рука машинально потянулась к груди, где под платьем на тонком кожаном шнурке, увитом золотой нитью, висел изумруд – подарок ее мужа. Мужа, которого она не видела много лет и вряд ли узнает при встрече, если эта встреча когда-нибудь состоится.

Адрианов вал… На границе с Шотландией. Она бывала в тех местах ребенком, когда несколько месяцев прожила в замке мужа. Но не помнила ни этого замка, ни мужа.

Ей было всего шесть лет, когда состоялась ее помолвка с сэром Ральфом Перси, вторым сыном пятого графа Нортумберленда. Через год их обвенчали – старый граф был при смерти и торопил со свадьбой, после которой муж Мод уехал воевать, затем – путешествовать по свету, за эти годы так ни разу не посетив Англию. Изредка он подавал о себе вести сэру Уильяму и присылал подарки для подрастающей жены. Заморские безделушки, в их числе две диковинные, необычайно красивые, огромные, с восхитительными завитушками и зубчатыми краями раковины; драгоценности – горсти крупного, с розоватым отливом жемчуга, россыпь изумрудов. Среди них выделялся один камень: прозрачный темно-зеленый изумруд размером с яйцо куропатки с небольшим изъяном – крошечным желтоватым пятнышком в форме звездочки, один луч которой был вытянут чуть больше других. Мод была в восторге от подарков, но более всего ей полюбился этот изумруд, с ним она никогда не расставалась. Днем он лежал в мешочке на поясе, а ночью занимал место под подушкой, и, засыпая, она сжимала его в руке. Сэр Уильям отдал драгоценности ювелиру, из них были сделаны жемчужная нить и изумрудное ожерелье. Большой камень огранили отдельно в золотую оправу, и Мод стала носить его, не снимая. Ей представлялось, что так она становится ближе к мужу, будто прикасается к нему… Он появлялся в ее мечтах и снах – красивый, добрый, заботливый и любящий. Мод с нетерпением ожидала его приезда, но шли недели, месяцы, годы, а сэр Ральф не возвращался. Постепенно она перестала его ждать, стараясь не вспоминать о том, что у нее есть муж. Только по привычке продолжала носить изумруд…

И вот теперь ей пришлось сначала солгать об отце, а мужа и вовсе «отослать» в первое пришедшее на ум графство подальше от Лондона.

«Он тоже всю жизнь в дороге, – с горечью подумала она. – Но если у моего спутника есть хотя бы конечная цель путешествия, то сэру Ральфу Перси не нужны ни дом, ни жена, ни семья. Только вечная дорога… Интересно, у Кардоне есть жена? И ждет ли она своего мужа или, как и я, при встрече не узнает его?..»

– Лондон, несомненно, привлекательнее, особенно балы при дворе, – сказала Мод, никогда не бывавшая в Лондоне. И нынче ей будет совсем не до танцев. – Вы решили вернуться в общество, сэр? Устали от дороги? – чуть насмешливо поддела своего собеседника девушка и тихонько потрясла головой, пытаясь побороть одолевающие ее усталость и сонливость.

– Устал от дороги? – переспросил сэр Ральф Перси или мессер Кардоне, как его звали последние годы. Прозвище свое он получил, как ни странно, от собственного слуги и сотоварища по странствиям Бертуччо Оливы, который прозвал его Репейником, что на его родном языке звучало как Кардоне. – Да, вы правы, мадам, устал… Но конца пути пока не вижу, – машинально добавил он, вновь на миг погрузившись в свои думы. – Но вы устали более меня, – добавил он, взглянув на свою спутницу.

«Она путешествует без мужа оттого, что они живут врозь? И он позволяет ей делать, что ей захочется?» – Гадать о ее муже было трудно, да и какое Ральфу было дело до джентльмена, которого он никогда не видел и не увидит.

– Вы бывали уже в Лондоне? Что делает в Лондоне ваш отец? Служит ли при дворе или занят другими делами? – спросил он.

– Служит? – переспросила леди Вуд. – Нет, не служит. Он оказался в городе… У него там дела, но не торговые, нет. Просто дела. Я никогда не была в Лондоне, но мне нужно как можно скорее туда попасть. А вы… вы тоже спешите, сэр?

Она вдруг смутилась, словно он задал неуместный вопрос. Возможно, от усталости и голода? Решив, что странное смятение спутницы связано с этими бренными потребностями, он подумал и о своих. Долгая дорога давала себя знать, в животе уже ничего не осталось от жареного ягненка, съеденного вечером.

«Что она спросила? Спешу ли я? Очень спешу…» – Ральф поморщился и стиснул кулак, вспомнив, как его встретили в собственном поместье.

– Да, я спешу, леди Вуд, у меня дела в Лондоне, очень важные дела.

– Важные дела? – переспросила Мод, медленно растягивая слова. Она с трудом удерживалась в седле, на мгновения проваливаясь в зыбкую полудрему. В сизом предрассветном тумане облик ее спутника дрогнул и расплылся – или то слипались ее глаза? Мод зашатало и потянуло вниз…

– Да, но это совсем неинтересно для вас… Вы отдохнете в Кембридже, поспите, а я пошлю Бертуччо за врачом, – сказал Ральф и тотчас пожалел, что напомнил ей о раненом слуге, но он давно разучился вести изящные беседы с дамами.

– Не огорчайтесь, на все воля бо… – начал было он, но закончил ругательством, совсем неуместным рядом с божьим именем, потому что леди Вуд, вдруг покачнувшись, начала падать и оказалась бы на земле, под копытами собственной арабки, если бы Ральф не повернул рыжего и не удержал ее в седле. Он подхватил ее за талию – с засыпающей либо впадающей в беспамятство дамой было не до церемоний. Рыжий, столкнувшись с кобылой леди Вуд, издал негромкое довольное ржание.

– Леди Вуд, не стоит засыпать в седле, вы можете упасть, – проворчал Ральф.

Она что-то пробормотала и, привалившись головой к его плечу, замерла.

«Что это с ней? Лишилась чувств? Этого только не хватало!» – лихорадочно думал он, одной рукой сжимая повод фыркающего рыжего, а другой держа леди Вуд. Она вдруг вздохнула и пошевелилась, словно устраиваясь поудобней, и Ральф понял, что она просто-напросто заснула.

Он растерялся: такого с ним никогда не бывало. Девушка прижалась к нему, словно доверчивое дитя к груди отца. Ральф перехватил повод гнедой арабки и негромко свистнул, подзывая Бертуччо. Тот не заставил себя долго ждать и вскоре оказался рядом, с изумлением взирая на хозяина, исполняющего странный трюк с дамой и лошадьми.

Позади загремели колеса приближающейся повозки.

– Только попробуй что-нибудь сказать, Берт! Шкуру спущу! – шепотом рыкнул Ральф. – Леди заснула и чуть не свалилась с лошади!

Слуга, изобразив на своей подвижной физиономии смиренную мину, но не забыв многозначительно закатить глаза, подхватил повод кобылы, а Ральф, крякнув от боли – коварная спина вновь напомнила о себе, – перетащил девушку к себе на седло. Она что-то вяло пробормотала, так и не открыв глаза, повозилась и затихла у него на груди, словно на удобном ложе.

Бертуччо, выразительно хмыкнув, поехал вперед, уводя освободившуюся от всадницы кобылу, а сэр Ральф Перси тронул рыжего, охваченный букетом весьма противоречивых ощущений: от просто мужских, усугубленных долгим воздержанием, до давно, а может, и никогда не испытанных, тех, которые поэт или философ назвал бы нежностью, смущением, трепетом, но сэр Ральф, не будучи ни тем ни другим, не пытался дать им определение. Он почему-то вспомнил, как много лет назад держал на коленях свою семилетнюю жену, и она доверчиво гладила его дублет маленькими детскими пальчиками. Откуда пришло это воспоминание? Ведал ли он, что сегодняшняя ночь бросит ему женщину вот так, прямо в руки?

Леди Вуд снова пошевелилась, рыжий шел медленно, явно сердясь на двойной груз.

Она не сразу поняла, что именно ее разбудило. Мод потерлась щекой о подушку, которая оказалась не слишком мягкой и немного колючей, да и сама она почему-то не лежала, а сидела. Она открыла глаза и увидела, что ее голова покоится на коричневом шерстяном джеркине, что сидит она боком на рыжей лошади, почти на коленях своего ночного спасителя, и он, придерживая ее за талию, что-то сердито ей говорит.

Мод смутно припомнила, как по дороге, во время их разговора, ее стало неудержимо клонить в сон. Значит, Кардоне пересадил на своего коня и вез ее спящую? Она встрепенулась и отпрянула от джеркина, на котором так уютно пристроилась.

– Мы в Кембридже? – пробормотала девушка, осматриваясь.

Они находились посреди мощеного двора. По одной его стороне стояли сараи и большая конюшня, а по двум другим возвышалось добротное двухэтажное строение с высокой черепичной крышей, сложенное из твердого, грубо тесанного камня, украшенное живописными эркерами, окнами со средниками и вывеской над крыльцом.

«Ржавая подкова», – прочитала Мод и заерзала на месте, пытаясь вывернуться из рук Кардоне и сползти на землю. «Заснула, будто маленькая девочка, на груди постороннего мужчины…»

Кардоне удержал ее, основательно встряхнув, и вернул на место – на свои колени.

– Сидите, леди Вуд, а то свалитесь спросонок, повредите себе что-нибудь, и в вашей команде не останется никого, кто бы смог свободно передвигаться, – раздраженно рыкнул он, спрыгнул на землю, снял девушку с лошади и приказал: – Займитесь своими людьми, миледи!

После чего обратился к спешившему им навстречу хозяину постоялого двора, потребовав у того комнаты и еду для леди и джентльмена.

Мод пошла к миссис Пикок и Мэри, которые к тому времени уже выбрались из повозки и во все глаза уставились на нее и Кардоне. Поприветствовав их, она заглянула в повозку.

– Мистер Ньютон жив, но по-прежнему без сознания. У него начался жар, – сообщил ей Томас.

– К нему надо привести врача, – едва успела сказать Мод, как за спиной загремел голос Кардоне, раздающего распоряжения.

И все сразу пришло в движение. Раненого вытащили из повозки и понесли в дом, прибежавший откуда-то мальчишка занялся лошадьми, а хозяйка пригласила путешественниц следовать за ней в отведенную им комнату. Но прежде Мод заглянула в каморку на первом этаже неподалеку от входа, куда положили Роджера, чтобы убедиться, что он размещен со всеми возможными удобствами.

Отдав распоряжения, проводив взглядом леди Вуд и рявкнув на Бертуччо, отпустившего язвительную реплику, Ральф зашагал по двору в сопровождении едва поспевающего за ним хозяина, который торопливо объяснял, как повезло путникам – у него чудом остались свободные места.

– Все гостиницы и трактиры в городе заняты людьми графа Суррея[25], что прибыли вчера, – рассказывал словоохотливый хозяин. – Тыщи три не меньше, у нас тоже остановились джентльмены…

– Суррей с людьми в Кембридже? – переспросил Ральф на ходу.

– Вы не знали, сэр? Они идут к его светлости герцогу Норфолку[26] разгонять мятежников на севере. Там творится ужасное: убивают комиссаров, разоряют церкви! А вожаком у них адвокат из Йорка, Аск. Говорят, в Линкольне одного ослепили, завернули в свежую коровью шкуру и отдали на растерзание псам, а другого повесили за ноги, головой прямо в костер… Что-то будет, сэр…

Хозяин замолчал, видимо, решив, что и так слишком много сказал случайному постояльцу.

Ральф, спеша от северных границ, пересек Дарем и Йоркшир за несколько дней, останавливаясь, лишь чтобы дать отдых коням да задержавшись на переправе через Хамбер. Конечно, он слышал о том, что происходит на севере, и недалеко от Донкастера чудом избежал встречи с отрядом вооруженных йоменов.

Сведения хозяина гостиницы были отчасти верны, отчасти преувеличены – обычная смесь слухов и страхов. Роберт Аск[27] собрал целую армию, ряды которой неуклонно пополнялись джентльменами, йоменами и ремесленниками, недовольными реформами короля. Бедным людям негде молиться, когда по королевскому указу разрушаются церкви и монастыри, писал Аск в своей петиции к королю. Слова послания слухами разлетелись по графствам, их передавали от одного другому: нет доверия безродным самозванцам – Томасу Кромвелю и Ричарду Ричу[28], которые нашептывают королю крамольные слова, преследуя свои цели; нет доверия новым епископам Кентербери, Рочестера, Вустера, Солсбери, что ниспровергли истинную веру, и главному виновнику – епископу Линкольна, ведь именно в Линкольншире, в городке Лаут, недалеко от которого находился Боском, поместье Бальмеров, в начале октября и начался мятеж.[29]

Люди, возмущенные предстоящей ревизией церковного имущества, захватили секретаря и помощника линкольнского епископа, сожгли расчетные книги и королевский указ и заключили под замок королевских комиссаров, угрожая разделаться с ними, а городских глав заставили принести клятву во имя Бога, Короля, народа и благосостояния Святой Церкви. Ненависть к комиссарам была настолько велика, что по стране поползли слухи о страшных расправах над ними. Восстание вспыхнуло, как сухая солома, на которую упала искра от удара кресала об огниво, отгорело, но тлеющими угольками перекинулось в Йоркшир.

Эти события не прошли мимо семейства Ральфа Перси. Его тесть, сэр Уильям Бальмер, именно в эти дни умудрился убить королевского комиссара, а жена Мод, леди Перси, покинула Линкольншир, испугавшись мятежа и последствий ареста отца. Не будь этих волнений, сэра Уильяма заключили бы под стражу в Линкольне и оставили бы там, а то и просто под домашним арестом, до выездного суда, но дело коснулось политики, и его увезли в Лондон, в Тауэр, а дочь с домочадцами укрылась в тихом месте.

«Если то место еще осталось тихим. Возможно, надо было сначала заехать в Дарем, а не мчаться в Лондон…» – думал Ральф, шагая по гостиничному двору.

О несчастье с тестем и отъезде жены Ральф узнал, когда прибыл в Боском. Мажордом[30], встретивший его, отнесся к нему с подозрением и не слишком гостеприимно, но Перси не стал задерживаться там, спеша в Лондон. Леди благополучно дождется его нежданного появления в Дареме, а он должен срочно увидеть брата и узнать о судьбе сэра Уильяма.

Если он и не питал никаких чувств к незнакомой своей жене, то ее отца помнил как человека, достойного уважения, несмотря на то, что крупно повздорил с ним, когда тринадцать лет назад отправился воевать во Францию, оставив тестю право управлять Корбриджем, а ребенка-жену расти без мужа. Они были нужны Ральфу живыми, особенно сейчас, когда он лишен своих земель. Сэр Уильям должен был знать о том, как это произошло, а леди Перси была гарантом того, что он не останется совсем безземельным.

«Что ж, сэр Ральф, ты слишком долго плавал, чтобы ожидать горячих встреч и семейных объятий. Жена тебе не жена, а братец и прежде не питал к тебе любви, а теперь легко списал в ушедшие навсегда, присвоив себе Корбридж. Заброшенный на много лет Корбридж…» – уточнил он для себя, хотя упреки в свой адрес отнюдь не уменьшали его злости в адрес старшего брата.

Горестные его мысли прервал вопрос хозяина.

– Что стряслось с вашими людьми? – осторожно поинтересовался тот, наблюдая, как его работник и Бертуччо выносят из повозки раненого.

– По вашим дорогам опасно ездить, – коротко отрезал Ральф, не собираясь вдаваться в подробности ночной схватки. – Расскажи-ка лучше, где найти хорошего врача, покажи комнаты да прикажи подать еду…

Последнее он договаривал, толкая дверь «Ржавой подковы». В гостинице в этот ранний час было тихо и сонно, но со стороны кухни раздавались звуки, свидетельствующие о том, что постояльцев не оставят голодными. Хозяин подозвал сына, мальчика лет двенадцати, и отправил его с Ральфом наверх показать комнаты.

– Не обессудьте, сэр, самые большие заняты, остались две маленькие, для леди и для вас, но вы нигде сейчас не найдете ничего лучше…

Ральф устало кивнул и отправился вслед за мальчишкой по узкой лестнице с вычурно резными перилами. Комната на самом деле оказалась крохотной, притулившейся в дальней части второго этажа, с узким окном и грубо сколоченной широкой кроватью, покрытой пестрым лоскутным одеялом. Бросив на нее дорожный мешок и плеснув на руки и лицо холодной воды из услужливо поданного мальчишкой медного кувшина, Ральф сошел вниз, предвкушая обещанную хозяином плотную трапезу и выпивку. Не успел он пройти и дюжину ступенек, как путь был перекрыт: две знакомые дамы в сопровождении хозяйки гостиницы поднимались на второй этаж. Компаньонка леди Вуд вдруг ахнула, оступилась и упала бы, если бы Ральф не подхватил ее. Дама продолжила вздохи, присоединяя к ним благодарности за его ловкость и галантность, а Перси, держа ее почти в объятиях, оценил, что она совсем недурна собой и что он, судя по ее выразительному взгляду, при желании мог рассчитывать на взаимность. Впрочем, долго оценивать даму ему не пришлось, потому что он наткнулся на сердитый взор леди Вуд, что поднималась следом. «Вот эта стоит усилий, если таковые потребуются», – подумал он, отпуская компаньонку и прижимаясь к резным перилам, чтобы пропустить дам наверх.

В ожидании еды Ральф устроился за столом в довольно просторном зале «Ржавой подковы», а вскоре к нему присоединился и Бертуччо, проклиная пасмурное небо и свою судьбу, забросившую его, рожденного на берегу лучшего из заливов, в эту мрачную страну.

– К твоим невзгодам добавлю еще одну, – сказал Ральф. – Сейчас ты отправишься за врачом туда, куда укажет тебе сей радушный хозяин.

– Мессер, вы так жесток! – возопил Бертуччо. – Надеюсь, вы не лишить мой вот тот румяный кусок цыпленка, что нести эта румяная donzella[31], которую я съесть вместе с цыпленок…

Ральф бросил на оруженосца взгляд, достаточно выразительный для того, чтобы последний замолчал, все же не преминув коротко закончить свою мысль, но уже на родном языке, впрочем, вполне понятном сэру Ральфу Перси, который провел не один год среди соотечественников Бертуччо Оливы, сына торговца шерстью из далекого Неаполя.

Хозяин содрал за еду и эль тройную цену, сославшись на нехватку продуктов в городе. Оставив Бертуччо расплачиваться и выяснять у трактирщика, где живет хороший врач, Ральф поднялся в комнату, по пути пожалев, что леди Вуд не спускается вниз по ступенькам.

Он не сразу уснул, рухнув на матрац, набитый соломой, лежал, глядя на отшлифованные временем балки потолка, думая о брате, незнакомой жене и доверчивой леди, что заснула у него на груди. Вспоминал ее губы, что были так близко, лишь наклони голову, ее порозовевшую щеку, сердитый взгляд там, на лестнице, и… прижавшуюся к нему голубоглазую компаньонку.

«Может, заняться ею, это будет проще…» – подумал он, засыпая.

– Миледи, я не поверила своим глазам, когда увидела вас на лошади с этим… с этим бродягой! – заявила Агнесс, едва они остались одни в комнате, а Мэри была отослана за едой.

– Я заснула в седле и чуть не упала с лошади.

– Уж могли бы потерпеть до гостиницы, а не напрашиваться в объятия всяким подозрительным типам! – не унималась компаньонка, которая сама всю дорогу проспала в повозке.

– Он вовсе не подозрительный! – вспыхнула девушка. – И если вы помните, мы остались живы только благодаря ему. Кстати, он любезно согласился сопроводить нас до Лондона.

– До Лондона?! – миссис Пикок всплеснула руками. – Берете в сопровождающие первых встречных, да еще иностранцев! Что это за имя такое – Кардоне? А его слуга?! Он даже английского языка толком не знает. Они оба не вызывают у меня никакого доверия! И, признаться, я не ожидала от вас, дочери сэра Уильяма, что вы настолько забудетесь, что сядете чуть не на колени к какому-то проходимцу, да еще позволите ему ехать с нами до Лондона.

Голубые глазки миссис Пикок в негодовании сощурились. Будто не она с откровенным, оценивающим интересом рассматривала Кардоне, пока тот объяснялся с хозяином постоялого двора и раздавал распоряжения слугам. И не она только что на лестнице, сделав вид, что споткнулась, упала прямо ему в объятия, с чрезмерной пылкостью благодаря за помощь. Мод было так неприятно наблюдать эту сцену, что она поспешила наверх, не оглядываясь, с ощущением, что Кардоне смотрит ей в спину.

Миссис Пикок появилась в Боскоме примерно полгода назад, вскоре после того, как скончалась леди Риттор, к которой Мод была очень привязана. Сэр Уильям посчитал, что его дочь нуждается в компаньонке, и нашел тридцатидвухлетнюю вдову, из-за беспечности покойного мужа оставшуюся без средств. На первый взгляд миссис Пикок показалась приятной, веселой и доброжелательной леди, и была принята Мод весьма дружелюбно. Увы, довольно быстро обнаружилось, что Агнесс – не слишком умная, вздорная и чрезмерно болтливая особа. У Мод набралось более пяти причин, чтобы расстаться с Пикок, и только чувство жалости к неимущей вдове являлось причиной того, что девушка до сих пор все еще терпела ее общество.

– Хватит, Агнесс! – остановила терзания компаньонки Мод. – У нас нет другого выхода, Кардоне превосходно владеет мечом и кажется человеком надежным. Думаю, под его охраной мы благополучно доедем до города. У него иностранное имя, но по всему он англичанин. И еще… – девушка чуть замялась, подбирая слова, – я… я представилась ему как леди Вуд. Имейте это в виду. Наших людей я о том также предупрежу.

Миссис Пикок хотела было что-то сказать, но промолчала, обиженно поджав губы, поскольку в этот момент в комнату вошла Мэри с большим подносом в руках и взгромоздила его на стол. На подносе стояли кувшин, полный эля, и блюдо с теплым пирогом и кусками холодного пудинга.

– Все же, миледи, не стоит ли нам здесь нанять охрану получше?

– Конечно, мы можем попробовать найти других сопровождающих, – Мод взяла кусок пирога с мясом. – Но разве они окажутся надежнее?

– А ведь я говорила, что нужно было брать больше людей, – в который раз напомнила ей компаньонка. – Но вы же меня никогда не слушаете! – раздраженно добавила она и отщипнула кусочек пудинга. – Вам вообще не следовало ехать в Лондон. И что, что вы сможете сделать, даже если мы чудом куда-то доберемся по этим ужасным дорогам, кишащим разбойниками и всяким… сбродом? Кто вас будет слушать и что-то для вас делать? Ваш родственник сам вполне способен похлопотать за сэра Уильяма…

Мод не ответила, про себя негодуя на слова Агнесс. Прежде миссис Пикок не знала, как лучше угодить сэру Уильяму, изображая из себя его самого преданного друга, но стоило произойти несчастью, как она тотчас отреклась от него. Без всякого стеснения компаньонка обсуждала вслух необходимость переезда Мод в Эйдон – замок сэра Ральфа Перси в Корбридже, куда, по ее мнению, и следовало им отправиться, прихватив с собой наиболее ценное имущество и всех слуг, не дожидаясь казни сэра Уильяма и конфискации Боскома. А в том, что это произойдет, Агнесс не сомневалась. Поездку в Лондон она считала напрасной тратой времени и денег, о чем постоянно твердила. Будто Мод могла спокойно поселиться в поместье мужа и там ждать сложа руки, как решится судьба ее отца. Ей нужно было попасть в Лондон не только для того, чтобы привезти свидетелей, но и выяснить, станет ли кузен Стрейнджвей заниматься делом отца, а также встретиться с родным братом сэра Ральфа Перси – графом Нортумберлендом. Может быть, он не откажется ей помочь, хотя, если даже герцог Норфолк, боясь королевского гнева, огласил смертный приговор собственной племяннице, кто рискнет заступиться за дальнего родственника, обвиняемого в государственной измене? В любом случае Мод была намерена бороться за освобождение отца и сделать для того все возможное.

– Ох, до чего невкусный этот пудинг! – вдруг воскликнула миссис Пикок, прервав свои сентенции. – Я слышала, что здешний пудинг ужасен на вкус, но не представляла, до какой степени!

– Невкусный пудинг, – машинально согласилась Мод. – Его неправильно приготовили. Наверное, кухарка слишком быстро перемешала тесто, не дала ему настояться.

Скоро перекусив, Мод поднялась из-за стола и осмотрела свое платье, порванное, перепачканное грязью и кровью.

– Нужно привести себя в порядок и переодеться, – сказала она. – За врачом мистер Кардоне обещал послать своего слугу. А вы пока можете поспать, – обратилась она к Агнесс. – Как только Роджеру будет оказана помощь, мы поедем дальше.

– Да, пожалуй, стоит прилечь, – компаньонка зевнула и осторожно потрогала свой лоб. – Голова болит, и я так устала от тряски в повозке, что толком не поспала. Вам зато, наверное, сладко спалось в объятиях этого мистера Кардоне, – хихикнула она, не раздеваясь, улеглась на кровать и тотчас заснула.

Бертуччо был не слишком доволен данным ему поручением найти и привести в гостиницу врача. Перебирая имена всех святых, которые могли каким-то образом иметь отношение к поискам лекаря, он выслушал объяснения хозяина гостиницы и отправился в город. То ли список оказался неполным, и отсутствующий в нем святой обиделся на невнимание ретивого неаполитанца, то ли все перечисленные обиделись на нерадивого грешника, но по пути Бертуччо ввязался в словесную перепалку с солдатами Суррея, спасался бегством, был настигнут на прибрежном овечьем выгоне и изрядно бит.

Прошло немало времени, пока Бертуччо с помощью пары сердобольных горожан смог взгромоздиться в седло. Призывая святого Януария на помощь себе, несчастному неудачнику, и постанывая от боли в боках, Олива вновь углубился в сплетение улиц. Из невнятного состояния неаполитанца вывело совершенно неожиданное событие, которое настолько встряхнуло его, что он сумел удивительно быстро найти дорогу к дому врача.

Так или иначе, но спустя почти три часа после того, как Бертуччо отправился с поручением, врач, хорошо известный в Кембридже удачно выполненными операциями, – хотя некоторые и болтали, что все хирурги – шарлатаны, – въехал во двор придорожной гостиницы.

Тем временем Мод, смыв с себя дорожную пыль и грязь, с помощью Мэри переоделась в чистую камизу[32], полотняный киртл[33] и платье[34] из темно-зеленой шерсти и отправилась к раненым. Поменяв им повязки, она объяснила Томасу:

– Я заварю травяной настой, который понижает жар и очищает кровь. Будете понемногу поить им мистера Ньютона, а когда появится врач, пошлете за мной кого-нибудь.

Слуга обещал все сделать, как велит хозяйка, и даже глазом не моргнул, услышав, что теперь ее зовут леди Вуд.

В гостевой комнате на большой кровати безмятежно спала Агнесс, Мэри прикорнула в уголке, на узкой лежанке. Мод села у окна, чтобы не пропустить приход врача.

Подперев рукой подбородок, она наблюдала за прохожими и думала об отце, томящемся в темнице Тауэра, о кузене Стрейнджвее, которого почти не знала и не могла заранее предугадать, как он отнесется к ее появлению в Лондоне и просьбе о помощи. О том, как встретит граф Нортумберленд жену своего младшего брата, сэра Ральфа. О путешествующем по свету муже, которому нет дела ни до нее, ни до ее отца. О том, как на лестнице Агнесс прижалась к Кардоне, и этот джентльмен, кажется, не имел ничего против. Мод пыталась понять, почему ее так задела эта сцена. Он всего лишь оказал ей любезность, пересадив на своего коня и тем дав возможность немного поспать, но отчего-то Мод никак не могла забыть объятия сильной мужской руки, его теплый, пахнущий шерстью, кожей и лошадьми джеркин, к которому она прижималась во сне. И еще хриплый голос и мрачноватый взгляд. А глаза у него зеленые, как тот мох, что бархатом покрывает мокрые валуны на берегу Бейна, неторопливо катящего свои воды по землям Боскома…

«С Агнесс он вел себя повежливей», – подумала Мод, уже зная, каким резким и грубым может быть этот джентльмен, когда чем-то недоволен, а недовольным он был почти все время их короткого знакомства. Оставалась надежда, когда он утолит голод и выспится, манеры его улучшатся – отдохнувшие и сытые мужчины обычно настроены более благожелательно к окружающим.

Незаметно для себя Мод задремала. Она очень устала не только из-за почти бессонной ночи – короткий, зыбкий сон верхом на лошади в объятиях Кардоне принес ей лишь небольшое облегчение. Она устала от трудной, нескончаемой дороги, мыслей о будущем, полном призрачных надежд и огромной тревоги. Слишком много событий для двадцатилетней девушки, выросшей в поместье на линкольнширской пустоши.

Громкий женский смех, раздавшийся с улицы, разбудил Мод. Она вздрогнула и посмотрела в окно. Во дворе стояла рыжеволосая служанка с ведром в руках и смеялась над мальчишкой, что залез на крышу конюшни. Девицу кто-то окликнул, она хихикнула, прикрывая рот подолом фартука, и побежала к сараям, а мальчишка съехал по соломенному скату и спрыгнул на стоявшую внизу телегу, набитую тюками сена.

Мод поправила чепец на голове, вскочила с лавки и побежала проведать Роджера.

– Что, врач был? Почему меня не позвали? – шепотом спросила она у Томаса. Потингтон спал на тюфяке в углу.

– Нет, никого не было, – тихо ответил он.

– Да что же такое?! До вечера, что ли, его ждать?! – Мод в растерянности хотела было бежать к Кардоне, но едва представила, как этот ворчун будет недоволен, если прервут его сон, отказалась от этой мысли.

«Этот слуга-иностранец, верно, заблудился в городе», – решила она.

Было жалко будить Джона, который не спал всю ночь. Томас хромал и не мог пойти за врачом.

– Вы могли бы послать своего слугу? – обратилась она к хозяину «Ржавой подковы», но и здесь ей не повезло: двое его работников совсем недавно отправились к мяснику.

– Я могу отправить своего сына, Гарри, – хозяин показал на мальчишку, кувыркавшегося на тюках с сеном. – Но если он увидит по дороге что-то более интересное, то может отвлечься. Жена совсем его избаловала, вот дождется он от меня хорошей порки!

– А ваш Гарри может меня отвести к дому врача? – спросила девушка.

– Отвести-то может, но я бы не советовал вам, леди, выходить на улицу одной – там полно сейчас всякого сброда, солдатни…

– Я возьму с собой служанку, – ответила Мод, преисполненная решимости привести врача.

Она думала поехать верхом, но из-за Мэри, которая в жизни не сидела на лошади и до смерти их боялась, им пришлось отправиться пешком. Вскоре они шли по улицам Кембриджа, ведомые Гарри. Он клялся, что в два счета приведет их к дому лучшего врача города.

«Хорошо, что Агнесс спит и не знает, что я пошла в город, будто обычная горожанка, – думала девушка, пробираясь по оживленным улочкам Кембриджа. – Уж она бы непременно напомнила, что мне не подобает в простой одежде и без надлежащего сопровождения выходить из дома».

Они как раз сворачивали на улицу, неподалеку от которой, по утверждению Гарри, жил врач, когда прямо перед ними распахнулись двери трактира под вывеской, изображавшей пятнисто-зеленого из-за облупившейся краски дракона с длинным зубчатым хвостом, и на улицу вывалилась веселая толпа вооруженных мужчин, успевших изрядно подкрепиться элем.

– Ого, какие красотки тут прогуливаются! – взревел один из них, высокий здоровяк со следами оспы и старых шрамов на красной физиономии. – Не желаете ли присоединиться к нашей компании, мадамы?

Под одобрительные выкрики и хохот собутыльников он ухватил Мод за руку и дернул к себе.

– Не откажусь от поцелуя этих сладких губок!

Мэри пронзительно завизжала, Гарри не растерялся и пнул ногой военного, но был отброшен в сторону.

– Прочь, мальчишка! Нечего путаться под ногами у людей графа Суррея, когда им угодно развлечься, – чернявый солдат рыгнул, сплюнул, искоса глянул, как мальчик поднимается с земли, утирая разбитый в кровь нос рукавом рубашки, и потянулся к Мэри. Служанка успела увернуться и с криком бросилась наутек. Гарри побежал за ней, а Мод осталась одна среди обступивших ее пьяных солдат.

Ральф заснул и проспал бы еще долго, если бы не крики и громкий стук в дверь. Пожелав нарушившим его сон череду невзгод и легион врагов, он повернулся на другой бок и натянул на голову одеяло, сделав попытку заснуть. Попытка оказалась бесполезной, потому что шум усилился, раздались женские рыдания, затем снова стук, на этот раз еще более решительный и громкий.

– Откройте же, сэр, прошу вас, откройте! – раздалось вслед за стуком.

Кажется, голос принадлежал кокетливой компаньонке леди Вуд.

– Diablo! – выругался Ральф. – Что там еще случилось?

Он нехотя встал и распахнул дверь, едва не ударив стоящую за ней рыдающую девицу, служанку леди Вуд. Компаньонка, миссис Пикок, что-то сердито выговаривала ей, трио завершал голосистый мальчишка, сын хозяина. Все трое испуганно замолчали, уставившись на Ральфа.

– Что здесь происходит? – рявкнул он. – Какого черта стучать в дверь, когда я сплю? Убирайтесь прочь и не мешайте мне, иначе можете передать леди Вуд, что ей придется добираться до Лондона без меня!

Поймав явно заинтересованный взгляд миссис Пикок, которая беззастенчиво рассматривала его наряд – спущенную на штаны и расстегнутую на груди камизу и чулки на необутых ногах, он ухватился за дверь, намереваясь захлопнуть ее.

– О, прошу вас, сэр! – зачастила компаньонка, складывая руки в умоляющем жесте и закатывая глаза. – Леди Пе… Вуд, с нею что-то случилось в городе! Вы, только вы, сэр, можете помочь!

«Да будь неладна та ночь, когда я встретил леди Вуд на дороге! Что еще она устроила?» – раздраженно подумал Ральф.

– Пройдите в комнату, мэм, и расскажите, что случилось!

Миссис Пикок, бормоча, что если бы не несчастье с леди, она никогда бы не решилась войти в комнату одинокого мужчины, ловко проскочила мимо Ральфа и, оглядевшись, пристроила себя на стул, стоящий у очага.

Служанка и мальчишка вошли следом и встали у двери.

– Леди Вуд, не дождавшись вашего слуги с врачом, отправилась на его поиски сама! Пешком! В город! Ни-ко-му не сказав ни слова! Она взяла с собой только Мэри и этого мальчишку, ведь все наши слуги ранены, – зачастила компаньонка, негодующе взглянув на служанку, словно та была виновницей поступка ее хозяйки. – На улице ее схватили какие-то негодяи! Люди Суррея! О, святая Дева, я столько раз предупреждала леди! Я всегда чувствую сердцем, но меня никто не хочет слушать! Им… – она махнула рукой в сторону служанки и мальчика, стоящих у дверей, – удалось сбежать, а Мо… моя леди… О Матерь Божья, она осталась там! Вы должны ее спасти! – в голосе миссис Пикок зазвучали умоляющие ноты. – Спасите ее, сэр!

– Значит, Берт еще не вернулся… Как долго я спал? – сердито спросил Ральф, обращаясь скорее к очагу, чем к собеседнице.

Сонное состояние отступило, на его место пришло раздражение на женщину, навязавшуюся на его и без того озабоченную делами голову. Пусть даже она и недурна собой, и так доверчиво-наивна… Он уселся на кровать, мрачно уставившись на руки миссис Пикок, прижатые к рвущейся из корсета груди.

«Ну и дела… Где же Берт, черт его побери?»

– Куда ехать? – спросил он и, услышав ответ компаньонки, что Гарри покажет дорогу, выгнал троицу прочь, захлопнул дверь и принялся за сборы, которые не заняли много времени.

Мальчишка был посажен в седло. Промчавшись галопом по узким улицам города, Ральф спрыгнул с рыжего напротив паба под потрепанной вывеской «Зеленый дракон». Войдя в полутемный зал, почти сразу увидел шумную компанию крепко подвыпивших военных. Среди мужских лиц бледным пятном мелькало личико леди Вуд.

Стратегия и тактика ближнего боя были отработаны годами. Он подошел к столу.

– Джентльмены, вам не кажется, что эта леди не слишком разделяет ваши восторги?

За столом и вокруг нависла тишина, вязкая, как горький мед с вересковых пустошей. Он не стал дожидаться ответа джентльменов. Резким движением вырвав табурет из-под сидящего с краю, он использовал этот дубовый предмет мебели в качестве ударного орудия, грохнув им по столу, отчего треснула доска столешницы, разлетелась во все стороны деревянная посуда, а сидящие ошеломленно замерли, невольно прикрывая лица. Не дожидаясь, пока противник придет в себя, он швырнул на пол ошарашенного соседа леди Вуд, схватил ее за руку и рванул на себя.

– Быстрей, быстрей, мадам! – рявкнул он, таща ее за собой через зал и уже слыша за спиной грохот падающей скамьи, ругательства и топот ног.

Несколько шагов, двор… Он взлетел на послушно ожидающего рыжего, наклонившись, увидел огромные перепуганные глаза леди Вуд, подхватил ее и закинул перед собой в седло. Разворачивая коня, он успел заметить метнувшегося к нему солдата с мечом в руках, пнул его ногой и рванул вниз по улице.

Когда пьяные солдаты насильно увели Мод в паб и принялись раскидывать кости, чтобы установить очередность «по справедливости» – кто за кем пойдет наверх с добычей, ей казалось, что уже ничто не спасет ее. Задыхаясь от страха, Мод лихорадочно перебирала в мыслях способы побега или гордой гибели, и тогда неожиданно появился Кардоне, непостижимым образом выудил ее из-за стола и утащил на улицу, забросил впереди себя на лошадь и поднял рыжего с места в бешеный галоп. Она изо всех сил, до боли вцепилась в руку Кардоне, не столько из-за боязни упасть с лошади во время этой безумной скачки – ей было необходимо чувствовать, что она спасена и находится под надежной защитой.

Копыта рыжего дробно простучали по мосту. Всадники углубились в переплетения каких-то улочек за рекой, когда вдруг Кардоне придержал поводящего вспотевшими боками коня и что-то крикнул – Мод не поняла, что и кому. Она все держалась за его руку, страшась отпустить ее и еще более страшась посмотреть на своего спутника. Пережитое унижение и страх от того, что с ней едва не случилось, радость освобождения, боязнь гнева Кардоне и беспокойная мысль, что после этого он не захочет иметь с нею никаких дел и бросит с ранеными на произвол судьбы – все смешалось, переплелось и вылилось в мучительное чувство стыда и отчаяния. Слезы сами собой наполнили ее глаза, вырвались на свободу и потекли по щекам. Девушка всхлипнула и уткнулась мокрым лицом в его плечо.

Ральф не знал города и мчался наугад, подгоняя рыжего. Преследователи дышали в спину, нагруженный рыжий сбивался с галопа. Ральф вылетел на широкую мощеную улицу, справа мелькнули улетающие в небеса резные башни, ажур огромных окон часовни Королевского колледжа, ограда, слева потянулись стены колледжа Тела Христова… Вперед и влево, потом направо… Резко развернув коня, он метнулся в узкий проход меж домами, к реке, лентой блеснувшей в солнечных лучах, пробившихся сквозь поредевшие тучи, что с утра застилали небо.

В переплетенье улочек Ральф вдруг увидел Бертуччо, каким-то чудом выехавшего ему навстречу. Он рванул поводья, крикнув Оливе:

– Люди Суррея преследуют нас! Где тебя носит, разрази тебя гром?! Жди нас на месте! – и, пришпорив рыжего, продолжил гонку.

Он осадил коня, только когда тот вынес их далеко за город, на простор поля, косогором спускающегося к лесу. Преследователи отстали, погони не было слышно, и Ральф, заехав поглубже в лес, остановил рыжего. Только здесь он обнаружил, что леди Вуд, вцепившись в его руку, рыдает, пытаясь, видимо, промочить его насквозь.

– Diablo! – прорычал он, женские слезы были совершенно невыносимы. – Где я буду сушить свою одежду, леди? Вы же залили меня с ног до головы, словно английский ливень. И какая недобрая сила погнала вас в город? Вы хоть иногда пытаетесь думать?! Хотя думать… – он хотел добавить, что женщинам вообще не присуще думать, но промолчал.

– Простите, сэр, – пробормотала она, шарахаясь от его джеркина так резко, что ему пришлось ухватить ее покрепче. – Я так благодарна вам, сэр! И… заплачу вам вдвойне! Но… но вы ведь поможете? Отвезете меня к моим людям?

Она с мольбой смотрела на него. Глупая, не в меру самоуверенная леди, свалившаяся на него, словно игральная кость в пассаже, которая упорно не ложится нужной стороной. Или все-таки легла? Дьявольские козни! В нем еще бились ярость и азарт гонки, спина вновь напомнила о себе тягучей болью. Леди Вуд отвернулась, и теперь он видел лишь ее покрасневшую от слез щеку и припухший нос.

– Вы мне благодарны… разумеется, и, конечно же, заплатите за все невзгоды двойную цену, даже не сомневайтесь в том, – проворчал он. – И рыжий очень благодарен за то, что ему приходится без устали и ночью, и днем таскать двойную ношу. Не видать вам города, леди Вуд, если так будет продолжаться и дальше.

Отпустив повод, он, поддавшись внезапному желанию, протянул руку и дотронулся до ее щеки. Возможно, кость все же легла нужной стороной…

Из этих слишком мирных для столь опасной ситуации размышлений Ральфа вывели топот копыт и крики, раздавшиеся совсем близко, – то ли так и не унялись разгоряченные преследователи, то ли мимо промчалась другая кавалькада. Разбираться времени не было, и он тронул рыжего, направляя его в глубь леса, подальше от опасных встреч.

«Что стряслось с Бертом, понял ли он меня?» – беспокойно думал он, направив рыжего на тропу, виляющую среди кустов боярышника.

– Отъедем подальше, мадам, – объяснил он чепцу леди Вуд, – переждем, а затем найдем дорогу и вернемся. Мне вовсе не хочется пускать в ход меч.

– Да, конечно, как скажете, сэр, – ответила она, чуть обернувшись к нему. – Если вы считаете необходимым подождать… Только… только мы так и не нашли врача, а у Роджера начался жар… Я очень беспокоюсь…

– Ваш Роджер, возможно, и не переживет это путешествие, и вы ничем не сможете ему помочь, – бросил Ральф, прислушиваясь к звукам леса. Похоже, погони уже не было, и можно было дать отдых рыжему. Он остановил коня, спешился и, не церемонясь, стащил на землю свою спутницу.

– Лошади требуется передышка, пройдитесь пешком, – объяснил он.

Она растерянно взглянула на него.

– Леди Вуд, – добавил Ральф, вдруг забеспокоившись, что она снова разрыдается после его слов о слуге, – не стоит так огорчаться, все в руках божьих. Ваша фортуна с вами, а все могло быть хуже, намного хуже. Мы скоро вернемся в город, Берт уже должен привести врача.

В этом он был совсем не уверен и недоумевал, отчего Бертуччо встретился им на пути, но сейчас ответа на этот вопрос все равно не было. Во всяком случае, Берт справится с делами, раз жив и способен передвигаться. Возложив таким образом текущие сложности на плечи затерявшегося слуги, Ральф развернул рыжего и двинулся по тропе в обратном направлении.

Чуть остыв от гонки и волнений и наконец-то освободившись от столь тесного общения с женщиной, он почувствовал острое желание подкрепиться чем-то существенным, запив это существенное напитком покрепче. Его вдруг неприятно кольнуло короткое воспоминание о бледном лице леди Вуд там, в «Зеленом драконе», когда он вырывал ее из рук солдата. Этот мерзавец обнимал ее и мог сделать с нею все, что ему вздумалось бы, и не только он… И все бы списалось на мятежное время.

«Напрасно я пожалел свой меч, – мелькнула непрошеная мысль. – Но что мешает мне обнять ее и сделать все, что я хочу… прямо сейчас?»

– Как вы попали в тот паб? Как вас туда занесло, леди Вуд? – разозлившись и на себя, и на нее, резко спросил он, уже не заботясь о том, вызовет ли вопрос слезы.

– Роджеру нужен врач, – повторила она, словно не слыша его вопроса. – Святая Мария, его можно спасти, если вовремя оказать помощь.

– Я спросил, как вы попали в компанию этих парней? – настаивал Ральф, не желая больше обсуждать судьбу Роджера.

– В паб? – переспросила леди Вуд. – О господи милосердный, я вовсе не собиралась идти туда! Мы пошли за врачом, потому что ваш слуга так и не привел его, хотя прошло несколько часов. И по дороге нас… меня схватили эти люди и потащили за собой.

Голос ее дрогнул, она снова чуть не заплакала, но сдержалась. Мужчин раздражают женские слезы. Даже ее отец не выносил их, а что говорить о постороннем мужчине, который поневоле оказался втянутым во все ее невзгоды – от схватки с разбойниками до спасения из рук пьяных солдат. Ему и так пришлось из-за нее задержаться в пути, заботиться о ее раненых людях, посылать своего слугу за врачом и спасаться от погони. И сейчас ей не следовало злить Кардоне еще больше. Если он считает – как все мужчины, – что у женщин нет ума, и потому им нечем думать, она не будет его в том разубеждать, тем более что со стороны ее поступки действительно выглядели глупыми. Сейчас она полностью зависела от этого человека, ей следовало быть тихой и покорной, лишь бы он не бросил ее в лесу, довез до постоялого двора и не уехал без нее в Лондон.

Пусть у него скверный, раздражительный характер, но, когда доходит до дела, на него можно положиться – он не подведет и справится с любой невзгодой. Мод вновь и вновь вспоминала, как в пабе он не побоялся один выступить против полудюжины солдат. Сэр Уильям не раз говорил, что одни только сила и умение обращаться с мечом не сделают рыцаря настоящим воином, если у него нет смелости, решительности и ума. Похоже, Кардоне обладал всеми этими качествами.

– В пабе вы действовали очень ловко, сэр, – сказала она, желая умилостивить его, и посмотрела на него восхищенным взглядом. – Они не ожидали вашей атаки и растерялись.

Похвала ее была весьма приятна. Хотя, что в том удивительного, он сам был доволен удачно сработавшим старым приемом. Ральф улыбнулся. Во взоре леди Вуд, наконец-то брошенном в его сторону, читалось вполне благожелательное отношение.

«И отчего же мне не ожидать благожелательности с ее стороны? Второй раз вытаскиваю ее из неприятностей. Вполне могу рассчитывать и на большее». Мысли о большем текли рефреном, словно невидимый искуситель наигрывал на лютне, аккомпанируя словам, которые не так уж много значили.

«Я дарю тебе свое покровительство, пусть хоть на время пути, а ты отплати мне тем, что я желаю!» – вкрадчиво напевала та пресловутая лютня.

– О, мадам, – Ральф отвел ветку, что склонилась прямо над тропой. – Мне приходилось бывать и не в таких переделках. Однажды, вот так же в таверне, в Хихоне[35], мне пришлось перерубить столешницу пополам… почти пополам, – с улыбкой поправился он. – Эх, крепок был дуб…

«Тоже спасал леди, попавшую в неприятность? Или просто любитель подраться?» – первое предположение неприятно кольнуло Мод, но она не смогла не улыбнуться в ответ. Она впервые видела, как он улыбается, и это ему определенно шло. Улыбка смягчила, разгладила грубоватые черты его лица, придала мягкий блеск и свет глазам.

«Он красив… Нет, – тут же поправилась Мод, – не красив, но что-то в нем есть… очень привлекательное… Да, да, именно привлекательное!» – Она чуть зарделась под его внимательным взглядом.

– Но вы очень смелы, мадам, – сказал он. – Только не стоит больше браться за дела, которые надлежит делать мужчинам.

– Я вовсе не смелая, – ответила она. – Мне было страшно, ужасно страшно, и ночью, когда на нас напали, и сегодня в трактире… Очень страшно! Но мне обязательно нужно попасть в Лондон – и как можно скорее. И нет никого… Вернее, так получилось, что мне не на кого рассчитывать, кроме как на себя.

«Что там у нее, в Лондоне? – думал Ральф, слушая ее очередное путаное объяснение. – Не поверю, что она отправилась в гости к отцу вот так, одна, да еще с ведома мужа! Хотя мне-то какое дело до ее истории и до ее мужа? Вероятно, дряхлый, ни на что не годный старец, возжелавший юную деву в свою холодную постель. Или он один из тех, что не находят себе места?»

Он усмехнулся. Последнее явно относилось к нему самому. Но вот он вернулся – и что получил?

Пора было возвращаться на постоялый двор, но он не спешил, оттягивая время, откровенно любуясь пылающей щечкой, что была видна из-под чепца.

– Рассчитывать только на себя? – все же переспросил он. – Надеюсь, что с вашим отцом или… мужем не приключилась беда?

Он мог бы сейчас сгрести ее в объятия, она была всецело в его власти, но Ральф просто дотронулся до ее руки, словно боялся спугнуть.

«Diablo, Кардоне, ты помешался рассудком, обращаясь с женщиной, словно она хрупкий сосуд!»

– Не бойтесь, можете не отвечать, мне нет до этого никакого дела. Лучше расскажите… расскажите…

Он растерялся. Дьявольские козни! Просить ее рассказать о рукоделье, чем там обычно занимаются женщины?

– …расскажите о вашем поместье, красивы ли там места? – наконец нашелся он.

– Очень красивы, – сказала она, взглянув ему в лицо.

«А у нее серые глаза», – вдруг подумал Ральф.

Тем временем лес поредел, и через несколько десятков шагов они вышли на луг, что спускался к реке. В этом месте Кам расходилась на два рукава и вновь сливалась в единое русло, образуя остров, живописно-зеленый с курчавыми белыми пятнами пасущихся там овец. За рекой высились башни и стены университетских зданий.

– Что ж, дальше верхом? – спросил он, остановившись, похлопал рыжего по холке, поправил седло и вопросительно уставился на леди Вуд. Ему хотелось, чтобы она ответила.

– Да, как скажете, – осторожно промолвила она своим грудным голосом, шагнула к нему, и вдруг покраснела, глянув в упор, остановилась, прижав палец к губам.

– Едем, – медленно повторил он.

Что ж, он сделал все, что мог, она сама приблизилась к нему и вот так посмотрела в глаза. И зачем это было делать? Бог свидетель: он боролся с искушением, которому подвергла его эта леди Вуд, нежной ведьмой явившись на ночной дороге и так упорно претендуя на место в его седле. Он не стал больше противиться желанию, забыв про хрупкость сосуда – все равно ей некуда деться от него здесь, над рекой Кам, – он просто обнял ее и потянул к себе. Вряд ли бы она смогла вырваться из его рук, если бы даже очень захотела. А дальше он все-таки добрался до вожделенных губ, упрямо и, возможно, грубо для нее, но сейчас это не имело значения. Как давно он не целовал женщину…

Мод не поняла, как это произошло. Она шагнула к лошади, а оказалась в объятиях Кардоне. И не просто в объятиях – он целовал ее! Его губы напористо смяли ее рот, жарко прильнули к губам.

Это оказалось для нее полной неожиданностью. Он все время злился на нее, ей казалось, она не нравится ему, раздражает. Когда Мод шагнула к лошади и наткнулась на его пристальный взгляд, то смутилась при мысли, что ей вновь придется сесть с ним в седло и волей-неволей оказаться в его объятиях, которые – она призналась себе в этом – были ей приятны. Но она и представить не могла, что он захочет поцеловать ее, вот так… крепко сжав, словно пойманного кролика, и жадно впившись в ее губы. До этого она целовалась всего один раз, с Роджером, но он был робок и нежен с ней. Поцелуй Кардоне не был похож на тот, совсем не похож.

Застигнутая врасплох, Мод в первое мгновение оцепенела, а потом рванулась из его рук, но он крепко держал ее в своих объятиях, показавшихся ей теперь железными тисками. Она ударила его ногой по сапогу, упираясь руками в грудь, и резко откинула голову, отвернув ее в сторону так, что у нее заломило шею.

– Как… как вы смеете?! – выдохнула она.

– Смею, потому что слишком долго прожил с вами в одном седле! – заявил он, не отпуская ее. – Разве я не заслужил небольшую награду за свои труды?

Награду?!

Мод разъярилась. Ему мало денег, которые она ему обещала?! Он еще хочет с ней «развлечься», как те солдаты, от которых спас? Спас, чтобы самому воспользоваться ею на правах сильного?

– Вам следовало сразу предупредить, какую награду вы потребуете в довесок к вознаграждению, – прошипела она. – Это было бы куда честнее с вашей стороны, чем сначала выступать в роли благородного защитника, а потом…

Голос ее дрогнул и прервался. Они здесь одни, он может сделать с ней все, что захочет, и на помощь к ней уже никто не примчится, потому что ее единственный спаситель, человек, которому она так безоглядно и наивно доверилась, сейчас держал ее против воли и явно был намерен получить свою «награду»…

Ужас и отчаяние охватили девушку. Не сознавая, что делает, повинуясь яростному желанию вырваться на свободу, Мод потянулась на цыпочках, вцепилась зубами в его шею, наполовину прикрытую смятой стойкой полотняной рубашки, и почувствовала вкус его крови на своих губах. И свободу. Кардоне все же отпустил ее – был вынужден отпустить. Поминая нечистого, он резко отставил ее в сторону, сердито говоря что-то о поцелуе… Или о том, что она сошла с ума…

Мод не слушала его. Она бросилась от него прочь, не разбирая дороги, не думая, куда бежит и что будет делать. Сейчас в ней билась одна мысль: скрыться, спастись…

За что-то зацепившись, с размаху упала, больно ударившись о землю коленями и ладонями, перевернулась, запутавшись в юбках, чепец соскочил с нее – Мод этого даже не заметила, вскочила и снова побежала, прихрамывая, вперед.

Она забилась в его руках, словно птица, больно ударила ногой – и откуда столько силы в хрупкой девушке? Но он надеялся на ответ совсем иного рода. Ральф не отпустил ее, не мог так просто отпустить теперь, когда признался в своих желаниях. Или это обычное женское кокетство? Он еще держал ее, намереваясь повторить попытку, несмотря на ее сопротивление, но она вдруг вцепилась зубами в его шею.

– Diablo! – рявкнул Ральф. Такого он никак не ожидал. Он приподнял девушку, отрывая ее от себя, встряхнул и поставил на землю. – Вы двинулись рассудком, леди? Я просил лишь простой поцелуй, а вы решили, что я покушаюсь на вашу честь?

«Болван, бастард, теперь она будет шарахаться от тебя, как от дикого зверя! Не мог сделать это помягче? Или момент выбран не тот? Отчего она так взбесилась? Я сделал для нее все, что мог, проклятье…»

Ральф потрогал шею, на перчатке остались пятна крови. Тигрица, прокусила, с каким-то диким восхищением подумал он. Ладно, будет тебе…

На какое-то мгновение он замер, глядя, как она несется вниз по лугу, падает, теряя чепец, темные волосы рассыпаются по плечам.

О, силы небесные, и как далеко она намерена убежать? Прыгнуть в реку, чтобы не попасть в руки злобного насильника, коим он предстал перед нею?

Ральф нагнал леди Вуд в несколько шагов и, поймав, сгреб в объятия.

– Стойте же, леди, куда вы собрались? Хотите, чтоб я вытаскивал вас из неприятностей в третий раз? Баста!

Он сжал ее довольно сильно, желая, чтобы она прекратила отбиваться, ее волосы хлестнули его по лицу, обдав каким-то особым женским ароматом. Он взял себя в руки, хотя свободных рук у него и не осталось.

– Успокойтесь, леди Вуд, даю вам слово, что более не только не посягну на ваши… губы, но постараюсь держаться от вас подальше, – сказал он в густоту ее волос.

Она перестала сопротивляться, затихла в его руках, словно потеряв силы. Сдалась на его милость? Ох, какие у нее волосы… Но он уже дал слово… «Diablo! И зачем так поспешил?» – упрекнул он себя.

У Мод не было сил сопротивляться. Ее ноги подкосились, и она упала бы, не держи он ее крепко в своих руках. Но объятия его сейчас не были похожи на тиски, и он не стал ее целовать, лишь глухо что-то говорил низким, успокаивающим голосом, уткнувшись лицом в ее волосы, прижал к себе, чуть покачивая, словно баюкал. Мод перестала дрожать, прижалась щекой к уже привычному джеркину, затихла и только теперь увидела, что они стоят на лугу, спускающемуся к реке. На том берегу виднелись башенки и острые черепичные крыши Кембриджа.

– А где мост? – подумала она и, услышав свой голос, поняла, что сказала это вслух.

– Мост? – удивленно переспросил Ральф, огорошенный ее неуместным вопросом, и невольно взглянул вперед, через ее голову, туда, где блестела полоса реки. – Мост вон там. Если мы спустимся по лугу влево и объедем вон тот лесок, то, вероятно, попадем на дорогу, что ведет к мосту. А оттуда недалеко и до постоялого двора.

И зачем он начал излагать эти подробности? Леди Вуд совсем успокоилась и стояла, прижавшись к нему, хотя он ослабил хватку, давая ей возможность освободиться из его рук. Вот и пойми этих женщин! Она уже не злится на него? Не считает грубым насильником? Решив, что разберется со всем этим попозже, а пока решит дела насущные, Ральф осторожно отодвинул девушку от себя. Как же он поспешил со своим словом не целовать ее и не подходить!

– Нам пора, – коротко сказал он. – Вам придется еще потерпеть меня, но это ненадолго.

Рыжий ткнулся мордой в его плечо, словно подтверждая слова хозяина.

Чепец леди Вуд темно-зеленым пятном выделялся на пожелтевшей траве. Ральф поднял его, подал и, дожидаясь, пока она справится с головным убором, наблюдал за ней, потирая укушенную шею и усмехаясь своим мыслям. Когда она надела чепец, вновь став тихой строгой леди Вуд, он вскочил на рыжего и наклонился, чтобы подхватить ее и усадить на коня. Уже привычно прижав спутницу к себе, но чувствуя ее близость еще острее, Ральф пустил рыжего галопом вниз по косогору к реке.

Мост оказался именно там, где он рассчитывал его найти, а добраться по городским улицам до гостиницы не составило труда. Он опасался встречи с их преследователями, но, к счастью, до «Ржавой подковы» они добрались без приключений. Всю дорогу леди Вуд сидела, старательно отстраняясь от него, насколько это было возможно, но в конце концов сдалась и прилегла на его плечо, вновь заставив его помянуть дьявола и задать вопрос небесам: «Как их понять, этих женщин? И надо ли?»

Впрочем, когда он ввел рыжего во двор гостиницы, ему уже было не до подобных вопросов. Двор был забит всадниками и пешими, по всей видимости, людьми Суррея. Повозки леди Вуд нигде не было видно. Ральф, оставив девушку рядом с рыжим и с напутствием громко кричать, если кто-то попытается пристать к ней за время его отсутствия, отправился к хозяину, который и сообщил ему, что «мадам и все люди, с вашим раненым, что очень плох, но врач сказал, если даст Господь, поживет еще… уехали, когда солнце еще не подходило к зениту».

«Уехали в Лондон? Скорее всего, дело в руки взял Берт… Отлично, чертов неаполитанец!»

Успокоившись, Мод сама поразилась той вспышке ярости, которая ее охватила, когда Кардоне поцеловал ее.

«Все это из-за тех ужасов, что случились со мной», – думала она, пытаясь оправдаться перед самой собой, но еще больше стремилась найти оправдание поступку Кардоне, потому что ей по-прежнему не на кого было положиться, кроме как на него. Он дважды выручил ее из беды, а на лугу, когда догнал ее, был так ласков с ней и, казалось, сам сожалел о случившемся.

«Слишком много всего, – думала Мод, когда они ехали на постоялый двор, виновато поглядывая на шею Кардоне, где виднелся след ее сопротивления в виде припухшей свежей ссадины. – Слишком много всего накопилось и случилось… Хотя он мог бы вести себя и поучтивее. И наверняка не ожидал, что я его укушу…»

Во дворе гостиницы Мод не сразу заметила отсутствие их повозки из-за множества снующих там вооруженных людей. Она стояла, держа рыжего за повод, с напряжением ожидая возвращения своего спутника и беспокоясь о том, что могло случиться. Когда спустя, как ей показалось, мучительно долгое время Мод увидела знакомую фигуру Кардоне, направлявшуюся к ней, то ринулась ему навстречу.

– Нет нашей повозки! – взволнованно воскликнула она. – Вы узнали, куда она делась? Ваш слуга с врачом уже здесь? И Агнесс… моя компаньонка! Вы сказали ей, что со мной все в порядке?

– Они уехали, – ответил Ральф. – Бертуччо увел их из города, подальше от всей этой смуты. Да хранит их Господь в пути! Но на Берта можно рассчитывать, надеюсь, они благополучно доберутся до Cтэнстеда, а там мы их нагоним. Ваш слуга получил помощь врача, и тот заверил – есть надежда, что он поживет еще.

Ему было приятно успокаивать ее, он видел, как беспокойство на ее лице сглаживается, а усталые глаза вдруг засияли, словно внутри зажегся тихий огонь. А как она взметнулась ему навстречу!

«Мы поедем вдвоем, и, возможно, вы больше не станете кусаться…»

Он невольно дотронулся до ссадины, оставленной ее зубами, и усмехнулся.

– Нам стоит подумать о делах насущных, леди Вуд. Я очень голоден… во всех отношениях, да и вы, думаю, не прочь перекусить в какой-нибудь харчевне где-нибудь за городом, иначе и паруса не наполнятся ветром…

– Да, конечно, надобно поесть, – совсем с другим настроением сказала Мод. Сначала она опешила от неожиданного известия, но была вынуждена согласиться с тем, что опасно находиться в городе, где столько вооруженных людей. Новость о том, что был врач и что можно надеяться на выздоровление Роджера, и вовсе ее обрадовала. Поэтому она без возражений приняла предложение заехать в трактир – это их сильно не задержит, а верхом они быстро догонят медленно плетущуюся повозку.

– Надеюсь, они догадались оставить здесь мою кобылу, – сказала Мод. – Мы же не можем опять…

Девушка покосилась на рыжего. Мало того, что коню тяжело нести двойную ношу, – путешествие на одной лошади в объятиях мужчины выходило за все рамки приличий. Щеки ее залились румянцем. Она быстро подняла руки, делая вид, что поправляет чепец, и пробормотала:

– Или мне придется купить лошадь.

– Нет, они забрали всех c собой… Купить лошадь? – переспросил Ральф. – Весьма разумное предложение, леди Вуд. Вопрос только в том, что я не знаю, где в городе можно приобрести хорошую лошадь. Это займет немало времени. Хотя я могу, – добавил он, заметив, что она собирается возразить, – спросить у хозяина гостиницы, может быть, он что-то посоветует.

Собственно, идея ему не понравилась. Совсем. Он вполне согласен был и дальше путешествовать, держа на коленях леди Вуд. Ему это было совсем не трудно, как, впрочем, и рыжему, славному крепкому коню. Почти не трудно.

Тем не менее Ральф отправился к хозяину «Ржавой подковы», и тот, к его вящей радости, сообщил, что всех лошадей конфисковали, и вряд ли сейчас в городе можно купить приличного коня.

Об этом Перси суровым тоном, распевая про себя тарантеллу, сообщил своей попутчице.

– Можно поспрашивать о лошади по дороге, – упрямо продолжила леди Вуд, когда Ральф, выехав со двора гостиницы, направил рыжего в сторону южного моста через Кам. – Не может быть, чтобы нигде нельзя было купить лошадь.

– Но вам нужна спокойная, хорошо объезженная лошадь, – возразил Ральф, стараясь говорить спокойно. – Не так просто найти за столь короткое время такую, что подошла бы леди.

– Нам предстоит проехать всего несколько миль, я смогла бы справиться, – она чуть помолчала, а затем добавила, повернувшись к нему: – Я сама заплачу за нее, разумеется. И все расходы, которые пришлось и придется понести в дороге, сэр, я тоже оплачу, ведь вы задержались в пути из-за меня.

– Это разумелось, – ответил Ральф. – Ведь мы же сговорились с вами, мадам, что сумма будет достаточно велика!

«Богатая и щедрая леди. Видимо, муж не жаден до звонкой монеты, либо отец балует дочь».

Тем временем они добрались до центра Кембриджа, оказавшись там, где не далее как утром мчались, не разбирая дороги, когда спасались от погони. Сейчас здесь было оживленно, и пара верхом на лошади привлекала внимание зевак, о чем леди Вуд поспешила сообщить Ральфу, как еще об одной веской причине для покупки лошади.

Какой-то всадник, разодетый в дорогой ткани джеркин и бархатный берет, отпустил скабрезную шутку, скривив губы в подобии улыбки, но Ральф лишь бросил на него короткий взгляд и проехал мимо.

– А если мы встретим тех?.. – спросила леди Вуд.

– Не встретим… Суррей уходит из города, а если вы боитесь этих… горожан, то, поверьте, им все равно, куда едет повеса с подружкой в седле.

Совсем неплохо разъезжать по стране с молодой женщиной на коленях и растягивать это удовольствие, мучаясь от него.

На выезде из города их задержали стражи городской управы, но, получив по пенни, не стали вникать в подробности, почему леди едет вместе с джентльменом, да еще и объяснили, как добраться до хорошей харчевни, что стоит чуть в стороне от дороги, если свернуть к Корнхилу, проводив путников непристойными замечаниями и хохотом.

Посмеиваясь про себя, Ральф, сам того не заметив, негромко затянул неаполитанскую песню о морском скитальце, которого ждет в родных краях увядающая год за годом невеста. Чего только не наберешься, прожив столько лет бок о бок с Бертуччо Оливой.

«Повеса с подружкой в седле…»

«Как он смеет насмешничать, – сердито думала Мод, зарывшись лицом в плечо Кардоне, чтобы не видеть дерзких или осуждающих взглядов горожан, – и сравнивать меня с подружкой повесы?!»

Ей было неловко и стыдно ехать среди бела дня в объятиях мужчины. Она с нетерпением ждала, когда они покинут город, почти впала в панику, едва их остановили стражники, и вздохнула с облегчением, как только им разрешили продолжить путь. Ее спутник, напротив, казалось, наслаждался тем, что они привлекают всеобщее внимание. Он ехал не спеша, спокойно пропускал мимо ушей шутки и смешки прохожих, и даже замурлыкал себе под нос какую-то песенку на чужом языке, явно пребывая в превосходном настроении, несмотря на якобы снедающий его голод. Хотя еще недавно на постоялом дворе он торопился уехать, ворчал на Мод, будто она его задерживает, и злился, что ему опять придется везти ее на своем коне. При этом он с непонятным раздражением отказывался предпринять поиски второй лошади и отмахивался от всех попыток девушки заговорить на эту тему, а спорить с голодным мужчиной было делом совершенно бесполезным.

«Они способны воспринимать слова женщины только на сытый желудок, и то не всегда», – любила повторять леди Риттор, когда речь заходила о джентльменах.

– Не вижу ничего смешного в нашем положении, сэр, – не удержавшись, пробормотала девушка, когда рыжий вынес их на лондонскую дорогу.

Она покосилась на ухмыляющееся лицо своего спутника, отчего-то вспомнила вкус его губ и поспешно отвернулась.

– Видимо, вам не впервой разъезжать с леди на одной лошади? – поинтересовалась она, не в силах забыть его самодовольную фразу о повесе с подружкой.

– Разумеется, леди Вуд, в Испании однажды я возил прекрасную донью. Она имела несчастие подвернуть ногу… А еще как-то неаполитанку, что показывала мне путь к своей деревне, – весело ответил Кардоне.

Испания, еще какая-то страна… Любитель путешествий, совсем как ее муж. И, конечно, везде женщины… Интересно, с них он, помимо платы, тоже требовал поцелуи?

Судя по довольному виду Кардоне, без поцелуев дело не обходилось, и эти истории ему было приятно вспоминать. Потом кому-нибудь он расскажет, как спасал некую леди от неприятностей, в которые она то и дело попадала, и возил ее в своем седле.

«Но о том, что я укусила его, он вряд ли перед кем будет хвастаться», – не без ехидства подумала Мод.

На развилке дорог Кардоне повернул рыжего направо, и вскоре путники оказались у небольшой харчевни – прилепившегося к подножию холма домика, аккуратного, как и белые овечки, бродящие за изгородью. На пороге их встретила столь же аккуратного вида хозяйка, молчаливая женщина, и проводила в обеденную комнату, крошечную, скорее домашнюю столовую, чем зал трактира.

На выскобленных досках стола вскоре появились тренчеры[36], пирог со свининой на деревянном блюде, свежеиспеченный хлеб, большая миска горячего бульона, салат из моркови. Мальчик, сын хозяйки, принес две ложки, две кружки, кувшин с элем, кувшин с водой, чтобы вымыть руки, и полотенце.

Мод села за стол, ее спутник удобно расположился на лавке напротив. Он снял пояс с ножнами и положил их рядом с собой, прочитал короткую молитву и взялся за ложку.

– Очень крепкий и душистый, леди Вуд! – сказал он, пробуя бульон. – Прошу…

Мод зачерпнула бульон ложкой у ближнего к ней края миски, только теперь почувствовав, как успела проголодаться.

Ее спутник быстро поглощал бульон, заедая его хлебом. Его ложка так и мелькала в воздухе, а содержимое миски быстро исчезало, хотя Мод едва успела проглотить несколько ложек. Великодушно оставив для нее на дне немного бульона, Кардоне снял верх пирога, разлил эль по кружкам, разложил на тренчеры куски поднесенной хозяйкой жареной баранины и с такой же скоростью принялся уминать мясо с пирогом и салат, запивая все это большими глотками эля.

Когда Мод добралась до своей порции мяса, Кардоне выпил две кружки эля и съел почти все, что стояло на столе, за исключением небольшого куска пирога и нескольких ложек салата.

– Как быстро вы едите, сэр, – заметила девушка, впрочем, не намереваясь в том упрекать своего сотрапезника: мужчины всегда много едят, а она уже насытилась бульоном с хлебом и теперь с трудом доедала мясо с пирогом. – Вы вообще все делаете быстро, как я успела заметить, – не удержавшись, с невинным видом добавила она.

– Привычка, леди Вуд. Я прожил такую жизнь, в которой от быстроты действий зависело, сохранится ли она, либо прервется, если не успел сделать то, что должно было, – ответил Ральф, ставя на стол опустошенную кружку. – Подкрепляйтесь поплотней, леди, путь предстоит долгий, нужно догнать ваших людей до темноты. Они должны добраться если не до Стэнстеда, то до ближайшей к нему деревни, чтобы расположиться на ночлег. Там мы их и настигнем.

В маленьком зале было жарко от близости кухни, да и плотный обед разогрел кровь – и Ральфу, и его неустанно напоминающей о себе спине хотелось раскинуться на скамье. Или даже улечься и поспать. Он недолго размышлял о сложностях этикета, которого если и придерживался, то во времена далекой юности, когда матушка сурово одергивала за появление в столовой в одной рубашке, разгоряченного и потного после бурной скачки по холмам. Он расстегнул дублет, потянулся, разминая мышцы, воспользовавшись моментом, когда леди Вуд сражалась с куском пирога, и удобно устроился, прижавшись ноющей спиной к стене. Совсем неплохо – сытный обед, теплый дом, красивая девушка рядом.

«Что еще нужно уставшему от дорог страннику?» – думал Ральф, делая вид, что разглядывает окно, через приоткрытые ставни которого пробивался тусклый свет, но исподтишка наблюдая за своей спутницей.

Лицо ее, прежде бледное, разрумянилось, глаза заблестели от эля и сытной еды. Она иногда поглядывала в его сторону неодобрительно, как ему показалось. Впрочем, ее осуждение мало волновало его, мысли сэра Ральфа Перси витали в столь греховных областях, что, прочитав хоть часть их, благочестивый христианин, а особенно целомудренная христианка, осудили бы его намного сильнее, зарделись и отвернулись в глубоком негодовании и смущении. Если бы Ральф хоть отчасти был поэтом либо состоял в приятелях такового, то строки его соотечественника по имени сэр Томас Уайетт[37], что месяцем ранее сидел на том же месте, что и бродяга мессер Кардоне, подошли бы к его мыслям как нельзя лучше:

«Ни один джентльмен не позволил бы себе такие вольности при леди, – сердито думала Мод, стараясь не смотреть на расстегнутый дублет Кардоне. Она доела пирог и спрятала пылающее, вероятно от горячей еды, лицо за кружкой с элем, незаметно для себя почти полностью ее опустошив. „И что он вел за жизнь, которая зависела от быстроты действий? Все время воевал? Путешествовал? Слуга у Кардоне – иноземец и, похоже, служит ему не первый год“…»

– Вы давно не были в Англии? – спросила Мод.

– Да, очень давно, покинул остров, когда вы, вероятно, были совсем маленькой девочкой, – ответил он.

Муж Мод тоже покинул Англию, когда она была ребенком, но так сюда и не вернулся, а она успела за это время вырасти. Ей уже исполнилось…

– Сколько вам лет, леди Вуд? – спросил Кардоне.

Она ответила сурово и серьезно, словно урок учителю.

– Двадцать. Отец…

Упоминание о сэре Уильяме привычной болью отозвалось в ее сердце, хотя она всего лишь хотела сказать, что на двадцатилетие он подарил ей гнедую арабскую кобылу. По обыкновению запнувшись, когда речь заходила об отце, она вспомнила, как сэр Уильям, желая сделать для дочери приятное, устроил тогда праздник в Боскоме. Он пригласил соседей, и веселье длилось несколько дней. Мужа ее, как всегда, не было, и до Мод доносились перешептывания гостей, что «бедный сэр Уильям так уж, видимо, и не дождется внуков…». Но теперь ее отцу было не до внуков, хотя, может быть, мысль о том, что он может умереть, так их и не увидев, еще более омрачает его нынешнее положение. А его дочь сейчас сидит в харчевне и наслаждается едой и обществом такого же вечного странника, как ее муж, вместо того чтобы спешить в Лондон и сделать, как говорит Кардоне, то, что должно.

Мод порывисто встала – от крепкого эля у нее закружилась голова и потянуло в сон, но она не собиралась задерживаться здесь, как и позволять рассиживаться своему спутнику.

– Нам надо ехать, пока не стемнело. Мы еще не успели сделать то, что должны, – сказала она, достала из омоньера[38], висящего на поясе, несколько монет, положила их на стол и направилась к выходу.

«Не слишком уверенной походкой, – отметил Ральф, буравя ее спину глазами. – Гм… леди Перси тоже должно быть двадцать… Ну что ж, леди Вуд, платите звонкой монетой, но не пытайтесь откупиться! Та цена, которую я желаю, не покажется вам слишком высокой. Мы не успели сделать то, что должны! Надо же. Ведьма и тигрица…»

Он поднялся из-за стола, когда она уже подходила к дверям, сгреб ножны, на ходу застегивая пояс, догнал ее в несколько шагов, своротил по пути грубо сколоченный табурет и распахнул перед нею дверь, изобразив шутовской поклон.

– Леди Вуд, слуга и страж к вашим услугам! Надеюсь, мы успеем сделать все, что должны, и немного больше.

Он потрогал чуть саднящую шею и, натянув перчатки, подхватил девушку под руку и потащил за собой.

В голосе Кардоне прозвучали издевательские нотки, будто он опять чем-то был недоволен или обижен. Тем, что она не дала ему еще побыть в харчевне или что заплатила за обед?

«Мужчины, – девушка едва поспевала за его размашистыми шагами. – Они хотят, чтобы им подчинялись во всем. И даже когда требуют оплату за свои услуги, все равно считают себя хозяевами положения и не терпят указаний».

Впрочем, она не жалела, что поставила на место этого грубияна. Ожидаемая им значительная сумма в конце путешествия смирит его со многим, в том числе с ее обществом.

– Встреча с моим отцом стоит любых затрат, сэр, – парировала она, вывернулась из его руки и отправилась на поиски хозяйки харчевни. Ей нужно было привести себя в порядок перед дорогой и плеснуть холодной воды на запылавшие вновь щеки.

Когда она вернулась во двор, Кардоне сидел на рыжем. Он уставился на нее, сощурив глаза – то ли он, по обыкновению, злился, то ли просто ждал, когда она явится.

– Надеюсь, дождя все же не будет. – Мод посмотрела на потемневшее небо.

– А я надеюсь, что вы не сердитесь на меня за то, что я не нашел лошадь, и вам опять приходится ехать со мной. – Он ухмыльнулся, подхватывая девушку и усаживая впереди себя. Рука его привычно обвилась вокруг ее талии, а она привычно прижалась к нему, прильнула щекой к его плечу.

– Я не сержусь, а лишь сожалею, что у нас нет второй лошади и вам опять придется везти меня на своей, сэр, – сказала Мод коричневому джеркину. – К счастью, нам осталось недолго ехать. Как только мы догоним наших людей, я пересяду на свою кобылу и тем избавлю вас от лишних неудобств.

И, только сказав это, поняла, что ей вовсе не хочется пересаживаться на другую лошадь.

Пока леди Вуд занималась своими делами, Ральф подозвал парня, служку трактира, и выспросил у него, можно ли выехать на лондонскую дорогу, не возвращаясь на ту развилку, где они свернули. Сгустившиеся тучи обеспокоили его, но, по словам парня, в нескольких милях отсюда находилась деревня Вуденбридж, где можно было остановиться и переждать дождь, если таковой случится.

Леди Вуд подошла и остановилась, глядя на него снизу вверх. Она показалась ему совсем маленькой и хрупкой, в глазах ее мелькнул то ли испуг, то ли сомнение. Ральф наклонился и уже привычно подхватил ее.

«И десятка дюжин фунтов не будет», – подумал он, поднимая девушку в седло.

Привычно взглянув на ее запылавшую щеку, он дернул поводья и, бросив короткое «джи-ап!» рыжему, тронул его с места.

Узкая дорога, что лентой резала простор перепаханного поля, вскоре вывела путников на другую, пошире – та тянулась коротким перелеском. Едва они вновь выехали на луговину, как резко стемнело, словно с небес бросили огромный черный плащ, сильный порыв ветра зашевелил деревья, изгибая ветви, шурша отчаянно борющейся со стихией листвой. Ветер стих так же внезапно, как начался, словно собираясь с силами, чтобы нанести следующий удар.

Ральф пришпорил рыжего, крепче прижал к себе девушку, которая льнула к нему, ища защиты.

«И кто ж еще ее защитит? Муж, который отпустил жену неведомо куда?» – подумал он не без самодовольства.

По расчетам, до деревни или до следующего перелеска оставалось совсем немного, когда хлынул дождь, и не просто дождь, а холодный октябрьский ливень. Одежда оказалась промокшей насквозь, и перелесок, куда он гнал рыжего, уже не мог спасти их от потоков воды, низвергающейся с небес.

Как он заметил эту хижину, спрятанную меж пары буков, известно лишь разбушевавшимся небесам. Видимо, они сжалились, заставив Ральфа повернуть в нужную сторону. Остановив рыжего, он вытер мокрое лицо и вгляделся в темное пятно, на котором зацепился глаз. Это была низкая с соломенной крышей хижина, сложенная из неотесанных валунов, почти пещера. Он подъехал, спешился и толкнул грубо сколоченную дверь. На него дохнуло терпким овечьим запахом – похоже, они наткнулись на хижину пастухов. Ральф крикнул в полутьму: «Есть тут кто-нибудь?», ответа так и не получив. Он повернулся к рыжему и, не сдержавшись, выругался – к счастью, на языке Бертуччо, – леди Вуд решила слезть с лошади и сделала это так неудачно, что он едва успел подхватить ее, чтобы она не упала. Так на руках он и отнес ее в хижину.

Здесь, на земляном полу, лежали тюки соломы и несколько овечьих шкур. В углу виднелся очаг, сложенный из камней, почерневших от копоти. Тусклый свет пробивался через узкие окошки-щели под потолком. Усадив девушку на соломенный тюк, Ральф отправился за рыжим, который с трудом протиснулся в дверь и занял собой половину хижины, наполнив ее своим запахом и шумным дыханием.

Все-таки Англия плотно заселена, иначе неизвестно, как бы они добрались до деревни. Ливень накрыл окрестности плотным потоком холодной воды, словно огромным водопадом, похожим на тот, что поразил Ральфа там, в далекой Америке, где ему довелось зимовать.

Дождь шуршал по крыше, просачиваясь через отверстия в стенах, но это было убежище, и вполне надежное. Промокшая одежда прилипла и холодила тело, спина вновь напомнила о себе резкой болью. Ральф снял джеркин и дублет, встряхнув, бросил одежду на тюки соломы, после чего взглянул на девушку.

– Раздевайтесь, леди Вуд, снимайте мокрую одежду, да побыстрее!

Мод промокла насквозь, но раздеться при мужчине?! Сам Кардоне не страдал скромностью: его джеркин уже лежал на соломе, за ним последовал дублет.

Она сняла перчатки, стянула влажный и оттого тяжелый чепец, сбросила накидку и разложила эти вещи на соломе, вовсе не будучи уверена, что они когда-нибудь смогут высохнуть в холодной хижине.

Рыжий шумно вздохнул, перебирая ногами. Выдрав из тюка пучок соломы, Ральф протер спину и бока коня, подтолкнул его поглубже к стене хижины, отцепил от седла кожаный дорожный мешок и извлек оттуда запасную полотняную рубашку, а из сумки на поясе достал огниво. Осмотрев хижину, обнаружил в углу плотно сложенный хворост и несколько поленьев. Слабый язычок пламени, лизнув предложенную ему пищу, затрещал сгорающей соломой, а затем принялся за хворост, набирая силу, запахло дымом и теплом. Ральф повернулся к леди Вуд. Она стояла, дрожа и потирая замерзшие руки, лишь сняла чепец и накидку.

– Мадам, ваше платье промокло насквозь. Вы ведь не хотите заболеть и огорчить своего отца? Не бойтесь меня, я не посягну на вас никоим образом. У меня есть сухая рубашка, огонь нагреет хижину и подсушит одежду. Снимайте платье…

Он положил свою рубашку рядом с ней на солому и, отвернувшись, шагнул в сторону, но отсутствие движения за спиной заставило его обернуться.

Леди Вуд стояла неподвижно, растерянно глядя на него.

– Шнуровка? – сообразил он. – Вам нужна служанка, чтобы развязать шнуровку?

Гм, всевышний свидетель, он этого не хотел… Но не хватало, чтобы она подхватила лихорадку.

– Вам остается одно, леди Вуд, принять мою помощь, хоть я и неловок в таких вещах, как женские платья. Мне не хотелось бы терять обещанное вознаграждение, вы мне нужны живая и здоровая.

«Вам остается одно, леди Вуд, принять мою помощь…»

Мод представила, как его пальцы дотрагиваются до нее, распускают шнуровку… Она сглотнула. Это невозможно! Совершенно невозможно! Но верхнее шерстяное платье было мокрым, а ей так нужно в Лондон!

Девушка медленно повернулась спиной к своему спутнику и перебросила распустившиеся волосы через плечо на грудь.

«Только верхнее платье…» – сказала она себе, и, хотя Кардоне еще не приблизился к ней, по ее коже побежали мурашки. И совсем не от холода.

«Он обещал! Он обещал не дотрагиваться до меня!» – мысленно твердила Мод, внезапно поняв, что будет разочарована, если Кардоне сдержит данное ей слово. Или нет? Она совсем запуталась. Ей были приятны, очень приятны его прикосновения, но она вовсе не собиралась позволять ему… Вернее, не хотела, чтобы на нее «посягали». Мод невольно вспомнила, как начинали блестеть глаза ее компаньонки, когда речь заходила о мужчинах – это была одна из любимых тем миссис Пикок.

«Женщина должна ощущать себя женщиной, – говорила она, – и эту возможность ей может дать только мужчина. Его особое к ней внимание. Впрочем, вам, дорогая леди Перси, это неведомо…» И в ее голосе явственно слышалось: «Бедняжка…»

Мод напомнила себе, что она – леди, замужняя женщина, которой не пристало поддаваться обаянию какого-то проезжего рыцаря с дурными манерами. О, пресвятая Дева! Она даже не знает, кто он! Лишь его странное для англичанина имя да то, что он едет в Лондон и всю жизнь провел в дороге. Этого явно недостаточно. Да что это с ней происходит?! Мод зажмурилась и опустила голову.

Вот он подошел, вот коснулся ее – всего лишь тесемок шнуровки на платье, а у нее отчего-то сжалось горло и куда-то ухнуло сердце.

– Сложная задача – эти женские шнуровки, – услышала она хрипловатый голос, который обволакивал ее, будто паутиной. Его теплое дыхание обдало ее шею, его руки принялись теребить узел завязки, а у нее огнем запылала кожа… – Diablo, как вы умудряетесь застегивать все это? Ваше платье совсем мокрое, вам нужно быстро согреться… сейчас, подождите, проклятье, это посложнее, чем разделать шкоты…

Мод не знала, что такое шкоты, но предпочла не уточнять, да ей было и не до разговоров. Все ее мысли и силы сейчас были направлены на то, чтобы Кардоне не догадался, какое волнение в ней вызывают его прикосновения – пусть только к тесемкам одежды.

Огонь разгорелся, хворост весело затрещал в языках пламени, шипя от брызг воды, что попадали в огонь через дымовое отверстие в крыше.

Ральф уставился в спину девушки, на тонкую линию кожаного с золотой нитью шнура на бледной коже шеи, на темные волосы, стекающие через ее плечо густой влажной волной, и очень отчетливо осознал, как непроста его задача – развязать шнуровку, не узнав вкус этой кожи, удержавшись от того, что ему невыносимо хотелось сделать.

– Сложная задача – эти женские шнуровки… – бормотал он, дабы сосредоточиться лишь на перекрещениях тонких витых шнуров, стягивающих платье на спине.

Он болтал и лукавил, застежки такого или иного рода он развязывал не раз, но никогда с целью просто помочь снять платье и ничего более. Леди Вуд стояла неподвижно, лишь мелко дрожа. Он чувствовал ее дыхание, чуть прерывистое, словно она бежала и остановилась, пытаясь отдышаться. Когда он нагнулся, чтобы зубами захватить намертво затянувшийся мокрый узел, кровь ударила в голову, застучала в висках, и ему пришлось на миг оставить свое занятие, чтоб взять себя в руки.

Наконец со шнуровкой было покончено, он спустил с ее плеч тяжелое мокрое верхнее платье, расшнуровал нижнее, сжал ее плечи, прикрытые теперь лишь тонкой материей камизы, и хрипло пробормотал:

– Я займусь огнем, а вы берите мою рубашку…

Он с трудом оторвал себя от ее дрожащего тела и шагнул к очагу, стараясь не смотреть на нее.

На стене хижины, на внушительных размеров гвозде висела скрученная петлями веревка, и Ральф, зацепив ее за этот гвоздь, протянул через хижину, закрепив на противоположной стене. Воздух быстро нагревался, теплом дышал рыжий, и Ральф, скинув рубашку, размотал полосу полотняной ткани, которой «лекарь» Бертуччо перетянул воспалившуюся рану на спине.

«Это какое-то наваждение…»

Мод не оборачивалась, но сразу почувствовала, что он отошел: ей стало холодно и почему-то одиноко, хотя Кардоне по-прежнему находился в хижине, в нескольких шагах от нее. Было слышно, как он двигался у очага и что-то там делал.

Кое-как впопыхах стянув с себя верхнее платье и лиф нижнего, девушка осталась в чуть влажной спереди юбке и прямо на камизу надела рубашку Кардоне – большую, приятно сухую и чистую.

Подвернув рукава, Мод наконец повернулась к своему спутнику, который за это время успел протянуть над очагом длинную веревку.

– Сюда можно повесить одежду? – спросила она и отвела глаза, чтобы не смотреть на его обнаженные плечи и спину, освещенные отблесками огня, как вдруг ахнула: – Вас тоже ранили?!

На его спине – от бока и почти до позвоночника – тянулся широкий темно-багровый воспаленный рубец.

Он обернулся и замер.

«Да что это со мной? Спокойно, Кардоне, спокойно, ты дал слово, о, святая Дева Мария!»

Темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, вновь вспыхнувшие щеки, губы, глаза…

– Ранили? – переспросил он, опять охрипнув. – А-а-а… это? Неважно, давняя рана… Неудачно подставил спину под меч. Одежду? Да, вы можете посушить одежду, мадам…

Рана была не столь уж давней, пару месяцев назад ему пришлось применить свой меч на палубе испанской каравеллы[39], а потом лежать в каюте, моля Всевышнего о милости позволить увидеть родные края. Позволил…

В дороге рана воспалилась и добавила боли и без того напоминающей о себе спине. Бертуччо, который приноровился лечить небольшие увечья, смазывал рану снадобьем, приобретенным у лекаря в Дувре, но средство не очень помогало, заживлению ран вряд ли способствует кочевая жизнь.

В хижине стало тепло, рубашка, которую он пристроил у очага, подсохла. Он накинул ее, чтобы не пугать леди Вуд собой и своим жутким шрамом, достал из поясной сумки маленькую флягу – индейскую, сделанную из цельного выщербленного куска неведомого на Британских островах дерева, обтянутую бычьей кожей. Внутри булькнули остатки крепкого сахарного вина.

– Выпейте, леди Вуд, это хорошее вино, вам сразу станет теплее и спокойнее, – сказал он, все еще не избавившись от хрипоты в голосе, и протянул девушке флягу.

Мод взяла флягу и с некоторой опаской глотнула из нее. Вино оказалось очень сладким и очень крепким, обожгло рот и побежало по жилам приятным теплом. Она хотела сделать еще глоток, но в рот упало лишь несколько капель.

– Простите, кажется, я все выпила, – она вернула пустую флягу Кардоне, коря себя за то, что не оставила ему вина, взяла свою одежду и развесила ее на веревке.

– Ваша рана воспалена, сэр, у меня есть хорошая мазь… – Она вопросительно взглянула на Кардоне. Он надел рубашку, и теперь можно было смотреть на него, не заливаясь краской. – Я умею делать перевязки, – добавила Мод. – Если позволите…

Кардоне проворчал что-то, встряхнул пустой флягой и дотронулся до своей шеи – до того места, куда она его укусила, когда… Ей опять вспомнился его поцелуй и как она тогда испугалась. Но сейчас ей совсем не было страшно находиться с ним в этой крошечной хижине, где они были совсем одни. И полураздеты. Вероятно потому, что он дал ей слово, хотя леди Риттер часто говорила, что нельзя верить словам мужчин: они все лгуны и обманщики, кроме, естественно, сэра Уильяма, и что им всем от женщин нужно одно.

Мод развязала кожаный мешочек, висевший у нее на поясе, – в нем хранились всякие мелочи, которые необходимо было иметь под рукой, вытащила свернутый кусок чистого полотна и серебряную баночку с целебной мазью.

– У вас ловко получалось перевязывать раненых, там, на дороге, – Кардоне посмотрел на баночку в ее руках. – Я с почтением приму ваши снадобья, ведь вы мне задолжали, леди Вуд, – он чуть помолчал, улыбаясь. – Речь веду не о плате за мои услуги в качестве вашего стража, а за услуги служанки. Я был хорошей служанкой, леди Вуд, не так ли? Мне придется снять рубашку, чтобы вы могли добраться до моей раны. Вас она не очень пугает?

От улыбки в глазах Кардоне заплясали блики огня, и он показался девушке таким красивым и таким милым – пусть и ворчливым, что она не могла не улыбнуться ему в ответ.

Поймав улыбку, которая озарила ее лицо, Ральф в очередной, неведомо какой по счету раз раздел леди Вуд глазами. Воображение мгновенно унесло его туда, откуда он так старался себя вытащить или по крайней мере удержать на пороге. Рана заныла еще сильнее, словно в поддержку мук своего хозяина.

Как пылает ее лицо, то ли оттого, что она согрелась огнем и вином, то ли от смущения, которое, как он не мог не заметить, преследовало ее постоянно. Она была дьявольски хороша, простоволосая, раскрасневшаяся, в его рубашке, свободно спускающейся с плеч, – подхватить на руки и уложить вот на эти овечьи шкуры… Но она не желает этого. Ральф невольно потрогал шею – как отчаянно она сражалась, вырываясь из его рук. Он должен был сделать все иначе, не поддаваясь порыву, но у него просто не было времени, сказал он себе в оправдание. Она не боится его, это уже хорошо.

– Нет, ваша рана меня не пугает, – сказала Мод.

Его рана действительно не пугала ее, куда больше волновал его взгляд и мысль, что сейчас ей придется дотронуться до его тела.

– С-снимайте рубашку, сэр, – запнувшись, она поспешно наклонила голову, чтобы скрыть замешательство, а заодно откупорить баночку, что удалось не сразу – руки ее чуть дрожали.

Коротко вздохнув, он повернулся спиной, спуская с плеч слегка влажную рубашку, пропахшую дымом.

Она собралась с духом, зачерпнула пальцами густую пахучую мазь и стала смазывать рубец аккуратными, почти невесомыми касаниями.

Легкие движения ее пальцев, пощипывание кожи, тепло, следующее за прикосновениями, – что еще нужно мужчине, давшему слово не дотрагиваться до доверившейся ему женщины. Что еще нужно? Многое. Так чувствует себя привязанный к мачте приговоренный – теплый бриз ласкает его лицо и шею, а душа корчится в муках, ожидая близкой неминуемой казни. Или примерно так.

Ласковый бриз дышал ему в спину, что-то нашептывая себе под нос, словно колдуя.

– …на меду и овечьем жире, – тихонько приговаривала Мод, смазывая рану, – с капелькой настоя полыни, собранной на рассвете. Розмариновое масло и желток, толченая кора дуба, отвар из омелы и ягод можжевельника, ромашки и шалфея. Очень хорошо помогает при ранах и ожогах, я в том не раз убеждалась. Боль утихнет, пройдет, и все быстро заживет…

Она всегда разговаривала с больными, по опыту зная, как важны для них слова утешения и поддержки, и даже перечень состава мазей и свойств растений внушает надежду на выздоровление.

Впрочем, этому больному, похоже, не требовались слова утешения.

Ральф, стараясь растянуть мучительное удовольствие и благодаря всевышнего за воспалившуюся рану, сообщил, что ему становится легче, но еще недостаточно легко, и рана требует, видимо, еще не одной порции чудодейственной мази, втертой столь умелой рукой.

– Вы словно шаман белой совы, – сказал он и поспешил объясниться, чтобы не напугать свою спутницу подобными кощунственными словами. – Это колдун племени дикарей, они называют себя йеттами и живут в далекой стране, что зовется Америка, на берегах огромных прекрасных озер. Я жил в их племени. У них своя, иная вера, и свои боги – тотемы. Йетты поклоняются земле, воде, зверю и птице. Каждый из них выбирает своего зверя-покровителя и живет с его именем, словно он и есть тот зверь, и та птица, – Ральф пустился в рассказ о жителях Америки, то ли чтобы отвлечь себя от греховных мыслей, то ли ему просто захотелось рассказать о своих странствиях колдунье, кружащей его голову.

– И вот здесь, чуть пониже, там тоже болит, – добавил он, последнее относилось к боевой ране в широком смысле слова.

Мод не верилось, что Кардоне на самом деле бывал там, где живут диковинные племена со странными верованиями и покровителями. Наверное, он вычитал это из каких-нибудь иноземных книг, в которых, как она слышала, могут написать что угодно. Или эти дикари – плод его воображения. На всякий случай она потрогала кожу повыше рубца, чтобы убедиться, что у него нет жара. Кожа у него была теплая, сухая, гладкая и удивительно нежная на ощупь. Мод постаралась вновь сосредоточиться на рубце, а не разглядывать обнаженную спину мужчины, на которой перекатывались крепкие мышцы, но было невозможно не заметить еще несколько старых шрамов – один был под лопаткой, другой тянулся по плечу и исчезал под густыми завитками темных волос на сильной шее.

К счастью, его нынешняя рана не представляла серьезной угрозы для жизни, хотя наверняка доставляла ему немало неудобств. Поразительно, как – при постоянной боли – ему хватало выдержки и терпения проводить много часов в седле, сражаться, да еще таскать на себе горе-попутчицу.

«Наверное, поэтому он все время такой сердитый и раздраженный», – решила Мод, осторожно смазывая поясницу Кардоне – место, на которое он указал, хотя там не было никаких заметных повреждений или припухлостей. В любом случае воспаление непременно пройдет, а рубец разгладится.

Девушка еще раз бережно обвела кончиками пальцев края раны, убедилась, что мазь лежит ровным слоем, и достала длинный кусок чистого полотна. Чтобы наложить повязку, пришлось ближе придвинуться к Кардоне и чуть не заключить в объятия, обматывая ткань вокруг его тела, что вызвало в ней очередную волну смущения и неловкости.

Закончив, она отступила от него и села на овчину, прикрывающую ворох соломы.

– Теперь можно… одеться, сэр, – пробормотала Мод, укладывая коробочку с мазью в мешочек.

Она не поднимала глаз, ни когда он натягивал на себя рубаху, ни когда опустился рядом с ней, вытянув ноги к очагу.

– К вечеру наступит облегчение… надеюсь, – по-прежнему избегая смотреть на Кардоне, Мод уставилась на огонь, вдруг почувствовав себя неимоверно усталой. Она почти не спала ночью, не считая пары часов сна верхом на лошади, а затем столько всего произошло… Девушка подавила зевок, прикрыв рот рукой, и бессильно уронила ее на колени.

– Нужно будет… потом… еще смазать… – с трудом проговорила она. Веки ее налились тяжестью, голову потянуло вниз, и неудержимо захотелось прилечь.

Ральф раскинулся на соломе и с удовольствием потянулся. Усталость переходила в сонную истому – сказывались бессонная ночь, схватки и гонки по Кембриджу и его окрестностям вкупе с соседством молодой женщины, чьи пальцы только что столь нежно касались его тела, а сама она столь доверчиво устроилась рядом и, кажется, засыпала.

По крыше все хлестал дождь, завывал ветер, непогода разгулялась не на шутку. Пламя зашипело брызгами воды, попавших в очаг, поднимая пар, и Ральф нехотя поднялся, чтобы подбросить пищи огню. Он повозился с очагом, раскладывая поленья так, чтобы подольше поддержать огонь без добавочного топлива; выглянул наружу, осторожно приоткрыв низкую дверь и удостоверившись, что дождь льет все с той же силой, словно на Кембриджшир низвергся океан; попытался выжать из опустошенной фляжки несколько капель сахарного вина и вернулся на покинутое ложе. Леди Вуд спала, уткнувшись головой в тюк соломы.

Вновь помянув нечистого, он устроился рядом с нею, разглядывая ее лицо в смутных бликах пламени. Он не мог объяснить, что за чувство посетило его. Странное, незнакомое, никогда не изведанное им ощущение.

«Ты ли это, Кардоне, лежишь рядом с женщиной и даже не пытаешься ничего сделать? Берт бы долго смеялся, узнав о таком…»

Леди Вуд зашевелилась, подвинулась к нему и уткнулась головой в его плечо. Он осторожно приподнял ее, подсунул руку под спину и обнял, прижимая к себе. Пальцы скользнули по груди, стянутой корсетом.

«Что ж, Кардоне, ты переживал и не такие муки…» – усмехнулся он и закрыл глаза. В углу шумно вздохнул рыжий.

Мод смотрела на размокшую после ливня дорогу, по которой под гору, громко чавкая копытами, шел рыжий. Когда дождь закончился, они быстро и молча собрались, и Кардоне довольно ловко зашнуровал на Мод подсохшие платья. Вскоре они отправились в путь, и за все время ее спутник едва обмолвился парой слов. Он выглядел… не сердитым, нет, скорее серьезным и сосредоточенным на каких-то своих мыслях. Она не решалась нарушить это молчание и, как ей казалось, возникшую между ними отчужденность, причину которой безуспешно пыталась понять. Мучила ли его боль от раны, он не выспался, опять был голоден, или ему просто надоело с ней возиться?

Неожиданно рыжий споткнулся, припал на одну ногу, выпрямился и пошел вперед, но уже прихрамывая на каждом шагу.

– О, пречистая Дева! Конь повредил ногу! – ахнула Мод и в испуге обернулась к Кардоне.

Ральф потянул повод, останавливая рыжего, спрыгнул на землю и принялся осматривать ноги лошади. Осмотр подтвердил его опасения – рыжий потерял подкову, о чем Перси и сообщил леди Вуд, которая, обеспокоенно ерзая в седле, настороженно следила за его действиями.

«Diablo! Этого мне только не хватало! Не день, а буря в холодном море, не одно, так другое – то погоня, то шторм, то женщина под боком…»

Он взглянул на леди Вуд, сердито хмыкнул в ответ своим мыслям и сказал:

– Вернемся, поищем подкову, вещь дорогая, да и неведомо, что за подковы у кузнеца, коего еще надо найти. Схожу туда, где рыжий захромал, а вы ждите меня здесь.

Дорога подсыхала – песок быстро впитывал пролившуюся с небес воду. Ральф прошел дюжины три ярдов, осмотрел дорогу и обочины, но подковы так и не обнаружил. Возможно, она была вдавлена в мокрый песок или потеряна раньше. В конце концов признав поиски безуспешными и промерзнув в еще влажной одежде, он подумал, что наряд леди Вуд также недостаточно сухой, чтобы ожидать его там, в седле, в одиночестве, и вернулся. Не дойдя десятка шагов до всадницы, он остановился, зайдя за ствол березы. Она сидела прямо, лишь чуть наклонив голову, и о чем-то думала, прижав пальцы, обтянутые кожей перчатки, к губам уже знакомым ему жестом. Встряхнув головой, словно таким способом можно было отбросить неуместные мысли, Ральф зашагал к своей спутнице. Не отвечая на ее вопросительный взгляд, вскочил в седло, привычно обнял ее за талию, почувствовав, как она дрожит от холода, и тронул коня.

До Вуденбриджа из-за хромоты рыжего, которого Ральф, жалея, не понукал, почти отпустив поводья, они прибыли не так скоро, как он поначалу рассчитывал. К неудачам добавилась еще одна. Оказалось, кузнец Смит по прозвищу Подкова отправился на похороны своего двоюродного брата в соседнюю деревню, в десяти милях отсюда, и если вернется, то только к завтрашнему дню, а ближайшая кузня находится в стороне от большой дороги, в пяти милях, в деревне Биверхилл, в поместных землях сэра Ричарда Бигльсуеда, и если ехать строго по старой тропе через лес, то путь можно сократить до трех с небольшим миль. Одарив парой пенсов словоохотливого селянина, который и показал, как выехать на тропу, Ральф тронул рыжего в указанном направлении. Словно в извинение за непогоду тучи посветлели, расползлись рваными клочьями, пропустив солнечные лучи, они расписали лес косыми полосами света и тени, заиграли алмазными бликами в миллиардах капель, усыпавших мокрую листву.

– Мы едем искать кузнеца, – сказал Ральф, покрепче прижимая к себе замерзшую девушку. – А солнце немного согреет вас. И я…

Ожили попрятавшиеся от дождя птицы, наполняя мокрый лес своими разговорами и песнями во имя светила. Рыжий хромал все сильнее, Ральф спешился, накинул на плечи леди Вуд свой плащ и пошел вперед, ведя коня за повод.

Солнце действительно согрело Мод, как и крепкое объятие Кардоне, к которому она вновь доверчиво прижалась, пристроив голову в удобной впадинке у его плеча. И перестала волноваться из-за потери подковы и того, что им пришлось сделать крюк в поисках кузнеца. Но вскоре ее опять забеспокоило упорное нежелание Кардоне с ней разговаривать, хотя она не раз пыталась расспросить его о дороге, кузнецах и подковах. Он или отделывался короткими ответами, или молчал, не отвечая, а потом накинул на нее свой плащ и вовсе спешился, посоветовав покрепче держаться за луку седла, а сам пошел, ведя рыжего в поводу. Мод обиделась.

– В той деревне мы забыли спросить, не продаются ли у них лошади, – сказала она. – Тогда, вероятно, сейчас бы вам не пришлось идти пешком.

– В таких деревнях вряд ли можно купить хорошую лошадь, – бросил Кардоне, не оборачиваясь.

Мод помолчала, затем продолжила:

– Я непременно поинтересуюсь у кузнеца, к которому мы едем, лошадьми на продажу. В крайнем случае можно нанять лошадь на время. Вместе с провожатым…

– Хотите нанять провожатого? Извольте, мадам! – бросил он.

– Если вы вините меня в том, что произошло, сэр, – упорствовала Мод, окончательно расстроившись, – то вынуждена заметить, что подкова могла потеряться и без меня. В дороге такое случается. И вы, как любитель путешествий, должны бы это знать, – добавила она ему в спину.

– Не в моих привычках винить женщин в таких мелочах, как потеря подковы, теряют больше иногда, – ответил он, видимо, посчитав, что обсуждение лошадиной темы закончено, но ошибся.

– Вы спешите в Лондон и считаете, что я являюсь досадной помехой на вашем пути? Вам следовало оставить нас вчера на дороге, тогда сейчас у вас не было бы тех невзгод, которые я вам доставила, – горячо продолжила леди Вуд. – Но теперь вы научены горьким опытом и в следующий раз просто проедете мимо леди, попавшей в беду. И вам не придется ни с кем сражаться, никого спасать, возить на своей лошади, а самому ходить пешком…

Кардоне молчал, не посчитав нужным ответить ей.

«Она вознамерилась ввести меня в грех прямо посреди дороги! Мало ей моего слова – неужели не понимает, как трудно хранить его, – так еще и упреки, которых я не заслужил! И при всем при том льнет ко мне, как… Что за женщина!» – злился Ральф, шагая по сырому песку и слушая звучащий громче, чем обычно, грудной голос леди Вуд.

Она вдруг замолчала, он обернулся, собираясь ответить сурово и резко, но увидел, что леди намерена спрыгнуть с седла. Ухватившись за луку, она явно обдумывала, как спуститься на землю с сердито косящего на нее глазом рыжего.

«Если женщина вообще способна хоть что-то обдумать».

– Сидите на месте, леди Вуд, и не вздумайте спускаться, иначе мне придется поступить с вами не совсем так, как вы бы ожидали! – рявкнул он. – Да, я жалею, что остановился ночью возле вашего эскорта, а не объехал его за сотню ярдов! Я даже готов отказаться от половины обещанных вами денег, другую же половину верну вам, как плату за путешествие в одном седле со мной… Хотя рыжий не в обиде, – добавил он, глядя на нее снизу вверх и приходя к совсем неуместному сейчас решению. Это не нарушит его слова, ведь он сделает все иначе… Но именно сейчас! Он укротит эту упрямицу. – Впрочем, слезайте, леди Вуд, раз вам так этого хочется, – резко сказал он. – Дайте коню отдохнуть!

Она начала было что-то говорить, но Ральф, уже не слушая, сгреб ее за талию и стащил на землю. Она попыталась выбраться из его рук, но он, решив исполнить задуманное, еще крепче обнял ее и сказал тихо, почти шепотом:

– Леди Вуд, не вырывайтесь и не спорьте со мной, это бесполезно. И не упрекайте меня в том, что сейчас я не сдержу данное мною слово. Я обещал держаться от вас подальше, но постоянно держусь совсем близко, и в том не моя вина. Вы купите себе коня, если захотите, – он помолчал, глядя ей в лицо, затем продолжил: – Вторая же часть моей клятвы касалась ваших губ… Если я дотронусь до них не по своей воле, это же не будет нарушением клятвы? Не так ли? Поцелуйте же меня, леди Вуд… В счет четверти моего вознаграждения.

Он улыбнулся собственной хитрости, но ему показалось, что внутри резко разогнулся согнутый немыслимой силой клинок и ударил… в сердце… или пониже.

Мод хотела всего лишь разговорить Кардоне, а то и услышать от него возражения по поводу ее сомнений – например, он мог сказать, что она ему вовсе не в тягость или что-то в таком роде. Но он только еще пуще разозлился, стащил ее с лошади и почему-то не отпустил, а потянул к себе. Мод решила, что он сейчас поцелует ее, несмотря на обещание, и внутренне напряглась, но то, что она услышала, привело ее в замешательство, а от его близости закружилась голова.

Он просит, чтобы она поцеловала его? Сама? Мод глянула ему в глаза, испугавшись того, что увидела там, в зеленой затягивающей глубине. Поцеловать… Она сама не поняла, как это получилось, но в следующее мгновение пересохшими от волнения губами неумело, неловко коснулась его губ. Его бородка щекотала ей щеку. Он ответил мягким теплым прикосновением. Мод обняла его за шею и уже не хотела, не могла противиться той силе, что настойчиво, неумолимо притягивала ее к нему.

Она сдалась, прильнув к нему, став податливой, как глина. Поцелуй ее был короток, словно птица коснулась его губ крылом, но этого было достаточно, чтобы Ральф поймал эту птицу и подчинил, на этот раз сдерживая себя, чтобы не испугать, не сломать достигнутое. Губы ее покорно следовали за его желаниями, не вступая в игру, словно он целовал не замужнюю женщину, а неопытную девушку, для которой это было внове. Впрочем, над искушенностью леди Вуд Ральф особо не задумывался, попав под власть вожделения, понимая, что нужно остановиться, и оттягивая этот момент, насколько хватало сил. Из марева, в которое он погрузился, его вывело фырканье рыжего и толчок в плечо. Он отпустил девушку и сердито повернулся к коню:

– И какого дьявола ты лезешь туда, куда не нужно? Леди Вуд… – Когда он увидел ее огромные глаза, пылающие щеки и припухшие по его вине губы, слов у него больше не нашлось. Он взлетел в седло и уже привычно поднял и усадил ее. Прежде чем продолжить путь, он еще раз нарушил данное ей слово.

Пока они искали Биверхилл, небольшую деревню, главная и единственная улица которой спускалась с вершины холма к его подножию, а затем кузню, день начал клониться к вечеру, косые лучи солнца не согревали, влажный воздух похолодел, отдав едва собранное после ливня тепло. Кузнец, напевая себе что-то под нос, ловко подковал рыжего и на вопрос Ральфа о ближайшем постоялом дворе, где можно было бы остановиться на ночлег, после короткого раздумья предложил:

– Загляните к Томасу Грину, лесничему сэра Ричарда Бигльсуеда, это совсем недалеко, в лесу. Он человек вдовый, живет один. Он пустит вас, если вы посулите ему хорошую награду, сэр.

Лучшего трудно было пожелать.

Дорога, по которой Ральф направил подкованного рыжего, упиралась в узкую речку, петлей окаймляющую лес – охотничьи угодья Бигльсуеда. Проехав по мосту – камней его опор касались руки римлян, строителей этой дороги, – путники углубились в лес. Не последнее в графстве семейство его владельцев могло гордиться прекрасными дубами и вязами, ветви которых, сплетаясь, смыкались в вышине. Через этот покров, как сквозь решето, струились золотистые лучи предзакатного солнца. Темнеющая синева небес была чиста, словно не случилось ни короткой бури, ни ливня, что промочил насквозь не одну дюжину путников. В лесу стояла полутьма и тишина, нарушаемая лишь пением птиц, провожающих день, шуршанием редкой желтеющей листвы наверху и бурой опавшей под ногами.

Темнело, но Ральф не спешил, осматривался, опасаясь пропустить поворот к дому лесничего. У него был план, и он намеревался его исполнить. Все невзгоды и потери отошли в сторону, на время, на короткое время, дарящее ему желанную женщину. Поворот обнаружился довольно быстро, и Ральф свернул на тропу, уходящую в заросшую кустарником чащу. Леди Вуд почти испуганно взглянула на него. Все это время она молчала, уткнувшись в его плечо. Раскаивалась в содеянном? Ждала? Боялась? Или смирилась с судьбой? Кто поймет женщину?

– Темнеет, и нам нужен ночлег, – сказал он. – Здесь недалеко есть дом лесничего, там мы и переночуем.

– Как ночлег?! – изумленно воскликнула Мод.

Все это время она была уверена, что они едут кратчайшим путем через лес к лондонской дороге, а там быстро доберутся и до Cтэнстеда. Уютно устроившись в объятиях Кардоне, Мод наслаждалась последними милями их путешествия вдвоем и перебирала в памяти воспоминания о том, как осмелилась первой поцеловать его, тем освободив от данного слова, и как потом прятала свое пылающее лицо в его джеркине, пытаясь привести в порядок чувства, растревоженные его поцелуями. Прижавшись к нему, она вслушивалась в его дыхание, гулкий стук его сердца и надеялась, что он поцелует ее еще раз, но Кардоне будто забыл о существовании своей спутницы. Мод была разочарована его равнодушием, но, поразмыслив, решила, что так даже лучше. Он получил желаемое, более на нее не злится, и они благополучно догонят повозку и своих людей еще до наступления ночи. А когда они расстанутся навсегда, у нее останется воспоминание о храбром рыцаре, который дважды спас ее от бесчестия и смерти.

Брошенное мимоходом заявление Кардоне о том, что им предстоит ночлег у какого-то лесничего, заставило ее резко выпрямиться в седле и с удивлением посмотреть на своего спутника.

– Это невозможно, сэр! Мы должны сегодня же догнать наших людей! Еще не так темно, чтобы останавливаться на ночлег. Лондонская дорога где-то рядом, и нам непременно нужно на нее попасть и приехать в этот самый Стэнстед, где нас ждут.

Она не могла оставаться с ним на ночь в этом лесу. Ей нужно было быть у постели раненого, сделать ему перевязки, приготовить отвар… Ее отсутствие и так уже слишком затянулось. А если Роджер умрет в эту ночь?! Кардоне не знал, не понимал, как ей важно находиться сейчас со своими людьми.

– Сегодня же, сэр! Я не намерена ночевать здесь! – воскликнула она, в отчаянии вцепившись в руку своего спутника и уставившись на него требовательным взглядом.

Взгляд Ральфа, которым он воззрился на леди Вуд, был полон недоумения, которое он даже не попытался скрыть. Что это значит? Она все-таки сожалеет, что дала ему согласие, или это женская уловка, чтобы его подтвердить? Она указывает ему, что нужно делать? Ну конечно, она же наняла его в стражи и теперь раскаялась, что позволила ему так много! Она готова ехать ночью по лесу, по неизвестной дороге, уже забыв, что чуть не погибла в ночной стычке? Если бы он не пришел ей на помощь, лежала бы она сейчас на сырой земле или в лучшем случае побывала в руках безжалостных головорезов. Мысль о лучшем случае ему не понравилась больше, чем первая. Что ж, посмотрим, леди Вуд! Сэр Ральф Перси, мессер Кардоне, не мальчик, чтобы вести с ним такие игры! Он ответил ей, стараясь сохранить спокойствие, которого не было:

– Леди Вуд, если бы я даже захотел ехать в темноте по незнакомым местам, то только один, без вас, поскольку, если мы, да хранит нас Господь, вновь нарвемся на лихих людей, с вами в седле в бою от меня останется лишь половина. Но я не желаю ехать ни один, ни с вами, я устал и хочу поесть и выспаться. Думаю, вам это тоже не помешает. Мы отправимся в дорогу завтра, как только взойдет солнце, и быстро догоним ваших и моих людей. Я не принимаю никаких возражений! И ваше расположение ко мне считаю вашим согласием! – резко добавил он в конце своей речи, словно забил чеширский гвоздь верности.[40]

Он хотел подтвердить свои слова поцелуем, но сдержал себя и пустил рыжего коротким галопом. Впереди меж деревьев блеснул огонек, пропал, появился вновь, а затем перед глазами путников предстал полускрытый деревьями и кустарниками небольшой дом под высокой соломенной крышей.

– Приехали, – сказал Ральф, останавливая рыжего возле ограды из длинных жердей.

– Еще не темно, и я вовсе не согласна с вашим решением, сэр! – заявила леди Вуд, когда он держал ее в объятиях, снимая с коня.

Он хмыкнул и снова не поцеловал ее, как хотел, а отпустил и зашагал к дому.

«Мое расположение считает согласием? Надо же!» – Мод обиженно замолчала, в глубине души понимая, что он прав. Действительно, в лесу быстро темнело, но в ней уже взыграло упрямство, не позволяющее безропотно смириться с принятым им решением. Следуя за ним к дому лесничего, – а что ей оставалось делать?! – она вновь предприняла жалкие попытки отстоять свое мнение, бросая сердитые взгляды на Кардоне, который явно не намеревался с ним считаться. Мужчины никогда не слушают женщин и делают все по-своему, особенно когда последние от них зависят.

Леди Вуд упрямо продолжала ворчать, следуя за ним, и, прежде чем постучать тяжелым кольцом, прикрепленным к двери, Ральф остановился и обернулся к ней.

– Вам следовало купить коня и ехать догонять своих людей без меня, – сердито бросил он, не сомневаясь, что сей тяжелый аргумент заставит ее согласиться или, по крайней мере, не возражать там, где ее возражения вовсе не требовались.

«Хотя, надо признать, она чудесно раскраснелась… тигрица…» – подумал он со злым удовольствием.

– Мы могли успеть выехать на дорогу, если бы вы не свернули сюда! Мы только зря потеряли время! И неизвестно, пустят ли еще нас в дом, – бормотала она спине Кардоне, когда тот постучал в дверь.

Увы, им открыли и даже предложили войти в дом, хотя на стук ответили не сразу, и им пришлось подождать, пока за дверью послышались шаги и грохот засова.

Лесничий оказался высоким, чуть горбатым мужчиной лет сорока. Выслушав приветствия и короткий рассказ Ральфа о том, что он и его спутница заблудились и не успели дотемна добраться до ближайшей деревни или постоялого двора и лишь счастливый случай вывел их к этому дому, лесничий ничем не выказал своего удивления или неудовольствия, только заметил, что дом его небогат и тесен, но грех не дать добрым путникам приют. Ральф, увидев удивление в глазах леди Вуд, ответил ей многозначительным взглядом в надежде, что она поймет и не станет публично обвинять его во лжи.

– Леди устроится в… – начал он.

– … здесь у очага, – подсказал хозяин.

Оставив девушку в комнате, Ральф и лесничий вышли в кухню.

– Если вы, сэр, и ваша леди желаете подкрепиться, могу предложить лишь остатки простого ужина. Есть холодная зайчатина, тыквенная похлебка, хлеб, осталось немного эля.

– Благодарю, – отозвался Ральф. – Вы весьма добры и отважны, впуская в дом лесных путников.

– Но с вами же леди, – усмехнулся лесничий. – Молодая уставшая леди. Да и вы, сэр, не похожи на человека, который останется ночевать в лесу, если его не впустили в дом.

– Верно, – согласился Ральф, все более убеждаясь, что план его на этот раз оказался верен. – Если вы отнеслись ко мне с таким доверием, не может ли это доверие пойти дальше?

– Что вы имеете в виду, сэр? – спросил лесничий.

– Не устроит ли вас цена в пять шиллингов?

– Пять шиллингов?! Это очень щедро, сэр, за ночлег и скромный ужин.

– Да, пять шиллингов за ночлег и скромный ужин в доме… на двоих, – ответствовал Ральф, в упор глядя на хозяина.

Тот помолчал, то ли сомневаясь, то ли обдумывая решение. Наконец сказал, чуть кашлянув и усмехнувшись:

– В деревне у меня живет сестра, а с зятем мы давненько не сидели за кружкой эля, пожалуй, съезжу до них, да и заночую там.

– Отличная мысль! – Ральф похлопал лесничего по плечу. Бывает же, что люди понимают тебя с полуслова.

– Но леди будет думать, что вы уже собирались туда, когда мы постучали в вашу дверь.

– Само собой, сэр, вы помешали мне, я уже протягивал руку за своим плащом.

Мужчины скрепили договор пожатием рук и пятью шиллингами, что легли горкой на прочный дубовый стол.

– Располагайтесь. На кухне можно согреть воды и найти еду, а я спешу в деревню, зять уже заждался меня, – невозмутимо провозгласил лесничий, выходя в комнату.

Пока мужчины обсуждали что-то на кухне, Мод сидела в комнате у очага и медленно закипала, вспоминая все накопленные обиды. Сначала ей пришлось проглотить упрек Кардоне в том, что она не обзавелась второй лошадью, как и его ехидное предложение «догонять своих людей без меня». При этом он прекрасно понимал, что она никуда не денется и будет вынуждена терпеть его общество, впрочем, как и он – ее. Затем его заявление лесничему, что они-де заблудились, сопровождаемое выразительным на нее взглядом.

Последней каплей для Мод стал отъезд лесничего в деревню. Ее не столько пугала предстоящая ночь под одной крышей с Кардоне – в той хижине она убедилась, что ему можно доверять. Куда больше она злилась на то, что ее поставили перед фактом, лишив возможности не только выбора, но и совершенно не считаясь с ее желаниями.

Едва за хозяином дома закрылась дверь, Мод, пылая праведным гневом, обрушилась на Кардоне:

– Что это вы наговорили лесничему, сэр?! Или вы действительно заблудились в лесу, но постеснялись мне о том сказать? И как, по-вашему, – она обвела рукой комнату, – мы сможем здесь ночевать? Судя по размеру дома, если в нем и имеется спальня, то всего одна. Вам следовало поточнее разузнать дорогу в Стэнстед или хотя бы до ближайшего постоялого двора, а не ехать в незнакомый лес. И как мы отсюда сможем завтра уехать, если вы заблудились? – задала она резонный вопрос и неожиданно сообразила: – Нам нужно поехать вместе с хозяином дома в деревню!

Она вскочила и поспешила к входной двери, сообщив на ходу:

– Там можно будет снять комнаты, а заодно разузнать, как выбраться на лондонскую дорогу.

Кардоне даже не сдвинулся с места.

– Ну что ж, леди Вуд, поезжайте вместе с лесничим, он кажется надежным и серьезным человеком, устроит вас в доме своей сестры или по соседству. Еще успеете догнать его, – сказал он. – А я поужинаю и лягу спать, а утром буду ждать вас. Правда, я не могу отдать вам рыжего, он устал, да и не в моих правилах отдавать своего коня. Как говорят йетты, лошадь, трубку и жену – не дам никому…

Мод бросила на него уничтожающий взгляд. Он еще смеет насмешничать, пользуясь тем, что ей некуда от него деться. Некуда?! Обида и упрямство волной захлестнули девушку, отчего ей безумно захотелось сказать ему что-то колкое. Или сделать то, что сотрет с его лица самодовольную усмешку и развенчает уверенность в том, что она полностью от него зависит.

– Оставайтесь, сэр! – воскликнула она. – Желаю приятного ужина и не менее доброй ночи! А утром можете меня не ждать!

Мод дернула дверь и выскочила наружу. В ее голове сложился отличный план. План, с помощью которого ей удастся поставить этого грубияна на место. Она поедет с лесничим в деревню, там переночует, а утром наймет лошадь и сопровождение до Стэнстеда, освободив господина Кардоне от необходимости делить с нею свое драгоценное седло, а его драгоценного рыжего – от лишнего всадника.

Во дворе лесничего не оказалось. Мод, как сегодня утром – таким далеким утром! – уже не от страха, а из желания доказать, что может обойтись без Кардоне, подхватила юбки и побежала по тропинке за ограду – в лес.

«Diablo!», – Ральф совсем не ожидал от леди Вуд такой прыти и решительности. Он подождал, в уверенности, что сейчас откроется дверь и она вернется, но время шло, а за дверью стояла тишина.

«Ничего, никуда не денется, а если и догонит лесничего, то он не возьмет ее с собой», – попытался успокоить он себя, но не мог. Сделав круг по комнате, не преминув уронить на пути стул, он вышел. Во дворе никого не было, кроме рыжего, сунувшего морду в мешок с кормом, подвешенный к жерди предусмотрительным лесничим. Неужели она все же уехала?

Впереди среди деревьев мелькнула юбка, и Ральф вздохнул, словно с плеч упала ноша. Он перемахнул через изгородь и отправился в обход лесом. Имея существенное преимущество в виде длинных ног, широкого шага и прочих мужских возможностей, он, покружив среди дубов и буков, вышел на тропу прямо навстречу леди Вуд, перегородив ей путь.

– Кажется, я нанялся в охрану леди, которая имеет привычку путешествовать по ночам? Нужно было предупредить… – начал он, но, увидев ее переполошенное лицо, замолчал и просто подхватил под локоть. – Идемте в дом, леди, там уютно и тепло. Зачем вам бежать в лес? От кого? Неужели от меня?

– От вас, – ответила она, с вызовом глядя на него.

Она удивляла его все больше и больше. Стоит женщине почувствовать расположение мужчины, как робость смывает, словно волной морской, и она уже готова спорить с ним, сверкая прекрасными глазами. Если бы еще снять с ее головки чепец, какой бы волной хлынули по ее плечам волосы… Ральф подхватил в парус третью волну и зашагал по тропе, таща девушку за собой. Пройдя несколько шагов, он остановился, не в силах более вести этот гейм, словно отбитый противником теннисный мяч, избежав его ракетки, улетел в лесную чащу. Он резко повернул леди Вуд к себе.

– Значит, от меня… И от этого вы тоже бежали? Или нет?

Он поцеловал ее, грубовато, словно наказывая за строптивость и вознаграждая себя за то, что бежал за нею, как мальчишка. Кажется, она не была против такого поцелуя, совсем нет, а ее побег был лишь игрой, чтобы заставить его поволноваться! Значит, больше препятствий не будет, расценил он ее безмолвный ответ и форсировал события, подхватив леди Вуд на руки. Она ойкнула, неловко взмахнула руками, но затем притихла, осторожно обняв его за шею. Он так и донес ее до домика, чуть запыхавшись в конце пути, и готов был нести через крошечную гостиную прямо в спальню, не откладывая то, чего желал он и хотела она, но на полпути подумал, что все может затянуться, а рыжий оставлен на улице.

Ральф осторожно поставил леди Вуд на пол.

– Я заведу рыжего в сарай, а вы, леди, взгляните, что можно собрать на ужин. Если вы сможете справиться с этим…

У них была впереди целая ночь, и спешить не стоило.

На кухне Мод первым делом нашла ведро с холодной водой, смочила ею все еще горящие, чуть припухшие после поцелуя губы и побрызгала на лицо, чтобы унять волнение, а потом присела на лавку – отдышаться.

Когда в лесу перед нею неожиданно возник знакомый силуэт и перегородил дорогу, она уже знала, что лесничего ей не догнать. Тропа впереди была пуста, и девушка не была уверена, что ей вообще надлежало следовать именно в эту сторону, хотя другого пути через лес она не заметила. Упрямство не позволяло ей признать поражение и вернуться в дом, к Кардоне, и Мод продолжала идти вперед – куда глаза глядят, в надежде, что вот-вот позади раздадутся мужские шаги, и знакомые руки обнимут и остановят ее. Он не только остановил ее, но и на руках отнес в дом, и голова Мод все еще кружилась от его поцелуя…

«Что это со мной?!» – она прижимала прохладные влажные ладони к щекам и лбу, не понимая, почему прикосновения еще вчера незнакомого ей мужчины так на нее действуют, что она забывает обо всем в его объятиях. Кое-как взяв себя в руки, она подвесила на крюк над огнем котелок с тыквенной похлебкой, разделила на части жареного то ли кролика, то ли зайца, выложила на блюдо вместе с хлебом и разлила по кружкам эль из стоявшего здесь же кувшина.

Когда Кардоне пришел на кухню, все было готово к трапезе. Он прочитал короткую молитву и принялся за ужин, уминая похлебку, мясо и хлеб с такой же быстротой и таким же аппетитом, с каким днем ел в харчевне.

«Будто на него совсем не действуют поцелуи», – подумала Мод, с трудом заставив себя съесть несколько ложек похлебки и обглодав кроличью ножку. Все остальное оставила своему вечно голодному спутнику.

– Вы совсем ничего не едите, леди! – закончив ужин, Кардоне сгреб в сторону обглоданные кости и взялся за кружку с элем. – Вы очень красивы, – добавил он. – Я бы выпил хорошего вина за вас, но здесь лишь грубый эль, который недостоин вашей… нежности.

Ее лицо вспыхнуло от его комплимента, а последнее слово словно скользнуло по щеке мягким прикосновением. Правда, очарование было тотчас нарушено стуком кружки, опустившейся на стол.

– Вы очень любезны, сэр, – ответила она, осторожно глотнув эля. У нее вдруг пересохло в горле.

– Я долго странствовал, – продолжил ее собеседник. – И совсем не думал, что, вернувшись, встречу на дороге прекрасную скво…

Обветренное загорелое его лицо, казалось, стало еще темнее, глаза лучились мягким блеском.

– Что такое скво? – услышав незнакомое слово, Мод ухватилась за него, как за соломинку – речи Кардоне ужасно смущали ее, и она не знала, как отвечать ему.

Он насытился, пребывал в хорошем настроении и вдруг вздумал говорить ей комплименты, вгоняя в краску. За ней и раньше иногда ухаживали джентльмены и тоже говорили, что она красива, но Мод вовсе не была уверена в этом и сомневалась, что может понравиться кому-то, если ею пренебрег даже собственный муж. Но сейчас ей хотелось верить Кардоне и чувствовать себя красивой. Верно потому, что впервые в жизни она испытывала такую необъяснимую тягу к мужчине. Пусть порой он раздражал ее, злил, был неласков, дерзок и груб, но она таяла под его взглядом, от звуков его голоса. Ей даже нравилось смотреть, как он ест.

– Скво? О, леди Вуд, это привычка, от которой мне стоит избавиться. Когда вы так заботливо лечили мою спину, приговаривая что-то, словно заклинание, я упомянул, что жил в Америке, зимовал в племени йеттов, это люди, что живут там, на огромных озерах. Волей-неволей я обучился их языку, и иногда их слова кажутся мне точнее и ярче, чем английские или французские. Скво на языке йеттов – значит женщина. У йеттов совсем не такие женщины, как наши английские леди. У них совсем иная жизнь, они охотятся, ловят рыбу, выращивают табак и зерно, делают удивительные сосуды, такие, как моя фляжка…

– Охотятся, ловят рыбу и выращивают зерно? – удивилась Мод. – Выполняют мужскую работу? А чем же тогда там занимаются мужчины? Готовят еду и нянчат детей?

Ей стало смешно, едва она представила мужчин, выполняющих женские обязанности. «Быть такого не может!» – мысленно фыркнула она, подозревая, что Кардоне придумывает столь забавные вещи, чтобы насмешить ее.

– Похоже, в Англии служанкам и женам фермеров живется куда легче. Их хотя бы не заставляют работать за мужчин, – добавила она, не сдержав улыбку.

Кардоне рассмеялся, не сводя глаз c Мод, отчего девушка заерзала на месте и опустила голову.

– О, я говорил и о женщинах, и о мужчинах! Кто же доверит женщине томагавк или стрелы? Скво работают в поле и готовят еду… очень вкусную еду. И нянчат детей. Когда я говорил о том, что они другие, я просто хотел сказать, что скво хранят запасы еды и могут помешать воинам начать войну. Так случилось, когда я жил у… – он замолчал, снова усмехнувшись. – Это огромная страна, и в ней много сокровищ, – добавил Кардоне и потянулся за кувшином с элем.

Девушка с сомнением покосилась на своего спутника. Похоже, он просто хвастается, желая предстать в ее глазах великим путешественником. Скорее всего, он плавал за пролив, во Францию и в Испанию. Мужчины любят прихвастнуть, особенно когда речь касается военных подвигов и охотничьих трофеев. Или на самом деле побывал в какой-то неведомой стране, полной сказочных богатств?

– Огромная страна? – спросила она. – Она очень далеко? За морем? И что за сокровища в этой стране? Неужто вся земля усыпана золотом?

– Я был на севере и на островах, эта страна простирается далеко на юг. Не знаю, усыпана ли она золотом, но испанцы увезли оттуда много прекрасных камней… Но йетты живут просто, у них нет золота, они поклоняются животным, носят незамысловатые амулеты и верят, что те охраняют их.

– Поклоняются животным и носят амулеты? – переспросила Мод. – Но это же…

Она замолчала, задумавшись. Неудивительно, что язычники верят в такие вещи, если и в Англии простые люди весьма охочи до подобного. В том же Боскоме те счастливчики, которые находили подковы, вешали их над дверями своих домов. У одного фермера в прикрепленном к поясу мешочке хранились кости черного кота, и он всем рассказывал, что они не раз помогали ему целым и невредимым добраться до дома после посещения паба. Прачка Мэгги вшила в подол юбки свой вырванный зуб и клялась, что он оберегает ее от дурного глаза. Да что и говорить, когда сама Мод не расставалась с изумрудом, подарком мужа, отчего-то считая, что он приносит ей удачу, хотя эта мысль порой и смущала ее: Господь, хранитель всего, вряд ли бы одобрил все эти поверия.

– Вы боитесь амулетов, леди Вуд? – спросил Ральф, лениво подумав, что она, вероятно, может не поверить его рассказам, а слова об амулетах вообще принять за богохульство. Но искушение удивить девушку было слишком велико, и он, расстегнув ворот рубашки, вытащил на обозрение свой кулон-талисман: маленькую окаменелую раковину в форме закрученного бараньего рога, вставленную в серебряную оправу.

– Это бычий камень, так его называют йетты. Человека, нашедшего такой камень, считают счастливчиком.

Он положил амулет на ладонь, и она осторожно дотронулась до него, проведя пальцами по шероховатости аммонита.

– Вы сами нашли его?

– Нет, это дар… одного йетта, с которым мы охотились.

«Напугал ее, – подумал Ральф. – Еще решит, что я принял языческую веру».

– Но я – католик и был крещен в приходской церкви, – сказал он на всякий случай и, не зная зачем, добавил: – И в детстве знал все праздники святых.

– Где же прошло ваше детство? – спросила леди Вуд.

Она то смущалась, и щеки ее вспыхивали легким румянцем, то осторожно улыбалась, задавая ему вопросы, и Ральф вдруг ощутил давно позабытое чувство умиротворения, словно эта кухня с закопченным очагом, потемневшими стенами, не слишком хорошо начищенной кухонной утварью находилась не в чужом доме, а в давно покинутом Корбридже. Впрочем, умиротворение тесно соседствовало с натянутой струной желания, которая и вытолкнула Ральфа из мирной, почти супружеской беседы.

– На севере, леди Вуд, на берегах Тайна, среди холмов и пустошей, – он поставил кружку на стол и, протянув руку, накрыл ладонью руку девушки.

Она, быстро взглянув на него, осторожно освободила руку и поднялась.

– Я… я устала…

– Прошу прощения, я утомил вас своими рассказами. Ложитесь спать.

Она хотела что-то сказать, но просто кивнула и вышла. Ральф приподнялся было, чтобы проводить ее, но вновь опустился на стул, успокаивая свое рвущееся в бой тело. Когда он уже собирался отправиться следом за ожидающей его – в этом он не сомневался – девушкой, леди Вуд появилась в дверях кухни. Щеки ее пылали.

– Вы не могли бы… не могли бы отнести тот котел с водой, что стоит на огне, в спальню, сэр? Вода, вероятно, нагрелась…

– О! – воскликнул Ральф, поднимаясь с места. – Разумеется, леди Вуд!

Он подхватил котел и двинулся в спальню, столь же крошечную, как и гостиная, с кроватью под балдахином, широкой, с резной спинкой в изголовье. Ральф поставил котел на кованую подставку и шагнул к девушке – она вошла вслед за ним.

– Служанка к вашим услугам, леди Вуд, – сказал он, улыбнувшись.

Она стиснула руки, хотела что-то сказать, но промолчала и послушно повернулась к нему спиной. Ральф занялся шнуровкой, излишне спеша и оттого задерживаясь. Когда платье было спущено с плеч, он обнял ее, прижался губами к нежной коже, поиграл кожаным шнурком, что тонкой нитью струился по шее девушки, спустился к плечу и, чувствуя ее дрожь и не слушая невнятный шепот, готов уже был уложить на постель, на пестрое лоскутное одеяло, но оставил… она не попыталась обернуться к нему. Пусть все будет так, он не станет торопить ее, ведь ночь длинна.

– Позовите, когда понадобится моя помощь, – сказал он ее спине и вышел.

Ополоснувшись остатками воды и облачившись в чистую рубашку, чуть пахнущую дымом и волосами леди Вуд, он взлохматил пятерней волосы, допил остатки эля и, решив, что ждать зова о «помощи» от женщины, которая, возможно, впервые решилась на подобный шаг, бесполезно, распахнул дверь спальни. Леди Вуд в одной камизе стояла возле кровати, гребнем расчесывая волосы. Она ахнула, увидев его. Ральф подхватил ее на руки и шагнул к кровати, до блаженства оставался один шаг…

– Немедленно отпустите меня, сэр! – вдруг закричала она, уперлась в его грудь острыми кулачками и забила ногами в воздухе. – Немедленно! И покиньте сейчас же эту комнату!

Он не понял, что произошло. Вот сейчас она опустилась бы на постель, и он, стаскивая с ее плеч камизу, должен был ощутить гладкость ее кожи, тугую податливость ее тела… Вместо этого леди Вуд начала сражаться с ним. Она не притворялась, она действительно вырывалась из его рук, но зачем? Не хотела его? Но почему она принимала его ласки, отвечала на поцелуи? Разозлившись и озадачившись, он с размаху, резко посадил, почти бросил ее на кровать.

– Леди Вуд, что это значит? Вы дали понять, что готовы принять меня и отвечали мне, а теперь гоните прочь? Может, это ваша дурная привычка, такая же, как разъезжать по ночам? Как вы смеете так поступать со мной? Если я не нравлюсь вам, можно было сообщить об этом раньше и не принимать мои поцелуи с такой страстью!

– Уходите, как вы смеете! – воскликнула она, прижав руки к груди, словно защищаясь от него.

Ральф замолчал, в бешенстве и растерянности. Стоять вот так, перед нею! Никогда ни одна женщина не подвергала его такому унижению! И пусть не надеется, что он возьмет ее силой! Он развернулся и вышел, едва сдержавшись, чтобы не грохнуть дверью.

Если мгновения назад Мод чуть не задохнулась от удовольствия, когда Кардоне, расшнуровывая ее платья, покрыл поцелуями ее шею и плечо, и даже простила его насмешливую реплику о служанке, то теперь ее дыхание остановилось от возмущения. Он не только посмел войти в комнату, где она, раздетая, готовилась ко сну, но и решил, что у него есть право ложиться с ней в одну кровать! Мод была уверена, что, как джентльмен, он должен был уступить ей единственную спальную комнату в этом домике. Но когда она потребовала, чтобы он вышел, Кардоне разразился гневной отповедью, обвинив ее…

Она уставилась на закрывшуюся за ним дверь, буквально опешив от его слов. Каким образом она дала ему понять, что готова лечь спать вместе с ним? Тем, что поцеловала, а потом разрешала себя целовать? И с чего он решил, что не нравится ей? Как раз очень нравится. Кто позволит себя целовать человеку, который не нравится? Но спать с ним в одной кровати… Это неприлично, это дозволено только мужу и жене.

Мод догадывалась, что существовало еще нечто особое, что происходит между мужчинами и женщинами, о чем со смешком упоминала в разговорах Агнесс, всякий раз обрывая себя словами: «Ну, вам этого, леди Перси, пока лучше не знать. Вы хоть и замужем, но так невинны!» И слово «невинны» звучало в ее устах как издевка. Она действительно весьма смутно представляла себе обязанности жены, поскольку брачная ночь, некогда отложенная до поры ее вступления в определенный возраст, из-за отсутствия мужа до сих пор не состоялась, и не было никакой уверенности в том, что это вообще когда-либо произойдет. Девушка знала, что жена должна разделять с мужем одну постель, но все остальное оставалось для нее тайной, печати на которой чуть приоткрывались намеками миссис Пикок да обрывками разговоров женщин в Боскоме, которые порой судачили при ней о мужчинах и ночах, с ними проведенных, непременно краснея и хихикая.

И вот теперь Кардоне хотел спать с нею в одной постели как муж. Это все объясняло – и его желание целовать ее, и его приход в спальню, и брошенные ей упреки, и его злость, с которой он вышел отсюда. Он решил, что она согласна…

Мод встала и решительно задвинула щеколду на двери. Затем заглянула в большой сундук, что стоял у стены, нашла там чистую простыню, постелила ее на кровать, задула сальную свечу и легла, укутавшись в одеяло. Постель была удобна, только Мод никак не могла заснуть – резкие слова Кардоне растревожили ее.

Как глупо она вела себя с ним! Ведь леди Риттор не раз предупреждала, что нельзя позволять себе вольностей с мужчинами, потому что это может… может ввести в грех…

Мысль о грехе привела Мод в трепет. Измена мужу – вот, о чем говорила Анна. Грешно было даже думать о мужчинах, а еще грешнее – услаждать с ними плоть. Целоваться – тоже означает услаждение плоти, а она сегодня несколько раз целовалась с Кардоне, и ей это очень понравилось. Мод вздохнула и перевернулась на другой бок, пытаясь отогнать греховные мысли и справиться со странными и непривычными ощущениями, разливающимися истомой по ее телу, когда она вспоминала себя в его объятиях и его губы, прикасающиеся к ее коже.

Кажется, она задремала, провалившись в полузабытье с таинственными и тревожными видениями, когда вдруг услышала отчетливый звук. Стук входной двери о притолоку. Мод открыла глаза и насторожилась. Ей показалось, что снаружи раздался какой-то шум… Кардоне?

Она села и прислушалась. Во дворе определенно кто-то был. Неужели он так сердит, что решил уехать ночью, бросив ее здесь одну? Мод запаниковала. После того что произошло здесь, в спальне, она не могла ни о чем просить его. Он лишь нагрубит ей и сделает по-своему. Девушка пыталась успокоиться, напомнила себе, что утром приедет лесничий и поможет ей добраться до деревни. Но Кардоне… Он уедет вот так, тихо, один, и она больше никогда не увидит его?! А вдруг он спокойно спит в доме, а на улице бродят разбойники? И застанут их врасплох?

Мод потянулась за платьем, вспомнила, что не может надеть его без «служанки», тихонько встала, завернулась в плащ и пошла к двери. В доме было очень темно – ставни на окнах закрыты. Девушка ощупью выбралась в переднюю комнату, боком больно задела угол стол, сделала еще шаг, наткнулась на кого-то – и завизжала.

Ральф вылетел из комнаты, как ядро из пушки. Он весь кипел и клокотал от негодования. Он кинулся на кухню, выпил остатки эля из кувшина, затем рухнул на стул и несколько минут сидел неподвижно, уставившись на тлеющие угли в очаге и пытаясь понять, что же произошло. Не придя ни к какому мало-мальски утешительному выводу, он натянул дублет и вышел во двор. Тьма уже сгустилась, порыв ветра пробежал по верхушкам деревьев, сыграв на тысячах лютней умирающей осенней листвы. Где-то в глубине леса резко и жутко крикнула сипуха. Ральф прошел в стойло, где зашевелился, потянулся к нему рыжий. Он потрепал коня за гриву, оттолкнул его и двинулся дальше, в стремительный, бешеный обход, с трудом подавив желание вскочить в седло и рвануть в черноту леса, не разбирая дороги, как, бывало, делал в Корбридже, на заре туманной юности. Леди Вуд отвергла его, оттолкнула, плеснула в лицо страхом и презрением. Высокородная леди, считающая его своим наемником?

Рейд по лесу и несколько срезанных взмахом кинжала веток отчасти успокоили его, но с видимостью покоя навалилась усталость и противно заныла спина. Он повернул обратно, чертыхаясь и проклиная ночь и разгулявшуюся в лесу сову.

В доме было совсем темно. Ральф двинулся вперед, в поисках свечи, которая, как он помнил, стояла на столе в деревянном подсвечнике. Он нащупал стол и начал шарить по нему, но в этот момент послышалось какое-то движение, и что-то живое и теплое врезалось в него, вскрикнув голосом леди Вуд. Он схватил ее в темноте и отодвинул от себя.

– Не бойтесь, леди Вуд, это всего лишь я, Кардоне.

– Мистер Кардоне…

Он все-таки нашарил свечу и, вытащив огниво и кресало, зажег огонь. Колеблющийся огонек очертил теплый круг, осветив бледное лицо леди, темные волосы, волной спадающие на плечи, черные, совсем черные глаза. Проклятие, он не мог спокойно смотреть на нее и, сжав кулаки, произнес, внезапно охрипнув:

– Вам что-то требуется, леди Вуд? Ваш наемник к вашим услугам.

– Я… нет… сэр, – голос ее заметался, задрожал, – я просто хотела… хотела…

– Хотели что?

– Я подумала, что вы… уехали, – выдохнула она.

– Уехал? Какого же вы низкого мнения обо мне! Что вы, леди Вуд, я не мог уехать. Во-первых, я не привык бросать на дороге слабых женщин, во-вторых, мы заключили с вами соглашение, а я склонен выполнять таковые, несмотря на то…

– Несмотря на то… Вы хотите сказать…

– Только то, что сказал, ничего более, леди Вуд! – перебил он ее, уже почти не слыша себя, поскольку эти глаза напротив помимо его воли выпили всю его злость и обиду.

– Мне показалось, по двору кто-то ходит, – тихо сказала она, будто оправдываясь.

– Это был я, – ответил Ральф. – Вы напрасно испугались, я только что обошел все вокруг. Лишь кричит сова, но не бойтесь ее… «Ведь я рядом», – хотел он добавить, но промолчал. Повисла напряженная пауза. Леди Вуд отвела взгляд, туже стянула полы плаща, накинутого на плечи.

«А под плащом у нее одна камиза…» – подумал он.

– Простите, я… побеспокоила вас, сэр, – наконец сказала она.

«Она жалеет о том, что сделала? Играет обманный маневр? Или берет на абордаж своими извинительными речами? Ну что ж, леди Вуд, я вовсе не против вашей алебарды! Но, черт побери, как к вам подойти? Словно мы не вдвоем среди леса, а на приеме при дворе. Каков политес, diablo!»

– Вы отнюдь не побеспокоили меня, леди Вуд, отнюдь. Я только что вошел в дом и размышлял, где мне прилечь, поскольку устал с дороги…

– Да, да, конечно, – она сделала шаг назад, словно намереваясь уйти.

Свеча на столе затрещала, пламя задрожало, словно намереваясь погаснуть.

– Спокойной ночи, сэр, – прошептала она, сделав еще один шаг, и вдруг, будто очнувшись, заговорила, пылко и отчаянно: – Вы все неправильно поняли, сэр. Я… я только поцеловала вас, но вовсе не соглашалась… Вероятно, вы привыкли к другому, но это не моя вина. Вы дали слово, и я вам поверила!

– Леди Вуд, – начал он, вновь закипая и мгновенно забыв о тонкостях обхождения, – я дал слово, но вы взяли его назад, и не говорите, что это было не так! Да, я привык следовать за обещанным… И это вы ставите мне в вину! Нет, постойте, леди Вуд, не уходите!

Он перехватил ее, развернул к себе и приподнял над полом, осторожно, как ему показалось. Он просто хотел доказать ей, что она не права. Ничего более.

– Я ничего не забирала! – воскликнула она. – Это вы так почему-то решили! Вы!

Она ощутимо больно ткнула его пальцем в грудь, словно стараясь усилить этим жестом правдивость своих слов. Она не вырывалась, а лишь говорила, чуть задыхаясь и волнуясь, а он держал ее, прижимая к себе и почти не понимая, что она говорит.

– О! Вы целовали меня – или вы целуете всех, раздавая обещания? – пробормотал он, вдыхая аромат ее волос.

– Как, как вы можете такое говорить обо мне? – Она не пыталась вырваться, но вцепилась в его плечи, и он с ужасом увидел слезы, хлынувшие из ее глаз.

«Слезы, опять слезы, diablo!»

– Вы такая красивая, леди Вуд… – ему не оставалось ничего, как собрать их губами, и не только слезы. – Вы же не боитесь меня?

Ральф донес ее до спальни на руках, уложил на постель и лег рядом. Она дрожала, и он осторожно тронул губами ее волосы, откинул прядку с лица, чтобы добраться до еще мокрой от слез щеки, до уже знакомых губ. Потянул камизу с ее плеч, ладони его скользнули к груди, маленькой, совсем девичьей, затем ниже, гладя нежную кожу. Она не сопротивлялась, не шевелилась, он чувствовал лишь ее дрожь.

– Ты красива и нежна, – прошептал он. – Не бойся меня… обними…

Мод не могла противиться его желанию. И своему.

Сначала она попыталась объяснить ему, что ее поцелуи вовсе не были обещанием и согласием на большее, но он словно не слышал и не понимал, и она расплакалась от бессилия что-то втолковать ему, а потом… потом в ней все перевернулось от нежности, с какой он обнял ее, коснулся губами ее мокрых от слез глаз, щек, губ. Глухим, хриплым голосом он сказал ей, как она красива, и Мод поверила, и позволила отнести себя в спальню, положить на кровать, а ему – лечь рядом. Ей было страшно и стыдно, ее била дрожь, и внутри все обмирало, когда Кардоне дотрагивался до нее, но ей было нужно, просто необходимо ощущать его рядом с собой, и мысль о том, что она опять останется одна, а он уйдет, казалась невыносимой. Но он не уходил, шептал ей ласковые слова, руки его гладили ее тело все смелее… Он просил не бояться его.

Мод, желая показать, что не боится, хотя ее пугало то, еще неведомое, что ей предстояло испытать с ним, осмелилась, потянулась, обвила руками его шею, провела – как это делал он – ладонями по его плечам, забираясь под ворот рубашки, осторожно гладя его гладкую горячую кожу.

– Я не боюсь вас, сэр, – прошептала она и услышала его вздох, будто он ждал этих слов.

Он перестал замечать боль в растревоженной ране.

Как давно он не касался женщины! У него мутнело в голове от ее нежной неловкости, и неожиданно покорного «я не боюсь вас», и осторожности рук, гладящих его спину.

Он снял с нее рубашку, жалея, что в комнате совсем темно и он не может видеть ее всю, подвластную ему и несущую греховное наслаждение, которому было невозможно противиться. Да и зачем? Ужели один грех усугубил бы ту чашу, что он носил с собой? Впрочем, сэр Ральф никогда особо не сокрушался по этому поводу, разве что в последнее время, когда ему перевалило за тридцать, и, обращаясь к всевышнему о помощи, прежде всего полагался на себя, свой меч и свои силы. Как распорядилась судьба.

Леди Вуд была неумела и тихо покорна, он слышал, как бьется ее сердце, его ладонь скользнула по какому-то украшению или талисману, тому, что был прикреплен к витому кожаному шнуру – прохладный округлый камень был гладок и казался чуть влажным. Он слышал и удары своего бешено бьющегося в ритм движениям сердца и вдруг понял, почему она так неумела и так сопротивлялась ему. Она испуганно вскрикнула, и Ральф, вряд ли уже владея собой, поцелуем остановил ее крик.

Отпустив ее, он лег рядом, прижав ее к себе, она еще дрожала и, кажется, плакала.

«Она девственница, и я ее первый мужчина? Не муж, а я… Либо мужа нет совсем, либо он не способен стать мужем?»

Мод проснулась на рассвете, когда узкие полосы серого света проникли через щели ставен в темную комнату, где она лежала в постели в объятиях мужчины. Кардоне, даже спящий, не выпускал ее из своих рук. А ей было так приятно ощущать его тепло и тяжесть, что и, проснувшись, она не спешила вставать, пытаясь растянуть последние мгновения близости с ним, потому что это была не только первая, но и последняя ночь, когда они могли быть вместе.

Она лежала и вспоминала, как стыдлива и неловка была с ним, не понимая и не подозревая, что ей надо делать и что он собирается сделать с ней. И доверилась ему – как уже привыкла доверять. В какой-то момент ей стало больно, и она не смогла сдержать вскрик, а потом опять расплакалась – уже не из-за боли, а от щемящего ощущения счастья и нежности к мужчине, который ласкал и баюкал ее в своих объятиях. Потому она не протестовала, когда он еще и еще делал то, чего так хотел, и находила поразительное удовольствие в его прикосновениях. И сейчас Мод не жалела о том, что произошло. Стыд и раскаяние придут позже…

Кардоне зашевелился, что-то пробормотал во сне, чуть ослабил объятия, в которых держал девушку. Она тихонько выскользнула из его рук и с трудом встала с постели, ощущая странную, необычную болезненность тела. Наскоро обмыв себя остывшей водой, Мод подобрала с пола и натянула смятую камизу и юбку нижнего платья, смущенно любуясь спящим обнаженным мужчиной, вбирая глазами, будто стараясь навсегда запомнить, силуэт его крупного, сильного тела, смуглую кожу, темные, курчавые волосы на затылке, блестящую золотую серьгу, вдетую в мочку уха. И только потом заметила на простыне темные пятна… Догадываясь, что это означает, Мод быстро вышла из спальни.

Ральф проснулся от холода не столько потому, что в комнате было зябко, сколько оттого, что той, которая согревала его всю эту ночь, не было рядом. Он потрогал еще теплую простыню, взглянул на весьма красноречивые, столь неожиданные последствия этой ночи – бурые пятна, и выбрался из кровати. Сквозь щели в ставне пробивался солнечный свет, платья леди Вуд и ее чепец лежали на сундуке. Ральф с удовольствием потянулся – даже упрямо напоминающая о себе рана не испортила приятной бодрости освобожденного тела – плеснул на лицо пригоршню холодной воды, оделся и причесал пятерней непослушные волосы.

Утро далось сэру Ральфу Перси нелегко. Он разжег очаг, вернулся в спальню, где вновь, уже в который раз, зашнуровал платья леди Вуд, только теперь дело это по сложности исполнения можно было бы сравнить с муками пьяницы-гурмана, которому позволили попробовать чудного вина, при условии, что он не выпьет больше ни капли, пока не доставит сосуд с вином к месту назначения. Но Ральф не потерял и брызг этого вина, покрыв поцелуями ее шею, плечи и губы, разумеется.

Наконец они сели за стол, за которым самым красноречивым из них двоих оказался Ральф – леди Вуд не промолвила и пары слов, упорно пряча от него глаза и смятенно отдергивая руки, если он пытался прикоснуться к ним. Вскоре завтрак был закончен, так же как и нехитрые сборы. Леди Вуд вышла во двор – маленькая, строгая, зашнурованная и застегнутая, гладко причесанные волосы спрятаны под чепец – словно не она металась и плакала ночью в его объятиях.

«Она смущена, она познала таинство плоти, с моей помощью… обманув меня», – думал Ральф, крепя пояс с ножнами и торопливо осматривая комнату, чтобы убедиться, что ничто не забыто. Внезапная мысль заставила его вернуться в спальню. Он снял с постели простыню, смял ее в комок, достал из поясной сумки несколько пенсов и положил их на сундук. Слишком очевидно, но он не стал задумываться об очевидности.

На дворе он затолкал простыню в седельный мешок, смеясь и злясь про себя. «Дожил, сэр Ральф, лишаешь девственности чью-то жену и прячешь следы своего греха. Как же это называется? И как называть ее? Нужно ли мне знать ее имя? И нужно ли знать, в чем она обманула меня? Я довезу ее до Лондона, и все, на этом приключение закончено… приятное, diablo, приключение!»

Леди Вуд вновь неумолимо оказалась в его объятиях, в седле, что причиняло ему сладостное неудобство, и он снова добрался до ее губ. Когда долгий невыносимый поцелуй закончился, он спросил ее:

– Леди Вуд, заслужил ли я, пусть короткое, но право называть вас по имени?

– По имени? – растерялась Мод.

Она еще не пришла в себя после поцелуя, и вопрос Кардоне застал ее врасплох.

«Зачем ему знать мое имя?»

Впрочем, в его вопросе не было ничего странного, только неприятной правдой кольнула фраза: «Короткое, но право». Да, скоро, очень скоро они расстанутся, и у него нет никаких прав на нее, разве право ее целовать, пока они наедине. Мод не знала, как следует вести себя с мужчиной, в объятиях которого провела ночь. Ей было стыдно смотреть ему в глаза, и ощущение неловкости в его присутствии не оставляло ее все утро. Кардоне же то казался равнодушным и даже сердитым, то вдруг начинал целовать ее с такой страстью, что у нее внутри все трепетало.

«Поди пойми этих мужчин». – Мод покосилась на седельный мешок, куда Кардоне сунул испачканную простыню. Сама она не сообразила убрать постель и отстирать эти пятна… или сделать что-то еще. И теперь ее мучил вопрос: зачем Кардоне понадобилось забрать простыню? Не собирается же он кому-то показывать свидетельство ее грехопадения. Грехопадения…

– Мод, – после паузы сказала она, – меня зовут Мод.

– Мод? – Он почему-то удивился, хотя имя ее было самое обычное. И распространенное. Отвык от английских имен?

– Мод, – повторил он. – Мод, кто бы ни был твой муж, но он обидел тебя своим пренебрежением.

«Как он смеет?! Как смеет он после всего, что случилось, говорить о моем муже?!»

Кровь мгновенно отхлынула от ее лица. Резко отстранившись, Мод посмотрела на него потемневшими от гнева глазами.

– Это вас не касается, сэр, – ледяным голосом сказала она и отвернулась, боясь, что не выдержит и расплачется, а сейчас – после его слов – большего унижения ей невозможно было представить.

«Пресвятая Дева, что я наделала?!» – Она совсем забыла о муже! Нет, не забыла, просто этой ночью и утром гнала прочь все мысли о нем, о мужчине, которому была отдана богом и людьми и которому оказалась не нужна. Из-за его «пренебрежения», как верно заметил Кардоне, этой ночью она согрешила. И именно сейчас, после его слов, Мод полностью осознала, в какую пучину греха ввергло ее вынужденное одиночество. Она отдала свою невинность, по праву принадлежащую мужу, случайному попутчику, постороннему, который, в отличие от законного супруга, возжелал ее, а она не смогла устоять…

В отчаянии девушка сжала задрожавшие пальцы в кулак и, не оборачиваясь, бросила через плечо:

– Зато для вас все на редкость удачно сложилось, не так ли, сэр?

Судьба посмеялась над ним, в который уже раз. Мелькнула мысль, показавшаяся Ральфу нелепой и… опасной. Мод – это имя его жены, Мод, леди Перси, и сейчас она примерно того же возраста, что и леди Вуд. Не встретился ли ей, его жене, вот такой же… мессер Кардоне или иной настойчивый рыцарь, охотник до чужого, не заговорил ли ее, вливая яд в уши и сердце, девственна ли она до сих пор? Мысль эта резанула его, как никогда прежде, и заставила сказать то, что говорить он и не собирался. Но, в конце концов, почему нет, ведь сегодня ночью леди Вуд… Мод, принадлежала ему.

Ее сердитый тон был понятен – он заговорил о муже, хотя она вполне могла бы не сердиться, а просто поцеловать его напоследок. Она ни разу не сделала этого за утро, сама, не ожидая, когда он потянет ее к себе. А ему бы очень хотелось этого, как знак ее расположения. Или она вздыхает и плачет о своей невинности? Боится будущего? Боится мужа, отца? Кается в том, что так безоглядно согрешила? Я был плох?

«Господь всемогущий, да мне-то что за дело? – вновь воззвал он. – Я же не собираюсь объяснять ее мужу, что исполнил его обязанности, тем более решать этот вопрос мечом либо иным способом. У меня хватает своих дел!»

Тропа вилась среди буков и дубов, углубляясь все дальше в лес, словно ей не будет конца. Сэр Ральф Перси был совсем не против этого, пусть себе вьется. Этот октябрьский день выдался на редкость ясным и солнечным, хотя, как оказалось, дождливые дни иногда приносят весьма волнующие неожиданности, задерживая путников в дороге.

– А разве для вас, леди Вуд, что-то сложилось неудачно? Вы выбрались из опасных переделок живой и невредимой, – наконец сказал он и, помолчав, спросил, чуть охрипнув: – Тебе было хорошо со мной, Мод?

Он мог поклясться, что никогда и нигде не задавал такого вопроса ни одной женщине. Что подвигло его на это? Кружение кружев ветвей, пронзенных солнечными лучами? Терпкое напряжение тела? Ее плечо, касающееся его груди? Ее потерянная девственность?

«И если бы возможно было повторить еще и еще, то ты стала бы другой в моих руках… Проклятье, забудь об этом!» – он разозлился и пустил рыжего галопом, что тот с удовольствием исполнил, хотя хозяин вдруг вновь придержал его, удивив коня своим странным непостоянством. Сэр Ральф Перси, умудренный опытом тридцатилетний мужчина, авантюрист, бродяга и пират, хотел услышать от маленькой юной невинной леди, насколько он был хорош с нею в постели. Так хотел, что придержал коня.

Было ли ей хорошо с ним? Ей было хорошо. Очень хорошо! И не просто хорошо – для нее было счастьем находиться в его объятиях. Они были знакомы чуть более суток, но он понравился ей до такой степени, что она потеряла голову. Напряжение отпустило девушку, улеглось негодование, и забылись обидные слова, когда она услышала в его голосе – или ей показалось? – беспокойство.

«Скоро мы расстанемся, – сердце Мод сжалось. – Мы расстанемся и более никогда не увидимся, и не окажемся вдвоем, наедине, как сейчас… Но пока мы вместе…»

Кардоне был так близко… Его голос сводил ее с ума, жаркое дыхание опаляло кожу щеки, рука на ее талии напоминала о его объятиях. Мод повернулась к нему, встретилась с манящим взглядом зеленых глаз, и ее руки сами потянулись, обвились вокруг его шеи, взъерошили густые, непокорные волосы на его затылке…

– Очень хорошо, – прошептала она уже вслух и прильнула к нему всем телом, ища губами его губы.

Они быстро выбрались на лондонскую дорогу, и Кардоне еще несколько раз придерживал рыжего, чтобы поцеловать Мод. Она не только не возражала, но с готовностью отвечала ему, осознавая, что потом у них не будет такой возможности. Ее уже начинала мучить неотвратимость их скорого расставания.

«Зато я пережила лучшее время своей жизни», – подбадривала себя Мод, одновременно терзаясь, что была счастлива в то время, когда ее отец ждал суда в Тауэре, а Роджер умирал от ран.

Примерно за милю до городка Сапсерта, куда, по расчетам Кардоне, должны были к этому часу добраться их люди, они увидели на дороге знакомую повозку, за которой тянулся поредевший табун лошадей без всадников.

Узнав от Бертуччо, что в дороге никаких происшествий не случилось, не считая того, что два разбойничьих коня остались в Кембридже на снаряжение войска графа Суррея, Ральф спешился, спустил Мод на землю. Она подбежала к повозке, он последовал за ней, остановился в паре шагов.

– Наконец-то, миледи! – воскликнула компаньонка, выглянув из повозки. Она не преминула бросить в его сторону весьма выразительный взгляд, то ли выказывая свои догадки по поводу их одинокого путешествия, то ли настаивая на внимании к своей особе. Ральф усмехнулся, вспомнив о своих недавних мыслях: если не леди, то, может быть, ее компаньонка.

– Как вы, как мистер Ньютон?! – спросила Мод.

– Ужасно, – ответствовала миссис Пикок. – Дороги отвратительные, моя голова раскалывается от боли. – Она поморщилась и поднесла руку к повязке, все еще украшающей ее лоб. – Врач в Кембридже затребовал немыслимую сумму за визит, солдаты отобрали у нас двух лошадей, и я вообще удивляюсь, как нам оставили хоть что-то…

– Что с Роджером? – перебила ее Мод, заглядывая в повозку. В полутьме она увидела мертвенно-белое лицо раненого. Глаза у него были закрыты, казалось, он не дышит.

– Жив, – сообщил Томас. – Врач подлатал его и сказал, что парень молодой, выживет, если за ним хорошо ухаживать, но, боюсь, мистеру Ньютону трудно переносить дорогу.

Раненому требовалось удобное ложе и покой, хотя бы ненадолго, и Мод приняла решение.

– Сэр, прошу вас задержаться… ради Роджера, – обратилась она к Кардоне. – Нам придется остановиться на первом же постоялом дворе и пробыть там до утра.

Когда Мод подошла к нему и взволнованно заговорила о Роджере, его словно обдало теплым ветром от ее близости, звучания ее грудного голоса, знания прелестей, что скрываются под зеленым гауном и полотняной камизой. Выслушав ее просьбу, он мысленно и кощунственно послал благодарность Всевышнему за раны Роджера. Целая ночь – и леди Вуд проведет ее в его постели, или он не Кардоне!

– Хорошо, – весело согласился он. – Остановимся в Сапсерте. Я готов дождаться вас… леди Вуд.

– Договорились, сэр.

Мод смутилась, поймав его выразительный взгляд. «Он тоже не хочет со мной расставаться?»

Он привел для нее кобылу, помог сесть в седло и на мгновение сжал ее пальцы, после чего вскочил на рыжего и направился к своему слуге.

Повозка тронулась с места, Кардоне и его слуга возглавили маленький отряд. Развалившись в седлах, мужчины беседовали, в основном говорил слуга, темпераментно размахивая свободной рукой, а Кардоне кивал, что-то отвечал и… ни разу не оглянулся на нее. Верно, доволен, что рыжий теперь не несет двойную ношу, а его всаднику не приходится делить с ней седло.

– Где вы пропадали почти сутки? – донесся до Мод голос миссис Пикок.

Мод на ходу сочинила какую-то путаную историю, в которой перемешались как на самом деле происшедшие события – преследующие их солдаты, потеря подковы и сумерки, настигшие в дороге, – так и выдуманный рассказ о ночлеге в деревне, в доме кузнеца.

Она надеялась, что Кардоне не выдаст ее, хотя неизвестно, что он расскажет слуге. Мысль, что этот смуглолицый иноземец узнает, как они провели ночь, привела ее в еще большее смятение.

«Нет, он не может, не должен этим хвалиться, – думала Мод, растерянно уставившись на спину Кардоне. – Он же джентльмен… Впрочем, что я знаю о мужчинах?»

– Очень видный господин, – сказала Агнесс, глядя в ту же сторону. – И слуга у него… Парень не промах, бойкий. Утащил нас из Кембриджа, несмотря на ваше отсутствие. Сказал, мол, догонят…

Мод незаметно вздохнула. Если бы ее люди так спешно не отправились в дорогу, не случилось бы того, что случилось.

– Неужели мистер Кардоне и не попытался? – громким шепотом поинтересовалась компаньонка. – Вы ж на одной лошади сколько разъезжали. Мужчины очень чувствительны к такого рода вещам, дорогая, и позвольте уж не поверить, что за целые сутки…

– Мистер Кардоне – благородный джентльмен, – сухо ответила Мод.

– Какая жалость, не правда ли? – Агнесс хихикнула, а Мод толкнула ногой кобылу и проехала вперед – к Джону Потингтону, рядом с которым и проделала оставшийся до места назначения путь.

Дорога тянулась, светлой лентой разрезая широкое распаханное поле, поскрипывали колеса повозки, позади ехала женщина, о которой думал сэр Ральф Перси, вновь желая ее. Из этих приятных раздумий его вывел вопрос Бертуччо, который, проскакав вперед, чтобы проверить безопасность дороги, вернулся и пристроился рядом.

– Что молчать, мессер? – спросил оруженосец и добавил, словно его и не интересовал ответ: – Холодный страна, холодный и мокрый…

– Но это моя страна, Берт, – рассеянно возразил Ральф, покосившись на Оливу.

– Вы задуматься о маленькая леди, мессер?

– Маленькой?

– Да, маленькой. Она казаться так хрупкая!

– Гм, – проворчал Ральф, обернувшись и окинув быстрым взглядом хрупкую девушку. – Берт, попробуй отзываться о леди так, как подобает отзываться о леди…

– Что с вам, мессер Кардоне? Я ничем не задеть леди, хвалить… хвалил красивая, донна белла. – Бертуччо скорчил гримасу, растянув губы в столь знакомой Ральфу многозначительной усмешке. – Вы задержаться, мы ждать вас в этот… Стэнстед, утром ехать дальше. Где вы ночевать, и ночевать леди?

– Мы ночевали в… – начал Ральф и замолчал, не в силах продолжить и удивляясь сам себе. Обычная перепалка о победах над женщинами – они с Бертуччо, живя бок о бок не один год, легко делились этим друг с другом, посмеиваясь и красуясь. Но сейчас Ральф застрял на половине фразы, словно некто свыше вдруг наложил печать на его уста.

Возможно, ему помешал кусок полотна, спрятанный в дорожном мешке? Или воспоминание о ее глазах, распахнутых ему навстречу? «Ты стареешь, Кардоне, не напрасно тебя так потянуло на родину, словно к концу пути».

– Мы ночевали в деревне, в Вуденбридже… неплохое местечко, и эль у хозяина был что надо, – бросил он. – Отчего вы уехали из Кембриджа?

Бертуччо пустился в повествование, уже не сдерживая свое природное красноречие, поскольку перешел на родной язык.

Из рассказа оруженосца Ральф узнал, как Олива попал в переделку, как потом вернулся на постоялый двор «Ржавая подкова» поврежденным, но не поверженным, и все-таки привел врача для Роджера. Бертуччо не расслышал, что крикнул ему Ральф, удирая от погони в переплетениях кембриджских улиц, но, взяв во внимание стремительность, с которой мчался мессер Кардоне, держа леди в седле, решил, что это было предупреждение об опасности или приказ немедленно покинуть город.

Хозяин и леди умчались в неизвестном направлении, врач, пусть и с большой задержкой, был доставлен, его услуги оплачены с лихвой, а раненый все еще жив. Бертуччо сообщил о предстоящем срочном отъезде миссис Пикок, которая тотчас бросилась в атаку, обвиняя Оливу в наглости и расточительности, а его хозяина – в похищении леди. Бертуччо было не впервой сталкиваться со сварливой дамой, требующей укрощения, и некоторое время спустя эскорт леди Вуд, покинутый хозяйкой, выехал со двора гостиницы без особых препятствий, разве что лишившись двух разбойничьих лошадей, конфискованных капитаном отряда графа Суррея.

– Ну что ж, Берт, – сказал Ральф, выслушав рассказ оруженосца. – Ты был на высоте!

Он оглянулся, сделав вид, что осматривает вверенное ему хозяйство, но мгновенно выхватил взглядом фигурку леди Вуд и пришпорил рыжего.

Сапсерт оказался маленьким, ухоженным городком, радующим глаз усталых путников, которые остановились на постоялом дворе под названием «Три подковы». Кардоне взял на себя все хлопоты по переговорам с хозяином, и вскоре повозка стояла в сарае, лошади получили свои порции сена и овса в довольно чистой конюшне. Роджер был перенесен на самую удобную кровать, а леди поселились в отдельных комнатах на втором этаже.

Миссис Пикок удалилась в отведенные ей апартаменты. Мод же, наскоро перекусив и приведя себя в порядок, захлопотала вокруг Роджера. Приготовила для него новую порцию травяного отвара, смазала и наложила чистые повязки на раны.

– Позже я зайду, посижу с ним, – сказала она слуге, который остался с раненым, и пошла узнавать у хозяина, где расположена ближайшая церковь. Мод было необходимо помолиться – мрачные мысли о том, что она позволила себе, оказавшись наедине с Кардоне, терзали ее все сильнее. Хотя… доведись ей заново пережить вчерашний день, она, наверное, поступила бы так же.

– По улице пойдете налево и увидите церковь Святой Марии, – объяснил хозяин. – У нас все тут близко.

Он оглянулся и, понизив голос, добавил:

– И совсем неподалеку отсюда поместье, подаренное его величеством своей прежней жене… Анне Болейн…

Мод вздрогнула. Напоминание о казненной за супружескую измену королеве заставило ее еще сильнее переживать из-за собственной неверности отсутствующему мужу.

Хлопотливый день перевалил за середину, и солнечный диск устремился к западу. Управившись с делами и заботами, сэр Ральф Перси сидел за столом в обеденном зале гостиницы «Три подковы» и, попивая эль из тяжелой гладкой кружки, размышлял о том времени, когда светило скатится за горизонт. Он почти не видел леди Вуд после того, как они добрались до гостиницы.

Ральф сделал знак подавальщику, чтобы тот добавил эля в его кружку, и застыл с поднятой ладонью – по лестнице, что выходила прямо в зал, спускалась леди Вуд в сопровождении служанки. Это была совсем другая, гордая леди, в темно-синем бархатном платье с широкими рукавами, через разрезы которых пышными складками виднелось кружево камизы; голубая юбка киртла и изящный чепец довершали роскошный наряд.

Ральф резко отодвинул кружку, поднялся из-за стола, бросив на него пару монет.

– Мадам, позвольте проводить вас, – сказал он, догнав Мод в дверях гостиницы.

– Вы очень любезны, сэр, – ответила она. – Но мы… я иду в церковь.

В церковь? Маленькая гордая леди идет просить прощения за свершенный с ним грех, замаливать его? Ральф усмехнулся, подумав, что ему тоже стоило бы помолиться, только вот грехи его так тяжки, что вряд ли Господь дарует ему отпущение. Стало быть, еще один грех не отяготит сию ношу.

– Мадам, вы наняли меня в телохранители, и я не могу позволить вам разгуливать одной, а девушка пока присмотрит за вашим Роджером.

Он ухватил Мод за локоть и увлек за собой, бросив на служанку столь многозначительный взгляд, что та застыла в дверях, как изваяние, испуганно открыв рот.

– Сэр, уверяю вас, это совершенно безопасно! – воскликнула Мод, тщетно пытаясь высвободить руку. – Нет нужды, – бормотала она, пока Ральф выводил ее из дома и затем тащил за собой по улице. У него был широкий шаг, и он не сразу сообразил, что девушке приходилось чуть ли не бегом поспевать за ним.

Волнение Мод перешло в смятение – как можно замаливать грех, находясь рядом с тем, с кем согрешила?

– Вы можете подождать меня снаружи, сэр, – сказала она, когда впереди, на просторе зеленой лужайки, показалось здание церкви, сложенное из коричневатого камня с недостроенной башней колокольни, прилепившейся слева.

– Снаружи? – Кардоне удивился почти искренне. – Что вы, мадам, неужели вы хотите лишить бродячего рыцаря возможности обратиться к Господу? Нет, вы должны иметь сострадание…

Кажется, леди Вуд смутилась от его слов, но он совсем не хотел этого.

– О, простите, – она поспешно поднялась на ступеньку перед огромной дубовой дверью, оглянулась на своего спутника и прошла в церковь, где присела на пустую скамью в центре малолюдного в это время зала. Кардоне, вошедший следом, теперь мог видеть лишь ободок ее чепца и головную накидку, спадающую на плечи. Он шагнул в тень арки и встал там, видя в тусклом свете, проникающем сквозь слюду стрельчатых окон, как шевелятся ее губы.

– Отец наш, небесный создатель, свято имя твое…

Когда Мод очнулась от молитв и мыслей, ей показалось, что прошло много времени. Кардоне нигде не было видно.

«Верно, не дождался меня», – подумала она и пошла к выходу. Но едва она погрузила пальцы в чашу со святой водой, откуда-то из темноты бесшумно появился Кардоне и коснулся ее руки. Она вздрогнула и, быстро взглянув на него, отдернула руку и прижала к губам.

– Вам стало легче, мадам? – тихо спросил он. – Идемте.

На воле, над лужайкой, что простиралась перед церковью, расплывалась синева близких сумерек, воздух звенел прозрачной чистотой. Ральф и Мод шли молча, словно час, проведенный под нефами церкви Святой Марии, успокоил их смятение.

Впрочем, божественное и земное всегда ходят рука об руку, в чем притихших любовников вскоре убедили звуки музыки, что раздавались из раскрытых настежь дверей дома, мимо которого они проходили. Еще мгновение, и на лужайку перед домом вывалилась веселая шумная толпа нарядных горожан, которые, тут же образовав пары, завели танец под звуки нескольких лютен – музыканты устроились на длинной скамье перед домом.

– Свадьба! – воскликнул Ральф, улыбаясь. – Свадьба, разрази меня гром!

– А вы любите погулять на праздниках, сэр? – кажется, его спутница не разделяла его неожиданного восторга.

– Я? Люблю погулять на праздниках? Признаться, не могу припомнить последнего, на котором гулял. Кажется, то был День святого Уилфрида…

Ральф не стал уточнять, сколько лет назад он в компании сыновей арендаторов отца разгуливал по улицам Корбриджа, неся шест, разукрашенный лентами и распевая песни во все горло. Но сейчас он совсем не прочь был подхватить леди Вуд за бархатную талию и втащить ее в круг танцующих.

Мод не любила свадеб – своей она не помнила, а свадьбы соседей, на которых она бывала, вызывали скорее горечь, чем веселье – они напоминали ей о собственной не сложившейся замужней жизни. Она ускорила шаг, чтобы быстрее пройти мимо, но сделать этого не удалось – Кардоне, оживившись, словно приглашенный гость, потянул ее за собой и ворвался в самую гущу веселящейся толпы, не особо заботясь о том, как празднующие и она отнесутся к этому внезапному желанию.

– Мы будем танцевать! Ведь вы любите сельские танцы?

– Что вы делаете, сэр?!

– Мы танцуем, мадам!

Как-то раз Бертуччо танцевал с одной красоткой… вольту[41], так, кажется, назывался тот танец.

– Два шага, а на третий я подхвачу вас и подкину в воздух!

– Это… что это за танец?

– Понятия не имею! Вам понравится… Мод!

Она взлетела в его руках на третий такт под одобрительные возгласы танцующей лужайки.

Раз-два-три! И раз-два-три!

Поначалу Мод попыталась воспротивиться, упиралась, но разве он хоть раз прислушался к ее желаниям? Да и сопротивлялась она больше из упрямства, ее тоже захватили музыка, веселье, улыбающийся Кардоне. Его сильные руки сжимали ее, подкидывали в воздух, ловили в свои объятия, и все кружилось вокруг – вместе с ней, опьяненной от счастья. Она не имела права быть счастливой, но была счастлива как никогда в жизни.

– Вы, вы! – задыхаясь, воскликнула Мод, когда после очередного взлета, он опустил ее на землю. – Вы сошли с ума, сэр!

Но глаза ее блестели, на губах расцвела улыбка, она уже сама устремлялась за Кардоне, стараясь попасть в такт, в который и он не очень-то попадал, охала, ахала и смеялась. Танцующая рядом пара начала повторять их движения, лютни зазвучали быстрей, и феерия танца закружила, лишая разума. После очередного, неизвестно какого по счету круга Кардоне поставил Мод на землю, схватил за руку и потащил куда-то за собой, и вскоре они стояли в густой тени огромного бука за углом дома и целовались… будто провели в разлуке тысячу лет и никак не могли оторваться друг от друга.

– Ты придешь ко мне сегодня? Ночью? – шептал он. – Я стану охранять тебя всю ночь, моя леди…

Мод растерялась. Ей хотелось быть с ним, но… они уже не одни, Агнесс и Мэри наверняка заметят ее отсутствие. Ей следует сейчас находиться возле раненого, а не наслаждаться объятиями Кардоне, греховными объятиями. Девушку будто обдало холодной водой.

– Это невозможно… невозможно…

– Отчего же? – спросил он. – Моя комната в стороне от прочих, мы сохраним нашу тайну. Верь мне, моя леди… Идем, – он еще раз поцеловал ее и, взяв за руку, повел к постоялому двору. И, уже стоя перед дверью, повторил: – Я буду ждать тебя, Мод…

«Ему проще – у него нет компаньонки, слуга его, в отличие от Мэри, не ночует с ним в одной комнате, ему не нужно заботиться о раненом, он не связан обетами с другой женщиной… Или связан?»

Она не ответила, проскользнула в распахнутую им дверь и в полном смятении поспешила наверх, ее ждали насущные заботы.

Мод еще раз взглянула на спящего Роджера, попрощалась с Джоном Потингтоном, занявшим ее место, взяла свечу и вышла в темный, тихий коридор. Она шла медленно и осторожно, чтобы под ногами не заскрипели половицы, и гадала, за какой из дверей, мимо которых проходила, спит Кардоне.

Весь вечер Мод уверяла себя, что поступила правильно, отказав ему, но сожаление не оставляло ее – ей хотелось быть с ним в эту ночь. Она даже сердилась на Кардоне за то, что он оказался не слишком настойчив. Ей было бы куда легче оправдаться перед собой, поддавшись его уговорам.

Вдруг будто повеяло ветром, пламя свечи заколебалось, и он шагнул из темноты. Горячее сало свечи капнуло ей на руку, но она не почувствовала боли. Кардоне стоял перед нею в накинутом на плечи дублете. Мод боялась поднять глаза, но созерцание его расстегнутой рубашки привело ее в еще большее смятение.

– Сэр, – выдохнула она.

– Мадам, – в тон ей ответил он, и она все-таки посмотрела ему в лицо – он улыбнулся, и Мод не могла оторвать взгляд от его глаз, словно они затягивали ее в свою опасную глубину.

Она все же сделала шаг назад, но он предупредил ее движение, перехватил одной рукой за талию, а второй – забрал свечу и задул ее.

– Идем, а то нас увидят, – прошептал он, чуть наклонившись к ней, и тотчас же увлек за собой в темноту коридора.

Ральф ждал Мод в полутемном коридоре, зная, что она там – в комнате, где лежит в горячке Роджер. Он ждал, словно охотник, затаившийся в засаде, словно филин в ночи, ждал, чтобы перехватить и увести к себе, в свою постель. Именно это он и сделал, едва она показалась в коридоре, со свечей в руке, маленькая и тонкая, в простом платье.

Шнуровка… корсет… Он спешил, путаясь в хитросплетениях ее наряда, уже не в состоянии думать не о чем ином, как о ее гладкой коже, к теплу которой стремился, словно замерзший бродяга к жару костра. Бродяга, правда, был и сам горяч, а костер был еще невелик, языки его пламени неловки, но от этого у бродяги кругом шла голова. Она выскользнула из его рук, что-то смущенно бормоча и прося его отвернуться, а он нетерпеливо ждал, пока хватало сил, а потом поднял ее на руки и уложил на постель – грубые простыни были прохладны, как ночь за окном, а горло его наполнилось вкусом наслаждения…

«Да что это со мной?» – спрашивал он себя, с трудом возвращаясь в полутьму комнаты из того вязкого жара, в котором только что плыл и тонул.

– Мод, – прошептал он хрипло, прижимая ее к себе, вдыхая запах ее волос. «Что это со мной, черт побери? – вновь сонно думал он. – Как это все с нею… ведь никто еще не трогал ее прежде, никто, кроме меня…»

Он проснулся от шепота, который словно щекотал его щеку.

– Что? – пробормотал Ральф, подгребая к себе Мод, она вздохнула и замерла, прижавшись к нему. – Что случилось, милая? Спи, еще рано…

– Там… там кто-то ходит, за дверью, – прошептала она.

– Кто там может ходить? Тебе послышалось, – он прижался губами к светлеющей в темноте щеке.

– Ходит, – упрямо повторила она.

Ральф, сердито хмыкнув, выбрался из-под одеяла, шагнул в темноту, нашел стоящую на столе свечу, прислушиваясь к звукам шагов, действительно доносящихся из коридора. Пока он орудовал с огнивом и зажигал огонь, за дверью наступила тишина. Он прошел к двери, отодвинул засов и выглянул наружу, осматривая полутемный коридор. Откуда-то снизу послышались голоса, сердитый женский и в пару ему – мужское бормотание. Видимо, провинился чей-то муж или возлюбленный. Ральф усмехнулся своим мыслям, закрыл дверь на засов и повернулся… Пламя свечи заколебалось, потрескивая сгорающим салом, он наткнулся на изумленно-испуганный взгляд Мод – она сидела на кровати, завернувшись в одеяло. Только сейчас он сообразил: единственное, что есть на нем – амулет, висящий на шее, а Мод, вероятно, впервые видит настолько обнаженного мужчину. Он поставил свечу и сел на кровать.

– Мод, там никого нет, это какой-то слуга из гостиницы повздорил с женой.

Ральфу было уже не до шума в коридоре, пусть даже толпа вооруженных солдат или мятежников стучалась бы в дверь. Он потянул к себе одеяло, под которым пряталась Мод.

– Ты опять боишься меня? Иди же ко мне, милая… ты так красива, дай же мне взглянуть, хоть один раз…

Глаза ее были огромны, а припухшие губы красны, как ягоды омелы. Одеяло подалось, и он откинул его, замерев на мгновение. Что есть прекрасней для взгляда мужчины, чем открывшиеся в тусклом свете свечи тайны женского тела?

Тайны приоткрылись, но их обладательница тотчас сжалась и зажмурилась, закрываясь руками и шепча:

– Только один раз, сэр…

– Конечно, только раз, мадам, – усмехнувшись про себя, прошептал он.

И тихо выругался, когда увидел синяки на ее запястьях – следы испытаний и мужской грубости. Коснувшись их губам, он осторожно отвел ее руки, чтобы увидеть нежную маленькую грудь, которую уже знал на ощупь. Кожа ее покрылась мурашками, соски заострились, словно пытались стыдливо защититься от его взора.

Свеча так и трещала на столе – он задул ее лишь полчаса спустя. Или прошло больше времени?

– У тебя было украшение на груди? Или талисман? – спросил он, укладываясь рядом с Мод, отчего-то вдруг вспомнив о том прохладном камне, что был у нее вчера ночью.

– Не талисман, – пробормотала она. – Просто… украшение…

Зашевелилась, устраиваясь поудобнее под его боком, в темноте она становилась смелее – и даже отважилась сама погладить его по груди, потеребить его амулет.

– Ваш амулет, сэр. Он действительно помогает вам? В чем? Приносит удачу? – спросила она и, пока он собирался ответить, вдруг добавила: – А как ваше имя, сэр?

– Ральф, – ответил он, – меня назвали Ральфом.

Он так привык к своему прозвищу и так давно не произносил вслух свое первое имя, что оно прозвучало в темноте странным, словно незнакомым, словом.

Она прошептала что-то свое, а он продолжил:

– Амулет? Да, он помогал мне, и не раз. Не могу сказать насчет удачи, но верю, что он спасает от смертельных ран.

Да, он верил в этот талисман. Был ли он удачлив в бою, или просто искусен в боевом деле, но, так или иначе, амулет, который вручила ему дочь вождя племени йеттов со словами, что тот убережет его от «пронзающих ножей», был всегда с ним, и клинки, что в схватках добирались до его тела, все же не нанесли роковых ударов. Возможно, настал момент, когда он может передать амулет, чтобы тот хранил деву, что подарила ему нежданное счастье объятий и свою невинность? Тем более и незачем являться к жене с этим языческим талисманом. Мысль накрыла его, словно нежданный осенний ливень. Повинуясь порыву, он приподнялся, стянул через голову кожаный шнурок и протянул амулет Мод.

– Возьми и сделай с ним все, что захочешь…

Он не придумал лучших слов.

– А как же вы, сэр? – спросила она. – Если амулет спасает вас, он должен быть с вами. Моя жизнь тиха и безопасна, ваша – полна риска…

– Тиха и безопасна? – усмехнулся он. – Мод, милая, что рискованного в моей жизни? Я намерен удалиться в свое поместье, как только решу житейские дела в Лондоне. Амулет ваш, и вы можете оставить его, спрятать или бросить, это ваше право.

Ральф поцеловал ее и прижал к себе, давая понять, что разговор на эту тему окончен. Глаза его слипались…

Во время утренней трапезы она была рассеянна, мыслями находилась совсем в другом месте и видела не сидящую напротив миссис Пикок, а Кардоне…

Перед тем как лечь с ним, Мод незаметно сняла изумруд и спрятала в мешочек, посчитав неуместным и невозможным принимать ласки Кардоне, когда у нее на шее висит подарок мужа – свидетельство и очевидное напоминание о том, что душой и телом она принадлежит другому, сэру Ральфу Перси. И была поражена, узнав, что Кардоне зовут Ральфом, как и ее мужа. Она сочла подобное совпадение – особым, тревожным знаком. Для нее было бы лучше вовсе не знать имени Кардоне, она не сможет называть его Ральфом даже в мыслях, и без того терзаясь из-за измены мужу.

Собираясь в дорогу, Мод достала кожаный омоньер, вышитый ее собственными руками, и уложила в него соверены[42] – вознаграждение Кардоне. Казалось неловким теперь заводить с ним речь о деньгах, но она была обязана передать ему обещанную плату за сопровождение. И после этого они расстанутся навсегда…

Верно, он скоро забудет о своей случайной попутчице, но не она, она никогда не забудет его. Этой ночью Мод втайне надеялась – и ждала, что он предложит встретиться с ним в Лондоне, мечтала о том и страшилась это услышать. Но Кардоне ничего не сказал о свидании, только подарил амулет. Она была растрогана его подарком – он отдал ей то, что было ему дорого, и сейчас амулет покоился на ее груди вместе с изумрудом. Подарок мужа и подарок возлюбленного.

Они рано покинули Сапсерт, ехали быстро и рассчитывали добраться до города днем, лишь раз остановились по дороге, чтобы перекусить в деревенском трактире. За все время Кардоне так и не приблизился к Мод, хотя она надеялась, что сможет провести с ним последние часы пути.

Ей казалось, она понимает, почему Кардоне избегает ее общества. Как настоящий джентльмен, он заботился о ее репутации и не мог при всех уделять ей много внимания. Именно этими мыслями она утешала себя всю дорогу и совершенно извелась от осознания того, что хотя они еще вместе, но уже порознь. И отчаянно завидовала всем, к кому Кардоне подъезжал или обращался, – Потингтону, с которым перебросился парой слов, хозяину трактира, с которым что-то обсуждал, служанке, подавшей ему еду. Служанке он улыбнулся, и Мод это задело. Она даже ревновала к нему его слугу, этого смуглого иностранца Берта, потому что тот мог находиться рядом с ним и будет сопровождать его и потом, когда сама Мод и проведенные с нею ночи останутся для Кардоне лишь мимолетным воспоминанием.

Они приближались к Лондону со стороны Мургейта – Болотных ворот, черного хода в город. Вдоль дороги с обеих сторон тянулись поля, заслуженно называемые болотами – вода стояла здесь круглый год, несмотря на исчертившие все их пространство дренажные канавы. Впереди виднелась полоса городской стены.

Мысли сэра Ральфа Перси были столь же мрачны, как и унылый пейзаж, окружающий его. Он смотрел в спину леди Вуд, что сейчас ехала чуть впереди.

«Нужно что-то сказать ей… какие-то слова…»

Его всегда угнетали прощания и расставания со случайно встреченными женщинами, если, конечно, им требовались подобные ритуалы. Впрочем, все встреченные в его жизни женщины были случайны – даже незнакомая ему жена. Леди Вуд являлась той, с кем ритуал сей был необходим и должен был быть особым, и по этой причине Ральф, морщась и зло поглядывая на довольную физиономию Бертуччо, что, напевая себе под нос, гарцевал рядом, придумывал речь, посвященную чужой жене, которую лишил девственности.

Наконец, решившись, но так и не придумав ничего более умного и галантного, чем «вот и Лондон, леди…», он пришпорил рыжего, чтобы догнать ее.

– Вот и Лондон, леди Вуд, – сказал он. – Мы все-таки добрались живыми и почти во здравии. И ваш Роджер перенес дорогу. Кажется, дела его идут совсем неплохо?

– Я хочу поблагодарить вас, сэр. За все то, что вы сделали для… нас… – ответила она.

Поблагодарить? Как мило она смущается и как вспыхивает жаром ее лицо! Жаль оставлять ее сейчас, когда она так желанна ему. План расставания потерял всю свою сомнительную стройность, словно невидимая рука стерла набросанные на листе линии и строки.

Она хороша, чертовски хороша, и отчего бы ему не продолжить это волнующее знакомство? В тех трудах, что ждут его впереди, мимолетные тайные встречи могут стать глотками будоражащего кровь вина, щекочущим нутро риском – тем, что всегда давало ему силы и энергию, чтобы жить и выжить.

– Леди Вуд, мадам. Скажите «да», и я найду вас в Лондоне и все устрою, если вы пожелаете, – сэр Ральф Перси решил действовать, и, как обычно, не слишком дипломатично.

– Да, сэр. В церкви… Я буду ходить в церковь… – услышал он.

Леди смутилась и сказала «да». И не пришлось продолжать уговоры, что обычно было для него скорее бременем, чем удовольствием. Ральф не любил долгие осады крепостей, предпочитая быстрый, хоть и рискованный, абордаж, коротко вымеренный и почти не просчитанный. Вероятно, потому он и странствовал столько лет, гоняясь за удачей или убегая от рока, хотя последний вечно настигал его там, где тропа была слишком узка для авантюриста, привыкшего мчаться, не вымеряя ее ширины.

Но для леди Вуд у него вдруг нашлись слова, разумеется, подкрепленные жестами. Он повернул рыжего и объехал девушку, перегородив ей путь и закрывая спиной от дороги.

– Мод, ты прекрасна, твои глаза, твои губы, твои волосы, как волны… «diablo, что я несу, но это так и есть…» – наклонившись, он поцеловал ее, правда, слегка промахнувшись из-за мерзавца рыжего. Губы скользнули по ее щеке, не сразу добравшись до цели. Впрочем, промах был ему на руку, он продлил поцелуй.

Натянув повод ретивого коня, он снял перчатку, дотронулся до щеки Мод, нежно погладив гладкую пылающую кожу.

– Значит, в церкви? – переспросил он. – Но в Лондоне много церквей… Или мне придется обойти все храмы в городе? Или… искать вас в церкви Святой Маргариты? – Он назвал первое пришедшее на ум название церкви, когда-то известной своим независимым статусом.

– Святой Маргариты? – переспросила она. – Я узнаю… найду… Когда? Завтра? Послезавтра? Когда вы сможете, сэр?

Смущение, податливость губ, «когда вы сможете? завтра?», восторг в глазах – она явно была готова на все… Первый мужчина, нетронутая до него невинность. Наверняка старый беспомощный муж, получивший ее свежей, как белый весенний трилистник, и поместья в приданое, кусает себе локти, что не сумел сделать ее женой и родить от нее сына, наследника рода.

Ральф, подчиняясь порыву, схватил Мод за руку, сдерживая рыжего, который фыркал, волнуясь от близости сердитой гнедой.

– Да, Святой Маргариты, – подтвердил он, вспоминая улетающие ввысь стены Вестминстерской церкви. – Вы легко ее найдете, Мод.

Ему было приятно произносить ее имя. Словно она отдала ему часть себя – так веровали йетты, которые открывали свои имена лишь очень близким людям, скрываясь под прозвищами зверей-тотемов.

Ральф потянул повод и повел рыжего вокруг, объезжая леди Вуд, словно вытанцовывая тур бассданса[43]. Путь с севера на юг, в который он пустился, пылая от бешенства и негодования, одарил его нежной любовницей, словно отчасти восполнил понесенные потери.

– Я приду туда, к Святой Маргарите, или дам знать о себе, завтра, послезавтра и на следующий день… после обедни, если… «… если буду жив», – по привычке чуть было не добавил он, но исправился: – Постараюсь, чтобы никаких «если» не было.

– Я буду там, – сказала Мод, глядя на него сияющими глазами, прощальный поцелуй горел на ее губах. Все казалось прекрасным сном, и пробуждаться от него совсем не хотелось. То, что случится потом, когда она проснется сама или ее разбудят, сейчас представлялось неважным. Главное – побыть с Кардоне столько, сколько им позволит судьба и его желание. Позови он сейчас ее за собой, она без промедления и раздумий последовала бы за ним.

«Мне все равно, я готова забыть об обетах, данных другому, лишь бы видеть его и быть с ним. Пусть будет что будет, но… я люблю его…» – думала она, забыв о том, что они находятся на виду у всех, на проезжей дороге, и только грохот протарахтевшей рядом телеги привел ее в чувство.

Она испуганно оглянулась и вздохнула с облегчением – повозка с ее людьми только появилась из-за поворота дороги, полускрытого чахлым кустарником.

«Что ж, прекрасно, Кардоне, леди Вуд в твоих руках!» – думал Ральф с тщеславным удовольствием.

Не к месту вспомнилась жена, та, которую он не знал и так еще и не встретил. В ближайшие дни на первом месте – леди Вуд, на втором, хоть и важном – жена. Одна для себя, чтобы взволновать кровь, другая – гарант его благосостояния и будущая мать его наследника, если все сложится так, как ему бы хотелось. Разобраться с братцем, решившим, что он уже не вернется, разобраться с женой. Если и прежде сэр Ральф Перси был полон решимости выиграть, несмотря ни на какие препятствия, смущенный взгляд серых глаз Мод и будоражащие кровь планы встречи с нею добавили добрую порцию хорошего вина в чашу удачи, которая не всегда была полна, но в которую он упрямо верил.

Но пора было заканчивать разговор, тем более что эскорт леди неминуемо приближался.

– И ваша награда мне сравнится с той, что я заслужил, – сказал он и хлопнул ладонью гнедую, давая ей знак ехать дальше, а сам ударил шпорами рыжего.

Мод думала, Кардоне наклонился, чтобы еще раз поцеловать ее, а вместо этого он опять напомнил о награде и отправил ее прочь, словно все было решено и говорить больше не о чем. Кобыла послушно поскакала по дороге, а гордость леди взбунтовалась и подняла голову, заставив девушку дернуть повод и развернуть арабку поперек дороги. Рыжий с размаху чуть не налетел на гнедую, которая, злобно прижав свои маленькие изящные ушки к голове, попыталась его укусить. Жеребец шарахнулся, привстал на дыбы, едва не задев кобылу передними копытами.

– Ах да, награда… Потому вы и решили встретиться со мной, сэр? – вырвалось у нее.

Ральф чуть было не вылетел из седла, он, Кардоне, который мог удержаться верхом на неоседланной и необъезженной лошади в бешеной гонке.

О чем, черт побери, она говорит? Ведь не может же она думать, что он хочет встретиться с нею лишь ради совместной молитвы? Она уже не так невинна, чтобы не понимать, зачем он предложил ей свидание, и мысль о том, что он был у нее первым, вновь приятно разгорячила его кровь.

– Леди Вуд, – ответил он, успокаивая взбудораженного рыжего. – Вы знаете, почему… что я хочу… надеюсь от вас получить.

Ральф не сумел облечь свои слова в подобающую форму, да и не стремился к тому. К чему излишняя витиеватость, когда между ними и так все уже сложилось?

Мод вспыхнула.

– О, да! Вы ясно дали мне это понять! – воскликнула она, от обиды забыв, что только что, целуя ее, он показал, чего ждет от их встречи.

Она уже не владела собой: испытания, радости, сомнения, отчаяние последних дней вылились горькой обидой, спровоцированной неловкими словами и хлопком по крупу гнедой.

– Так знайте же, что я согласилась на встречу с вами только… только из благодарности и… и жалости! – воскликнула она. Или то прорычала ожившая внутри тигрица?

Ничего более обидного для мужчины нельзя было и придумать. Она сказала и ужаснулась своим словам, но было поздно – он их услышал.

Ральф был поражен. Из жалости? Вот как, мадам? Как понять женщину – едва она вспыхнула от его поцелуя и согласилась на опасное свидание, как тотчас кинула в лицо уничижительные слова. Он встал было на дыбы, подобно рыжему, но укротил себя – разбивать столь превосходный план из-за женского каприза совсем не хотелось. Пусть себе покусает удила – ведь чем упрямей норов, тем горячей объятия, а он сумеет распалить ее, не будь он Кардоне!

– Как благородно, леди Вуд! Надеюсь, вы жалеете лишь рану, которую я столь неосторожно показал вам? Вы пожалели, но в этом мы с вами квиты. И я не откажусь от вашей благодарности, леди, ведь за вами остался должок, – он был доволен своим ответом и игривым тоном.

– Право, сэр, не стоит так беспокоиться о своем вознаграждении. – Мод постаралась придать голосу ответную насмешку. – С вами непременно расплатятся. Если позволите, я сделаю это прямо сейчас. Вы сдержали свое обещание, я сдержу свое.

Она отцепила от пояса омоньер с деньгами и сунула ему в руки.

Ральф едва успел подхватить плотно набитый мешочек. Помедли он, и узорчатый кошель упал бы в дорожную грязь и, возможно, рыжий наступил бы на него, да и поделом. Ее слова о вознаграждении ударили, словно внезапно лопнувший шкот. Судя по тяжести мешка, леди щедро платит за его услуги! За все услуги? Какое-то мгновение он смотрел прямо перед собой, изучая городскую стену и ломающую ее стройность арку Мургейта, затем тронул рыжего, который тотчас унес его вперед. Проехав несколько ярдов, Ральф развернул коня и вновь поставил его в строй, рядом с арабкой, чем рыжий был явно доволен.

Сэру Ральфу Перси было бы проще пустить коня в галоп, оставив позади и соверены, и лукавую девственницу. Она платит за его услуги, отчего же он так оскорблен? Он встряхнул увесистый мешочек, подбросил его и изучающее глянул в лицо леди Вуд. Она покусывала губу, и в глазах ее было что-то странное. Кто поймет этих женщин? Смущается, соглашается на встречу, вскипает гордыней, вознаграждает. Значит, леди все же получила от него то, что хотела?

– Мадам, – сказал он, сдерживая закипающее в нем бешенство. – Вы очень щедры, я не рассчитывал на столь внушительную сумму за мои, гм… услуги. Да здесь целое состояние для бродяги без руля и ветрил! Не хотелось бы лишать вас наряда для бала, на котором вы могли бы появиться в Лондоне, чтобы блеснуть своей красотой. И порадовать своего мужа.

«Не способного ни на что мужа…» – злорадно про себя закончил он мысль.

Она резко выпрямилась в седле, вскинула голову.

– Непременно, сэр! Непременно последую вашим советам и буду блистать. Не беспокойтесь обо мне – мой муж богат, у него хватит и на богатые одеяния, и на драгоценности. Я живу в роскоши, сэр!

– Отлично, леди Вуд! Ваша доброта безгранична, – прорычал Ральф. Внутри у него зашевелился скрывающийся там, как в то верят далекие йетты, зверь. – К сожалению, – голосом джентльмена заговорил зверь, – я не могу принять ваш дар, поскольку, во-первых, ваш муж будет недоволен вами… «или доволен?», а во-вторых, я не заслужил подобной награды.

– Это ваше вознаграждение, – повторила Мод и похлопала гнедую по шее, успокаивая лошадь, которая недовольно фыркала и с опаской косилась на рыжего.

Она не могла понять, отчего он вдруг стал отказываться от денег, которые так хотел получить. В глазах его на мгновенье, как ей показалось, плеснулась ярость. Посчитал, что этого мало? Но в омоньере лежало пятьдесят соверенов – немало для рыцаря-бродяги в потертом дублете. На эти деньги можно было нанять чуть не армию охранников, но Кардоне один стоил этой армии.

– Возможно, мой слуга скорее оценит эту награду? – Кардоне еще раз подкинул мешочек на руке, будто взвешивал его.

– Вы можете сделать с деньгами все, что вам угодно, – отдать своему слуге, выкинуть в болото или бросить в дорожную грязь, – не в силах смотреть, как он подбрасывает на ладони ее «дары», так небрежно, будто внутри лежит не целое состояние с частицей ее души, а труха, Мод тронула кобылу с места.

– Выкинуть в болото? – переспросил Ральф.

Теперь уже он развернул рыжего так, что тот встал на пути арабки. Повозка медленно приближалась, Бертуччо, сделав круг по дороге, вернулся и вновь ускакал вперед. Ральф посмотрел на леди Вуд в упор, и даже пылающее в нем бешенство не мешало ему любоваться ее горящими холодным гневом глазами и думать о ее губах и нежной коже, обо всем, к чему у него больше никогда не будет доступа. Он больше никогда не произнесет ее имя, никогда не назовет ее Мод, этим именем он будет называть другую, ту, что отдана ему по воле отца и союз с которой скреплен словами «Я, Ральф Ричард Перси, беру тебя, Мод Элизабет Бальмер, в жены и клянусь любить и быть верным в болезни и здравии…».

Ральф хмыкнул, отбросив неуместные мысли. Даже если он и строил планы на встречу с леди Вуд, теперь планы эти были перечеркнуты узорчатым кошелем и его догадкой, что была еще более оскорбительна.

– Вы так богаты, что позволите мне выкинуть в болото столько денег?! Думаю, что синяки и ссадины мистера Оливы не заработали ему такой суммы. Лучше приберегите деньги для себя!

Он снова хотел помянуть ее загадочного мужа, но отчего-то воздержался, развязал кошель, туго набитый соверенами, и увидел лежащую сверху знакомую серебряную баночку. Ральф вспомнил, как Мод, приговаривая, мазала его спину… Diablo! Он сунул баночку за пояс и вынул из кошеля три монеты.

– Возьмите, мадам! Мне достаточно трех монет, по одной за каждую оказанную вам услугу. – Ральф криво усмехнулся, затянул шнурок на омоньере и протянул его леди Вуд.

Мод нахмурилась. Всего три монеты?! За каждую услугу? Одна, видимо, за спасение от разбойников, вторая – от солдат, а третья – за то, что сопроводил до Лондона? Или?..

Она посмотрела на него и по его взгляду догадалась – за что.

Повозка была совсем близко, а Кардоне ждал, когда она возьмет свой кошель. Мод схватила мешочек и бросила его себе на колени, прижав сверху задрожавшей рукой.

– Если бы я знала, что ваши услуги так дешевы, сэр бродяга, – процедила она сквозь зубы, не сводя с него глаз, – непременно воспользовалась бы ими… в куда большем количестве. Надеюсь, вы не пожалеете, что упустили возможность подзаработать и… продешевили. Всего доброго, сэр!

Она высокомерно кивнула ему, будто отпускала явившегося на зов слугу, и вновь тронула кобылу, направляя ее на стоящего перед ней рыжего, словно тот не загораживал дорогу и путь был свободен. Но Кардоне не дал ей уехать.

Натянув повод рыжего левой рукой, он держал в правой соверены, все три легли решками. Отчеканенный золоченый король восседал на троне, глядя прямо перед собой. Ральф подбросил их, невольно загадав на три орла первое пришедшее в голову, самое невероятное и нелепое: Мод, леди Вуд, станет его женой. Две вернулись на ладонь, вновь явив миру непохожий лик Генриха, третья же, совершив кульбит в воздухе, упала на землю, и гнедая передним копытом вдавила ее в песок дороги. Ральф сжал кулак, усмехнувшись.

Зверь внутри притих, оставив за собой лишь злобное урчание, а сэр Ральф Перси упрямо тянул повод, преграждая путь леди Вуд. Рыжий боком оттирал, отталкивал гнедую к обочине дороги, к болоту, не давая ей дороги и сердито фыркая, словно поддерживая настроение хозяина.

– О, мадам! Их осталось только две. – Перси изобразил сожаление, насколько ему позволяли способности фигляра, данные Всевышним.

А разве не всем из нас они даны, кому-то больше, кому-то меньше?

– И вы готовы воспользоваться моими дешевыми услугами? Когда я задал вам вопрос, вы сказали, что вам было хорошо со мной. Значат ли сии авансы, что вы вновь можете обратиться ко мне в случае неудачного истечения дела? Для того и согласились прийти в церковь Маргариты? Либо развлечься с джентльменом, который способен хранить ваши тайны?

«Бастард! – выругал себя Ральф. – Какого дьявола ты завел этот разговор? Взял бы деньги, распрощался, и дело с концом. Болван!»

Мод смотрела на Кардоне, не желая его видеть – ни сейчас и никогда более! И не могла отвести от него глаз. Он говорил ей ужасные вещи своим низким хриплым голосом, ласкающим ее страстью и нежностью прошедшей ночью, а теперь своей яростью разрывающим в клочья ее сердце. Оскорблял ее с таким видом, будто это доставляло ему особое удовольствие. Он так поступает со всеми женщинами, которые были удостоены его мимолетной страсти? Унижает, чтобы убить в них всякую надежду? Он получил все, что хотел, – женщину в постель, деньги, даже мазь для своей раны. И от всего этого – кроме разве мази – с пренебрежением и отказался.

Повозка поравнялась с ними, Джон Потингтон, сидящий верхом на одном из коней, повернулся в их сторону, придерживая упряжку.

– Мы едем дальше, миледи?

Мод кожей ощутила, как все смотрят на нее.

– Да, поезжайте! – Она попыталась изобразить беспечную улыбку и, подождав, пока повозка проедет мимо, глядя Кардоне прямо в лицо – еще совсем недавно такое родное, а теперь ненавистное, тихо сказала: – Нет, сэр. Я более не нуждаюсь в ваших услугах. К счастью, мы доехали до Лондона, и здесь наши пути расходятся. Нам с вами более не по пути.

«Сама виновата – не надо было задевать его», – обругала она себя.

И мысль, что она не просто доверилась, но и отдала свою девственность, всю нерастраченную, накопившуюся в ней нежность, свою любовь этому мужчине, который смог сказать ей такие ужасные, бесстыдные слова, привела ее в полное отчаяние. «Что я наделала?! Как низко я пала! Бедный мой отец – я опозорила его!»

Если он выкидывает ее соверены – его дело. Она вспомнила об амулете, который он надел на нее в эту ночь. Одной рукой придерживая повод и мешочек с деньгами, второй она нащупала шнурок амулета и попыталась снять его со своей шеи, но ей мешал чепец, и тогда она изо всех сил дернула – раз, другой. Было больно – шнурок впивался ей в кожу, резал ее, а она все дергала, пока не разорвала, и бросила его Кардоне.

– Заберите, это ваше!

Попятила назад кобылу и остановила ее в нескольких ярдах от рыжего, все же надеясь, что Кардоне наконец развернется и уедет.

Ральф поймал и сжал в руке амулет, который Мод с каким-то бешенством сорвала со своей шеи и швырнула ему. Это было уже слишком. Если он в неожиданном для себя порыве подарил его в эту ночь, забывшись от блаженства, она могла бы еще утром вернуть амулет, объяснив это вполне резонной причиной, что опасается хранить у себя такую вещь. Но она взяла его и после этого предложила вознаграждение. И отчего она так гневается? От обиды? Он вернул ей монеты, и это оскорбило ее? О, да наемник оскорбил миледи! Считайте же, леди Вуд, что отдали свою девственность безродному бродяге, и пусть эта мысль тревожит вас как можно чаще!

Но, глядя на нее, на ее раскрасневшееся лицо, на горящие гневом глаза, уловив вымученную улыбку, которую она послала обитателям проехавшей мимо повозки, он вдруг почувствовал… жалость и… желание. Жалость, потому что ему вдруг захотелось подхватить ее и посадить перед собой в седло, прижав к себе, и пусть она рыдает ему в плечо столько, сколько ей захочется. То, что это было желание, сомневаться не приходилось…

«Никогда не давай женщине опутать себя!» – рявкнул он в ответ и жалости, и желанию, отшвырнул амулет и, ударив излишне сильно шпорами рыжего, рванул вперед по дороге, обгоняя повозку, Бертуччо и собственное смятение.

Бертуччо пришлось проехать через Мургейт дважды – не слишком хорошая примета. Хозяин, словно с цепи сорвавшись, покинул маленькую леди, и оруженосец догнал его лишь у ворот, которые они миновали без особых сложностей, заплатив положенную пошлину. Но, чуть отъехав от городской стены, Ральф остановился и отправил Бертуччо проследить, благополучно ли леди Вуд въедет в город, а сам остался на углу узкой улицы, ожидая оруженосца.

Мод не заметила, как этот разговорчивый иностранец, слуга Кардоне, оказался возле нее. Когда его хозяин умчался, бросив на дорогу возвращенный подарок, Мод с каким-то зачарованным ужасом следила за полетом амулета. Он упал в пожухлую траву у обочины, и девушка не могла отвести глаз от обрывка шнурка, слушая удаляющийся топот копыт рыжего. Когда все стихло, она тронула кобылу, чтобы подъехать к выброшенному амулету и забрать его – оставлять его здесь показалось ей кощунством. Но, сделав шаг, гнедая неожиданно припала на переднюю ногу и пошла, сильно прихрамывая.

Повозка отъехала далеко вперед, позвать на подмогу было некого. Мод остановила кобылу, спрыгнула на землю, неудачно зацепившись юбкой за ремень седла, с треском выдрав приличный – размером с ладонь – лоскут от верхнего платья.

«Не одно, так другое», – досадливо поморщилась Мод и вздрогнула, услышав, как рядом воскликнули на ломаном английском:

– Святой Януарий! Леди Вуд, что случиться? Ваш лошадь устать, вы давать ему отдых? Зачем леди идти пешком?

Леди еще не шла пешком, она только слезла с лошади и не хотела ни принимать помощи, ни тем более просить ее у Бертуччо, который хоть и не сделал ей ничего плохого, но был слугой своего господина. Кардоне прислал его, чтобы еще больше ее унизить?

– Моя лошадь не устала, – пробормотала Мод. – Догоняй своего хозяина, я справлюсь сама.

Обойдя гнедую, она наклонилась, будто поправляя юбку, незаметно подобрала с травы амулет и сунула его в кошель на поясе. Если он не нужен Кардоне, она сохранит его в память о том, как нельзя доверяться мужчинам.

Выпрямившись и взяв кобылу за повод, девушка медленно повела ее за собой по дороге, не глядя на Бертуччо. Но упрямый иноземец не отставал:

– Мессер посылать меня помочь, вы не так жесток, гнать бедный помощник, мессер будет в гнев на меня, донна! Жалейте я, жалейте!

И завопил во все горло:

– Дева Мария! Донна, стоять! Ваш лошадь хромает. Повредить нога, терять подкова?

– Не знаю, что терять моя лошадь, – Мод не желала вступать в переговоры с Бертуччо.

– Donna bella, bellezza, piccola bellezza[44], нужно стоять! Нельзя ездить на хромом лошадь, вы понимаешь, донна, леди. – Он преградил путь девушке и перехватил гнедую с другой стороны повода.

– Я и не езжу, – огрызнулась Мод, пытаясь выдернуть повод из его руки. – Мне нужно добраться до ворот, там мои слуги посмотрят, что случилось с кобылой.

Но Бертуччо не слушал ее. Он бесцеремонно – вылитый хозяин! – не только не отпустил гнедую, но вынудил девушку остановиться и, не переставая что-то говорить, отодвинул ее в сторону, вручил ей повод своего коня, а сам занялся копытом арабки. Та была столь же недовольна его вмешательством, как и хозяйка, но это его ничуть не смутило, он добился, что гнедая, смирившись, позволила ему осмотреть ее ногу.

– Мадам! – воскликнул Бертуччо через мгновение. – Ваш лошадь носить соверен на свой копыто, она есть золотой лошадь!

Он протянул девушке монету, застрявшую в копыте гнедой. Вряд ли лондонская дорога была усеяна соверенами, Мод не сомневалась, что этот золотой – один из трех, потерянный Кардоне, когда он так лихо подбрасывал их на ладони.

– Это деньги твоего хозяина, – ответила она, едва взглянув на соверен. – Будь так любезен, передай ему монету – он потерял ее.

Кивнула Бертуччо, благодаря за помощь, сунула ему в руку повод его коня, подхватила за узду гнедую и пошла по дороге. Просить слугу помочь сесть в седло не позволила гордость. Она доберется и без помощи этой парочки, благо ворота находятся совсем рядом.

Но Бертуччо, похоже, удивленный, что деньги его хозяина каким-то образом застряли в копыте гнедой, догнал Мод и остановил, перегородив ей дорогу, после чего, расшаркавшись, протянул руку, призывая девушку принять его помощь. Сопротивляться было неловко и глупо. Она позволила Бертуччо помочь ей сесть в седло, и только после этого, раскланявшись, он поднял своего коня в галоп и вскоре скрылся за крепостными воротами, а Мод поспешила догнать своих людей.

Въехав в Лондон, они остановились на первом же постоялом дворе, откуда с посыльным была отправлена записка на Картер-лейн[45], улицу неподалеку от Блэкфрайера[46], где располагался Картер-хаус – дом Стрейнджвея, с извещением о своем прибытии. В ожидании ответа она успела привести себя в порядок с дороги и переодеться в приличествующие для визита к родственнику одежды. И все это время мучилась вопросом: действительно ли на углу одной из улочек, идущих от городских ворот, она вдали видела всадника на рыжем коне, который будто ждал их появления, или ей это показалось?

Бертуччо вернулся, сияя подозрительным довольством и ухмылками, и сообщил, что с леди Вуд все в полном порядке. Ральф, мрачно выслушав оруженосца, дождался, пока знакомая повозка проедет через арку массивных каменных ворот, смотрел, как она грохотала вдоль городской стены, затем повернула и скрылась за углом. Всадница чуть отстала, обернувшись, и тотчас же ускорила шаг, догоняя своих. Рыжий качал головой, словно в знак прощания.

– Едем, Берт, – сказал Ральф, поворачивая коня в другую сторону.

Они углубились в путаницу улиц подзабытого одним и незнакомого другому города.

Оставив Бертуччо обживаться в гостинице «Белый олень» на Бишопгейт, Ральф, как был в дорожном платье, отправился в сторону Лиденхолла, где находился лондонский дом семейства Перси, и, слегка заплутав, поскольку улица разрослась рынком весьма внушительных размеров, выехал к особняку, удобно устроившемуся на углу Лиденхолл и Гринчерч.

Генри Перси, графа Нортумберленда, проще было найти в Лондоне, чем в северных семейных поместьях, которыми в отсутствие, да и в присутствии графа управлял его близкий приятель сэр Рейнольд Карнаби. Генри был слаб здоровьем, что вызывало необходимость быть поближе к лондонским врачам, склонен к столичным развлечениям и, кроме того, подчинялся пристрастию к нему короля Генриха. В юности Генри Перси служил пажом у кардинала Уолси[47] и имел неосторожность увлечься фрейлиной Анной Болейн. Этот факт, видимо, вызывал у короля болезненное стремление держать возле себя бывшего, хоть и весьма слабого соперника, несмотря на то, что несчастный объект соперничества уже покинул сей мир по монаршей и судебной воле.

Ральф проехал во двор особняка, соскочил с рыжего и кинул повод подбежавшему слуге. Несколько шагов по хрустящему гравию квадратного внутреннего двора, и он толкнул тяжелую дубовую дверь, ведущую в дом.

– Сэр! Сэр! Его сиятельство не принимают! – вслед ему ринулся мажордом, которого Ральф проигнорировал, чуть не уронив по пути.

– Его сиятельство примет меня. Скажи, что прибыл с визитом сэр Ральф Перси!

Мажордом замер и открыл было рот, но, наткнувшись на многозначительный взгляд визитера, поклонился и отправился выполнять поручение.

Ральф не намерен был останавливаться или объясняться с челядью. С него было достаточно вооруженной банды слуг братца, которые заняли круговую оборону, не пустив его в Эйдон. Лишь вовремя охладившая его бешенство мысль, что пара-тройка поверженных плебеев никак не поможет разрешить семейный конфликт, помешала ему выхватить меч.

Темный, с дубовыми панелями зал, картины на стенах. Вернувшийся мажордом заверил Ральфа, что граф выйдет к нему. Брат не спешил. Боялся? Выжидал? Обдумывал, что сказать нежданно вернувшемуся страннику? В глаза Перси бросился портрет, с которого на него глянуло полузнакомое лицо брата. Живописец изобразил шестого графа Нортумберленда на фоне красной портьеры, в бордовом плаще, подбитом лисьим мехом, – все это вкупе с рыжими кудрями графа горело на полотне пожаром.

Стукнула дверь, и сам обладатель ныне изрядно поредевших кудрей наконец явился перед Ральфом. Генри остановился, лицо его в полумраке гостиной вдруг сделалось бледным, словно засветилось воском. Голос прозвучал на высокой ноте и опал гулким кашлем.

– Ральф? Это ты, Ральф?

– Да, это я, Генри.

Что-то дрогнуло внутри. Ральф был зол на брата, чертовски зол, но они не виделись тринадцать лет, и этот худощавый мужчина с одутловатым лицом был тем самым Генри, с которым они мальчишками убегали от надзора воспитателей, стреляли уток на озере и подглядывали за деревенскими девушками.

Ральф шагнул к брату. Тот тоже сделал шаг вперед. Сейчас они стояли совсем близко друг от друга – протянуть руку и обняться, почувствовав тепло братской встречи. Младший сделал еще шаг и… вспомнил о Корбридже и своем унижении.

– Ты вернулся, через столько лет! – высокая нота в голосе Генри сменилась надтреснутым фальцетом. – Мы… я думал, что тебя уже нет в живых!

Они все же сошлись и похлопали друг друга по плечам, словно и тот и другой проверял, действительно ли видит перед собой живого брата.

– Да, я, как видишь, жив, чему и сам весьма удивляюсь, – сказал Ральф, когда настороженное приветствие закончилось. – И рад, что ты здравствуешь и процветаешь.

Он разглядывал Генри, пытаясь уловить, собрать знакомые черты в его лице. Злость, которой он кипел, мчась в Лондон с севера, поутихла – сейчас, увидев столь изменившегося брата, он вдруг почувствовал, что вернулся… в семью.

– Я был бы не прочь сдвинуть кубки за встречу, Генри, – сказал он.

– Кубки, да, – Генри встряхнул рукой, которой только что прикасался к запыленному джеркину брата, и позвонил. Через мгновение на пороге гостиной вырос лакей. – Подайте нам… кубки и вино, – он покосился на Ральфа, – или нет, лучше эля. Эль тебе, наверное, привычней? Присаживайся, – граф подвел брата к низкому столу темного дуба, вокруг которого стояли четыре кресла, украшенные изящной резьбой.

Поправив вышитые манжеты рубашки, откинул подол ярко-зеленого бархатного джеркина и сел первым. Он никогда не забывал о своем титуле.

– Расскажи, сэр Ральф, где ты пропадал столько лет. И что подвигло тебя наконец-то вспомнить о родном крае, о семье.

– Это долгий рассказ, – сказал Ральф, усаживаясь в кресло напротив и наблюдая, как лакей расставляет на столе кружки, кувшины с элем и блюда с закусками: холодная оленина, ломти жареной баранины, тонко, не по-английски, нарезанный хлеб.

– За встречу, милорд! – провозгласил он, не дожидаясь, когда граф по праву старшинства начнет речь. – За встречу и за семью!

– За встречу, – эхом повторил граф, отхлебнув несколько глотков эля. – И за семью. Тогда ты так неожиданно уехал, Ральф. – Генри поставил серебряную кружку на стол. – Даже не попрощался.

Глаза братьев встретились, скрестились, словно, пока еще деревянными игрушечными мечами, они испытывали, прощупывали намерения и силу друг друга. Старший брат отвел взгляд первым.

– Ты помнишь, что я не попрощался? – спросил Ральф. – Столько лет прошло.

Он лукавил. Вряд ли можно было забыть этот отъезд-бегство от женитьбы по воле отца, от брата, который лишил его должности смотрителя Восточных границ[48], от самого себя…

– У меня были на то причины, как ты, надеюсь, помнишь, милорд. И, вернувшись, я обнаружил, что ничего не изменилось, твои намерения растянулись на тринадцать лет…

Генри снова отвел глаза, потянулся за кружкой и чуть не расплескал пенистый напиток, пока донес его до рта.

– Тебя не было тринадцать лет, Ральф. Как я мог знать, что ты появишься спустя столько времени? Я не мог убежать от своих обязанностей, как это сделал некогда ты. Все эти годы я исполнял свой долг, порой обременительный… Но что ты о том можешь знать?! И, как всегда, судишь, не желая вникнуть в суть дела.

– О чем вы, милорд? – спросил Ральф, когда граф закончил свою сбивчивую оправдательную речь. – Ведь я еще ничего не сказал, а ты сразу начал оправдываться, словно виновен передо мною. В чем же? В том, что меня лишили должности смотрителя много лет назад, а сейчас выкинули из собственного поместья, как пришлого щенка? И ты об этом прекрасно знаешь. Не сомневаюсь, что гонец от Карнаби сменил не одну лошадь, чтобы доставить сюда известие о моем возвращении. Эти земли оставил мне отец, и неважно, как долго я отсутствовал. И о моей смерти тебе не сообщали… Или тоже сообщили?

Благостное настроение от встречи с братом уплывало вместе с оседающей пеной густого эля, которым расторопный лакей наполнил его кружку. Трудно было не заметить, как побледнело лицо графа, как его тонкие пальцы впились в резьбу подлокотников кресла. Генри порывисто подался вперед:

– И опять ты обвиняешь, Ральф! Словно я виноват в том, что родился первым и стал наследником. Ты никогда не мог простить мне, что я – старший, и всегда завидовал мне!

Этот порыв будто отнял у него все силы. Граф в изнеможении откинулся в кресле и потер руками виски.

– Ты сам виноват, что уехал, – пробормотал он. – Если бы ты вел себя как должно представителю семьи Перси, все было бы по-другому. Но ты уехал и исчез… Пошли разговоры… Судейские нашли зацепки в завещании и не оставили мне выбора. Я действовал по закону… Ты не знаешь, даже не представляешь, как все сложно… И опасно…

– Я не требую от тебя исправлять то, что было в прошлом, то давно прошло и смыто волной и штормами. Я лишь недоумеваю, какого черта тебе нужно в Корбридже? Кто такой сэр Рейнольд Карнаби, который заправляет на моих землях? Тебе не хватает своего титула и половины Нортумберленда, милорд? Или ты пляшешь под чью-то дудку? Diablo!

Ральф грохнул кружкой по столу так, что волной колыхнулся и выплеснулся эль, растекаясь золотистой лужицей, обрамленной пенистым кружевом.

Граф вздрогнул и еще сильнее побелел, казалось, что он вот-вот потеряет сознание.

– Сэр Рейнольд, – пробормотал он, – управляющий моими нортумберлендскими землями. Корбридж теперь стал их частью. Я же сказал тебе, Ральф… Тебя слишком долго не было, а барристеры нашли… объявили неправомочными пункты завещания нашего отца, где речь шла о твоем наследстве. Тебе придется смириться: Корбридж для тебя потерян. Но это еще полбеды. Твой тесть, сэр Уильям Бальмер, оказался в рядах бунтовщиков. Ты слышал, верно, о мятеже. Он убил королевского комиссара и арестован по обвинению в государственной измене. Сейчас он в Тауэре и ждет суда. Боюсь, сэр Уильям в скором времени, как ни прискорбно, будет казнен, а его имущество конфисковано короной. Но разве могу я оставить тебя бездомным? Выбери любое из моих поместий и живи там. Конечно, я могу отдать распоряжение сэру Рейнольду, чтобы он пустил тебя в Корбридж, но, увы, это уже не твои земли. И я лишь сожалею об этом.

Лицо Генри вспыхнуло, словно сбивчивая взволнованная речь согрела его, бросив на бледную кожу розоватые мазки жизни.

Ральф слушал брата, наполняясь тем нетерпеливым раздражением, которое всегда охватывало его, когда кто-то произносил столь длинные речи в свое оправдание там, где оставалось лишь признать свои ошибки или злой умысел. Генри замолчал, а Ральф невольно положил руку на ножны меча.

– Ты не можешь оставить меня бездомным хотя бы потому, что это не в твоей власти! Мне нужен Корбридж, и ничего иного.

Угроза прозвучала уверенно, хотя в действительности сэр Ральф Перси вовсе не был уверен, что сможет ее выполнить, не имея за спиной сильных союзников или неистовых сотоварищей – хотя бы пару горячих голов из тех, с кем в юности патрулировал шотландские границы или провел годы странствий. Напрасно он понадеялся, что сможет договориться с братом, напрасно мчался сломя голову. Вернуться на север и постараться найти своих людей, ведь на каждую силу найдется другая. А с законом и королем он как-нибудь разберется. Или лишится головы. Казнь тестя будет означать, что Боском уйдет в королевскую казну или в руки отличившегося рыцаря. И граф Нортумберленд пальцем не шевельнет, чтобы спасти благородного сэра Уильяма, отца своей невестки.

– Ты говоришь, ничего нельзя сделать и мои земли уже не мои? – продолжил Перси, не дождавшись ответа побледневшего как мел брата. – Покажи мне те законные бумаги, по которым ты лишил меня поместья. И каким образом тебе удалось обойти сэра Уильяма? Ведь я ему оставил право на управление Корбриджем.

Он сказал это почти спокойно, лишь сжатый добела в костяшках пальцев кулак мог выдать кипение его крови.

– Ты будешь судиться со мной?! – удивленно посмотрел на брата Генри и тут же отвел глаза, нервно пощипывая ломтик оленины. – Не веришь мне? Что ж, я готов показать тебе бумаги, – граф было привстал, потом опять опустился в кресло. – Они у меня есть, не сомневайся. Только… они не здесь. Они у нашего семейного атторнея[49]… в Нортумберленде. Можешь съездить к нему и убедиться. А сэр Уильям…

Граф не договорил, видимо, решив, что говорить об узнике Тауэра, как о возможном гаранте, бессмысленно, и откинулся в кресле.

– Но ты только зря потратишь время на дорогу, Ральф. Да и риск слишком большой.

– Сам решу, на что тратить свое время и чем рисковать, – отрезал Ральф.

Брат отказывался показать ему бумаги, и это могло означать, что их просто не существует. Если только парламент за эти годы не принял закона, по которому земли долго отсутствующего родственника могут перейти к родственнику присутствующему. Граф боялся его, значит, лгал и не был уверен в себе и своей правоте. Под чью музыку он пляшет ныне, его безвольный братец?

– Я сам решу, – повторил Ральф, – а ты тем временем постарайся что-то сделать для сэра Уильяма. Это в твоих силах.

– Я думал о том, как помочь твоему тестю. – Генри пожевал щеку, отсутствующим взглядом уставившись на так и не доеденный кусок мяса. Последнее время у него совсем не было аппетита.

– Я поговорю с нужными людьми. Но все так боятся Генриха, что я ни в чем не уверен. Да и дело смутное… Зачем Бальмеру нужен был этот комиссар? Треклятая глупость!

Плечи его вздрогнули.

– Этот мятеж… Бунт добрался и до Нортумберленда…

– Да, на пути из Корбриджа я едва избежал встречи с целой командой вооруженных йоменов, хорошо, что у меня выносливый конь, а то бы не поздоровилось, – бросил Ральф, вспомнив их с Бертуччо гонку от преследователей. Хотя на пути он попал еще в одну переделку. Он невольно ухмыльнулся, вспомнив Мод, разгневанную, потрясающую кошелем с соверенами.

– Чему ты улыбаешься, Ральф? – В голосе брата звучало возмущение.

– Неважно, Генри. А попробуй-ка ты устроить мне свидание с сэром Уильямом. У тебя же есть ходы в Тауэр, милорд?

– Ральф, ты просто берешь меня за горло. – Генри схватился за упомянутое место, словно на самом деле почувствовал руки брата, сжимающие его. – Я же сказал, что сделаю все, что смогу, но не так быстро, как бы ты желал. Ты совсем не изменился, столь же порывист…

Граф замолчал, обернувшись на звук открывающейся двери, в проеме которой появился мажордом.

– Простите, сэр, но вам передали письмо, это срочно…

– Что еще там? – граф махнул рукой, призывая слугу подойти и подать сложенный вчетверо лист бумаги.

Пробежав написанное глазами, он побледнел, суетливо затолкал записку за отворот рукава.

– Дела, Ральф, дела… При дворе столько обязанностей, король держит меня здесь. Ты же помнишь ту историю… – Он сделал скорбное лицо, печально закатив глаза. – Кстати, твоя жена, дочь Бальмера, ты видел ее? Выросла девочка? Стала хороша, нет?

– Нет, не видел, – отрезал Ральф. – Она покинула Боском, уехала на север, к родственникам.

– Умно, очень умно, – протянул Генри, снова принимаясь за замученный им кусок оленины.

Ральф вскоре покинул дом графа Нортумберленда, зная немногим больше, чем когда входил в него. Затеплившееся было в первые мгновения встречи братское чувство почти исчезло, чадя потухающими углями. Он направил рыжего в сторону Темзы, проехав мимо узорчатого фасада Лиденхолла, мимо рыночной галереи, еще кипящей предвечерней городской жизнью, столь далекой от него, и углубился в короткие переулки, оглядываясь вокруг, узнавая и не узнавая лондонские улицы. Слева проплыла церковь со шпилем, перед входом во дворе вытянулся крест-распятие. Ральф свернул на запад, проехав через суетливый Чипсайд в сторону Ньюгейта. На углу оживленной улицы придержал рыжего, пропуская богатый экипаж, громыхающий по камням новой мостовой, и пытаясь сориентироваться в направлении.

Вторым человеком после брата, которого Ральфу хотелось найти, был сэр Мармадьюк Скроуп – с ним они тесно сошлись, когда вместе воевали во Франции. Ральф ничего не знал о нем все эти годы, но помнил, что Скроуп рассказывал о доме в Лондоне, принадлежащем его семье. На поиски этого дома и отправился Перси. Наудачу, без особой надежды на успех, но фортуна оказалась благосклонна – старый особняк на Оулд Бейли бодро дымил трубами, а привратник сразу открыл ворота, когда Перси потребовал сообщить хозяину дома, сэру Мармадьюку Скроупу, о своем прибытии.

Скроуп, почти такой же, каким был давным-давно, лишь немного плотнее и внушительнее, вышел ему навстречу.

– Сэр Мармадьюк! Скроуп! Да будет благословенна дорога, что привела меня к вам! – взревел Ральф, не пытаясь скрыть радости от встречи.

– Сэр Ральф Перси? Перси?! Неужели это вы, друг мой? Живой! Глазам не верю! – удивление на лице Скроупа сменила улыбка. Он шагнул к гостю, с которым некогда воевал плечом к плечу.

Как славно было почувствовать крепкое мужское объятие друга, особенно после встречи с братом. Какая удача, что сэр Мармадьюк здесь, в Лондоне!

– Не ожидал так легко найти вас, Скроуп. Я жив и вполне здоров, как видите. А вы, что у вас? Столько лет прошло, – Ральф с удовольствием разглядывал приятеля.

На красивом, холеном лице сэра Мармадьюка не было ни морщинки, его голубые глаза по-прежнему ярко блестели, разве чуть потемнели некогда очень светлые, почти льняного цвета волосы. Тринадцать лет назад Скроуп считался франтом и теперь не изменил своим привычкам, о чем свидетельствовали расшитый шелком желтый дублет, дорогое кружево рубашки, синий джеркин, украшенный множеством складок.

Как и в доме брата, Ральф невольно вспомнил о своем походном виде и так же отринул эту мысль – он-то никогда не был щеголем.

– В моей жизни нет ничего особо примечательного, – тем временем говорил Скроуп, приглашая Перси пройти в зал. – Служу у лорд-канцлера одним из его многочисленных секретарей.

Он подвел приятеля к столу, вокруг которого вскоре засуетились слуги, выставляя кувшины с вином, блюда с холодным мясом, жареной рыбой, устрицами и овощами, круглыми булочками матичетс[50] и пирогами.

– Служба необременительная и неприметная. Последним я особо доволен, потому как в наше время опасно быть на виду. – Скроуп усмехнулся, разлил золотистый херес в серебряные кубки. – Выпьем, дружище! За встречу! И за то, что вы живы и здоровы!

Он опустошил кубок, вновь подлил вина себе и гостю и с любопытством посмотрел на Ральфа.

– С нетерпением стремлюсь услышать ваш рассказ, Перси. Вы исчезли тогда, под Руа… Я долго надеялся, что вы живы и рано или поздно объявитесь, но вы исчезли, и я поверил – был вынужден поверить! – этим проклятым разговорам о вашей гибели. Куда вы пропали? И где вас столько лет носили черти, Перси?

Воспоминания нахлынули волной, словно все, что случилось тогда, осенью 1523-го[51], произошло не тринадцать лет назад, а лишь вчера. Воспоминания, которые обрывались в сырой осенней ночи.

– Я очнулся в лесу, раненный, – Ральф пожал плечами. – Полз, куда не знаю сам. Снова очнулся уже в одном доме. Провалялся в постели почти месяц. Потом услышал, что наши застряли под Парижем, но не стал возвращаться в армию. Сел на судно в Кале и отправился в путь, на все эти годы. Перед вами, Скроуп, сидит дезертир и пират.

– В то, что вы пират, Перси, я охотно поверю, – усмехнулся сэр Мармадьюк, – а что дезертир… Бросьте! После Руа, когда мы стояли возле самого Парижа, ждали обещанного подкрепления и приказа на штурм, грянули холода. Мы гибли там, черт побери, на этом морозе! Солдаты начали разбегаться, подкрепление так и не подошло, мы отступили, а в итоге Саффолк[52] распустил армию. Так что никакого дезертирства – все по повелению и на благо. – Он многозначительно закатил глаза. – Кстати, тогда я обморозил два пальца и чуть их не лишился.

Сэр Мармадьюк пошевелил пальцами, словно решил убедиться, на месте ли они, щелкнул ими – в перстне сверкнул яркой синевой драгоценный камень. Скроуп наклонился к Ральфу, глянул в упор.

– И не помните, кто вас ранил!

– Не помню, – сказал Перси. – Понятия не имею, что случилось.

Он замолчал, вновь безнадежно пытаясь – в который раз! – вспомнить хоть что-то из той ночи под Руа, которая едва не стала последней в его жизни.

– Ночью французы, похоже мародеры, небольшим отрядом пробрались в наш лагерь, – сэр Мармадьюк откинулся на спинку кресла, задумчиво повертел печатку на мизинце. – Они убили несколько солдат, в том числе вашего оруженосца, прихватили с собой их вещи и так же тихо ушли. Мы обнаружили это лишь утром. Вас среди убитых не было, все решили, что вы попали в плен. Мы еще наступали, о дезертирстве никто не помышлял, поэтому такой вопрос и не возник, да и никто не мог так о вас подумать. Ну а потом началась эта неразбериха под Парижем. – Скроуп махнул рукой. – Ваши вещи тоже пропали, остался только меч. Видимо, в темноте не заметили. Я его подобрал и сохранил. Это фамильный, вашего отца?

Ральф слушал Скроупа, изумляясь все больше и больше. Своим рассказом тот словно добавлял потерянные осколки к разбитому когда-то сосуду. Тогда, очнувшись в доме молодой трактирщицы, он мучительно вспоминал, что же с ним случилось, расспрашивал добрую женщину, которая также ничего толком не могла ему рассказать, кроме того, что нашла его в лесу полуживого, с кинжалом в спине. Дублет, что был тогда на нем, так и не смогли отчистить от пропитавшей его крови. А потом, через месяц, когда страшная рана затянулась и он, набравшись сил, смог вставать и передвигаться, добрая вдова долечила его известным способом. Ральф еще на месяц забылся в горячих объятиях пылкой француженки, уже не пытаясь выяснить истину. Он не стал рассказывать эти подробности. Возможно, в другой раз, сейчас было важнее попытаться собрать осколки. И меч… У Ральфа даже сжалось горло, когда он услышал об отцовском мече.

– Скроуп, дружище, вы сохранили мой меч?!

Нетерпение увидеть фамильный клинок охватило его. Он опустошил кубок с вином, даже не заметив, как сделал это.

– Сохранил, – сэр Мармадьюк встал, прошел к дальней стене, где висело оружие, снял узорчатые ножны. – Вот, возьмите, Перси.

Ральф сжал прохладный металл эфеса, осторожно, словно боясь спугнуть что-то, повисшее в воздухе, вытянул меч из начищенных ножен, прикоснулся губами к тронутой чеканным узором стали. Ему показалось или влага действительно наполнила глаза? Вернув меч в темноту ножен, он столь же осторожно положил его на стол.

– Вы помнили обо мне все эти годы, – глухо сказал он. – Несмотря на то, что считали погибшим…

– Я хранил этот меч как память. Черт, Перси, вы же не были для меня просто знакомым, вы были другом. И видите, все же не зря я сберег ваше оружие, – сэр Мармадьюк поднял кубок. – За воскрешение из мертвых, дружище!

Они выпили, Скроуп грохнул пустым кубком о столешницу и крикнул слуге, чтобы принесли новый кувшин с вином.

– Почему вы не подавали о себе вести? Или у вас были причины держаться подальше от родного острова?

– Я не был в Англии, хотя не раз проходил на корабле мимо ее берегов. Если у нас будет время и вы захотите послушать рассказ о моих странствиях, я к вашим услугам, – улыбнулся Ральф. – Тогда во Франции, оправившись от раны, я не хотел возвращаться сюда. Что ждало меня в Англии? Обвинение в дезертирстве, жена семи лет, ссора с братом… А я был молод, мечтал увидеть свет. На беду или удачу, мне встретился человек, который так увлек меня мыслью о плавании, что я не смог устоять.

– Дружище, с удовольствием послушаю ваши рассказы, – сказал Скроуп и, посерьезнев, добавил: – Я должен был отдать ваше оружие графу Нортумберленду, но не сделал этого. Сам не знаю почему. Хранил этот меч в нелепой надежде, что когда-нибудь смогу вручить его лично вам.

Он потянулся, хлопнул Перси по плечу, будто желал удостовериться, что его друг жив и невредим, и вновь уселся в свое кресло.

– Хорошо, что вы не отдали меч брату, – сказал Ральф. – Он ни за что не вернул бы мне его.

Скроуп помолчал, ожидая, пока слуга водрузит на стол блюдо с запеченными куропатками и бараньей ногой, только снятой с вертела.

– Закусывайте, дружище! – Он ловко нарезал куски мяса, положил на блюдо перед гостем.

Ральф с наслаждением принялся за еду, сэр Мармадьюк наполнил кубки вином и, подождав, пока его гость утолил первый голод, сказал:

– Перси, я помню, вы рассказывали, что поссорились с братом. Но прошло столько лет… Надо забыть старые обиды. Вы навестите графа? Он здесь, в Лондоне, и, уверен, будет чертовски рад видеть вас.

– Уже навестил, – усмехнулся Перси и подцепил с блюда еще один кусок превосходно приготовленной баранины. – И братец вовсе не был рад меня видеть.

– Он, верно, чувствует свою вину перед вами. – Скроуп бросил на друга сочувственный взгляд. – Граф, конечно, поспешил, но если он считал вас погибшим, то можно понять его желание заблаговременно позаботиться о наследнике титула – говорят, его сиятельство болен…

Ральф насторожился. Неужели о том, что Генри отобрал его поместье, уже всем известно? И что еще предпринял его хитроумный брат?

– В чем поспешил граф? Объясните-ка поподробнее!

– Я понимаю, что вы расстроены, друг мой. – Скроуп явно смешался. – Уверен, граф уже раскаивается, что поневоле обошел вас в своем завещании. Но вы сами явились тому невольной причиной, ведь вас считали мертвым уже долгие годы.

– Брат знал, что я жив! – рявкнул Ральф, громыхнул кулаком по столу, не в силах сдержать закипевшую от бешеной ярости кровь, вскочил, резко отодвинул кресло, размашисто заходил по залу. – Что там с завещанием? Говорите же, Скроуп!

– В отсутствие прямых наследников граф завещал титул и земли Нортумберлендов королю. Летом его завещание утвердил парламент.

В отсутствие прямых наследников? Ральф едва не повторил это вслух. Генри отдал Нортумберленд королю? Фамильные земли, те, что двести лет назад приобрел его тезка, лорд Генри Перси? Парламент… хотя удивляться тому, что передача наследования была утверждена парламентом, не приходилось! Разве парламент пойдет против короля!

– Подлец! Трус! Мне он побоялся о том сказать!

Ладонь до боли сжала рукоять меча. Ральф был готов тотчас мчаться к брату, чтобы исполосовать его, разрубить на мелкие части. Мало того, что этот негодяй вздумал оттяпать себе Корбридж, так он еще и лишил его законного наследства! Фортуна, протянув палец, отхватила взамен всю руку.

– Святые угодники, Перси, я думал, вы знаете о том. Мне вовсе не хочется настраивать вас против графа, – сказал Скроуп.

Ральф криво усмехнулся. Никто не мог настроить его против Генри больше, чем сам Генри.

– Следовало ожидать, что брат приготовит для меня какой-нибудь особый подарок. Вроде этого. Хотя один я уже получил. Я помчался к себе в Корбридж, едва ступив на берег, но меня не допустили в собственные стены. Чертов Карнаби, наместник его сиятельства, выставил такой караул, что пришлось бы пробиваться мечом.

– Сэр Рейнольд Карнаби? – переспросил Скроуп. – Он занял ваше поместье по приказу графа? Печально… Погодите, а где же ваша жена? Ведь вы были женаты?

– Да, я был женат… я и сейчас женат, правда, если мне покажут пять женщин и спросят: скажи, которая из них твоя, я вряд ли смогу ответить на этот вопрос, – скривился Ральф.

– Вы так и не видели свою жену с тех пор? – сэр Мармадьюк покрутил головой. – Зная вас, Перси, ничему нельзя удивляться, но я удивлен, признаться. Где же она? Она жила в вашем замке?

– Все это время она жила с отцом. Я заезжал в Линкольншир, в поместье ее отца, но жену там не застал. Она уехала, спасаясь от мятежников, куда-то в Дарем, к родственникам. Но там, говорят, тоже неспокойно.

Ральф вдруг впервые подумал, что его жена могла, так же как и леди Вуд, попасть в руки разбойников и… погибнуть.

– Все в руках божьих, дорогой друг, все в его руках. Нам остается только молиться и надеяться на лучшее, – пробормотал Скроуп.

– Более того, мой тесть, сэр Уильям Бальмер, арестован и помещен в Тауэр по обвинению в убийстве королевского комиссара. Узнав об аресте тестя и о том, что брат в Лондоне, я направился сюда. Встреча с братом, как вы понимаете, прошла не слишком дружественно. И я даже не знаю, с чего начать, – Ральф вздохнул. – Попробую выяснить, что с сэром Уильямом.

– Вам нужен надежный барристер, друг мой, – задумчиво произнес сэр Мармадьюк. – И деньги. Я могу ссудить вам нужную сумму.

– Благодарю, Скроуп, мне есть чем заплатить, но я так далек от этих дел, с бумагами и интригами…

– Я знаю пару хороших барристеров в Лондоне. И сам попробую что-нибудь выяснить о вашем тесте, – сообщил сэр Мармадьюк. – Пожалуй, напишу для вас записку к одному из них.

– Скроуп… – сказал Ральф. – Я не могу просить вас о помощи, все слишком сложно и опасно. Если вы будете держаться подальше от меня, я пойму. Вы и так сделали для меня слишком много, – он провел рукой по ножнам меча, лежащего на столе.

– Вам даже не нужно просить меня, Перси. Просто скажите, что надо сделать. Мне очень жаль вашего тестя… Да, я слышал, кто-то из линкольнширских Бальмеров был арестован и привезен в город. Мне не составит труда переговорить – есть у меня кое-какие связи. Что до вашей жены – будем надеяться, что с нею все в порядке. Но лучше, конечно, жену иметь рядом. И приятно, и спокойно.

Перси усмехнулся шутке Скроупа о жене и подумал о той, которую совсем не прочь был быть заполучить в свою постель еще раз или даже больше. Только вряд ли гордая леди явится в церковь Святой Маргариты, да и не до того ему сейчас.

В зал бесшумно проскользнул лакей, с поклоном положил перед хозяином вчетверо сложенный листок бумаги.

Скроуп развернул записку, прочитал.

– Лорд-канцлер сам вечно в делах и другим покоя не дает. Вызывают на службу, придется поехать, узнать, что им от меня нужно. Но не спешите, Перси, у нас еще есть время допить вино, – добавил он, увидев, что Ральф поднимается из-за стола, взял только что принесенный кувшин и наполнил кубки. – Почему бы вам не поехать к леди Перси?

– Поехать к жене? – Ральф с удивлением уставился на Скроупа. – Зачем? Она у родственников, мне там делать нечего, да и я только сегодня прибыл c севера.

– Ваше присутствие в городе ничем не поможет сэру Уильяму, Перси. Толковый барристер сам справится с этим делом. Вы же, находясь рядом с женой, сможете и уберечь ее в случае чего, да и наконец познакомитесь с ней… поближе. – Скроуп весело усмехнулся и подмигнул приятелю.

Ральф вовсе не собирался уезжать из Лондона, но в словах Скроупа был свой резон. Как ни крути, рано или поздно ему нужно принимать на себя обязанности мужа.

– Я подумаю об этом, – он глотнул вина. – Вероятно, мне так и следует поступить. Завтра же найму барристера.

– Уверен, вы о том не пожалеете. Эх, если бы меня ждала молодая жена, помчался бы к ней, не раздумывая!

– А вы, Скроуп? Помнится, у вас была невеста.

– Женился и быстро овдовел, так и не успев вдоволь насладиться прелестями семейной жизни. Бедняжка была хрупка здоровьем и вскоре покинула меня, переселившись в лучший мир, – сэр Мармадьюк потянулся за кубком с вином. – Раны давно затянулись, Перси, прошло уж более десяти лет. Вас слишком долго не было в Англии, мой друг.

– Что правда, то правда, – кивнул Ральф. – И за это время вы не подыскали себе новой жены?

– Холостая жизнь также имеет свои преимущества, – рассмеялся Скроуп. – Впрочем, в наши годы пора обзаводиться наследниками, так что придется мне вскоре заняться поисками матери моих будущих детей.

Когда вино было допито и Ральф собрался уходить, Скроуп написал для него записку к адвокату и, передавая ее, сказал:

– Не хотите ли перебраться из гостиницы ко мне? Я был бы счастлив разделить с вами пищу и кров, и в доме моем довольно места. Вы здесь желанный гость, друг мой!

– Спасибо, дружище. – Перси был благодарен, но он привык быть хозяином самому себе.

– Я остановился во вполне приличной гостинице, – сказал он. – Да и недолго там пробуду. Вы же сами посоветовали поехать к жене.

Скроуп хохотнул и хлопнул Ральфа по плечу.

– Решайте сами, друг мой, но я на вашем месте поспешил бы увидеться с женой… И знайте, что в любое время дня и ночи двери моего дома для вас открыты. Скажите, где вы остановились, чтобы я знал, где найти вас при надобности.

– В «Белом олене» на Финч-лейн. Я остановился под именем Кардоне, живу последние годы под этим прозвищем. Но не беспокойтесь, я сам еще не раз загляну к вам.

С этими словами Ральф ответно похлопал приятеля по плечу, подхватил возвращенный ему отцовский меч и отправился восвояси.

Сыт, пьян, обуреваем противоречивыми, как перекисший эль в дубовой бочке, чувствами, сэр Ральф Перси вернулся в гостиницу «Белый олень», когда уже совсем стемнело. Улицы Лондона опустели, накрапывал мелкий холодный дождь. Лишь крики фонарщиков да шаги редкого прохожего или стук копыт запоздалого всадника нарушали тишину города, засыпающего, уходящего в ночную жизнь.

Поставив рыжего в тесноватую конюшню, он прошел через шумный обеденный зал, отвергнув предложение метнувшегося к нему прислужника отужинать, и поднялся наверх, грузно шагая по истертым ступеням деревянной лестницы. Наступит ли в его жизни тот час, когда он сможет подняться по лестнице своего дома и войти в свою спальню, где ждет его… Мод. Ощущение, что она близко, за той дверью – стоит только пройти пару шагов и открыть ее, – было настолько острым, что он даже остановился на галерее, сжав перекладину перил. «Ты просто устал, раздосадован и пьян», – сказал он себе, зачем-то привычным жестом коснувшись эфеса меча, словно собирался отразить атаку невидимого врага.

– Мессер! – Бертуччо вынырнул невесть откуда, из темноты коридора. – Вы припозднились, я уже начал волноваться… Святой Януарий, какой большой город, столько людей, легко запутаться в улицах.

– Ты ездил по городу? – спросил Ральф, проходя в комнату – очередное пристанище на ближайшие дни. Сколько их будет, этих дней?

– Немного ездил, хотел посмотреть да разузнать, что и как, на всякий случай. Заплатил за день вперед хозяину, тот взял шиллинг. Я спросил, за что шиллинг – у вас солома в матрацах и тонкие одеяла, холодно…

В дверь постучали, оборвав рассуждения Бертуччо на полуслове. На пороге появилась молодая служанка с тяжелым медным кувшином в одной руке и тазом в другой.

– Теплая вода для джентльменов, – бодро сообщила она. Трудно было не заметить многозначительный взгляд, брошенный ею в сторону Бертуччо.

– Bambola[53], Кэти, ты есть вовремя, – засуетился последний, переходя на свой чудовищный английский, подхватил из ее рук тяжелый кувшин и с грохотом водрузил его на туалетный стол, стоящий у кровати.

Кэти устроила начищенный медный таз на столе, ловко наполнила его теплой водой из кувшина и обратилась к Ральфу:

– Что-нибудь еще изволите, сэр?

– Ничего больше не нужно…

Она улыбнулась, небольшая щербинка делала ее улыбку удивительно милой. Пухлые губы цвета красных ягод омелы, пшеничная груда волос, уложенных кренделями кос вокруг головы; светлая, словно у благородной леди, кожа; грудь, не стянутая корсетом, вздымающаяся в кайме простого кружева, – все в ней радовало и манило мужской взор.

– Иди, Кэти, – повторил Ральф.

Она блеснула глазами, молвив: «Какой вы суровый джентльмен, сэр!» – и скрылась за дверью, бросив быстрый взгляд сначала на Ральфа, потом на его слугу.

– Как ваши дела, мессер? – спросил Бертуччо, когда за служанкой закрылась дверь.

– По-всякому, – бросил Ральф, грузно опускаясь на кровать, затянутую тяжелым балдахином. Раздеться и спать… Он снял ножны, скинул джеркин, расстегнул дублет и стащил сапоги. События сегодняшнего дня толкались, пытаясь вытеснить одно другого. Брат, Генри, граф Нортумберленд, более напуганный, чем довольный его возвращением; сэр Уильям, которому грозит казнь, разгневанная леди Вуд… Мод, жена… утраченные земли… Так быть или не быть? Насколько доблестно бесконечно терпеть пращи и стрелы столь неистовой судьбы иль лучше вооружиться против моря бед и в противостоянии покончить с ним? Или погибнуть…*[54]

Он тряхнул головой, словно сбросив невзгоды на время подальше, в темный чулан, плеснул в лицо теплой воды из таза, потянулся, почувствовав привычную резкую боль в спине.

– Проклятье… Берт, там в кошеле есть… мазь.

Сомнительное удовольствие вспоминать вчерашние нежные женские прикосновения к воспаленному рубцу раны, когда по этому же месту скребут грубые шершавые пальцы оруженосца.

– Дьявол, Берт, нельзя ли полегче?

– Мессер, следовало найти кого понежнее, чтобы справиться с этим делом. Вам не понравилась Кэти? О, я так и съел бы ее…

– Пошел ты к дьяволу!

– Что это за мазь, мессер? Вы успели посетить лекаря? Что-то не припомню, чтобы у вас было такое снадобье! О, и какой зверек укусил вас в шею?

– Посетил… чертова лекаря! – рявкнул Ральф, невольно дотронувшись до ссадины от укуса, и спешно натянул рубашку. – Ступай, Берт, я хочу спать!

Бертуччо ухмыльнулся, собрал разбросанные вещи хозяина и уселся на табурет, как ни в чем не бывало разглядывая меч Перси, что лежал возле кровати.

– У вас новый меч?

– Да, Берт, расскажу позже…

– Хм… странная вышла история, мессер…

– Какая еще история?

– Соверен…

– Какой еще соверен? Ты, кажется, говорил про шиллинг!

– Нет, не тот… Сегодня, когда вы отправили меня проводить донну к воротам…

– И? – нетерпеливо прервал его Ральф.

– Гнедая леди захромала, я посмотрел ее копыто и нашел там, что бы вы думали? Соверен, золотой соверен! Словно дорога к Лондону выложена соверенами.

– И что, diablo?

– Да то, что леди отдала этот соверен мне и сказала, что он – ваш! Вы потеряли золотой в подкове, мессер!

С этими словами Бертуччо разжал кулак, на его ладони поблескивал золотой. Неаполитанец ловко подбросил монету, глаза его смеялись. Ральф перехватил монету в полете, раскрыл ладонь – орел!

– Получишь шиллинг за усердие… мерзавец!

– Какая щедрость, мессер Кардоне!

– Ты свободен, Берт! Я устал!

– И это еще не все, сэр.

– Что еще?

– Леди Вуд…

– Кажется, о леди Вуд все сказано?!

– Не совсем, вам будет интересно услышать, – черные глаза Бертуччо плавились от удовольствия.

– Не уверен в этом! Дева Мария, да говори же наконец!

– Леди подняла одну вещь, оброненную вами. Но не вернула ее, как этот соверен.

– Какую еще вещь? – рявкнул Ральф, уже понимая какую.

– Ту, что вы потеряли, мессер… Не гневайтесь так. Позвать Кэти? Вы очень нравитесь ей, мессер!

– Basta! Зови… – коротко бросил Ральф.

Он проснулся рано. Сквозь сердечки, вырезанные в ставнях, пробивался жидкий свет сумрачного осеннего утра. Ральф сел на кровати, мрачно оглядев полутемную комнату. Такого с ним давно не бывало… Чертыхнувшись, он вспомнил свои сны и Кэти, явившуюся к нему вечером, чудесную, как французская булочка бриошь, и чем-то напомнившую ту его давнюю спасительницу. Прелестная ветреница Кэти, которая вскоре покинула комнату в полном недоумении и, вероятно, сочувствии к сложностям столь видного джентльмена. А джентльмен, когда за нею закрылась дверь, вмял кулак в набитый соломой матрац, словно сражался с невидимым врагом – сероглазой девушкой, крест-накрест прижавшей руки к маленькой нежной груди. Она не отпустила его и во сне, устроившись рядом на грубой простыне, обманчиво близкая, но ускользающая из рук. Он, то поминая чудовищ всех стихий, то униженно моля, пытался схватить ее и не мог, закончив тщетную погоню одиноким бесплодным исходом.

Ральф выбрался из-под тощего шерстяного одеяла, оделся, разбудил Бертуччо и приступил к исполнению планов. Пришел новый день, он требовал действий и решений, и в нем не было места мыслям о чужой жене, случайно встреченной в пути.

По счастью, ни счастье, ни горе не чрезмерны, мы не верхи на колпаке Фортуны, но также не низы ее подошв – мы где-то на полдороге к талии или в самой сердцевине ее милостей.* Будь сэр Ральф Перси поэтом или философом, ему, возможно, и пришла бы в голову подобная мысль, когда он покинул контору барристера, Роберта Боуза, адвоката из Грейс-Инн.

Законника, которому Скроуп адресовал выданную Ральфу записку, не оказалось на месте, и Перси ткнулся в соседнюю дверь, где, судя по вывеске, также обитал служитель права.

Ему повезло не только с тем, что он, по счастливой случайности, попал к одному из молодых героев Грейс-Инн, тех, кого в просвещенный шестнадцатый век величали людьми мира, кто, унаследовав традиции английского права, пытался не сбиваться с пути справедливости и образованного разума, но и в том, что Роберт Боуз был третьим сыном сэра Ричарда Боуза, главы одной из влиятельных семей Дарема, и когда-то в юности пути северян Ральфа и Роберта пересекались. Они узнали друг друга и даже предались – правда, за неимением времени коротким – мальчишеским воспоминаниям и выразили взаимную надежду на будущую встречу не только в качестве адвоката и клиента, но и как добрых знакомых.

Затем Ральф поведал Боузу историю, происшедшую с его землями.

– Брат ссылается на мое долгое отсутствие в Англии, якобы давшее возможность его адвокатам опротестовать волю нашего отца, – сказал он, – но такого пункта в завещании не было, насколько мне известно.

– Кто унаследовал бы поместье в случае вашей гибели? – спросил Боуз.

Ральф вспомнил условия брачного контракта с Мод Бальмер.

– Кажется, все должно было отойти моей жене и нашим детям.

– Таким образом, собственность в любом случае не возвратилась бы к графу Нортумберленду? – Боуз задумчиво покрутил в руке перо, которым делал пометки по делу Ральфа. – А единственным условием для получения этих земель, как вы говорите, был ваш брак с Мод Бальмер?

– Именно так, – кивнул он.

– Сэр Ральф, мне нужны все бумаги, связанные с передачей вам Корбриджа, – копия завещания, брачное свидетельство и документ на право владения поместьем.

– Diablo! – Ральф озадаченно уставился на Боуза. – Я достану их! И привезу в ближайшее время.

Уезжая во Францию, он оставил их у тестя, в Боскоме.

– Договорились, сэр, – кивнул адвокат и добавил: – Понадобится решение суда – если оно есть – по делу о присуждении вашей собственности графу.

– Я достану и этот документ! – заверил Боуза Ральф.

Если его не прельщала мысль ехать на север за женой, то ради Корбриджа он готов был вновь отправиться в путь.

– И простите за столь личный вопрос, но, по вашим словам, вы уехали из Англии тринадцать лет назад и вернулись недавно…

– Именно так, – Ральф нахмурился, не понимая, к чему клонит адвокат.

– В каком возрасте вы вступили в брак с леди Перси?

– Мне было… семнадцать лет, а ей – семь.

– И все это время вы не виделись с женой?

Ральф призвал на помощь все свое терпение.

– Нет, меня же не было здесь все эти годы.

– И после свадьбы, и по достижении леди Перси брачного возраста, у вас с ней не было… – барристер на мгновение запнулся, – не было супружеских отношений?

– Какие еще отношения?! – взревел Ральф. – Я же не мог… Когда я уезжал, она была еще ребенком! И с тех пор я не видел ее!

Адвокат удовлетворенно кивнул.

– Основные выводы я смогу сделать только после ознакомления со всеми документами, но кое-что могу сообщить вам уже сейчас, – продолжил он, словно сплетая сеть с ровными ячейками слов. – Вы женились тринадцать лет назад и уехали, не вступив с женой в супружеские отношения по причине ее малолетства. Следовательно… – Боуз сделал внушительную паузу. – Следовательно, брак ваш не был консуммирован[55] и не может считаться свершенным. Боюсь, в том числе этим обстоятельством мог воспользоваться ваш брат, чтобы на законных основаниях отсудить вашу собственность.

Ральф онемел. Все оказалось так просто и очевидно, но, хотя эта очевидность лежала на поверхности, он не смог сам додуматься до нее. «А Генри додумался, – со злостью подумал он, – в то время как я ловил попутный ветер в паруса…»

И совсем некстати вспомнил, что невольно помог неспособному мужу Мод, леди Вуд, консумировать его брак, вместо того чтобы узаконить свой собственный, с Мод Бальмер.

– После того как вступите в супружеские отношения с женой, – плел свою сеть Боуз, – вы сможете требовать у графа исполнения воли вашего покойного отца и возврата своих земель. В данном случае закон будет уже на вашей стороне. Если, конечно, это единственный повод, благодаря которому граф Нортумберленд смог получить вашу собственность.

Одновременно озадаченный и ободренный тем, что сообщил ему успешный знаток весьма затейливой буквы английского закона, Ральф перешел к делу сэра Уильяма, рассказав все, что знал, о судьбе Бальмера. Боуз не стал обнадеживать его благоприятным исходом, прямо предположив, что дело сложное, особенно потому, что в нем замешана политика – такие совпадения на руку тем, кто готов поживиться на чужих невзгодах, – но пообещал сделать все, что будет в его силах. Он вызвался устроить для Перси скорое свидание с тестем с помощью двух широко известных муз – Мошны и Протекции. Первая была во власти сэра Ральфа, общение со второй взял на себя Боуз.

Адвокат энергично взялся за дело – ему удалось быстро, тем же утром, найти лазейку в Тауэр, и, когда часы пробили полдень, Перси вступил в стены крепости, которая никогда не держала обороны, зато стала главной тюрьмой для почетных узников, а для многих из них – последним пристанищем. Его тесть, сельский дворянин, сэр Уильям Бальмер, удостоился весьма сомнительной чести попасть в столь высокородную компанию – Иаков Шотландский и Иоанн II французский, Карл Орлеанский, последний Ланкастер, Генрих VI, тауэрские принцы, сэр Томас Мор, который так и не принял присягу, за что лишился головы[56], были далеко не последними в списке узников крепости Вильгельма Нормандца.

Ральф шел следом за молчаливым тюремщиком, который, не оборачиваясь, углублялся в бездну сводчатого коридора. Поворот, другой – и коридор вдруг сузился и оборвался ступеньками, ведущими вниз. Тюремщик вставил факел в кольцо, торчащее из стены, загремел ключами, открывая решетчатую дверь. Отошел к стене, вопросительно взглянув на Ральфа. Тот отстегнул ножны меча и подал стражнику, затем вложил в его руку приготовленные монеты и вошел в небольшую камеру, освещенную лишь жалким светом из узкого окна под низким потолком да отблесками факельного огня. Человек, сидевший на топчане в углу камеры, поднялся навстречу, сделал несколько шагов и остановился, сощурился, всматриваясь в его лицо.

– Сэр Уильям… – начал Ральф, пытаясь рассмотреть знакомые черты в давно покинутом человеке. Перси страшился увидеть изувеченное тело, но узник, к счастью, оказался цел и невредим. Ему лишь показалось, что сэр Уильям стал меньше ростом, словно стареющий кряжистый дуб, отпускающий тяжелые ветви к земле. Тем не менее низкий голос тестя звучал твердо, несмотря на горестную ситуацию, в которой он оказался.

– Кто вы такой, сэр? Чему обязан вашим появлением? Вы пришли известить меня о дне суда или…

Наивно было думать, что сэр Уильям мог сразу узнать свалившегося невесть откуда зятя, которого не видел чертову дюжину лет, да еще и в полутьме камеры. Загремела дверь – молчаливый тюремщик колдовал над ключами.

– Нет, сэр Уильям, я пришел совсем по иному поводу… Вы не узнаете меня? Я – Ральф Перси, ваш… зять…

– Перси?! – Сэр Уильям прищурился. Трудно было разглядеть в крупном взрослом мужчине черты юноши, за которого некогда выдал свою дочь.

– Перси?!

Он узнал-таки его, своего беспутного зятя, проревел:

– Перси, чтоб тебя черти взяли! Явился, щенок!

Недолго думая, он схватил его за грудки, основательно встряхнул, после чего отпустил и неожиданно и резко двинул кулаком в скулу.

– Моя дочь, твоя жена – где она? С тобой, мерзавец? Ты привез ее в Лондон?

Ральф настолько не ожидал удара, что не успел собраться и отлетел к стене, словно мальчишка, ввязавшийся в первую в жизни драку. Рана отдалась резкой болью, кажется, сэр Уильям одним движением свел на нет все старания леди Вуд. И явно не собирался останавливаться на достигнутом. Побагровев от гнева и сжав кулаки, он наступал на зятя.

Ральф едва успел перехватить его руку, занесенную для второго удара.

– Сэр Уильям! Я здесь не для того, чтобы сводить счеты… И дочери вашей со мной нет! Я был в Боскоме, но она уехала оттуда… Я пришел, чтобы помочь вам… diablo!

– Какие у тебя могут быть со мной счеты, щенок? – Сэр Уильям вырвал руку и потер косточки кулака, не сводя разъяренного взгляда с зятя. – Это у меня к тебе накопился счет! За каждый год твоего отсутствия! За каждую слезинку моей дочери! За каждое твое бесплодное послание с обещанием вернуться! И за то, что я умру, так и не увидев внуков…

На какой-то момент он замолчал, затем с силой ткнул пальцем в плечо Перси:

– Ты хочешь сказать, что Мод не было в Боскоме? Где же ей еще быть?! Ты, мошенник, обманываешь меня! Признайся, ты и не подумал приехать к жене… Зачем ты явился в Тауэр? Чем прогневил свою фортуну, что она шлет тебя сюда, в тюрьму? – он горько усмехнулся. – По какой надобности? Хочешь отказаться от дочери изменника? Разумеется, ведь после моей казни Мод уже не будет наследницей Боскома. Именно это тебя заставило явиться в Англию спустя тринадцать лет?!

– Что там у вас? – послышался хриплый голос тюремщика, и по своду потолка поползли блики огня факела.

– Ничего, разговариваем, – рыкнул Ральф, стирая кровь со скулы, разбитой крепким кулаком тестя. Он выразительно глянул на тюремщика, безмолвно пообещав дополнительный взнос, и тот, кивнув и что-то проворчав, удалился.

– Сэр Уильям, – Ральф старался говорить спокойно, хотя это давалось ему с трудом. – Вы несправедливы ко мне.

Да, он покинул страну много лет назад, но он не забывал ни о жене, ни о тесте. Он отдал сэру Уильяму доверенность на управление землями, и доход все эти годы шел в пользу его дочери, а он, Ральф, присылал ей подарки, очень дорогие подарки.

– Леди Перси нет в Боскоме, – продолжил он. – Я сошел на берег в Дувре третьего октября и сразу же отправился на север, но не нашел в поместье ни вас, ни вашей дочери. Мне сказали, что после вашего ареста леди Перси уехала в Дарем, в Саттон, подальше от мятежа.

– Нет в Боскоме? – В голосе сэра Уильяма все еще звучало недоверие. – Уехала в Саттон-хилл? К Кроунам? Бедная моя девочка… Так что тебе нужно от меня? Зачем явился?

– Зачем?

Действительно, зачем? Убить тюремщиков? Перепилить решетки? Здесь бессилен меч. Ральф привык решать задачи с помощью оружия, но сталь не точит камень.

Сэр Уильям молчал, глядя на него исподлобья. Потянуло холодом и сыростью дня, видимо, где-то открыли дверь, впустив под тюремные своды вольный воздух.

– От вас мне ничего не нужно, – ответил Ральф чуть громче, чем следовало. – Расскажите же, что случилось с вами? Я ведь толком не знаю, что произошло.

– Что произошло… – вздохнув, сказал сэр Уильям, опускаясь на лавку у стены. – Этот чертов Франклин отправился на охоту в мои леса и убил нашего лесничего, Джона Хопкинса, приняв его за оленя. Стрела попала бедняге прямо в сердце. Когда же я высказал проклятому Франклину все, что думаю о его наглости и кривых руках, он ответил оскорблениями, а потом выхватил меч. Пришлось драться с ним, и оказалось, что оружием я владею лучше, – в голосе Бальмера прозвучала гордая нота. – И все бы обошлось, не будь он королевским комиссаром и не начнись в тот же день бунт в Лауте. Прихожане ринулись охранять церковную сокровищницу от разграбления, захватили посланника епископа и подняли колокольный звон. Да и поделом… – Сэр Уильям замолчал, словно испугавшись слов, готовых сорваться с языка.

– Но вы же не были в Лауте и не могли быть зачинщиком… – мрачно произнес Ральф.

– Не был и не мог, но стал, – криво усмехнулся сэр Уильям. – Убил королевского комиссара и в одночасье превратился в бунтовщика и изменника. Меня арестовали и привезли сюда как государственного преступника. Судить будут в Звездной палате[57]. Ты понимаешь, что это означает. Если только не произойдет чудо…

Сэр Уильям обреченно махнул рукой, встал и вновь заходил по камере.

Ральф молча слушал, картина представлялась почти безнадежной. Словно проклятие нависло над семьями Бальмеров и Перси. Если только не произойдет чудо. Или Боуз какими-то путями сможет убедить судей в невиновности обвиняемого, а его усилия не будут разрушены волей короля.

– Если ты действительно хочешь помочь и облегчить последние дни моей жизни, – сэр Уильям потер руками лицо и отрешенно уставился в пол, словно изучая истертые ногами бывших узников каменные плиты, – дай слово, что позаботишься о моей дочери, своей жене… Говорят, мятеж разрастается и может дойти до Дарема. Поезжай в Саттон и увези Мод в безопасное место. К себе, в Эйдон, – замок там неприступен, ты его сможешь оборонять, если бунт перекинется и в Нортумберленд. Или ты… – сэр Уильям замер, уставившись на Ральфа, – собираешься отказаться от жены?

«К себе, в Эйдон…» – Ральф невольно хмыкнул.

– Нет, сэр Уильям, не собираюсь. Какой мне в этом резон? – ответил он. – А Эйдон занят сворой сэра Рейнольда Карнаби, который по каким-то причинам захватил мои земли, те, что я доверил вам, сэр Уильям.

– Резон тебе есть, – мрачно сказал сэр Уильям, взгляд его, обращенный на блудного зятя, потяжелел. – Отказаться от дочери преступника и найти другую жену – с незапятнанными родственниками и большим приданым… И что за чушь ты несешь насчет Корбриджа? Я в прошлом месяце получил отчеты управляющего. С какой стати там вдруг объявился ставленник Нортумберленда?

– Не вам решать за меня, в чем мои резоны, сэр Уильям… при всем моем к вам уважении. Я не мальчик, которого вы можете сунуть носом в его шалости, как это делали прежде. Ваша дочь – моя жена, и у меня нет причины отказываться от нее! И мне не нужно давать вам обещания позаботиться о той, что принадлежит мне по закону и вашему же благословению!

«Причина» возникла перед ним, взглянув серыми, чуть испуганными глазами, но он отогнал, отбросил эту неуместную здесь, среди этих каменных стен, хранящих гнев и слезы, причину.

– И прошу вас, сэр, не бросать мне обвинения во лжи! Если я говорю, что в Корбридже орудуют люди моего брата, значит, это так и есть!

– Вижу, что не мальчишка, – покосившись на возмужавшего зятя, буркнул сэр Уильям. – И нечего кипятиться, Перси. Как я могу верить тебе после того, как ты, вместо того чтобы заботиться о жене, родить детей, шлялся бог знает где?! Ты не словами, ты делом докажи…

Сэр Уильям сел на лавку и хлопнул рукой рядом с собой.

– Присядь и поведай толком, что происходит. Все эти годы я управлял твоими землями и исправно получал доходы. Если бы Нортумберленд начал тяжбу за поместье, я бы о том знал, и ему пришлось бы судиться со мной. Следовательно, его люди заняли Корбридж недавно, не имея на то законных оснований. Ты говорил с братом? Живешь в его доме? Как он объясняет появление на твоей земле своего прихвостня Карнаби?

Ральф опустился на лавку рядом с тестем, помолчал, успокаиваясь.

– Нет, я остановился в гостинице. Не сомневаюсь, что вы хорошо следили за землями, которые имеют отношение не только ко мне, но и к вашей дочери. Говорите, что ничего не знаете о делах графа и Карнаби? Так вот… – И Ральф, не отказывая себе в ругательствах и сочных эпитетах, рассказал тестю о поездке на север, в Линкольншир и Нортумберленд, о вчерашней встрече с братом и сегодняшней – с барристером Боузом.

– Это все, что я знаю, и сам еще не разобрался в том, что происходит, – добавил он в конце.

– Хороши же вы, Перси! – пробормотал сэр Уильям. – Братские у вас отношения! Младший бросает жену и пропадает на тринадцать лет, старший – едва прокричал петух, бросается оттяпывать его земли. Не было Карнаби в Корбридже – иначе я б о том знал. Тебе надо отправляться на север. Заберешь Мод, жена должна быть с тобой…

– Мятеж расползается на север, в Йорк. Возможно, это на руку нам… – Он осекся, вспомнив, что мятеж совсем не на руку узнику Тауэра, сидящему перед ним.

– Мятеж! Что ты понимаешь, мальчишка?! Вроде и повзрослел, а ума нет, раз языком мелешь, – сэр Уильям крепко хлопнул Ральфа по плечу, рука у тестя всегда была тяжелой, в чем зять имел возможность убедиться. – Не мотался бы по свету, не было бы у графа повода заграбастать твои земли.

Сэр Уильям тяжело встал, в несколько шагов отмерил камеру и, дойдя до стены, уперся в нее руками, словно хотел сдвинуть эту преграду.

– Послушай, Перси, – продолжил он. – Вот что я тебе скажу… Вскоре после того как ты уехал воевать, в Боском наведывался граф, твой брат, вроде как с родственным визитом, но что меня удивило и насторожило тогда – он сильно беспокоился и расспрашивал о шкатулке, что ты оставил на хранение. Но я даже не показал ее и не сказал, что она у меня, памятуя о том, что не было от тебя таких распоряжений. А потом, месяц спустя, в дом ночью пытались залезть воры… И вот я думаю: неужто за твоими бумагами охотились?

– Любопытно… Брат искал мои бумаги, – задумчиво произнес Ральф, а подумать было о чем.

Бальмер кивнул, мрачно глядя на зятя.

– Не хочу вставать меж вами, да и не хотел, лишь вот это, – он обвел рукой стены темницы, – оправдывает, потому и говорю то, что было. Когда пошли слухи о твоей гибели, граф приезжал еще раз, скорбел, уверял, что сведения точные. Больше с тех пор не являлся. Когда ты объявился, я послал ему о том весть, но он не ответил. Слышал, что он сильно болен. И что лишил тебя наследства…

– Diablo! – громыхнул Ральф. – Как бы оно ни было, я разберусь со всем этим. Завтра же еду на север, пока есть время. Без его наследства обойдусь, но свое заберу.

– Проклятье! – ответно выругался сэр Уильям. – Эта чертова тюрьма! А я ничего не могу сделать! Ничего!

– Я найду леди Перси и… поступлю по обстоятельствам, – произнес Ральф. – Но что станется с вами, сэр Уильям? Вам следует связаться с влиятельными друзьями.

– Друзья! Что они могут сделать? Кто боится, кто не имеет возможности помочь…

Сэр Уильям еще раз стукнул по стене и, заложив руки за спину, заходил по камере.

– Дарси…[58] Я воевал под его началом в Шотландии в тринадцатом году. Хороший человек, надежный… Но он в опале у Генриха. Я послал ему в Темплхерст записку. Он дружен с лордом Хаксли из Слифорда в Линкольншире. Хаксли как раз в милости у короля. Заносчивый тип и хвастливый, но Дарси он вряд ли откажет… Не знаю, получил ли лорд мое послание.

– Лорд Дарси? Говорят, он уехал в Помфрет[59], – сказал Ральф. – Сможет ли он помочь… Я попытаюсь с ним встретиться.

Сэр Уильям помрачнел.

– Скорее всего, Дарси ничего обо мне не знает, да и не до того ему сейчас. Спасти меня может только чудо.

– Сэр Уильям, чудом могли бы стать очевидцы поединка. Барристер сказал, что нужны свидетели.

Бальмер махнул рукой.

– Думаешь, твой законник открыл истину? Я сразу написал Мод, чтобы она отправила свидетелей в Лондон и оплатила им дорогу. Остается только надеяться, что они в пути, что не побоятся выступить на суде. Но ты же знаешь, даже если подкупить пэров, все будет так, как решит король. И если он убежден, что из-за гибели этого чертова комиссара начался бунт, то…

Он замолчал, сжал кулак, поднял руку и опустил, словно обессилев.

– Если моей дочери нет в Боскоме, она могла не получить моей записки…

– Эту малость я могу сделать для вас сам – заеду по пути за шкатулкой, заодно соберу свидетелей и сюда отправлю, – сказал Перси.

Сэр Уильям кивнул и стянул с пальца перстень.

– Это откроет тебе двери в Боском. Джекоб Смит, мажордом, все знает и приведет тебе нужных людей. В моем кабинете снимается деревянная панель, третья от камина. Это тайник, там и шкатулка твоя хранится, и деньги. Возьми все, что есть. Если земли конфискуют, вы все потеряете. В шкафу найдешь бумаги по Корбриджу, словом, бери все, что сможешь унести. Надеюсь, Мод увезла с собой драгоценности и семейные реликвии. Она девочка сообразительная. Добрая, покладистая. И красивая. На мать похожа… Будешь доволен.

Ральф взял перстень, подержал его на ладони, кивнул и положил в кошель на поясе.

Бальмер хлопнул его по плечу.

– Иди. Удачи тебе в пути! И дай мне знать, что она с тобой, в безопасности. Тогда я умру спокойным… И поклянись, что будешь ей мужем, и хорошим мужем, слышишь, Перси? И больше не оставишь ее. Иначе я тебя с того света достану!

Голос его дрогнул.

– Иди. И передай Мод, моей девочке, что я ее… люблю…

Ральф кивнул, вдруг растеряв слова. Мужчины обменялись взглядами, словно скрепив молчаливый клятвенный союз. Еще пара монет в руку явившегося, словно на зов, тюремщика, грохот запираемой двери – он бросил прощальный взгляд на сэра Уильяма, застегнул ремень с ножнами и зашагал вслед за тюремщиком вверх по лестнице. Свет факела метался по каменным сводам рваными зловещими бликами.

Лодочник оттолкнулся от причала Тауэра и опустил тяжелые весла в мутные воды Темзы. Ральф долго смотрел в сторону уплывающих вдаль мрачных стен тюремного замка, Соляной башни[60], за солеными от крови камнями которой томился в заключении сэр Уильям. Сейчас, когда он воочию увидел тестя, несчастье, боль и отчаяние человека, попавшего в тенета обстоятельств, ставшего разменной картой в политической игре, и судьба его дочери – его, Ральфа, жены – обрели живые формы. Если прежде он думал о них, как думают о лицах на портретах – вроде эти люди существуют и живут, но они словно неживые, не бьются их сердца, и кровь не пульсирует в жилах, они не радуются и не страдают, а лишь смотрят на зрителя с полотен, навсегда застыв в неизменно красивой позе, – то теперь они облеклись для него в плоть и кровь, и маленьким, но существенным доказательством этого стала изрядно ноющая скула с печатью от кулака сэра Уильяма. Фортуна позволила Ральфу коснуться своих запретных прелестей лишь затем, чтобы жестко подтолкнуть к жене, к леди Перси, словно покойный граф, его отец, так желавший этого союза, подал знак оттуда, из своего темного невозвратного далека.

Скроуп был прав – Ральфу нечего было искать в Лондоне. Дела ждали его там, на недавно покинутом севере, – но, прежде чем вернуться в гостиницу и собраться в дорогу, он направил рыжего через Сити, в сторону Вестминстера, спеша к концу обедни. Когда-нибудь наступает момент, что нужно помолиться, сказал он себе, и отчего не сделать это там, куда может прийти маленькая леди с серыми глазами, та, что не отпускает его, не хочет отпустить. Он не станет говорить с нею, если она придет, но лишь взглянет на нее, чтобы убедиться, что ничего особенного в ней нет. На свете множество женщин, и одна из них, между прочим, его жена.

Через некоторое время он подъезжал к месту, что объединило два прихода – аббатство и церковь Святой Маргариты, упрямой мученицы. Когда-то давно саксонский вождь Себерт, вдохновленный своим дядей Этельбертом[61], принял христианство и, как это часто бывает, построил новое на обломках старого – разрушил храм Аполлона, возведенный римлянами в западной части Лондиниума, на месте, что называлось островом Терновника, а теперь зовется Вестминстером, и соорудил церковь, посвятив ее Петру, первому апостолу. Это славное дело продолжили его коронованные последователи. Позже рядом возникла и церковь Святой Маргариты Антиохской[62], выстроенная специально для пользования горожан, дабы они не смущали и не отвлекали монахов-бенедиктинцев аббатства от их высоких молитв.

Обедня недавно закончилась, церковный зал, пронзенный двумя ажурными арочными колоннадами, покидали последние прихожане. Ральф вошел и остановился в проходе, на виду, не в силах произнести ни слова молитвы. Почти мальчишеское, совсем неуместное в этих стенах, волнение охватило его, когда он начал осматриваться вокруг, ища глазами хрупкую фигурку. Потрескивали свечи, откуда-то из глубины от алтаря раздался голос, громко произнесший несколько слов, – прозвучал и умолк, разбился о каменные своды. Так и не сотворив молитву, Ральф повернул к выходу. Он не спешил, сдерживая себя, и остановился у выхода, охваченный внезапным ощущением, что сейчас она войдет в церковь ему навстречу. Он ждал и даже вздрогнул, когда навстречу действительно вошла… почтенная леди с мальчиком, она прошла мимо, склонив голову, стянутую огромным чепцом, но бросив на него строгий отчего-то осуждающий взгляд.

Вскоре Ральф излишне быстро мчался в сторону гостиницы, проклиная себя всеми знакомыми ругательствами на всех знакомых языках.

– Итак, дорогая леди Перси, или вы позволите мне называть вас кузиной Мод? – Стивен Стрейнджвей потер короткие пухлые ручки, откинулся в кресле и с улыбкой посмотрел на сидящую напротив девушку.

– Да, конечно, сэр, – если в начале своего визита Мод и чувствовала себя не совсем ловко, то теперь благодаря гостеприимному приему в доме родственников немного расслабилась и успокоилась.

– А вы можете обращаться ко мне, как к кузену Стивену, по-свойски, как говорится, а к сестрице моей – кузина Джоанна.

Его сводная сестра леди Уиклиф расположилась чуть поодаль с вышиванием в руках. Она улыбнулась и доброжелательно кивнула гостье.

– Так что же все-таки случилось с нашим дорогим сэром Уильямом? – Стрейнджвей сложил руки на круглом животе и вопросительно посмотрел на новоявленную кузину.

Они сидели в небольшом полутемном зале, под потолком которого в два ряда шли узорчатые подслеповатые оконца, почти не пропускающие свет. Впрочем, на улице уже наступили сумерки, и уголок, где находились гостья с хозяином дома, освещался огнем разожженного камина да несколькими сальными свечами в массивных подсвечниках. Несколько кресел с высокими спинками, небольшой столик темного дерева с бронзовой отделкой, длинная лавка вдоль стены и массивный сундук в углу составляли все убранство этой части залы. На другом конце располагался длинный обеденный стол. Строгая обстановка оживлялась лишь резными деревянными панелями на стенах да висевшими на них потертыми и выцветшими от времени шпалерами с изображением библейских сцен.

До этого Мод виделась со Стивеном Стрейнджвеем только в детстве, но не помнила его и до нынешней встречи не представляла, каков он. Стрейнджвей приходился дальним родственником сэру Уильяму по материнской линии, будучи сыном или мужем одной из его многочисленных кузин. Отец Мод несколько раз встречался с ним во время редких поездок в Лондон, и с его слов она знала, что их родственнику около пятидесяти лет, он рано овдовел, не имел детей, занимал незначительную придворную должность и не располагал большими доходами. Сэр Уильям отзывался о нем как о человеке не слишком большого ума, но обходительном и гостеприимном, и Мод надеялась, что кузен Стивен не откажется принять ее в своем доме, чем-то помочь или посоветовать, к кому обратиться.

– Случилось ужасное недоразумение, – она сжала похолодевшие от волнения руки. – Наш сосед, мистер Молтби, поехал на охоту со своим гостем мистером Франклином…

– Франклин – вы писали – как раз и был тем комиссаром? – уточнил кузен.

– Да, он приехал описывать церковное имущество. Наш сосед пригласил его на охоту, они случайно попали на наши земли и… Словом, Франклину почудилось, что среди деревьев мелькнул олень, он выстрелил из арбалета, но это был не олень, а наш лесничий верхом на лошади.

– Надо же, как бывает, – пробормотал Стрейнджвей и потянулся за элем. – Перепутать лесничего с оленем!

– С лесничим был наш арендатор Джон Потингтон. Он привез его тело в Боском и рассказал, что случилось. Отец ужасно рассердился, поехал к Молтби, и они поссорились…

Мод рассказала, как Франклин в запале вытащил меч и напал на сэра Уильяма, а тот, защищаясь, нанес ему смертельную рану.

– Это была честная дуэль! Все произошло во дворе, при свидетелях.

– Почему же тогда кузена обвинили в измене? – удивилась леди Уиклиф.

– По несчастливому совпадению именно в этот день неподалеку от нас, в Лауте, жители напали на королевского инспектора, – со слезами в голосе сказала Мод. – Поэтому посчитали, что убийство Франклина послужило сигналом для восстания.

Стивен печально покачал головой.

– Плохо дело, – сказал он. – Трудно будет доказать, что сэр Уильям не имел никакого отношения к мятежу.

– Свидетели могут подтвердить под присягой, что Франклин первым напал на отца и его гибель никак не связана с бунтом. Ведь суд выслушает их?

– Непременно выслушает, – поспешил заверить девушку Стрейнджвей. – Но его величество крайне разгневан на мятежников.

– И у меня есть деньги, – добавила Мод, зная, что это весомый аргумент. – Если вы мне подскажете… Я просто не знаю, куда и к кому нужно обратиться, – она с мольбой посмотрела на кузена.

– Х-м-м-м… – Ее собеседник словно уменьшился в размерах, отвел глаза в сторону. Добродушное выражение его лица сменилось испуганно-озабоченным. – Это будет непросто, дорогая кузина, совсем непросто. Я подумаю, что можно сделать, – голос его прозвучал неуверенно. – Слушания, как я полагаю, будут проводиться в Звездной палате, – помолчав, сказал он. – Нужно поискать кого-то, кто занимается этим делом…

«Кого-то, кто не откажется от денег и сможет повлиять на решение суда», – догадалась Мод.

– И еще… Граф Нортумберленд брат моего мужа. Вероятно, можно обратиться и к нему? – спросила она.

– Граф Нортумберленд?! – Стрейнджвей беспокойно заерзал в кресле. – Конечно, вы можете попробовать… Эль, кузина, весьма неплох!

Кузен пододвинул к Мод кружку с элем и, словно давая понять, что разговор на эту тему закончен, стал расспрашивать девушку, как она добралась до Лондона. Узнав о нападении разбойников (случай с солдатами в Кембридже и последующие события Мод благоразумно пропустила), долго сокрушался по поводу беспорядков, творящихся в старой доброй Англии.

Вскоре леди Уиклиф повела девушку в приготовленную для нее комнату, сообщив, что за людьми Мод на постоялый двор отправлен слуга и скоро они все будут здесь.

– У нас тесновато, конечно, но места на всех хватит, да и за ранеными уход будет лучше, чем в гостинице, – говорила Джоанна, поднимаясь с Мод на второй этаж, где располагались спальни.

В отличие от своего пожилого, низенького и пухлого сводного брата кузина была еще не старой дамой, худенькой, темноволосой, со следами былой красоты на изможденном заботами или переживаниями лице. Она очень приветливо приняла Мод и, казалось, была готова все сделать, лишь бы гостья чувствовала себя хорошо и уютно в их доме.

– Бедняжка, так вам сочувствую, – она завела девушку в комнату, где стояла низкая кровать с темным тяжелым пологом. – Натерпелись вы в дороге и за отца своего беспокоитесь… Братец мой вряд ли что-то для вас сможет сделать, но у нас сегодня – по случаю вашего приезда – гости. Послали за ними, как получили от вас записку.

Джоанна рассказала, что среди гостей будет сэр Ричард Уотсон, у которого есть связи среди адвокатов, и посоветовала девушке к нему обратиться.

– Он внимательный человек, сведет, с кем требуется. Конечно, на законников придется потратиться – от лишних денег никто из них не откажется, но дело того стоит.

Оставшись одна, Мод устало опустилась на край кровати, чувствуя себя одинокой и беспомощной в этом мире, которым управляли мужчины и где все делалось только ими и зависело от них. На кузена, как она поняла, не стоило рассчитывать, да и его знакомые вряд ли обеспокоятся судьбой ее отца.

И опять вспомнила Кардоне, бесстрашного рыцаря, который ворчал, злился, но делал для нее все, что было необходимо. Возьмись он за дело отца, непременно добился бы успеха, даже если для того ему пришлось бы пройти сквозь стены Тауэра или предстать перед самим королем. Увы, Кардоне не было рядом, и Мод никогда – никогда! – не простит ему тех ужасных слов, что он сказал ей на прощание. А если и простит, все равно они больше никогда не встретятся.

«Я тоже вела себя не лучшим образом», – признала она.

Сейчас ей было трудно восстановить в памяти подробности их ужасной ссоры – все перемешалось от обиды и горечи. Но одно она знала точно – он изменился, когда получил свое вожделенное вознаграждение. Почему он отказался от денег? Чтобы насмеяться над нею, оскорбить ее? Но зачем? Он мог взять деньги, попрощаться и уехать, а вместо этого затеял ссору, будто искал повод, чтобы расстаться со своей случайной попутчицей, той, с которой провел две ночи, хотя она ничего не требовала и ни о чем не просила. Он умчался, бросив ее одну посреди дороги, а затем вдруг прислал своего слугу, словно хотел загладить свою грубость. Или показать, что она не может обойтись без его помощи? Мод искала ответы на все эти вопросы и не находила их.

Перед несколько задержанным обедом кузен представил Мод своих гостей. Выслушав историю ее отца, сэр Ричард Уотсон, высокий, очень худой джентльмен порекомендовал ей обратиться к некоему барристеру, весьма известному в определенных кругах. Крупный краснолицый мистер Джеймс Риверси взялся переговорить со знакомыми придворными, чтобы, по его словам, выведать обстановку.

Третий гость, сэр Мармадьюк Скроуп, приехал лишь к середине обеда. Он оказался самым молодым из присутствующих джентльменов, лет тридцати с небольшим. Изысканно одетый, красивый и статный мужчина, с яркими голубыми глазами, волнистыми белокурыми волосами, он сразу привлек внимание Агнесс. Компаньонка с заметным оживлением посматривала в его сторону, улыбалась ему и заводила разговор при каждом удобном случае. Сэр Мармадьюк, казалось, оставался равнодушным к чарам миссис Пикок, хотя был с ней неизменно любезен. Куда больший и нескрываемый интерес он проявил к Мод, едва их представили друг другу. Несколько бесцеремонно, как показалось девушке, сэр Мармадьюк оглядел ее с ног до головы, а все время, пока они сидели за столом, Мод ловила на себе его изучающие взгляды, и это смущало ее.

В том настроении, в каком она пребывала, более всего ей хотелось уединиться в своей комнате, поплакать и помолиться. Вместо этого ей приходилось сидеть с гостями, слушать разговоры, отвечать на вопросы, улыбаться – словом, вести себя, как подобает воспитанной леди, несмотря на то, что отец ее томится в тюрьме в ожидании смертного приговора, а возлюбленный бросил, оскорбив и унизив.

Беседа тем временем все более оживлялась благодаря сытной еде, крепкому элю и обилию волнующих новостей, главное место среди которых занимал мятеж в северных графствах.

– Какие-то монахи распускали слухи, будто все церкви будут разрушены, крещение и венчание обложены налогом, – говорил Риверси, отрезая себе внушительную часть свиной ноги. – Мятежники убивают тех, кто отказывается приносить им клятву.

– На год приостановлена прокламация для суконщиков[63]. Надеются, что они теперь не примкнут к бунтовщикам, – сообщил Стрейнджвей.

– Лорд Дарси просил у короля помощи, когда в Йоркшире только-только начиналось…

– Его величество тогда был занят событиями в Линкольншире, да и не слишком он доверяет Дарси, – доносилось с конца стола, где сидели сэр Мармадьюк и сэр Ричард.

– Очень сложное положение, я так беспокоюсь, – шепнула Джоанна Мод. – Все боятся… Едва пришли известия о восстании, леди Мэри и леди Элизабет[64] были привезены к королю. Стивен рассказывает, что мадам Мэри сидит за столом напротив королевы, и салфетку во время мытья рук ей подают сразу после их величеств.

Старшая дочь короля считалась незаконнорожденной из-за аннулированного брака ее матери с Генрихом, но, видимо, ввиду опасности, а также отсутствия других наследников у короля, ей стали воздаваться почти королевские почести. Впрочем, Мод мало интересовали придворные сплетни, ее ужаснули размеры мятежа, из-за чего положение сэра Уильяма в свете этих событий выглядело еще более отчаянным.

Когда все наконец встали из-за стола и перешли в другой конец зала, к Мод и Агнесс подсел сэр Мармадьюк.

– Наслышан о ваших невзгодах, леди Перси, – без обиняков заявил он, – и постараюсь сделать все возможное, чтобы помочь вашему отцу избежать несправедливого приговора.

– Благодарю вас, сэр. Вы действительно… – Мод запнулась, не зная, как расценивать услышанные слова – как простую любезность или нечто большее.

Сэр Мармадьюк словно прочел ее мысли.

– Я ратую за справедливость, леди Перси, – сказал он. – Виновные заслуживают наказания, но безвинные не должны страдать от произвола законников. Не скажу, что я бросаюсь на выручку каждому – это было бы неправдой, но Стрейнджвей относится к числу моих близких друзей, я хочу помочь ему и его родным, оказавшимся в сложной ситуации.

Агнесс, бросив кокетливый взгляд на джентльмена, воскликнула:

– Как это мило с вашей стороны, сэр! Миледи, бедняжка, совсем извелась от беспокойства за сэра Уильяма!

– Я приложу все старания, чтобы успокоить ее, – учтиво отозвался Скроуп и вновь посмотрел на Мод.

– У меня есть влиятельные знакомые, кроме того, служу я у лорд-канцлера Кромвеля и при возможности непременно обращусь к нему. Но прежде мне надо узнать подробности происшедшего.

Ободренная словами сэра Мармадьюка, Мод поведала ему историю дуэли и ареста отца.

– Я приехала в Лондон, чтобы не только быть ближе к отцу, но и найти возможности помочь ему, – сказала она. – Сэр Ричард посоветовал обратиться к барристеру…

Скроуп подтвердил, что хороший барристер может многое сделать для объективного расследования дела сэра Уильяма. Имя же графа Нортумберленда, упомянутое Мод, отчего-то его насторожило.

– Вы и ваш отец с ним знакомы? – спросил он.

– Мой муж, сэр Ральф Перси, младший брат графа, – пояснила девушка.

– Ах да, семья Перси, как же я сразу не сообразил, – Скроуп сокрушенно покачал головой. – Боюсь, у графа несколько… хм… сложные взаимоотношения с его величеством. Верно, вы слышали, что некогда Нортумберленда связывали нежные чувства с Анной Болейн?..

Мод мысленно ахнула: все мужчины из окружения злополучной жены Генриха, включая ее родного брата, закончили свою жизнь на плахе.

– Нет, нет, – сэр Мармадьюк поспешил успокоить девушку, – это было задолго до женитьбы его величества… Впрочем, дело давнее, но король, как я слышал, до сих пор с некоторым предубеждением относится к Нортумберленду.

«Не потому ли граф, желая умилостивить короля, завещал ему свои земли в обход собственного брата, сэра Ральфа?» – Мод вспомнила негодование отца, когда до них дошли сведения о том, как Нортумберленд распорядился своим наследством.

Как бы то ни было, она была настроена переговорить с графом, тем более ходили слухи, что он пользуется поддержкой правой руки короля – Кромвеля.

– Но ваш муж, миледи… Простите, я задаю такой личный вопрос, но отчего он сам не занялся хлопотами по делу вашего отца?

– Ее муж где-то путешествует, – встряла Агнесс, не в силах более молчать. – Уже много лет его нет в Англии.

– Уехал, оставив так надолго свою прелестную жену?! – изумился сэр Мармадьюк.

– Да он не узнает ее, если даже когда-нибудь встретит, ведь она была еще ребенком, когда сэр Ральф покинул страну, – не унималась компаньонка, не замечая негодующего взгляда Мод, но его заметил их собеседник.

– Уверен, он еще горько пожалеет о том, что так долго находился в разлуке со своей женой, – сказал он и переменил тему разговора, заслужив мысленную благодарность Мод.

– Уотсон упомянул, по дороге вы подверглись нападению разбойников…

– Ах, сэр Мармадьюк, это был просто кошмар! – Агнесс всплеснула руками. – До сих пор не могу без содрогания вспоминать, как на нас налетели эти страшные люди! С криками, улюлюканьем, свистом, размахивая огромными мечами!

– Вы пережили такие ужасы, мадам, – сказал сэр Мармадьюк, в упор глядя на Мод. – Столь хрупкая и нежная леди… Как жестоки наши времена и нравы, приносящие страдания тем, кто рожден, чтобы украшать и услаждать наши взоры!

Мод смешалась под его пристальным взглядом.

– Я так и сказала: нужно скрыться в лесу, иначе нас в любой момент убьют! Схватила леди Перси за руку, и мы побежали! – Агнесс так глубоко вздохнула, что верх ее груди приподнялся над корсетом, явив джентльмену природные прелести сей дамы во всей красе. Но ни рассказ компаньонки, ни волнение ее груди не произвели на сэра Мармадьюка должного впечатления. Он не отрывал глаз от лица Мод, основательно покрасневшего и от его внимания, и от многословия компаньонки.

– Неужели милейшая миссис… э-э-э…

– Пикок! – вскинулась Агнесс.

– …Пикок спасла вас от неминуемой гибели? – Бровь джентльмена изогнулась, а в глазах мелькнуло, как показалось девушке, понимание того, что Агнесс лжет, он же готов верить только ей, Мод.

– Миссис Пикок первая приняла на себя удар преследовавшего нас разбойника, – сказала Мод и со слабой улыбкой добавила: – Самой сообразительной из нас оказалась моя служанка. От страха она залезла под повозку и там благополучно пересидела весь налет. Но нам на самом деле повезло – не появись вовремя подмога, разбойники могли… одержать верх. И вряд ли мы спаслись бы, даже добежав до леса.

«Если бы не Кардоне…» – подумала она и рассердилась на себя, что вспоминает этого недостойного бродягу.

– Мне жаль, что я не был там и не мог обнажить свой меч в вашу защиту, леди Перси! – воскликнул сэр Мармадьюк.

– Вы очень любезны, сэр. – Мод с вежливой признательностью посмотрела на него, подумав, что куда легче показывать свою храбрость, находясь в безопасной обстановке лондонского дома, чем сражаясь с настоящим врагом. Впрочем, может быть, сэр Мармадьюк не раз участвовал в битвах и она несправедлива к нему?

– Не благодарите меня, не благодарите, ведь не я встал на вашу защиту, – ответил он, словно прочитав ее мысли. – Но кому же выпала честь спасти вас? Вы упомянули о подмоге, хотя я не сомневаюсь, что сопровождающие вас люди отважно дрались – северяне славятся своей отчаянной храбростью… Хотя и южане, поверьте, им не уступают, – сэр Мармадьюк прижал руку к груди и поклонился дамам.

– Охотно верю, сэр, – начала Мод, но ее перебила Агнесс:

– Ах, южане! Мы наслышаны об их смелости и отваге! – Компаньонка кокетливо посмотрела на их собеседника. – А нас спас некий рыцарь, думаю, он тоже южанин.

– Рыцарь? Южанин? – уточнил сэр Мармадьюк, уделив-таки внимание Агнесс.

– Проезжий джентльмен со своим слугой, – пояснила Мод. – Они услышали шум схватки и пришли к нам на выручку.

– Вы столько пережили, леди Перси, – рука сэра Мармадьюка легла на руку девушки, словно в знак поддержки и сочувствия. – Я не в силах выразить свое восхищение вашим мужеством!

– Мистер Кардоне не был столь галантен, – напомнила о своем присутствии компаньонка.

– Кардоне?! – Пальцы Скроупа вдруг стиснули руку Мод. – Что за Кардоне?

– Так зовут того джентльмена, что спас нас, – пояснила миссис Пикок.

– Такое странное имя… Вероятно, он иностранец?

– Он англичанин. А вот оруженосец у него откуда-то с континента. Он заставил нас уехать из Кембриджа без миледи!

Сэр Мармадьюк, уже не скрывая интереса, уставился на Агнесс.

– Подумать только, миссис Пикок, англичанин, с оруженосцем-иноземцем. Кого только не встретишь на дорогах Англии! А где же была леди Перси, когда вы покидали Кембридж?

Компаньонка открыла было рот, но спохватилась и растерянно замолчала.

– Э-э… У лошади отлетела подкова, – поспешно ответила Мод, будто это все объясняло, – а нужно было срочно оставить Кембридж. Люди графа Суррея, они… забирали лошадей. У нас взяли двух, и, чтобы не остаться вообще без них, пришлось отправить повозку с ранеными вперед. – Девушка якобы невзначай высвободила руку, чтобы поправить чепец.

Улыбка, скользнувшая по губам сэра Мармадьюка, показала, что ее нехитрая уловка не осталась для него незамеченной.

– В Лондоне тоже конфискуют лошадей, – сказал он. – По указу его величества. Но что же этот ваш Кардоне? Неужели после Кембриджа оставил вас на произвол судьбы?

– Нет, нет, он был так любезен, что проводил нас до Лондона.

– Что ж, его можно понять. Значит, он сопроводил вас до города, – сэр Мармадьюк усмехнулся и кивнул, будто одобряя поступок джентльмена. – Надеюсь, нам представится возможность познакомиться с вашим благородным спасителем, леди Перси? Верно, он нанесет визит в Картер-хаус?

Мод замялась.

– Боюсь, – пробормотала она, – он будет занят и…

– Мистер Кардоне не столь высокого происхождения, чтобы водить знакомство с миледи, вы понимаете, сэр, – опять вмешалась Агнесс. – Он, разумеется, спас нас, но…

Она завела глаза, давая понять, что, увы, не всех рыцарей с большой дороги можно пригласить в приличный дом.

– Но он джентльмен! – возразила Мод, почувствовав внезапную обиду за Кардоне, смутилась и умолкла.

– О, рыцарь был отважен и загадочен? – улыбнулся сэр Мармадьюк. – Как в романах?

нараспев прочитал он и, небрежно кивнув зашедшейся восторгом Агнесс, добавил:

– Уверен, этот ваш Кардоне был счастлив услужить столь прекрасным дамам, к тому же, учитывая, что одна из них является родственницей самого графа Нортумберленда.

– Он не знал, что я в родстве с графом, – вспыхнула Мод, не желая, чтобы сэр Мармадьюк заподозрил их спасителя в меркантильном интересе.

– Миледи назвалась вымышленным именем, – хихикнула Агнесс.

– Весьма предусмотрительно с ее стороны. – Скроуп улыбнулся, будто своим мыслям, и обратился к Мод: – Надеюсь, наши встречи и беседы продолжатся… Завтра же я начну заниматься делом вашего отца, леди Перси. Знайте, вы всегда можете на меня рассчитывать. Считайте меня своим рыцарем, миледи…

Сэр Мармадьюк встал и изящным поклоном распрощался с дамами.

«Он очень, очень любезен и умен, хотя и посмеивается надо мной», – подумала Мод, провожая его взглядом.

Сэр Мармадьюк Скроуп, казалось, воплощал в себе все достоинства истинного джентльмена. И, похоже, действительно хотел ей помочь.

«При этом не злясь и не ворча», – думала позже Мод, готовясь ко сну и вновь перебирая в уме события вечера, чтобы не вспоминать о том, что произошло днем. Но как она ни гнала из памяти воспоминания о Кардоне, стараясь сосредоточиться на насущных заботах, на новых знакомых, среди которых перед ней не раз возникал образ белокурого сэра Мармадьюка, зеленоглазый бродяга упорно возвращался, выходя на первый план.

Ночью она долго ворочалась в постели, несмотря на усталость, и заснула лишь под утро, уткнувшись в мокрую от слез подушку и сжимая в руке амулет с оборванным шнурком.

Графа Нортумберленда не оказалось дома. Мажордом бесстрастно сообщил, что милорд будет лишь поздним вечером. Когда Мод назвала себя – леди Перси, – на лице слуги промелькнуло удивление, впрочем, тут же сменившееся обычной для английских слуг маской невозмутимости. Наверное, он не знал, что у графа есть такая родственница, объяснила она себе недоумение слуги. Мод попросила передать графу, что заедет завтра в любое удобное для него время, о котором его сиятельство может сообщить в дом Стивена Стрейнджвея.

Слуга с поклоном проводил гостью до кареты, предоставленной ей кузеном для поездок по городу. Визит, на который она возлагала столько надежд, откладывался.

– Я думала… была уверена, что, приехав в Лондон, смогу многое сделать для отца, а сейчас мне кажется, я бьюсь в закрытую дверь, – сказала Мод Потингтону, которого взяла с собой вместо Агнесс. Из-за неумеренной болтливости компаньонка не годилась в сопровождающие по серьезным делам.

– Не отчаивайтесь раньше времени, миледи. Ведь граф не отказал вам, его просто нет дома.

– Но я не могу ждать сложа руки, когда его сиятельство сможет принять меня!

– Мы можем заехать к барристеру, о котором говорил сэр Ричард Уотсон, – напомнил Потингтон и назвал сопровождающему их лакею нужный адрес.

Мистер Ламлей – пожилой, добродушного вида и маленького росточка, с заметно выдающимся животом и умными глазами на округлом лице – оказался весьма любезным господином, ставшим еще более любезным после того, как принял от Мод задаток в виде внушительной стопки монет.

– Попробуем, попробуем, миледи, что-то сделать. Lex semper dabit remedium[66], – говорил мистер Ламлей, дергая себя за жидкую рыжеватую бородку и обильно перемежая речь латынью. – Я узнаю, кто занимается этим casus delicti – случаем правонарушения, встречусь с ним, поговорю, но ведь audienda et altera pars[67], не так ли? Как говорится, «за» и «против», хе-хе, – он хихикнул и потер полными, с ямочками на кистях, ручками. – Прежде всего надо выяснить animus injuriandi, то есть преступный умысел вашего отца – был ли он случайным или умышленным… Но вынужден предупредить: обвинение серьезное, дело будет хлопотным, потребует времени и соответствующих затрат. Поймите меня правильно, леди Перси…

Леди Перси понимала правильно и была готова к значительным расходам.

Мистер Ламлей долго и очень подробно расспрашивал ее об обстоятельствах ссоры и поединка сэра Уильяма с Франклином, испещрив пометками несколько листов бумаги, и не преминул похвалить благоразумие леди Перси, привезшую в Лондон свидетелей и захватившую с собой письменные показания других очевидцев.

– Testis unus – testis nullus, что означает: один свидетель – не свидетель, – изрек он, – но два свидетеля, три – это уже весомо, очень весомо! И если мы докажем – а многое позволяет на то рассчитывать, – что именно Франклин спровоцировал ссору и поединок, то, как известно, plus peccat auctor quam actor![68]

Узнав, что восстание в Лауте началось утром, а комиссар был убит во второй половине дня, адвокат и вовсе не смог усидеть на месте. Хлопнув по столу, он вскочил и с возгласами: «Contra factum nоn datur argumentum»[69] и «Мы еще поборемся!» забегал по комнате, выставляя вперед живот и размахивая руками. Создавалось впечатление, что сложность нового дела не только не озадачивала его, но, напротив, вызывала восторг.

Мод, ободренная и воодушевленная энергией и пылкостью, с какой мистер Ламлей приступил к делу, удивленно наблюдала за ним, то бормочущим себе под нос, то громко выкрикивающим что-то на латыни. По его обрывистым фразам она с трудом, но догадалась, что мистер Ламлей советовался сам с собой, стоит ли подавать прошение по поводу habeas corpus[70], и пришел к выводу, что injudicando criminosa celeritas – в проведении суда поспешность преступна.

Решив таким образом первый поставленный вопрос, адвокат угомонился, уселся на место, рассказал Мод о некоторых наиболее, по его мнению, интересных случаях из своей практики, в которых он добился оглушительного успеха, после чего пообещал держать ее в курсе событий и на прощание напутствовал словами: «Quod quisquis norit in hoc se exerceat».[71]

– Мистер Ламлей производит впечатление толкового барристера, – сказала Мод Потингтону.

– Хорошо бы с ним пообщался кто из джентльменов, – арендатор помог ей подняться в карету. – Вовремя проверить, при необходимости надавить, поторопить…

– Вряд ли мой кузен согласится этим заняться, – задумчиво ответила Мод. – Мне показалось, ему не очень-то хочется вмешиваться в наши дела. Может, сэр Ричард…

«Или сэр Мармадьюк», – мысленно добавила она, памятуя, как тот предлагал ей свои услуги.

– Я тут перемолвился парой слов с леди Уиклиф, – помолчав, сказал Потингтон. – Она отзывалась о сэре Ричарде, как о человеке достойном и ответственном.

– Да и мне она тоже о том говорила, – откликнулась Мод. – Нам стоит прислушаться к ее словам. Она кажется славной и доброй женщиной.

Накануне кузина так искренне беспокоилась, все ли удобно устроены, взяла на себя заботу о раненых, пораньше отправив Мод в постель – «бедное дитя», измученное дорогой и переживаниями за своего «бедного отца», – что было невозможно не проникнуться к ней симпатией.

– Куда мы едем? – спросила Мод спустя какое-то время и выглянула за занавеску. Они медленно продвигались по широкой и довольно оживленной улице. По обеим сторонам на домах, прилепившихся друг к другу, висели яркие вывески, а по центру стояли фонтаны – каменные чаши, наполненные питьевой водой.

– На Блэкфрайер, возвращаемся в Картер-хаус. – Потингтон, сидевший напротив, тоже посмотрел в окно.

– Большой город, шумный и грязный, – с неодобрением сказал он. – И сыро здесь очень.

Мод была с ним согласна. Ей тоже не понравился Лондон, запахи гнили, идущие с реки, и отбросов, которые выкидывались прямо на улицы.

– У нас в Боскоме куда лучше, – кивнула она и, немного поколебавшись, сказала: – Я бы хотела прежде заехать в церковь… помолиться.

– Конечно, миледи. Я скажу слуге, чтобы остановился у ближайшей. – Потингтон стал было высовываться в окно, чтобы передать распоряжение хозяйки, но Мод его остановила:

– Погоди! Мне бы хотелось посетить церковь Святой Маргариты, чтобы… Слышала о ней когда-то и очень хотела в ней побывать.

Она понятия не имела, что это за церковь, но о ней говорил Кардоне, а сейчас как раз перевалило на вторую половину дня.

Оказалось, церковь Святой Маргариты, которую здесь почему-то называли Паттенс[72], находится совсем рядом, на Руд[73] – лейн. Карета затарахтела, сворачивая на углу, а сердце Мод учащенно забилось. Все же она не удержалась и ехала туда, где Кардоне назначил ей свидание перед той ужасной ссорой.

Добрую половину ночи Мод перебирала в памяти сцену их прощания, мысленно высказала несколько пламенных речей, обращенных к Кардоне, залила слезами подушку и наконец решила, что ненавидит и презирает его в достаточной степени, чтобы не переживать из-за расставания с ним. Но сегодня нестерпимое желание его увидеть, тлеющая в душе надежда на примирение затмили обиду. Она убедила себя, что они не так друг друга поняли, запутались и сгоряча сказали друг другу слова, о которых оба теперь сожалеют.

Церковь Святой Маргариты оказалась скромным, старым зданием, увенчанным высокой узкой башенкой со шпилем. Во дворе ее, в резной деревянной раке, стоял большой каменный крест-распятие.

– Подожди меня здесь, – сказала она Потингтону, когда они вошли внутрь.

Он кивнул и прошел к задним скамьям, а Мод, едва дыша, двинулась вперед по проходу.

Кардоне нигде не было видно. В надежде, что он стоит где-то за колоннами, как это было в сапсертской церкви, или еще не успел прийти сюда, Мод опустилась на краешек свободной скамьи и сжала руки.

– Отец наш всемогущий, – чуть шевеля губами, стала молиться она, – спаси и сохрани отца моего! И пусть он придет, Господи, сделай так, чтобы он пришел!

Он не пришел.

За тусклыми оконцами на башне сгущались сумерки, пора было возвращаться домой. Краем камизы Мод промокнула щеки и заплаканные глаза, поднялась с места и побрела по проходу к дверям.

– Джон, – прошептала она в темноту, – Джон…

Потингтон появился молча, из полумрака, как в церкви Святой Марии в Сапсерте Кардоне явился у чаши со святой водой. Но сейчас это был Джон Потингтон, арендатор из Боскома, свой, надежный, хороший человек, а не случайный, ненужный возлюбленный…

Мод подошла к чаше, кончиками пальцев коснулась святой воды, перекрестилась, то же сделал Потингтон, и они вместе вышли на улицу. За время, проведенное ими в церкви, у распятия собралась целая толпа, и арендатору пришлось протискиваться вперед, освобождая дорогу для Мод. Она заспешила за ним, как внезапно прямо на нее налетел невесть откуда выскочивший мальчишка лет шести. Мод отшатнулась, с трудом удержалась на ногах, в то же мгновение что-то обжигающе сильно ударило ее сзади. Она вскрикнула, Потингтон обернулся.

– Джон! – Мод попыталась прижать ушибленное место, но наткнулась на какой-то предмет, торчащий из ее спины.

– Джон… – слабея, она протянула к нему руки и упала бы на землю, не подхвати ее кто-то в последний момент. Кардоне?! Теряя сознание, Мод успела заметить знакомые, но слишком красивые и холеные для бродяги черты лица.

Месяц тонким серпом застрял в густой синеве подозрительно чистого неба. Над лесом штилем нависла вечерняя тишина, укутав придорожные дубы в черную пелену. Вечный страж и охотник английских лесов – сова-сипуха пронзительно-противным воплем сообщила о своем бдении. Двое всадников, ведущие за собой две пары лошадей, рысью двигались по темной дороге. Они проделали этот же путь совсем недавно, только в другом направлении. Вечные странники, Кардоне – сэр Ральф Перси и его верный оруженосец Бертуччо Олива – ныне направлялись на север, торопясь и рискуя, не желая дожидаться рассвета, – ведь волка, как известно, кормят ноги. Хотя истины ради стоит заметить, что к тому времени волков в английских лесах уже не водилось, поскольку их истребили славные английские охотники – охота была тогда главным мужским развлечением. Посему путники подвергались лишь одной опасности – нападению двуногих хищников, что не очень пугало эту парочку, так как хищниками они могли быть и сами.

Вернувшись из Вестминстера, Ральф не стал дожидаться утра и, не слушая стонов Бертуччо, приступил к сборам в дорогу. Был он мрачен, суров и сосредоточен на своих мыслях, не откликнулся ни на полное сочувствия замечание слуги по поводу разбитой скулы, ни на его стенания, что родина встречает мессера весьма недружелюбно – то схватками на дорогах, то воспалением старой раны, то укусами неведомого происхождения, то синяками и ссадинами, – не было бы хуже.

Пока Ральф днем занимался своими делами, Бертуччо тоже не терял даром времени. Он умудрился продать, и весьма выгодно, оружие, собранное у разбойников; организовал стирку, вручив Кэти рубашки, свои и мессера, и, походя, украл у красотки сердце и немного радости в придачу.

Прежде чем покинуть стены Лондона, Ральф заехал к Скроупу, чтобы оставить на хранение плотно набитый монетами кожаный мешок и большую дорожную суму. Сэра Мармадьюка дома не оказалось, и Перси передал вещи с запиской мажордому.

Вечные странники выехали через Мургейт, когда вялые осенние сумерки обнимали город, медленно опуская на его крыши, башни и шпили тонкое вечернее покрывало. Отдохнувшие кони резво стучали копытами по гравию дороги, и к тому ночному часу, когда над лесом повис серп месяца, а вдали прокричала сипуха, путешественники уже были в нескольких милях от Сапсерта.

Предупрежденный по пути в Лондон, что в городе конфискуют лошадей для армии короля, Ральф предусмотрительно оставил четверку разбойничьих коней у фермера в деревне, недалеко от Сапсерта, договорившись, что если тот сохранит их до его возвращения целыми и невредимыми, то получит хорошую плату. Теперь, имея запасных лошадей, они могли передвигаться достаточно быстро, на ходу давая им отдых.

Сапсерт, в котором они остановились лишь на час, чтобы дать передышку лошадям, мирно спал. Белели стены домов, выстроившихся вдоль узкой, залитой тишиной улицы, темнела недостроенная колокольня церкви Святой Марии. Ральфу казалось, что все происшедшее здесь случилось не пару дней назад, а давным-давно. Да и было ли? Ужели достойно взрослого мужа постоянно сбиваться мыслью на женщину, одну из тех, с кем сводила его жизнь? Всего одну из многих, пусть у нее и такие серые глаза, и такая нежная кожа. У многих женщин глаза оттенка серого нефрита и кожа нежна, как шелк…

Отчего она подняла амулет? Если, конечно, негодяй Берт ничего не перепутал. Отчего она подняла его, но не вернула вместе с совереном? Испугалась, что слуга узнает тайну ее и своего господина? Что она сделала с ним? Выбросила? Спрятала? Как глупый мальчишка, он беспокоится о том, что сотворила девушка с его подарком, после того как швырнула ему под ноги. «Болван, старый болван, diablo! Ты едешь искать жену!» – напомнил он себе.

Ральф вернулся в трактир и поднял устроившегося было на скамье Бертуччо. В путь, время не терпит!

Так, меняя лошадей, делая короткие передышки, двигаясь то рысью, то галопом по истоптанной тысячами копыт дороге, Ральф и Бертуччо приближались к первой цели своего путешествия. Без особых приключений, если не считать стычки на постоялом дворе недалеко от Уотербича, завязавшейся то ли из-за юной красотки служанки, на которую слишком пылко обратил внимание горячий неаполитанец Бертуччо, то ли из-за пролитого в пылу эля. Ральф не вникал в причины, наблюдал, как горячие английские парни неловко атакуют Оливу, доедал пирог с бараниной, полагая, что тот справится самостоятельно, пока явившийся невесть откуда детина не смахнул весь его обед и кувшин с элем со стола, несправедливо обвинив в инородстве и наглости. Этого Перси не стерпел, ввязался в драку, причем с детиной пришлось изрядно повозиться, а заодно и проучить вертлявого юношу, в руке которого Ральф углядел нож с длинным тонким лезвием. Дожидаться появления представителей местной власти путешественники не стали и удалились, оставив на поле брани поверженных селян среди обломков непритязательной деревенской мебели и несколько шиллингов трактирщику за причиненный ущерб.

К вечеру 22 октября, через двое суток после выезда из Лондона, путники оказались в линкольнширских пустошах, в землях, еще не остывших от вспыхнувшего здесь в начале октября мятежа, пламя которого перекинулось и запылало в соседнем Йоркшире, за разлившимися водами Хамбера, громом колоколов и огнями маяков подающих сигналы сбора. Армия мятежников, паломников благодати, ведомая Робертом Аском, уже вошла в Йорк и требовала сдачи Помфрета, за его стенами укрылся лорд Дарси с верными королю джентльменами и их людьми. Впрочем, сэр Ральф и Бертуччо находились еще в сотне миль от этих событий.

Накрапывал мелкий дождь, когда усталая и голодная команда, перебравшись по старому каменному мосту через реку Бейн, свернула на дорогу, ведущую к Боскому, поместью Бальмеров. Они проехали через лес – тот самый, в котором произошли трагические события, что привели сэра Уильяма в застенок Соляной башни, – и вскоре оказались возле ограды дома, сложенной из плоских камней. Сам дом нестройной громадой темнел впереди, окаймленный приземистыми дубами, раскинувшими ветви над землей, словно могучие крылья сухопутных альбатросов. На фоне сереющего неба чернели контуры труб и козырьков крыш. Справа возвышалась башня, оставшаяся от старой постройки, неся зубцы крыши словно корону. В нескольких окнах цокольного этажа теплились, дрожа, тусклые огни, верхние этажи были сурово темны.

Путники без особых препятствий проехали через ворота. Приблизившись к дому, Ральф остановил рыжего и махнул рукой Бертуччо.

– Подождешь меня здесь, – сказал он, спешившись.

Быстрым шагом перейдя лужайку, он вскоре оказался перед дверью, ведущей во внутренний двор. Ральф стукнул дверным кольцом и отошел в сторону, в тень, на всякий случай. «Словно тать в ночи, а не законный муж и владелец земли».

Дверь отворилась не сразу, ему пришлось повторить свой сигнал более громко и настойчиво. В конце концов внутри раздались шаги, голоса и грохот отпираемого засова. На пороге возник высокий бородатый человек в накинутом на плечи джеркине, из-за его спины выглядывала пара слуг, парней весьма внушительного вида. Ральф узнал бородатого – то был мажордом Джекоб Смит, с которым он имел не слишком дружескую беседу несколько дней назад.

– Кто таков будете, сэр? – сурово поинтересовался Смит, окидывая Ральфа испытующим взглядом, но тотчас замолчал, узнав незнакомца, что недавно был здесь и представился ему именем мужа леди Перси. Замолчал, но не сдвинулся с места, по всей видимости, не собираясь пропускать в дом неизвестного ему джентльмена. – И по какой надобности опять в наши края, сэр? – спросил он, давая понять, что помнит прошлый визит незваного гостя, но не считает нужным обращаться по тому имени, которое могло ему и не принадлежать.

– По важному делу! – рявкнул Ральф. – А вы, полагаю, здешний мажордом Джекоб Смит? Меня называют Перси, я уже говорил вам об этом.

Ральф шагнул к входу, но Смит был явно настроен решительно и перегородил ему дорогу – сделать это, имея такую массивную фигуру, оказалось совсем нетрудно. Парни за его спиной заволновались, переглядываясь.

– Я не знаю вас, сэр! И если вы будете настаивать, позову еще слуг – слишком много лихих людей бродят по графству в надежде поживиться, пользуясь смутными временами.

– Что? – взревел Ральф. – Мерзавец, ты не пустил меня в прошлый раз, и я не стал настаивать лишь потому, что в том не было надобности, но сейчас я пройду в этот дом, и ты пожалеешь о том, что чинил мне препятствия!

Смит, ничуть не растерявшись, коротко свистнул. Послышался топот бегущих к двери людей, а в руках у мажордома вдруг оказалась выуженная откуда-то из темноты алебарда на толстом древке, ее острие уперлось Ральфу прямо в грудь. За спиной Смита собралось человек десять, кто с алебардой, кто с арбалетом, кто с оружием простолюдина – топором, что попался под руку.

– Не пройдете, сэр, – заявил Смит, предупреждающе взглянув на руку Ральфа, что легла на рукоять меча. – И если сделаете хоть одно движение, то вам не поздоровится, будь вы хоть самим Норфолком!

Угроза в голосе подкрепилась ощутимым нажимом острия алебарды в дублет Ральфа.

«Неплохо сработано! – гневаясь, но внутренне одобряя действия решительного мажордома, подумал Перси, отступая назад. – Дом под надежной охраной. Сэр Уильям может быть доволен – его имущество останется в целости и сохранности… если не перейдет в казну».

Путешествовать по родной стране стало не менее опасно, чем по лесам далекой Америки. А посещения собственных и родственных поместий неизменно влекли за собой унижение и риск.

«Diablo, перстень! – вспомнил Ральф. – Перстень сэра Уильяма!»

– Полегче, мистер, я не напрасно обещал вам, что вы пожалеете, особенно если этот рыжий парень спустит тетиву своего арбалета – а у него уже дрожит рука, и я паду бездыханным у порога дома собственной супруги! – прорычал он, извлекая из поясного кошеля перстень тестя.

– Уберите свою пику и взгляните сюда, Смит, – он протянул ему перстень. – Не бойтесь, я не стану вынимать меч. Пока…

Мажордом, отставив пику, но, дав знак рыжему арбалетчику, взял с ладони Ральфа кольцо и, кивком головы заставив другого слугу поднести поближе зажженный факел, начал рассматривать перстень – с широким нарезным ободом, сходящимся к огромному голубому сапфиру невероятно яркого оттенка, окруженному четырьмя мелкими глазками – темно-бордовыми сапфирами; на внутренней поверхности кольца вилась надпись на латыни «Аnimus vincit omnia»[74] – такой узнаешь из тысячи.

– Я видел сэра Уильяма два дня назад, в Тауэре, – добавил Ральф, наблюдая, как Смит изучает кольцо.

– Так что ж сразу… сэр, – смущенно взмахнул руками мажордом – пика загремела, ударившись древком об каменный пол. – Не ровен час и пострадать могли…

Алебарда была отставлена, слугам подан знак опустить оружие, а сэр Ральф Перси с подобающими почестями приглашен войти.

– Сэр Ральф Перси! – громко объявил Смит расступившейся перед невесть откуда объявившимся хозяином челяди. – Муж нашей миледи. По поручению сэра Уильяма… из Лондона!

– По поручению, – подтвердил Ральф. – У меня мало времени, утром я должен быть в пути, а сейчас распорядитесь насчет ужина, лошадей и примите моего оруженосца, он ожидает снаружи.

Когда в длинном и узком зале столовой были срочно собраны на стол закуски, Ральф пригласил Смита сесть за стол, ответил на его взволнованные вопросы о хозяине и задал свои.

– Сэр Уильям нуждается в свидетелях, которые могут перед судом подтвердить, что схватка с комиссаром короля произошла из-за гибели лесничего и только… Что негодяй был убит в честной дуэли. Надо отправить в Лондон надежных людей, чтобы засвидетельствовать это в суде. Неплохо было бы, чтобы они были грамотны и могли поставить свою подпись.

– Свидетели? – переспросил Смит, польщенный приглашением разделить трапезу с зятем сэра Уильяма и явно обнадеженный присутствием этого молодого, энергичного мужчины, который, похоже, не бросит хозяина на произвол несчастной судьбы. – Свидетели найдутся, непременно найдутся. Вот Джон, например…

– Джон уехал к брату в Дербишир, мистер Смит, – подала голос жена мажордома, дородная, под стать мужу, улыбчивая женщина. Она сама хлопотала у стола, разливая по кружкам эль из высокого серебряного кувшина. – Уехал и еще не вернулся, и когда ждать его, тоже неизвестно. Вчера я встретила миссис Уолби, что прислуживает в его доме, – пояснила она сэру Ральфу. – Так она говорит…

– Не вернулся, значит? – Смит бесцеремонно прервал говорливую жену. – Тогда Питер Керк – он тоже был там, во время поединка…

– Питер был точно, – подтвердила домоправительница, ничуть не смутившись оттого, что ей не дали рассказать деревенские сплетни. – И Джерри, наш конюх.

– Поди узнай у слуг, кто еще ездил тогда с милордом. – Смит забрал из рук жены кувшин и кивнул на дверь.

Миссис Смит разочарованно вздохнула, но перечить не стала и удалилась.

– Эти женщины, – пробурчал мажордом. – Но зато они всегда все знают. Сегодня же соберем свидетелей, чтобы завтра они смогли выехать. Скажите, куда им обратиться?

Ральфу все больше нравился деятельный Джекоб Смит.

– Я напишу письмо надежному человеку в Лондоне, к которому они должны прийти. Думаю, вы справитесь с этим делом.

– Непременно, сэр, все сделаем и без промедления отправим людей в город, – заверил его Смит. – Милорда здесь все уважают, он человек суровый, но справедливый и надежный. Никто не откажется помочь ему…

Мажордом придвинул поближе к родственнику хозяина блюда с чизкейком и жареным мясом, политым коричневым соусом, – закуски благоухали весьма аппетитными ароматами.

– Соус по рецепту леди Перси, – с гордостью сообщил Смит. – С винным уксусом, лимонным соком, специями и сахаром. Любимое блюдо сэра Уильяма…

– И еще цыплята, – от двери опять раздался голос неугомонной миссис Смит. – Фаршированные цыплята – миледи сама придумала, чтобы начинять их не только виноградом, но и тертыми с сахаром сливами, мелко порубленной зеленью, чесноком и при жарке поливать сметаной, взбитой с желтками яиц… Пальчики оближешь, скажу я вам!

Прорвавшись в столовую и тотчас наполнив ее высокими нотами пронзительного голоса и суетливой услужливостью, она с нескрываемым любопытством разглядывала мужа своей молодой хозяйки, и в глазах ее читалось одобрение и даже восхищение складным и решительным мужчиной, который с аппетитом поедал все, что ему предлагали отведать. Легкий ужин на глазах превращался в плотный, что не могло не радовать Ральфа и Бертуччо, который появился вслед за миссис Смит и тотчас же устроился за столом, лишь после этого поприветствовав мажордома, удивленного его ломаным английским и прямой наглостью.

– А миледи нашу вы видели, сэр? – спросила любопытная женщина. Смиту, попытавшемуся, но на этот раз безуспешно, осадить жену суровым взглядом, оставалось только с любопытством уставиться на сэра Ральфа.

– Леди Перси занимается кухней? – не отвечая на заданный вопрос, спросил Перси.

Миссис Смит, вдохновленная его интересом, пустилась описывать кулинарные достоинства своей хозяйки. Слушая ее восторженный рассказ о том, как леди вникает в тонкости кухни и даже иногда спорит с кухаркой, весьма грозной кудесницей дома Бальмеров, Ральф занялся фаршированным цыпленком, который был явно достоин похвалы, но, когда говорливая помощница мажордома остановилась, чтобы передохнуть, вернулся к главной теме беседы:

– Соберете людей, Смит, и скажете им, что за преданность и смелость они получат хорошее вознаграждение. Нет ли вестей от леди, из Саттона?

– От миледи ничего не было, – в голосе мажордома прозвучало беспокойство. – К счастью, она уехала еще до этих беспорядков, и мы надеемся, что она благополучно добралась…

Аккомпанементом к его речи всхлипнула миссис Смит и промокнула глаза уголком фартука.

– Молим Всевышнего, чтобы оберег нашу голубку, – пробормотала она.

– От сэра Уильяма недавно прислали записку, – Смит одарил жену суровым взглядом и повернулся к Перси. – Я отправил ее в Саттон, чтобы доставили миссис Мод… леди Перси. Как слуга оттуда вернется, так и узнаем, как там наша хозяйка поживает.

Миссис Смит громко вздохнула и исчезла за дверью.

– А вы, сэр, успели побывать в Саттоне? – осторожно поинтересовался мажордом. – Или прямиком в Лондон отправились? Простите великодушно, что расспрашиваю, – он подлил эля в опустевшие кубки Перси и его оруженосца.

– Мы все очень переживаем. И за сэра Уильяма, и за его дочь, и вообще… – Смит обвел рукой зал, словно вбирая в этот жест не только саму комнату, но дом и все поместье, судьба которого была сейчас неопределенна, как и судьба самих хозяев и их слуг.

Отчего-то Ральфу было приятно слышать искреннее беспокойство в голосе Смита. Преданные слуги и соратники – половина успеха каждого дела, это он знал не понаслышке.

– Я не был в Саттоне, – ответил Ральф на вопрос мажордома. – Очень спешил в город, чтобы узнать о делах сэра Уильяма. И о своих делах. Надеюсь, леди Перси получила записку отца. А сейчас, Смит, проводите меня в кабинет сэра Уильяма.

Он поднялся, отодвинув кружку. Мажордом поднялся вслед за ним, заверяя молодого господина, что записка непременно должна быть доставлена леди Перси – а как же иначе? Они направились в кабинет – небольшую комнату с камином. Покрытые дубовыми панелями стены украшали две большие, одна напротив другой, шпалеры с изображением сцен охоты – на одной из них толстый хаунд тянул за собой растерянного охотника, на другой – коленопреклоненный рыцарь показывал даме на тушу поверженного им оленя. Возле узкого окна стоял внушительных размеров стол, два кресла с высокими резными спинками и подлокотниками, у стен – пара массивных обитых железом сундуков и слишком изящный для этой обстановки шкафчик с множеством ящиков и полкой для письма.

Оставив связку ключей от сундуков, Смит с поклоном удалился, дабы не мешать сэру Ральфу разбираться с бумагами.

Осмотревшись в комнате и отметив, что обстановка кабинета не слишком изменилась с тех пор, как он в последний раз объяснялся здесь с тестем, Ральф приступил к поискам панели, скрывающей за собой тайник. Ему пришлось повозиться, прежде чем одна из дубовых досок, изрядно потемневших от времени, поддалась под его рукой. Тайник оказался небольшим и, к великому разочарованию и удивлению Ральфа, совершенно пустым. Обшарив его каменную полость, он обнаружил в нем лишь детскую игрушку – деревянный шарик с привязанным к нему шнурком.

Вернув на место панель, Перси занялся осмотром сундуков и ящиков шкафа, обнаружил аккуратно сшитые хозяйственные книги, связку писем и массивную Библию на латыни. Ничего не было хуже для сэра Ральфа Перси, как вникать в колонки цифр и записей ведения хозяйства Боскома и Корбриджа, и он вернул книги на место, решив, что это дело не для ночного бдения. Но отчего пуст тайник? Он отбросил мысль, что его содержимым в отсутствие хозяина мог воспользоваться Смит. Похоже, это леди Перси выгребла из тайника ценности и документы вместе со шкатулкой и увезла с собой. Если это так, она совсем не глупа. Он прихватил свечу, вышел из кабинета и двинулся по сумрачному коридору, ловя себя на мысли, что был бы не прочь заглянуть в комнату жены, любимой дочери сэра Уильяма, «голубки», умелицы…

– Не слишком ли много у нее достоинств? – спросил он вслух.

Сероглазая девушка, скрестившая руки на груди… «Diablo! Я иду в комнату жены!»

Поджидавший в коридоре мажордом передал его своей супруге, которой, по-видимому, наказал не донимать сэра Ральфа болтовней – миссис Смит, сообщив, что покажет господину его комнату, молча зашагала впереди, время от времени оборачиваясь с выражением муки молчания на лице.

– Я хотел бы взглянуть на покои леди, – сказал Ральф, решив все-таки удовлетворить свое любопытство.

Это заявление вызвало у миссис Смит сначала вымученно немой, а затем и словесный, прорвавшийся ливнем, восторг.

– Вот здесь живет наша голубка… леди Перси, – поправилась она, распахивая перед Ральфом дверь в комнаты дочери сэра Уильяма.

– Какого бы другого мужчину и на порог не пустила, но вам, разумеется, можно сюда зайти, – присовокупила она.

– Вот здесь леди Перси проводит свой досуг, которого у нее так мало, – затараторила она, показывая Ральфу на небольшой ткацкий станок в углу, аккуратно сложенное в корзинке рукоделие, пяльцы с начатой вышивкой. – Ведь она и по хозяйству хлопочет, и садом занимается… А уж как шьет, вышивает, ткет… На все руки мастерица! И дочь послушная: как сэр Уильям что скажет – так и делает…

Обстановка комнаты была проста – два стула с подушечками, небольшой низкий стол, красивый резной сундук у одной из стен, тяжеловесный комод – у другой. На комоде – Перси сразу узнал их – стояли две большие раковины, одна нежно-желтая, закрученная спиралью рога, с перламутровым нутром оттенка перезрелого персика, вторая – холодновато-розовая, похожая на раскрывшийся бутон неведомого цветка с одним взлетевшим ввысь огромным лепестком. Это были его подарки, присланные когда-то давно, после того как он побывал на Индийских островах. Убранство стен повторяло стиль кабинета – их покрывали шпалеры, но сюжеты чуть больше соответствовали образу обитательницы комнаты: юная пара, прогуливающаяся под сенью леса, склонив друг к другу головы; рыцарь верхом, окруженный восторженными девами. За тяжелым занавесом виднелась вторая комната – спальня, заглянув в которую, Перси увидел кровать под тяжелым балдахином, треугольный туалетный стол с выложенной из каменных плиток столешницей, высокий табурет, с брошенной на него, словно второпях сборов, меховой накидкой. На крюках висели платья, закинутые простым полотном, защищающим их от пыли. На стенах снова шпалеры, заполненные на этот раз цветами и птицами, порхающими над ними. На полу – широкая тканая дорожка.

– А это ваши подарки, сэр, – безнадежно нарушившая обет молчания миссис Смит показала Перси на раковины. – Уж как миссис Мод ими дорожит, как бережно обращается! И была так счастлива, получив эти диковинные раковины! Всем их показывала и гордилась, что муж… вы, сэр, о ней не забываете. И мы все тоже радовались!

Она вздохнула, прошмыгнула в спальню и подобрала с табурета накидку.

– Уехала второпях, – словно оправдываясь, продолжила она. – Надо наказать бестолковую служанку!

Миссис Смит повесила накидку на крючок, заботливо погладив мех, и ринулась в комнату, чтобы достать из корзины с рукоделием какую-то незаконченную вышивку.

– Все своими ручками, – приговаривала она, пытаясь сунуть в руки Перси кусок холста с затейливым узором, выполненным черной и красной нитью. – И вот эту шпалеру сама выткала, – она показала на небольшой коврик над комодом, на котором была изображена дева, сидящая у реки, с большой раковиной в руках, очень похожей на одну из тех, что стояли на комоде. На другом берегу реки вдали виднелся силуэт рыцаря.

Ральф подержал в руках вышивку, неловко сунул ее рядом с раковинами, взглянул на коврик, уже проклиная себя за глупую затею посмотреть комнаты жены. Женские забавы, вышивки да коврики, а что еще он ожидал здесь увидеть?

– А что ж вас так долго не было, сэр? – вдруг воскликнула миссис Смит, почему-то залившись краской. – Леди Перси вас ждала, да и сэр Уильям… Все мечтал о внуке…

Ральф морщился, пытаясь не слушать ее звонкий голос, с трудом сдержавшись, чтобы не подхватить жену мажордома за то место, где должна быть талия, и не вынести из комнаты, захлопнув за нею дверь. Последний же вопрос совершенно вывел его из себя, и он мрачно прорычал:

– Сэру Уильяму не до внуков, миссис Смит… а леди Перси, как видите, меня не дождалась, покинув родной дом!

– Как это не до внуков?! – она всплеснула руками. – Будь у сэра Уильяма внуки, ему и невзгоды было бы легче переносить. Любому человеку всегда важно знать, что род его не угаснет, что кровинушка его в детях и внуках живет. А леди Перси… откуда ж ей было знать, что вдруг объявитесь – после стольких-то лет?

Миссис Смит с упреком посмотрела на мужа своей хозяйки и, совсем осмелев, выпалила:

– Уехали-то вы от дитя, дите же давно выросло. И что получилось? Миледи вроде и замужем, а живет монашкой. И не вам, сэр, уж простите, коли что не так говорю, попрекать ее теперь, что, мол, не дома она. Не от хорошей жизни пришлось бедняжке собраться да уехать. У нас тут мятежники кругом, а кто ж ее одну защитит, коли мужа рядом нет? А если несчастье случится и Боском отнимут – не дай бог?! – куда ей? Вот она и поехала к тетке – что ценное схоронить у родных. И нам сказывала: если что – всем в Дарем ехать. Только не гневайтесь, сэр!

Миссис Смит забрала с комода вышивку, уложила ее в корзинку и с отвагой человека, свершившего подвиг, взглянула на Перси. Он смешался. Он, который никогда, ладно, почти никогда, не терял лица перед опасностями и испытаниями, умеющий одним ударом выбить меч из рук противника, поставить парус и убить бизона дикарским способом, смешался под взглядом болтливой женщины, нахальной простолюдинки.

– Diablo, мадам! Что вы себе позволяете! – взревел он. – Леди верно сделала, что уехала отсюда, подальше от опасности…

Он отмерил комнату туда и обратно широким шагом, уткнулся в комод, почему-то вспомнив сэра Уильяма, мечущегося по камере, взял розовую раковину-цветок и сжал ее. Он не рассчитал силу, нежный перламутровый лепесток хрустнул и остался в его руках, раковина упала на пол, покатилась и замерла возле его сапога.

– Ах, что же вы наделали, сэр?! – ахнула миссис Смит.

Она бросилась к комоду, ощутимо задев Перси округлым боком, и подняла с пола раковину.

– Бедняжка моя! Ей и так нелегко, одни беды за другими, а тут еще и это! – запричитала миссис Смит. – И ведь просила меня: если будем покидать дом, не забыть привезти их в Саттон!

Алые цвета ее лица от обиды и натуги перешли в багровые.

– Как вы могли, сэр, так обидеть свою жену?! – наступала она на Перси, прижимая раковину к пышной груди. – Сначала оставили ее, а теперь разбили свой же ей подарок?! И не поймешь вас – то вы недовольны, что леди Перси нет в Боскоме, то говорите, что она правильно уехала… Говорят, в Дареме тоже неспокойно! Да и у нас тут кто только не бродит…

Она прищурилась и с подозрением посмотрела на Перси:

– А вы сами-то, сэр Ральф, на чьей стороне? А то сейчас и не знаешь, кто с кем. Даже в семьях раздоры из-за того. Вот наши соседи, Степлтоны, что живут в Вест-Вуд-Грин…

Глаза миссис Смит засверкали – было видно, что ей до смерти хочется поведать об этих Степлтонах.

Миссис Смит разошлась не на шутку, и Ральф даже отшатнулся, опасаясь, что она снова врежется в него, на этот раз своей мощной грудью. Иногда эти женские достоинства становятся опасными для оказавшихся рядом с ними, особенно если их обладательница сильно рассержена.

– Черт, какие-то ракушки, и столько тревоги, – пробормотал он, понимая, что гнев домоправительницы был вполне праведным. Положив на комод осколок раковины, он ответил: – Я на своей стороне, да и это мало вас касается, хотя весьма радует, что вы с таким пылом защищаете леди Перси, словно миледи нуждается в вашей защите! И не морочьте мне голову с какими-то Степлтонами, при чем здесь они?

– Как это при чем здесь Степлтоны?! – искренне удивилась миссис Смит. – Это же наши соседи!

Сбавив вдруг голос до громкого шепота, она начала рассказывать:

– Два брата, Кристофер и Уильям Степлтоны, укрылись от мятежников в нашем монастыре. Сначала один, а потом второй, с сыном, присоединился к нему, чтобы быть вместе с братом. И представляете, когда мятежники проходили мимо дома мистера Кристофера, его жена, которой было велено сидеть и носа не показывать наружу, вышла на улицу и стала кричать бунтовщикам: «Бог благословит вас и ваши дела!» И сказала, чтобы они вытащили из монастыря ее мужа и родственников со слугами и взяли с собой. Ну, Кристофер Степлтон, когда о том узнал, осерчал очень на жену. Мол, ты хочешь, чтобы мы все погибли? А она ему отвечает: «Это Божий суд»…

Миссис Смит с достоинством выпрямилась:

– А я вам так скажу, сэр Ральф: негоже разорять святые обители да отменять святые праздники, но и идти против нашего короля – большой грех. Да, да, грех! И куда ни кинь, все хуже некуда. Жили себе мирно… – она всхлипнула и вновь взялась за угол фартука. – И сэр Уильям никому ничего плохого не делал, а тут взяли и записали его в преступники. В бунтовщики! Где ж это видано?! И как может меня не касаться, на чьей вы стороне, если мы из-за этих бунтовщиков так страдаем? Хозяину нашему и так несладко, а еще окажись вы, его зять, мятежником, то совсем плохо будет!

История «преданной» жены Кристофера Степлтона оказалась весьма поучительной, настолько, что Ральф, чтобы не впасть в грех и не порушить еще что-нибудь в комнатах своей жены, решительно направился к двери и вылетел в коридор. Далеко ему уйти не удалось, потому что через пару шагов кто-то с разбегу врезался в него. Впрочем, кто это был, Ральф тотчас понял, потому что жертва обоюдной порывистости громко выругалась на хорошо знакомом ему, но неизвестном обитателям Боскома, языке.

– Черт побери, Берт! – взревел Ральф, хватаясь за лоб. – Еще и ты вертишься под ногами!

– Вертишься под ногами, мессер? Что значить? Танцевать? – поинтересовался Олива, в свою очередь, прижимая ладонь ко лбу. – Так можно убивать свой слуга!

За спиной Бертуччо топтался широкоплечий и чем-то смущенный Смит, а еще дальше незнакомец в темной одежде.

– Мессер, ваш gestore[75] прятать в дом монахи, случайно увидеть их, в дом, ловить… – объявил Бертуччо.

За спиной Ральфа зарыдала миссис Смит.

– Не гневайтесь, сэр! – вступил в разговор Смит, отодвигая Бертуччо в сторону своим широким плечом. – Это мирные люди, белые монахи[76], братья из нашего монастыря, из Лаут-парк… Их изгнали прочь, а когда в Лауте люди поднялись защищать церковную сокровищницу да пошли требовать принести клятву, братья бежали, дабы сохранить свою жизнь и верность, мы их и приютили… Они уйдут, сэр, скоро уйдут.

– Пусть остаются, – распорядился Ральф, оглянувшись с ухмылкой на миссис Смит. – На чьей мы стороне, говорите? Я устал и хочу спать. Крепкая у тебя голова, Бертуччо! – негромко добавил он, повернувшись к оруженосцу. – Надеюсь, мне не придется утром испытывать на крепость твою спину…

Он не стал договаривать. Бертуччо, сверкнув черными глазами, без труда понял суровый намек.

Шумно вздыхающая заплаканная миссис Смит привела Перси в подготовленную для него комнату. Здесь стояла кровать с пологом, традиционный сундук у стены и медный чан на полу.

– Идите, миссис Смит, – сказал Ральф. – Нет, постойте! Что это? Что это такое?!

Он указал на две пышные подушки, лежащие в изголовье кровати.

– Это? – Миссис Смит сжала пухлые руки. – Это подушки, сэр! Хорошие подушки, набитые пухом из наших гусей, сэр! Очень мягкие, хорошие подушки, я нарочно распорядилась, сэр…

– Кто я, по-вашему? – возмутился Ральф. – Голубка? Девушка? Страдающий недугом старец? Сей же час уберите это прочь!

– Сэр!.. – миссис Смит охрипла, взяв слишком высокую ноту. – Не гневайтесь, сэр, я хотела как лучше! Вы устали с дороги, сэр… Нет ничего зазорного в наших боскомских подушках, даже господин помощник епископа из Линкольна спал на подушке, когда оказал нам честь…

– Проклятье, – проворчал Ральф, остывая. – Уберите их, миссис Смит.

Продолжив себе под нос рассказ об отличном полотне, пухе, пере и боскомских гусях, жена мажордома убрала подушки с кровати, но не унесла – оставила на сундуке, окинула явившегося Бертуччо неодобрительным взглядом и удалилась, пожелав господину доброй ночи.

Раздевшись, Ральф сполоснулся горячей водой, которой было наполнено несколько кувшинов, стоящих возле чана, Бертуччо смазал уже подживающую рану на спине – баночка с мазью от Мод так и хранилась в его дорожной суме, и нагишом рухнул в чистую, пахнущую какими-то травами постель. Когда ушел оруженосец, он, подумав, потянулся к сундуку, стащил одну из подушек и, осмотрев предмет со всех сторон, уткнулся в нее, решив, что все же не грех испробовать боскомский гусиный пух, когда этого никто не видит.

Он заснул крепко – так, как не спал уже много-много ночей. Возможно, в том была виновна подушка – недостойное ложе для головы мужественного рыцаря. Сновиденье пришло к нему под утро: он продирался сквозь лесную чащу в азартном бешенстве, зная, что впереди, на освещенной луной поляне, его ждет противник, с которым предстоит смертельная схватка. Знал, но не мог добраться, орудуя мечом, словно топором, круша сеть ветвей, что опутала все вокруг, и когда все же поляна предстала перед ним, увидел там женскую фигуру… тонкую, стоящую к нему спиной. Она обернулась, и он проснулся, так и не узнав ее лица, словно пробуждение выстроило преграду для грез, что скрыты во снах.

– В доме вашей жены отличная кухарка, не в пример другим английским, – заявил Бертуччо, гарцуя на своем гнедом по дороге и похлопывая по внушительных размеров мешку с провизией, которой их снабдили в Боскоме.

– Разумеется, ваши неаполитанские хозяйки – лучшие на свете…

– А помните, мессер, тот суп из корня, как его, мала… мата… бата…

– Basta! Вперед, Берт, мы и так задержались! – оборвал кулинарные воспоминания оруженосца Ральф, пришпоривая рыжего.

Бертуччо на гнедом, а следом четверка запасных лошадей – двух из них в обмен на усталых разбойничьих выделил из боскомских конюшен мажордом Смит – рванули вслед за ним.

К полудню путники были у Гейнсборо, приближаясь к охваченным мятежом землям. По пути они узнали, что Хамбер разлился после долгих осенних дождей, а на всех больших переправах паломники выставили посты, задерживая путников, поэтому Ральф решил, что лучше пробиваться в Дарем окружным, пусть и тоже опасным, путем, чем ехать напрямик и безнадежно застрять на большой переправе.

Два-три дня, и, если фортуна поможет им в дороге, они будут в Саттоне, и он наконец-то увидит «голубку», выросшую леди Перси, «рукодельницу и умницу»… Образ ангела во плоти все более пугал его. Что он будет делать с нею? Впрочем, сделает то, что нужно, устроит в безопасном месте, исполнив долг и обещание. В его мысли о жене упорно пробивалась сероглазая ее тезка, которую следовало забыть и более не возвращаться к воспоминанию, как он обнимал ее в те две ночи, – ни мысленно, ни во снах.

Отсюда было миль тридцать до замка, где находился королевский констебль, восьмидесятилетний лорд Дарси, но, как говорили во всех придорожных трактирах, армия Паломников благодати уже осадила его стены. Король до сих пор не прислал войска, и в этом защитникам Церкви и традиций виделась рука Божия, а город Помфрет, как и все графство, приветствовал и помогал восставшим. Дарси отправлял послания и петиции, но, несмотря на его деятельность, а может, и благодаря ей, мятеж в Йоркшире и соседних графствах ширился и креп.

У Ральфа не было никаких шансов встретиться ни с Дарси, ни с Хаксли. Последний, как и все окрестные джентльмены, что не попали в руки мятежников, скрывался в осажденном замке. Даже если бы Перси удалось проникнуть туда, вряд ли бы они озаботились чужой судьбой, когда их собственные жизни висели на волоске. Правда, фортуна все же не преминула подразнить путников.

Объехав стороной Донкастер, вечером 23 октября Ральф и Бертуччо двигались вдоль реки, приближаясь к повороту на переправу, где, по словам хозяина придорожного трактира, можно было перебраться на ту сторону на лодках.

Смеркалось. Воздух был насыщен влагой, словно в нем незримо повисли миллиарды мельчайших капель, над водой тянулись клочья тумана, будто небесная молочница случайно пролила молоко из огромного кувшина. Всадники возникли неожиданно, то ли поджидали в засаде, то ли сами не предполагали встречи. Трое конных перегородили путникам дорогу.

– Стойте, джентльмены! Кто такие? Куда держите путь? – Хрипловатый голос принадлежал выехавшему чуть вперед человеку в подбитом мехом черном плаще – околыш широкого берета почти скрывал его и без того не видное в мутном сумраке лицо.

Как глупо попасть в сети, когда казалось, что все складывается так удачно. Кто они? Дозор армии паломников? Лихие люди? Или солдаты все-таки добравшегося сюда Норфолка? Рука Ральфа легла на меч, пальцы привычно стиснули удобную округлость рукояти.

– Они не из наших, командир! – заявил второй, тот, что ехал слева. – Шныряют по ночам, ни дать ни взять шпионы из Помфрета или люди Кромвеля. И лошади запасные с собой!

Ральф осадил рыжего, знакомо напряглось тренированное в боях тело. Первый удар при необходимости, решил он, можно нанести левому: Перси взял его в поле зрения – чуть качнул головой, давая знак Бертуччо: брать правого.

Левый всадник уже держался за меч, правый – стащил со спины арбалет и залихватски свистнул, лишь тот, кого называли командиром, не шелохнулся, сидя в седле, словно вкопанный.

– Рronto, мессер! – негромко произнес за спиной Бертуччо. – San Gennaro, ci sono molti uomini![77]

Позади послышался стук копыт, и Ральф, повернувшись, увидел, как темной массой, разбивая клочья тумана, к ним приближается отряд, отрезая путь к отступлению. Четверка запасных сбилась в кучу, тревожно заржал каурый жеребец. Отработанным движением меч с железным шелестом вытек из ножен – ответно звякнул клинок левого. Бертуччо, гарцуя на своем гнедом, мгновенно занял позицию, прикрывая хозяина со спины.

– Мы мирные путники, странствующие по приватным делам, – сказал Ральф в сторону темной фигуры вожака.

– Тогда уберите меч, – ответил тот из-под околыша. – И следуйте за нами.

– Я уберу свой меч, если ваши люди отпустят свое оружие! И с какой стати мы должны за вами следовать? Кто вы такие? – надменно спросил Ральф.

– Паломники благодати… – ответ прозвучал, словно голос спустился откуда-то с небес.

– Отдайте свой меч, сэр! – резко бросил вожак. – Уберите оружие и проводите их ко мне, – обратился он к своим людям, кивком головы показывая на путников. – Проводите, не задерживаясь – есть дела поважнее!

– Какого черта?! – рявкнул Ральф, но слова его достигли лишь спины командира, который, махнув рукой, развернул коня и поскакал прочь, исчезая в клочьях тумана. Двое надвинулись на Перси, позади забряцали клинки и пики.

Паломники благодати… Держать бой с противником, имеющим такой перевес, было неразумно, хотя внутри Ральфа звенела воинственная тетива, зовущая скрестить меч с препятствием…

Правый все еще держал его на прицеле, а левый, подъехав совсем близко, вопросительно взглянул на меч. «Diablo!» – пробормотал Ральф, отстегнул ремень с ножнами и, отдав меч и кинжал, тронул рыжего, обернувшись на Бертуччо. Тот поймал сигнал временного отбоя и, последовав его примеру, завел возмущенную ломаную песнь о том, что его хозяин спешит по своим делам и негоже преграждать ему путь. Двое всадников, не слушая его, поскакали вперед. Остальные, их было человек шесть, закрыли кавалькаду с тыла.

Они свернули в сторону от реки, и через несколько миль дорога вытекла на простор пустоши, открывая взорам горящий факелами лагерь, разбитый под стенами замка, что высился впереди громадой мощных вековых стен. Донжон, казалось, подпирал небо, а угловые башни плыли в полосе заволакивающего их тумана.

Шестерка сопровождающих растворилась среди суеты лагеря, а двое стражей и их пленники остановились и спешились у большой палатки. Ральф передал рыжего Бертуччо и вошел внутрь шатра вслед за своим стражем.

Внутри царил теплый полумрак, растворенный в свете двух толстых свечей, что горели на низком, грубо сколоченном столе. Человек, стоящий спиной, обернулся.

– Проходите, сэр! Возможно, я был бы рад принять вас гостем, но обстоятельства складываются так, что вы мой гость поневоле, – сказал он, шагнув навстречу Ральфу.

– То есть пленник? – спросил Перси, склонив голову в знак приветствия.

Теперь он мог разглядеть вожака, который снял плащ и берет. Был он невысок ростом, одет в кожаный дублет, плотно обтягивающий его худощавую, но полную какой-то жилистой силы фигуру. Лицо его сразу привлекало и тут же отталкивало странной нескладностью слишком резких черт и бельмом отсутствующего правого глаза, которое он даже не скрывал повязкой.

– Вы сказали, что вы мирный путник, едущий по мирным делам. Или шпион? – Командир, казалось, пронзал Ральфа взглядом единственного своего глаза. – Как ваше имя, сэр?

– Если я и шпионю, то лишь на самого себя. Меня зовут сэр Ральф Перси, – гордо выпрямился обладатель сего имени, мрачно отметив, что его вопрос о плене остался без ответа. – С кем имею честь?

Вожак уставился на него, по впалой его щеке пробежала чуть заметная судорога.

– Роберт Аск, адвокат, – представился он, прижав руку к лицу, словно пытаясь остановить невольную мимику, и, жестом пригласив Ральфа присесть за стол на импровизированный стул из чурбака, сел сам, все так же вглядываясь в его лицо.

– Перси? Брат графа Нортумберленда? Неужели?! Но, насколько я наслышан о семействе Перси, младший брат пропал много лет назад…

– Я недавно вернулся в Англию после долгих странствий, – ответил Ральф, ухмыльнувшись и подумав, сколь много разного можно услышать о себе из разных уст.

– Любопытно, – сказал Аск, чуть наклонившись в его сторону. – Так, значит, вы, сэр Ральф Перси, недавно прибыли на родину и мало что знаете о том, что здесь происходит?

– Отчего ж не знаю? Слухами земля полнится. Но я бы желал узнать, почему меня задержали.

– Откуда и куда вы едете, сэр?

– Из города в Нортумберленд, – ответил Ральф. – В свое поместье, по своим делам!

– И давно вы покинули город?

– Трое суток назад.

– Вы можете рассказать, что там, в Лондоне?

– Вы имеете в виду, что говорят в Лондоне о мятежниках? О паломниках?

– Можете называть нас как угодно, но мы сражаемся за праведное дело.

Перси коротко взглянул на Аска. Ему почудилось или в голосе последнего прозвучала усмешка?

– Я не рассказчик, сэр, и вряд ли могу сообщить более того, что вам известно, да и был занят своими личными делами…

– Вы нужны нам здесь, Перси! – вдруг резко произнес Аск, и в голосе его полыхнул пожар, а единственный глаз сверкнул искрой того же огня. – Ваше имя… Ваша семья имеет все основания встать за наше святое дело. Мы и не чаяли, что сэр Ральф Перси пожалует к нам!

– Я пожаловал к вам не по своей воле! У меня нет никаких оснований и желания поддерживать вас или кого бы то ни было, – ответил Ральф, не пытаясь скрыть раздражения.

– Но сам Господь привел вас к нам – попробуйте смириться с этим, сэр… Перси из Нортумберленда! – Аск протянул руку, словно хотел похлопать Ральфа по плечу, но остановился на полпути, хлопнул себя по колену. – Нам нужны боевые рыцари, ведь вы же воевали и странствовали, нам нужны джентльмены, нам нужно ваше имя, сэр! Я говорю вам открыто и обращаюсь напрямую. Не сегодня завтра распахнутся ворота Помфрета. Он кажется неприступным, но это далеко не так. Его укрепления обветшали, в стенах – проломы, город не поможет им, а гарнизон не готов защищаться.

– Я не знаток осадного дела! – резко бросил Ральф. – Какого черта…

Фортуна выскальзывала из рук, коварно лишая доступа даже к своей пяте, словно предупрежденная беднягой Ахиллесом.

– Это не имеет значения. Вам стоит узнать больше. Наши требования просты, – продолжил Аск, словно не услышав его слов, сдвинул в сторону свечу, сгреб со стола листы лежащих там бумаг и протянул один из них Ральфу. Тот прочел неровные, наскоро написанные строчки: «Мы смиренно умоляем Вашу Милость…»

– Это наша петиция королю, – продолжил Аск. – Мы требуем… смиренно просим восстановить для богослужений закрытые церкви и монастыри, отменить закон, что ограничивает свободу людей пользоваться их землями, служить королю и помогать своим детям… Закон должен быть законом для всех, и даже для короля! Я сказал им всем! – Казалось, Аск забыл о присутствии Перси, обращаясь куда-то в небеса, убеждая невидимого собеседника или самого себя. – Лорду Дарси, королевскому констеблю, и архиепископу Ли, и доктору Магнусу, и сэру Роберту Констеблю, и прочим джентльменам, что собрались в парадном зале замка, чтобы встретиться со мной и услышать мои слова в защиту нашего паломничества. Я сказал им, что они склонятся перед нашей силой. Они примут нашу клятву! И вы тоже принесете ее!

Аск взял со стола другую бумагу и протянул ее Ральфу.

«Я клянусь быть верным Всемогущему Господу, Христианской Католической Церкви и Верховному Лорду Королю и народу его королевства, да поможет вам Бог и Святой Дух», – прочитал Ральф строки, начертанные на помятом листе.

– Я уже принес одну клятву королю, – он бросил бумагу на стол и поднялся на ноги. – Я не изменяю данной клятве.

– Но у вас нет выбора, – усмехнулся Аск, вдруг резко потеряв только что сжигающую его пылкость, словно угас. – Вам придется дать и эту…

Полог палатки распахнулся, вошел человек, один из тех, что был с Аском на дороге.

– Этот иноземец, шпион, хитрая бестия, сбежал, командир, – сообщил он и осекся, увидев Ральфа.

– Как сбежал? – вскинулся Аск, бросив взгляд на Перси. – Так догоните его!

– Ищем по всему лагерю!

– Найдите! – отрезал Аск и махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

Паломник ушел, что-то сердито пробормотав то ли в свой, то ли в адрес присутствующих.

– Что ж, теперь вы знаете, сэр, что ваш слуга сбежал. И это дает вам надежду? Или он будет спасать свою собственную шкуру, оставив хозяина на произвол судьбы? – В голосе мятежного адвоката звучал нескрываемый сарказм.

– Кто ж его знает? – буркнул Ральф. – В чужой душе читать нам не дано.

– Именно что не дано, – согласился Аск. – Отчего он иноземец? Откуда он? Где вы нашли его?

– Из Неаполя, – ответил Ральф. – Я много ходил по морям, а Бертуччо служил матросом на судне, мы долгие годы вместе.

– Бывали за морями, сэр Ральф? – Аск расслабился, устроился поудобней, разложив локти на столе, словно забыв на время о клятве и борьбе, лениво пошевелил бумаги ладонью, словно приглаживая. – Пиратствовали? – добавил он, и Ральфу показалось, что собеседник подмигнул ему здоровым глазом.

Перси усмехнулся:

– Не без этого. Приходилось и защищаться, и нападать. Бывал за морями, в Америке, на Индийских островах.

– Прибыльное дело?

– Все зависит от фортуны…

– И от умения владеть мечом и словом?

– Именно так.

– Фортуна коварна, – продолжил Аск. – Сегодня она благоволит, а завтра предаст, продажно отдавшись другому.

– Но с нею можно попытаться и поспорить, – задумчиво произнес Ральф.

– Вы из тех, кто спорит с судьбой? А сегодня она предала вас. Или, наоборот, подарила шанс. И кому же, как не вам, Перси, отдать свой меч и имя нам, искупить свои грехи в борьбе за богоугодное дело.

– Вы адвокат, а не священник! – возразил Ральф. – Ваше ли дело вести речь о грехах?

– Вы судите меня? – Аск наклонился к нему, сверкнув глазом.

– Вы попираете закон, выступая против короля, – резко ответил Ральф. – Но я не осуждаю и не поддерживаю вас!

– Мы не выступаем против короля, мы хотим, чтобы Кромвель и продажные епископы были наказаны, а церкви возвращены людям. Мы – посредники между жизнью и логикой, мы разумная, ответственная часть английского дворянства.

– Могу поверить вам на слово, не видел вас в деле, – ответил Ральф, – но интересы мои лежат в совсем иной стороне.

– Вам не удастся остаться в стороне! – возбужденно воскликнул Аск.

– Я вернулся на родину не ради того, чтобы играть в чужую игру. Мне бы со своей разобраться! – отрезал Перси.

– Но клятву вам дать придется, сэр Ральф Перси… Не думаете же вы, что уйдете просто так решать свои, полагаю, семейные дела.

– Клятву я не дам! – выпрямился Ральф. – Я своего просто так не отдаю.

– Тогда вам придется умереть, сэр. – Аск поднялся на ноги, сжав в руке лист с начертанной на нем клятвой.

– Когда изволите назначить час?

– Я не шучу, Перси.

– И мне не до шуток, Аск! Можете не тратить свое красноречие, это бесполезно.

– Ваше упрямство губит вас. Вы слишком горячитесь, сэр! Джентльмены принимают клятву во имя Англии.

Аск поднял руку, словно хотел ударить по столу, но рука его замерла на полпути и опустилась на стол медленно, словно что-то невидимое помешало ее движению.

– Я спокоен и не стану повторять, что не даю клятв дважды, – сказал Ральф.

– У вас будет время на размышления, Перси. До утра… – Аск замолчал, смотрел на Ральфа единственным своим глазом, будто взвешивал весомость происходящего. Затем продолжил: – Думаю, что мы станем соратниками, вы – разумный человек.

– Аск, вы достойны уважения, но я не поклянусь тем, кому не желаю клясться, – ответил Ральф, в упор глядя на вождя паломников.

Кровь бросилась в лицо Аска, на миг оно стало страшным, словно его свело судорогой гнева, но тотчас невидимая кисть широким мазком стерла эмоции.

– Идите отдыхать, сэр Ральф. И не стоит уповать на помощь вашего слуги. Он схвачен.

Ральф усмехнулся. Аск не мог знать, пойман ли Бертуччо.

Палатка, куда Ральфа сопроводили два дюжих стража, была плотно окружена другими походными жилищами, хотя многие паломники из собравшейся на подступах к Помфрету армии ночевали прямо на земле на снопах валежника и соломы, укутавшись в одеяла и плащи. Сцена живо напомнила Перси тот давний роковой французский поход.

Невдалеке горел костер, над ним был подвешен котел, в котором раскрасневшаяся от жара женщина размешивала какое-то варево, вокруг толпились люди, переговаривались, отпускали шутки в ее сторону, ожидая ужина. Чуть поодаль стояли лошади, привязанные к длинной, перекинутой через два столба жерди. Рыжего среди них не было, отметил Ральф. Огромной декорацией на фоне густо-синего неба чернела громада замка, в котором так близко и так недосягаемо находился лорд Дарси. Четко выделялись зубцы левой ближайшей башни, освещенные отблесками света – огонь перемещался, видимо, человек, идущий вдоль стены, нес факел.

В палатке – груда соломы в углу, пара одеял, наскоро сколоченное подобие стола, но толстая сальная свеча, как предмет роскоши. Один из стражей вошел внутрь вместе с Ральфом.

– Я призван охранять вас, сэр, – объявил он несколько взволнованно, что совсем не вязалось с его массивным сложением.

Второй некоторое время спустя принес миску дымящейся похлебки, тренчеры и кувшин эля, расставил еду на столе и удалился.

«Так глупо попасться и лишиться в одночасье меча, лошадей, чести, а возможно, и жизни», – поедая густое горячее варево, Ральф мысленно расставлял по местам свои потери.

Если он даст клятву и спасет свою жизнь, то не сможет покинуть паломников, не запятнав себя позором бесчестья. Ральф давно не задумывался над такими истинами, поскольку долгое время отвечал лишь за себя, а ныне родовое имя Перси встало перед ним крепостной стеной, не позволяя очернить себя ложной клятвой. Как называется такая расстановка в шахматах? – Пат.

«Где же Берт, diablo, неужели вновь попался?»

Расправившись с ужином, Ральф устроился на соломе, стащил сапог. В нем был спрятан небольшой кинжал – надежно уложен под плотной кожаной полосой, пришитой к ботфорту. За холщовой стеной слышались звуки шагов, стуки, смех и перебранки, ржанье лошадей, звяканье железа, крик неизвестной птицы, один, другой.

Ральф бросил взгляд на стражника, который сидел в своем углу, напряженно всматриваясь в неведомую точку. Перси повертел сапог и, подцепив короткий ремешок, прикрепленный к рукоятке, вытащил кинжал, отпустил его в солому, обулся, нащупал клинок, засунул его за пояс штанов и громко закашлялся.

– Что случилось, сэр? – спросил охранник.

Ральф зашелся в кашле, схватился за горло.

– Принеси… – задыхаясь, сказал он. – Принеси мне эля…

– Сейчас, сэр, – поднялся здоровяк, уткнувшись головой в потолок палатки, кивнул и вышел.

Птица снова вскрикнула, на этот раз совсем близко, затем заквохтала, словно собиралась сесть на гнездо или снести яйцо. Ральф проткнул ножом плотную ткань, сделал надрез, вскоре снаружи просунулся длинный кинжал, еще рывок, отверстие стало достаточным, чтобы выбраться через него. Перси едва успел вернуться на свое место и вновь закашляться, как в палатку вошел страж с кувшином эля в руках, поставил его на стол. Тяжелый глиняный кувшин оказался как нельзя кстати. Ральф поднялся, взял сосуд. Отпив несколько глотков, резко выплеснул эль в лицо здоровяка и, не дав тому опомниться, ударил его в шею ребром ладони. Кашлянул, чтобы заглушить кряхтенье жертвы, зажал обмякшему стражнику рот, уложил его на пол, снял с него шапку и затолкал ее кляпом в рот. Полосы разрезанной одежды стали веревками, которыми он связал руки паломника. Ральф оттащил связанного стражника в темный угол палатки, а затем соорудил на своем ложе из соломы подобие лежащего тела, укрыл его одеялом, сверху вместо головы пристроил свой берет. Прислушался, осторожно развел края разреза на палатке. Рывок вперед, руки Бертуччо, помогающие выбраться наружу, короткий пробег к следующей палатке, в тень. В лагере было уже не так многолюдно, но в любой момент можно было наткнуться на кого-то, кто поднял бы тревогу. Второй переход они сделали, уже не скрываясь, словно паломники, идущие по лагерю. Устроились у колес массивной повозки.

– Святой Януарий, пока все удачно, – прошептал Бертуччо. – Бинэси всегда помогает нам, сэр.

– Жаль, что бинэси не обитает в Англии, – молвил Ральф. – Но ты так раскудахтался, что голодные паломники могли устроить охоту на твою курицу.

– Хорошо, что вы стали кашлять, мессер, а то ваша птица заревела бы быком.

Эта небольшая серая птица обитала за океаном, в лесах у великих озер. Йетты называли ее бинэси – громовая птица – и пользовались ее криком как условным знаком. Бертуччо легко овладел этой нехитрой наукой – подражать голосам птиц и животных. Ральфу она так и не далась, и оруженосец, слушая попытки хозяина крикнуть совой, насмехался, заявляя, что звуки, что издает мессер, скорее напоминают рев раненого быка, чем крик ночной птицы.

Невдалеке заржала лошадь, ей откликнулась другая, словно в подтверждение, что их язык не менее важен, чем человечий. Переменчивая фортуна подошла, коснувшись крылом… Олень подстреленный хрипит, лань, уцелев, резвится, тот – караулит, этот – спит, и так весь мир вертится!*

– Ты, чертов проныра, видел, где наши лошади и оружие? – спросил Ральф.

– Лошади – у леса, а оружие – в палатке господина вожака, – блеснув хитрым глазом, сообщил Бертуччо.

– Идем! – сказал Ральф, поднимаясь.

– Идем, мессер, да поможет нам…

– Святой Януарий…

Ральф в плаще оруженосца и Бертуччо в плаще «зазевавшегося» паломника вполне благополучно добрались до места назначения – никто не обратил на них внимания, но уповать на долгое везение не приходилось – связанный стражник мог быть обнаружен в любой момент.

У палатки Аска было тихо. У входа, где горел воткнутый в землю факел, стоял человек. Бертуччо исчез в темноте, а Ральф двинулся навстречу охраннику. Тот вскинул алебарду, словно страж у покоев короля. Перси махнул рукой:

– Убери свое оружие и пропусти меня к командиру.

Страж на миг опешил, затем перегородил ему путь.

– Кто вы такой? По какому делу? Командир отдыхает, его нельзя беспокоить!

– Сэр Ральф Перси, по срочному делу! – заявил Ральф и двинулся на паломника, словно намереваясь снести его с лица земли.

Тот кивнул, вошел в палатку и вскоре вернулся, распахнув перед Перси суконный полог. Ральф зашел в уже знакомое походное жилище. Аск стоял у стола, держа в руках небольшой пакет.

– Перси! Вы приняли решение и спешите сообщить об этом, не откладывая до утра? – Рот Аска искривился в мимолетной, тотчас исчезнувшей, усмешке.

– Да, Аск, я принял решение и спешу… – сказал Ральф, – спешу поделиться своим решением с вами. Я пришел взять то, что принадлежит мне, сэр. И ничего более…

– То, что принадлежит вам? – переспросил Аск, не успев скрыть удивления. – И ничего более?

– Ничего! – отрезал Ральф, в упор глядя на него.

Аск сунул пакет за пазуху и принялся застегивать пуговицы дублета, неторопливо, словно совершал обычный ритуал одевания, устремив взгляд куда-то мимо Ральфа, будто вдруг забыв о его присутствии. Затем в упор взглянул на Перси и резко сказал, обращаясь к стражу:

– Идите, Вудменси!

Тот зашевелился за спиной Ральфа, шумно вздохнул.

– Я не нужен здесь, сэр?

– Я сказал, идите!

Когда за Вудменси опустился полог палатки, Аск спросил:

– Что же здесь принадлежит вам, Перси?

– Вы очень хорошо это знаете, Аск. Меч! Я не намерен оставлять свой меч вам, – Ральф замолчал, прислушиваясь к звукам снаружи. Коротко крикнула птица.

– Вы пришли за мечом? И что с вашим стражем?

– Он лежит связанный в палатке… Живой, – усмехнулся Ральф.

– Вы не выберетесь из лагеря, – отрезал Аск.

– Вы поможете нам.

– Вы уверены в этом, Перси?

– Да. Вы обещали мне казнь, но теперь мы квиты.

– Пока еще нет! Черт побери, Перси, на что вы надеетесь?

– Наше оружие! Мой меч! – рявкнул Ральф, не отвечая на вопрос.

Аск ударил по столу кулаком, резко повернулся, прошелся по узкому пространству палатки, остановился, глядя на Ральфа.

– Там, – махнул он рукой в сторону небольшого сундука, стоящего в глубине палатки. – Отличный меч, он стоит того…

Ральф крикнул птицей, получилось не слишком удачно, но Бертуччо явился тотчас и по кивку хозяина метнулся к сундуку.

– Вы проведете нас через лагерь, сэр, – сказал Перси, шагнув к Аску. – Один ваш неуместный возглас или лишнее движение, и я не стану раздумывать, стоит ли проливать вашу кровь – армия останется без командира, вы потерпите поражение…

– Вы так обеспокоены судьбой нашего дела, Перси? – усмешка искривила рот Аска, на этот раз он не пытался скрыть ее.

– Скорее вашей судьбой, Аск.

Подхватив брошенный Бертуччо меч, Ральф застегнул ремень с ножнами, с удовольствием почувствовав привычную тяжесть оружия. Оруженосец, столь же довольный возвращением своего клинка, не спускал глаз с адвоката.

Аск взял свой плащ, когда оба его, теперь вооруженных, противника встали с двух сторон, спокойно кивнул и повернулся к Ральфу:

– Идемте, сэр.

Они довольно долго шли через лагерь, в котором расположились тысячи человек. Их дважды останавливали, но Перси пребывал в странной уверенности, что Аск не станет поднимать тревогу. У коновязи, у леса, они обнаружили гнедого Бертуччо и рыжего – конь коротко, словно понимая обстановку, всхрапнул, приветствуя хозяина.

Ральф прикрепил к седлу походную сумку, подтянул подпругу рыжего, взялся за повод, повернулся к Аску.

– Отчего вы сделали это? – спросил он.

Чуть помолчав, адвокат заговорил:

– Обо мне говорят, что я – торговец законом. Возможно, так оно и есть. Все мы, те, кто судит, обвиняет или защищает, так или иначе, торгуем им и… собой. «Будьте нашим вожаком!» – кричали мне и тут же обвиняли в предательстве, угрожая, что если меня не убьют джентльмены, то я паду от руки простолюдина. Что это, если не торговля? – наигранное спокойствие ушло, в голосе его зазвучала страсть. – Вы идете напролом, не торгуясь, и я не хочу вставать на вашем пути. Я дал клятву и не смог, не устоял перед этой навязанной мне властью… Они принудили мое тело, но не сердце. А вы можете распоряжаться и тем и другим… хоть какое-то время. Да и зачем проливать напрасно кровь…

Он помолчал, глядя перед собой невидящими глазами, словно ушел глубоко в себя, в глубину, где, как у каждого смертного, намешано и от Бога и от дьявола, затем достал из-за ворота своего кожаного дублета пакет и протянул его Ральфу.

– Возьмите это, Перси.

– Что это? – спросил тот.

– Это послание я перехватил у одного джентльмена, гонца из Шотландии, он покинул сей мир. Я не решил, как распорядиться этими документами, но сейчас, думаю, само провидение прислало мне вас. Посмотрите потом, сейчас нет времени. Если разгадаете загадку, сделайте с этим то, что посчитаете нужным. В пакете есть записка, она зашифрована, но я немного понимаю тот способ письма и жаргон, к которому прибег ее составитель. Там сказано примерно следующее: «У нас все готово, но мятеж ломает планы. Присоединиться и вести их в город, или ждать нового приказа?» Похоже, что-то затевается. Не такое, – Аск показал головой на лагерь, – но, возможно, куда более опасное и с неизмеримо значительными последствиями, чем просьбы простого народа вернуть им церкви. Мы не против короля, мы сражаемся за него…

Он шагнул, уходя, но, остановившись, добавил:

– Тот, кто вез этот пакет, сказал, что должен доставить его в Лондон некоему Тислу.[78]

– Благодарю вас, Аск, и… понимаю. – Ральф сунул пакет в седельную сумку, вскочил на рыжего, махнул рукой: – Удачи вам, сэр! Храни вас Бог!

– Удачи, Перси!

Всадники взяли с места в карьер, уносясь в черноту октябрьской ночи.

Путь через Йоркшир прошел почти без приключений – изменчивая фортуна виновато раскрыла свои объятия, позволив себе чуть больше, чем требовали приличия. Ральф и Бертуччо миновали мятежный Йорк, объехав его стороной, и к вечеру следующего дня достигли равнин и меловых холмов Восточного Райдинга. Лишившись запасных лошадей, они не могли двигаться столь быстро, как в первой половине путешествия, – приходилось чаще останавливаться, чтобы дать отдых рыжему и гнедому. Путники предпочитали делать это днем и ехали по ночам, когда сами могли сойти за разбойных людей, вооруженных и опасных.

До Дарема они добрались под утро 25 октября. Моросил мелкий холодный дождь, кони устали, но Ральф не стал делать остановку в придорожном трактире, рассчитывая, что до Саттона недалеко, а там будет и отдых, и трапеза, и… жена, о встрече с которой он старался не думать. Это было несложно, потому что мысли Ральфа более занимал Аск, его внезапное милосердие, пакет с запиской и последние сказанные им слова: «Они принудили мое тело, но не сердце. А вы можете распоряжаться и тем и другим». Ральф задавал себе вопрос, насколько он сам волен распоряжаться самим собой.

Выводы, к которым он пришел, покачиваясь в седле рыжего, оказались неутешительными. Тело его не имело пристанища, а сердце… Вероятно, сердце Роберта Аска было свободней, чем его собственное. Слишком часто ему вспоминалась Мод – случайная женщина на его пути каким-то образом устроилась рядом и не желала отпускать, дразня теплой наготой и доверчивым взглядом серых глаз. Уже зажившая царапина от укуса иногда начинала вдруг саднить, напоминая о той, что так упрямо боролась с ним у реки Кам.

Бертуччо оценил действия вождя паломников по-своему, заявив, что тот, видимо, выбрал мессера Кардоне посланником своему святому, дабы уменьшить собственные прегрешения благим поступком.

– Сомневаюсь, что моя фигура может уменьшить чьи-то грехи, – проворчал Ральф.

– Ошибаетесь, мессер, может, – хитро сощурился оруженосец. – А если добавить и меня – да простит мои слабости Святой Януарий! – тоже будет польза.

Они свернули в сторону Саттона, когда уже совсем рассвело, дождь так и не унимался, промочив насквозь землю, леса и путников. Дорога нырнула в прогалину меж двух заросших кустарником холмов, затем потянулась через лес, черный от воды, сочащейся с неба. Лес оборвался внезапно, открыв грязно-желтый луг, в конце которого виднелся дом – центр поместья Саттон, владений Кроунов.

Ральфа не сразу пустили внутрь, что уже становилось для него традицией. Жители Дарема, хоть и не были столь напуганы и взбудоражены мятежом, как йоркширцы, – северяне всегда чувствовали себя уверенней, несмотря, а может и благодаря, близости шотландских границ, но опасность смуты и разбойные люди, которые подняли головы, едва в воздухе запахло дымом, заставили и их соблюдать осторожность. Привратник, грузный седой мужчина, прежде чем сообщить о приезде гостя, долго мялся, расспрашивал и с подозрением рассматривал незнакомца. Перси с трудом сдержался, чтобы не схватить за грудки занудливого стража. В конце концов Ральфа провели в небольшой зал невеликого размерами дома – сэр Уолтер Кроун не был слишком богат.

Довольно светлый для сельского жилища зал был претенциозно украшен двумя портретами его хозяев, писанных скорее подмастерьем, чем мастером. Ральф не был ценителем и знатоком живописи, но даже у него образы на полотнах вызвали усмешку, особенно когда появилась хозяйка – невысокая худощавая леди Кроун и, поприветствовав гостя, тотчас сообщила, что он рассматривает ее собственный портрет. «Живописная» леди Кроун выглядела выше, пышнее и намного внушительней.

– Ах, ах, сэр Ральф! – вскричала леди Кроун, после того как гость вежливо оценил ее портрет. – Наконец-то! А мы вас заждались! Простите нашего Джеймса, что задержал вас. Так тревожно вокруг, вы знаете, не далее как вчера к Мортимерам в дом проникли воры, унесли… столько всего унесли! Ах, простите, сэр! А мы все думали-гадали, когда же сэр Ральф приедет, вспомнит о своей молодой жене.

Она рассматривала Перси с нескрываемым любопытством.

– Какой красивый, видный джентльмен! Садитесь же, садитесь! – Леди Кроун показала гостю на кресло у стола, позвала служанку, приказала подать закуски и сама уселась на стул напротив.

– Весьма любезно, сэр Ральф, заехать к нам, да еще в такое время, когда на каждом шагу то смута, то разбойники! Как жаль, что сэр Уолтер приболел – у него приступ подагры, лежит с припарками. Он бы тоже хотел на вас взглянуть, познакомиться, ведь мы видели вас только на вашей свадьбе. Так много лет назад! Мод, голубка наша, тогда еще ребенком совсем была, да и вы совсем молодым… Но вы у нас погостите? Где же вы были все это время, сэр? Ах, сестра моя, Элизабет, не дожила до такого счастливого дня!

Она замолчала на мгновение, пока служанка ставила на стол глиняный кувшин с элем и оловянные кубки. Другая внесла поднос с тонко порезанными ломтями пирога.

– Угощайтесь, чем богаты, тем и рады, – опять затараторила леди Кроун, подавая знак служанке наполнить элем кубок, поставленный перед Перси. – Как жаль, что сэр Уолтер болеет! Лекарь говорит, подагра не смертельна, но он так мучается, и не только от боли! Ведь у нас нет сына, наследника, – лишь две дочери. Слава небесам, они обе замужем, но если бы у нас был такой сын, как вы! – с умилением воскликнула она. – Мы бы и горя не знали. И сэр Уолтер бодрее бы себя чувствовал, не переживал бы за меня. А то все беспокоится, как я с дочерями проживу. Но мы надеемся, что подагра… Ах, какой красивый муж у нашей Мод! Откуда и куда вы держите путь, сэр?

Очень скоро Ральф перестал понимать, что ему втолковывала словоохотливая леди Кроун. Отчего ему так везет на болтливых женщин? Может быть, коварная фортуна решила сбросить на него всю свою женскую армию в отместку за то, что он полжизни провел вне их общества? И отчего леди Кроун не зовет его жену, вместо того чтобы тараторить и всплескивать руками, точно так же, как неуемная боевая миссис Смит? Что леди, что миссис, разница не велика: женщины есть женщины. Он опустошил кубок и пробормотал, вклинившись между фразами леди Кроун:

– Сэр Уолтер болен? Какое несчастье! Но дочери и… племянница окружат его заботой.

– И не говорите, сэр! – живо согласилась леди Кроун. – Ах, сэр Уолтер так страдает, и мы вместе с ним, потому что, когда у него начинается приступ подагры, он становится ужасно капризным и ворчливым. То ему не так, это ему не сяк… Я всегда с ног сбиваюсь, пытаясь ему угодить. К счастью, приехала наша дорогая Мадди. У нее золотые руки, такие умелые! И столько терпения! Ее присутствие всегда оказывает умиротворяющее действие на сэра Уолтера.

«Мадди? Так мою жену называют Мадди?» – Ральф не мог вспомнить, чтобы ее так называли во времена их свадьбы, хотя тогда он не очень интересовался ее домашними прозвищами.

В дверях появилась служанка:

– Мэм, кухарка спрашивает, цыплят варить или жарить?

– Ох, я же ей сказала, как надо приготовить цыплят! – Леди Кроун вскочила и заспешила к дверям. – Вечно все напутают, если самой не проследить… Просите, сэр, мне надобно ненадолго отлучиться, – сообщила она уже у выхода. – Но я позову Мадди… Мадди! Мадди! – закричала она. – Иди в зал! Посмотри, кто к нам приехал! Сам сэр Ральф Перси! Мадди!!!

– Леди Кроун! – вскричал Ральф ей вслед.

«Diablo! Сейчас сюда придет моя жена!»

Вот оно – то, к чему он так спешил, пробиваясь через мятежный Йорк и залитые Хамбером равнины, загоняя беднягу рыжего! Более всего сейчас он желал удалиться куда-нибудь подальше, туда, где можно не слушать женский щебет, а пропустить добрую кружку эля в мужской компании.

Леди Перси появилась в дверях, и в первый миг Ральф вздрогнул – ему показалось, что вошла Мод. Вот сейчас она взглянет на него вопросительно-доверчиво. Такая же невысокая, в темно-сером платье. Темный же чепец, обрамленный светлой тканью головной накидки, бледное лицо. Он даже встряхнул головой, отгоняя наваждение. Видение исчезло, как только леди заговорила высоким голосом, столь непохожим на грудной голос Мод.

– Сэр Ральф?! Какая неожиданность!

«О Святой Януарий…» – пробормотал Ральф.

Она посмотрела ему прямо в глаза, тонкие губы плотно сжались.

«Нечему удивляться, – подумал он. – Пыльная мятая одежда, забрызганные грязью сапоги. Но могла бы хоть не показывать свое неодобрение!»

Леди прошествовала к стулу, чинно села, выпрямив спину и разгладив юбки, и достала четки из омоньера, украшенного вышивкой с изображением святого.

– Итак, вы все же появились в Англии, сэр. И где же пропадали все эти годы? Забыли, что у вас есть перед Богом венчанная жена, обязательства перед семьей?

Ральф на мгновение опешил от непререкаемого тона, который больше бы подошел настоятельнице монастыря, чем юной леди. Хотя, если сменить ее чепец на… хотя бы на тот, что носила Мод, и чуть напустить румянца на щеки – как мило краснела Мод! – то девушка была бы совсем неплоха. Хоть не уродлива, и то фартинг в кошель. Ничего, он сумеет справиться с этой монахиней. Стоит лишь ей узнать, что значит муж!

– Приветствую вас, мадам! – сказал он, когда дар речи вернулся. – Счастлив лицезреть вас, леди, в добром здравии и… красоте. Вы слишком суровы, леди, в своих словах. Подойдите же…

– Вы считаете меня суровой, сэр? – девушка не шелохнулась, укоризненно глядя на Перси. – О, нет! Я лишь говорю правду, ту горькую правду, которую не каждый решится вам высказать. Велико милосердие Господа, и сами мы должны быть милосердны друг к другу, но милосердно ли скрывать правду, способную открыть глаза пребывающему в неведении? А вы в неведении, сэр Ральф! Да, в неведении о том, сколько печали повлекло за собой ваше многолетнее отсутствие и следствие сего деяния – пренебрежение своим долгом! Вы дали обеты, но отринули их, долгие годы скитаясь по чужбине, словно безводное облако, носимое ветром, словно осеннее дерево, бесплодное, дважды умершее и исторгнутое…[79]

Последние слова леди произнесла надрывно, на одном дыхании, глаза ее заблестели в праведном негодовании.

Ральф завороженно уставился на четки. Желание удрать в надежный и понятный мир, где стучит подковами рыжий, где паруса ловят ветер, надуваясь тугими телами, где звенят клинки и волна бьет в борт судна, было настолько сильно, что он с трудом удержался от побега прочь из показавшегося ему невыносимо душным зала. Он сделал несколько шагов, описав дугу вокруг неприступной леди. За спиной раздался звук, Ральф обернулся – в дверях стоял Бертуччо. Он поклонился и, намереваясь что-то сказать, скорчил гримасу благочиния, которая на его порочной физиономии выглядела весьма комично. Ральф хмыкнул и закашлялся. Леди внесла ясность, тотчас расставив все по местам.

– Что вы здесь делаете! Кто это? Этот человек ваш слуга, сэр Ральф?

– Да, мой слуга, леди! Он хочет что-то сказать мне.

– Так говорите же! – Мадди повела рукой поистине королевским жестом.

– Я прийти позже, мессер, – хмыкнул Бертуччо и скрылся за дверью, прежде чем Ральф успел воспользоваться его появлением.

– Отчего ваш слуга так говорит? Отчего он коверкает слова? – поинтересовалась леди, неодобрительно глядя на дверь, за которой скрылся неаполитанец.

– Он иностранец, леди, – объяснил Ральф и, помешкав, продолжил невпопад: – Вы говорили что-то о деревьях, леди… о сухих деревьях?

Она поджала губы, выразив, видимо, свое отношение к иностранцам, и отрезала:

– Я говорила об обязанностях мужа и главы семьи!

Это нужно было прекратить, и немедленно. Не хватало, чтобы его жена позволяла себе такие вольности и разговаривала с ним таким тоном. Мадди! Действительно, безрассудная[80], цитирующая Библию, не думающая, что говорит и зачем. Набожная и глупая. И чего же он ожидал? Нет, не напрасно он покинул страну столько лет назад, сбежав от тенет, в которые его хотели поймать. И напрасно вернулся.

Ральф подошел к леди, забрал у нее четки и взял за руку.

– Вы ждали меня так долго, – «подождете и еще столько же», – хотелось добавить ему, – так поприветствуйте, как подобает, забыв о том, что было. «Точнее, не было».

– Но я уже поприветствовала вас, сэр! – От удивления глаза леди округлились, но она снова приняла свой чопорный вид и с возмущением в голосе заявила: – Забыть о вашем пренебрежении своими обязанностями невозможно! Но простить вас придется, если вы искренне раскаиваетесь и готовы делами доказать… Верните мои четки!

Она попыталась выдернуть свою руку, но Перси не отпускал ее.

– Сэр, что вы себе позволяете?! Конечно, мы родственники, но вам не пристало…

– Мне не пристало?! – Ральф отпустил длинное мысленное проклятие, а весь его и без того невеликий арсенал любезностей опустел, так и не будучи пущен в ход. – А кому же в таком случае пристало, леди?! Я уже выслушал ваши упреки и принял их, так не пора ли нам обсудить наши семейные дела?

«Консумация станет нелегким делом», – с усмешкой подумал он, стараясь не смотреть на бледные щеки своей жены.

– Я не вижу раскаянья, сэр! – упрямо продолжила леди. – И не слышала извинений, как и объяснений вашего проступка. Вы можете посчитать, что я не имею права требовать их у вас, но, как вы, сэр Ральф, верно заметили, мы все – одна семья. Между родственниками же, – продолжала она менторским тоном, – должны быть не только теплые чувства любви и привязанности, но и взаимопонимание и доверие, в которых вы нам отказываете. А в Писании сказано: кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного…[81]

– Diablo! – взревел Ральф, теряя терпение. – Леди Перси, раз наш Господь прощает наши прегрешения, так вам, как преданной жене, и подавно следует простить грехи мужа!

Решив, что настал момент для боевых действий, он потянул леди к себе, обхватив ее за острые плечи.

– Вам следует поцеловать мужа, мадам…

– Мужа?! – ахнула Мадди, упираясь не менее острыми локтями в грудь Перси. – Господь с вами, сэр Ральф! Уж не помутились ли вы рассудком за время ваших странствий?! Почему вы называете меня леди Перси?! Немедленно отпустите меня!

Ральф отпустил, почти оттолкнул, изумленно уставившись на леди. Хлопнула дверь, и послышался голос леди Кроун:

– Что такое? Мадди, не донимай сэра Ральфа своими нравоучениями!

Он ошеломленно переводил взгляд с одной на другую.

– Я помутился рассудком? Да что здесь происходит? Кто-нибудь объяснит мне? И как я должен называть свою собственную жену? Леди Благочестие? Леди Упрек? Никогда не думал, что… – Ральф осекся, замолчал, смущенный внезапным озарением.

– Леди Кроун? Мадди…

– Мадди – наша младшая дочь, – леди Кроун всплеснула руками. – Она замужем за мистером Фрэнкишем и приехала поухаживать за сэром Уолтером во время болезни. Он хорошо засыпает под ее рассуждения. А вы решили, что Мадди… – леди ахнула. – Мадди, дорогая, ты не представилась сэру Ральфу? И он принял тебя за Мод?!

– Но я думала, что сэр Ральф знает, кто я. – Мадди растерянно посмотрела на мать, затем на Перси и укоризненно произнесла: – Леди Перси – моя кузина, а я – миссис Фрэнкиш, урожденная Маделин Кроун. Вот видите, к чему приводят долгие странствия? Сэр Ральф не знает даже, как выглядит его собственная жена. Бедняжка Мод!

Ральф с трудом сдержался, чтобы не подхватить благочестивую Мадди и не встряхнуть ее как следует.

«Болван, олух, как ты мог принять ее за свою жену? Хотя почему бы моей жене не быть именно такой занудной святошей?»

Но чувство облегчения, которое испытал Ральф, осознав, что воинствующая прорицательница не его супруга, весьма смягчило то нелепое положение, в которое он попал. И поскольку он не мог расправиться с кузиной леди Перси так, как ему хотелось бы, он изобразил нечто, подобное изящному поклону, и хрипло рассмеялся.

– Я – слепец, грубый слепец, леди! Я… я должен сделать распоряжения… – Он развернулся и направился к двери, желая проветрить разгоряченную голову. – И я хотел бы видеть леди Перси! – решительно добавил он, обернувшись у выхода.

– Но… – Леди Кроун переглянулась с дочерью, и обе с удивлением воззрились на Перси. – Мод… леди Перси живет в Боскоме. Это поместье ее отца в Линкольншире, – пояснила она. – Неужели вы забыли?.. Я подумала, что вы привезли нам вести от Мод, и как раз хотела узнать, как поживает моя дорогая племянница.

– В Боскоме? – Ральф застрял в дверях. – Леди Перси покинула Боском пару недель назад и уехала сюда, в Саттон. Вы хотите сказать, леди Кроун, что здесь нет моей жены?

«Она не добралась до поместья, попала в руки разбойников по дороге, попала к мятежникам! А я, как бастард, болтаюсь между Лондоном и Нортом! Черт, куда она подевалась, эта леди Перси? И жива ли она?!»

Он захлопнул открытую было дверь, рявкнув ожидавшему его Бертуччо:

– Займись делом, diavolo! – и вопросительно уставился на опешивших леди.

– Ох, какой ужас! – Леди Кроун пошатнулась и с помощью Мадди, подхватившей ее под локоть, опустилась на стул. – Мод ехала к нам и… не доехала?!

– Мод и не собиралась к нам ехать, – заявила Мадди. – Помните, она писала, что ее пригласила к себе кузина Элис? Леди Мэткам, она живет в Шропшире, в Стрэттоне.

– Ах, да да, было что-то такое, – пробормотала леди Кроун. – Вероятно, она поехала к Элис. Они дружат, знаете ли, – уже бодро сообщила она Перси. – Леди Мэткам недавно гостила в Боскоме… Когда же это было?

– Летом, она провела в Боскоме почти все лето, – напомнила Мадди. – А в сентябре Мод прислала нам яблоки…

– В Боскоме чудесные яблоки, – подхватила леди Кроун, – и каждый год леди Перси обязательно присылает в Саттон фрукты из сада, овощи и непременно пару бочонков меда!

– С яблоками кузина прислала письмо, в котором сообщала, что хотела поехать в Шропшир к Элис, и сэр Уильям не возражал против этого, – продолжила Мадди. – Кузина Мод никогда там не была, она вообще редко покидала Боском. Дороги так трудны.

– Она не хотела оставлять сэра Уильяма и поместье без присмотра, – вмешалась ее мать. – Ведь за хозяйством нужно постоянно следить, сэр Уильям занят своими делами, а муж ее… – леди взглянула на Ральфа и замолчала.

– Если Мод нет в Боскоме, то она отправилась в Стрэттон, – продолжила миссис Фрэнкиш. – И отчего вы, сэр, решили, что она в Саттоне?

«Смит?! Он уверял меня, что леди отправилась в Саттон! Он был уверен в этом! Или она попала в беду, или действительно уехала в Шропшир?» – думал Ральф.

– Что за письмо, миссис Фрэнкиш? – спросил он. – Вы можете показать мне это письмо?

«У меня грамотная жена!»

– Где-то у сэра Уолтера, – леди Кроун посмотрела на Мадди, та, еще раз смерив неодобрительным взглядом Перси, вышла и вскоре вернулась с двумя письмами.

– Вот письмо Мод, – она протянула один лист Ральфу. – А тут еще какая-то записка, нераспечатанная… Ее прислали из Боскома, не так ли, мэм?

– Из Боскома? От сэра Уильяма? – переспросила леди Кроун, замолчала, разглядывая запечатанный лист, затем всплеснула руками: – А сэр Уолтер так ее и не прочитал! Ах, эта подагра, он так страдает… Да, точно, приезжал посыльный из Боскома, передал письмо, такой мрачный парень, кажется немой. Но почему он привез его сюда? Вечно эти слуги что-нибудь напутают! Ах, сэр, прочитайте, что здесь написано!

Ральф взял письма, опустился на стул, забыв о стоящих рядом леди. Первым делом он развернул письмо леди Перси. По листу бежали четкие строки, буквы были выведены старательно, ровно, одна к одной.

«Леди Кроун от Мод Бальмер,

15 сентября 1536 года

Спустя неделю после ранения Мод смогла покинуть опостылевшую за дни болезни комнату и ненадолго спуститься вниз.

Стрейнджвей был на службе в Хэмптон-Корт, и в зале находились только женщины. Мод, укутанная теплой накидкой, задумчиво смотрела на горящие в камине поленья и вполуха слушала Джоанну. Та рассказывала последние новости, гуляющие по городу.

– Бунтовщики никак не угомонятся, – говорила кузина, ловко сматывая клубок шерсти из мотка пряжи, которую для нее держала не слишком довольная подобной обязанностью Агнесс. – И не поймешь у них ничего. Вроде бы в верности королю клянутся, а сами против него выступают, – Джоанна покачала головой. – И кого только среди них нет – и джентльмены, и йомены, горожане, монахи… Монахам-то хуже всего приходится: монастыри закрывают, а куда бедолагам деваться, где жить, на что? Вот они в мятежники и подаются. Правда, не все. Есть такие, кого силой и угрозами принуждают. Сегодня в лавке слышала, какого-то аббата вместе со всеми братьями заставляли присоединиться к восставшим. Так он, аббат этот, предложил им спеть вместе литанию[85] и сказал, что не может нарушить свои обеты. Но бунтовщики не унимались и запугали несчастного до такой дрожи, что он был не в силах вести службу. Отстали они от него, только когда он дал их главарям – каждому по кроне[86], чтобы они смогли купить себе лошадей. Вот и спрашивается, если за церковь бунтуют, чего святых людей обижают? Им и так достается от всех этих указов…

– Давно пора уж разогнать этих мятежников! – заявила миссис Пикок. – Слава богу, мы вовремя уехали из Боскома в Лондон…

«…а не поехали на север, на чем настаивала Агнесс».

– …я так и сказала миледи: Лондон – самое безопасное место! К счастью, мне удалось уговорить леди Перси отправиться сюда… – услышала Мод.

– Да-да, миссис Пикок, вы все сделали правильно, – с едва заметным недоумением в голосе согласилась Джоанна. Она не раз слышала, как Агнесс попрекала Мод за поездку в город.

– Будем надеяться, мятеж не дойдет до центральных графств, – пробормотала она. – Но все равно страшно. В Йоркшире, говорят, бунтовщики совсем бесчинствуют. Кто в их ряды не вступает, тех убивают, дома жгут… Недавно замок какой-то осадили…

– Сэр Мармадьюк Скроуп, – доложил слуга, пропуская гостя в зал.

Сэр Мармадьюк сиял всем своим существом – аккуратно подстриженными светлыми волосами, чисто выбритым подбородком, шелковистыми отворотами джеркина с пышными рукавами, перстнями, украшавшими его красивые холеные пальцы.

Агнесс сбросила с рук пряжу, поправила чепец и с кокетливой улыбкой повернулась к джентльмену. Джоанна засуетилась, стала подниматься с места, уронила клубок, который подкатился прямо к его ногам.

– Замок Помфрет, они осадили Помфрет, – сказал сэр Мармадьюк, услышавший последние слова Джоанны, поднял клубок и с поклоном подал его хозяйке дома. – Замок, который защищает от мятежников лорд Дарси с горсткой защитников. Будто он сможет с ними выдержать осаду. Дарси!

Сэр Мармадьюк криво усмехнулся и опустился в кресло напротив Мод, к вящей досаде Агнесс, сидевшей поодаль.

– Дарси – глупец! Он отправился в Помфрет, взяв с собой лишь двенадцать всадников, – говорил Скроуп, поправляя полы своего джеркина. – По дороге к нему присоединились другие джентльмены, но их мало, очень мало. А у мятежников огромная армия!

– Лорд Дарси осажден в Помфрете?! – Мод заволновалась, подалась вперед. – Ему грозит опасность? И что с подмогой? Лорд Дарси – друг моего отца, – пояснила она, встретив удивленный взгляд сэра Мармадьюка.

– Гм… простите, леди Перси, – он потер рукой подбородок. – Не знал, что ваш отец в дружеских отношениях с лордом Дарси. Вы не сердитесь на меня за резкость? Лорд сейчас в трудном положении, но будем надеяться на лучшее. В Йоркшир идет королевская армия, возможно, она уже там… Вам не следует забивать свою красивую головку такими переживаниями. Это дело джентльменов – думать о битвах и мятежах. – Сэр Мармадьюк улыбнулся Мод и ласково накрыл рукой ее пальцы, задрожавшие от этого прикосновения. Ладонь его была теплая и такая шелковисто-мягкая, что девушка невольно вспомнила руку другого мужчины – горячую, жесткую, с шершавой, обветренной кожей…

– Но мы не станем говорить о грустном, мои дорогие леди! – тем временем возвестил сэр Мармадьюк. – Хотя, возможно, и мне скоро придется показать свою преданность королю и отправиться на север. Если это произойдет, мне будет недоставать вашего общества. – Скроуп обвел взглядом общество, по которому заранее скучал, и остановился на Мод. – Особенно вашего, леди Перси, – промурлыкал он.

Мод вспыхнула, высвободила пальцы из-под его руки.

– Вижу, вы окрепли достаточно, чтобы осчастливить нас своим присутствием, – ничуть не обескураженный скромностью леди, продолжал сэр Мармадьюк. – Я безмерно за вас рад! И за себя – что имею честь и удовольствие вновь вас видеть. О, как я проклинаю себя за то, что упустил злодея, напавшего на вас! Разорвал бы его на части, попадись он мне в руки!

– Благодарю вас, сэр, – сказала Мод. – А как… как он выглядел? Тот, кто напал на меня. Вы успели его разглядеть?

– Это произошло так быстро, – сэр Мармадьюк задумался. – Выше среднего роста, темная накидка, темные волосы… Кажется, короткая бородка. Эти негодяи стараются слиться с толпой, их трудно выделить. Но лишь одно помешало мне кинуться за ним в погоню – ваша рана, леди Перси. Я должен был помочь вам, чем и воспользовался этот разбойник, скрывшись в толпе.

– Словом, выглядит, как большинство горожан, – пробормотала Мод.

У Кардоне темные волосы, короткая бородка и подходящий рост… Нет, это не мог быть он! Да ему и невозможно слиться с толпой – он все равно будет из нее выделяться…

– Увы, в Лондоне тоже неспокойно, чернь старается воспользоваться общим смятением и посеять смуту, – услышала он голос сэра Мармадьюка.

– Я говорила! – воскликнула миссис Пикок. – Я предупреждала леди Перси, что нельзя отправляться в такое путешествие вот так безрассудно!

– Да, мадам, вы уже не раз упоминали об этом, и я уже не раз оценил вашу предусмотрительность, – сэр Мармадьюк слегка наклонился в сторону Агнесс, на губах его заиграла легкая усмешка.

– Вы очень любезны, сэр, – просияла в ответ Агнесс. – Так вот я и говорю, что…

Кокетливо постреливая в гостя глазами, она пустилась в рассуждения об опасностях, на каждом шагу подстерегающих беззащитных леди, и о храбрости и благородстве истинных джентльменов, ярким представителем которых является сэр Мармадьюк Скроуп.

– Нужно было поехать в Дарем, к родственникам леди Перси, – говорила миссис Пикок, – и могли там переждать мятеж. Хотя там тоже, говорят, неспокойно. Или в Нортумберленд, поместье сэра Ральфа…

– Но тогда я был бы лишен чести познакомиться с вами, – сэр Мармадьюк взглянул на Мод. – В Дареме, вы совершенно правы, миссис Пикок, сейчас тоже небезопасно, да и в Нортумберленде тоже. Лондон в этом смысле самое надежное убежище, и здесь у вас есть защитники. Вы всегда можете располагать мною.

Мод опустила голову под его пристальным взглядом. У него были очень красивые глаза – так лазурью сияет небо в ясный осенний день. Но ей больше по душе был зеленый цвет, цвет плюща и мха. Сэр Мармадьюк хорош собой и, судя по всему, добр и благороден, но Мод был нужен совсем другой мужчина, даже вполовину не обладающий подобными достоинствами.

«Я приняла лесть за правду, поддалась горячим настояньям, сдалась сердцем, честь моя пострадала… О, Господи, я ее вовсе лишилась, вместе с невинностью. Не остереглась, как огня, влеченья, не сбежала от взаимности…* – корила она себя. – Пусть взаимность эта и была ложной. А теперь… Теперь поздно сокрушаться, и жалеть о содеянном, и думать, что могло быть по-другому. Зачем я вспоминаю о нем? Ведь как красив и заботлив этот джентльмен, и я нравлюсь ему. Забудь о Кардоне, забудь!»

– Ах, сэр Мармадьюк, что бы мы без вас делали?! – тем временем щебетала Агнесс. – Женщинам не стоит взваливать на себя мужские заботы, нам все равно с ними не справиться. Но разве леди кого послушает?! Всегда все делает по-своему. И вот результат: не успели мы приехать в город, как ее чуть не убили в церкви! Была бы я с ней, то, уверена, приглядела бы за ней получше, чем этот увалень Потингтон. Да и сэру Уильяму помощи никакой оказать не можем. Барристер какой-то! – миссис Пикок фыркнула. – Что он сделает? Помяните мое слово: наобещает всего, чтобы выудить побольше денег, а пользы не будет. Ему можно было просто написать письмо, не подвергая себя опасности на улицах… и дорогах…

Она с укором покосилась на Мод и вновь впилась глазами в лицо сэра Мармадьюка. Тот, улыбнувшись, ответил:

– Вы очень верно рассуждаете, миссис Пикок, но я бы поостерегся касаться вопросов, которые расстраивают леди Перси, как я могу заметить по грусти в ее глазах.

– Леди Перси вечно грустит, – не унималась Агнесс. – Верно, скучает по кое-кому…

Она оборвала фразу, хихикнула и, многозначительно посмотрев на Мод, сообщила:

– Единственное, что мы выиграли в этой поездке, это обрели приятные знакомства, не так ли, миледи?

Мод промолчала, сэр Мармадьюк вдруг обратился к Джоанне, прервав излияния компаньонки:

– Леди Уиклиф. Мне показалось, приехал ваш брат… Вероятно, он желает видеть вас?

Джоанна в недоумении вскинула голову, но отложила рукоделие и поспешила из гостиной. Агнесс посмотрела ей вслед, но едва раскрыла рот, как сэр Мармадьюк опередил ее:

– Милейшая миссис Пикок, не проследите ли вы, чтобы сюда доставили шкатулку, которую я принес с собой? Лишь вам могу доверить…

Агнесс с явной неохотой поднялась с места, сэр Мармадьюк тоже встал, галантным поклоном провожая компаньонку и приговаривая, что слуги столь неуклюжи и непременно что-то перепутают или уронят, поэтому он будет обязан дорогой миссис Пикок, если она самолично присмотрит…

Мод с удивлением и некоторой тревогой следила за манипуляциями сэра Мармадьюка, который откровенно выпроводил всех из комнаты, чтобы остаться с ней наедине.

– Сэр Мармадьюк, вам что-то известно о сэре Уильяме? – прямо спросила Мод, едва дверь за Агнесс закрылась.

– Увы, леди Перси. – Скроуп устроился на своем прежнем месте, подле Мод, и посерьезнел так, что даже его вечная усмешка куда-то скрылась. – Пока никаких известий не поступало, но я, как и обещал – а я не даю пустых обещаний, леди Перси, – занимаюсь его делом и должен вам откровенно сказать, что положение сэра Уильяма сложное, очень сложное, и потому хотел поговорить с вами без лишних свидетелей.

У Мод замерло сердце.

– Я побеседовал с несколькими весьма влиятельными особами, – продолжал он, – и могу предположить, что судьба вашего отца в какой-то степени зависит от того, как поведут себя мятежники при встрече с королевским войском – окажут сопротивление или пойдут на переговоры и разойдутся по домам, повинуясь воле его величества. Наш король хочет избежать кровопролития и вряд ли будет усугублять и без того напряженную обстановку суровым приговором обвиняемому в подстрекательстве к мятежу. Поэтому мы можем надеяться… О, леди Перси, – он мягко коснулся руки Мод. – Видите, я не пытаюсь обмануть вас, заговорить сладкими обнадеживающими речами. Вы оказались в тяжелой ситуации, когда, казалось бы, вам не на кого опереться. Но у вас есть друзья, настоящие друзья, если вы позволите мне называть себя вашим другом, леди Перси. Вы можете рассчитывать на меня. Для вас я сделаю все, что возможно. И даже больше…

То, что говорил сэр Мармадьюк, было честнее, чем лицемерные заверения в благоприятном исходе дела или туманные обещания. Он предлагал поддержку, а это было ей так необходимо!

Переполненная благодарностью, Мод порывисто сжала его руку, он наклонился к ней, понизил голос почти до шепота:

– Все сделаю для вас! Всегда! Если вы позволите… Мод… Ведь вы позволите?

Он назвал ее по имени и глянул прямо в глаза так, что внутри у нее что-то сжалось, а в лицо ударило жаром. Словно он знал о ней, Мод, что-то тайное и постыдное. «Кардоне…» У нее сжалось горло.

– Сэр… – она запнулась, растерявшись, опустила голову, будто это помогло бы ей спрятаться от этого взгляда. И вдруг почувствовала его дыхание совсем близко, оно обожгло ей щеку, а губы его коснулись ее кожи. Мод дернулась в сторону, охнула от боли в боку. – Сэр Мармадьюк!

– Не говорите ничего, леди Перси! Не желал причинить вам боль, лишь хотел подтвердить свою верность вам.

Он держал ее руку и не отпускал, а Мод казалось неудобным высвободиться, но тут, к счастью, дверь в залу распахнулась, и на пороге появилась запыхавшаяся компаньонка в сопровождении лакея, держащего в руках деревянную резную шкатулку.

Агнесс цепким взглядом охватила всю картину: руку Мод в плену у сэра Мармадьюка, залившееся румянцем лицо девушки.

– Стивена еще нет, – сообщила Джоанна, входя следом за Агнесс. – О, какая прелестная шкатулка! Откуда она у нас?

– Мой подарок присутствующим леди! – как ни в чем не бывало воскликнул Скроуп, оборачиваясь к вошедшим и сияя улыбкой.

Он открыл шкатулку, доверху наполненную засахаренными фруктами.

– Леди Перси, это лишь малость, которую я могу сделать для вас, – прошептал он, чуть склонившись к ней. – Прежде я лишь изредка заезжал в Картер-хаус, но сейчас мои визиты участились. Надеюсь, они не будут утомительны, но приятны для вас… И ничего не бойтесь – отныне я стану вашим ангелом-хранителем!

Он еще раз улыбнулся, отошел и вступил в беседу с Джоанной, выказав удивительную для джентльмена осведомленность по части десертов и восточных сладостей.

– Что он сказал вам наедине? – понизив голос, поинтересовалась Агнесс. – Обещал помочь? Но вы, дорогая, уже не раз могли убедиться, что мужчины имеют свойство много обещать, но мало делать. Я бы на вашем месте не слишком доверяла ему. Вы так наивны…

Словно услышав ее слова, Скроуп вдруг громко вопросил:

– Леди Перси, хотите ли вы увидеться со своим отцом?

– Что?! – встрепенулась Мод. – С отцом?! О, конечно!

– Когда ваша рана заживет и вы сможете ходить, я устрою вам свидание с сэром Уильямом!

– Я уже могу ходить! – Мод стала приподниматься с кресла. – Вы действительно сможете это устроить?! Когда? Завтра?

– Ох, как я неосторожен! – вздохнул сэр Мармадьюк. – Вы еще очень слабы, пока опасно пускаться в путь, но через несколько дней, надеюсь, все можно будет устроить. Я сообщу и сам провожу вас…

И тихо добавил:

– Это будет первым шагом по тому пути, о котором мы с вами говорили. Я не обещаю – я делаю!

Добравшись до Питерборо, сэр Ральф Перси и Бертуччо Олива остановились в недавно выстроенном трактире под многозначительным названием «Копыто» – его хозяин не пожалел средств, подняв каменный фундамент до подвального этажа. Черные брусья прошивки расчерчивали беленый фасад на строгие полосы. В комнатах пахло известкой и сухой соломой, которой были туго набиты матрацы, лежащие на крепко сбитых топчанах. Бертуччо застрял в обеденном зале, вызвавшись помочь служанке, некрасивой на лицо, но привлекательной телесной статью, пшеничной густотой волос, прядями выбивающихся из-под чепца, и явно веселым нравом. Ральф же велел хозяину, краснолицему разговорчивому толстяку, подать еду в комнату и в ожидании устроился на матраце, размышляя о странностях фортуны.

Дела обстояли не плохо и не хорошо. Отбитый у противника Эйдон был оставлен на Томаса Легама, джентри, издавна верного семейству Перси; поверенный в Хексаме ничего не слышал о существовании документов на передачу поместья в собственность старшего брата; джентльмены Нортумберленда были на его, Перси, стороне, но жена так и пропала на просторах британского острова. Став посланником королю, Ральф не имел времени, чтобы отправиться в Шропшир, да и жизнь тестя висела на волоске, но по пути все же заехал в Боском, где, дав короткий отдых себе и лошадям, узнал, что сопровождающие жену слуги не возвращались.

Недалеко от Линкольна, в придорожной гостинице ему сообщили о некой молодой путешественнице, которая ехала в западном направлении. Ее описание совпало с внешностью леди Перси, во всяком случае, такой, как он представлял ее со слов миссис Смит.

Размышления Ральфа о делах, фортуне и жене были прерваны стуком в дверь и последующим появлением подноса с яствами в руках крепко сбитой служанки. Далее явился столь же крепкий, но в ином роде, живот хозяина, обтянутый узковатым дублетом из грубого сукна, а следом и обладатель этого чрева. Процессию завершил Бертуччо, чей взгляд, словно привязанный невидимой нитью, следовал за объемистыми складками коричневой юбки, что скрывала прелести белобрысой служанки.

– Роберт Роули, к вашим услугам, сэр! – представился хозяин. – Пошустрее, Пэгги, пошустрее, да принеси джентльмену моченых яблок. Моя кухарка так делает яблоки, по всей округе лучше не сыскать! – Последнее он сообщил Ральфу с таким видом, словно гость остановился в его трактире исключительно ради этих яблок. – Она и готовит на загляденье – пальчики оближешь! – а ее пудингам нет равных. Но сейчас не до пудингов, правда, – понизив голос, добавил он. – Что за охота бунтовать, скажите на милость? Хотя мне – что греха таить – в том хорошая выгода, потому как много народу стало проезжать, кто туда, кто оттуда… Мое «Копыто» известно далеко за пределами Питерборо. Досталось от отца, в этом году отстроились, расширились.

Казалось, если Роули замолчит, то лопнет от невысказанного – так шумно надувал он щеки и пыхтел, расхваливая свое заведение.

Ральф не особо вслушивался в болтовню словоохотливого толстяка.

– Я голоден! – буркнул он, жадно вдыхая аромат каплуна, что лежал на блюде, маня поджаристыми боками. – Но пудинга и яблок не нужно.

– Накормим вас от души, даже не сомневайтесь, сэр, – заверещал Роули, взмахнув руками. – В «Копыте» никто еще от голода не умирал – и не умрет, – хохотнул он своей шутке, выразительно похлопывая себя по круглому животу. – Каплун только с вертела, так и пышет. Хлеб из печи вынули прямо перед вашим приездом. Не желаете пудинга и яблок – есть пироги с зайчатиной, курятиной, рыбой, цыплята в тминном соусе, утка с яблоками, медовые ковриги… Ко мне на трапезу из соседних городов приезжают – и нахвалиться не могут!

Ральф уселся на тяжелый, грубо сколоченный стул, взглянул на улыбающегося толстяка, размышляя, как выставить хозяина из комнаты – просто попросив его об этом или применив силу. Либо тот на самом деле столь прост и гостеприимен, либо хитер, как объевшийся лис. Тем временем Роули отправил служанку и сам занялся угощением постояльцев.

– Да, место у меня бойкое, что и говорить, прямо по дороге на Лондон и в восточные графства, но я за порядком слежу, кого ни попадя в гостиницу не пускаю. Можете быть спокойны за свое имущество, за лошадок – за всем приглядим, все сбережем. Никто еще в обиде не оставался, – приговаривал он, разливая эль по кружкам. – Хотя случаи бывают разные, как вы понимаете, сэр. Но не в «Копыте»! Кухарку мою только пытаются переманить, – он подмигнул. – А куда ж ее переманишь от родного мужа-то?! – трактирщик захохотал, тряся животом.

Бертуччо уселся за стол, утешившись живописной картиной расставленных здесь закусок. Отхлебнув терпкого напитка, Перси отрезал добрый кусок каплуна и занялся им, а неаполитанец вступил в разговор, вставляя меж каплуном и тренчерами исковерканные южным говором слова.

– Кухарка, хороший кухарка есть белиссимо, нельзя такой кухарка отдавать, только держать у себя. Отменный хлеб! Только для джентльмен, и для донна, донна белла!

Роули, похоже, не смутил ни иноземный вид собеседника, ни ломаный английский, на котором тот изъяснялся. Хозяин ему даже подмигнул – мол, и не таких видывали, ничем нас не удивить.

– Джентльмены всегда пируют в «Копыте» от души, да и леди от них не отстают.

– Хорошо, когда леди хорошо кушать, становится крепкий, как ваш служанка, – заявил Бертуччо, принимаясь за мясо. – Но благородный английский леди кушать мало, бледный, худой. Мессер не нравится худой леди.

Мессер окинул оруженосца мрачным взглядом, обещающим наказание за подобные вольности. Роули же радостно подхватил тему:

– Недавно останавливались здесь леди. Так одна уплетала за обе щеки. Глазками так и стреляла, сама в теле, бойкая, – причмокнул Роули, глаза его заблестели то ли от пива, то ли от приятного воспоминания о хорошо кушающей леди. – Другая, правда, мало ела. Настоящая леди, одним словом. Я удивился еще, что ехали они вдвоем, без джентльменов, – он на мгновение замолчал, глядя перед собой, словно представлял своих недавних гостий. – Правда, искал ее тут один, – задумчиво продолжил он, – но по виду не из благородных… Не проезжала ли, говорит, такая-то молодая леди c севера в сторону города? Нет, отвечаю, не проезжала. На другой день опять появляется, опять спрашивает. А леди эти накануне поздно вечером как раз у нас появились и с утра дальше отправились.

– И ты рассказать о леди?

– Я не рассказать… не рассказал, не мое это дело – незнамо кому о своих постояльцах говорить, – ответил Роули.

Что-то в рассказе трактирщика заставило Ральфа отставить в сторону кружку с элем и прислушаться.

– Почему простой спрашивать о знатной леди? Он хотел грабить ее, разбойник? – спросил Бертуччо.

Хозяин замахал руками и покраснел так, что Ральф подумал, что того хватит удар.

– Как можно! В моем трактире разбойники! – завопил Роули и осекся, наткнувшись на взгляд Перси.

– Он страшный, рыжий? Такие бывать люди в северный страна, – продолжил Бертуччо, коротко взглянув на Ральфа.

– Рыжий, да, точно рыжий! – зачастил трактирщик, хлопая себя по животу, словно в подтверждение своих слов. – Крепкий такой, с бородой, но йомена не похож, больше на солдата смахивает. И не с севера, нет. А леди богатая. Лошади у нее хорошие, а верховая кобылка, по всему, арабских кровей!

– Уже и арабских? – с сомнением спросил Бертуччо. – Ты откуда знать, что арабских? Разбираться в лошадь?

– Арабских! – убежденно завопил Роули. – Видал как-то у проезжего господина, он так хвалился своим жеребцом, мне его все показывал. Неужто рыжий этот их ограбить решил?! Вот мерзавец, прости мою душу грешную! У леди этой и так охраны мало было, да еще один из слуг сильно захворал, уехали без него, спешили до Кембриджа засветло добраться. Оставили бедолагу у нас – леди, надобно признать, щедро заплатила, чтобы за ним кто ухаживал.

Трактирщик задумчиво почесал подбородок. Ральф невольно повторил его жест – рассказ трактирщика наводил на совершенно неожиданные размышления.

– Кухня твоя хороша, но странные дела творятся у вас в Питерборо, – нарушил он свое молчание. – А ты сам что думаешь о той леди и том рыжем?

– Вот теперь подозрительно это все выглядит. – Роули озабоченно переводил взгляд своих маленьких заплывших глазок с одного собеседника на другого и вдруг снова хлопнул себя по животу, видимо, используя сию выпирающую часть тела вместо лба. – Вспомнил! Служанка наша, Мэри, любезничает с парнем, что служит в «Кабане и собаке» – захудалой гостинице на окраине. Она жене моей рассказывала, что рыжий и там про леди спрашивал. Но у них среди постояльцев леди и вовсе не бывает. Да и какая уважающая себя дама у них остановится? Крыша протекает, не комнаты – каморки, кроватей приличных нет, вместо конюшни – коновязь под навесом, а кормят там… Тьфу, не еда – отрава… Гильдию[87] не почитают, позорят только!

– А тот слуга, что болеть, не быть знаком с рыжий, не уехать с ним? – спросил Бертуччо. – Слуги бывать подкупленный звонкая монета, господин!

Оруженосец подмигнул Роули.

– Интересный история рассказывать ты. Но нельзя рассказывать всем. Мессер и я можно, мы надежный, честный люди на службе.

– Да кому ж я всем рассказываю, помилуй Господи?! – удивился трактирщик. – Только вам и только по случаю, раз уж разговор зашел. Да и леди та давно уж уехала, и этот рыжий исчез, и слуги ее здесь нет… Слугу, как он чуток оклемался, добрые люди, что в Линкольн направлялись, с собой забрали, обещали помочь ему до дому добраться. Тогда еще брат мой сюда приезжал, в понедельник на той неделе, потому я и запомнил. Так что не с рыжим он уехал, как вы изволили подумать.

Перси уже покончил с ужином, и голова его гудела от болтовни Роберта Роули. Он поднялся, бросил на стол монету и объявил, что устал и хотел бы выспаться после долгой дороги. Он улегся в постель, но долго не мог заснуть, думая о том, что рассказал трактирщик. Засыпая, он пришел к выводу, который ему совсем не понравился.

Сэр Мармадьюк так и не отправился на север доказывать преданность короне, зато каждый день появлялся в Картер-хаус с подарками и свежими новостями. Он ухаживал за Мод и не скрывал этого, бросая на нее пылкие взгляды, откровенно ею восхищаясь и иногда, будто случайно, касаясь ее.

Агнесс злилась и не упускала случая съязвить. Джоанна отмалчивалась, но ее глаза, полные тревоги при появлении гостя выдавали озабоченность происходящим. Мод привыкла к визитам сэра Мармадьюка, даже ждала их, подчас с нетерпением. Присутствие Скроупа вносило разнообразие и оживление в размеренный и довольно унылый образ жизни обитателей дома, и в какой-то момент Мод была вынуждена признать, что ей приятен его интерес к ней – робкой, провинциальной, не блещущей красотой девушке. Но одновременно это вызывало недоумение и немного пугало, а все старания сэра Мармадьюка так и не смогли вытеснить из ее памяти и сердца Кардоне, как и избавить от непрошеных, греховных, но так часто преследующих ее мыслей о нем.

Пока она не могла выходить из дома, Джон Потингтон каждый день заезжал к барристеру и привозил ей известия по делу сэра Уильяма. Последнее из них гласило, что секретарь верховного судьи после ряда переговоров и за определенную плату согласился составить документы таким образом, чтобы обвинение в государственной измене и причастии к мятежу свелось к обычной вооруженной стычке. И хотя мистер Ламлей всякий раз считал своим долгом предупредить леди Перси, что заранее нельзя ни в чем быть уверенным, тем более когда дело связано с политикой, сам он, казалось, рассчитывал выиграть этот процесс и даже передал Мод записку со словами: «Nullum malum sine aliquo bono» – нет такого плохого, в чем не было бы хоть капли хорошего.

В один из дней Мод, оставшись одна – Джоанна и Агнесс ушли в город за покупками, – сидела в зале и занималась рукоделием.

Она была не прочь на какое-то время избавиться от общества надоедливой компаньонки, но без кузины чувствовала себя неуютно в этом мрачном, сыром доме, изнемогая от вынужденного безделья. Мод еще не могла помогать Джоанне справляться с хозяйством. От Агнесс в этом тоже было мало толку, разве что по другой причине, зато Потингтон и здесь оказался на высоте. Он брался за любую работу по дому, помогал ухаживать за Роджером и сопровождал Джоанну во время ее выходов в город.

Он был хорошим человеком, этот неразговорчивый Джон Потингтон. Надежным и ответственным, настоящим тружеником, преданным Бальмерам с тех пор, как поселился на их землях. Младший сын небогатого джентри, поместье которого унаследовал его старший брат, Потингтон должен был сам пробивать себе дорогу в жизни. Он стал фермером, арендовал в Боскоме сначала небольшой клочок земли, постепенно увеличивая свое хозяйство за счет нелегкого и упорного труда. Жена его скончалась лет десять тому назад, оставив двоих детей. Не будучи красавцем ни в молодости, ни в свои сорок с небольшим, лысоватый и погрузневший Потингтон так и оставался одиноким, несмотря на то, что вдовы и перезревшие девицы были не прочь заполучить его в качестве мужа.

Мод, занятая собственными переживаниями, не скоро бы догадалась о возникшей симпатии между кузиной и арендатором, если бы не наблюдательная компаньонка.

– Потингтон позволяет себе слишком многое! – заявила миссис Пикок, скривив губы. – Я поражаюсь леди Уиклиф! Опуститься до какого-то йомена!

– Джон не йомен, – поправила ее Мод. – Он джентльмен, младший сын в небогатой семье, поэтому ему пришлось…

– Неважно! – перебила ее Агнесс. – Мужлан с медвежьими повадками этот ваш Потингтон. Уверена, мистер Стрейнджвей будет очень недоволен, когда узнает, с кем связалась его сестра.

Мод довольно сухо ответила ей, что отношения леди Уиклиф и Потингтона не касаются никого, кроме них самих, но с тех пор стала замечать, как лучатся глаза Джоанны и нежным румянцем заливаются ее щеки при появлении Потингтона, а он становится еще более молчаливым в присутствии леди Уиклиф. Вряд ли между ними что-то могло сложиться из-за неравного положения, хотя, выйдя за него замуж, кузина бы обрела надежного мужа, семью и свой дом, что было для нее намного лучше, чем занимать почетную должность домоправительницы при брате. Да и Джон нашел бы в ней заботливую жену, умелую хозяйку и добрую мать для своих детей…

Подштопав чулок, Мод положила его в корзинку и достала оттуда камизу, на которой распоролась вышивка, когда из глубины дома послышался глухой стук дверного молотка. Девушка сделала первые стежки, прислушиваясь к доносившимся из холла звукам. Наконец распахнулась дверь в зал.

– Джоанна?

– Увы, миледи, это всего лишь я, ваш покорный слуга, – ответил ей знакомый мужской голос.

От неожиданности Мод вздрогнула и воткнула иглу не в ткань, а в собственный палец.

– Сэр?! – Она прижала ранку к губам, глядя на неурочного визитера.

– Мне жаль, если я напугал вас! – Сэр Мармадьюк поклонился, прижав к груди руку, блеснули камни тяжелых перстней.

Он подошел, и Мод не успела опомниться, как ее рука оказалась в руке Скроупа, и уже его губы прильнули к пострадавшему от иглы пальцу. Она отдернула руку.

– Сэр Мармадьюк! Что вы делаете?!

Он усмехнулся и подал знак появившемуся в зале лакею, который поставил на столик перед Мод плетеную корзину и небольшое блюдо и молча удалился. Из корзины манили ароматом и тугими блестящими боками незнакомые фрукты.

– Рersicum malum…[88] Персики, нежнейшие и сладкие, как мед, леди Перси. И как ваши пальчики… Достойное вас угощение. Испробуйте на вкус!

Сэр Мармадьюк разрезал кинжалом персик на дольки с ярко-оранжевой мякотью и на блюде протянул девушке, уставившись на нее испытующе, словно не просто приглашал отведать угощение, но и оценивал, решится ли она.

– Вы так добры и заботливы, сэр Мармадьюк. – Мод отложила рукоделие, взяла пахучую дольку с чуть шершавой кожицей, откусила и ойкнула – плод брызнул ароматным соком. Девушка облизнула губы, неловко промокнула их рукавом камизы и, взглянув на гостя, смешалась. Он смотрел на нее странно, не мигая, в глазах было что-то… как тогда у Кардоне.

Губы Скроупа растянулись в улыбке, словно и не было того взгляда. Показалось, решила Мод. Мякоть незнакомого плода таяла на языке.

– Очень вкусно, – сказала она. – К сожалению, леди Уиклиф и миссис Пикок нет дома, и кузен Стивен будет позже. Сейчас вам подадут эль и закуски…

– Не тревожьте себя, леди Перси, – его голос словно придавил Мод к сиденью. – Я пришел не для того, чтобы обеспокоить вас заботами обо мне. Мы же договорились с вами – я не гость, а свой человек здесь, в доме вашего кузена.

Голубые глаза в упор глянули на Мод, во взоре не было обычной усмешки. Сэр Мармадьюк стал очень серьезен.

– Леди Перси, должен признаться, я нарочно сделал так, чтобы вашей кузины и компаньонки не было в доме, – он усмехнулся и вновь посерьезнел. – Чтобы никто не помешал нам обсудить очень важное дело.

– Нарочно?! Вы говорите о важном деле? Неужели, сэр… Неужели вы устроили для меня свидание с сэром Уильямом? Или вам стало что-то известно о том, как пройдет суд? Не томите меня в неизвестности, прошу вас!

Она ухватила край рукава его джеркина и даже подергала его, стремясь поскорее узнать новости. Он перехватил ее руку, воспользовавшись неосторожным движением, и не отпустил, несмотря на то, что Мод попыталась вырвать ее. После короткой попытки обрести свободу она сдалась, затихла, словно птица, попавшая в силки.

– Да, не далее как завтра вы увидитесь с сэром Уильямом. Нет, молчите, не благодарите меня! – он резко остановил порыв Мод, сжав ее пальцы.

Сэр Мармадьюк продолжал что-то говорить, но она почти не слышала его, думая об отце.

– …и вы оцените и полюбите меня, – мягкий голос прозвучал, словно из тумана.

Мод вздрогнула.

– Конечно! Конечно, я…

Что он имеет в виду, призывая «полюбить» его? Мод смешалась, решив, что неправильно истолковала слова Скроупа.

– Я с большим уважением и теплотой отношусь к вам, сэр, – поспешила она исправить оплошность. – И всегда буду помнить, сколь многим обязана…

– Помнить? – переспросил сэр Мармадьюк. – Нет, не нужно помнить! Если вы согласитесь быть моей, леди Перси… Мод… озарите светом ваших глаз и нежностью ваших рук мою пресную жизнь, наполните ее звучанием вашего голоса – вот главная признательность для меня.

Мод в растерянности уставилась на сэра Мармадьюка. Ей не хотелось обидеть его, но и нельзя было ему позволять говорить подобные вещи. Она вновь попробовала отнять у него свою руку, но он лишь сильнее сжал ее.

– Никто другой не сможет в полной мере оценить вас и вашу красоту, лишь я… И завтра вы увидите своего отца. Такая малость, как благосклонность к моему страдающему сердцу, не равноценная ли плата за мои старания?

– Я должна заплатить за ваше доброе отношение ко мне? – глухо спросила она.

Короткая странная улыбка тронула красивые губы Скроупа, но лишь на мгновение, словно он случайно выпустил ее, не успев поймать.

– Неужели вы сочтете платой немного тепла, которое взамен подарите мне?

– Я считаю вас хорошим другом и благородным джентльменом, сэр Мармадьюк. И надеюсь, вы не хотели меня оскорбить. – Мод резким движением вырвала руку из тисков Скроупа.

Он встал, наклонившись над ней, она откинулась, вжалась в угол кресла, с напряжением прислушиваясь, не раздастся ли стук у входной двери – появление Джоанны или Агнесс было бы спасением.

– Вы добры и преданны, – сказал он. – Вы словно драгоценный камень, требующий оправы, достойной оправы. И я мечтал бы стать этой оправой… Примите мое сердце и мою руку! Станьте моей леди, леди Скроуп, женой пред Богом и людьми!

Он вдруг согнул колено, оказавшись у ног Мод.

– Разве я не нравлюсь вам? Одно ваше слово, одно слово…

Глаза его блестели, на щеках появился неровный румянец, свойственный белокурым мужчинам, – волнение добавило привлекательности его лицу. Лишь чуть дернулся край губы, словно он в чем-то сдерживал себя.

Мод в изумлении смотрела на коленопреклоненного сэра Мармадьюка. Она бы решила, что ослышалась, но его поза и красноречивый взгляд подтверждали сказанные им слова.

– Что вы такое говорите, сэр? Я не могу быть леди Скроуп, даже если бы захотела. Я замужем, – напомнила она. – Замужем за сэром Ральфом Перси. Да, он оставил меня, но все равно остается моим мужем, а я – его женой. В горе и радости, пока смерть не разлучит нас, – невольно повторила она слова брачного обета, слышанные ею не раз во время брачных церемоний, где она была гостьей. Собственного венчания она не помнила.

– Муж? Какой муж, Мод? – спросил Скроуп, словно не заметив ее смятения. – Его нет, даже если вы до сих пор верите, что он жив. Но ваша преданность отрадна и дает мне надежду, что и я смогу отведать глоток этой верности. Подарите же свою преданность не призраку, а живому мужчине, всем сердцем вас любящему!

– Это невозможно, сэр! Я связана узами, которые не в силах разорвать.

Он все стоял перед ней на одном колене, глядя снизу вверх, и, кажется, не собирался подниматься. Голова его склонилась, словно он был не в силах смотреть на Мод, но рука его опять поймала ее руку, нежно сжала ее.

– Как долго я искал женщину, – услышала она. – Я искал именно вас, Мод. И отчего же та, что для меня милее всех на свете, связана узами? Узами с призраком! Наш король порвал их ради новой королевы, так отчего вам, леди, не отказаться от брака, который не принес вам ничего, кроме разочарований? Это законно, и даже в Риме одобрили бы такой шаг. Ведь ваш брак не имеет силы по истечении стольких лет!

Чего совсем не ожидала услышать Мод, так это речи об аннулировании брака. Сэр Уильям как-то говорил о том, но передумал, когда сэр Ральф прислал о себе вести. Слова Скроупа застали ее врасплох.

– Не мне это решать, – пробормотала Мод. – Только мой отец… Я повинуюсь своему отцу, сэр.

– Завтра вы увидите его, – сэр Мармадьюк поднял голову. – Поговорите с ним! Я хочу помочь ему, но мне проще будет хлопотать, являясь родственником, зятем сэра Уильяма. Можно быстро освободить вас от тягостного брака, положитесь на мое знание закона.

Синие, невозможно синие глаза в упор уставились на Мод, в них читалась просьба… нет, мольба.

– Не порадует ли леди Перси нас своим пением? – Сэр Мармадьюк поднес ей лютню, когда вечером того же дня домочадцы и гость Картер-хаус собирались в зале у камина.

Мод положила инструмент на колени, рассеянно перебрала струны плектром[89], выточенным из кости. Все наперебой стали просить ее исполнить ту или иную песню, только сэр Мармадьюк заявил, что готов слушать любые песни в исполнении леди Перси, поскольку звучание ее нежного прелестного голоса есть услада для его грубого мужского уха.

Мод заиграла старинную балладу о любви шотландского рыцаря и дочери графа Нортумберленда. «Нортумберленда прекрасный цветок…»

Нортумберленд…

Казалось, этот край давно ушел в глубину ее памяти вместе с далеким детством. Но почему-то вдруг ей вспомнилась песня, некогда слышанная там, на севере. Она осеклась, сбилась, струны под ее пальцами дрогнули, извлекая совсем другую мелодию, смутно знакомую, всплывшую откуда-то вместе с полузабытыми словами:

Мод пела, и перед ее глазами возникали картины, обрывистые, но яркие и четкие, почти осязаемые – высокие, суровые стены мрачного замка, в котором она когда-то жила; лиловые вересковые пустоши, бескрайние, уходящие за горизонт; серебристо-голубые воды Тайна.

Как странно было именно сейчас мысленно перенестись в почти забытый Корбридж. Неужели разговор о муже разбудил ее память, или то был знак свыше, протестующий против разрыва уз, некогда связавших Мод с сэром Ральфом Перси?

Нортумберленд, Корбридж, Адрианов вал… Кардоне ведь тоже ехал оттуда, из Нортумберленда, «где плющ обвивает дубы одеялом».

Кардоне, дерзкий бродяга, вечный странник, случайный попутчик и возлюбленный, о котором ей следовало навсегда забыть и думать только об отце, о завтрашней с ним встрече, о предложении сэра Мармадьюка. Вот ее настоящее, а она вновь вспоминает о человеке, которого не могло быть в ее будущем.

Стеснилось в груди дыхание, зыбкой пеленой застлало глаза. «…Я не смогла бы встретить мою любовь, будь я оленем. Воды Тайна разделили бы нас…» Строчка, другая, некогда слышанной песни с бесхитростной, но завораживающей мелодией. Как дальше?

Печально звякнула лютня, отозвалась горечью в ноющей душе.

– Что за песни? – поинтересовалась Агнесс. – Раньше вы их не исполняли.

– Вдруг вспомнились, – ответила Мод, не поднимая глаз от лютни, но чувствуя на себе взгляд сэра Мармадьюка.

Она так и не дала ему определенного ответа, как ни желал Скроуп его услышать. От настойчивости новоявленного жениха ее спасло скорое возвращение домой сначала Джоанны, а затем и Агнесс, немедленно приступившей к борьбе за внимание гостя. Сославшись на домашние заботы, Мод вышла и чуть ли не бегом ринулась к себе, упала на кровать лицом в подушку. Она не знала, как поступить, что делать…

Выгоды брака с сэром Мармадьюком представлялись очевидными, а его обещание вызволить ее отца из тюрьмы должно было перевесить прочие сомнения. Похоже, он действительно любил ее, поскольку не было других причин, которые могли бы побудить Скроупа на ней жениться. Но если прежде Мод время от времени и думала, что, пошли ей судьба такого мужа, как сэр Мармадьюк, ее жизнь, возможно, сложилась бы удачнее, то ныне, когда фортуна преподнесла ей сердце и руку этого джентльмена, она отчего-то почувствовала себя еще более несчастной. Его предложение, лестное и заманчивое для любой женщины, скорее пугало, чем радовало. Рассудком она понимала, что принять его руку было бы лучшим выходом в ее положении, но она любила другого, не мужа и не того, кто хотел сделать ее своей настоящей женой. И ей было трудно, просто невозможно представить Скроупа на месте Кардоне, как и себя – в его объятиях.

Эти мысли мучили ее весь остаток дня – во время трапезы, на которую был приглашен задержавшийся в Картер-хаус сэр Мармадьюк, и после, когда все расселись вокруг камина, и она вдруг нежданно-негаданно затосковала по Нортумберленду. Не оставляли горькие раздумья и всю почти бессонную ночь, отравляя предвкушение встречи с отцом.

Сэр Мармадьюк заехал за Мод, и вскоре они плыли по Темзе в направлении Тауэра. Сидя в лодке рядом с ним, девушка то и дело невольно возвращалась к словам Джоанны, которая как-то сказала, что в этом джентльмене все «слишком». Слишком красив, слишком благороден, слишком добр… Действительно ли в нем столько достоинств, или это лишь вывеска, за которой скрыто нечто другое?

Мод покосилась на сэра Мармадьюка и застыдилась своих мыслей. Он так много делает для нее! Да и будь он замешан в какую-нибудь недостойную джентльмена историю, обладай дурной репутацией, вряд ли кузен Стивен считал бы его своим другом и приглашал бы к себе. Хотя сэр Мармадьюк прежде не был частым гостем в Картер-хаус.

Будто догадавшись, о чем думает Мод, Скроуп сказал:

– Мы с вашим кузеном давние приятели, но, к сожалению, не виделись с ним часто. Мне казалось, что леди Уиклиф относится ко мне с некоторым предубеждением, немного ревнует меня к своему брату… Поэтому я старался реже обременять ее своим присутствием. Только в последнее время, с тех пор, как вы там поселились, не мог бороться с желанием видеть вас как можно чаще. Когда вы станете моей невестой, я смогу бывать в Картер-хаус на правах родственника, но несравнимо сильнее меня будет привлекать наш дом, Мод. Наш с вами дом…

Он строил планы на будущее, словно между ними все было окончательно решено и определено, а она почему-то не решалась ему возразить. К счастью, он замолчал, а Мод сделала вид, что увлеченно разглядывает огромный мост, застроенный зданиями, под который они как раз заплывали. На какое-то время они погрузились в зыбкую темноту, освещаемую тусклым мерцающим светом, идущим от видневшейся впереди арки. Томительные мгновения – и они вновь оказались на открытом пространстве, мост остался позади, а на левой стороне Темзы теперь можно было увидеть высокие зубчатые стены массивной крепости.

– Это Тауэр?! – голос ее дрогнул.

Скроуп кивнул в ответ, а Мод с волнением и страхом смотрела на мрачный силуэт замка, особенно зловещий на фоне серого, укутанного низкими мрачными тучами неба.

Лодка подплыла к причалу. Пройдя через охраняемые стражниками ворота внутрь крепости, сэр Мармадьюк повел Мод по проходу между двойным рядом высоких, толстых стен, попутно рассказывая ей о строениях Тауэра и упоминая истории, когда-либо с ними связанные. Девушка рассеянно слушала о древнем донжоне крепости – Белой башне, построенной Вильгельмом Завоевателем, о зверинце со львами и леопардами в башне Льва, что стояла надо рвом с разводным мостом; об огромной башне Святого Томаса; под ней, как сообщил словоохотливый Скроуп, находились «Ворота изменников» – ответвленный от реки узкий тоннель под низким каменным сводом, по которому в Тауэр привозились арестованные. С легкой небрежностью искусного рассказчика сэр Мармадьюк перечислял названия башен, имена королей, королев и титулованной аристократии. Но Мод казалось, что от посещения Тауэра ей навсегда запомнятся только резкие, гортанные крики низко летающих над водой чаек, гнетущее карканье ворон, гулкие шаги стражей крепости по вымощенной булыжником дороге, металлический лязг оружия…

Она споткнулась, была подхвачена под локоть услужливой рукой сэра Мармадьюка и услышала конец его фразы:

– …появляются по ночам в Садовой башне и пугают даже отважных охранников крепости.

– Кто появляется? – спросила она.

– Принцы, миледи. Двое мальчиков, якобы незаконных сыновей короля Эдуарда Четвертого, некогда убитых в этих стенах. Верно, вы слышали эту печальную историю?

Мод вспомнила, как несколько лет назад во время визита в Боскум лорда Дарси, он и сэр Уильям обсуждали таинственное исчезновение принцев из Тауэра. Расположившись за столом с кружками доброго эля, джентльмены подзабыли о присутствии Мод, которая тихо сидела в уголке зала с рукоделием, и, как ей показалось, весьма смело намекали на возможную причастность отца нынешнего короля к гибели детей Эдуарда Четвертого. По их мнению, принцы своим существованием не столько мешали королю Ричарду, сколько самим Тюдорам, потомкам Бофоров – незаконных отпрысков младшей линии Плантагенетов.

– Да, что-то слышала, – ответила Мод и посмотрела в ту сторону, где за крепостной стеной находилась упомянутая башня.

– Говорили, что убийцы принцев признались в своем злодеянии и понесли заслуженное наказание. Дело закончено. Во всяком случае, некоторым бы этого очень хотелось, хотя ходят слухи, будто кто-то из принцев остался в живых… Впрочем, люди всегда много болтают, – он махнул рукой, будто отмел этим жестом любые сплетни, и усмехнулся, будто в ответ на какие-то свои мысли.

По словам лорда Дарси, разговоры о выжившем принце вновь пошли в те годы, когда Екатерина Арагонская так и не родила наследника престола, а молодой король Генрих, вызывавший всеобщее недовольство небывалой расточительностью, развязал длительную, неудачную и крайне непопулярную в Англии войну с Францией. Противники власти Тюдоров тогда якобы отыскали сына Ричарда Йоркского и хотели посадить его на трон, но заговор был раскрыт, а его главари сложили головы на плахе.

После того уже прошло много лет, ныне престолу угрожали совсем другие потрясения, но тема, затронутая Скроупом, была, очевидно, опасной. Мод тихо пробормотала, что ей очень жаль принцев, почти детей, лишившихся жизни из-за политических распрей.

– Ваше доброе сердце, миледи, – драгоценный подарок для меня, – сказал сэр Мармадьюк. – Особенно это отрадно, когда видишь, сколь равнодушны, а то и жестоки люди по отношению друг к другу. И все ради власти, денег, положения, да просто собственного спокойствия люди способны предать, отречься, отвернуться в момент опасности от своих друзей и близких. Ваш отец, сэр Уильям, боюсь, уже в полной мере прочувствовал это на себе.

Он посмотрел на побелевшее лицо девушки, сжал ее руку и горячо добавил:

– Не бойтесь, Мод. Не бойтесь ничего – теперь у вас есть я. А я всегда буду защищать вас и дорогих вам людей, вашего отца. Как только будет аннулирован ваш брак с Перси и мы с вами, не откладывая, обвенчаемся, у меня появятся весьма веские основания для разговора с канцлером Кромвелем. И будьте уверены, с вашего отца снимут все обвинения. Но нам нельзя медлить – время работает не на нас…

Мод, подавленная словами сэра Мармадьюка, прозвучавшими как ультиматум, почти не запомнила, как они дошли до Соляной башни и оказались в темном сводчатом зале, где она рассталась с сэром Мармадьюком и отправилась дальше в сопровождении тюремщика, факелом освещавшего их путь.

Вид узких лестниц с истертыми ступенями, мрачных и темных коридоров, массивных дверей, забранных решетками, за которыми, как предполагала Мод, томились несчастные узники, потряс ее. Ей было страшно, ее бил озноб и прерывалось дыхание при мысли, что отец заперт здесь, в этих зловещих стенах.

Тюремщик остановился у одной из дверей, загремел ключами и засовами, взглянул на корзинку Мод.

– Что у вас там, леди? Я должен проверить.

Он просмотрел содержимое корзины, кивнул и сообщил куда-то в темноту, пропуская девушку внутрь:

– К вам пришли, сэр.

– Кто? – раздался знакомый ей голос.

Мод торопливо вошла в камеру, поставила на пол корзину и подбежала к видневшемуся в полумраке силуэту мужчины, приникла к его груди, обвила руками его шею.

– Отец!

– Мод?! Как ты здесь оказалась, дитя мое? – глухим голосом спросил он и крепко обнял ее.

Так, прижавшись друг к другу, они простояли несколько мгновений. Потом сэр Уильям подхватил дочь за талию и подвел к маленькому окошку под потолком, где было чуть светлее.

– Дай я посмотрю на тебя, леди Перси…

Мод надеялась, что не выглядит слишком бледной и измученной. Она опять прижалась к отцу, погладила рукой по щеке и, чуть запинаясь, быстро заговорила:

– Я приехала в Лондон, чтобы быть рядом с вами, отец. Роджер Ньютон и Джон Потингтон тоже здесь. Мы остановились у кузена Стивена, наняли барристера, а тот нашел секретаря верховного судьи, который согласен помочь нам, и мы все надеемся…

На глаза ее навернулись слезы, чтобы скрыть их, она уткнулась лицом в плечо отца и пробормотала:

– Я так хотела вас увидеть! Только скажите, что еще можно для вас сделать?!

Сэр Уильям нахмурился, выслушав ее сбивчивый рассказ, потрепал по плечу.

– Девочка моя, – с тяжелым вздохом сказал он, едва она замолчала. – Вы возложили столь тяжкую ношу на свои плечи. Слава Всевышнему, не напрасны были мои просьбы и слова, не напрасны мои надежды, и долги свои нужно отдавать. Но тебе не стоит во все это ввязываться, не женское это дело. Только не плачь, негоже тюремщикам видеть твои слезы.

– Неужели я могла остаться в стороне?! – Мод украдкой промокнула глаза, схватила отца за руку и поцеловала его ладонь. – Не говорите, что это не женское дело! Я… мы все сделаем, что только в наших силах, чтобы помочь вам, сэр!

– Успокойся, дитя мое. – Сэр Уильям подвел Мод к лавке, усадил, сел рядом, обнимая ее за плечи. – Что ты там говорила насчет барристера?

Мод стала рассказывать об адвокате, который договорился с секретарем судьи, и как важны оказались свидетельства очевидцев поединка.

– Наш барристер упомянул недавно, что еще какой-то законник занимается вашим делом, – добавила она.

Третьего дня через Потингтона ей сообщил о том мистер Ламлей, присовокупив, что непременно узнает как имя этого адвоката, так и имя его нанимателя.

– Вряд ли эта братия сможет что-то сделать, – махнул рукой сэр Уильям. – Нужны связи, влиятельная поддержка… Что лорд Дарси? Вы обращались к нему? Связался ли он с Хаксли?

– Лорд Дарси? Он в Йорке, осажден в замке мятежниками, – добавила она, вспомнив рассказ Скроупа.

– Значит, ему сейчас не до меня, – вздохнул сэр Уильям, плечи его опустились. – Лорда Хаксли бесполезно просить напрямую, а Нортумберленд и пальцем не захочет пошевелить.

Возбуждение, охватившее Мод при встрече с ним, немного утихло, и теперь она увидела изменения, произошедшие с отцом. За несколько недель, проведенных в заключении, на его лице появились глубокие морщины, борода и волосы побелели от седины, глаза потухли и запали. Сердце дочери сжалось от боли и отчаяния. Цена за спасение отца – стать женой сэра Мармадьюка – показалась ей сейчас не слишком высокой.

– Один знакомый… У него есть связи… Он может.. обещает вызволить вас отсюда, сэр. Только… – Она сглотнула и, собравшись с духом, будто вступила в холодную воду, выпалила: – Нужно аннулировать мой брак, сэр!

Сэр Уильям в изумлении уставился на дочь.

– Отец, выслушайте меня! – горячо заговорила она. – Это необходимо, для вас… для нас! Если вы согласитесь, дадите разрешение… Я выйду замуж за сэра Мармадьюка Скроупа, а он, являясь уже вашим зятем, сможет добиться вашего оправдания.

– Повтори, что ты сказала, Мод? Я ничего не понял, – медленно произнес сэр Уильям, будто не веря своим ушам. С недоуменным видом он осмотрелся по сторонам, затем тронул девушку за руку, словно пытаясь убедиться, что это не сон.

Мод перевела дыхание. Теперь, когда она сказала то, что должна была сказать, ей стало легче. Дороги назад не было.

– Аннулировать мой брак, – тихо повторила она. – Сэр Мармадьюк хочет жениться на мне. Но не это главное. Важно то, что он сможет спасти вас! У него есть связи и очень влиятельные друзья. Отец, умоляю вас дать свое согласие!

– Что за сэр Мармадьюк?! – вскричал Бальмер, в одно мгновение вдруг преобразившись в себя прежнего, сильного и грозного.

Стражник, что стоял в коридоре, подошел к двери и предупредительно стукнул чем-то по железной решетке. Сэру Уильяму пришлось понизить голос, хотя, судя по всему, ему хотелось кричать от возмущения.

– О чем ты, Мод?! Ты в своем уме?! Да за такие слова тебя саму на плаху могут отвести! У тебя есть муж, а ты ведешь речи о каком-то Мармадьюке, да еще просишь моего согласия! Да я лучше положу голову под топор палача, чем стану слушать такое от своей дочери!

– Прошу, не гневайтесь, отец! – Мод схватила сэра Уильяма за руки. – Ради себя и меня сделайте это. Я не переживу, если… если с вами что-то случится, а он… Он может помочь. Единственный, кто может помочь! Он сказал, что добьется вашего освобождения у лорд-канцлера Кромвеля, – пустила она в ход самый весомый аргумент из тех, что у нее были.

– Какой-то Скроуп добьется чего-то у Кромвеля?! Ничего глупее не слышал! Он что, переодетый Норфолк или Саффолк? Да даже будь одним из них, я не позволю моей дочери бесчестить имя Бальмеров, нарушая слово, данное мной Перси!

– Говорите, у меня есть муж… А где он, этот муж?! Он бросил меня, нас, сам нарушил все обеты и клятвы! И теперь, когда наступили тяжелые времена, нет никого…

Мод изо всех сил старалась не расплакаться.

– Нет никого, – повторила она. – Только сэр Мармадьюк. Он стал бы нам опорой, в отличие от того, кто называется сейчас моим мужем.

– Ничего не понимаю… Какой опорой?! Откуда вообще в твоей голове взялись такие мысли? Где ты откопала этого Мармадьюка? Разве не Ральф привез тебя сюда, в Лондон?

– Ральф?! Какой Ральф? – Мод вздрогнула.

Неужели отец узнал о Кардоне?! Нет, он не мог узнать, никак не мог, она одна знает его имя.

– Я приехала сюда сама! – воскликнула она. – После того как вас увезли, я отправилась следом, взяла с собой Ньютона и Потингтона. И нашла барристера. А сэр Мармадьюк – друг Стрейнджвея. Мы познакомились уже в Лондоне. Именно он устроил мне свидание с вами. И готов во всем помогать… Отец, – она поцеловала сэра Уильяма в лоб, надеясь смягчить его гнев, – отец, прошу вас, дайте свое согласие на мой брак с сэром Мармадьюком!

– Так ты не встретилась с Ральфом? С сэром Ральфом Перси, твоим мужем. Он сейчас в Англии.

– Мой муж?! – ахнула Мод. – В Англии?!

Это известие потрясло ее. Ее муж, сэр Ральф Перси, здесь?! Она не хотела видеть мужа. И не хотела ничего о нем знать.

– Мод, девочка моя, – уже спокойнее заговорил Бальмер. – Твой муж вернулся и был у меня в Тауэре. В это время ты тоже, как я понимаю, приехала в город. Вот уж поистине – неисповедимы пути Господни… А я отправил его за тобой в Саттон. Почему Смит сказал ему, что ты в Саттоне?

– Он приходил к вам? Когда он… когда приходил? – глухо спросила она. – Смиту я сказала, что еду в Саттон, не хотела говорить, что я отправилась в Лондон, чтобы избежать лишних разговоров. Значит, сэр Ральф Перси, – она с трудом произнесла это имя – имя чужого, незнакомого ей мужчины, которому она принадлежала. – Сэр Ральф был здесь и уехал? Как он посмел уехать?! – забывшись, вскричала она. – Как посмел оставить вас в тюрьме?! Уехал, опять уехал, бросив вас! Ненадежный, никчемный человек! Трус и предатель!

Она взмолилась:

– Отец! Пока не поздно, пока его нет, согласитесь на аннулирование нашего брака! Зачем, зачем вам такой зять, как сэр Ральф, на которого нельзя положиться, который способен оставить вас в беде?

Стражник вновь предупреждающе громыхнул по решетке.

– Мне придется закончить свидание, леди, сэр!

– Дайте нам еще немного времени. – Бальмер встал, подошел к двери и что-то сунул тюремщику через решетку.

– А ты успокойся, – повернулся он к дочери, окинув ее суровым взглядом, – и веди себя, как подобает леди Перси, урожденной Бальмер. Если бы я и хотел разорвать ваш брак, теперь не могу этого сделать. И не хочу. Будь добра уважительно относиться к своему мужу, которому ты принадлежишь перед Господом и людьми, и считай, что я не слышал тех слов, которые ты сказала о сэре Ральфе.

Мод сама не поняла, как позволила себе повысить голос и пререкаться с отцом. Хотя сэр Уильям не раз порицал при ней отсутствующего сэра Ральфа, она никогда ранее не осмеливалась осуждать мужа при отце, и то, что она сказала сейчас, разгневало его не на шутку. Ей отчаянно хотелось объяснить сэру Уильяму, что его жизнь для нее куда дороже любого мужа, но она всегда была послушной дочерью, поэтому покорно опустила голову и тихо пробормотала:

– Простите меня, сэр.

– Кто такой этот сэр Мармадьюк? – резко спросил Бальмер.

– Сэр Мармадьюк Скроуп служит секретарем у лорд-канцлера Кромвеля, – ответила Мод, вдруг подумав, что сама мало что знает о человеке, за которого собралась выйти замуж. – Он по-доброму отнесся ко мне и предложил свою помощь. Но забудьте о нем, отец. Раз вы желаете, чтобы моим мужем остался сэр Ральф, я подчиняюсь вашей воле.

Она встала, избегая взгляда сэра Уильяма, подняла с пола корзину, с которой пришла, оглянулась, осматривая комнату в поисках места, куда можно было выложить вещи. Под оконцем стоял небольшой деревянный стол и стул с высокой спинкой, в углу – узкая кровать, застеленная тощим матрацем и парой тонких одеял, лавка вдоль стены, камин с еле тлеющими головешками. Скудость обстановки не удивила, но отдалась в душе новой болью.

Мод поставила корзину на стол, вынула из нее одеяло и разложила на кровати, на торчащий из стены крюк повесила теплый меховой плащ и чистую одежду. Свечи, перья и бумагу примостила на столе.

– Я очень удивлен и огорчен, Мод, – помолчав, сказал сэр Уильям, глядя, как дочь достает из корзины завернутые в чистое полотно хлеб, куски холодного мяса, кувшин с элем. – Если некий знакомый джентльмен предложил тебе помощь, разве это значит, что ты должна стать его женой, разрывая законный брак?

– Он считает, что ему будет проще хлопотать за вас в качестве родственника, – ответила она.

– Вздор! Для того вовсе не обязательно быть моим зятем! Могу понять его увлечение тобой – ты стала красивой молодой женщиной. Но ты… питаешь к нему какие-то чувства? Ты встретилась с ним здесь, в Лондоне, – продолжал Бальмер, впиваясь глазами в бледное лицо дочери, – вероятно, он молод и привлекателен, обещал тебе помощь и поддержку, и ты, моя добрая девочка, обратилась к нему всем сердцем? Ты… любишь его?

На последних словах голос его дрогнул, изменился, будто сэр Уильям сам удивился, что интересуется чувствами дочери.

Мод покачала головой, покоренная мягкостью, почти нежностью, прозвучавшей в вопросе отца. Его праведный гнев, казалось, разбился о ее покорность, его беспокойство за нее сквозило в каждом слове, а сэр Уильям очень редко столь явно показывал свою любовь к ней.

– Какое значение имеют мои чувства, – все еще не глядя на отца, тихо сказала она, переживая, что рассердила его и расстроила. На долю сэра Уильяма и так выпали слишком тяжелые испытания, которые еще не закончились, и будущее пока не сулило ему облегчения, кроме крохотного, в любой момент способного оборваться лучика надежды.

– Если любишь, моя ноша станет еще тяжелей, дочь. Я отдал тебя замуж, желая соединиться со знатной семьей Нортумберлендов, желая счастья и достатка для тебя и твоих детей, моих внуков. Но я ошибся, горько ошибся, – с мрачной решимостью признался сэр Уильям. – Едва женившись, мальчишка удрал. Тогда ты была еще ребенком, и я не слишком осуждал его, рассчитывая, что он нагуляется, повзрослеет и вернется, готовый принять на себя обязанности мужа и землевладельца. Но свобода вскружила ему голову на долгий срок…

Мод слушала отца, не узнавая его: сэр Уильям никогда так откровенно не говорил с нею. И никогда не признавал вслух своих ошибок, если они и были. Мужские дела и поступки не обсуждаются с женщинами – закон, которого ее отец всегда неукоснительно придерживался.

– Я не раз думал о том, чтобы аннулировать твой брак. – Бальмер поднялся с лавки и заходил по крошечному пятачку между кроватью и стеной – несколько шагов вперед, несколько – обратно. – Но Перси начал подавать о себе вести, Корбридж приносил неплохой доход, а его старший брат не обзавелся детьми. В своих тщеславных устремлениях я видел тебя графиней Нортумберленд, дочь, – он взмахнул сжатым кулаком. – И вдруг все стало рушиться – сэр Ральф не возвращался, граф завещал титул и собственность королю, Корбридж заняли люди Карнаби, управителя Нортумберленда…

– Корбридж?! – поразилась Мод.

– Можешь себе представить, – угрюмо кивнул Бальмер. – Я сам не знал – мне о том сообщил твой муж. По всему выходит, это произошло сразу после моего ареста. Теперь ты понимаешь, дочка, что я наделал?! Твой отец! Нет мне прощения!

Мод более не могла этого слышать – она бросилась к нему, схватила за руки:

– Не терзайтесь, сэр! Вы делали все, как считали нужным и правильным, и не виноваты, что все так обернулось. И я никогда не хотела быть графиней. Главное – вы, ваше спасение!..

– Погоди! – Сэр Уильям прижался губами ко лбу дочери, но тут же отстранил ее. – Погоди! Сядь!

Он подвел Мод к стулу, усадил на него, а сам вновь заходил по комнате.

– Перси вернулся, дьявол его раздери! Это уже не тот мальчишка, каким был. Настоящий мужчина, не робкого десятка, хваткий, упорный, горячий… Такой не даст ни себя, ни тебя в обиду и отстоит свои права. Он дал мне слово, что позаботится о тебе. И знаешь, я ему поверил, – едва заметная улыбка промелькнула на лице сэра Уильяма. – Ты говорила, кто-то, помимо тебя, занимается моим делом? – спросил он.

– Да, барристер сказал…

– Значит, это Перси нанял адвоката перед отъездом из города, – решил Бальмер. – Больше некому. Я слишком долго прожил в деревне, нет у меня хороших знакомых в Лондоне, при дворе. Или твой муж каким-то образом все же сумел надавить на графа… А ты сама встречалась с Нортумберлендом?

– Н-нет, – пробормотала девушка.

– Почему? Он не знает, что ты в городе, или не принял тебя?

– Не принял. – Мод понимала, как унизительно слышать о том сэру Уильяму. Накануне она написала графу с просьбой о встрече. Ей ответил его секретарь, сообщив, что его сиятельство занят и в ближайшее время не сможет уделить внимание жене своего брата.

– Его не было дома, – быстро сказала она, щадя чувства отца. – Но он присылал мне записки…

– Не принял леди Перси! Свою невестку! – Бальмер побагровел от гнева. – Мерзавец, отделался записками! Но… – он внезапно остановился и уставился на дочь. – Он не сообщил тебе о муже?!

– Не сообщил, – в замешательстве сказала Мод. – Если сэр Ральф, будучи в Лондоне, посетил графа… Или нет?

– Он был у него – точно! – Бальмер вспомнил недавний разговор с зятем. – Перед приходом ко мне. Когда это было? Две-три недели назад… Сегодня…

– Третье ноября, – подсказала Мод.

– Уже ноябрь… Перси приходил в двадцатых числах прошлого месяца, значит, пару недель назад. Когда ты приехала?

– Девятнадцатого октября.

– А я отправил его за тобой на север, в Саттон, – сэр Уильям в сердцах чертыхнулся. – И Нортумберленд все это время знал, что твой муж вернулся, и не сообщил тебе о том! И скрыл от него, что ты в городе… Ты сразу связалась с графом?

– На следующий день, как приехала.

– Негодяй! Чего он этим добивался?!

Сэр Уильям вновь заходил по комнате. На виске его запульсировала крупная жилка, вертикальная складка пересекла широкий лоб.

– Не нравится мне это! Господи, поскорее бы приехал Перси! Он не найдет тебя на севере и вернется в Лондон. Скоро вернется! Если что-то не задержит его в дороге…

«Или не отправится в очередное путешествие, отбросив жену и ее отца, как ненужный хлам, – тоскливо подумала Мод. – Тем более столкнувшись с такими трудностями, вернувшись домой… Да и дома-то у него нет, ничто его здесь не держит».

– Перси придется ехать через мятежный Йорк, – говорил сэр Уильям. – Там сейчас опасно. Нам остается только молиться, чтобы он целым и невредимым добрался сюда. И нашел тебя здесь.

– Он знает, где живет кузен Стивен? – спросила Мод.

– Не уверен, что он вообще помнит о его существовании, – пробормотал сэр Уильям и с тревогой посмотрел на дочь.

– Я сейчас бессилен помочь тебе, моя девочка. Но я обязан предостеречь тебя от ошибок, хотя бы от тех, о которых могу догадываться. Выбрось из головы мысли про другого мужа, дождись сэра Ральфа… Отправляй слуг по постоялым дворам, пусть они каждый день спрашивают о Перси. И потом, когда вы встретитесь, уезжайте с ним отсюда – подальше, туда, где спокойно. Будет ли это Корбридж, или вам придется поселиться у наших родственников. Перси сам решит, что делать. Он должен был заехать в Боскум, взять все из тайника.

– Я уже все забрала оттуда и привезла с собой, – призналась Мод.

Сэр Уильям усмехнулся:

– Умница, дочка! А ты видела там шкатулку – небольшую, темного дерева?

– Да, в ней были какие-то бумаги, я решила, что важные.

– Это шкатулка твоего мужа. Отдашь ему, а деньги и драгоценности… оставь у себя.

Сэр Уильям помолчал, потом подошел к Мод, притянул к себе, сжал в объятиях.

– Жаль, что все так получилось… Мое любимое дитя… Я так хотел видеть тебя… Но теперь уезжай отсюда – дождись Перси и уезжай. А если что-то случится и он не объявится, тебе придется действовать самой, дочка. Тетка твоя, леди Кроун, примет тебя в Саттоне. Обещай мне!

– Хорошо, сэр. Я поступлю так, как вы считаете нужным. Вам не придется больше сердиться на свою дочь. И переживать за меня.

Мод поцеловала заросшую колючей бородой щеку отца.

– Бог даст, мы скоро увидимся и снова будем вместе, – прошептала она.

По ту сторону решетки появился тюремщик.

– Леди, сэр, свидание окончено!

Мод с трудом оторвалась от груди сэра Уильяма, сунула ему в ладонь мешочек, туго набитый монетами, и направилась к двери.

– И не беспокойтесь за меня, сэр. – Мод улыбнулась отцу дрожащими губами, пока тюремщик со скрежетом открывал тяжелую дверь камеры, и шагнула, уже не оглядываясь, в темноту коридора Соляной башни.

Мод не заметила, как добрела до зала, где ее ожидал сэр Мармадьюк.

– Пойдемте, пойдемте скорее отсюда, сэр! – воскликнула она, едва Скроуп приблизился к ней.

Сэр Мармадьюк подхватил ее под руку и повел из башни. Казалось, целую вечность они шли по длинным лестницам и переходам Тауэра, пока наконец покинули его стены и сели в лодку, поджидавшую у причала.

Было пасмурно, накрапывал мелкий дождь. Лодочник растянул тент над лавкой с пассажирами, оттолкнулся шестом от мостков и взялся за весла.

Мод поплотнее укуталась в накидку, ее знобило.

– Успокойтесь, моя дорогая леди, – сэр Мармадьюк накрыл ее дрожащие пальцы ладонью. – Вы взволнованы и расстроены, но все не так страшно, как вам представляется. Надеюсь, сэр Уильям пребывает в добром здравии? Свидание с вами должно было принести ему радость.

Да, их встреча доставила отцу радость – и новую боль. Мод вспомнила взгляд сэра Уильяма, каким он смотрел на нее, когда она уходила, – в глазах его застыла мука.

Она сглотнула стоящий в горле комок и тихо ответила:

– Благодарю вас, сэр, он неплохо себя чувствует… насколько это возможно в его положении. И был рад увидеть меня.

Ей следовало передать сэру Мармадьюку решение отца по поводу ее брака, но Мод не хотелось сейчас об этом говорить.

«Потом, – решила она, – потом, когда вернемся в Картер-хаус, вечером или завтра. Мне нужно прийти в себя и многое обдумать».

– Вы рассказали сэру Уильяму о наших планах? – раздался голос сэра Мармадьюка, в нем Мод послышались нетерпеливые нотки. Она вздохнула, покоряясь неизбежности.

– Да, я сказала ему, но… Вынуждена вас огорчить, сэр, – набравшись решимости, сказала она. – Отец не согласен на мое новое замужество.

Сказала – и будто сняла часть груза со своих плеч. Она взглянула на Скроупа. Что он чувствовал, услышав эти слова, понять было трудно. Легкая улыбка все так же изгибала его красивые губы, взгляд был ясен и чуть насмешлив, хотя Мод не сказала ему ничего, что могло бы его обрадовать.

– Ваш отец, сэр Уильям, сейчас не в том расположении духа, чтобы правильно оценить положение, – после небольшой паузы ответил он. – Впрочем, главное, что вы дали мне свое согласие.

Она не давала ему согласия, но сэр Мармадьюк, похоже, решил иначе. Мод не стала пререкаться с ним, только кротко сказала:

– Я повинуюсь воле отца, сэр.

– Вы уже не ребенок, Мод, вы – взрослая женщина, давно вышедшая из-под опеки родителя. Выдав вас замуж, сэр Уильям лишился права диктовать вам свою волю.

– В таком случае я должна повиноваться мужу, а он препоручил заботу обо мне сэру Уильяму.

– Забудьте о своем муже – его нет, – все таким же ровным голосом сказал сэр Мармадьюк. – Сэр Уильям не может сейчас заботиться о вас, это сделаю я.

– Мой муж, сэр Ральф Перси, в Англии, – сказала Мод.

– В Англии?! – Какая-то тень мелькнула на его лице, мелькнула и тотчас исчезла, но стерла усмешку. Он удивленно вздернул бровь. – С чего вдруг вы это взяли?

– Он недавно виделся с сэром Уильямом.

– Сэр Ральф вернулся и виделся с вашим отцом? – переспросил сэр Мармадьюк. – Но не пожелал видеть вас, Мод? Где же он, ваш загадочный муж?

– Он не знал, что я в городе, и поехал за мной в Линкольншир, – объяснила она.

Сэр Мармадьюк задумчиво смотрел на удаляющиеся стены замка, где томились те, к кому однажды фортуна повернулась спиной; легкий туман от дождя, поднимающийся над рекой, постепенно размывал, стирал очертания Тауэра.

– Посмотрите, Мод, как дождь смывает следы и углы, – сказал он. – Вот так же и наша жизнь: только что мы топтали эту грешную землю, миг – и все смыто дождем… Да, о чем мы говорили? – продолжил он, словно очнувшись. – Муж поехал за вами на север? Он так сказал сэру Уильяму? Но согласитесь: он мог сказать что угодно. И почему не навестил своего брата, графа Нортумберленда?

– Сэр Ральф был у него.

– Был, и граф не сообщил вам о том? – Скроуп выглядел изумленным. – Впрочем, сие семейные дела, а они подчас весьма запутанны. Возможно, ваш муж попросил его не сообщать вам о своем пребывании в городе или граф не захотел расстраивать вас, узнав, что его брат не намерен встречаться с женой…

Причин молчания графа могло быть множество, но для Мод главным было то, что сэр Ральф понравился ее отцу, а она привыкла доверять мнению сэра Уильяма. Ее мужу, должно быть, пришлось несладко при встрече с тестем. Отец наверняка высказал ему в лицо все, что думал, а может, приложил и руку – Мод хорошо знала его суровый и вспыльчивый нрав. Сэр Ральф, судя по всему, достойно выдержал это испытание, сумел оправдаться, поднять себя в глазах сэра Уильяма и даже заслужить его уважение. В ней вдруг проснулось свойственное многим женам стремление встать на его защиту.

– У меня нет причин подозревать в том сэра Ральфа, – сказала она.

– О, я вовсе не призываю вас его подозревать! – Улыбка вновь вернулась на лицо сэра Мармадьюка. – Но граф наверняка сообщил ему, что вы в городе. И скажите на милость, стоит ли хранить преданность мужу, который сначала покинул вас, а теперь, вернувшись, даже не известил о том, не увиделся с вами? Вполне вероятно, он уже на палубе корабля, отчалившего от берегов Англии, и в следующий раз появится через очередной десяток лет.

В чем-то Скроуп был прав – сэр Ральф не показал себя надежным человеком, но ведь пришел же он в Тауэр, к ее отцу, хотя мог этого не делать.

– А я здесь, рядом с вами, готовый сделать для вас и ради вас все и даже больше. Взгляните на меня, – продолжал сэр Мармадьюк тихо и вкрадчиво, – взгляните на меня, возьмите руку, которую я предложил вам вместе со всем, что имею. Я не уплыву в далекие страны, не брошу вас на произвол судьбы, в отличие от того, кого вы называете своим мужем, но кто давно утратил все права на вас…

– Он мой супруг, я принадлежу ему. – Мод почувствовала жалость к мужчине, который сейчас сидел рядом и все еще надеялся на то, чего она не могла ему дать. – Я не могу принять ваше предложение, сэр. Простите…

– Но вы уже приняли его, мадам! – Сэр Мармадьюк наклонился к Мод, в его тихом голосе проступили грозные нотки. – Вы приняли его, согласились стать моей. Я устроил вам свидание с отцом. А теперь, оказывается, у вас есть муж, которому вы принадлежите? Вы думаете, со мной можно так поступать? Дать обещание и не сдержать его? Я не мальчик, чтобы вы испытывали на мне ваши женские штучки, я – джентльмен! Вы станете моей женой, леди, иначе…

Мод настолько поразилась словам и тону сэра Мармадьюка, что в первое мгновение решила, что ослышалась. На его лице проскользнула привычная усмешка, но в глазах заплясал недобрый огонек. Когда-то Кардоне тоже обвинял ее в чем-то подобном. Но его она не боялась так, как испугалась теперь сэра Мармадьюка, – ей стало по-настоящему страшно.

– Я обещала лишь поговорить о вашем предложении с отцом. Его ответ вам известен, – сказала она и, зная по опыту, что с рассерженными мужчинами лучше не спорить, как можно мягче добавила: – Я не хотела обидеть вас, сэр. Примите это, как подобает джентльмену.

Дождь усилился, капли застучали по тенту, грозя промочить его насквозь и хлынуть на головы пассажиров. Навстречу проплыла длинная, богато украшенная лодка – какой-то состоятельный джентльмен решил пройтись по Темзе в ненастье. Сэр Мармадьюк проводил взглядом судно и повернулся к Мод.

– Я знаю, что подобает джентльмену, а что – нет, – процедил он и опять заговорил мягким, обволакивающим голосом, словно предлагая Мод заморский фрукт. Только вкус этого фрукта вдруг стал горьким, будто в его мякоть капнули яду. – Здесь только мы с вами, вдвоем, кругом вода, – кажется, лодочника он не считал за живого христианина. – Дождь все сильнее, не быть бы ливню, иначе вы промокнете, Мод… Лихорадка, жар, и кто поможет вашему несчастному отцу? Ваш блудный муж, безземельный младший сын графа Нортумберленда? Нет, лишь я, и мне вы будете принадлежать, Мод! Или я – или голова вашего казненного отца на Лондонском мосту!

Мод вскрикнула, до боли прикусила губу, уставившись на Скроупа расширившимися от ужаса глазами.

– Вы же говорили, что мы друзья…

– Нет, дорогая леди, мне нужна не дружба с вами, а нечто другое… И не кусайте свою прелестную губку, лучше позвольте это сделать мне…

Он обхватил Мод, притянул к себе, не успела она и охнуть, как его губы жадно прильнули к ее губам.

Девушка забилась было в его руках, но он слишком крепко держал ее, сжимая до боли, и она притихла, перестала сопротивляться, словно омертвев. Когда Скроуп отпустил ее, не обратив внимания на безжизненность, с которой она смирилась с его объятиями, Мод смотрела на воду, ничего не чувствуя, будто все происходило не с ней, а с кем-то другим.

– Завтра же я займусь нашими делами, Мод. Такой брак, как у вас, легко аннулировать. И как только это будет сделано, мы обвенчаемся, дорогая…

Она не спорила, это было бесполезно, так и промолчала всю оставшуюся дорогу до дома – и когда они плыли по реке, и потом, когда пересаживались из лодки в карету, которая поджидала их у пристани. И терпеливо перенесла пожатия его рук, и еще один поцелуй при прощании – поцелуй собственника, которым он будто утверждал свои права на нее. Только добравшись до дома и укрывшись в своей комнате, она дала волю долго сдерживаемым слезам.

– Мод? – снаружи раздался встревоженный голос Джоанны, в дверь негромко постучали.

Мод пошевелилась, подняла тяжелую, будто налитую свинцом голову. Наплакавшись, она забылась беспокойным сном и, видимо, проспала несколько часов, поскольку в комнате стало совсем темно.

– Войдите! – отозвалась девушка и с трудом села на кровати.

Дверь скрипнула, в проеме появилась Джоанна со свечой в руках.

– О, дорогая, я не хотела вас тревожить, но вы почти целый день не ели, поэтому я решилась… – Кузина вошла в комнату, зажгла свечи на столе. – Скоро мы садимся за стол. Если вы не сможете присоединиться к нам, я принесу поднос сюда. Но вам обязательно надо подкрепиться, дорогая.

Мод не ела с утра, но ей казалось, что сейчас она не в силах проглотить и кусочка. Чтобы не расстраивать кузину, она сказала:

– Я бы поела здесь.

Ей не хотелось сегодня присоединяться к общей трапезе, отвечать на вежливые расспросы об отце, выслушивать глупую болтовню Агнесс или глубокомысленные рассуждения Стрейнджвея.

– Передайте, пожалуйста, мои извинения кузену. – Мод попыталась разгладить руками безнадежно измятые складки платья, в котором заснула.

– Да, да, конечно, передам, но… – Джоанна помедлила. – Брат просит вас спуститься – он хочет поговорить с вами. Но я ему скажу, что вы не можете.

– Хочет поговорить? – Мод встрепенулась.

Стрейнджвей, с тех пор как они побеседовали при встрече, ни разу не выказывал желания говорить с ней, кроме как в общем разговоре в присутствии домочадцев. У Мод сложилось впечатление, что его мало интересовали дела ее отца, и потому он избегал разговоров о нем или же опасался настойчивости, с какой она могла призывать его к хлопотам за сэра Уильяма. Но сейчас в ней вспыхнула надежда, что кузен все же не остался равнодушным к бедам ее отца и нашел кого-то, кто мог замолвить за него слово.

Мод встала, прибрала волосы под чепец и пошла вниз.

– Джоанна сообщила, вы хотели меня видеть, кузен, – сказала она, входя в зал, где у камина сидел Стрейнджвей.

Щуря и без того маленькие глаза, кузен уставился на нее, словно видел впервые, затем кивнул, указывая на стул подле себя.

– Садитесь, дорогая кузина.

Мод присела на краешек, сложив руки на коленях.

– Я хотел узнать, как прошла встреча с сэром Уильямом? Как он? Держится молодцом? – Стрейнджвей поерзал, поудобнее располагаясь в кресле.

Она коротко описала свидание с отцом. Кузен кивал, впрочем, не проявляя особого интереса к ее рассказу, а затем заговорил о сложном положении сэра Уильяма и о сэре Мармадьюке, у которого есть влиятельные знакомства и связи. Затем он сделал многозначительную паузу, будто добрался до сути и цели разговора, и произнес торжественным голосом:

– Сэр Мармадьюк сообщил мне сегодня, что оказал вам честь, предложив свою руку.

– Сэр Мармадьюк сказал вам?! – поразилась Мод.

– Конечно, сказал, дорогая. – Стрейнджвей опять завозился в кресле. – У нас состоялась весьма продолжительная и обстоятельная беседа… Ведь сейчас, по сути, я ваш единственный покровитель и родственник. Разумеется, сэр Мармадьюк не мог не поделиться со мной столь важным и серьезным событием, как ваша помолвка, и не испросить моего, так сказать, благословения.

Кузен похлопал пухлыми пальцами по руке Мод.

– Вы должны знать, я всецело одобряю и поддерживаю намерения сэра Мармадьюка…

– Но вы не единственный мой покровитель и родственник, – Мод с трудом сдержалась, чтобы не вспылить. – Мой отец хоть и арестован, но еще жив. И только он может решать мою судьбу. И мой муж.

Стрейнджвей отвел глаза, избегая ее взгляда, будто почувствовал себя не слишком уверенно. С ним было куда легче справиться, чем с сэром Мармадьюком, при одном воспоминании о котором у Мод внутри все сжималось от мучительного страха. И блудный муж, сам того не подозревая, теперь мог послужить ей хорошей защитой от притязаний Скроупа.

– Разве сэр Мармадьюк не сказал во время вашей продолжительной и обстоятельной беседы, – спросила Мод, – что мой супруг находится в Англии? Вряд ли сэру Ральфу понравится ваша поддержка намерений Скроупа.

Слова Мод произвели на кузена очень яркое впечатление, словно удар тревожного колокола. Он взмахнул руками, отгоняя невидимого врага.

– Я… мы уверены, что это какая-то ошибка! Сэр Уильям вряд ли мог узнать его после стольких лет. Вашего отца ввели в заблуждение, подослали к нему самозванца, – пробормотал он и замолчал, но через несколько мгновений, словно озаренный иной мыслью, продолжил: – Если ваш муж вернулся, почему он не встретился с вами?

– Ни он, ни сэр Уильям не знали, что я нахожусь в Лондоне, – ответила она. – И граф Нортумберленд ни словом не обмолвился, что его брат в Англии.

Стрейнджвей отчего-то смешался, вскочил с кресла столь резво, сколь позволяла его тучность, и, отсчитав несколько шагов влево и вправо по залу, остановился перед Мод, сцепив руки за спиной. Лицо его, и без того не отличающееся здоровым тоном, совсем посерело.

– Помилуйте, кузина! – воскликнул он, будто это он сам не сообщил Мод о приезде ее мужа или должен был отчитываться за поведение Нортумберленда. – Я не вхож к графу, он избегает любых встреч. Он болен, до брата ли ему? Да и брат этот – перекатиполе. Появился – и опять исчез. Где он бродит, а? Не в Тауэре ли заперт? Или еще что похуже… А сэр Мармадьюк – человек надежный, всегда при жене будет. Ты бы не артачилась, да и вышла за него. – Он наклонился к Мод и просительно заглянул ей в лицо. – Мы быстро аннулируем твой брак с этим пропащим Перси, потом сама же рада будешь, что отделалась.

– Мой муж здесь, и я не могу и помыслить о расторжении брака с ним, – примирительным тоном сказала Мод, ей вовсе не хотелось ссориться с кузеном, в доме которого жила.

Стрейнджвей вернулся в свое кресло. Мод показалось, что он боится Скроупа. Не потому ли так ходатайствует за него?

– Кузен, – после небольшой паузы сказала она, – почему вы хотите расторжения моего брака?

– Что вы, что вы, Мод?! Разве я могу что-либо хотеть? – Стрейнджвей испуганно замахал руками. – Если я чего и хочу, так это благополучия моей маленькой кузины. Я уже не молод, а вы юная наивная женщина. Где ваш муж и где сэр Мармадьюк? Сами посудите. Я лишь могу посоветовать вам, посодействовать вашему выбору, да и закон на вашей стороне. А сэру Ральфу я желаю здоровья и долгих лет… раз уж…

Кузен осекся, словно сболтнул что-то лишнее.

– Думаю, обед уже готов, – он поспешно встал, поднося ко рту свисток, чтобы вызвать слуг.

– Погодите! – Мод вскочила и ухватилась за рукав его джеркина. – Погодите!

Она потянулась к нему и горячо прошептала:

– Сэр Мармадьюк… Он угрожал мне… Скажите ему, чтобы он оставил меня в покое!

– Что вы такое говорите? – засуетился Стрейнджвей. – Сэр Мармадьюк сказал мне, что жизни без вас не представляет, не мог он вам угрожать!

– Он угрожал мне, – повторила Мод, и опять страх холодком пробежал по ее спине.

– Будьте поосторожней с обвинениями, леди Перси! – Голос кузена вдруг наполнился отвагой и зазвучал почти менторски. – Вы слышали мой совет, и лучше бы вам последовать ему, а не выдумывать всякие глупости!

Он осторожно высвободил свой рукав из пальцев Мод.

– Идемте обедать, кузина…

Ральф возвращался в Лондон, думая о том, что должен непременно найти маленькую леди Вуд и предупредить о возможно грозящей ей опасности, не желая признаваться себе, что хотел найти ее не только ради сей благой цели. Но прежде предстоял визит к королю Генриху.

Путешественники прибыли поздним вечером 3 ноября и переночевали в гостинице. Адвокат Боуз, к которому с утра направился Ральф, в городе отсутствовал, по словам секретаря, уехал в Сассекс по срочному делу. Секретарь же сообщил, что судебное заседание по делу сэра Уильяма, как и по ряду других дел, пока откладывается, а Боуз должен вернуться на днях, вероятно завтра. Отчасти успокоенный, Перси поехал к Скроупу, чтобы забрать оставленные у того вещи. Не задерживаясь там и пообещав скорую встречу, он помчался навстречу судьбе, в Виндзор, где со всем двором находился в эти дни король.

Ральф пересек очередные свои ворота, но на этот раз их не пришлось брать штурмом, решетка поднялась перед ним вскоре после того, как он сообщил о себе и своей миссии. Он не знал, сможет ли проехать под этой аркой в обратном направлении свободным человеком или его повезут обвиненным в государственной измене, и в этом случае он уже не сможет ничем помочь ни своей беглянке-жене, ни сэру Уильяму.

Спешившись, Ральф передал рыжего подбежавшему слуге и зашагал вслед за провожатым к входу в королевские палаты мимо засохшего рва, за которым, окруженная пышным садом, возвышалась массивная круглая башня – крепость в крепости. В этом саду когда-то гуляла леди Джоан[92], и узник Виндзора, шотландский король Иаков I[93] увидел ее из окна башни. Вдохновленный прелестями леди и строфой Чосера, он сочинил свою знаменитую поэтическую «Книгу короля».

Вряд ли сэр Ральф знал эту древнюю историю. Ступая по камням мостовой Виндзорского двора, он думал о том, что, возможно, это его последние шаги на свободе, вспоминал леди Вуд и жалел, что больше не увидит ее. Порядок небес бывает строг и безжалостен.

Широкая лестница и узкий коридор доставили Перси в просторный зал, освещенный высокими окнами. Разговор, что вели перед его приходом присутствующие здесь, затих, все обернулись к нему, не скрывая любопытства. Высокий грузный рыжеволосый и рыжебородый человек в красном с золотым шитьем джеркине, прихрамывая, шагнул к нему, остановился, разглядывая, словно заморскую диковину, – Ральф явился к королю как был, в дорожной одежде, пропыленном джеркине и видавшем виды потертом кожаном дублете. Сэр Ральф с трудом узнал Генриха, которого и видел лишь пару раз в юности, когда отец брал Перси в Лондон и на королевский прием в Хэмптон-корт. Да и нелегко было узнать в мрачном погрузневшем Тюдоре ловкого теннисиста, поэта и музыканта, героя рыцарских турниров, того, о ком лорд Маунтджой некогда написал: «Небеса смеются, земля торжествует, полная молока, меда и нектара. Наш король не жаждет ни золота, ни драгоценных камней, ни металлов, лишь добродетели, славы и бессмертия»[95]. Черты когда-то красивого лица расплылись, потеряв всю привлекательность, взгляд стал колюч и резок. Голос зазвучал в унисон взгляду.

– Сэр Ральф Перси? Ужели странники возвращаются? Граф Норт давно похоронил вас в океанской пучине и прочел погребальную молитву!

Генрих хрипло засмеялся, сочтя, что пошутил, присутствующие подхватили осторожными смешками.

– В пучине вод корабль тонул, но моряка тебе вернул! – раздался звонкий, неестественно противный голос – то королевский шут Секстен, встряхнув бубенчиками на колпаке, обошел Ральфа вокруг. – Ох и красавчик, в дублете дыра, сколько монет прогулял ты вчера?

– Я сам не ведал, что вернусь, ваше величество! – поклонился Ральф. – Спешил исполнить поручение, не успел надеть подобающий костюм!

Последние слова были обращены более к шуту, чем к королю. Шут закивал, звеня бубенчиками.

– Пошел, пошел, Секстен! – рявкнул Генрих, махнув рукой. – Посчитай, сколько ты прогулял сам, бездельник! Рассказывайте же, сэр Ральф! Послушаем нашего гостя, джентльмены.

Генрих заковылял к массивному креслу, стоящему в центре зала, устроился на нем, вытянув ногу. Ральф достал из кошеля небольшой узелок, развязал его и с поклоном протянул королю.

– Что это? – быстро спросил король, метнув на него подозрительный взгляд.

– Для вас, ваше величество… – ответил Ральф.

Генрих взглянул на его раскрытую ладонь, где на холщовой тряпице лежали две розовые жемчужины, глаза короля на мгновение блеснули каким-то бешеным весельем.

Дар королю был тщательно подобран – не то чтобы Ральф планировал нанести визит суверену Англии, он намеревался приехать на родину налегке, дабы не рисковать нажитым состоянием, но взял немного драгоценностей, и среди них – огромные розовые жемчужины, шелковистые на ощупь, удивительно правильной формы – такие редко встречались в Старом Свете.

– Гуляка-гуляка, а знатный купец – хороша курочка, что снесла такие яйца! – птичьим голосом заворковал Секстен, тут же получивший хорошего тычка от короля. Генрих явно наслаждался зрелищем драгоценностей. Он взял крупную, чуть продолговатую бледно-розовую жемчужину, покатал ее на ладони, оценивая форму. Матовый ее бок вдруг словно вспыхнул язычком пламени, вторым, третьим. Стоящие чуть поодаль джентльмены качнулись вперед, пытаясь разглядеть дары в руках короля.

– Отличный жемчуг, сэр Ральф, – голос короля звучал уже не так резко, взгляд потеплел, будто впитал лучезарное тепло карибского жемчуга.

– Вы расскажете мне о своих странствиях и о том, где добывают такие… яйца, – Генрих усмехнулся, покосившись на шута, – но сначала о том, с какой целью прибыли сюда с севера.

Настроение и мысли короля менялись почти мгновенно – тревога и страх за свое будущее, за трон, за судьбу нерожденного наследника не оставляли его, смятение вырывалось то показным спокойствием, то живым гневом. Генриха терзала постоянная обессиливающая боль в ноге: в январе, участвуя в турнире, он упал с лошади, от удара открылась старая рана, которая не желала заживать. Он не мог доверять никому из своего окружения – о чем и писал Норфолку в предыдущем своем послании, предупреждая кузена об осторожности и о том, чтобы тот не вступал в открытый бой с бунтовщиками – их слишком много, они угрожают его трону, а клянутся в верности королю. Но солнечный розовый жемчуг Перси чуть согрел мятущееся сердце Генриха – король любил драгоценности, и ему всегда не хватало средств.

– Вы виделись с братом? – нетерпеливо продолжил он. – Граф вечно болен и даже изволил пропустить собрание здесь, в Виндзоре, сославшись на больные ноги. Вы дадите сто очков вперед ему, Перси!

– Видел графа перед отъездом на север, ваше величество. Нашел его нездоровым, – осторожно подтвердил Ральф, – ныне же поспешил в Виндзор, чтобы донести слова джентльменов Нортумберленда о верности королю и святой церкви.

Он достал свернутый в свиток лист бумаги.

– Нортумберленд верен мне, имея более заботы о защите нас и нашей страны, чем мятежники из Йорка! – воскликнул Генрих, сминая прочитанное письмо в кулаке. – Как вам удалось проехать через бунтующие графства? Встретили мятежников?

Он уставился на Ральфа в упор, пронзая его взглядом, – задергалось веко, король нервно прижал его пальцами. Поколебавшись, Перси поведал полуправду о том, как попал в плен под Помфретом, и о том, как ему удалось сбежать, упустив до поры подробности об Аске и о переданном им пакете. Король слушал напряженно, чуть наклонившись вперед, теребил перстень на безымянном пальце, перебивал быстрыми вопросами. Одобрительно кивал, когда речь зашла о побеге, заставил Перси назвать приблизительное число восставших и помрачнел.

– Проклятье! – Генрих ударил кулаком о подлокотник стула. – Значит, силы мятежников кажутся вам достаточно великими? Бесчестие и промедление, и вот результат… Предательство!

Король закипал, лицо его, от природы не бледное, побагровело, он поднялся с кресла, неудачно ступил на больную ногу. В зале нависло напряженное молчание.

– Жил не так давно в Нортумберленде один простачок, – тишину нарушили Секстен и звон его колпака.

– Что? – рявкнул Генрих.

– И такой он был недотепа, что не мог правильно сосчитать хотя бы до двух десятков…

– И что с того, болван?

– Но он знал назубок все церковные наставления и пересказывал их так, как не мог никто из ученых мужей.

– И посчитал себя важнее церковного главы? – прорычал король.

– Шел он как-то вечером по зеленому лугу и услышал, как молодой парень, – шут подмигнул Ральфу, тот усмехнулся в ответ, – упрашивает юную молочницу пустить его на ночлег.

– Что за глупости, дурак? – пробормотал Генрих, с явным любопытством ожидая очередного шутовского подвоха.

– За услугу девица попросила у него пригоршню золотых, – продолжил Секстен. – «Эх, дружище, – изумился наш недотепа, – дорого же тебе обойдется твое раскаяние за прегрешения!»

Король рухнул на кресло и расхохотался, смех его отдался эхом от сводов потолка, рассыпался натужным кашлем и был подхвачен джентльменами.

– Дорого же тебе обойдется твое раскаяние! – повторил король, отсмеявшись, и воззрился на Ральфа. – Вы привезли хорошие вести, которых так мало в эти дни, вы привезли себя, мне нужны верные люди.

Разговор был прерван – пришел секретарь с сообщением, что в замок прибыл некий посланник из Помфрета с новостями о мятеже, а в зале ждут члены королевского совета. Король двинулся к выходу, прихрамывая и явно злясь, что больная нога мешает ему шагать привычно широко.

Королевский совет собрался в длинном узком зале с полукруглым узорчатым сводом. Перед высоким собранием стоял невысокий человек в темной одежде – мистер Кэвуд, прибывший с поручением из Йоркшира. Король устроился на деревянном троне, вытянув больную ногу. Присутствующие воззрились на Перси, вошедшего с королем, и зашептались.

– Что вы можете нам сообщить, Кэвуд? – прогремел низкий голос Генриха.

– Ваше величество, – посланник согнулся в поклоне. – Несколько дней назад я попал в плен к мятежникам и явился сообщить, что замок Помфрет сдан и находится в руках паломников, а также передать их послание.

– Паломников! Помфрет сдан?! – воскликнул Генрих, подавшись вперед и стиснув сильными пальцами отшлифованные подлокотники трона. – Проклятье! Дарси! Предатель, изменник, заговорщик! Он сдал Помфрет мятежникам, потому что сам же и устроил этот мятеж!

Краска хлынула на лицо короля, от гнева и волнения оно стало багровым.

– Перси, вы там были и видели все своими глазами! Сколько мог простоять замок?

– Если позволите, ваше величество, – Ральф шагнул вперед, – Помфрет не выдержал бы осады и в несколько дней. Он же продержался вдвое дольше…

– Почему бы не выдержал?! – Генрих впился взглядом в стоявшего перед ним рыцаря. – Говорите!

– Стены замка обветшали, местами обрушились. Подъехав ближе, я увидел разрушенную стену, которую при необходимости можно было бы разобрать, ткнув в нее копьем.

– Вот как? – Король склонил голову, словно его шею свело внезапной судорогой. – О чем же думал Дарси?

– Возможно, у лорда не было времени и средств, чтобы восстановить стены, – сказал Ральф.

– Отчего вы, Перси, заступаетесь за Дарси? – прорычал Генрих.

– Я всего лишь рассказываю, что видел, и делаю предположения, ваше величество.

– Гм… – хмыкнул король и повернулся к Кэвуду: – Это точные сведения? И как вам удалось сбежать из плена?

– Да, ваше величество, – подтвердил Кэвуд. – Я видел, как мятежники вошли в замок, и сам был там. Меня отпустили лишь ради того, чтобы я все сообщил вам. Мой сын остался там, в Помфрете.

– Рассказывайте! – нетерпеливо сказал Генрих. – Все подробности!

– Несколько дней назад, – продолжил посланник, поежившись под пронзительным взглядом короля, – ко мне приехал слуга мистера Невета, джентри из Кендала, за лошадьми, которых тот купил у меня. Я лошадей не отдал, опасаясь, что их могут отобрать у слуги – время неспокойное, но сообщил, что доставлю их лично, по западной дороге. Когда же мы с сыном отправились в путь, то возле Кендала были схвачены мятежниками, они заставили принести клятву, угрожая, что если откажемся, то лишимся голов. Мы поклялись на маленькой Библии, которую один из них носил с собой в рукаве. Нас привели в Помфрет, а затем меня послали в Лондон, оставив сына заложником.

– Кто отправил? – спросил Генрих, сощурившись, словно пытаясь лучше разглядеть лицо рассказчика.

– Роберт Аск… Он хотел, чтобы я передал королю… вам, ваше величество, что замок Помфрет в их руках, но они верят своему королю и надеются на то, что вы, ваше величество, соблаговолите принять их… просьбы, которые изложены в послании.

Король раздраженно махнул рукой.

– Я читал такие… просьбы. И что еще вы имеете сообщить? Каковы силы бунтовщиков?

– По слухам, у них двадцать тысяч человек, но на самом деле не более десяти, хотя большинство из них конные.

Генрих обернулся к Перси, кивнул, подтверждая, что сведения, сообщенные им, совпадают со словами Кэвуда, затем откинулся на спинку трона.

– Мы получили письма от Норфолка о положении дел в Йоркшире и теперь видим, что там происходит, – произнес он спокойно, словно и не кипел от гнева мгновение назад.

– Герцог должен был объединить свои силы с войском Шрузбери, – вставил граф Оксфорд.

– Если они объединятся, – кивнул Генрих, – мы не сомневаемся, что они будут действовать ради нашей чести и окончательного разгрома мятежников, но им следует принять все меры предосторожности, дабы не оказаться в еще большей опасности, чем мы ожидали. Особенно ныне, когда бунтовщики захватили Помфрет и держат под своим контролем переправы Трента. И мы не можем давать обещания, выполнить которые не в силах. Полагаю, что сил Норфолка и Шрузбери будет достаточно, чтобы сдержать распространение мятежа, пока на помощь к ним не придет наша королевская армия.

– Войско готово и ждет распоряжений, ваше величество, – сказал граф Суссекс. – Но, возможно, нам стоит дождаться более полных сведений о количестве бунтовщиков, пеших или конных.

– Дождемся, Суссекс, – то ли согласился, то ли усмехнулся король.

– Когда замок Помфрет сдался, многие разошлись по домам, – осторожно вставил Кэвуд. – Они надеются на справедливый суд и милосердие.

– Справедливый суд и милосердие, – повторил Генрих. – Мы никого не обделим нашим милосердием, особенно тех, кто не запятнал свой чести предательством своего короля и страны его.

– Вы, как всегда, справедливы, ваше величество, – сказал тучный человек в темных одеждах, лорд-канцлер Кромвель. – Осмелюсь добавить, что мистер Кэвуд желает сообщить, что его сестра, настоятельница монастыря бенедиктинок в Клементорпе, в Йоркшире, готова передать королеве сумму в триста марок, дабы поддержать ее в столь опасное время.

– Как же эти деньги могут быть доставлены, если, как сообщили очевидцы, дороги Йорка под контролем мятежников? – спросил Генрих. – Сэр Ральф Перси, только что прибывший послом из Нортумберленда, свидетельствует об этом.

Члены высокого собрания вновь дружно воззрились на указанного посланника.

– Зять аббатисы, мистер Аделкар, найдет способ выполнить эту задачу, ваше величество, – сообщил Кэвуд, вернув себе всеобщее внимание.

– Мы очень тронуты щедростью аббатисы, – важно произнес Генрих. – И о вас и вашем сыне не забудем, мистер Кэвуд.

Генрих резко встал, лицо его перекосилось от боли в ноге.

– Поезжайте в Йоркшир, Кэвуд, и передайте мистеру Аску, что мы ждем его и его товарищей у себя, – гримаса боли сменилась ухмылкой. – Наши благодарности аббатисе, мы не забудем о ее щедрости. Итак, джентльмены, наши судьбы в руках Господа и милосердия его. А сейчас мы отправимся к королеве, а вы, Перси, идете со мной, к вам у меня еще будут дела.

Он рванул с плеч расшитую золотыми нитями мантию-накидку, будто она мешала ему двигаться, и, махнув рукой, словно полководец на поле брани, зашагал прочь из зала в сопровождении Перси и верного шута Секстена. Миновав длинный коридор, вошел в кабинет, тесноватую мрачную комнату с камином, стены которой были полностью скрыты под этажами бесчисленных книжных шкафов, где плотно теснились корешки фолиантов.

– Ее величество подождет, а мне нужно опутать вас своими цепями, сэр Ральф, – сообщил Генрих, устроившись за столом. – Садитесь, – указал он на стул напротив. – Как видите, дела еще хуже, чем были, – продолжил король, когда Перси сел. – Мои кузены, Норфолк и Шрузбери, верны мне, пока петух не прокричал трижды. А если и верны, то в рядах их – скопище предателей и изменников. А вы еще не успели предать меня там, на севере, сэр Ральф?

Король подался вперед, буравя Перси глазами, словно хотел прочитать его мысли. Ральф чувствовал себя словно под прицелом арбалета – вот сейчас пальцы Генриха нажмут на спусковой рычаг, и стрела полетит, неумолимо стремясь к цели. Пират предпочел бы стоять сейчас на палубе корабля, готовясь к абордажу, чем сидеть здесь, среди книг, в комнате, где огонь мирно пылает в камине.

– Вы сказали – опутать цепями, ваше величество, – промолвил Ральф, когда Генрих отвел все-таки взгляд, – опутайте, но я не служу и не служил двоим одновременно. Скорее не служил никому.

– И не желаете, мой подданный, служить своему королю? – В голосе Генриха зазвучали грозные ноты. – Откупились дорогими дарами, сэр?

– Я принес клятву вам, – резче, чем следовало, ответил Ральф. – И пришел посланником от своих людей, а разве это не является залогом моей честности?

– Бродяга твердит о честности! – расхохотался Генрих. – Это многого стоит, сэр Ральф! Не напрасно граф жаловался на ваше упрямство!

– Брат жаловался вам? – переспросил Перси, не скрывая удивления. – Вероятно, это было много лет назад?

– Впрочем, это неважно, – махнул рукой Генрих. – Я говорю с вами, сэр Ральф, потому что наивно верю, что море не место, где плетутся заговоры, не так ли? А если и плетутся, то им приходится спорить с бурями.

– Верно, ваше величество. Море – место, где нужно выжить, и не только выжить, но и победить…

Если бы Перси был поэтом, он бы продолжил слова о море, но поэтом, как известно, он не был, поэтому просто замолчал, думая о том, куда заведет эта беседа с глазу на глаз. Он невольно взглянул на Секстена – тот устроился у камина на полу, повернувшись спиной – фигура, не стремящаяся знать, о чем идет разговор.

– А вы поэт, сэр Ральф, – тем не менее оценил его король, не лишенный стихотворного дара. – Кстати, о поэзии и любви… Вы женаты, Перси?

– Да, ваше величество, давно, – ответил Ральф и замолчал, думая, что, избежав стрелы арбалета, ступил на другую узкую тропу, ведущую либо к победе, либо к поражению.

– Ну что ж вы, Перси? Продолжайте… Разочарованы встречей с женой? Вас женили на младенце, а теперь она оказалась дурнушкой? Так гоните ее прочь и женитесь на хорошенькой! О, женщины, коварство им имя! Шлюхи! Они много обещают, а потом не дают ничего, – король хлопнул кулаком по столу так, что подпрыгнул стоящий на нем прибор для письма, рассыпались перья. – Твоим зеленым рукавам я жизнь безропотно отдам…[96]

– Нет, ваше величество, я не разочарован, поскольку до сих пор не видел ее, – ответил Ральф, усмехнувшись.

«И хотел бы не видеть как можно дольше», – подумал он, зачем-то вспомнив Мод, и сжал кулак, отгоняя неуместный образ.

– Ее прячут от вас? – спросил король. – Желают покрепче опутать, а потом обмануть? Кто же она, эта ваша таинственная жена?

– Опутать цепями? Куда уж больше, – сказал Ральф. – Моя жена, леди Перси, урожденная Мод Бальмер, дочь сэра Уильяма Бальмера из Боскома, который сейчас находится в стенах Тауэра…

– Вот как? – Генрих привстал, уставившись на него. – Изменник? А вы поклялись в своей преданности, сэр Ральф!

Дрогнула тетива арбалета, тропа стала еще уже.

– Ваше величество, – Ральф поднялся со своего места, – когда я ступил на британскую землю, мой тесть уже находился в заключении. Море, как вы справедливо заметили, не место, где плетутся заговоры, а сэр Уильям ваш верный подданный и честный, уважаемый человек.

– Ладно, ладно, сэр Ральф, сядьте, – миролюбиво махнул рукой король. – Откуда вы знаете, как изменился ваш тесть за все эти годы. Но… продолжайте… Вы так печетесь об отце своей женушки, которую от вас прячут, что это достойно признания. Надеетесь, что леди Перси вознаградит вас за ваши усилия?

– Я уважаю ее отца, – молвил Ральф. – Сэр Уильям убил в честном поединке некоего джентльмена, который позволил себе разбойничать на его землях, застрелив на охоте лесничего. Джентльмен сей оказался комиссаром вашего величества, а в нескольких милях от Боскома в тот же день по случайному совпадению вспыхнул бунт, и торопливые сутяжники сделали Бальмера крайним виновным и привезли в Лондон.

– Нельзя безнаказанно убивать джентльмена, особенно если он служит королю, – сощурился Генрих. – Бунт, говорите, вспыхнул в тот же день? Откуда вы знаете, что все так и было и что Бальмер не совершил убийство нарочно?

– Но сэр Уильям не изменял и не подстрекал к бунту, он лишь защищал свою собственность. Ведь погиб его лесничий. Тому есть свидетели, – решительно продолжил Ральф.

Он хотел бы спросить короля об Аске, о его приглашении во дворец, но вряд ли такой вопрос был уместен сейчас. Он подумал, что адвоката ждет незавидная судьба, если он примет это приглашение, и если не примет – тоже.

– Гм… мы поразмыслим над этим, – король оперся локтем о стол, поглаживая аккуратно подстриженную бороду. – Вы отважный человек, Перси, и вы мне нужны, но об этом побеседуем позже. И послушайтесь моего совета – бросайте дурнушку-жену, ваш брак недействителен, а я сам найду вам красотку-леди! Но я не забуду о Бальмере, милосердие мое знает себе цену. А теперь расскажите о своих странствиях. Секстен, пусть принесут вино и еду!

Ральф покинул Виндзор со щитом, ворота с грохотом закрылись за его спиной. Правда, щит был немного поврежден – он не знал, каким образом король будет помнить о сэре Уильяме Бальмере – фортуна то ли помогла, то ли загадала очередную загадку.

Кухня в лондонской гостинице, где остановились Перси и его верный оруженосец, не блистала ни качеством блюд, ни их разнообразием – куропатки были сильно пережарены, морковь в салате подвяла, а хлеб имел твердую, явно вчерашнюю корку. Это не добавило бодрости Ральфу, и без того озабоченному делами. Он поднялся наверх в комнату и, подождав, пока ловкий мальчишка-подросток разожжет камин, а слуга принесет кувшин с элем и кубок, взял пакет, который передал ему в Йорке Аск, развязал шнурок и развернул пергамент. Освободил столешницу, смахнув на пол все, что мешало распорядиться пространством, и разложил огромный лист, склеенный из нескольких малых. Это была карта – карта острова.

Одного взгляда хватило мореплавателю сэру Ральфу, чтобы понять, что карта эта особенная – на нее с потрясающей тщательностью и деталями были нанесены все или почти все города и селения Англии, границы графств, речные преграды, а главное, подробно очерчена береговая линия с маяками, укреплениями и сторожевыми постами. За такую карту можно было отдать целое состояние, и, вероятно, кто-то так и сделал. Записка, о которой говорил Аск, представляла собой клочок бумаги, испещренный цифрами и какими-то символами, над которыми, видимо, рукой адвоката были написаны уже известные Ральфу слова: «У нас все готово, но мятеж ломает планы. Присоединиться и вести их в город или ждать нового приказа?»

Что означали эти слова? Заговор против короля? И можно ли верить командиру мятежников, что в записке зашифрована именно эта фраза?

Тисл! – вспомнил Ральф прозвище адресата, названное Аском. Кто этот загадочный Тисл и что он собирался делать с этой картой? Одно было ясно – таинственный Репейник явно не намеревался передавать ее в Оксфордский или Кембриджский колледжи. Ну что ж, Репейник так Репейник, один стоит другого, усмехнулся Ральф. Судьба опять шутила, подбросив почти тезку на его тернистом пути. Он свернул карту, размышляя, не показать ли ее сэру Мармадьюку Скроупу, дабы выслушать его предположения по поводу этой ценной посылки и ее возможных адресатов.

Карта увела его мысли, а эль слегка утолил печали, хотя тревога о леди Вуд, которая настигла в трактире в Питерборо, не давала покоя. Возможно, это были лишь домыслы, возбужденные желанием увидеть сероглазую леди, а возможно, и истина.

Домыслы получили неожиданное и веское подкрепление, когда Бертуччо вихрем ворвался в его комнату. Казалось, вокруг его черноволосой головы вьется вихрь молний.

– Разрази меня гром, Берт, ты уже успел испробовать прелести той девицы, что расхваливала подгорелую куропатку, и за тобой гонится ее жених-рогоносец? – поинтересовался Ральф, уставившись на оруженосца.

– Не гневайтесь, мессер! – воскликнул Бертуччо, подкрепив свое обращение к лучшим чувствам хозяина неаполитанской поговоркой, суть которой сводится к мысли: «прежде спроси, затем вешай, а если повесил, прежде чем спросил, не вини веревку, что она попалась под руку».

– Наглец, – ответствовал Ральф. – Твои милашки не доведут тебя до добра.

– Милашка хороша, обещала дождаться меня ночью, – объявил Бертуччо.

– Наглый бездельник! – проворчал Ральф.

– Я трудился, мессер, – гордо подбоченившись, ответил неаполитанец, – перебирал наши трофеи, которые остались от парней, что напали на вашу маленькую леди.

– И что там нашел? Какого дьявола мне знать об этом? – бросил Ральф, щедро простив оруженосцу «вашу маленькую леди».

– Принес вам вот это, какие-то записи, взгляните, мессер, – с этими словами Бертуччо протянул ему истрепанный рулон бумаги, обернутый куском засаленной кожи и перевязанный шнурком.

Пожав плечами, Ральф взял бумаги, развязал шнурок и развернул сверток. Если бумаги принадлежали рыжебородому громиле, то он был грамотен, знал арифметику, довольно аккуратно вел свои разбойничьи дела и был человеком, не лишенным эпистолярного дара. Потрепанные страницы были исписаны колонками дат, цифр, перечнем имен, награбленных вещей и ценностей и кратких замечаний, отражающих отношение автора к упомянутым людям и вещам. Ральф перебрал, перечитал страницы, а последняя запись особо привлекла его внимание.

Окт. Тракт. джеркин, барахло – 2 – по 5 шил.

Окт. 10, город старухе Джо – 2 шил, подлая карга.

Окт. 12, Конаерс, нигодяй-закон с Пог. – роуд – 20 сов. за милашку-леди с севера + повозка, лошади, пр.

Окт. 15, Питербро – парни по 2 сов. за леди + что им пречит.

Леди с севера?! Ральф опустился на стул Бертуччо, встревоженный его озадаченным видом, присел рядом.

– Что вы там прочитали, мессер? Что-то важное?

– Это было в мешке того рыжего детины, что пал от моего меча? – спросил Перси.

– Да, кажется, то был его мешок, неплохой мешок, кожа добротная, можно продать за хорошие деньги. А что за бумаги, мессер?

– Его записи расходов и доходов. Diablo, если бы ты удосужился научиться читать, не пришлось бы сейчас объяснять, какие слова меня так озадачили.

– Но вы же знаете, я не способен к учениям, – отозвался неаполитанец.

– Знаю я, куда уходят все твои способности, Берт, – проворчал Ральф и пересказал строки, встревожившие его.

– Милашка с севера! Так, значит, они все же напали на маленькую леди не случайно! – воскликнул Бертуччо, выслушав объяснения хозяина. – Все сходится, святой Януарий! И тот боров в трактире твердил о рыжем, что искал леди на дороге.

– Не смей называть ее bambola! – рявкнул Ральф, переходя на родной язык. – Но ты прав, Берт, такое не может сойтись случайно дважды. Кто-то по имени Конаерс заплатил лихому человеку 20 соверенов и награбленное в придачу за нападение на леди Вуд.

Ральф мысленно вернулся к той ночи на дороге в Кембридж, вспомнив поляну, освещенную луной, и детину, бегущего с добычей в руках. Куда и зачем он тащил Мод? Зачем бросился вдогонку за ней? Если хотел позабавиться, то для практичного и опытного главаря, каким он представлялся, судя по размаху и качеству его темных дел, выбрал не самое удачное время – бросил соратников в пылу схватки ради того, чем мог успешно заняться, когда все было бы завершено. Ральф вспомнил, как разбойник замахнулся мечом на Мод в тот момент, когда следовало бы защищать себя. Напрашивался горький вывод: ему была нужна она, живой или мертвой, и именно за похищение или убийство он получил свои тридцать сребреников.

«Но кому это потребовалось? Мужу, к которому она так спешила? Какие враги могут быть у нее? Или она везла с собой что-то очень ценное? Либо они перепутали ее с другой „милашкой“?»

Так или иначе, но это было очередное подтверждение грозящей ей опасности. Дальнейшие размышления, ход которых был не столь уж извилист, а вполне прямолинеен, привели Ральфа к выводу, что загадочный злодей Конаерс мог быть, скорее всего, так называемым адвокатом темных дел, исключенным из гильдии, не чурающимся посредничества в грязных делишках. Ему случалось сталкиваться с подобными типами, так отчего таковому не оказаться на этой Пог. – роуд. Впрочем, это были лишь домыслы, которые требовали подтверждения.

– Пора идти. – Ральф поднялся, засунул записки разбойника в поясную сумку. – Подай-ка мне другие огниво да кремень, Берт, – добавил он. – Они там, в дорожном мешке.

Бертуччо водрузил туго набитый мешок на лавку, развязал стягивающий его шнур и, помянув представителя нечистых сил, извлек смятый ком беленой ткани.

– Что это, мессер? – удивленно спросил он, приподнимая расправляющуюся простыню, в центре которой темнело пятно.

– Diablo! – взревел Ральф, выхватывая полотно из рук оруженосца.

Каким надо быть олухом, чтобы притащить с собой простыню – свидетельство того, что леди, которая стала его усладой на две октябрьские ночи, была невинна до того, как встретила его, сэра Ральфа Перси! На какую беду встретила? Он вспомнил, как бросил монеты на сундук лесничего, расплатившись за испачканную постель, и спрятал простыню в мешок, не понимая, зачем сделал это. Хотел скрыть содеянное? Спасти честь девы?

«Проклятье, – повторил он, – проклятье, она свела меня с ума!»

Язвительная реплика Бертуччо «мессер, кажется, леди прибрала вас к рукам» подействовала на него, как холодный октябрьский ливень. Он скомкал простыню и сунул ее в камин. Потухающее было пламя лизнуло полотно своими горячими языками, на миг посинело, словно от жадности, и, внезапно набрав силу, принялось пожирать добычу, пока белизна ткани не пала черным прахом. В комнате запахло паленой тканью. Честь девушки – все ее богатство, она дороже всякого наследства…*

– Утром вы умчались, ничего мне не объяснив, поэтому надеюсь сейчас услышать от вас подробный рассказ о путешествии. Неужели малютка-жена оказалась непривлекательной? Или вам так быстро наскучило семейное счастье? – Сэр Мармадьюк усадил приятеля за стол и приказал подавать эль и закуски.

– Разрази меня гром, Скроуп, но мое семейное… – начал Ральф и замолчал. Вошел лакей, водрузил на стол поднос с объемистым кувшином, запотевший его глазурный бок блестел мелкими каплями, пару кружек, блюдо с холодным мясом и копченой рыбой, вяленые фрукты. Пока слуга расставлял закуски, Скроуп взял огниво и зажег сальные свечи, стоящие в резных подсвечниках на столе и каминной полке. Огонь затрещал, растапливая желтоватое пахучее сало.

Едва за лакеем закрылась дверь, Перси продолжил свою речь, уже не столь пылко – случайная пауза чуть смягчила его ответ.

– Мое семейное счастье – это Англия, которую я дважды пересек с юга на север, с севера на юг с тех пор, как сошел на берег в Дувре. Если бы вы знали, Скроуп, какой жестокой усмешкой веет от ваших вопросов! Я не нашел жену ни в ее поместье, ни у родственников, вернулся ни с чем, если не считать пленения мятежниками и штурма фамильного замка.

– Похоже, ваше путешествие было на редкость увлекательным, Перси, – Скроуп усмехнулся, потирая ладони, привычным жестом покрутил перстни на пальцах. – Рассказывайте по порядку. Так что случилось с вашей женой?

– Она уехала, скрылась… – Перси с наслаждением глотнул из кружки.

Холодный эль освежил пересохшее горло. Изрядный кусок мяса, последовавший за элем, притупил чувство голода, разгулявшееся после дневной трапезы в гостинице.

– Если бы я не знал, что жена не имеет представления о моем приезде в Англию, то решил бы, что она меня избегает! – воскликнул Ральф и вкратце рассказал приятелю о посещении Боскома, а затем Саттона. – В конце концов выяснилось, что леди Перси отправилась вовсе не к тетке в Дарем, а к какой-то кузине в Шропшир.

Сэр Мармадьюк, чуть нахмурившись, задумался, потом спросил:

– Отчего ж вы за ней не поехали? И что за замок штурмовали? Надеюсь, не записались в ряды бунтовщиков?

– Не записался, – Ральф усмехнулся и подхватил еще кусок мяса, – но по дороге на север попал к ним в лапы и чудом сбежал. Штурмовал же собственный замок в Корбридже…

Описав неожиданную встречу с Карнаби в нортумберлендском лесу, собрание джентльменов в Олнвике и освобождение Эйдона от наглого захватчика, он сказал:

– Джентльмены графства выбрали меня своим представителем, поэтому пришлось отложить все личные дела и без промедления отправиться с их посланием к королю.

– И как принял вас его величество?

– Был любезен, даже приветлив, удостоил аудиенции после приема, расспрашивал о моих делах. Пользуясь случаем, я замолвил слово за сэра Уильяма. Не знаю, пойдет это ему во благо или во вред.

– Предугадать действия короля невозможно, – сказал Скроуп. – Настроение его меняется, как летняя погода, и зависит от множества причин, начиная от собственного самочувствия и заканчивая дождем после обеда. Но если ему в голову приходит какая-то мысль, изменить его решение невозможно никакими средствами. Как говорил лорд Маунтджой: «Опасайтесь внушать королю сомнительные идеи – он никогда не отступится от них, если они ему понравятся». Впрочем, лучше поведайте, как вы попали к мятежникам и как от них ускользнули.

Воодушевленный очередным появлением слуги с полным подносом яств, Ральф вооружился увесистой ножкой турецкой курицы и приступил к рассказу о йоркширской части своего путешествия. Как и при беседе с королем, он лишь вскользь упомянул об Аске, но решил поведать о карте, что обнаружил сегодня.

– Странный случай. – Ральф подцепил кинжалом копченую рыбешку. – Мне всучили пакет, принадлежащий какому-то погибшему джентльмену. В нем – никогда не угадаете, дружище! – оказалась карта острова. Подробнейшая карта – с дорогами, реками, береговой линией, с городами и крепостями. Такие карты стоят целое состояние!

– Карта?! – Сэр Мармадьюк будто забыл, что собирался глотнуть эля, рука его, держащая кружку, замерла на полпути ко рту.

– Можете себе представить!

Ральф рассмеялся, увидев изумление Скроупа.

Впрочем, тот быстро пришел в себя.

– Это все равно что найти клад – сундук, набитый золотыми монетами и драгоценными каменьями, – сэр Мармадьюк тоже усмехнулся. – Поздравляю, Перси! И кто же вручил вам карту? Кем был тот джентльмен, кому принадлежал пакет?

– Понятия не имею, что за джентльмен, а карту вручил… – и вдруг осекся.

Пакет был передан ему наедине, возможно, Аск не хотел быть впутанным в эту сомнительную историю – у него хватало тревог. Ральф не имел права называть его даже близкому другу.

– Неважно, – он помотал головой. – Некий странник – появился ниоткуда и исчез в никуда…

Он вспомнил зловещую улыбку короля, когда тот передавал приглашение для Аска прибыть к нему.

– Но что вы намерены с ней делать? – полюбопытствовал Скроуп, усердно ковыряя ножом кусок курятины.

– Еще не решил, вероятно, оставлю себе как память о бесплодном путешествии на север за женой, – ответил Ральф, передумав просить совета.

Поручение Аска следовало непременно выполнить, но дело представлялось весьма смутным и могло оказаться опасным. Стоило ли втягивать в это друга? Да и прежде надо найти леди Вуд и разобраться с Конаерсом. Он спросил у Скроупа, не слыхал ли тот о человеке с таким именем.

– Конаерс? – переспросил Скроуп. – Кто это? Кто-то из мятежников?

– Нет, не мятежник, а вроде бы законник из Лондона.

– Боюсь, никогда прежде не слышал, – по лицу сэра Мармадьюка пробежала легкая тень. – Это ваш знакомый?

– Не имею такой чести, просто у меня к нему есть небольшое дело. А какие улицы в городе начинаются с Пог?

Скроуп, несколько удивленный, попытался припомнить названия улиц с буквы «п», но сумел назвать лишь Поттери-лейн, Полтри, Патерностер-роу и Парадиз, что не совсем соответствовало обрывку названия, упомянутому в бумагах рыжего разбойника.

– Надеюсь, вы не наняли этого Конаерса для ведения дела вашего тестя? – спросил сэр Мармадьюк. – Насколько я понял, вы так и не обратились к тому барристеру, которого я вам рекомендовал.

– Вашего адвоката не оказалось на месте, – объяснил Перси, – а я чертовски спешил тогда, заглянул в контору по соседству и нанял другого, надеюсь, не менее толкового барристера. Представьте, в тот же день он устроил мне свидание с сэром Уильямом.

– Вот как?! – Скроуп казался обескураженным. – И что ваш тесть, каким вы нашли его?

– Держится молодцом, хотя и не надеется на благоприятный исход своего дела. Как и вы, он посчитал, что я должен позаботиться о леди Перси, поэтому я и поспешил уехать сразу после встречи с ним. Заехал к вам попрощаться, но вас не было дома.

– Слуги мне передали, – кивнул сэр Мармадьюк. – Признаться, не ожидал, что так быстро лишусь вашего общества, но понял ваше нетерпение. И что теперь? Поедете к жене?

– Увы, его величество не отпускает меня. Приказал задержаться в городе. То ли на службу хочет определить, то ли поручение какое готовит. В Шропшире сейчас спокойно, надеюсь, леди Перси в безопасности.

«Если благополучно туда добралась», – в нем вновь разгорелся, заплясал огонек беспокойства за свою непутевую, неуловимую жену.

– Знаете, Скроуп, – помолчав, сказал он, – при том, что я уже узнал о ней, не удивлюсь, если и в Шропшире ее не окажется. Наверняка там мне сообщат то же, что я услышал в Линкольншире и Дареме, – что моя дражайшая жена поехала вовсе не к кузине, а к какой-нибудь родственнице в… Дортмунд, например, Корнуолл или куда еще.

Сказал и осекся, сообразив, что ищет оправдания своему нежеланию гоняться по всему острову за женой и уезжать из Лондона, города, где находится еще одна, другая Мод, тигрица с кротким нравом и серыми задумчивыми глазами. Вот за ней, ни мгновения не раздумывая, помчался бы на край света…

Он задумался и не заметил, как задел рукой кружку, та опрокинулась, по натертой до блеска столешнице растеклась пенистая лужица. Ральф в сердцах хлопнул ею об стол, словно это была та женщина, на которой его когда-то женили и которая теперь казалась ему ярмом, повисшим на его шее.

– Спокойней, спокойней, Перси. – Скроуп кликнул слугу, чтобы тот вытер стол. Когда порядок был наведен и они опять остались наедине, спросил: – В этот раз, надеюсь, вы остановитесь у меня?

Дом сэра Мармадьюка обладал ощутимыми преимуществами по сравнению с гостиницей, в которой жил Ральф, и он было хотел с благодарностью принять приглашение приятеля, но передумал.

– Я уже неплохо устроился и совсем не хочу стеснять вас своим присутствием. Как и себя.

Скроуп понял намек, громко хохотнул, пригласил заходить в любое время и выразил готовность всегда быть к услугам своего старого друга.

В тот самый час, когда сэр Ральф Перси вступил под своды Виндзора, Мод, исполняя волю отца, отправила Томаса с трудным, если не безнадежным поручением: отыскать среди десятков, а то и сотен постояльцев гостиниц, разбросанных по городу, своего мужа, которого с одинаковым успехом можно было ожидать в Лондоне как в эти дни, так и через несколько лет.

– И поспрашивай заодно о мистере Кардоне, – вырвалось у нее, когда она вручала Томасу мешочек с мелкими монетами, способными скорее развязать языки гостиничной обслуги.

– Но… если случайно встретишь его, не говори, что я послала тебя. Просто мне надо его найти… на всякий случай, – поспешно добавила она, не представляя, что будет делать, если узнает, что Кардоне в городе. Решится ли сразу просить его о помощи или потом, когда не будет иного выхода? Ее раздирали противоречивые чувства. Казалось невозможным обращаться с любыми просьбами к тому, кто так жестоко насмеялся над ее чувствами и, возможно, вонзил в нее кинжал на церковном дворе. Но она не могла забыть бесстрашного и благородного рыцаря, который скрестил меч с разбойниками на подлунной дороге, в таверне опрокинул стол на пьяных солдат, лихо гарцевал на рыжем коне и страстно сжимал ее в своих объятиях. Воина с дерзкими зелеными глазами. Такой способен вынести любую ношу, одолеть всякого, кто встанет на его пути. Пусть злится, ворчит, кричит на нее – она вытерпит все, заплатит любую цену, только бы он помог ей. А в том, что Кардоне, не моргнув глазом, справится и с десятком Скроупов, Мод не сомневалась. Она вдруг представила, что он подхватывает ее в свое седло и увозит прочь, далеко-далеко, где нет печалей и невзгод.

С заверениями, что сделает все, как надо, Томас уселся на лошадь и отбыл, а Мод, не в силах усидеть в бездействии дома, взяла Потингтона и поехала к барристеру, с которым не виделась со дня своего ранения.

– Рад, рад, весьма рад видеть вас, леди Перси, и в добром здравии, – барристер с поклонами усадил посетительницу в кресло и сообщил, что один из верховных судей на днях ознакомился с бумагами по делу сэра Уильяма и что происшедшее теперь представляется законникам в несколько ином свете, нежели прежде.

– Из-за мятежа они поспешили связать гибель комиссара и восстание в Лауте, но я – intra vires – в пределах полномочий, так сказать, от вас полученных, как и имеющейся информации, отправил своего человека в Линкольншир, в Лаут, где, собственно, все начиналось, – мистер Ламлей довольно потер руки. – И что мы теперь имеем? А теперь мы имеем заверенные свидетельства о начале бунта, которое на целых пять часов опережает flagrante delicto – момент совершения преступления. Lex vigilantibus, nоn dormientibus![97] И теперь у нас есть доказательства, что эти два события никак не связаны между собой.

Мистер Ламлей, по обычаю, вскочил из-за стола, рысцой обежал его дважды, дергая себя за бороду, промчался мимо Мод к еще одному столу, на котором громоздились пухлые стопки пожелтевшей бумаги и книги в потрепанных переплетах, порылся в них, вытащил какой-то внушительного вида фолиант и углубился в чтение. Мод терпеливо ждала, пока адвокат вспомнит о ее присутствии.

– Так, так, так… – наконец изрек он. – Cessante causa, cessat effectus![98]

Положил фолиант на место, вернулся на свое место и сказал:

– Леди Перси, если вы хотите навестить сэра Уильяма, это можно устроить.

– Мы виделись вчера, свидание устроил один из моих знакомых, – ответила она.

– В таком случае, леди Перси… – И адвокат без передышки выдал ей множество деталей по ведению дела, которыми посчитал нужным поделиться. Когда Мод покинула его контору, голова у нее шла кругом от латыни, сводов законов и случаев из практики мистера Ламлея.

В настроении, весьма отдаленном от радужного, на обратной дороге она настояла на том, чтобы заехать помолиться в церковь Святой Маргариты, хотя Потингтон попытался отговорить ее, считая опасным посещение места, где с миледи произошло несчастье.

– Я хочу помолиться. Уверена, ничто мне не угрожает, – сказала она, надеясь и не надеясь на встречу с Кардоне. С момента их расставания прошло более двух недель, и ничто не давало повода думать, что он когда-либо появится в этой церкви, но Мод не могла не заехать в Паттенс, чтобы еще раз в том убедиться.

Она пробыла в церкви всю обедню в молитвах и напрасных ожиданиях, то терзаясь сомнениями, то отметая их.

По возвращении в Картер-хаус Мод поспешила укрыться в своей комнате под предлогом усталости и разболевшейся от тряски в экипаже раны, чтобы избежать встречи с кузеном и сэром Мармадьюком, прибывшим со своим ежедневным визитом.

Она взялась было за рукоделие, но вскоре отложила его в сторону, заметалась из угла в угол, не находя себе места от мыслей о невзгодах, разом на нее свалившихся. К изнуряющей тревоге за отца, страданиям из-за безответной и преступной любви к Кардоне, добавились притязания сэра Мармадьюка, а дом кузена стал ловушкой. Вызволить ее из столь трудного положения сейчас мог только муж, при мысли о котором у нее до боли – от отчаяния и страха – начинало сводить желудок. Он понравился отцу, и это говорило в его пользу. Но те качества, которые восхищают мужчин, способны обернуться иной стороной для женщины, когда воспетая храбрость может оказаться сумасбродством, решительность – тиранством, упорство – упрямством и жестокостью. Перси обещал сэру Уильяму позаботиться о его дочери, но что это будет за забота? Будет ли он добр с нею или непомерно суров? Что сделает, если догадается об ее измене? Простит или жестоко накажет? И за меньшую провинность некоторые мужья избивали своих жен до полусмерти, а по закону он может отдать ее под суд, откуда Мод прямиком отправят на костер…

Безмятежная жизнь в Боскоме, прежде порой казавшаяся ей унылой и безотрадной, теперь вспоминалась как чудесный сон. Настоящее и будущее представлялись чередой страданий и невзгод.

Мысли о муже напомнили Мод о шкатулке сэра Ральфа, про которую говорил отец. Перед отъездом из Боскома, в спешке опустошая тайник, она сунула ее в один из дорожных сундуков, что теперь стояли в ее комнате.

Шкатулка была узкой и длинной, с затейливой резьбой на потемневшем от времени дереве. Пощелкав задвижками, Мод подняла крышку, внутри оказались бумаги. Она обнаружила экземпляр своего брачного контракта с сэром Ральфом Перси, завещание пятого графа Нортумберленда, а также документ, подтверждающий право собственности ее мужа на поместье Корбридж.

Мод прочитала завещание: старший сын Генри получал титул и майоратную собственность, остальное имущество – тысяча четыреста тридцать монет, меч, золотая цепь весом в семьдесят фунтов, два меховых плаща и поместье Корбридж – переходило к младшему сыну Ральфу после его женитьбы. Мод видела эту цепь в тайнике Боскома. Она оказалась невероятно тяжелой, и ее уложили с другими вещами в сундуки, которые слуги должны были отвезти в Саттон, если им придется покинуть земли Бальмеров.

Брачный контракт она изучила с куда большим любопытством. Отец о нем не говорил, а Мод не приходило и в голову поинтересоваться условиями уже заключенного брака. Как теперь выяснилось, сэр Ральф получил за ней большое приданое, включающее в себя, помимо внушительного списка мебели и домашней утвари, десять испанских кобыл, жеребца той же породы и внушительную сумму денег. В случае смерти мужа его имущество делилось между Мод и их будущими детьми. При отсутствии детей она получала все.

Едва Мод свернула бумаги и положила обратно в шкатулку, в дверь постучали. Она решила, что это Джоанна, но, к ее удивлению и негодованию, на пороге появился сэр Мармадьюк.

– Вам нельзя сюда! – ахнула Мод.

– Отчего ж нельзя жениху навестить свою невесту? – поинтересовался Скроуп с обычной улыбкой на лице и, не дожидаясь ответа, добавил: – Мне сообщили, что вы заболели, моя дорогая леди. Я зашел проведать вас и убедиться, что…

Его цепкий взгляд задержался на шкатулке, которую Мод все еще держала в руках.

– Любовались украшениями? Если женщина, несмотря на недомогание, перебирает свои безделушки, то все обстоит не так плохо, как она хочет показать.

– Прошу вас покинуть мою комнату, – тихо сказала она, изо всех сил стараясь не показать своего испуга.

– Не бунтуйте, дорогая Мод, – усмехнулся Скроуп. – Знаете, что случается с бунтовщиками? Они всегда проигрывают и… сдаются на милость победителя.

Он медленно приближался к ней, она попятилась, прижимая к груди шкатулку, как щит.

– Если вы не уйдете, я закричу, – прошептала она.

– Зачем же кричать, Мод? Лучше подарите мне поцелуй – это будет намного приятней и куда благоразумней.

Хотя он улыбался, говорил мягко и вкрадчиво, от слуха Мод не укрылись требовательные, металлические нотки в его голосе, как и жесткий взгляд голубых глаз, в которых словно застыли кусочки льда. Сэр Мармадьюк по-прежнему был красив, обаятелен и выглядел безупречным джентльменом, но она уже знала, что скрывается под этой маской. Его самодовольный вид вызывал в ней отвращение, ухмылка на лице раздражала, холодные глаза пугали.

Еще шаг, и Мод спиной наткнулась на стену.

– Вы не посмеете! – голос ее задрожал.

– Отчего ж? – Он был совсем близко. Лицо его склонялось к ней, руки больно сжали запястья, потянули в стороны. Шкатулка с грохотом упала на пол. Хлопнула дверь, послышались быстрые шаги и голос Агнесс:

– Миледи?

– Оставьте нас! – бросил через плечо Скроуп, не изменяя позы и не отпуская рук Мод.

– Сэр Мармадьюк уходит! – воскликнула Мод, впервые обрадовавшись появлению компаньонки, и выглянула из-за плеча Скроупа. – Миссис Пикок, останьтесь, у меня к вам поручение.

Агнесс с покрасневшим то ли от возмущения, то ли от обиды лицом во все глаза уставилась на развернувшуюся перед ней сцену. Скроуп помедлил, но отпустил Мод, отступил на несколько шагов и насмешливо поклонился.

– Как вам будет угодно, леди Перси. Уверен, у нас еще будет возможность… побеседовать.

Он повернулся и направился к выходу. Едва за ним закрылась дверь, Агнесс воскликнула:

– Право, миледи, я поражена! Ваш муж в Англии, а вы в своей спальне уединяетесь с мужчиной!

– Я не уединялась, – возразила Мод и наклонилась за упавшей шкатулкой.

– А как прикажете это понимать?! – Агнесс обвиняющим жестом обвела рукой комнату.

– Никак не понимайте. – Мод прижала к себе шкатулку и устало опустилась на кровать: от пережитого волнения и страха ноги отказывались ее держать.

– Нет, но как же… – компаньонка явно не собиралась оставить столь пикантную тему.

– Пригласите ко мне Потингтона, – прервала ее Мод, осененная внезапной мыслью, – и можете быть свободны.

Агнесс поджала губы, глаза ее недобро сверкнули.

– Как прикажете, миледи, – медовым голосом пропела она, многозначительно фыркнула и, нарочито шумно хлопнув дверью, удалилась.

Мод перевела дыхание и в изнеможении закрыла глаза. Сегодня Скроуп перешел все допустимые границы, заявившись к ней в спальню. При попустительстве кузена он и в дальнейшем будет вести себя, как ему заблагорассудится, а она не в силах его остановить. Чтобы защититься от домогательств самозваного жениха, нужно было срочно что-то предпринять, и Мод поняла, что именно ей следует сделать.

– Джон, – сказала она, когда вошел Потингтон, – мы съезжаем из Картер-хаус, сегодня же! В любую гостиницу!

От вдруг переполнившего ее возбуждения Мод поднялась с места и только теперь заметила, что до сих пор держит в руках злополучную шкатулку. Бросила ее на кровать, встала, забегала по комнате, открывая сундуки.

– Нужно немедля собраться!..

– Погодите, миледи. – Потингтон перехватил ее за локоть и чуть не силой усадил на стул. – Куда… на ночь глядя? Успокойтесь, сначала все обдумаем.

– Мы… я не могу здесь оставаться, – выпалила Мод.

– Но сейчас все в доме, – заметил он, – и уехать непросто.

– Да, лучше уехать незаметно, когда кузена не будет дома, – была вынуждена согласиться она. – И так, чтобы никто не знал, где мы остановимся.

Если Потингтон и удивился подобному заявлению, по нему этого не было заметно.

– Сначала надо найти место, куда перебраться, – сказал он. – В гостинице не слишком удобно, да и нас там быстро обнаружат, если будут искать. Лучше снять дом.

– Снять дом! – обрадованно подхватила Мод.

– Но на это нужно время, миледи. Сегодня уже поздно, а завтра воскресенье, мы все идем на мессу.

Мод приуныла. Кузен сообщил сегодня, что завтра с ними в церковь пойдет Скроуп, выразивший желание сопровождать леди. Она не желала, не могла видеть сэра Мармадьюка. Все шли в ближайшую церковь на Картер-лейн, а Мод хотела отправиться на мессу в Паттенс, что было невозможно, и это еще больше угнетало и расстраивало ее.

– После мессы я наведу справки о сдающемся жилье и подыщу для вас подходящий дом, – сказал Потингтон, поклонился, пожелал ей спокойной ночи и уже в дверях обронил: – Запритесь на засов, миледи. Щеколды здесь, слава богу, крепкие. Он – опасный человек.

И вышел.

Мод растерянно посмотрела ему вслед. Агнесс успела сболтнуть, что застала в ее комнате сэра Мармадьюка? О чем еще знает или догадывается Потингтон и, видимо, остальные домочадцы и слуги, от которых трудно что-либо скрыть?

Мод задвинула засов и пошла за шкатулкой, чтобы положить ее обратно в сундук. Но когда взяла в руки, заметила в ней какую-то странность: боковые стенки будто сместились и приподнялись. Похоже, от удара об пол сработал механизм, открывающий второе дно – в шкатулках часто имелись потайные отделения. Мод потянула стенки вверх до упора, нащупала сбоку выемку и, подцепив, выдвинула секретный ящичек. В нем тоже лежали бумаги: какие-то письма, адресованные… графу Нортумберленду, датированные 1523 годом. Мод развернула первое.

«Милорд, – прочитала она, – Вам следует прибыть в условленное место через пять дней. Все подготовлено…»

В начале следующего говорилось:

«Посланец благополучно доставил бумаги. Все извещены. Связь через Стрейнджвея…»

Через кузена Стивена?! Он принимал участие в делах графа? Или то другой Стрейнджвей? Мод нахмурилась, размышляя, кто еще может носить такое имя. Верно, какой-нибудь родственник кузена, хотя он как-то рассказывал, что является последним представителем этой фамилии.

«Срочно уезжайте, уничтожьте бумаги…» – сообщалось в третьем послании.

Письма были подписаны разными людьми, некоторые имена повторялись. Мод показалось, что одна подпись похожа на фамилию Стоун, другая выглядела как Наффорд или Каффорд. Вероятно, эти письма нужно было бы вернуть графу, но, если сэр Ральф зачем-то хранил их в своей шкатулке, ей не следовало вмешиваться в его дела.

Мод сложила бумаги обратно, закрыла шкатулку и сунула в сундук, после чего принялась складывать в него вещи. Она была преисполнена желанием как можно скорее оставить этот дом.

Воскресным утром Ральф призвал на помощь ушлого трактирщика, устроив тому допрос с пристрастием и с целью выяснить, есть ли в Лондоне улица, название которой начинается с Пог. Хозяин оказался человеком смышленым, вопросов лишних задавать не стал, попросил толику времени на раздумья и, хлопнув себя по лбу, вскричал с жаром ученого, познавшего истину:

– Поггимен-роуд! Да какая там улица – грязное местечко, за рекой, если вы это имеете в виду, сэр.

– Погамогган, – пробормотал Ральф, вспомнив о созвучном названии боевой индейской дубинки, изогнутой, с круглым наконечником. Она бы вполне пригодилась для того, чтобы проучить грязных законников и черных убийц.

– Что, сэр? – переспросил трактирщик, но, наткнувшись на задумчивый взгляд постояльца, любопытство свое упрятал за пазуху грязноватого дублета и принялся рассказывать, каким опасным местом является эта Поггимен-роуд и как туда можно добраться, если его милость предпочитает риск спокойной жизни.

Обдумав маршрут, Перси решил для начала двинуться на розыски темного Конаерса по указанному трактирщиком ориентиру, а затем заехать к брату, чтобы «порадовать» того своими успехами и «по-родственному» с ним поговорить. Нужно было спешить, пока складывались кости и хоть слабо, но улыбалась фортуна. Более всего Ральфа беспокоило то, что он понятия не имел, где искать Мод и как ее можно найти в этом городском муравейнике. Он пытался вспомнить, что она рассказывала о своих родственниках в Лондоне, не вспомнил ничего, кроме того, что они могли заплатить ему за нее щедрое вознаграждение. Он чертыхнулся и решил, что после визита к брату поедет в Вестминстер. Придется ли ему там разбить лагерь или проще сразу начать обход всех церквей в городе? Можно было узнать о сэре как-его-там Вуде, но он ведь, кажется, в Девоне, а Мод ехала к отцу…

«Попробую выведать о Вуде у Скроупа, вдруг он что-то знает или слышал», – подумал Ральф и приказал Бертуччо седлать коней.

На пути к мосту через Темзу они выехали на улицу Бишопсгейт, здесь в добром соседстве сосуществовали мирское и духовное: харчевня «Корона», знаменитая своей доброй кухней, и церковь Святого Петра, знаменитая настоятелем, читающим добрые проповеди. Грешно пропуская утреннюю мессу, на которую уже собирались прихожане, Ральф предпочел добрый завтрак – темные дела лучше вершить на полный желудок, да и не только темные. Он спешился, кинул повод спрыгнувшему на землю Бертуччо и направился к входу в трактир, размышляя о тактике и стратегии поисков и, в случае удачи, допроса «грязного» адвоката, как вдруг остановился, словно ударился о стену.

Навстречу шла женщина, накидка плаща почти скрывала ее лицо, но он не мог ошибиться – это была она, леди Вуд! Ральф в пару шагов перегородил дорогу своей случайной любовнице. Фортуна обернулась, лукаво подмигнула, и щеки ее вспыхнули алым и пунцовым.

– Леди Вуд! Какая неожиданная встреча! Разрази меня гром, уже не чаял увидеть вас!

Она вздрогнула, остановилась, невольно толкнув идущую рядом с нею служанку, вздернула голову, глядя на человека, преградившего ей путь, от резкого движения накидка сползла на плечи, открыв лицо, – огромные серые глаза испуганно смотрели на Ральфа.

– Не чаяли увидеть? – переспросила она. – Вы… это вы, сэр? – и, не дожидаясь ответа, двинулась в обход, словно Ральф был ненужным препятствием, возникшим на пути. Служанка, бросив на Перси испуганный взгляд, заспешила за хозяйкой; Джон Потингтон, идущий следом за леди в сопровождении незнакомой дамы, остановился, кивнул; компаньонка Пикок уставилась на Перси своими острыми глазками, словно лисица, приготовившаяся к прыжку на нежданно подвернувшуюся добычу. Ральф коротко поприветствовал Потингтона, бросив на ходу:

– Джон, я должен сказать несколько слов леди, наедине!

Он не стал дослушивать, что ответил Джон, нагнал леди Вуд в пару шагов, подхватил ее за талию и повел за собой. Она пошла с ним, видимо, растерявшись от столь решительного напора.

Между трактиром и церковным двором, разделяя мирское и небесное, пристроился невзрачный дом с большими деревянными воротами, украшенными глубокой аркой. Туда-то внутрь этой арки Ральф и увлек свою добычу.

– Отпустите меня! – шептала она, вырываясь, глядя на него распахнутыми, как серые небеса, глазами.

Лицо ее вдруг исказила гримаса. Отвращения? Боли? Пусть, его дело предупредить ее об опасности, и пусть идет на все четыре стороны, к своему драгоценному ни на что не способному мужу.

– Отчего я должен вас отпустить? – пробормотал Ральф, чуть сильнее сжимая ее талию. Она вскрикнула, и он с трудом сдержал желание закрыть ей рот… поцелуем.

– Что ж вы так кричите, леди Вуд? Неужели боитесь меня? Своего спасителя?

Гримаса снова исказила ее лицо, когда он отпустил ее. Она осторожно выпрямилась, словно движения причиняли ей боль.

– Я не задержу вас. Лишь несколько слов по важному для вас делу, – коротко бросил он, не сводя взгляда с ее руки, прижатой к боку.

Она испуганно кивнула, оглядываясь.

– Что с вами, леди? – спросил он. – Я был груб и причинил вам боль?

– Нет, н-ничего, все в порядке, – быстро заговорила она, не отпуская ладони. – Но мне нельзя, мое отсутствие, мы все идем на мессу, мы… Вы считаете, что это в порядке вещей – похищать леди среди бела дня? И что за важное для меня дело? Вы ничего не можете знать о моих делах, как и я не знаю о ваших.

Она старалась не смотреть на него, отводила глаза, бормотала про его манеры, словно это имело какое-то значение. Леди смущена внезапной встречей с мужчиной, которому отдала свою невинность, она не желала этой встречи, она сбежала от него тогда, у Мургейта, а теперь не знала, куда деться от его грубой настойчивости?

– Diablo, да что с вами, леди! Я, как ваш… друг, хочу предостеречь вас, леди Вуд… Мод.

Она качнула головой, словно отгоняя какие-то мысли.

– Предостеречь меня? От чего же? – спросила и вдруг, словно вспыхнув, быстро, горячо заговорила: – Предостеречь, чтобы я понапрасну не приходила на условленное вами место встречи в церкви? Так я и не намеревалась… Почему вы напали на меня? Или это были не вы? Но кто мог, кроме вас?! – Она замолчала так же резко, как и начала, словно разгоревшееся было пламя потухло от порыва сквозняка.

Ральф изумленно уставился на нее, пытаясь понять смысл этих слов. Он мог ожидать чего угодно – упреков, жалоб, слез, но последние ее слова на миг превратили его в соляной столп.

– О чем вы, леди Вуд? – спросил он, когда ему удалось обрести дар речи. – Я напал на вас? Вы говорите о Кембридже? Или о том доме в лесу? Но, кажется, все случилось у нас с вами по обоюдному согласию?

– Вы, вы, господин Кардоне! Я говорю совсем не об этом! Я не говорила, что вы напали на меня, – запальчиво заговорила она, и свеча вспыхнула, пунцовым пламенем полыхнули щеки. – Лишь спросила… хотела знать… Это просто случайность, и у меня все хорошо. Вам не стоило тратить свое время на меня. Верно, у вас дела, а я… мне нужно идти.

– Подождите, мадам! – В голосе Ральфа зазвучали ноты, знакомые любой упрямой тигрице, даже если она никогда их не слышала. – Давайте по порядку. Я мог знать о вас только одно, что вы придете в церковь Маргариты, следовательно, кто-то напал на вас в Вестминстере?

Он смотрел ей в глаза, в огромные, ставшие совсем темными на бледном лице глаза, и ждал ответа.

– Вестминстере?! – изумленно переспросила Мод. – Почему в Вестминстере? Церковь Святой Маргариты… Паттенс находится здесь, на Руд-лейн. Разве не так? Там во дворе церкви у раки на меня кто-то напал. Джоанна – моя кузина – говорит, что это был воришка – их много в Лондоне. Хотел срезать кошелек и случайно задел меня кинжалом.

– Почему Паттенс? – удивился Ральф. – Я говорил о Вестминстере. Воришка случайно задел вас кинжалом? О, мадам, такого не может быть! Карманники очень ловки и никогда не ранят понапрасну. Так у вас просто царапина? Где она? Покажите мне!

Он замолчал, поняв, что зашел далеко. Желание защитить, укрыть от беды эту маленькую искусительницу было столь велико, что он забыл, где находится. Значит, кто-то напал и ударил Мод кинжалом. Ее пытались убить, и не в первый раз – теперь он был убежден в этом.

– Вы не говорили о Вестминстере, – продолжила она. – Вы сказали о Святой Маргарите, но даже не упомянули Вестминстер! А эта церковь Паттенс находится неподалеку от… в центре города. Я зашла в нее лишь помолиться. И я, мне пора…

Она уперлась кулаками в его грудь, словно хотела выбить на ней барабанную дробь. Он сжал ее запястья, успокаивая.

– Я ждала, искала вас!

– Я приходил в Вестминстер!

– А я – в Паттенс!

– Я ждал тебя, но мне пришлось уехать из города!

– Ждали?

– Ждал! И буду ждать, завтра, в Паттенс.

– Завтра в Паттенс, – повторила она. – Завтра в Паттенс.

«Как я не хочу с ним расставаться, как я хочу, чтобы он усадил меня на рыжего и увез отсюда, как я хочу, чтобы он обнял меня и никогда не отпускал».

– Потингтон проводит вас, я буду у Паттенс в полдень.

«Как я хочу обнять тебя, усадить на рыжего и увезти прочь отсюда, туда, где никто не помешает мне… нам быть вместе. Хочу, чтобы ты была моей женой. Как загадал тогда, у ворот».

Он отпустил ее, и она метнулась прочь, к Потингтону, который, стоя в стороне, беседовал с Бертуччо. Неаполитанец не преминул изобразить поклон, покидая своего собеседника. Когда Ральф выходил из арки, он заметил, как у входа в церковный двор спешился разодетый джентльмен и направился к Мод и ее спутникам. Перси не видел его лица, лишь спину – дорогой ткани серый плащ, подбитый мехом, и высокий берет с пышным пером. Ральф задержался на углу, наблюдая. Вновь прибывший подхватил леди Вуд под локоть и по-хозяйски повел по церковному двору. Рука Перси невольно легла на рукоять меча, он с наслаждением скрестил бы клинок с этим разодетым павлином, кто бы он ни был. Брат, кузен, некий покровитель, муж?

Она уходила в сопровождении этого мужчины, но оглянулась, прежде чем скрыться в глубине церковного зала, беспокойно осмотрела двор, ее спутник тоже обернулся. На мгновение, но этого было достаточно, чтобы Перси узнал его. Скроуп?! Какого дьявола Скроуп ведет леди Вуд в церковь?! Они знакомы?

Ральф перевел дыхание, прервавшееся, будто от хорошего удара в живот.

– Мессер, вы собирались подкрепиться, – услышал он голос Бертуччо прямо под ухом.

– Подкрепиться? – переспросил Ральф. – Diablo, разрази меня гром! Я не хочу есть!

Сэр Ральф был дьявольски взволнован. Он взлетел на коня, натянул поводья, сбив рыжего с толку, и тот затанцевал вокруг себя, в свою очередь, сбивая с толку прохожих, спешащих по узкому переулку. Горожанин, несущий на спине мешок, не ожидая такого кульбита со стороны всадника и коня, чуть не попал под копыта рыжего, едва успев отшатнуться. Мешок отшатнулся в ту же сторону, и горожанин рухнул на землю, на сдержав бранного слова в адрес всадника. Бертуччо, еще не успевший вскочить в седло, подхватил мешок, помогая незадачливому прохожему.

– Дай ему пару пенсов за неудобства, – царственно бросил Ральф, рассеянно наблюдая за содеянным, не слушая ворчания пострадавшего. Впрочем, получив свои отступные, тот вернул мешок на прежнее место и отправился своей дорогой, бормоча, что кони стали удивительно непослушны.

– Маленькая леди выбивать из седло, мессер? – поинтересовался оруженосец, когда они выехали из узкого переулка и направились к Лондонскому мосту.

– Поостерегись, Берт! – рыкнул Ральф. – Леди Вуд грозит опасность, и мы должны помочь ей. Дождешься конца службы и проследишь, куда она поедет. Но будь осторожен, чтобы тебя не заметили. Буду ждать тебя в «Короне».

– Всегда готов услужить такой леди! – ответил Бертуччо, блеснув черными глазами, благо, что хозяин не видел этого взгляда.

Когда Бертуччо вернулся, сообщив о результатах своего рейда, путники двинулись в сторону Темзы, заплатили за проезд по мосту, углубились в переплетение улиц и поначалу заблудились – пришлось спросить дорогу у нелюбезного прохожего. Пресловутая улица Поггимен и в самом деле имела весьма неприглядный и мрачный вид: грязная и узкая настолько, что, казалось, протянув руку из окна, можно достать до стены дома, что стоял напротив, да и сами дома были построены еще во времена Ричарда Йорка. Бертуччо едва успел увернуться от помоев, выплеснутых из окна. Оставалось убедиться, что таинственный Конаерс обитает именно здесь. На пути попался трактир, и Ральф спросил у хозяина, где проживает ушлый адвокат, который помог бы ему решить одно непростое дело. Тот долго мялся, изображая полное неведение, либо решал, достоин ли незнакомец доверия, либо на самом деле не знал, где обитает пресловутый стряпчий. В нескольких ярдах от трактира дорогу перегородили три красотки – старшая из них, долговязая и худая, молча улыбалась беззубым ртом, младшая, совсем девочка, куталась в платок, пытаясь прикрыть оголенные руки и грудь, средняя, говорливая черноволосая пышнотелая особа, подтолкнув девочку к Бертуччо, обратилась к Ральфу:

– Куда держит путь такой красивый и знатный господин? Не угодно ли угоститься кружкой крепкого эля? Меня зовут Пэм! – она залихватски подмигнула и поддернула корсаж платья, выпуская на волю то, что еще было скрыто оборками грязноватой камизы.

– Элем я угощусь в другом месте, красотка Пэм, – ответил Ральф. – Лучше скажи, где здесь найти хорошего стряпчего, чтобы мог состряпать дельце?

– Смотрю, вы, господин, заезжий в наши края, и говор у вас нездешний. Не знаю таких, да и откуда здесь стряпчие? Не там ищете, сэр! – разочарованно ответила шлюха.

– А это поможет тебе пораскинуть мозгами, Пэм? – Перси бросил ей монету.

Она ловко поймала ее, попробовала на зуб.

– Щедрый господин, видать, важнецкая у вас стряпня. Не могу знать, где какие стряпчие, но в двух шагах отсюда есть пивнушка «Под петухом». Там всегда играют в кости, может, что посоветуют.

– Умница, Пэм, – подмигнул ей Перси, а Бертуччо, склонившись с коня, поцеловал юную стыдливую девчонку в пухлые вишневые губы.

«Под петухом», в полутемном крошечном грязном зале в дальнем углу четверо раскидывали кости, и Ральф, оставив Бертуччо на оборонной позиции, направился к ним.

– Делаете ставку на азарт, сэр? – спросил, уступая ему свое место, породистый детина с йоркширским говором.

– Делаю, – ответствовал Ральф, бросая на стол шиллинг. Трое, оставшиеся за столом, переглянулись, подавая друг другу знаки, которые мог не заметить неопытный любитель острых ощущений, но не пират, сыгравший не одну партию в матросских тавернах и привыкший держать ухо востро.

Бросили кости, сначала по две и дойдя до пяти. Ральфу повезло дважды, на третий выиграл соперник, сидящий напротив, – сухощавый человек с пронзительным взглядом. Ральф проиграл и на четвертый, у худого опять выпадали пятерки, у него – не больше троек. Шиллинги перетекали в руки соперника. Вернулся йоркширец, и Перси решил, что красотка Пэм уже сообщила о нем и пора приступать к делу.

– Играете лангретом? – спросил он, когда кости противника в очередной раз легли выигрышем.

Холодные бледно-голубые глаза сухощавого словно пронзили Ральфа насквозь.

– Дайте-ка глянуть на тот кубик, – продолжил Перси.

– С какой такой стати? – пробормотал сухощавый.

– Потому что он меченый, а это – «плоская тройка»[99]… – Перси подбросил на ладони и опустил на стол кубик, который, покатившись, лег тройкой вверх.

– Да вы знаток, джентльмен, – в голосе сухощавого прозвучала угроза. – Что вы хотите?

– Рассчитываю на вашу благосклонность и доверие.

– Странный выбрали способ, сэр! – пробормотал игрок. – Что имеете в виду?

– Мне нужен Конаерс! – Перси пошел на абордаж.

– Кто это такой? – искривил бровь худощавый. – Никогда не слыхал о таком человеке. Он бросает кости?

Ральф заметил, как двое других переглянулись.

– А мне говорили, что он знаток хитроумного права[100], – ответил он, продолжая демонстрировать свои знания воровского жаргона, которого он поднабрался во время своих странствий, – с кем только не сводила его тогда судьба.

– Хитроумное право? – В глазах худощавого мелькнула искра интереса, которую он тотчас поспешил потушить равнодушие. – Не слыхал о таком. Кто говорил?

– Тот, кто знаком и с правом большой дороги[101], – ответил Ральф. – Но, видно, я попал не туда, а вы только и умеете, что бросать кости, а не служить хитроумному праву.

За столом на какое-то время воцарилось молчание, стало слышно пьяное бормотание черноволосого посетителя, засевшего с огромной кружкой эля на лавке у двери.

– Вы так осведомлены, сэр, – худой поднялся из-за стола, двое его напарников поднялись тоже.

Ральф последовал их примеру.

– Не думаю, что знаток права большой дороги будет доволен, если потеряет тот куш, который я ему предложу.

Сухощавый окинул Перси взглядом с ног до головы – потрепанная одежда играла на руку пирату.

– Ну что ж, сэр, если не трусите, идемте со мной.

Ральф пошел вслед за ним к лестнице, ведущей на второй этаж. Поднявшись наверх, они вошли в комнату, она была почти пуста – лишь стол да три грубых табурета. Окна закрыты ставнями, все освещение – пара свечей на столе, которые, войдя, зажег худощавый.

– Что вам угодно, сэр? – спросил он, буравя Перси взглядом.

– Мне нужен мистер Конаерс, – повторил Ральф.

Снаружи послышался звук, словно задвинули засов, – ловушка захлопнулась.

– Мистер Конаерс? – переспросил худощавый, словно только что услышал это имя. – Зачем? Что вы ищете, сэр?

– Он один из подходящих стряпчих, который мог бы посодействовать в деле, что требует очень тщательного исполнения. Если он не может взяться за такое дело, я найду другого человека, хотя мне нравятся ваши предосторожности, мистер Не-знаю-кто.

– Вы решительный человек, сэр, – ответил, помедлив, его собеседник.

Ральф кивнул в сторону двери и продолжил:

– Мне нравятся предосторожности, но не нравится, когда они касаются меня… Желаете потрепать за загривок клиента или совсем лишить его загривка?

– Сядьте, сэр, – сказал худощавый, вдруг обретя иной голос и стиль речи. – Предосторожности не помешают никогда. Я не адвокат, но с хитроумным правом понаслышке знаком и готов выслушать вас. Расскажите о своем деле, а я отвечу, насколько оно выполнимо и во сколько обойдется. Судя по всему, вы сведущий в делах человек.

– Какой интерес поверять свое дело неизвестному? – спросил Ральф.

– Решайте сами, сэр, у вас ведь нет выбора, – усмехнулся его собеседник.

Ральф пожал плечами, ему стоило больших усилий сохранять полуравнодушное спокойствие.

– Кажется, вы правы…

Он устроился на стуле, повернув его так, чтобы обозревать большую часть убогой комнаты, которая чем-то напомнила ему каюту вражеского испанского корвета, где он однажды оказался по стечению обстоятельств, и, если отбросить тот факт, что за запертой дверью простирался не безбрежный океан, сжимающий судно своими роковыми ласками, а твердая земля, а напротив сидел не капитан Алонсо Гонзалес, а безымянный соотечественник, – обстоятельства казались весьма схожими.

– Ну что ж, дело мое таково, – начал он. – Некая леди жаждет отмщения за свои невзгоды, но хочет, чтобы все было сделано тайно и так, чтобы тот, на кого обрушился ее гнев, не знал, откуда нанесен удар.

Ральф замолчал, подумав, что выразился слишком витиевато: несколько недель на родной земле – и волей-неволей становишься англичанином, который никогда ничего не говорит напрямую, норовя упаковать бушующие страсти в сундук с надписью: «Глупо скорбеть по брату, который попал в рай»*.

– И чем же и кем обижена леди, что желает столь утонченной мести? – спросил игрок.

– Это долгая история, – привычно процитировал Ральф. – И не имеет отношения к делу. Имеет вот это.

С этими словами он достал, развернул и положил на стол перед собеседником истерзанные страницы разбойничьей расчетной книги, ткнул пальцем в нужную запись.

«Окт. 12, Конаерс, нигодяй-закон с Пог. – роуд – 20 сов. за милашку леди с севера + повозка, лошади, пр.».

– Негодяй Конаерс… – усмехнулся тот. – Бог милосерден к умным, а дуракам не мешает жить*…

– Бывает, и мешает, – сказал Ральф, хлопнув ладонью по бумагам. Свечи вздрогнули, пламя заметалось, погибая и вновь набирая силу. Безымянный отодвинул свечу, стер ладонью капли со столешницы.

– Как к вам попали эти записи? Хотите сказать, что автор этих записей отправился…

– Прямо в ад, и, без ложной скромности признаюсь, не без моего участия, – закончил фразу Перси.

Худощавый встал, сделал несколько шагов по комнате. Остановился перед Ральфом, уставился ему в лицо своими пронзительными, холодными, словно застывшая вода, глазами.

– Что же… леди хочет? Какой мести? И кому?

– Тому, кто обратился к Конаерсу… Надеюсь, вы не станете убеждать меня, что человека с таким именем не существует?

Он задавил в себе желание сгрести собеседника за ворот и проверить крепость стены с помощью его спины. Неизвестно, сколько человек стоит за дверью, готовых броситься на защиту хозяина, но Берт должен быть на месте.

– Сколько он получил за жизнь леди? – спросил Ральф, сдерживаемый гнев отозвался хрипотой голоса. – Передайте этому стряпчему, что леди заплатит вдвое за имя и молчание.

– Это вне правил, сэр.

– В своде права большой дороги есть такой пункт? – удивление сэра Ральфа было почти искренним. – Даже если я утрою сумму?

Игрок замялся, взгляд его потух, словно он спрятался в себе самом, погасив свечу в окне. Борьба сомнений читалась в пальцах, выбивших на столешнице барабанную дробь, но нечто неизвестное победило.

– Нет, сэр, ничем не могу помочь.

– Какого же дьявола ты морочишь мне голову? – взорвался Перси, поднимаясь и отшвыривая стул. – Хочешь казаться важнее, чем есть? Шулер, мерзавец, или ты скажешь, где найти этого Конаерса, или я сей же час отправлю тебя вслед за твоим наемником!

Вкупе с рукой, красноречиво обхватившей рукоять меча, слова его прозвучали довольно убедительно, – собеседник побледнел, если это было возможно при его естественной бледности, и потянулся к свече. Перси пресек его попытку, ударив ребром ладони по руке. Игрок хлопнулся на стул, рука повисла плетью. За дверью послышался грохот, словно на пол упало что-то тяжелое. Громыхнул засов.

– Это аванс, но я все еще надеюсь на сотрудничество, – сказал Перси, садясь напротив худощавого. – Тройная цена остается в силе.

– Я попытаюсь найти нужного вам человека, – сквозь зубы пробормотал худощавый, рука до сих пор не повиновалась ему. – Приходите завтра, к вечеру, играть в кости… сэр.

Ральф бросил на стол соверен, вышел, в коридоре его ждал Бертуччо в компании здоровяка-йоркширца, бесформенной глыбой лежащего на грязном полу.

«Как странно, – думала Мод, возвращаясь к своим спутникам, – как странно, что Кардоне встретилcя мне именно тогда, когда я отчаянно в нем нуждаюсь. Может быть, это судьба позаботилась обо мне, опять прислав его в трудный момент моей жизни?..»

У входа на церковный двор она оглянулась. Кардоне не уехал. Он стоял на улице и смотрел ей вслед.

– Миледи! – Агнесс дернула Мод за руку, потащила за собой.

– У мистера Кардоне не прибавилось хороших манер, – ворчала она. – А вы, миледи, слишком многое позволяете мужчинам, вот что я вам скажу. То принимаете в своей спальне сэра Мармадьюка, то поощряете выходки этого проходимца…

Их разъединила толпа прихожан. Агнесс осталась позади. Мод толкнул какой-то джентльмен, рассыпался витиеватыми извинениями, задержав, и, едва она избавилась от него, как ее вновь остановили.

– Кто это? – рядом раздался требовательный голос сэра Мармадьюка, его рука подхватила и цепко сжала ее локоть.

От волнения, вызванного встречей с Кардоне, Мод забыла, что Скроуп собирался присоединиться к ним во время посещения церкви, и не заметила, как он появился.

– С кем вы только что разговаривали? – повторил он.

Мод промолчала, пожав плечами.

– Вы безрассудны, леди, – тихо сказал сэр Мармадьюк таким тоном, что девушка похолодела. – Вы безрассудны, если намереваетесь что-то скрывать от меня или… обманывать. Все равно я все узнаю. И тогда – берегитесь!

Он подвел оцепеневшую Мод к Джоанне и Агнесс, поприветствовал их и осведомился о здоровье Стренджвея: ночью кузена скрутил жесточайший приступ подагры, помешавшей ему сегодня пойти на мессу. После обмена любезностями сэр Мармадьюк, сама галантность, препроводил дам в церковный зал, где уселся рядом с Мод с таким видом, будто имел на нее неоспоримые права, и на протяжении всей мессы она часто ощущала на себе его тяжелый взгляд.

В Картер-хаус Мод сразу скрылась в своей комнате, предусмотрительно заперев дверь на засов, хотя после мессы Скроуп уехал, сославшись на срочные дела. Агнесс изнемогала от любопытства, и Джоанна бросала на кузину встревоженные взгляды. Мод же ни с кем не желала обсуждать ни Кардоне, ни свои с ним дела. Ей хотелось в одиночестве насладиться воспоминаниями о встрече с ним.

Накануне Томас обошел несколько гостиниц, но не обнаружил ни сэра Ральфа, ни Кардоне и сегодня после мессы опять должен был отправиться на поиски. «Одного искать уже не нужно, – Мод прижала ладони к пылающим щекам, – а второго… не к спеху…»

Вновь и вновь она переживала неожиданное появление Кардоне и их короткий, быстрый разговор. От волнения, растерянности, не зная, как держаться с ним и чего от него ждать, она сбивалась и мучительно краснела и теперь со стыдом вспоминала о собственной неловкости и о своих бессвязных, отрывистых фразах. Но главное она узнала: Кардоне приходил на свидание с ней! Ждал в другом месте, но ждал, и явно был рад нынешней встрече. И это не он напал на нее в Паттенс. Мод сразу тому поверила – поверила его недоумению, гневу, ярости. И как могла ей прийти в голову такая глупость, нелепое подозрение, что он хотел ее убить?!

Сердце ее бешено забилось при мысли, что завтра она опять увидится с ним.

В дверь постучали.

– Мод! – послышался голос Джоанны.

Мод вздохнула и открыла дверь. Обычно спокойная кузина выпалила с порога:

– Этот незнакомец! Вы позволили постороннему мужчине заговорить с вами на улице, вы уединились с ним!

Джоанна прошла в комнату, села, не сводя взгляда с кузины.

– Я не имею права расспрашивать, а вы не обязаны отвечать. Но мы не только, как я надеюсь, подруги, мы – родственницы. Я чувствую ответственность перед вами и сэром Уильямом – за вас.

– Это мистер Кардоне, – сказала Мод. – Тот, кто спас нас по дороге от разбойников и сопроводил до Лондона. Ему… ему нужно было мне кое-что сказать…

Кардоне не спрашивал, он просто утащил ее за собой, но это был бы не Кардоне, поступи он по-другому.

– Мистер Кардоне? – переспросила Джоанна. – Тот самый?! Миссис Пикок говорила о нем… Так вот что означали ее смешки и намеки, когда вы ушли с ним.

Агнесс не раз и не два упоминала о таинственном спасителе, который расправился с разбойниками, всегда при этом напуская на себя столь многозначительный вид, что даже простодушная Джоанна не могла не заподозрить, что все это говорилось неспроста. Разумеется, и сегодня, когда они возвращались после мессы домой, компаньонка не удержалась, чтобы не отпустить несколько весьма фривольных намеков.

– Вы еще очень молоды и неопытны, Мод, – сказала кузина. – Вы испытываете благодарность к своему спасителю, но не слишком ли далеко простирается его забота о вас? Ваше положение и репутация…

– Ах, до репутации ли мне, Джоанна? Кому какое дело до меня – дочери узника Тауэра, жены, брошенной своим мужем?

– Но сэр Ральф в Англии и…

– Я не так уж в этом уверена, – пробормотала Мод. – Отец сказал, он поехал за мной, но где же он? Может быть, опять отправился путешествовать, стряхнув со своих плеч ненужные ему заботы обо мне и моем отце?

– Но вам нельзя продолжать знакомство с мистером Кардоне! Вашему мужу это вряд ли понравится.

– Моего мужа мало заботит, как и с кем я провожу время. Если бы не мистер Кардоне, сэр Ральф сейчас оказался бы вдовцом. И, вероятно, это его вполне устроило бы.

– Вам не следует так думать и говорить о своем муже! А этот мистер Кардоне… Уверены ли вы, что ему можно доверять? Он иностранец и вряд ли джентльмен… Я хочу помочь вам! – взволнованно произнесла Джоанна.

– Он англичанин и джентльмен! И как я могу не доверять Кардоне, если обязана ему жизнью?! Он единственный…

Голос Мод прервался. Она до боли сцепила задрожавшие от волнения руки.

– Помочь! – с горечью продолжила она. – Чем вы можете мне помочь? Напоминаниями о муже, которому я не нужна, но кому должна хранить верность? Как я могу доверять ему и ожидать от него поддержки? Так знайте, – она с вызовом вздернула голову, – если кто и поможет мне, то только Кардоне!

– Как далеко вы зашли с ним, Мод?

Мод вспыхнула.

– Какое это имеет значение?! Он – лучшее, что было у меня в жизни!

Она привстала, но тут же опустилась обратно на табурет, уткнулась лицом в ладони.

– Не говорите ничего! Я все знаю, но это сильнее меня, сильнее всего…

– Лучшее в жизни, – задумчиво повторила Джоанна. – Что вы хотите этим сказать? Неужели вы… – И тихо ахнула: – Бог мой, кузина, вы не должны… вам нельзя! Вы можете принадлежать только мужу! И любить только его!

– Нельзя заставить себя кого-то любить, – прошептала Мод.

Любовь подстерегла ее неожиданно, застала врасплох, лишила возможности сопротивляться, опутала по рукам и ногам, затянула в свои сети душу и сердце, которые вместе с невинностью были безоглядно отданы случайному спутнику – бесцеремонному и дерзкому, но храброму и надежному мужчине.

– А вы любили своего мужа, Джоанна? – спросила она.

– Наверное, – не слишком уверенно ответила кузина. – Я старалась быть преданной и любящей женой.

– Когда любишь, то просто любишь. И вы можете это понять. Ведь вам нравится Джон? Я видела, как вы на него смотрите.

– Что вы, Мод! О чем вы? – Джоанна вздрогнула, отвела глаза. – Как я могу любить Джона?! Какого Джона? – спохватилась она. – О каком Джоне вы говорите?

– Вы знаете, о каком Джоне. – Мод улыбнулась, заметив смятение кузины. – Он замечательный человек – добрый, надежный, преданный…

– Ах, перестаньте! – теперь уже Джоанна вскочила с места, в волнении заходила по комнате. – Это невозможно! Мистер Потингтон лишь любезен со мной, как и подобает джентльмену при обращении с леди.

– Он не просто любезен с вами, он… – начала было Мод, но осеклась.

Она не знала о намерениях Потингтона в отношении Джоанны, не имела права в них вмешиваться и внушать кузине ложные надежды.

– О, Мод! – воскликнула кузина. – Я уже немолода, без средств, без дома. Кому я нужна?!

Мод попыталась утешить кузину, сказать ей, что такая женщина, как она, не может не понравиться достойному мужчине, но та не слушала ее, продолжая говорить, отвечая на вопросы, которыми, видимо, не раз уже задавалась.

– С какой радостью я бы обрела семью и дом, заботилась о муже, вела хозяйство… Если бы джентльмен – пусть джентри, небогатый и без титула – захотел бы на мне жениться, я с благодарностью приняла бы его руку. Он может думать, что леди Уиклиф сочтет подобный брак для себя неравным, но это не так! Титул не избавляет от одиночества, от положения приживалки в доме сводного брата, из милости пустившего в свой дом овдовевшую сестру, не заменяет нежность и ласку, не согревает по ночам …

Джоанна остановилась и виновато посмотрела на Мод:

– Простите меня, я устала, говорю бог знает что…

Она потерла виски и тяжело опустилась на краешек стула.

– Мод, да, я понимаю ваши чувства. Наверное, понимаю. Но вы не свободны. Даже попроси этот Кардоне вашей руки, вы не можете стать его женой, и ваш отец никогда не одобрит… – Она испуганно запнулась, вспомнив, что сэр Уильям, может статься, вовсе будет лишен возможности одобрять или не одобрять поступки своей дочери.

– Лучшее, что вы можете сделать, – дождаться своего мужа, Мод, – решительно продолжила Джоанна. – Оставьте своего рыцаря в воспоминаниях и не пытайтесь с ним более встречаться – это не принесет вам ничего, кроме горестей.

Джоанна была права. Ей лучше не видеться с Кардоне, но сердце не могло с этим смириться.

«Еще немножко, совсем немножко счастья, – думала Мод. – Завтра я увижу его, если он придет… Как дожить до завтра?!»

– И держитесь подальше от сэра Мармадьюка!

Мод во все глаза уставилась на Джоанну.

– Я плохо знаю его, но все во мне говорит, что сэр Мармадьюк – опасный, жестокий человек, Мод, – сказала Джоанна, оглянувшись на закрытую дверь и понизив голос, будто Скроуп мог услышать их. – Ходили подозрения насчет смерти его жены….

– Он был женат?

– Да, женился лет десять назад – я тогда еще жила с мужем в Хэмпшире, жена сэра Мармадьюка была оттуда родом. Говорили, она скончалась вскоре после свадьбы от непонятной болезни, оставив ему весьма внушительное приданое. Конечно, то были лишь слухи, но… У него взгляд… знаете, когда человек смотрит так отстраненно, будто в себя… Глаза становятся ледяными… И эта его вечная улыбка… – Она содрогнулась и обхватила себя руками, словно хотела согреться. – Я очень переживала, что он нравится вам, и никак не решалась предупредить…

– Сэр Мармадьюк уже сбросил шкуру ягненка и показал мне свои клыки, – так же тихо ответила Мод.

– Что между вами произошло?! – Джоанна не на шутку испугалась.

– Он требует, чтобы я дала согласие на аннулирование брака с сэром Ральфом и вышла за него замуж.

– Требует? Но как такое возможно?!

Мод пришлось рассказать Джоанне о том, как сэр Мармадьюк сделал ей предложение и как повел себя, узнав, что сэр Уильям не разрешил ей расторгнуть брак с Перси.

– Я надеялась, что кузен защитит меня, но, увы, и в этом не смогла на него опереться.

– То, что Стивен поддерживает Скроупа, меня совсем не удивляет, – призналась Джоанна. – Он связан с сэром Мармадьюком какими-то делами и боится его, поэтому всегда поддакивает и принимает его сторону. Ох, я виновата перед вами, дорогая! Мне давно следовало предостеречь вас, а я не считала себя вправе обсуждать с вами такие вещи.

– Это ничего бы не изменило, кузина. Не терзайтесь понапрасну. Зачем-то я нужна сэру Мармадьюку до такой степени, что он готов взять меня в жены при арестованном отце и отсутствии приданого. Ведь если… – голос Мод зазвучал глухо, – если случится худшее, Боском конфискуют. У меня ничего не останется.

– Вероятно, он увлечен вами?

– Не похож он на влюбленного, – Мод покачала головой.

Впрочем, что она могла знать о влюбленных мужчинах?

– Отец не может мне помочь, как и муж. Я совершенно беззащитна перед Скроупом. Если только мистер Кардоне…

– Вы думаете, он заступится за вас?

– Нет, совсем в этом не уверена, – Мод поникла. – Захочет ли он вмешиваться в мои дела и наживать себе врагов? Я даже не знаю, как он относится ко мне.

– И у него нет прав, чтобы защищать вас, – напомнила ей Джоанна.

– Прав нет, но вы не знаете Кардоне, – с гордостью за возлюбленного сказала Мод. – Он делает то, что хочет и считает нужным, не оглядываясь на условности.

– Но сможет ли он совладать с сэром Мармадьюком?

– Если кто и справится с ним, только он.

– Скроуп добивается своих целей любыми путями, и ваш защитник может оказаться перед ним безоружным. Я слышала, сам лорд-канцлер покровительствует ему. Только ваш муж может быть защитой против сэра Мармадьюка.

– Но если он не появится в Лондоне? Если он уже отказался от меня? – простонала Мод. – И станет ли Скроуп медлить? Он очень настойчив и ведет себя так, будто я уже ему принадлежу.

– Тогда не знаю, – растерянно сказала Джоанна. – Может быть, вам лучше уехать отсюда к родственникам, которые смогут оградить вас от притязаний Скроупа?

– Я не могу сейчас уехать из города, не могу оставить отца…

Мод хотела рассказать о поисках дома, но передумала. Если сэр Мармадьюк начнет выспрашивать кузину, та может не выдержать его угроз и выдать ее тайну. Лучше Джоанне пока ничего не знать.

– Возможно, Кардоне и сможет как-то помочь вам, – была вынуждена признать кузина и вдруг вскрикнула: – Агнесс!

– Что – Агнесс?!

– Она расскажет Скроупу, – вернувшись к Мод, прошептала Джоанна, – что вы виделись с Кардоне. Сэру Мармадьюку очень это не понравится.

– Думаете, она все рассказывает сэру Мармадьюку?

– Я знаю, – уверенно сказала Джоанна. – Она так и вьется вокруг него, словно надеется, что ей что-то перепадет. И не раз видела, как они о чем-то шептались. Боюсь, он вертит ею как хочет.

Мод удрученно задумалась о ниспосланном ей бедствии в лице миссис Пикок, от которой ей следовало давно избавиться.

Они с кузиной еще долго обсуждали, как поступить с миссис Пикок, но так и не смогли придумать ничего другого, кроме как отправить ее восвояси из Лондона, снабдив охраной и деньгами, чтобы компаньонка благополучно добралась до своих родственников. Мод решила сообщить Агнесс, что более не нуждается в ее услугах, перед своим отъездом из Картер-хаус, чтобы та не успела связаться с сэром Мармадьюком и прибегнуть к его помощи. С него сталось бы поручить миссис Пикок следить за своей «невестой», и вряд ли Мод смогла бы этому противостоять.

После посещения черного законника, встреча с которым не прояснила дела, но все же бросила на него тонкий луч, насущной необходимостью для сэра Ральфа Перси стало узнать, какую роль в жизни леди Вуд играет его приятель сэр Мармадьюк, но прежде нужно было снять в городе дом, где за надежными стенами он мог бы встретиться с маленькой леди. Раздобыв пару адресов, Ральф отправился по одному из них, послав Бертуччо по другому.

– Вы словно заботливый муж, ищущий гнездышко для возлюбленной супруги, – не преминул тот заметить, на всякий случай отдалившись от хозяина на безопасное расстояние.

Дом, что сдавался в ренту, находился в глубине улицы, скрытый от любопытных глаз каменной оградой. Ральф спешился и прошел через ворота. Не слишком разговорчивый смотритель открыл дверь, выбрав ключ из тяжелой связки, висящей на поясе.

– На первом этаже – большая комната, сэр, и кухня, неплохая кухня. На втором – три комнаты: спальни да одна под кладовую, но, если желаете, сэр, ее можно освободить от старых вещей. Камин хороший, намедни был трубочист… Дом сегодня уже смотрели, так что берите, пока второй господин не вернулся.

– Кто такой? – рассеянно спросил Ральф, оглядывая полупустой мрачноватый зал.

– Смотрел господин из джентри, приезжий, не лондонец, – пояснил доверенный и, видимо, решив, что сказал и так слишком много, закончил свою речь словами: – Пойду, вы тут сами разберетесь, сэр. Знаете, где меня найти.

Ральф осмотрел первый этаж, поднялся на второй, заглянул в спальни, где стояли кровати под пологами, в кладовую, узкую комнату, заваленную старыми вещами. Когда выходил из кладовой, ему послышался звук снизу, словно металл ударился о металл. Прислушиваясь, он осторожно двинулся по сумрачной галерее, крадучись, начал спускаться по лестнице.

Скрипнула под ногой ступенька, и темная тень метнулась к нему, он едва успел увернуться от удара меча – сработало предчувствие опасности и отработанная кровью реакция на неожиданное нападение. Вырвав меч из ножен, он одним прыжком оказался на площадке перед лестницей и, развернувшись, скрестил клинок с неведомым противником, на стороне которого оказалось неплохое владение мечом, внезапность нападения и еще пара вооруженных подручных. Двое нападали с фронта, третий норовил зайти со спины. Ральф достал мечом одного из них, тот охнул, уронил оружие и рухнул, изрыгая последнее в жизни ругательство. Клинок второго задел Перси по бедру, но в пылу схватки он не почувствовал боли. Отбивая очередной выпад одного, скорее ощутил, чем увидел лезвие второго меча, неотвратимо летящее к горлу, но внезапно прервавшее свое смертоносное движение – раздался грохот упавшего тела, что-то или кто-то помог противнику упасть, и этого было достаточно, чтобы Перси нанес свой удар, ставший последним в схватке. Ральф развернулся и замер, тяжело дыша, глядя на человека, стоящего перед ним. Тот не намеревался нападать и не был вооружен, если не считать оружием предмет мебели, столь любимый и самим Перси в этом качестве. Человек этот был ему знаком, то был Джон Потингтон, арендатор леди Вуд.

– Что вы здесь делаете? – воскликнул Ральф. – Как сюда попали? С этими людьми?

Он кивнул в сторону поверженных врагов.

– Я ищу дом, сэр, – коротко сообщил Потингтон. – А к этим я не имею отношения.

– Ищете дом? Но этот дом собирался снимать я! Так вот кто был тем вторым! Вы все-таки вернулись…

– И вовремя, – подтвердил Потингтон, ставя на пол табурет.

Осмотрев двоих, которым уже нечем было помочь, Потингтон начал собирать оружие, а Перси подошел к третьему, тот пытался встать, держась за стену, куда его отнесло ударом добродушного джентри.

– Не убивайте, сэр! – прохрипел разбойник. – Вы одержали верх.

– Не убивать?! – рявкнул Ральф. – Чтоб ты продолжал промышлять по пустующим домам? Грабить безоружных?

– Но вы вооружены, и неплохо, – справедливо заметил разбойник.

– Гм, трудно поспорить, – ответил Перси.

– Они зашли вслед за вами, – добавил Потингтон.

– Сейчас ты расскажешь мне все о своем веселом ремесле! – Аргумент в пользу чистосердечного признания был более чем убедительным – острие меча Ральфа уперлось в горло бандита.

– Все не расскажу… – ответил тот, вжимаясь в стену.

– Вот как, diablo? – Ральф отпустил меч, отправил его в ножны и, подвинув табурет, опустился на него. – Сэр, сходите-ка за караулом, мы переправим этого молодца туда, куда ему и положено.

Сообразительный джентри кивнул, но не ушел, остался в холле, скрывшись в полумраке.

– Пощадите, сэр! Меня же четвертуют! – взмолился разбойник.

– Тогда говори, еще успеешь между мечом и колесом. Неужели вам так был нужен мой кошелек?

– Проклятье… – мрачно пробормотал тот. – Что вам рассказать, сэр?

– Все, что знаешь. Останешься жив, да еще и получишь монету, если то, о чем поведаешь, устроит меня и не окажется ложью.

Ральф не верил в случайности и, хоть не был математиком, мог сложить два и два: свой визит на Поггемон-лейн и последующее нападение в пустом доме троих, пришедших следом хорошо вооруженных людей, знающих толк в боевом деле и непохожих на простых грабителей.

Разбойник вытер пот и кровь со лба, тяжко вздохнул, уставившись в пол, затем устало спросил:

– Чего вы хотите услышать? Мы… выследили и напали.

– Вы не промышляете грабежом… – молвил Ральф, озвучивая свои догадки. – Грабители не носят мечей. Я же предупреждал: не лгать. Ты потерял на этой лжи целый шиллинг и сделал целый шаг к своему колесу.

Лицо разбойника было едва различимо в полумраке, и Ральф, желая видеть его – человека проще разговорить, когда смотришь ему в лицо, – нашел и зажег свечу, которую бросил во время схватки. Наклонившись, он поднес ее к лицу нападавшего. Тот сощурился, сморщился, словно свет причинил боль, взглянул на Перси снизу вверх и вдруг замер, всматриваясь в его лицо.

– Святая Дева Мария! Неужто это вы?!

Ральф изумленно уставился на него – не помешался ли разбойник рассудком от удара табуретом и страха перед расправой.

– Diablo! В чем дело?! – рявкнул он, ставя свечу на пол.

– Раздери меня креветка, точно вы! – Разбойник вдруг улыбнулся, хотя при неровном свете свечи улыбка его вышла похожей на оскал.

– Бедняга, я слишком сильно его ударил, – сказал добросердечный Потингтон, подходя ближе. – Что это с ним, сэр? Он бредит?

– То-то я все думал, чего это ваше лицо мне показалось знакомым, все вспомнить не мог, а сейчас вот узнал.

– Еще бы, ведь тебе за это заплатили.

– Нет, я не о том, – ответил разбойник.

– Ты предпочел бы видеть меня мертвым! – рявкнул Ральф. – Откуда меня знаешь? Выкладывай!

Ральф смотрел на разбойника, размышляя, ломает ли тот комедию, или они на самом деле когда-то встречались?

– Вы бывали по ту сторону пролива, когда мы воевали с французами? Под Руа и на Сомме? – спросил разбойник.

– Предположим, да.

– Тогда точно вы! – почему-то обрадовался разбойник. – Сэр, я думал, вы погибли – все о том говорили, ходили слухи, что вас в плен взяли… Вы спасли мне жизнь, там, под Руа, давно это было, но я узнал вас. Вы и тогда ловко владели мечом и отвели удар, что расколол бы мою башку пополам.

– В той битве было пролито много крови, – произнес Ральф. – Как твое имя?

– Мое имя вряд ли что-то скажет. Тогда меня звали Джонатаном, но с тех пор я сменил много имен. Я давно отдал душу дьяволу, но мне повезло бы умереть от вашей руки!

Фортуна зазывно хохотнула, горстями рассыпая плоды своей благосклонности – свести в смертельной схватке спасенного и спасителя, – неплохо придумано, не так ли?

– Умереть от моей руки ты всегда успеешь, – заметил Перси. – Иначе как ты расскажешь мне о своем нанимателе?

– Расскажу, я ваш должник, сэр. Но сначала поведаю, что видел в ту ночь…

– Что видел? В какую ночь? – насторожился Ральф.

– Там, во Франции, когда вы исчезли, – сказал Джонатан. – После Руа старался держаться к вам поближе, чтобы в случае чего вернуть должок – всегда их оплачиваю… по возможности. И в тот вечер в лагере устроился неподалеку…

– Ну, не томи душу! – нетерпеливо воскликнул Ральф.

– Потом говорили, что, мол, мародеры в лагерь пробрались. Может, они и были, но не в нашей стороне. Ночью проснулся от вскрика, я было подумал, то ли во сне этот звук привиделся, то ли птица какая шумнула, но вдруг заметил тень – человек крался там, где вы и ваш оруженосец спали. Я бы и вовсе о нем не вспомнил, если бы поутру не обнаружил мертвым вашего слугу. Поднял тревогу, но вас так и не нашли тогда. Потом думал о случившемся и решил, что человек тот не случайно там был. Сказал о том своему командиру, но он не поверил, что кто-то из наших мог такое сделать.

Часть осколков собралась, придала пусть частичное, неясное, но очертание разбитому сосуду. Кто-то всадил им со слугой по кинжалу в спину. Тот умер, а Ральф чудом выжил. Его хотели убить… Но кто – и почему?

– Еще что заметил? – хрипло спросил Ральф.

– Заметил, что в вещах у вас кто-то рылся, будто искал чего. И не мародер то был, точно. Кошель там валялся, меч оставили, другие вещи, за которые немало монет можно было выручить. Меч ваш и вещи командир забрал, коней тоже. А кошель я себе оставил… на всякий случай, – Джонатан опять усмехнулся. – Так что я трижды ваш должник, сэр.

– Тогда считай, что я тебе уже заплатил за то, что ты сейчас расскажешь, – в ответ усмехнулся Ральф.

– Нас отправили к таверне, где вы живете, – уже с готовностью продолжил Джонатан. – Чтоб выследить и… проучить.

– Ты опять лжешь. Иначе бы вы не вооружились мечами. А говорил, что должник…

– С вами приятно иметь дело, сэр… – усмехнулся Джонатан. – Ну да, убить. Но не убили же!

– Весьма благодарен, – ответно усмехнулся Ральф. – Кто вас нанял?

– Мы работаем на одного человека, позвольте уж его не называть, если оставите мне жизнь – живому нужна жратва. Но я… – он поднял руку, предупреждая гневный жест Перси, – опишу того, кто платил.

– Итак! – нетерпеливо бросил Ральф.

– Джентльмен, богат, знатно одет, кружева, как у француза. Носит приметный перстень со здоровенным синим камнем, гладким, как печать. Светлый волос, глаз острый, видно, что не из робких.

– Если не врешь, глаз твой не менее острый, – оценил Перси описание.

Какой зуб имеет на него сей джентльмен? Перстень, с гладким синим камнем… Ральф видел похожий совсем недавно, у светловолосого сэра Мармадьюка. Мысль о приятеле ударила его, как утром, когда он заметил Скроупа рядом с леди Вуд возле церкви.

– И что же дальше? Вы должны были сообщить ему об успехе вашего дела? – спросил он.

– Нет, не ему, пойти в одно место, там будет ждать его человек, кому и следовало передать все, что достанется от вас… гм, – Джонатан сверкнул глазом на Перси. – Сказано было доставить все, что у вас имеется, – какой-то пакет и кошель с монетами. В нем и наша доля.

– Что ж, не повезло, – Ральф усмехнулся.

– Но не мне, – в ответ усмехнулся Джонатан.

– Трудно спорить с тобой, приятель. Но на разговоры времени больше нет. Собирайся, и идем.

– Куда, сэр?

– Туда, где вас ждут с трофеями. Пока займись своими приятелями и жди меня, – отрезал Перси. – А вы, Потингтон, помогите мне сделать перевязку.

Джонатан, пошатываясь, встал и, постояв, чтобы обрести равновесие, начал медленно, но верно вытаскивать тела убитых во двор. Ральф оторвал рукав рубашки и располосовал его. Потингтон принялся довольно умело бинтовать кровоточащую рану.

– Чем же вы так разгневали того молодчика, что он послал бандитов по вашему следу? – тихо спросил он, зажимая рану куском ткани. – Не хочу лезть в ваши дела, сэр, но мне кажется, что этот Джонатан говорит о человеке, которого я знаю…

– Кто же это? – спросил Ральф, догадываясь, чье имя сейчас прозвучит.

– Того человека сегодня утром вы, верно, видели у церкви. Сэр Мармадьюк Скроуп, он носит перстень с плоским синим камнем, такие вроде зовутся сапфирами, я в камнях не силен. Очень большой, в оправе с зубцами. Да и волосы у него светлые, а душа черная. Он… – Потингтон на мгновение замолчал, словно запнулся. – Он частый гость в доме, где живет моя леди.

– Частый гость, значит…

Ральф невольно вспомнил, как по-хозяйски Скроуп взял под руку Мод.

«Часто ходит в дом, водит ее на мессу… Что еще?»

– Отчего вы сказали о его черной душе, Джон? – спросил он, с трудом сдерживая вскипающую ярость.

– Леди рассказала вам, что была ранена? – вопросом на вопрос ответил джентри.

– Да, сказала, что ее случайно задел кинжалом вор у церкви Паттенс.

– Я был с миледи. Шел впереди, расчищал ей дорогу – во дворе было много народу после обедни. Я не понял сначала, в чем дело. Там мальчишка какой-то под ногами путался, толкнул ее. Это-то миледи и спасло. Кто-то хотел всадить ей в спину кинжал, но от толчка миледи отпрянула в сторону, оттого удар попал в бок. Все считают, что вор шнырял в толпе и нечаянно порезал миледи ножом. Но думаю, то не было случайностью. Лезвие прошло насквозь и торчало наружу на добрых пять дюймов. Попади оно правее на дюйм, удар был бы смертельным.

Ральф похолодел:

– А что за кинжал?

– Добротный, дорогой, слишком хорош для простого воришки. Не знаю, что и думать, – Потингтон покачал головой. – Надеялся, что ее с кем-то перепутали в толпе. Но теперь мне кажется, дело не обошлось без этого человека.

– Какого человека? Мужа? – вырвалось у Ральфа.

Против Мод существует заговор, и Перси упорно склонялся к мысли, что ее муж играл в этом не последнюю роль. «С женами становится опасно иметь дело, впрочем, от женщин всегда можно ожидать каких-то неожиданностей». Философ бы заметил прореху в его рассуждениях – ведь в случае с его возлюбленной опасности скорее подстерегали ее, но, как мужчина, который всегда прав, Перси не стал учитывать сей изъян.

– Мужа? – удивился Потингтон. – Ничего не могу сказать о муже, плохо его знаю. Говорю о другом, о Скроупе.

– О Скроупе?!

– Да. Он был там, когда ранили леди. Именно он подхватил ее и донес до кареты. Я и прежде недоумевал, почему он тотчас оказался рядом, а сейчас думаю, что это было не случайно.

Он замолчал, о чем-то задумавшись.

Перси слушал размышления Потингтона, опять пытаясь собрать осколки головоломки, количество которых увеличивалось на глазах. Таинственный муж Мод, покушения, нападения, Скроуп, отчего-то желающий уничтожить леди Вуд и его, Перси…

– Вашей леди грозит опасность, и удар кинжала был не случаен, – пробормотал он.

– Как и в случае с вами, сэр, – сказал Потингтон. – Значит, вы согласны с моими подозрениями?

– Да, и у меня есть на то веские причины. Охраняйте леди.

– Я глаз с нее не спускаю, сэр, – заверил его Потингтон. – А дороги… Нападение под Кембриджем?! Вы думаете?.. Но зачем?

– Зачем? А земля? Наследство? Семейная тайна? – задумчиво произнес Перси. – Кто знает… Кстати, для чего вам потребовался дом?

– Леди попросила посмотреть жилье, – уклончиво ответил Потингтон. – То ли купить дом в Лондоне хотят, то ли еще что…

– Ничего пока не говорите леди. Ни слова. Доверьтесь мне, – сказал Перси.

Джентри нравился Ральфу своей основательностью, сдержанностью, умением больше молчать, чем говорить, но более всего он был нужен как человек, близкий к леди Вуд.

Покончив с перевязкой, Ральф и Потингтон навели порядок в доме, присыпав соломой пятна крови, а затем помогли Джонатану уложить тела на лошадь одного из погибших. Улучив момент, когда снаружи не было прохожих, они выехали со двора, отправив коня с убитыми разбойниками в одну сторону, сами повернули в другую и быстро исчезли в переплетении городских улочек.

Ночью прошел дождь, утро следующего дня было пасмурно и зябко, но в сердце Мод сияло солнце. Оно согревало ее изнутри воспоминаниями о поцелуях Кардоне, словах, что шептал он, обнимая ее. Мод чувствовала себя до невозможности счастливой, и то, что еще вчера печалило и пугало ее, нынче казалось пустыми страхами. Ведь теперь она была не одна, с ней был Кардоне, способный разрешить все ее трудности. Он защитит ее от Скроупа, придумает, как выручить отца, – и спасет его! Мысль о муже, который разыскивал ее где-то на севере, промелькнула и исчезла, как прожужжавшая над ухом и улетевшая прочь досадливая муха. Мод настолько привыкла к вечному отсутствию мужа, что не могла представить его воочию, человеком из плоти и крови. Сэр Ральф Перси – лишь имя, слово, и ничего за ним.

Предположения Кардоне, что кто-то пытается ее убить, в свете дня и вовсе показались нелепыми и с легкостью были отброшены ею прочь. Слишком незначительна, неприметна была она, Мод Бальмер, и некому было желать ее смерти и от того получить хоть какую выгоду.

После утренней трапезы Мод посидела за рукоделием в обществе Джоанны и Агнесс, и даже болтовня компаньонки не раздражала ее. Наверху, в спальне, стояли упакованные сундуки, все было готово к переезду из Картер-хаус, а время, медленно придвигаясь к полудню, приближало свидание с Кардоне. Все же нетерпение одержало верх, и Мод велела седлать лошадей, предпочитая прогулку верхом прозябанию в доме. Визит к барристеру продолжал выглядеть весомым предлогом, и даже любопытная Агнесс не рискнула намекнуть на вдруг участившиеся к нему поездки.

Едва Мод и Потингтон выехали в город, как стал накрапывать дождь, мелкий, но колкий и холодный. Неторопливая прогулка по городу при такой погоде не могла принести удовольствия, а ехать к Кардоне, по подсчетам Мод, было еще рано. Дом мистера Ламлея находился неподалеку, и можно было узнать, нет ли новостей в деле сэра Уильяма.

Новостей о сэре Уильяме не было, но барристер ошеломил ее другой, неожиданной.

– Вчера ко мне заходил ваш муж, миледи.

– Мой муж?!

Стоявший позади Мод Потингтон чуть слышно вздохнул.

– Джентльмен назвался сэром Ральфом Перси, – мистер Ламлей радостно хихикнул. – Он спрашивал адрес в городе, по которому вас можно найти. И говорил о вас, как о своей жене. Amantes amentes![109]

Ее муж в Лондоне! Ищет ее – уже нашел! Мод застыла, глядя на Ламлея и не видя его.

– Леди Перси! – адвокат поерзал, похлопал по столу, привлекая ее внимание. – Сэр Ральф сообщил мне, что был в отъезде…

– Да-да, он… Он был на севере, должно быть, только приехал в Лондон…

Мистер Ламлей будто бы удовлетворился ее ответом, словно ему не раз приходилось встречать мужей, осведомляющихся у него о местожительстве своих жен.

– Вы… вы сказали ему, где я остановилась? – спросила Мод.

Сэр Ральф был здесь накануне, но в доме Стрейнджвея до сих пор не появился. Видимо, он так же не спешил увидеться с женой, как и она – с мужем. Мысль, что, возможно, в этот момент, когда она сидит у адвоката, сэр Ральф ожидает ее в зале дома на Картер-хаус, привела Мод в отчаяние.

– Пфррр… – тем временем фыркнул адвокат. – Pacta tertiis nec nocent nec prosunt, что гласит: действие договоров не распространяется на третьи стороны. Мне надо получить от вас подтверждение… – он подался к Мод через стол и, понизив голос, пояснил: – Муж, разумеется, не может являться третьим лишним, так сказать, но я не мог отправить его к вам без вашего на то разрешения. Ведь вы первой стали моим клиентом, а не он. Хе-хе…

Мистер Ламлей, довольный собой, откинулся на спинку кресла.

– Мне сообщить ему, где вы обитаете? – спросил он.

– А вы ему еще не сказали?! – воскликнула Мод.

– Увы, – мистер Ламлей развел руками. – Как выяснилось, ваш адрес знает только мой помощник, а как раз вчера – по чистой случайности, – барристер издал смешок, – его здесь не оказалось. Ваш муж собирался заехать ко мне сегодня по этому поводу… Я могу направить его к вам?

Мод удрученно кивнула. Солнце, было поселившееся в ее душе, мигнуло и погасло. Счастье оказалось слишком кратким, короче, чем она надеялась. Ей следовало сейчас вернуться в Картер-хаус, ждать мужа и забыть о Кардоне. Навсегда.

Омраченная собственными невеселыми мыслями, она вполуха слушала мистера Ламлея, который заговорил о каком-то адвокате:

– …и мистер Боуз сказал, что сэр Ральф ни словом не упомянул о втором барристере, то есть обо мне… Имея pia desideria[110], так сказать…

– Простите, кто такой мистер Боуз?

– Я вам говорил, что кто-то еще занимается делом вашего отца, – терпеливо повторил мистер Ламлей. – Так вот выяснилось, что это мистер Боуз, и нанял его сэр Ральф, не подозревая, видимо, что и вы примете в том участие. Сэр Ральф не возражает, если мы с Боузом будем действовать совместно. Надеюсь, что и вы…

– Да-да, конечно, – рассеянно ответила Мод и стала вставать. Ей нужно было срочно выйти на свежий воздух.

– Alea jacta est![111] – Мистер Ламлей, словно устав сидеть, мгновенно подскочил и проводил клиентку до дверей.

– Я поговорю с сэром Ральфом. Мы обсудим, – неуверенно добавила Мод, прощаясь с адвокатом, не представляя, как пройдет этот – и скорый – разговор с мужем. Будет ли он слушать, одобрит ли ее действия или, напротив, рассердится на своеволие? В любом случае для нее отныне все было кончено.

Опираясь на руку Потингтона, Мод будто во сне вышла на улицу. Она стояла, подняв голову к небу, не ощущая на лице холодных колючек дождя.

– Садитесь на лошадь. – Потингтон встряхнул ее, подсадил на кобылу. Сам вскочил в седло.

– Едем домой, миледи?

– Нет, – вдруг очнулась она. – К Кардоне!

Последний раз – она имела право на эту последнюю встречу с ним.

Она подняла арабку в галоп, спеша к своему возлюбленному, не желая терять ни мгновения от оставшегося у нее времени до встречи с мужем, которому она должна была принадлежать душой и телом, уже отданными другому.

Лошади скакали по опустевшим из-за дождя улицам города, то звонко цокая по булыжнику, то хлюпая по лужам. Мод вспомнила, как деревенские девушки гадали, к праздникам собирая в букеты цветы. И в такт перестуку копыт она повторяла, как молитву:

– Один для скорби, другой для веселья, третий для девушки, четвертый для парня, пятый для серебра, шестой для золота, седьмой для секрета, который никогда не расскажут, восьмой для любви, которой не будет конца…

Ральф так и не отправил Бертуччо к барристеру за адресом леди Перси, пребывание которой в городе обнаружилось столь некстати. Жена никуда не денется, и если он навестит ее завтра, а то и через пару дней – это ничего не изменит. Куда более Перси беспокоили иные дела и другой человек: нападение в доме, убийство стряпчего и сэр Мармадьюк Скроуп, друг и соратник, вдруг превратившийся во врага.

Кроме того, Ральфу нужно было решить, куда он поселит свою жену после встречи – он не желал селиться у ее родственников. Привозить ее сюда, в этот дом, он не собирался. Во-первых, он снял его для Мод, а во-вторых, дом ему нравился, но вряд ли понравится леди Перси: маленький и невзрачный, он был расположен на тихой улице, где с давних пор селились молочники; скрытый от любопытных глаз молочной лавкой и деревьями, которые не часто встречались в Лондоне. Ральф решил оставить этот дом для свиданий с Мод, а для жены подыскать другой, побогаче – пусть наслаждается роскошью, но не мужем.

Бертуччо был послан нанять кухарку и служанку, которых нашел поблизости, в той же молочной лавке, – добродушного вида пожилую толстушку и двух ее внуков-подростков. Семейство после короткого разговора с Перси, было принято на службу. Мистрис Хилл, как она назвала себя, сразу захлопотала по хозяйству: навела порядок на кухне и в двух комнатах, одну из которых Перси выбрал себе под кабинет, а вторую – под спальню; поставила тесто для хлеба и пирогов, насадила на вертел баранью ногу, нажарила цыплят и рыбы, замесила пудинг и марципаны, нещадно гоняя Оливу и своих внуков то в лавки за мясом, овощами и специями, то к колодцу за водой, то за свежей соломой и полотном для простыней.

Ральф сидел в ожидании, повернув к огню вновь занывшую спину, когда с улицы раздался характерный скрип ворот и лязг подков по брусчатке возле дома. Он шагнул к окну. Прыткий Бертуччо уже стоял возле арабки, намереваясь помочь гостье сойти с лошади. Перси, забыв о спине, бросился вниз, выскочил на улицу, подхватил Мод на руки, понес в дом. Она обвила тонкими руками его шею, накидка ее была влажной от дождя, капюшон скрывал лицо, и он с трудом удержался, чтобы не откинуть тонкую ткань, увидеть ее глаза, серые, как зимнее небо над океаном. Его закачало от ощущения легкой тяжести ее тела, доверчиво прильнувшего к нему, земля поплыла под ногами, словно он стоял на палубе корабля. Отчего так волнует его эта маленькая леди?

«Она здесь, и она моя, и принадлежит только мне! И будет принадлежать!» – лихорадочно крутилось у него в голове, когда он внес Мод в приготовленную для нее комнату, отпустил, снял с нее почти насквозь промокшую накидку.

– Садись сюда, Мод! – Ральф подвинул тяжелое кресло ближе к растопленному камину и к низкому столу, где стояли кувшин с вином, блюда с пирогом и марципанами.

Она села, расправив складки широкой юбки гауна, протянула руки к огню, чинная, тонкая, суровая. Лицо ее казалось очень бледным, во взгляде застыла горечь, или то было что-то иное, что заставляло его гарцевать вокруг нее, всматриваясь с тревогой в ставшие столь близкими черты, заметить тени, синевой лежащие под глазами. Или это тени от мерцания огня в камине?

– Ты печалишься, cara?[112] – спросил он.

Налил вина, заставил выпить, чтобы она быстрее согрелась, и уселся у ног Мод, взял ее руки в свои.

– Расскажи, что тебя беспокоит, – сказал Ральф и дотронулся губами до ее ладоней. – Ты что-то скрываешь, не говоришь мне всего.

Она покачала головой, отвела взгляд.

«Что-то скрывает, чего-то боится, – сделал он вывод, – и не доверяет мне».

– Что ж, если не хочешь говорить, не говори. Только помни, что я готов помочь тебе, потому что…

Ральф застрял на причине: потому что я желаю тебя и хочу, чтобы ты была со мной в радости и горе… потому что хочу, чтобы ты отдала мне свои тайны. Проклятье, что за упрямая женщина!

– Tu sei testardа come un asino[113], Мод, – вдруг вскипев, сказал он на языке Бертуччо.

«Ты дьявольски упряма, но ты так желанна!»

– Упрямая ослица? – переспросила она.

– Ты знаешь латынь? – Ральф не сдержал удивления.

– Немного, – она слабо улыбнулась, и он был готов все отдать за эту улыбку.

Мод поняла про ослицу, но не рассердилась – наоборот, что-то проснулось в ней, словно толкнуло изнутри, зажигая блеск в глазах. Он взял кубок со стола, наполнил вином, отпил и протянул ей, словно совершая языческий ритуал. Она молча приняла кубок, сделала глоток, рубиновая капля вина осталась на уголке губ, и она слизнула ее языком, смешно, по-детски. Вино, любовный напиток, близость возлюбленной ударили ему в голову, и, поддаваясь пожирающему нутро огню, он обнял ее колени, сминая жесткую ткань гауна.

– Я не упрямая, просто… просто… – она запнулась, робко дотронулась до его щеки, но тут же отдернула руку, будто испугалась собственной смелости.

– Вы действительно хотите помочь мне?

Пальцы ее дрожали, когда она сжала его руку.

– Ты до сих пор не поняла, что именно этого я и хочу? Всем сердцем… милая.

И когда он так называл женщину?

Кардоне предлагал ей свою помощь, и Мод не раз о том мечтала. Но что сможет он сделать? Избавить от мужа? Вызволить отца из Тауэра? Невозможно разобраться с делами, где храбрость и ловкость бессильны, подумала она, но не в силах больше держать в себе свои горькие тайны, повинуясь отчаянному желанию поделиться своими невзгодами и страхами, сжала руку Кардоне так, будто боялась упасть, и прошептала:

– Я расскажу.

– Я слушаю, – ответил он.

Мысли ее заметались, словно их выпустили из клетки на свободу, с которой они не знали, что делать. С чего начать? С отца? С того, что нежданно-негаданно в городе объявился ее муж и отныне они с Кардоне не смогут видеться? Но вместо этого она заговорила о Скроупе – так показалось проще.

– Один джентльмен… – начала Мод, все не решаясь назвать имя. – Этот джентльмен хочет жениться на мне…

Сказала и сразу поняла, как это глупо выглядит со стороны – замужняя женщина боится, что на ней кто-то женится.

– Он требует, чтобы я согласилась на аннулирование брака, вернее, он сам хочет его аннулировать, – эти слова прозвучали еще глупее, как и те, что она добавила упавшим голосом: – У него холодные глаза…

– Что-о-о? – рявкнул Кардоне, сжав ее колени так, что она ойкнула – он явно не рассчитал силу своих рук и продолжил, уже не рассчитывая силу своих слов: – Жениться? Аннулировать брак? Твой муж не способен быть мужем, а какой-то мерзавец с холодными глазами возжелал жениться на тебе? Проклятье, diablo! Это я женюсь на тебе, увезу тебя отсюда, сейчас же, прочь, во Францию, в Америку, подальше от негодяев и убийц! Ты поедешь со мной!

– С вами?! – ахнула Мод.

То, что он сказал, было так неожиданно и так… прекрасно! Она чуть не задохнулась от переполнившего ее восторга. Неужели он тоже любит ее?! Уехать с ним, стать его женой, забыть, как о страшном сне, о сэре Мармадьюке, муже…

«Отец! – тотчас вспомнила она. – Как оставить отца?!»

И враз сникла, потухла, опустила голову.

– Я не могу! – простонала она, глаза ее налились слезами.

Ральф пропустил ее «не могу» мимо ушей, поймав его лишь позже, но сейчас он не стал больше ждать, дабы упрочить свои права, ухватить, не отпустить сияние ее глаз и порыв ее тела. Он подхватил ее за талию, забыв о ране, она охнула, но подалась к нему, и он прижал ее к себе, обняв, покрывая поцелуями ее горящие щеки и губы со вкусом вина. Чепец полетел на пол, он взлохматил ее волосы, ломая прическу, пальцы уцепились за шнуровку платья…

– Отчего же ты не можешь?

– Не могу, потому что… все очень сложно, – прерывисто пробормотала Мод, не в силах оторваться от него, стремясь прижаться к нему еще сильнее и… никогда не покидать его объятий. Она уткнулась лицом в родную ямочку на его плече, словно пытаясь избежать ответов на вопросы, которые возвращали ее туда, куда вскоре придется вернуться.

Ральф готов был обнимать ее хоть до утра, но не мог располагать собой и ею так, как бы ему хотелось. Странная судьба – вернуться на родину к своей жене, чтобы спасать и любить чужую.

– И кто таков этот негодяй с холодным взглядом? Кто он, Мод? – спросил он, когда вновь усадил ее в кресло у камина.

– Очень опасный человек, – еле слышно сказала она. – И еще… приехал мой муж…

– Вот как! – воскликнул озадаченный Ральф. – И ты только что узнала об этом? Сюда приехал твой муж, и здесь же находится еще и жених, который намерен аннулировать твой брак! Или аннулировать твоего мужа? Мод, ты невероятно загадочная женщина!

Ящик Пандоры, приоткрывшись, выпускал одну неожиданность за другой. Кажется, еще вчера она утверждала, что муж ее в… Чешире? Она лжет ему, но в чем? И почему? Лжет от страха перед мужем или перед тем, другим, негодяем?

– Он не жених! Как он может быть моим женихом? Просто я боюсь его, он преследует меня, – шепотом, словно ее могли подслушать, добавила она.

– Кто он, Мод?

– Сэр Мармадьюк Скроуп, – выдохнула она.

– Сэр Мармадьюк Скроуп, – повторил Ральф.

Это имя прозвучало для него как гром среди ясного неба, хотя он должен был догадываться, о ком идет речь. Именно он был с Мод у церкви, а Потингтон говорил, что Скроуп часто бывает в их доме. Сэр Мармадьюк, его лучший друг, подсылающий к нему наемных убийц, – волочится за его возлюбленной! Как тесен мир, как невелик остров, как странны и извилисты пути человеческие… И не просто волочится, а угрожает и принуждает к незаконному браку!

Она всполошилась, разволновалась, произнесенное вслух имя испугало ее, словно человек, которого так звали, явился сюда, в эту комнату, сломав уютный полумрак. В камине догорали дрова, и жар дрожал на тлеющих углях.

– Со мной тебе нечего бояться, cara. Но почему твой отец и кузен позволяют ему преследовать тебя?

– Кузен поддерживает его, – она прильнула к Ральфу, стремясь в его объятиях найти убежище от своих страхов. – А отец… Отец ничего не может сделать, и сэр Мармадьюк угрожает мне, если я не соглашусь… Он уверен, что все будет так, как он решил.

– Угрожает? – взревел Ральф. – Пусть выйдет со мной на поединок – навсегда забудет о том, как угрожать, каналья! Отчего этот настырный жених так уверен в своих силах? Погоди… Так поэтому ты ищешь дом? Хочешь от него скрыться?

– Откуда вы знаете? – встрепенулась она.

«Потингтон не рассказал ей о нашей встрече», – одобрительно подумал Ральф.

– Видел вчера твоего арендатора, когда… Неважно… Ты можешь переехать сюда жить, – и, увидев сомнение в ее глазах, добавил: – А сам я переберусь в другое место, но буду навещать тебя, согласна?

Она не ответила, только сжала сильнее его руку.

Он чертыхнулся, вспомнив о ее муже.

– Твой муж… Ты сказала, он приехал в город…

Он не мог произнести это вслух: «Твой муж должен избавить тебя от наглеца, вызвав его на поединок и разрубив пополам в честном бою», не мог, потому что ему хотелось разрубить пополам не только друга Мармадьюка, но и загадочного мужа, которого ни во что не ставил ее ухажер. Было во всей этой истории что-то странное.

– Что это за муж? – наконец прохрипел он, справившись с гневом.

Мод выскользнула из его объятий, привычным жестом пригладила волосы.

– Мой муж – никчемный, ненадежный человек, – отвернувшись к огню, с горечью сказала она. – Я ему не нужна. Он бросил меня, не интересуясь моей жизнью. Он приехал сюда, в Лондон, но я не знаю, чего от него ожидать… – Голос ее дрогнул. – Может быть, при нем Скроуп и оставит меня в покое, но вряд ли я могу рассчитывать на заботу или помощь.

Отчего-то Ральфа не порадовал такой отзыв о муже, хотя все, что он знал о Мод, подтверждало это мнение. Она действительно была не нужна Вуду, ему не нужно было то, чего вожделеет каждый мужчина, желающий продлить свой род и обрести семейные радости, он дал жене необъяснимую свободу и, кажется, на самом деле равнодушен к ее горестям. Ее муж настолько слаб, что другой мужчина добивается его жены, уверенный, что сумеет ее заполучить. Забрать ее, подумал Ральф, увезти во Францию, на берег Средиземного моря, в Америку, прочь отсюда, туда, где они будут свободны. Только дождаться суда над тестем и сделать для него все, что в его, Ральфа, силах, – а если приговор будет суров, заплатить палачу, чтобы топор был наточен лучшим образом. Аннулировать свой брак, оставить жену и увезти сероглазую леди – мир велик, им найдется место. Но он обещал сэру Уильяму заботиться о его дочери…

Он плеснул вина в кубки, выпил сам, протянул кубок Мод, сказал:

– Не повезло тебе с мужем.

Он бы не позволил своей жене разъезжать по всей стране, хотя… его жена именно этим и занимается, не спрашивая его разрешения. Злодейка фортуна фламандской петлей[114] связала его с двумя женщинами, и теперь он не знал, как развязать этот узел. Ральф привлек к себе Мод, думая, что пока можно развязать шнуровку на ее платье.

– Ведь ты бы уехала со мной? – шепотом спросил он, целуя нежный шелк ее щеки и чувствуя соль на губах от ее слез. – О, женщина, она опять плачет! Я бы сделал все, чтобы ты смеялась! Как ты смеешься, Мод? Как улыбаешься?

Он стер ладонями слезы с ее щек, думая, что его руки так грубы, что поцарапают ее кожу. Тонкая голубая пульсирующая жилка на шее, пальцы двигались дальше, под ворот платья, нащупали тонкий шнурок, второй, третий. Ральф вытянул на свет божий сначала маленький серебряный крест, затем свой амулет, тот, который она швырнула в негодовании на дорогу, а потом подняла. Последним в ладонь лег кулон – большой изумруд, оправленный в золото.

– Ты боишься нарушить обеты? Преступить закон? Мир огромен, Мод, огромен! – продолжил он, глядя на изумруд.

– Нет, не из-за мужа, он для меня ничего не значит, – сказала она и, помолчав, добавила: – Из-за отца. Он арестован по обвинению в государственной измене и сейчас находится в заключении, в Тауэре, в ожидании суда. Я не могу оставить его!

Ральф смотрел на изумруд, лежащий на его ладони, необычно крупный, прозрачный, темно-зеленый с маленьким желтоватым пятнышком в форме звезды с одним неверно вытянутым лучом. «Этот изъян делает камень еще дороже», – вспомнил он слова ювелира из Амстердама, что оценивал драгоценности, доставшиеся дерзким мореплавателям после абордажа испанской каракки. Странным образом изумруд один в один походил на тот самый камень, который он отправил леди Перси в знак того, что не забывает о своей семье. «Второго такого не найдешь», – сказал тогда ювелир, любуясь его необычно яркой окраской и прозрачностью. Ральф сжал кулон и услышал слова Мод. Она с тревогой смотрела на него.

– Твой отец? В Тауэре? – переспросил он, разжимая руку. Украшение скользнуло на бархатистую ткань платья. Отец в Тауэре, изумруд, как две капли воды похожий на тот, что Ральф послал леди Перси, загадочный муж, оставивший жену невинной, ее скрытность, путешествие в Лондон из Линкольншира…

Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Сэр Ральф Перси был человеком храбрым, умел смотреть опасностям в лицо, мог одним ударом меча отправить человека к праотцам, управлять судном в бурном океане и поладить с дикарями на далеких землях, но такого с ним не могло случиться.

– Мод, откуда у тебя этот камень?

«Камень?! О чем он?!» – Мод в недоумении покосилась на изумруд и похолодела. Она уже сталкивалась с тем, что люди предпочитают не вмешиваться, услышав об ее отце-узнике. Неужели и Кардоне испугался, потому и заговорил о камне, не желая быть связанным с дочерью обвиняемого?

На лице его было странное выражение, будто он увидел ее впервые. Мод оперлась на ручку кресла, поднялась на ноги, выпрямилась.

– Не беспокойтесь, сэр! Я более не стану обременять вас своими заботами.

Ральф пропустил мимо ушей ее гордое «не стану обременять» и, глядя ей в лицо – как она хороша в гневе! – схватил и сжал ее руку, помня, что она предпочитает бежать, если чувствует обиду.

– Ответь мне, откуда у тебя этот изумруд?

– Какое это имеет значение?!

– Откуда у тебя этот изумруд, Мод? – повторил он. – Скажи мне!

Она, помедлив, ответила:

– Его подарил мне муж.

Ральф вскочил на ноги, навис над нею, не в силах поверить в происходящее.

– Леди Вуд… Значит, твое имя леди Вуд? Твой отец в Тауэре, ты покинула свое поместье около месяца назад, чтобы помочь ему. Вот почему ты была так скрытна, и вот что толкнуло тебя на эту поездку! Как твое имя, Мод?

– Вы знаете мое имя! – Она попыталась высвободиться. – И не смейте обвинять меня в скрытности! Или, вы считаете, мне следовало делиться своими невзгодами с каждым встречным?

– С каждым встречным?!

Ральф поймал ее, перехватив за талию, притянул к себе, резко, не рассчитывая силу. Он кипел, словно смола в котле.

– Я не каждый встречный, и если чертовка-фортуна не сыграла со мной злую шутку, клянусь, я преподнесу ей все дары, какие она сможет унести в руках, или меня зовут не Ральф Перси!

– Ральф Перси?!

Она застыла, уставилась на него распахнутыми от потрясения и неверия глазами.

– Вас зовут Кардоне!

– Кардоне – мое прозвище, имя, которое я взял себе во время странствий. Я родился в Нортумберленде, вторым сыном пятого графа Нортумберлендского. Сэр Ральф Перси, позвольте представиться, миледи!

Она побледнела, обмякла в его руках.

– Имя! – прохрипел он. – Скажи мне свое имя!

Повисла напряженная, мучительная пауза. Она сглотнула, будто ей что-то мешало говорить – то ли его напор, хватка или его слова, повисшие меж ними, и прошептала чуть слышно:

– Мод, дочь сэра Уильяма Бальмера. Леди Перси.

Ральф шумно выдохнул, осознав, что не дышал в ожидании ее ответа, словно от того зависела его жизнь.

Мод Бальмер, леди Перси!

Он отпустил ее, притихшую, усадил в кресло, сам размашисто зашагал по комнате, чтобы унять закипевшую в жилах, застучавшую в висках кровь, потрясенный тем, что произошло. Это неожиданное открытие обрушилось на него, словно тот ливень, что вымочил их насквозь в Кембридже. Вымочил насквозь и отдал ее в его объятия. В объятия Кардоне…

Сомневаться не было никакого смысла, случилось то, что случилось. Искать и не находить свою жену, уже встретив ее на ночной дороге и лишив невинности! О, diablo! Встретить и соблазнить собственную жену! Она отдалась ему, не зная, что он ее муж! Отдалась незнакомцу, не задумываясь, упала в его объятия, поправ все законы! Эта мысль обожгла его, словно в открытую рану вонзили и повернули острый клинок.

Ральф подскочил к столу, залпом выпил полный кубок вина, посмотрел на Мод, встретил взгляд тревожных, казавшихся совсем темными, как ночное море, глаз.

– Разрази меня гром, ты моя жена!

Кровь отхлынула от лица Мод. Прежде ей не приходило в голову сравнивать те случайные совпадения, которые она увидела теперь, после слов Кардоне. Он, как и ее муж, путешествовал по дальним странам, недавно вернулся в Англию, ехал в Лондон с севера, где, по словам ее отца, побывал и сэр Ральф Перси, прежде чем объявился в городе. Объявился как раз в то же время, когда Кардоне привез ее сюда.

Из всех мужчин, путешествующих в те дни по дорогам Англии, тот единственный, с кем свел ее случай, к кому она воспылала греховными чувствами, доверилась, переступив границы и презрев обеты, оказался давно утерянным мужем?! Она не могла, боялась в это поверить. Этого просто не могло быть, потому что так не бывает!

Потрясение Мод сменилось настороженностью. Он мог узнать ее настоящее имя – от болтливой компаньонки или ненароком проговорившихся слуг – и выдать себя за сэра Ральфа… Но зачем?!

– Теперь вы называете себя Ральфом Перси, сэр, но сможете ли вы это доказать? – спросила она.

– Доказать? – он был ошеломлен. – Доказать?! Разрази меня гром!

Ральф замолчал, потрясенный мыслью, что должен доказывать собственной жене и собственной любовнице, что он есть он, а не другой человек. Он подошел к ней, сжал за плечи, чуть ли не приподняв над креслом.

– Мы венчались в церкви Эйдона, в июле двадцать третьего года. Ты была маленькой девочкой и расплакалась, когда отец подвел тебя ко мне. Кто-то, не помню кто, сунул тебе игрушку, шарик на длинной веревке… Diablo, я не должен доказывать, что я – это я, тем более женщине, собственной жене, которую искал по всей стране! Я Ральф Перси, разрази меня гром, а ты – моя жена, Мод, леди Перси!

– Вы меня искали? – будто эхом отозвалась она.

– Искал ли я тебя? – переспросил он, обнимая ее. – Искал по всей Англии, даже принял твою кузину за тебя… Искал жену, а нашел тебя, Мод, тигрица моя…

– Приняли кузину за меня?!

Она еще не верила? Забывшись, Ральф опять чертыхнулся.

– Да, твою кузину в Саттоне. Смит, мажордом Боскома, сказал, что ты уехала к тетке в Дарем. Я поехал туда, но тебя там не оказалось. Леди Кроун решила, что ты отправилась к какой-то кузине в Шропшир…

– К леди Элис?

– Да, в Стрэттон.

– У твоего дяди… – Ральф напрягся и вспомнил имя, – у сэра Уолтера случился приступ подагры, а Мэг… нет, Мадди! Мадди приехала за ним ухаживать. Как уверяла твоя тетя, сэр Уолтер прекрасно засыпает под ее нравоучения.

Мод слабо улыбнулась:

– Но почему вы приняли Мадди за свою жену… за меня?

– Я был уверен, что моя жена в Саттоне, и когда в зал вошла молодая женщина, решил, что она и есть леди Перси. Впрочем, меня быстро в том разубедили, – сказал Ральф. – Если ты еще сомневаешься, что я твой муж, у меня есть перстень, который дал мне сэр Уильям как пропуск в Боском.

– Не сомневаюсь, – после паузы ответила она, но голос еще звучал неуверенно. – Как я могу сомневаться?! Просто… Просто я не могу в это поверить!

– Раковины! – воскликнул Ральф. – Кроме изумруда и жемчуга, я прислал тебе в подарок морские раковины!

– Святая Дева Мария, – прошептала она и всхлипнула. – Это вы! А я так не хотела, так боялась вашего приезда! Приезда сэра Ральфа, – уточнила она. – Не знала, что за человек мой муж и как он отнесется ко мне. И думала, что сегодня в последний раз вижу вас…

Ральф улыбнулся, провел ладонью по ее щеке, впервые за многие дни он почувствовал себя дома, почти дома. О, прекрасная чертовка-фортуна, я буду делить постель с женой, которая так желанна! Любима…

– Радость моя, – сказал он, не умея найти слова. – Ты боялась встречи с мужем. Сэр Уильям, он встретил меня… неласково, да и был прав.

– Вы ему понравились. Он вас так расхваливал!

– Твой отец очень мужественный человек, Мод, как и ты, ринувшаяся ему на помощь. Моя жена оказалась отважной женщиной, но больше тебе не нужно рисковать. Я сам займусь делом сэра Уильяма, и отныне ты находишься под моей защитой. Теперь ты будешь жить в доме своего мужа, леди Перси, и никто не посмеет тебя обидеть! Иди ко мне, Мод, жена… – Это было все, чего он хотел. Петля фламандского узла развязалась, выпустив его на свободу. И шепнул:

– Ты можешь любить своего мужа, как тебе захочется…

Он зашнуровывал платье Мод, слушая, как она сокрушается по поводу его раны на бедре.

Объятия на ковре у камина, уже не сдерживаемые ни его осторожностью, ни ее страхом грехопадения, короткий сон, пробуждение, смазанные и перевязанные нежными руками раны, грубые пальцы, ловко шнурующие платье, ворчание жены на израненного мужа, вечно вступающего в драку, – семейная идиллия. Он наклонился, поцеловал ее туда, где возле левого уха билась тонкая жилка.

– Ты ворчунья, Мод, маленькая ворчунья… Досталась же мне такая жена.

Он все время спотыкался на слове «жена», не мог собрать воедино леди Вуд и леди Перси.

– Отчего ты назвалась чужим именем? Боялась меня?

– Немного боялась, – призналась она. – Ведь я не знала тогда, что вы за человек. Решила не испытывать судьбу – вдруг вы что-то слышали об аресте сэра Уильяма и… не захотели бы сопровождать его дочь. Поэтому назвалась леди Вуд.

«И под этим именем изменила мужу…» – засвербела в мозгу ревнивая мысль.

Он слишком сильно потянул шнуровку, Мод ойкнула.

– Теперь у тебя есть защита, тебе больше нечего бояться, – Ральф поцеловал ее в шею в знак извинения.

«Хотя опасность как была, так и остается, – подумал он. – И удар кинжалом лишь чудом прошел вскользь, будь он чуть выше и точнее, я бы остался вдовцом».

Он скрипнул зубами от этой мысли и снова прижался губами к нежной коже… жены. Шнуровка упорно не поддавалась…

Мод пребывала в удивительном состоянии, пока он шнуровал ее платья. Было так чудесно оказаться женой любимого мужчины и чувствовать себя под его защитой… Ей еще трудно и непривычно было воспринимать Кардоне как сэра Ральфа Перси, появления которого она когда-то ожидала с нетерпением, а в последние дни – со страхом и отчаянием, но лучшего мужа она бы не желала. Как жаль, что он сразу не назвал свое настоящее имя – скольких мучений и переживаний она тогда бы избежала.

– Почему вы представились как Кардоне? Вам-то нечего было бояться, – сказала Мод.

– Так обращались ко мне долгие годы, – ответил он. – По привычке этим прозвищем я назвался встретившейся даме, только и всего. И не стану сопротивляться, если ты станешь называть меня Кардоне, cara.

Сэр Ральф предпочитал скрывать свое имя, заводя знакомства с леди? Или только с теми леди, с которыми намеревался это знакомство продолжить? Эти мысли неприятно ее кольнули, как и осознание того, что он изменил ей со случайной попутчицей.

«И наверняка не в первый раз, – ревниво подумала Мод и через плечо сердито покосилась на своего ветреного мужа. – Едва расставшись со мной, он отправился искать свою жену и, не найдя ее, пожелал возобновить знакомство с леди Вуд…»

Правда, она тотчас вспомнила, что и сама изменила мужу, смутилась и вновь возблагодарила небеса, которые в том лесу под Кембриджем свели их вместе.

Мысли ее мужа были странным образом похожи: он думал о том, как невероятно сложились события – ведь назови он свое собственное имя, и все было бы иначе. Но как иначе?

Отбросив сомнения, Ральф занялся делами насущными – налил вино в кубки, усадил Мод за стол. Он страшно проголодался, словно не ел со вчерашнего дня. Щедро наполнив ее тарелку остывшими, но весьма аппетитными закусками, он не забыл и о себе.

– Ешь, пей, Мод. Завтра мы устроим пир, у меня отличная кухарка.

Ральф опустошил кубок, закусил добрыми ломтями вареного мяса, наблюдая, как она разглядывает пирог, так и не решаясь заняться им, и, словно птичка, отпивает вино. Он вспомнил девочку, сжавшую в кулаке игрушку, – за годы странствий он редко думал о своем венчании и о жене, как о живой женщине, забыл, выбросил, словно ненужную вещь, к которой вернется когда-нибудь, если так пожелает фортуна. Теперь она сидела перед ним, женщина, еще не остывшая от его объятий, прекрасная, упрямая его возлюбленная, чудом спасенная. Он впервые в жизни ощутил себя покровителем, спасителем, мужем. Он не был поэтом и философом, сэр Ральф Перси, и это ощущение пришло к нему не оформленное в слова, но грело его самолюбие, да и ликующую плоть в придачу.

– Если бы вы сейчас не увидели свой изумруд, – вдруг сказала она, – мы все равно скоро бы выяснили, кем на самом деле приходимся друг другу. Мистер Ламлей сегодня сказал мне, что мой муж в городе и ищет меня.

– Что леди Перси в Лондоне, я узнал вчера, – ответил Ральф, вновь подивившись изощренной насмешке фортуны. – Нанятый мной барристер сообщил, что этим делом занимается еще один законник. Так я вышел на Ламлея, а он сказал о тебе. Мне оставалось только взять у него адрес жены и отправиться по нему.

– И сегодня вы собирались это сделать?

– Должен был, хотя, признаться, у меня не было никакого желания встречаться со своей женой. Некая леди Вуд полностью заняла мои мысли. Мод, я думал о тебе, вспоминал тебя, когда поехал на север, и спешил вернуться сюда, к тебе. И никак не мог понять, что за человек твой муж, почему он предоставил тебе так много свободы.

– А я каждый день отправляла слугу искать в гостиницах сэра Ральфа Перси, – сказала Мод, – хотя не ожидала его скорого появления в Лондоне. Давно ли вы вернулись, сэр?

– Приехал несколько дней назад, устав гоняться по всей стране за призраком жены. Леди Перси оказалась на редкость прыткой особой, умело запутавшей все свои следы. Но, как видишь, я все же нашел ее, – он улыбнулся, – пусть и не там, где рассчитывал.

Встал, подкинул в камин пару поленьев, лежащих у решетки, вернулся на свое место, удобно откинувшись в кресле. Огонь запылал в камине, пожирая подаренную ему пищу.

– Выяснили ли вы, что случилось с вашими землями? – спросила Мод. – Отец сказал, их забрал ваш брат. Имел ли он на то право?

– Брат попытался воспользовался моим отсутствием, арестом сэра Уильяма и лазейкой в законе, чтобы прибрать Корбридж в свои руки. Но просчитался, – усмехнулся Ральф, вспомнив Карнаби, и добавил: – Я выставил людей Нортумберленда со своих земель и…

Он чуть было не проговорился, что, волею случая встретив свою жену на кембриджской дороге, тем заодно лишил графа главного – правовых оснований на захват земель Корбриджа, но вовремя остановился. Мод лучше не знать, что он искал жену не только для того, чтобы взять ее под свою опеку и защитить от опасностей. Ему нужно было консумировать их брак.

– Скажу только, брат мой скорее враг мне, чем друг, как ни скорбно это осознавать.

– Верно, поэтому граф не принял меня в Лондоне, – задумчиво сказала Мод. – И не потрудился сообщить о вашем возвращении в Англию.

– Мое возвращение для него как кость в горле, он предпочел бы видеть меня мертвым, чем живым. Но хватит об этом, – оборвал он себя, увидев испуг в глазах жены. – Не бойся, cara, со мной ему не так просто справиться.

И повторил:

– Ничего не бойся, Мод. И доверься мне. Ведь я…

И опять оборвал себя. Он должен был сказать ей… «Я люблю тебя, Мод, жена моя перед Господом и любовью моей…» Или не должен?

Когда он успел полюбить эту маленькую отважную леди, свою жену? Он вдруг вспомнил о трех соверенах и загаданном желании.

Ральф потер подбородок, собирая мысли. Им нужно было многое прояснить, и он решил, что проще начать с дороги.

– После того как мы расстались с тобой у Мургейта, – голос его охрип от невысказанного.

Он откашлялся, смочил горло вином и сказал:

– Плохо расстались… Ты гневалась на меня. И, вероятно, правильно гневалась. Я был очень зол тогда.

– Но почему? Вы будто хотели меня за что-то наказать, я так и не поняла – за что.

– Вы вели себя достойно, леди Перси, заплатив рыцарю сполна, – сказал он, в упор глядя на жену. – Только я не мог принять той платы и ждал от тебя другого, а ты приняла мои слова о деньгах слишком всерьез.

– А чего вы ждали, сэр? – Она встретила взгляд сэра Ральфа, заволновалась, но не опустила глаза. – Всю дорогу вы твердили о вознаграждении, о том, что плата растет. Могла ли я не заплатить вам? Вы казались… не слишком состоятельным рыцарем, но не взяли деньги и сделали все, чтобы как можно сильнее обидеть меня. Неужели я заслужила те слова?

– Я не хотел платы за… – Ральф застрял на середине фразы, не зная, как объяснить то, что заставило его так грубо оборвать их расставание у ворот. – Я же не знал, что ты моя жена, – ему показалось, что он нашел выход. – И не знал, что моя жена окажется такой красавицей.

– Не знали, что я ваша жена, и сочли возможным столь дерзко обойтись со своей… спутницей?! – Слово «любовница» не успело сорваться с ее языка. Непристойное слово, каким она упорно не хотела себя называть.

– Дерзко? – переспросил он и улыбнулся. – Это моя спутница дерзила мне, но она имела на то полное право, и я готов на коленях просить прощения за свою дерзость, леди Перси! Мои колени и… все прочее в твоем распоряжении, cara!

Его улыбка обескуражила ее, да и разговор на эту тему был опасным для них обоих.

– Пожалуй, на таких условиях мне придется вас простить, сэр, – она улыбнулась ему в ответ.

Ральф блаженствовал, любуясь женой. О, если бы не дело сэра Уильяма, не завуалированный приказ короля остаться в Лондоне и не волнения паломников на севере, он бы увез ее в Корбридж, в Нортумберленд, где «вязы и дубы…», прямо сегодня, не откладывая и не раздумывая.

– Тебе только это и остается, – сказал он. – Простить.

Простить ее за то, что она приняла объятия Кардоне и оказалась неверна сэру Ральфу Перси. Он гнал эту мысль, а она упрямо возвращалась, не давая покоя. Простить его за тринадцать лет скитаний, за ее жизнь то ли жены, то ли вдовы. Клубок прощений и обид.

Встать, вскочить на рыжего и рвануть через узкие улицы города на простор, чтобы безумной скачкой утолить невзгоды, охладить горящую голову, раскрутить клубок и порвать путы обид.

Но прежде нужно отвести от Мод ту опасность, что нависла над ней. Скроуп преследовал не некую леди Вуд, а леди Перси, его, Ральфа, жену. И послал убийц по его следу. Это уже никак нельзя было считать совпадением.

Из раздумий его вывел голос Мод.

– Вы навестили сэра Уильяма и сразу отправились на север? – спросила она.

Ральф отхлебнул вина из кубка.

– Да, уехал на следующий день после нашего приезда в Лондон, – ответил он, – чтобы найти жену, то есть тебя, и разобраться со своим наследством. Но перед тем нанял барристера, который и устроил свидание с твоим отцом, встретился с братом и навестил одного своего старого приятеля… Мод, ты говорила, что граф не удосужился известить тебя, что я вернулся в Англию. От кого ты узнала, что я здесь? И когда?

– О вашем возвращении мне сказал отец несколько дней назад, во время нашей встречи в Тауэре. А о том, что вы в городе, сегодня утром сообщил мистер Ламлей.

– Значит, Скроуп не говорил тебе, что видел меня?

– Видел вас?! – она была изумлена. – Когда? Разве вы с ним знакомы?

– Не просто знакомы, – горько усмехнулся Ральф, – мы с сэром Мармадьюком давние друзья. Я побывал у него в тот же день, когда мы с тобой приехали в город, и потом – три дня назад.

– Он – ваш друг? – у нее перехватило дыхание. – И все это время он знал, что вы здесь, и ни словом мне о том не обмолвился?!

– Как и мне, – процедил Ральф. – Мне он тоже не сказал о тебе, хотя знал, что я ищу свою жену…

Мысль о том, как Скроуп втайне над ним смеялся, сочувственно расспрашивая о неудачных поисках леди Перси, привела Ральфа в бешенство. Рука привычным жестом рванулась к поясу, к рукояти меча, но сжала лишь воздух. Он метнул взгляд на сундук, где лежал отцовский клинок, столь любезно сохраняемый все эти годы сэром Мармадьюком.

«Этот клинок обагрит твоя же кровь, мерзавец! Каналья Скроуп!» – не в состоянии усидеть на месте, Ральф вскочил, грохнув креслом, заходил по комнате, и только присутствие Мод удерживало его от того, чтобы не расколотить мебель, не раскрошить мечом деревянную облицовку стен. Он не хотел ее пугать, сказал, стараясь унять клокотавший в голосе гнев:

– Расскажи все, что знаешь о Скроупе!

И, как можно мягче, повторил:

– Расскажи мне, cara.

Мод была ошеломлена свалившимися на нее открытиями. Сэр Мармадьюк скрыл от нее свое знакомство с Перси, посмел ухаживать за ней, склонять к замужеству, зная, что здесь, совсем рядом, находится ее муж. Не сказал сэру Ральфу, где его жена!

Она посмотрела на кружащего по комнате Кардоне, невольно залюбовавшись им. Немудрено, что он сумел вернуть свои земли. Верно, граф побоялся вступать с ним в тяжбу. А у Скроупа отныне появился очень опасный противник – ее муж не из тех, кто простит нанесенное ему оскорбление.

– Я познакомилась с сэром Мармадьюком в день приезда в Лондон. Он был среди гостей моего кузена, приглашенных на обед, – сказала она и сжала руки, вдруг озябшие, несмотря на жар, идущий от камина. Даже одно упоминание имени этого человека, вызывало в ней страх.

– В тот же вечер? – уточнил Ральф. – Когда мы расстались у Мургейта, ты поехала к родственникам, а вечером пришли гости?

– Да, тем вечером, – кивнула Мод.

– Я был у него, когда он получил записку и вдруг заторопился, сославшись на службу. Но тогда он еще не мог знать, что ты приехала… Или уже знал?

Он напрягся, вспоминая тот разговор. Да, Скроуп прочитал записку и после этого посоветовал ему немедля отправляться на север за женой. Это могло быть совпадением, но могло и не быть. Ральф круто развернулся к Мод.

– Какие у него отношения с твоим кузеном?

– Сэр Мармадьюк называет себя его другом, но Джоанна, моя кузина, говорит, что Стрейнджвей боится Скроупа и связаны они не столько дружбой, сколько какими-то делами. До моего приезда сэр Мармадьюк редко посещал кузена.

– А он, твой кузен, знал, что ты едешь в Лондон?

– Да, я ему написала об отце и о том, что выезжаю в город, – ее глаза расширились от внезапной догадки. – Он единственный, кто знал, что я еду в Лондон! Но не может быть, чтобы кузен…

– Трусость может толкнуть человека на самые подлые поступки, – пробормотал Ральф. – Твой кузен знал, что ты едешь в Лондон, и кому-то об этом рассказал, тому же Скроупу. Разрази его гром!

Не удержался, в ожесточении пнул попавшуюся на пути лавку.

– Что говорил Скроуп при вашем знакомстве?

– Был доброжелателен, казалось, очень переживал за меня и сэра Уильяма, предложил свою помощь – говорил про влиятельных знакомых, которые могут вызволить отца из Тауэра, а узнав о разбойниках, напавших на нас, очень сочувствовал. И расспрашивал о них, – вспоминала Мод.

Ральф хмуро кивнул.

– Не удивлюсь, если он хотел выведать, почему нападение на тебя не увенчалось успехом.

– Вы все же считаете, что те разбойники появились не случайно?

– Мод, я уже говорил, что бандиты под Кембриджем ждали и выслеживали именно тебя. И тому у меня есть весомые доказательства.

«Diablo! А я подозревал мужа леди Вуд в том, что тот по каким-то причинам решил отделаться от своей жены!»

– И то, что не удалось сделать там, в лесу, – видимо, Господь направил меня на ту дорогу! – кто-то пытался завершить у церкви. И опять невидимая рука отвела от тебя кинжал. Мод…

Он мог потерять ее! Ральф резко двинул креслом, сел, сжал руку жены, словно хотел убедиться, что она живая, рядом.

– Но почему вы считаете, что в этом замешан сэр Мармадьюк?! – всполошилась Мод. – Он даже не был знаком со мной, зачем бы ему это понадобилось?

– Это я узнаю, – пообещал Ральф.

– И у церкви… – продолжила она, – вряд ли он сначала пронзил меня кинжалом, а потом на руках донес до кареты.

– Скроуп нес вас на руках, леди Перси? Он оказался рядом, и не случайно!

Увидев сомнение на ее лице, он пояснил:

– Того разбойника на дороге нанял некий Конаерс, адвокат, занимающийся темными делами. С ним видели Скроупа… Все сходится на том, что кто-то хочет убить тебя и что это или сэр Мармадьюк, или тот, кто с ним связан.

– Скроуп мог каким-то образом узнать, что ты будешь в Паттенс в тот день, когда тебя ранили? – спросил Перси.

– Я никому не говорила, что заеду в эту церковь.

– Поэтому ты тогда решила, что это я… – Ральф не договорил, закипев внутри: как она могла такое о нем подумать?! – Я ждал тебя в Вестминстере на другой день после нашего расставания и в тот же вечер уехал из города, – помолчав, продолжил он. – Когда это произошло?

– На следующий день после нашего приезда, – Мод взволнованно посмотрела на него. – Я не…

Он отмахнулся, не желая слышать ее оправданий – он был единственным, кто мог знать, где ее найти. Только искал-то он ее не в Паттенс – в Вестминстере.

– Значит, в тот же день… Ты поехала туда из дома?

– Нет, – Мод нахмурилась. – С утра я поехала к вашему брату, а потом – к барристеру.

Она была у Генри! Проследить за ней ничего не стоило, а потом, затесавшись в толпе, нанести удар кинжалом. Разумеется, брат не сам последовал за ней – он всегда все предпочитал делать чужими руками. Обратился к Скроупу? А тот отправил какого-то подручного Конаерса?

– Если бы сэр Мармадьюк действительно хотел убить меня, у него были на то возможности, – догадавшись, о чем думал муж, сказала Мод и вспомнила, как под дождем плыла в лодке со Скроупом. Он мог столкнуть ее в воду, и никто бы не догадался, что произошло на самом деле.

– Возможно, что-то переменилось в планах, и ты им понадобилась живая, – Ральф стиснул ее руку, увидев, как она изменилась в лице. – И Скроуп вдруг решил на тебе жениться. Вспомни, что еще он говорил тебе, о чем расспрашивал.

– Еще он интересовался тем рыцарем, что нас спас от разбойников. Как зовут, откуда родом…

«И узнав, потешался надо мной», – со злобой подумал Ральф.

– А недавно сказал, что мой муж мертв.

И, отвечая на его немой вопрос, продолжила:

– Сэр Мармадьюк заговорил об аннулировании моего с вами брака и тогда-то упомянул, что о вас много лет нет никаких известий и что наверняка вы давно погибли.

– Когда это было?

– Несколько дней назад.

Бандиты напали на Ральфа два дня назад, ранее Скроуп не мог знать, когда он вернется в Лондон. Надеялся, что его убьют мятежники? Он вспомнил потасовку в таверне, по пути на север. Парни явно лезли на рожон, один спровоцировал драку, а второй подкрался к нему с ножом. Тогда Ральф приписал происшедшее излишку выпитого парнями эля, но теперь этот случай предстал перед ним в другом свете.

– Когда отец сообщил мне, что вы в Англии, – говорила Мод, – я сказала о том сэру Мармадьюку, он был удивлен и рассержен, а потом и вовсе разъярился, узнав, что сэр Уильям запретил мне… – она осеклась, бросив на Ральфа виноватый взгляд.

– Что тебе запретил отец? – насторожился он. – Рассказывай, жена!

Мод совсем не умела лгать, не умела скрывать свои чувства, и Ральф почти догадался, что она хотела сказать.

– Запретил принимать руку сэра Мармадьюка, – она невольно выпрямилась под его взглядом, подняла голову, посмотрела прямо в глаза и решительно сказала: – Я просила отца дать согласие на расторжение нашего с вами брака, чтобы выйти замуж за Скроупа.

– Вот как? – рыкнул Ральф, вскочил с места, наклонился, навис над Мод. – Значит, вы, леди Перси, готовы были разорвать наш законный брак и отдать свою руку этому мерзавцу? Этому негодяю и убийце? Да неважно кому! Вы моя жена и принадлежите только мне!

– Но вас не было, – напомнила она ему.

В глазах мужа полыхнул яростный огонь, облик его был грозен, голос – суров, но Мод не испугалась его гнева. Странно, она до обморока боялась Скроупа – и совсем не боялась мужа. Напротив, ей было даже приятно видеть, как он сердится, что она чуть не покинула его ради другого мужчины.

– Вас не было тринадцать лет, – спокойно, но твердо продолжала Мод, – и могло не быть еще столько же. А сэр Мармадьюк обещал помочь моему отцу, если я стану его женой.

– Diablo! Да ты расчетлива, как добрая фермерша, Мод! – воскликнул Ральф.

Гнев ревности разбился о взгляд ее серых глаз, словно кипящая бешенством волна о скалу, но не прошел совсем, так и оставив точащую сердце иглу.

– Ты расчетлива и своенравна, моя жена! Но не слишком ли много обещал тебе этот негодяй?

– Мне нужно было выбирать между отцом и неизвестно где пропадающим мужем – и я выбрала отца! – воскликнула она. – И можно ли меня за то упрекать?! Неужели вы думаете, я хотела идти за него замуж, всем сердцем любя другого?

Злость Ральфа утихла. Никогда, он мог поклясться в этом, никогда слова женщины так не ласкали его слух, хоть он никогда не и придавал женским речам особого значения, не слушал их, находя другие, более привлекательные качества.

– Кого другого ты любишь всем сердцем, Мод? – проурчал он, подаваясь к ней.

Она промолчала, отвела глаза, лицо ее залилось румянцем.

– Ты не должна стыдиться любви к мужу, леди, – сказал Ральф, глядя на смятенную жену, и вдруг понял причину ее замешательства.

Она любила тогда не его, сэра Ральфа Перси, а бродягу Кардоне! Игла вновь остро кольнула сердце, ревность не отпускала, хоть и странно было ревновать к самому себе. Зато отрадно ревновать к негодяю, посмевшему возжелать его возлюбленную жену.

– Тебе не следовало даже помышлять о другом муже, – упрямо буркнул он.

– У меня не было выбора, – не отступала Мод. – Я была одна, совсем одна, а сэр Мармадьюк… Он казался заботливым и искренним, а я была готова ухватиться за любую соломинку. Но когда отец запретил мне и думать о другом муже и сообщил о вашем возвращении, сэр Мармадьюк мгновенно изменился. Вместо обходительного джентльмена, каким я его до того знала, появился ужасный человек. Он угрожал мне…

Голос ее дрогнул.

Подлец осмелился угрожать его жене!

– Он ответит за все, Мод.

Ральф потянулся, прижал ее к себе, провел пальцами по нежной, теплой шее и убрал руку, чувствуя, что, если не сделает этого, не сможет устоять от искушения. У них будет время впереди, если все разрешится в их пользу.

– А что твой кузен? Ты говорила с ним о домогательствах Скроупа?

– Он не только одобрил его действия, но и с готовностью ему помогал, – мрачно ответила Мод. – Будь его воля, он бы сам аннулировал наш брак и оттащил меня под венец с сэром Мармадьюком.

– Твой кузен должен был выставить Скроупа из дома! – вскипел Перси.

– Я не понимаю, что выигрывал сэр Мармадьюк от моей гибели – или женитьбы на мне? – задумчиво сказала Мод.

– Выиграл, если бы обвенчался со вдовой, но при аннулировании брака мои земли тебе бы не достались, – Ральф пожал плечами.

Вопросов становилось все больше, об ответах можно было лишь гадать. Скроуп хочет убить его и заполучить Корбридж? Потому так легко лгал ему и Мод, не беспокоясь, что обман может быть раскрыт? Ему не было известно, что эти земли намеревался прибрать себе граф Нортумберленд, а кто-то успел пристроить туда Карнаби? Пути к обладанию Боскомом выглядели не менее извилистыми и сложными. Даже при благоприятном исходе дела Бальмера Скроуп мог завладеть этими землями лишь после его смерти. Куда проще сэру Мармадьюку было бы жениться на какой-нибудь девице или вдове с хорошим приданым. Значит, все дело в самой Мод? Или в нем самом, в воскресшем сэре Ральфе Перси?

Ральф невольно вспомнил рассказ разбойника Джонатана о той ночи во Франции.

– Упоминал ли Скроуп о моем брате? Знаком он с ним? – спросил он на всякий случай.

– Кажется, нет, но Джоанна говорила, что ему покровительствует сам лорд-канцлер. А вот мой кузен… кажется, был знаком с графом.

– Стрейнджвей тебе что-то рассказывал? – спросил Перси.

– Нет, я узнала это из ваших писем.

– Из моих писем?! – изумился Ральф.

– Нет, из писем графа. Они хранятся в вашей шкатулке.

– Письма моего брата? А где эта шкатулка?

Шкатулка, которую он не мог найти, как не мог догнать жену.

– Сэр Уильям сказал, что прятал ее в тайнике, но, когда я был в Боскоме пару недель назад, тайник оказался пуст. Я нашел там лишь твою детскую игрушку.

– Уезжая, я забрала из дома все деньги, драгоценности и документы, – призналась Мод. – Только ваша цепь оказалась слишком тяжелой для дорожной клади. Слуги уложили ее в сундук, который при… необходимости должны были отвезти с другими вещами в Саттон.

– Не знаю, хвалить ли тебя или бранить, – сказал Ральф. – Вероятно, похвалю, вот так.

И он поцеловал ее.

– Если вы всегда будете так меня хвалить, – сказала Мод, когда он выпустил ее из объятий, – мне придется давать вам как можно больше поводов.

Сказала – и сама смутилась от собственной смелости.

– Ты быстро учишься, cara, – Ральф с удовольствием отметил, как от его поцелуя раскраснелись ее щеки и заблестели глаза.

Не отдавай женщине все, но и не лишай себя радостей получить от нее все, что сумеешь, – так или примерно так думал бы сэр Ральф Перси, будь он философом, но, не будучи таковым, он лишь молча одернул себя.

– А теперь побраню, леди Перси. Вы могли потерять все ценности из тайника, включая мою шкатулку с важными бумагами, ведь дорога ваша была так опасна.

– Я не могла ничего потерять! – она бросила на Ральфа негодующий взгляд. – А вдруг эти бумаги понадобились бы отцу?

– Ты слишком уверена в себе, Мод, а ты – женщина, слабая женщина. Твое дело не бороться, а быть рядом с мужем и слушать его. Неужели моя жена будет так сварлива?

– Сначала мне надо привыкнуть к мужу, – огрызнулась Мод. – Вас слишком долго не было, сэр, и с некоторых пор мне приходилось полагаться только на себя.

– Теперь ты можешь положиться на меня и забыть о том, что прошло.

– Я буду рада забыть, – тихо ответила Мод. – И положиться на вас.

Ее слова согрели его душу.

– Просто вас очень долго не было… – она взяла его руку и прижалась губами к ладони.

– Подожди, Мод, подожди…

Она просила прощения за свою измену? Пыталась загладить вину? Как странно ревновать к самому себе, но он ревновал, вскипал, усмиряя себя и вновь вскипая.

– Не сбивай меня, я и сам собьюсь! Ты хотела рассказать что-то о письмах. Не помню, чтобы в шкатулке были какие-то письма. Где она сейчас?

Ральф перехватил и сам поцеловал руку жены, потом взял кувшин, наполнил кубки – думая, как письма Нортумберленда могли оказаться в его шкатулке. Когда он оставлял ее сэру Уильяму, там лежали только его бумаги.

– Шкатулка здесь, в доме кузена. Недавно я достала ее и случайно уронила. От удара, видимо, в ней сработал секретный механизм, и открылось потайное дно, там-то и лежали эти письма, – сказала Мод.

– Вот как? Секретный механизм?

Прежде шкатулка принадлежала его брату. Когда Ральф забрал ее, то, видимо, со своими документами заодно прихватил и письма графа.

– Нортумберленд писал их твоему кузену?

– Нет, это письма графу от разных людей. Имя кузена лишь упоминалось в одном из них, но мне показалось, что они были хорошо знакомы.

«Мне нужна эта шкатулка со всеми бумагами, а дом Стрейнджвея самое ненадежное место для их хранения».

– Надеюсь, шкатулка в надежном месте? Ты прочитала все письма?

– Нет, лишь просмотрела некоторые, – она виновато взглянула на него. – Письма старые, помечены, кажется, двадцать третьим годом.

– Двадцать третий год, говоришь? Я тогда был занят иным, потому мало интересовался делами брата и редко общался с ним. Лишь когда… когда меня женили, а должность смотрителя северных границ отдали невесть кому, пытался сопротивляться, но…

«Меня даже не пустили на порог».

Ральф пропустил это унизительное воспоминание, о котором не обязательно знать жене.

– Словом, я поссорился с братом и уехал на войну. В то время Нортумберленд со многими водил дружбу, возможно, среди них затесался и твой кузен.

Он не представлял, что могло связывать высокомерного графа со Стрейнджвеем, но ему показалось, что в руки попал еще один конец линя[115]. Знакомство кузена Мод с Нортумберлендом нельзя сбрасывать со счетов.

– Мод, у нас тобой что-то слишком много врагов, – задумчиво произнес он.

Мод с жадностью слушала мужа, когда он рассказывал о том, что произошло тринадцать лет назад. Она ничего не знала о том, как он ушел тогда на войну и не вернулся, а ей так хотелось узнать о нем побольше.

Сэр Ральф резко поднялся.

– Вы уходите?! – воскликнула она, наблюдая, как он натягивает сапоги, зашнуровывает дублет и пристегивает ножны к поясу.

– Мод, у тебя теперь есть дом, не слишком удобный и богатый, но все будет, дай только время. В доме есть служанка и кухарка, миссис Хилл. Ты ведь умеешь вести дом, как уверяли меня в Боскоме. Бертуччо скоро будет здесь, с ним ты хорошо знакома.

Ральф лязгнул клинком, проверяя, как меч скользит в ножнах. Его раздирало желание теперь же, не откладывая, разобраться с братом, скрестить оружие со Скроупом, но прежде нужно убедиться, что его бумаги – и главное, документ на право владения Корбриджем – находятся в целости и сохранности. Он немедля заберет свою шкатулку, да заодно и потолкует со Стрейнджвеем.

Прихватив джеркин, Ральф шагнул к двери, когда его остановил негодующий возглас жены.

– Видимо, я не имею права интересоваться, куда и почему вы вдруг так заспешили? – она сверлила его сердитым взглядом.

– Мне нужно уехать по делам, Мод!

Он не собирался отчитываться перед женой. Ей следует знать свое место и не донимать мужа расспросами!

– С леди Вуд вы были ласковее! – с обидой выпалила она.

– А леди Вуд не смущало, что она замужем! – парировал он, удивившись ее обиде.

– Вы тоже как-то подзабыли, что женаты!

Ревность, которую он глушил в себе, сдерживал, пытаясь привыкнуть к положению мужа, обманутого самим собой, пробила брешь в слабой обороне – никогда не позволяй женщине брать слишком много.

– Я всегда помнил об этом, леди Перси! Не мой ли подарок сейчас вас украшает? Этому изумруду нет цены!

– Как удобно откупиться дорогими подарками, не так ли, сэр? И вы полагаете, драгоценности с лихвой заменили мне все остальное, в то время как вы не считали нужным себя хоть в чем-то ограничивать?

– Я не мог вернуться! Тебе не понять всего, что произошло. Я был молод, полон сил, меня унизили, чуть не убили там, во Франции, а ты упрекаешь меня моими же подарками. Едва встретив…

– Так объясните, почему и кто вас унизил и чуть не убил, отчего вам пришлось скитаться по чужбине целых тринадцать лет! – В сердцах она выплеснула вопросы, которые пока не хотела задавать. – И почему вы все-таки вернулись?

– Я сам хотел бы это знать! Успокойся, Мод, отдохни и предоставь мне решать, чего и как делать! – злясь на себя, что в сердцах сказал то, чего не хотел говорить, Ральф вылетел в холл, громко хлопнув за собой дверью.

– Diablo! – Он стянул с крюка плащ, берет, шагнул к выходу, но вдруг с размаху стукнул кулаком по стене, швырнул вещи на пол и вернулся в комнату.

Она все стояла у кресла, в глазах ее блестели слезы. Его маленькая, нежная тигрица! Он подошел, рывком прижал к себе, уткнулся лицом ей в макушку, жадно вдохнул запах ее волос и тепло тела. Сердито прорычал:

– Сколько слез в этой женщине! Откуда вы их берете, миледи?!

Она тихонько всхлипнула ему в плечо. Он чертыхнулся.

«Я не позволю вить из меня веревки!»

И нашел ее губы.

В Картер-хаус они отправились вместе после того, как Мод убедила своего запальчивого мужа, что без нее ему не обойтись.

– Если даже вас впустят в дом кузена – или вы проложите себе путь мечом? – и найдете мою комнату, там вы наткнетесь на запертые сундуки, и мне не хотелось бы, чтобы вы их порубили в щепы, – говорила она, в то время как сэр Ральф с угрюмым видом расхаживал по комнате.

– Кроме того, вежливость требует, чтобы я представила вас кузену и кузине…

– Стрейнджвею я могу представиться сам – и пусть только попробует не признать во мне Перси! – заявил он.

– Конечно, признает, – согласилась Мод.

В том состоянии, в каком пребывал сейчас ее муж, ему лучше не перечить. Ей следовало запастись терпением, к которому она была приучена еще своим отцом, таким же несдержанным и упрямым.

– Но моя кузина, леди Уиклиф, знает вас под именем Кардоне, моего провожатого в дороге. Я уже не говорю о миссис Пикок, которая может принять ваше превращение в сэра Ральфа Перси слишком близко к сердцу.

– Меня это не касается, – пробормотал сэр Ральф, – вы сами объясните им…

– Потому я и прошу взять меня с собой, чтобы представить вас как своего мужа и помочь вам в том, что вас не касается. И еще, – Мод сделала выразительную паузу, – коли мне отныне предстоит здесь жить, не помешало бы перевезти сюда и мои вещи, и слуг. К сожалению, вы еще не научились столь ловко шнуровать платья, как это делает моя служанка.

Сэр Ральф тихо чертыхнулся, она лукаво улыбнулась.

– Вы слишком разумны, леди, – сказал он и усмехнулся, вспомнив слова адвоката Ламлея, что леди Перси понимает, о чем ей говорят. – Будь по-вашему, собирайтесь!

По настоянию жены сэр Ральф собрал немногочисленную челядь и представил им леди Перси, хотя перед тем ворчал, что не собирается терпеть все эти лишние и ненужные церемонии.

Потингтон с присущим ему спокойствием принял новость о том, что бродяга Кардоне оказался сэром Ральфом Перси, но Мод сочла необходимым объясниться.

– Мы случайно выяснили, кем приходимся друг другу, – сказала она, едва слуги разошлись и они остались втроем. – Оказывается, сэр Ральф искал меня в Боскоме и в Саттоне у леди Кроун и только вчера узнал от барристера, а затем и мистера Ламлея, что его жена, то есть я, в городе.

Ральф, донельзя раздраженный задержками, оттягивающими поездку в Картер-хаус, бросил:

– Неважно, как выяснили, но сомнений в том нет!

И хмуро уставился на Потингтона. Ему пришлось доказывать жене, что он – ее муж, но, гром его разрази, он не намерен доказывать это кому-либо еще!

– Сэр Ральф Перси, леди Перси, – пробормотал Потингтон, переводя взгляд с обретенного господина на свою госпожу и обратно.

Ральф поймал взгляд Потингтона и покачал головой, показывая на Мод. Потингтон кивнул в ответ и, словно спохватившись, добавил:

– Примите мои поздравления, сэр, леди…

Мод улыбнулась, не заметив молчаливых переговоров мужчин.

– Конечно, все сложилось бы куда проще, если бы мы сразу представились друг другу настоящими именами.

«И ты не стала бы любовницей Кардоне!» – внутри Ральфа вновь вскипело бешенство, но он обратил свой гнев на Потингтона, рявкнув: – Не скрывай вы от меня имя своей леди!

– Мистер Потингтон следовал моим указаниям, сэр! – заступилась за арендатора Мод.

– О да, преданный слуга, настолько преданный, что…

«…что попустительствовал встречам моей жены с другим мужчиной!»

Diablo! Ральф громыхнул стулом, заметил, как Мод и Потингтон молча переглянулись. Она хотела что-то сказать, но арендатор опередил ее:

– Да, я предан леди Перси и ее отцу, сэру Уильяму. – Потингтон сделал шаг вперед, загораживая собой свою госпожу.

– Предан, говоришь?! – Ральф бросил на него предупреждающий взгляд.

– Да, сэр, – не дрогнул Потингтон. – И готов верно служить и вам, сэр.

– Хорошо, Потингтон, – Ральф махнул рукой, показывая, что все недоразумения разрешены. – Надеюсь, мы оба в том не разочаруемся.

– Можете быть уверены, сэр, – Потингтон помолчал и после паузы добавил: – Я с самого начала подозревал, что вы не тот, за кого себя выдавали, хотя не смел надеяться, что вы окажетесь тем, кем оказались.

– Вы хотите сказать… – Ральф с любопытством посмотрел на арендатора.

– Все указывало на то, что вы, сэр, высокородный джентльмен, называющий себя вымышленным именем. Как и муж миледи, вы путешествовали по другим странам, после долгого отсутствия вернулись на родину. И как раз в то время, когда в Англии объявился сэр Ральф Перси. Ряд других обстоятельств также наводил на подобные мысли…

Мод ахнула:

– Так вы что-то подозревали?!

– Да, миледи.

Ральф хмыкнул. Впрочем, он никогда не сомневался в сообразительности Потингтона.

– Тем лучше! – Он направился к дверям, по дороге хлопнув верного арендатора по плечу. – Нам пора!

Перси вышел в холл, слыша, как идущая позади Мод объясняла Потингтону, куда так заспешил ее муж.

– Отныне мы будем жить в этом доме, – говорила она, – а сейчас нам придется съездить к кузену, чтобы сообщить ему и леди Уиклиф о прибытии сэра Ральфа Перси и перевезти сюда слуг и наши вещи…

– Поторапливайтесь, мадам! – проворчал Ральф, набросил накидку на замешкавшуюся в дверях жену и потянул ее во двор, откуда они вскоре выехали в город.

Сэра Ральфа Перси обуревала жажда деятельности. Ему казалось, что они двигаются слишком медленно, но едва Мод подняла кобылу в галоп, он забеспокоился, что она упадет с лошади, и приказал ей умерить шаг. Сам он то вырывался вперед, то возвращался, описывая круги вокруг их маленькой кавалькады.

«Будто овчарка, охраняющая свое стадо», – Ральф усмехнулся, вдруг подумав, что впервые в жизни вынужден заботиться не только о себе, но и о ком-то другом. Он еще не понял, нравится ему это или нет, привыкнув к свободе, но знал, что никому не отдаст право защищать и оберегать эту маленькую сероглазую леди, которая поселилась в его сердце и доме.

Самодовольным взглядом собственника Ральф окинул изящную женскую фигурку, восседающую на не менее изящной гнедой арабке.

– Шевелитесь, леди Перси, иначе мы и до вечера не доберемся до дома вашего кузена!

– Мы почти приехали, – сказала Мод, – за вывеской того лавочника надо повернуть направо…

– Знаю, – ухмыльнулся он, поймал ее недоуменный взгляд и пояснил: – Я выяснил, в какой дом ты направилась после мессы. Не хотел опять тебя потерять.

Ральф ожидал ее возмущения, но она лишь улыбнулась, и ему захотелось поскорее вернуться в дом на Милки-лейн.

Мод уснула, подложив ладони под щеку, а Ральф долго сидел, глядя на нее и пытаясь смириться с мыслью, что загадочная леди Вуд и есть его жена. Он редко обращался к Всевышнему, но сейчас не мог обойти в своих мыслях небесные силы, которые столь затейливо поступили с ним, бросив ему в объятия его собственную жену, которую он столь безуспешно искал все эти дни и которую не слишком желал видеть. Подарок небес и судьбы был слишком хорош – он желал эту женщину и был готов прожить с ней столько, сколько будет отведено. Но как коварна и ехидна госпожа фортуна в своих забавах! Как потешалась она над ним, когда он искал ту, что находилась рядом, ту, которую мог потерять, гоняясь за ее несуществующей тенью.

«По ее же вине, – сказал он сам себе. – Мод, плутовка, так запутала свои следы, что я мог бы еще долго находиться в неведении о том, что произошло с моей венчанной супругой». А ныне он полноправный муж и владелец земель, поскольку его брак с Мод Бальмер консумирован и он готов подтверждать свои права на нее тысячи и тысячи раз. Полноправный муж, которому жена изменила с ним же самим. Перси в очередной раз выбранился и сжал кулаки, но вдруг замер, пораженный новой догадкой, оказавшейся для него куда более ошеломляющей и болезненной. Если бы на месте Кардоне был другой, она бы не только изменила мужу, она могла бы полюбить этого другого, как полюбила Кардоне.

Ярость и злость – не на Мод, на самого себя – охватили Ральфа, он вдруг понял, что мог потерять главное, гоняясь по свету за вечно ускользающей, иллюзорной удачей.

Волнения, несвойственные грубой душе пирата и воина, требовали вмешательства, и потому Ральф, оторвавшись, хоть и с трудом, от созерцания спящей жены – Мод очень вовремя, что-то пробормотав, перевернулась на другой бок, отправился в кабинет, приказав мальчишке найти Бертуччо и принести эля, да покрепче и побольше.

Эль и верный оруженосец и друг явились одновременно. Олива, словно прочитав желание хозяина, внес кувшин объемом пинты на четыре, а следом внук кухарки, пыхтя, втащил еще один. Кружки висели у него на поясе. Следом явилась кухарка с блюдом, на котором румянилась боками пара жареных цыплят.

– Мессер желает подкрепиться?

– Желает, – кивнул Перси, сам наполняя кружки элем.

– За что пьем, мессер? – спросил Бертуччо, когда они остались вдвоем.

Перси осушил кружку одним глотком.

– Отчего ты спросил, Берт? Мы можем пить, потому что испытываем жажду, тем более что ты, как я погляжу, намерен напиться.

– Я? – Бертуччо очень правдиво изобразил удивление. – Вы несправедливы ко мне, мессер! Кто просил эля, покрепче и побольше? Но я думаю, мы пьем за маленькую леди!

Он сверкнул черными глазами и взялся за кувшин.

– Не смей называть леди Перси маленькой леди! – рявкнул Ральф, приступая ко второй порции. Эль оказался дивно крепким, темным, словно сварен в пивоварне Корбриджа.

– Как вы сказали, мессер? Леди Вуд… – Бертуччо недоуменно поднял бровь.

– Я сказал то, что хотел, – отрезал Перси.

Бертуччо уставился на хозяина, эль, который он наливал в свою кружку, перелился через край и потек золотистой пеной по ее блестящему глиняному боку лужицей на стол.

– Святой Януарий, пусть отсохнет мой язык и ни одна красотка больше не посмотрит на меня… нет, последнее сразу беру обратно… Не хотите ли вы сказать, мессер, что решили не искать свою жену, а жениться на ма… на леди Вуд? Или в Англии разрешено многоженство? А как посмотрит на это ее муж?

– Diablo, Берт, что ты несешь? Какое многоженство?! – взвился Ральф. – Я ее муж! Не своей жены, а леди Вуд… Тьфу!

Он почувствовал, что после всех событий этого дня крепкий эль слишком быстро вскружил ему голову и заплел язык.

– Я хочу сказать, – Перси постарался четче изложить свою мысль, – хочу сказать, что моя жена и есть леди Вуд…

– Не осмелюсь спросить, как вам удалось убедить в этом нашу ма… несравненную леди, – зная вас, не сомневаюсь, что вы способны убедить в чем угодно любую женщину, но как вы смогли убедить в том самого себя, сэр? – воскликнул Бертуччо.

– Заткнись, негодяй! И имей почтение к моей жене, а отныне и твоей хозяйке! – Ральф уставился тяжелым взглядом на оруженосца, впрочем, на последнего это не произвело особого впечатления.

– Хорошо, хорошо, как скажете, мессер, – бодро отозвался он. – Раз вы велите мне считать леди Вуд леди Перси, я повинуюсь.

– Именно это я и хочу сказать, Берт… Я нашел леди Перси – и баста!

Третья кружка пошла вслед за второй. Эль показался крепче, чем вначале, еще сильнее ударив в голову, что, собственно, и требовалось смятенному рассудку пирата. Бертуччо, не отстававший от хозяина в деле опустошения кружек и блюд, продолжил изумляться:

– Кого же мы искали там, на севере, в тех холодных лесах? Вы проехали остров туда и обратно… Вы точно убедились в том, что леди ваша жена, мессер?

– Убедился ли я? Diablo, я разобью твою бестолковую голову, Берт! Леди Перси, дочь сэра Уильяма, приехала в Лондон, чтобы спасать своего отца!

– А вы спасли ее…

– Да, разрази меня гром! – согласился Ральф, приступая к четвертой кружке.

– Так, значит, вы, мессер… Все это время вы, мессер… Вам определенно повезло, мессер! Святая Дева Мария, вы заполучили славную жену!

– Молчи, бастард! Она славная, но пусть твои нечестивые уста не касаются моей леди! – Ральф занес кулак над столом и… медленно отпустил, вдруг вспомнив, что прекрасная изменница спит в нескольких шагах, за стеной.

– Ба, мессер, с каких это пор мои уста стали нечестивыми в том, что касается прекрасных синьор? Вы гневаетесь, но я поражен в самое сердце тем, что только что услышал. Я немало повидал, и вам ли этого не знать, мессер, но такого… такого чуда… это чудо, разрази меня гром небесный и подземный! Вас вело провидение, там, на дороге, да и позже, когда вы похитили прекрасную донну! О, святой Януарий!

Ральф ухмыльнулся, приканчивая очередную, уже неведомо какую по счету кружку.

– Похитил… Ты договоришься, Берт!

– Скузи[116], мессер, скузи! – Олива, сверкнув белозубой улыбкой, разлил остатки эля по кружкам.

Когда Мод, проснувшись, набросила на себя накидку, вышла из спальни и пошла на голоса, звучащие из кабинета мужа, она обнаружила там двух изрядно захмелевших мужчин, которые, фальшивя, распевали фроттолу[117] на четыре голоса. Увлеченные пением, они не сразу заметили ее, стоящую в дверях. Заметив же, сэр Ральф Перси, более похожий сейчас, как, впрочем, и обычно, на лесного разбойника, чем на дворянина, босой, в распахнутой на груди камизе, поднялся со стула, не преминув уронить его, подошел к Мод, обдав ее ароматом выпитого эля, и со словами «отчего вы не спите, моя леди?» подхватил ее на руки и унес в спальню. Бертуччо допел фроттолу соло и отправился в постель, которую уже нагрела милашка вдова-молочница в доме по соседству. Любовь правила миром в эту ночь.

Утро опять одарило дождем и неожиданным отсутствием последствий вчерашней попойки. Возможно, хмель растворился в объятиях, которыми Ральф щедро одарил обретенную жену, не жалея ни своих, ни ее сил. Осознание того, что она ныне всецело принадлежит ему одному, кружило голову грубому пирату посильнее темного эля. Теперь ничто не грозит его роду остаться без наследников… ничто, кроме бывшего друга и его приспешников, отчего-то желающих его смерти. Последняя мысль заставила Ральфа выпустить из объятий жену, что спала, свернувшись горячим клубком под его боком, выбраться из постели и отправиться в кабинет.

Он взял шкатулку, ту самую, из-за которой, если верить словам Стрейнджвея, чуть не погиб во Франции, и уселся за стол. Накануне он лишь бегло просмотрел лежавшие в ней бумаги, все оказалось на месте – и документ на Корбридж, и копия завещания отца, и брачный контракт. Теперь Ральф собирался ознакомиться с тем, что было сокрыто внутри. Быстро справившись с секретным замком, он раскрыл потайное отделение, вытащил письма и принялся их изучать.

Когда за окном сквозь дождливую муть пробился луч солнца, последний листок приземлился сверху на разбросанные по столу и дважды перечитанные письма. Ральф взъерошил волосы на голове, невидящим взглядом уставившись куда-то в окно, откинулся было на стуле, но вскочил и заходил по кабинету.

Diablo! Теперь он знал, почему тринадцать лет назад к нему подослали убийцу и почему, когда он ступил на английскую землю, за его жизнь никто бы не дал и ломаного гроша. Убить его хотели не столько из-за драгоценной карты или Корбриджа.

Эти письма были тлеющим костром, который мог в любой момент вновь вспыхнуть и разгореться, – смертельно опасные для тех, кто их писал, кто в них был упомянут и кому они были адресованы. По какому-то невероятному случаю их не уничтожили еще тогда, в 1523 году, за ними-то и гонялись Нортумберленд и Скроуп. Неудивительно, что они так хотели не только вернуть себе шкатулку, но и отправить к праотцам ее обладателя, сэра Ральфа Перси, который мог увидеть и прочитать эти письма. Попади эти листки в руки королевских приспешников, они привели бы на эшафот и его братца Генри, и Скроупа, и даже Стрейнджвея, хотя последний был лишь мелкой пешкой в играх первых двух. Ральф помнил то нашумевшее дело весны 23-го года, когда был раскрыт очередной заговор против короля. Тогда на плахе лишились головы трое заговорщиков, среди которых был и сэр Чарльз Клаффорд. Его имя несколько раз встречалось в подписи и упоминалось в строках писем, что хранились в шкатулке все эти годы.

Как стало ясно, не последними людьми в плетении нитей заговора были сэр Мармадьюк Скроуп – Ральф узнал характерные завитушки в почерке и подписи, так похожие на руку того, кто недавно написал для него записку к адвокату, – и граф Нортумберленд, только что унаследовавший титул после смерти отца. Зная этих людей, можно было не сомневаться, что верховодил Мармадьюк, а безвольный Генри лишь подчинялся его указаниям. Что заставило старшего брата примкнуть к заговорщикам – желание примерить на себя лавры своего тезки Генри, первого графа Нортумберленда или другого тезки, дерзкого рыцаря Генри Сорвиголова?[118] Или отомстить королю, не разрешившему ему жениться на будущей королеве – Анне Болейн? Удивительно, что брата не напугала даже казнь Бекингема[119], случившаяся за два года до того. У Скроупа явно был особый интерес в этой истории. Посадив на трон своего ставленника, он мог достичь невиданных высот положения, богатства и власти, недоступных обычному баронету.

Некая мысль вдруг заставила Ральфа достать и разложить на столе злополучную карту. Картограф старательно нанес на плотную дорогую бумагу тысячи деревень, городков и городов, четко обозначил береговую линию и нанес форты береговой обороны, которые усиленно строил король Генрих. При детальном изучении Ральф оценил карту вдвое выше, чем сделал это вначале.

Сэр Мармадьюк неспроста охотился за этой картой – за нее можно было получить целое состояние. Он возжелал заполучить его жену, да еще и карту в придачу, узнав, что у Ральфа имеются такие сокровища. Каким-то образом Скроуп был связан с Тислом, которому не довезли тот пакет, что по случайности попал не в те руки.

Перси вновь заходил по комнате, размышляя, что собирался делать с картой Мармадьюк. Наверняка продать, и лучший покупатель находился по ту сторону пролива. Кто как не французы заинтересованы в планах укреплений береговых линий Англии, возведенных на острове крепостей и проложенных дорог? Это наводило на новые, неожиданные и весьма рискованные мысли о роли Скроупа в подготовке того заговора в 23-м году, когда шла война с Францией и когда смена власти в Англии сыграла бы на руку французам.

Ральф залпом выпил эль, принесенный слугой, и уставился на заваленный бумагами стол. С этим нужно было что-то делать, но что? Отнести королю? Представители семейства Перси часто бунтовали против королей, из-за чего не раз лишались голов, титулов и имущества, и хотя сам Ральф вовсе не был намерен идти против Генриха, предавать брата было не в его натуре, пусть граф и жаждал его гибели. Он решил схоронить письма и карту, пока не придумает, как отвести от себя и своей семьи угрозу и разобраться со своим старым «другом» своими силами.

Как мог он, сэр Ральф Перси, Кардоне, побывавший и в огне, и в штормах, довериться этому человеку?! Видимо, сработало давно забытое, но внезапно возродившееся чувство юношеского братства. Он поквитается со Скроупом – не за себя, а за хрупкую Мод, которую тот посмел преследовать и запугивать, а возможно, и убить.

Меж тем солнце, хоть и невидимое из-за туч, неумолимо двигалось к зениту, и пора было призвать к ответу подлеца – нанести визит на Оулд-Бейли и задать сэру Мармадьюку все накопившиеся вопросы. Ральф заглянул в спальню, полюбовался еще спящей женой, которой полночи не давал покоя, да еще и разбудил перед рассветом. Свернув карту и убрав письма, с незнакомым чувством хозяина отдал распоряжения по дому, наказал Потингтону охранять и никого не впускать ни под каким предлогом, послал за Бертуччо, задал ему хорошую взбучку за столь долгое отсутствие в объятиях молочницы и отправился на Оулд-Бейли.

– Послушай, Берт, – продолжил он свои речи, уже сидя в седле, – сейчас не время болтаться по вдовушкам, нам предстоит распутать весьма опасный клубок.

– Вдовушки никак не могут помешать моей службе, мессер, – ответствовал Бертуччо, мечтательно вглядываясь в солнечный лик, что смутно виднелся сквозь осеннюю облачную дымку, словно свеча за тонкой занавесью.

Ральф не стал продолжать эту тему, поскольку переубедить неаполитанца в том, что касалось женщин, было невозможно, да и сам он сейчас находился во власти женщины, что спала в его постели. Или уже проснулась? Diablo!

– Берт, мы едем к Скроупу.

– Вы упоминали, мессер. К вашему приятелю мессеру Мармадьюку… до чего же трудны ваши английские имена!

– Берт, он не приятель мне, а совсем наоборот.

Когда они были в нескольких ярдах от особняка, Перси закончил короткий рассказ о кознях своего «приятеля», а Бертуччо разразился пылкой речью, призывая всех святых и их оппонентов обрушить гнев на голову подлого предателя. Он осекся на имени святого Варфоломея, осадив коня.

– Мессер, кажется, ваш недруг куда-то направляется…

Ральф потянул узду рыжего, прижимая его к стене. В доме напротив открылись ворота, и сэр Мармадьюк во всей красе, в суконном берете и плаще с меховым подбоем, выехал на улицу верхом на крепком кауром жеребце.

– Куда это он? – спросил у небес Бертуччо, но они, разумеется, промолчали. Вместо них распорядился сэр Ральф:

– Дай мне твою накидку, шапку и коня, сам возьмешь рыжего и следуй за мной, но поодаль.

Облачившись в накидку Бертуччо, поглубже надвинув его шапку, в надежде, что Скроуп не узнает его в этом наряде простолюдина, Ральф вскочил на гнедого и двинулся следом за всадником. Преследование прошло гладко: либо сэр Мармадьюк не думал, что за ним может быть установлена слежка, либо очень ловко скрывал свою наблюдательность. И отчего-то Ральф совсем не удивился, когда понял, что они неуклонно приближаются к дому его собственного брата, графа Нортумберленда.

Скроуп остановился возле знакомых ворот и стукнул по ним тяжелым железным кольцом. Когда он скрылся за открывшимися и тотчас закрывшимися створками, Ральф начал лихорадочно размышлять, как попасть в дом, не раскрывая своего присутствия.

Думал он недолго, поскольку привык действовать здесь и сейчас. Перси забрал свой плащ и берет у Бертуччо и направился в обход дома – к задней калитке, которая, как он помнил, находилась в неприметном узком проходе между домами на боковой улице. Калитка оказалась прежней, чему можно было порадоваться – если бы братец заменил ее на более массивную новую или построил на этом месте глухую стену, задача Перси бы усложнилась. Но Генри всегда отличался ленью.

Ральф легко преодолел возвышающееся перед ним препятствие в пять с небольшим футов, незамеченным спрыгнул в сад, пробрался за кустами к дому и, открыв при помощи кинжала ставни ближайшего окна, несколько мгновений спустя шел по коридору особняка.

В портретном зале ему пришлось слиться со стеной, спрятавшись в небольшом алькове, из-за проходящего мимо мажордома. Ральф прошел в боковую дверь, припоминая, что там находится комнатка, смежная с кабинетом. Она была заперта, и Перси пришлось повозиться, чтобы открыть засов, не производя лишнего шума. Он прошел внутрь, скользнул к двери, ведущей в кабинет, и замер. Голоса из соседней комнаты были слышны довольно отчетливо.

– Как исчез? – раздался сдавленный голос Нортумберленда. – Что значит исчез? Вы клялись, Скроуп, что все будет сделано как надо, а он до сих пор жив!

От охватившего его бешенства Перси не услышал начало ответа Скроупа. Меж тем тот говорил:

– …давно оказался на том свете. Ваш брат, словно заговоренный, ускользает от нас. Но ничего, он объявится. И очень скоро.

Скроуп даже не подозревал, насколько скоро.

– Словно заговоренный… – эхом повторил граф и, чуть помедлив, спросил: – Вы уверены, что он объявится? Вы же не можете найти его. Может, его уже нет в городе?

– О, он здесь и непременно явится ко мне, чтобы убить. Разумеется, в честном поединке, потому как ваш брат, милорд, совсем не похож на вас. Он слишком горяч, открыт, прямолинеен, бесстрашен и на удивление безрассуден.

Наступила пауза, словно граф собирался с силами, чтобы ответить. Когда он начал говорить, голос его звучал так слабо, что Ральфу пришлось напрячься, чтобы услышать его слова.

– Он не изменился, ничто не научило его быть расчетливей и не идти прямо там, где можно пойти в обход. Отчего же он явится к вам? Что он знает?

– Он знает лишь, что его пытались убить, но кто и почему – над этим сейчас он и ломает голову.

– Думаете, он еще не знает о шкатулке? Он не мог ее обнаружить?

– Нет, – медленно, словно обдумывая последующие слова, ответил Скроуп. – Шкатулки не было с ним во Франции, она не была обнаружена и в Эйдоне. Единственное место, где она может быть, – в поместье Бальмера, он заезжал туда, но… Перси наверняка рассказал бы мне, обнаружив письма, – раздался смешок, – как другу.

– Но если он считает вас другом, то почему хочет убить вас?

– О, он желает поквитаться за небольшой обман и за то, что я ухаживал за его женой.

– Волочились за ней, вместо того чтобы навсегда убрать с дороги!

– Наши желания в этом вопросе разнятся, милорд. Вы хотели убрать ее со своей дороги, я же предпочел увидеть ее на своей, – отрезал Скроуп.

– Вы неисправимый сластолюбец! Ну зачем вам эта женщина, зачем? Она же умеет говорить, не забывайте об этом.

– Леди Перси ничего не знает и знать не может, она не опасна. Я сам позабочусь о ней. И не вам попрекать меня женщиной, или вы забыли, как сами возжелали жениться на Анне Болейн?

Наступило молчание, словно собеседники собирались с силами, затем заговорил граф:

– Но вы не смогли удержать ее при себе! И что теперь? Они оба живы, они встретились, их брак наверняка консумирован, и он вступил в свои права на наследство. Все кончено, все! Из-за вас для меня потерян Корбридж, а ведь я и так почти разорен!

Ральф взялся за ручку двери, готовый выбить ее, ворваться в комнату и мечом разрубить узел, который завязали самый близкий по крови человек и тот, кто называл его своим другом. Рука легла на рукоятку меча, но следующие слова Скроупа заставили его остановиться и слушать дальше:

– Вас погубила жадность, милорд. Если бы не ваше желание отхватить себе земли брата, мы не оказались бы сейчас в такой яме. Подгадали момент, тихо убрали бы его, так нет же – вы возжелали избавиться и от его жены! Вы думаете, Перси захочет отомстить только мне? Увы, опасность грозит и вам, мой дорогой друг. Он уже понял, что Мод чудом избежала смерти, а от нее все нити ведут к вам. И все покушения он свяжет с вами и Корбриджем. Так что приготовьтесь к очередной встрече с братом, который потребует ответы на крайне опасные для вас вопросы, – даже из-за двери в голосе Мармадьюка послышалась характерная для него злая усмешка.

– Я не могу встречаться с ним, я болен… – пробормотал Генри.

– Он не будет спрашивать, можете вы с ним встретиться или нет. Он просто придет.

Голос графа зазвучал громче, наполнившись негодованием:

– Вы забываетесь, Скроуп! Хотите свои грехи свалить на меня? Не забывайте, что мы с вами в одном седле, а бумаги до сих пор находятся у моего брата. Он погубит нас всех. Мне-то недолго осталось, мои дни сочтены, но ваши…

Пауза, шаги, голос Скроупа:

– Бумаги попали к нему по вашей же собственной небрежности. Почему-то вы предпочли их не уничтожить, а сохранить.

– Я не раз объяснял вам, что перепутал, сжег не те… – глухо сказал Нортумберленд и, словно очнувшись, воскликнул: – Проклятье! Надо искать и найти Перси!

– Перси от нас никуда не денутся. Нынче же важнее другие дела, – произнес Скроуп и замолчал, словно ожидая реакции графа.

Другие дела? Ральф вновь остановил свой порыв войти и посмотреть в лицо негодяям. Какие другие дела? Скроуп молчал довольно долго, то ли оба говорили так тихо, что не было слышно, но наконец зазвучал его голос:

– В таком деле всегда есть риск, милорд, и вы не можете сейчас выйти из игры, слишком многое поставлено на кон… все готово. Как всегда, вы пытаетесь отступить в последний момент.

Граф что-то возражал слабым голосом.

– Если вы попробуете предать нас, Норт, мне придется что-то предпринять…

– Если вы будете предпринимать это так же, как с моим братом и его женой, то мне ничего не грозит, – кажется, Нортумберленд пытался шутить, но от этой шутки у его младшего брата закипела кровь.

– Вам далеко до вашего младшего брата, – парировал Скроуп. – Но вижу, что с вами еще можно иметь дело. Лорд-канцлер…

– Ни слова, ни слова! – воскликнул Генри. – Я готов принять вашего принца…

– Нашего, смею заметить. Мы должны торопиться, пока…

Голос Скроупа зазвучал совсем тихо, Ральф напрягся, прислушиваясь, но разобрал лишь отдельные слова.

– …бунт… мятежники… послан к Аску… на свою сторону… на днях… все готово… свидание… один…

Потом опять смешок, и уже обычным голосом:

– Если бы ваш братец был на нашей стороне, дело бы выгорело, тем более что его величество одарил его своей милостью. Но из-за вас он стал нашим врагом.

– Вы думаете, что Перси мог бы стать нашим союзником?

– Не думаю, но желаю, милорд, – в голосе Скроупа отчетливо прозвучала усмешка, отдающая горечью. – Но к чему о несбыточном? Мы должны действовать независимо от того, мешает нам Перси или нет. Теперь или никогда.

И опять понизил голос. Его слова и ответы Нортумберленда теперь звучали так тихо, что остаток разговора Ральфу услышать не удалось, как он ни напрягал слух и ни прижимал ухо к двери.

Ясно было одно – что-то затевается, и Ральф почти догадывался, что именно. Только этого узла и не хватало этой и без того запутанной истории.

Он покинул дом брата тем же путем, что и вошел, прежде чем Скроуп покинул кабинет. На улице его поджидал Бертуччо с лошадьми. Притаившись неподалеку от дома Нортумберленда, они подождали, пока выйдет Скроуп, и последовали за ним. Сэр Мармадьюк вернулся домой целым и невредимым, и Перси не ворвался вслед за ним в особняк на Оулд-Бейли – враг оказался опасней, чем он думал. Затаиться, выждать и выследить – не слишком приемлемая тактика для пирата, привыкшего идти напролом, но выхода не было, пришлось временно свернуть паруса.

Сэр Ральф Перси, нет, бродяга и охотник Кардоне, репейник, зацепившийся колючками, который будет держаться, пока его не оторвут силой, вступил на тропу войны. Это был уже не юноша, пустившийся в бегство странствий от обиды, отчаяния и страсти к приключениям, а мужчина, воин с боевым и жизненным опытом, которому было кого и что защищать и за что сражаться. За его спиной были судьбы жены, ее отца, Эйдон, отбитый у наместника Карнаби, и Корбридж, обретенный в ночной тиши в хижине лесника.

Ральф отправил Бертуччо на Милк-лейн, проверить, все ли там в порядке, и превратить дом в крепость на случай, если Скроуп или кто-то из его людей обнаружат их пристанище, а сам остался дежурить на Оулд-Бейли. Он выжидал, отчего-то уверенный, что сегодняшняя встреча с графом не последняя для Скроупа.

День тянулся медленно. Когда выглянувшее после дождя солнце повисло над горизонтом, появился Берт, сменив Ральфа на посту, чтобы он смог перекусить в ближайшей таверне. После чего Перси опять остался один, отослав Бертуччо домой – тот должен был заступить вместо хозяина на ночное дежурство.

Он не сразу заметил человека, стоящего в укрытии, у стены дома, напротив того места, которое Ральф выбрал для наблюдения. Что он делал там? Ожидал случайного прохожего, решившегося бродить по ночным улицам, чтобы поставить его перед выбором «кошелек или жизнь», или выслеживал кого-то? Перси затаился, чтобы не выдать своего присутствия, наблюдая теперь и за домом, и за загадочным соглядатаем. Тот стоял практически неподвижно, так, что Ральф иногда терял его, словно тот сливался со стеной. Через какое-то время человек вдруг направился в его сторону. Перси сжал рукоятку кинжала, но тот подошел к нему, будто был уверен, что ничего плохого не произойдет. Это был Джонатан.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Перси, когда его однополчанин молча встал, прижавшись к стене.

– Слежу за вашим приятелем, сэр.

– Зачем?

– Для вас, сэр, все для вас. Хочу служить вам, а где можно было вас найти, как не возле этого дома?

– Неплохо мыслишь, – пробормотал Ральф.

Кто он, Джонатан, друг или враг, можно было гадать бесконечно. Перси не стал углубляться в вопрос, который пока был неразрешим, а просто спросил:

– Куда выходит черный ход из дома?

– На Покет-роу. Там стоит мой мальчуган, он подаст сигнал, если кого заметит.

Ральф бросил на нежданного соратника быстрый взгляд, внутренне одобрив ушлого бандита, и не стал спрашивать, не вонзит ли «мальчуган» нож в спину своему нанимателю и не отправлен ли другой «мальчуган» вслед за Бертом, чтобы узнать, где поселился Перси с женой. Все выяснится, когда тому настанет черед. Сомнения были отложены на потом, а разговор прерван обещанным сигналом. Помощник Джонатана, действительно оказавшийся мальчишкой лет четырнадцати, появился внезапно, как малютка Колман Грей из замочной скважины[120]. Парень сообщил, что в дом с задней калитки только что вошел человек, закутанный в плащ и явившийся пешком.

Оставив мальчишку наблюдать за главным входом, Перси и Джонатан перебрались на улочку, куда выходил задний двор. Прошагали стражники с алебардами, охраняя покой мирных лондонцев; луна не к месту и не вовремя выскользнула из-за тучи – видимо, там, наверху, решили, что пора глянуть, что происходит внизу, на грешной земле. Взглянули и задернули шторку – вновь наступила тьма, лишь вдали меж домов мелькнул и пропал факел стражника. В наступившей тишине скрипнули петли двери – кто-то вышел из дома Скроупа, и, кто бы это ни был, Ральф намеревался захватить его и узнать, что за дела творятся здесь под покровом ночи. Они перехватили прохожего, когда тот, воровато оглядываясь, отдалился от дома на десяток ярдов. Он не успел ни ахнуть, ни схватиться за оружие, если таковое у него имелось, когда высокая темная фигура выросла перед ним на пути, а позади послышалось зловещее: «Кошелек или жизнь!», и острие кинжала Джонатана уперлось в бок – что бы ни находилось в том боку, ночной посетитель дома на Оулд-Бейли не пожелал иметь сей орган поврежденным, и, тотчас отцепив кошель, висящий на поясе, протянул его Ральфу.

– Надеюсь, этого достаточно, чтобы удовлетворить ваши потребности? – спросил он осипшим от испуга голосом, и Перси с изумлением обнаружил, что голос этот ему знаком. В тот же момент в узкой полосе небес луна, подсуетившись, скользнула свечой меж ночных туч, осветив лицо прохожего, и изумление Ральфа усилилось вдвое – перед ним стоял сэр Рейнольд Карнаби собственной персоной. Круг замыкался, собирая всех участников в один змеиный клубок.

Перси взвесил кошель на руке, удовлетворенно кивнул и поинтересовался хриплым шепотом, зачем мистер побывал ночью в доме уважаемого сэра Мармадьюка Скроупа. Даже в темноте было видно, как округлились глаза невезучего Карнаби.

– Кто вы такие? Что вам нужно от меня? – воскликнул он.

Карнаби был ловок и изворотлив, неплохо владел мечом, но был трусом, в чем Ральф имел возможность убедиться в лесах Нортумберленда и в стенах Эйдона и Олнвика, поэтому задача вытрясти из ночного посетителя Скроупа все, что тот мог знать, упрощалась втрое. Да и кинжал Джонатана, упершийся в его спину, был достаточно хорошим аргументом. Возможно, он и не был причастен к темным делам сэра Мармадьюка и просто явился в Лондон к своим покровителям пожаловаться на неудачу в делах и своеволие явившегося из ниоткуда Перси? Тогда почему он посещает дом Скроупа под покровом ночи, словно заговорщик или вор? Карнаби прервал размышления Перси, сделав попытку оказать сопротивление, он дернулся вперед, хватаясь на рукоятку своего кинжала, но был взят в тиски и смирился.

– Что вы хотите от меня? – простонал он.

– Вы побывали в доме Скроупа на Оулд-Бейли. Ограбили несчастного? – озвучил Ральф свои мысли.

– Я? – Карнаби ошеломленно уставился на собеседника, вглядываясь в его полускрытое капюшоном плаща и темнотой лицо. – Я? Да как вы смеете? Я – джентльмен! Кто вы такой? Кто?! Вы, грабители, спрашиваете у меня, не вор ли я? Или…. вы не грабители?

– Не вор, стало быть – заговорщик, – предположил Перси.

Карнаби дернулся и крякнул – видимо, Джонатан привел в действие свой аргумент.

– Уберите его… вы же джентльмен, я вижу… – простонал сэр Рейнольд. – Он же зарежет меня… Я…

– Зарежет, даже не сомневайтесь, – согласился Перси. – Но я спешу, поэтому рассказывайте по порядку.

– Я ничего не знаю! Я приехал с севера, посетил своего приятеля… был… в гостях.

– И привез ему…

– Ничего не привозил… ох, уберите кинжал… я позову на помощь!

– Какое известие вы принесли Скроупу с севера? – прошептал Ральф, бросая наугад кости, и выиграл.

– Откуда… вы знаете? Кто вы? – снова спросил Карнаби, вольно или невольно подтвердив предположение своего мучителя.

– Вам лучше не знать, ежели хотите сохранить свою жизнь, – сообщил Перси. – Могу дать гарантию: никто не узнает, что вы посвятили меня в суть этого послания.

Карнаби все вглядывался в его лицо – то ли узнал собеседника, но боялся признаться, то ли не узнал и пытался понять, откуда пришла очередная напасть.

– Говори! – зловеще прошипел за его спиной Джонатан.

– Но вы… Проклятье, за что все это мне?.. Да, да, привез послание от того, кто сидит сейчас в замке Рессел. Он отказался… Если вы все знаете, я не стану называть имен, он так и передал… на словах.

Карнаби вздохнул, словно в последний раз, застонал, скрипнул зубами. Даже в полутьме было видно, что его лицо налилось кровью, и Перси подумал, что бедолагу сейчас хватит удар.

– Значит, все отменяется, если тот человек отказался участвовать? – добил его Ральф.

– Я не знаю, этого я не знаю… Я просто посланник!

От Карнаби так несло страхом, что Ральфа замутило. Слова его лишь подтвердили то, что сэр Мармадьюк готов к действиям, вряд ли Карнаби знал больше. Фортуна вновь позабавилась, сделав оппонентов посланниками: оба привезли подтверждение о поддержке короля, хоть и звучащие по-разному. Ральф догадывался, кто сейчас находится в замке Рессел – это мог быть Роберт Аск, который отказался принимать участие в заговоре, считая короля жертвой его окружения. Перси отпустил Карнаби, бросил на землю его кошель.

– Убирайся отсюда, и чтобы я тебя близко от этого дома не видел, – сказал Ральф. – Еще раз попадешься – даже не успеешь проститься с жизнью.

Не было нужды повторять эти слова дважды – ошарашенный Карнаби подхватил кошель и рванул со всех ног по улице, добежал до угла, оглянулся и исчез за поворотом.

– Зачем вы отдали ему деньги, сэр? – спросил Джонатан, когда они вернулись на исходный пункт, к дому Скроупа.

– Привыкай получать плату только от меня, – отрезал Перси.

Явился парнишка и сообщил, что из ворот дома выехал всадник и скрылся в направлении реки.

– Как выглядел? – встревожился Ральф.

– Похож на слугу, – сказал мальчишка. – Одежда простая и лошадь невзрачная. Я не пошел за ним, не хотел дом оставлять без присмотра.

Перси кивнул. Их было слишком мало, чтобы следить за передвижением каждого, кто выезжал или выходил из особняка. Оставалось надеяться, что они не упустили что-то важное.

– Оставь своего парня дежурить, а ты отдохнешь, дел предстоит много.

– Я готов, сэр, – кивнул Джонатан.

Дождавшись Бертуччо, Ральф поехал домой, к жене, что ждала его в столь поздний час и захлопотала вокруг мужа, словно наседка над загулявшим цыпленком, наконец вернувшимся под родительское крыло. Ральфа раздражала бы суета вокруг своей персоны – этого он никогда не любил, да и не привык к такому, – если бы она не исходила от Мод, его нежной тигрицы. Со стоическим спокойствием Ральф принял заботу о себе, не преминув отметить, что дом, недавно еще запущенный и мрачный, почему-то стал обжитым и уютным. Как всякий мужчина, привыкший к походной жизни, он не сразу заметил, что камин, в котором так весело потрескивали поленья, заново вычищен, что на креслах появились подушки, стены украсили вышитые коврики, а пол – тщательно вымыт. Но он одобрил отлично приготовленный обед – нежные, со слезой ломти телятины, пышный, сияющий золотой корочкой пирог, густой суп из баранины с пахучими приправами, растолченный вареный горох с лососиной, запеченные артишоки, сырные шарики и ароматную имбирную коврижку с жженым сахаром. Ральф мог бы поклясться, что никогда в жизни не пробовал столь вкусной еды, потому опустошил почти все поданные блюда, наслаждаясь домашней обстановкой и обществом жены, которая не давала опустеть его кубку, то и дело подливая в него подогретое вино со сливками.

На ее расспросы он отвечал неохотно, ссылаясь на усталость, и, едва закончил трапезу, сгорая от нетерпения, увлек ее за собой в спальню, где в который раз принялся подтверждать свое право мужа. Поутру Ральф отправился на свой пост на Оулд-Бейли, унося на губах горячие поцелуи Мод, а на шее – тот амулет, что некогда подарил ей и который она, несмотря на его протесты, вновь на него надела.

В тот самый час, когда сумерки поздней осени покрыли все вокруг смутным синим одеялом, сэр Ральф Перси преследовал сэра Мармадьюка Скроупа. Последний выехал из Лондона в сопровождении двух человек, под плащами которых скрывались явно не книги для чтения в День святых и мучеников, и возле Камдена свернул на запад, на виндзорскую дорогу. Подслушанный в доме брата разговор, признания перепуганного Карнаби о том, что Роберт Аск отказывается в чем-то принимать участие, записка и карта, что передал мятежный адвокат, – все наводило на мысль об очередном заговоре, в котором граф и Скроуп играли далеко не последнюю роль.

Скроуп направлялся в сторону Виндзора, и, вполне вероятно, целью его был король. Перси бросился в преследование не оттого, что был преданным подданным – такое вряд ли можно сказать о человеке, более десятка лет скитавшемся вдали от родины. И не потому, что благосклонность короля была бы ему на руку, хотя эта мысль и имелась в его порыве – все мы достаточно меркантильны, и это один из китов, на котором, по верованиям древних, стоит свет. Генрих пока и без того благоволил к нему, но если Скроуп и его приспешники одержат победу, положение Ральфа окажется незавидным. Кроме того, он ненавидел заговоры и темное коварство, но главным образом ненавидел человека, чьи уста источали мед, а рука сжимала кинжал, чтобы нанести удар в спину. Он злился на брата, слабовольного жадного человека, корыстолюбие и трусость которого сыграли с ним столь злую шутку. Это была даже не злость, а давняя застарелая обида, семейная распря, самолюбие второго сына, кому по рождению не досталось почти ничего, да и это «ничего» у него пытались отнять.

Впрочем, когда холодный осенний ветер бьет в лицо, а под седлом нервничает застоявшийся рыжий, которому всадник не дает мчаться в полную силу, не до размышлений о причинах и следствиях – главное, не упустить, успеть, не выдать себя, не ошибиться. Ведь трусами нас делает раздумье, и так решимости природный цвет хиреет под налетом мысли бледным.*

Позади ехал Джонатан, союзник и слуга или потаенный враг – этого Ральф не знал и вновь надеялся на фортуну, оставив надежного друга Бертуччо охранять самое дорогое, что у него имелось на сегодняшний день, – обретенную жену, Мод, леди Перси.

Они проехали Итон, пересекли по мосту узкую здесь Темзу, и впереди на холме во всей своей мощной красе выросла недостроенная башня замка, царящая над окрестностями. Скроуп свернул в лес – в королевские охотничьи угодья, где Генрих серьезно повредил ногу, неудачно преследуя дичь. Ральф придержал рыжего, благо грунтовая дорога и мягкая лесная почва, усыпанная гниющей листвой, заглушали стук копыт. Он спешился, отдал поводья Джонатану и скользнул меж темными стволами, превратившись в охотника-йетта, выслеживающего добычу. На небольшой поляне среди буков собрались пятеро человек. Они стояли в полутьме и молчали, словно знали нечто, известное всем присутствующим, но не подлежащее громкому оглашению. Трудно было узнать кого-либо – все носили темные плащи с капюшонами, но Ральф чутьем охотника выявил среди них Скроупа. Вскоре появились еще трое. Один из них, низкорослый, на низкорослой же лошади, заговорил первым, и вопрос: «Esc-ce que tout est prкt? Viendra-t-il?»[121] – на мгновение повис в холодном ноябрьском воздухе.

– Doucement, de Trouis![122] – негромко, но раздраженно ответил ему голос Скроупа.

– Peut-on nous écouter?[123] – В голосе француза прозвучала явная усмешка.

Никто больше не ответил ему, и Перси даже с расстояния в несколько ярдов показалось, что он слышал, как сэр Мармадьюк скрипнул зубами. Во всяком случае, тот вряд ли был в восторге от французской самонадеянности.

Разговор возобновился через какое-то время, восьмерка обменялась короткими фразами, Скроуп отдавал указания или проверял готовность соратников, а они отвечали ему, видимо, повторяя свою позицию.

– Пора! – прозвучало довольно громко, и француз откликнулся своим гортанным: «C’est l’heure!»[124]

Перси отступил, слился со стволом дерева, за которым прятался, когда всадники проехали мимо. Он молил, чтобы Джонатан надежно спрятал коней, а его кобыла не выдала себя ржанием. Все обошлось. Через несколько мгновений Ральф был уже на месте и вскочил на рыжего, краем глаза отметив движение бывшего однополчанина, взлетевшего в седло.

Из охотничьего леса тихая кавалькада в сопровождении преследователей свернула на узкую дорогу в объезд городка, но вскоре вернулась на его улицы. Башня на холме темнела громадой, мрачным стражем наблюдая за ночными путниками. Здесь, в узости улочек, погоня становилась все опаснее, поэтому Ральф и его помощник едва не потеряли восьмерку, задержавшись, чтобы не быть замеченными. Двинувшись дальше, они выехали к последнему на улице дому, что стоял особняком в тени деревьев.

Темнота сгущалась, откуда-то издалека раздался лай собаки, оклик ее хозяина, затем собачий визг, словно кто-то одарил ее хорошим пинком, и вновь все стихло, лишь листва шелестела на легком ночном ветру да слышалось дыхание и движение лошадей. Где-то недалеко заржал конь, и кобыла Джонатана ответила ему. Перси выругался сквозь зубы, подтягивая рыжего за угол дома, позади шепотом ругнулся Джонатан. Компания Скроупа остановилась где-то поблизости – иначе зачем они плутали вокруг и по улицам городка? – либо кто-то еще путешествовал в ночи. Вновь залаяла собака, ей ответила другая. Впереди, в переулке, послышалось какое-то движение. Ральф сделал знак Джонатану и прижал рукой морду рыжего – конь мотнул головой, словно сообщал, что и без того понимает необходимость соблюдать тишину и затаиться. Тем временем показались всадники, также не преминувшие скрыть свои личности под плащами с капюшонами – сей вид одежды становился знаковым в эту ночь. Всадников оказалось пятеро: двое ехали впереди, за ними – третий, еще двое – чуть отстав. Они остановились возле ворот крайнего дома.

Первый всадник, спешившись, негромко постучал, потом еще раз, ворота отворились. Третий был крупным и грузноватым – величавая фигура и то, как второй бросился помочь ему спуститься с лошади, свидетельствовали о том, что именно он здесь хозяин положения. Трое во главе с крупным исчезли за воротами, оставив двоих, замыкавших процессию, на улице. Те привязали коней и устроились под стеной дома в ожидании.

Ральф был и не был уверен, что его не подвели чутье и уверенность в себе. Скроуп и компания могли в сей час скакать в ином направлении, а он караулил здесь впустую, ожидая, когда некий джентльмен покинет дом своей любовницы или тайный дом свиданий на окраине.

Он уже готов был отправить Джонатана проехаться по окрестностям в поисках следов Скроупа, но внезапно, словно воры в ночи, со стороны леса явились четыре темные фигуры – Ральф заметил их, когда они тенями проскользнули в просвете меж домами. Один был низок ростом, напоминая француза де Труи. Мгновение, и они оказались у ворот, где беспечно устроились двое сопровождающих. Перси скорее почувствовал, чем услышал движение холодного металла, вонзающегося в теплую плоть караульного – раненый успел лишь охнуть. Послышался топот бегущих людей, ворота дома распахнулись, в проеме блеснул полосой, очертив фигуру человека, свет факела, лязгнул металл выдираемого из ножен меча, раздался звон ударяющихся друг о друга клинков. Кто-то вскрикнул громко: «На помощь!»

Почти не осталось сомнений, что здесь происходило именно то, о чем полунамеками говорил сэр Мармадьюк в разговоре с графом, и Перси, соскочив на землю, рванул вперед, сжимая рукоятку меча, слыша позади топот ног Джонатана. Только бы не подвел! Во дворе дома оставшаяся троица отчаянно сражалась с превосходящими силами нападавших.

Ральф скинул плащ и вступил в схватку – его неожиданное появление сбило с толку противника. Он скрестил меч с низкорослым, который воскликнул: «Diable! Ainsi, notre amoureux est jaloux, lui aussi!»[125] – и узнал француза де Труи.

Кто-то пробежал по двору с факелом, ошметки пламени взлетели в темноте. Краем глаза Перси видел Джонатана, отважно отбивающегося от пары нападавших – видимо, желание выжить и защитить своего боевого соратника и небедного кредитора было столь велико, что придало разбойнику отвагу льва и технику джентльмена. Перси отбил атаку, уложил противника, помог Джонатану и, скрестив клинок с мечом оппонента крупного телосложения, услышал вдруг короткую команду: «Уходим!» Без всякого сомнения, она прозвучала из уст Скроупа.

Пока Ральф разбирался с верзилой и, увернувшись от нескольких опасных ударов, вонзил клинок ему под ребра, двор опустел, будто оставшихся в живых нападавших смыло волной недалекой Темзы. Перси замер, оглядываясь и тяжело дыша. Тихо постанывал какой-то раненый, где-то капала вода, мерно отбивая мгновение за мгновением, словно трудилась на жернова богов; отчаянно завыла собака, вероятно, тоскуя по невидимой луне. Скрипнули на петлях открытые настежь ворота, в их проеме показался Джонатан, остановился, опершись о створ входа, сплюнул на землю, сунул короткий меч в ножны, спрятанные под плащом.

– Ушли, у них лошади стояли в проулке возле леса. Что это было, сэр?

– Что это было? – раздался позади низкий хриплый голос, и Перси, обернувшись, увидел грузную фигуру короля Генриха. Изрядно хромая, он подходил к ним, держа в одной руке меч, а другой зажимая плечо – меж пальцев, обтянутых желтой кожей перчатки, сочилась кровь.

– Ваше величество? – пробормотал Ральф, скорее изображая удивление, чем удивляясь явлению в этом маленьком сельском дворе короля всей Британии и главы Английской Церкви.

– Дьявол вас раздери! – прогремел король. – Вы пришли убить меня, Перси?

– Разрази меня гром! – рявкнул в ответ Ральф. – Напротив, ваше величество, убить вас пришли другие, вон один из них… – он указал мечом в сторону своего недавнего соперника, темной грудой лежащего на земле.

– Я все видел, сэр Ральф, – кивнул король. – Вы отважно дрались, а мои люди – предатели! Мерзавцы!

Он разразился потоком ругательств, словно матрос в портовом кабаке, и, вылив бранными словами страх и неистовство, замолчал, оглядываясь вокруг.

– Ваши люди были застигнуты врасплох, двое у ворот сразу убиты или ранены, но и напавшие понесли потери, – сказал Ральф, протирая перчаткой меч и отправляя его в ножны. Поднял с земли испускающий последние языки пламени факел, что выпал из руки лежащего в луже крови человека – тот был мертв.

– Роб Фаулз, смелый парень, – кивнул в его сторону король. – Успел факелом отразить первый удар, и если бы не он, я бы сейчас с вами не беседовал.

Джонатан склонился над раненым, им оказался второй стражник.

– Совсем плох.

– Посмотри его раны и перевяжи, – велел Ральф и стал оглядываться в поисках убитого им француза.

– Diablo! Они унесли трупы!

– Не всех. – Генрих подошел к последнему противнику Ральфа, наклонился к нему.

– Вы отправили его к праотцам, Перси, – произнес он. – Кто он?

– Не могу сказать, ваше величество, мне незнаком этот человек, как и остальные, что устроили эту битву. Но тот, кого я убил первым, говорил по-французски. И его тела здесь нет.

– Француз?! – король задумался, потом в упор уставился на Перси, буравя его глазами. – Но как вы оказались здесь, Перси? Каким образом?

– Случайно… – Ральф пожал плечами. – Услышал шум и крики о помощи. Решил, что на кого-то напали воры. Но вы ранены, ваше величество, нужно перевязать рану.

– Потом, – сказал Генрих, убирая меч и морщась от боли и злости. – Это ваш человек? – кивнул он в сторону Джонатана и, получив подтверждение, распорядился: – Закрой ворота и будь начеку. Хотя вряд ли они вернутся после того, как вы прошлись здесь своим мечом, Перси.

Джонатан, как умел, изобразил готовность служить и принялся задвигать тяжелую щеколду ворот, а Перси последовал за королем в дом, на пороге которого их не встретил мажордом и слуги не бросились навстречу изрядно взбешенному, окровавленному гостю и его сопровождающему. Возможно, попрятались от страха, как и хозяева.

– Мерзавцы! – хрипел король, остановившись посреди пустого зала. Кровавое пятно на его джеркине, не по-королевски простом, явно надетом с целью не бросаться в глаза, угрожающе расползалось.

«Не хватало, чтобы король истек кровью у меня на глазах», – подумал Перси, но рваться в лекари не стал, следуя за Генрихом почти верным подданным.

Очевидно было одно – король явился на тайное свидание, оставив в одиночестве королеву Джейн, а возле дома пассии его поджидали убийцы. Ральф отправился осматривать дом, пока король Генрих, забыв о ране и боли, рвал и метал, но опасался сдвинуться с места. Перси обнаружил лишь пустые комнаты и остывший обед в печи на кухне, он прихватил кусок холодного цыпленка и с аппетитом съел по пути – во рту с утра не было и маковой росинки.

Судя по всему, пассия короля поспешила убраться, забрав с собой всех домочадцев и слуг. В спальне к ткани балдахина кровати была изящно приколота записка – Ральф не сразу заметил ее, а заметив, прочитал. Записка была написана по-французски на благоухающем душистым ароматом чуть помятом листе.

«Генри, любовь моя! Нижайше склоняясь к Вашим стопам и целуя Ваши прекрасные глаза и прочие достоинства, молю о прощении в том, что вынуждена покинуть Вас, не предупредив, поскольку опасаюсь за свою жизнь и не хочу подвергать Вас опасности и заставлять ревновать. Мой вечный преследователь, имя которого не могу открыть, совсем повредился рассудком от ревности и может нанести удар, которого я не переживу.

Прощайте, навеки Ваша…»

Подпись пассии было трудно разобрать, но вся записка могла свидетельствовать о хорошо продуманном плане, в котором играла роль отходного маневра. Она же дала Ральфу прекрасную возможность воспользоваться этим маневром в целях собственной безопасности. Если из благих целей сунул голову в петлю, попытайся смазать веревку, чтобы она соскользнула с шеи. Перси оставил записку на месте, и вовремя, поскольку в комнату вошел король и тяжело опустился в кресло.

– Никого… Вы никого не обнаружили, Перси? Негодяи, канальи! Я здесь как в ловушке! Кто они, что вы знаете о них, рассказывайте! – возопил он.

– Я ничего не знаю, ваше величество, кроме того, что среди них был тот француз. Он выкрикнул что-то о… любовнике, гм, хм…

– Что?! – рыкнул король. – О любовнике? Но как вы сами оказались здесь, именно в этом месте? Вас втянули в заговор? Отвечайте, Перси!

– В заговор? В какой заговор? Я приехал в Виндзор… по семейным делам. Хотел здесь осмотреться и снять дом, чтобы перевезти жену из города в более тихое и чистое место, – сказал он, чувствуя, что должен ответить более основательно. – Сегодня побывал в Итоне и в Камдене, но там ничего подходящего не нашел и заехал в Виндзор. Как раз искал постоялый двор, чтобы остановиться на ночь…

Становясь спасителем короля, Перси решал трудную задачу – солгать так, чтобы ложь звучала как правда, иначе пришлось бы слишком многое объяснять, называть имена, известные или даже неизвестные ему, и, скорее всего, не на свободе. Ральфу пришлось призвать на помощь все свои невеликие дипломатические способности, чтобы пройти по тонкой грани меж ложью и правдой.

– …как вдруг услышал обрывки французской речи, что-то о неверной, которую накажут… Французы, подумал я, что они делают здесь, в сердце Англии, вечером? Не ожидал, что они станут убивать людей прямо на улице мирного города. Когда раздался призыв о помощи, я не мог пройти мимо и бросился на выручку англичан. Ваше появление, ваше величество, стало для меня полной неожиданностью.

Король пронзил Перси взглядом, затем откинулся на высокую спинку кресла, крякнув от боли.

– Что это? Что это там? – вдруг воскликнул он, указывая на записку на балдахине.

Перси поднял бровь, изобразив изумление, и открепив записку, подал ее королю. Тот углубился в чтение, хмурясь и сопя, словно дикий вепрь. Скомкал записку в кулаке, затем сунул ее за манжету, мрачно взглянул на Перси.

– Вы прочитали записку?

– Да, ваше величество, – признался тот.

– И… и что вы думаете об этом?

– То, что некая леди очень заботится о вашей и своей жизни…

– Так вы оправдываете ее?

– Женщины, при всем своем непостоянстве, очень пугливы, но чутки к опасности и…

– … и хитры, хотели вы сказать, – продолжил король.

– Но случайная неверность может обернуться благом, – возразил Перси.

– Вот как? Они продажны и сластолюбивы, и пытаются играть с нами в свои игры. Они умеют и знают, как пленить нас, и продают с тем же упоением, с каким заманивают в свои сети. И вы попались в эту сеть, Перси? Не видите, к чему это может привести? Что вы думаете обо всем этом?

– Ваш соперник безумец, ваше величество! – не задумываясь, ответил Ральф.

– У меня не может быть соперника! Не забывайтесь, Перси!

– Ваша рана кровоточит, ваше величество.

– Хитрец, опровергаете меня фактами? Ну что ж, посмотрим, кто кого, – пробормотал король куда-то в пространство. – Проклятье! Мне нужен лекарь. И прочь, прочь из этого дома! Что бы вы ни думали о женщинах, Перси… – он взглянул на Ральфа, вновь пронзив взглядом. – Что бы вы ни думали, не верьте им! Но вы спасли мне жизнь, и я ваш должник.

Ральф склонил голову, не пытаясь более возражать. Трудно было судить, поверил ли король в эту историю или сделал вид, что поверил.

Версия с ревнивым любовником королевской пассии, который не подозревал, что имеет дело с королем, могла быть выгодна Генриху, если он хотел скрыть все, что случилось, или действовать тайно и исподтишка разобраться с возможным заговором. Неизвестно, о чем думал король, когда в сопровождении сэра Ральфа Перси выезжал из ворот дома, где чуть не погиб.

По узким темным улицам скромный эскорт в составе короля Генриха Тюдора, пирата сэра Ральфа Перси и безродного разбойника Джонатана, семейное имя которого забылось по причине его неспокойного образа жизни, проследовал в замок, что главенствовал над всей округой. Они въехали через западные задние ворота, которые открылись словно по мановению жезла Мерлина. Король сполз с коня с помощью подхватившего его слуги – к хорошему весу и больной ноге добавилась свежая кровоточащая рана. Ральф последовал за королем, Джонатан остался во дворе. Раненого стражника, которого они привезли с собой, куда-то унесли – впрочем, еще по дороге бедолага скончался.

Перси провели в небольшую комнату, не ту, в которой он встречался с Генрихом прежде. На этот раз он попал в личные покои короля, и эта приватность весьма обеспокоила его – не слишком ли он был самоуверен в своих порывах и действиях? Впрочем, что сделано, то сделано, и вряд ли он мог бы остаться в стороне, спокойно ожидая, когда ставший его личным врагом сэр Мармадьюк Скроуп осуществит свои предательские планы.

«Мод, что станется с Мод, если король не согласится со случайностью моего появления?» – подумал Ральф и прочитал молитву, что прежде бывало с ним крайне редко, но участилось в последние дни.

Через комнату торопливо прошел, поклонившись в его сторону, пожилой человек в темном джеркине – королевский врач Джон Чамберз в сопровождении молодого бледнолицего человека, который нес ящичек со снадобьями и хирургическими инструментами. Оба скрылись за двойными створками массивных дверей. Ральф услышал возглас короля, затем двери закрылись, заглушив звуки. Прошло немало времени, пока лекарь покинул королевские покои, покосился на Перси, словно порываясь что-то спросить, но не спросил, вздохнул и зашагал прочь со своим бледным помощником.

– Его величество просит вас, сэр, – из створок показалось лицо шута Секстена.

Ральф поспешил навстречу спрятавшей глаза фортуне. Король возлежал на подушках на широкой кровати, полог которой, тяжелый, мерцающий бронзой шелковистой ткани, был отброшен. Генрих был необычно бледен, как тот помощник лекаря, странно было видеть его всегда красное, что свойственно рыжеволосым и полнокровным людям, лицо, принявшее сероватый оттенок. Он был в одной камизе, ее расшитый блэкворком[126] ворот распахнут на груди, виднелась повязка, перекрещивающая плечо и грудь.

– Как вы себя чувствуете, ваше величество? – поинтересовался Ральф.

– Не слышу особого сочувствия, Перси! – усмехнулся король. – Проклятый Чамберз, опять пустил мне кровь, будто рана моя недостаточно кровоточила. Как же все жаждут королевской крови!

– Я сожалею, – произнес Перси, так и не сумев придать голосу сочувственную ноту.

– Сожалеете, разумеется, сожалеете… А вы сами не ранены, Перси? А то истечете кровью прямо в моих покоях, а у меня и так достаточно врагов, готовых обвинить меня в кровожадности, а я добр, очень добр, пока… Пока мне не вонзают нож в спину. Как, Перси? Что думаете об этом?

– Я не ранен, но мне вонзили нож в спину по-настоящему много лет назад, и только благодаря божьему промыслу да доброте одной простолюдинки я стою здесь перед вам, ваше величество, – мрачно произнес Ральф.

Король нахмурился. Краски постепенно возвращались на его лицо, природа и гнев брали свое.

– Опять женщины, Перси… И как это произошло?

– Во время французской кампании двадцать третьего года под Руа. Я ничего не помню, кроме того, что очнулся в ее доме.

– Это случилось в бою?

– Нет, ваше величество. Это случилось ночью, когда я спал.

– Кто-то очень желал вашей смерти, Перси. Мы с вами имеем и имели врагов, хотя всего лишь вторые сыновья…

– Да, без врагов трудно жить, – усмехнулся Ральф. – Как и без женщин… которые создают нам их.

– Вы правы… – задумчиво произнес король. – Так вы нашли свою жену?

– Да, ваше величество.

– Счастливый новобрачный…

Он не успел договорить, потому что за дверью послышался шум, и в комнату почти ворвался, но почтительно остановился в дверях внушительного вида человек – Томас Кромвель.

– Ваше величество, – взволнованно заговорил он, окидывая покои тревожным взглядом, слегка задыхаясь от быстрого шага и беспокойства. – Прошу всемилостивейше простить мою дерзость, но до меня дошел слух, что… – он на мгновение замолчал, заметив Перси и пронзив его взглядом маленьких умных глаз, – … что вы ранены. Как, что произошло?

– Чамберз не преминул доложить… – рыкнул король. – Я что, не могу поцарапать руку без вашего участия, Кромвель?

– Как такое могло произойти? Это мятежники? Заговор?

– Бросьте, Кромвель, – король махнул рукой и поморщился от боли, а может, от необходимости объяснять то, что объяснять не желал. – Я пал жертвой ревнивого соперника, и пусть это останется меж нами. Сэр Ральф Перси сумел управиться с несчастным болваном. Но не осуждайте меня, Кромвель, и не судите даму, ведь вы так любите женщин… обхаживаете леди Мэри и вечно спасаете герцогиню Норфолк от жестокости герцога… будьте же великодушны!

Кромвель изумленно уставился на короля, явно не ожидая от него подобных заявлений.

– Ваше величество…

– Что такое?

– Вы недооцениваете своих врагов…

– А кто они, мои враги?

Цепкий взгляд короля заставил Кромвеля отвести глаза и оглянуться на Перси, тот едва удержался, чтобы не подмигнуть лорду-канцлеру. Не потому ли он прибежал, чтобы узнать результаты нападения на короля?

– Оставим этот беспочвенный разговор, – продолжил Генрих, не дожидаясь ответа от смешавшегося Кромвеля. – Что бы то ни было, мы разберемся с этим, но чтоб ни одна живая душа не знала о том, что случилось сегодня вечером. Нам не нужны брожения сейчас, когда в Донкастере договорились о перемирии и на всех площадях Йоркшира провозглашают меня как справедливого короля!

Снова короткий резкий взгляд в сторону лорда-канцлера.

– Поговорим позже, завтра соберем совет. Я устал, и рана мучительна.

Когда Кромвель ушел, король задержал Перси и сказал тихо, явно не желая, чтобы слышали иные уши:

– Если вам что-то еще… случайно… окажется известно о сегодняшних героях, сообщите мне, Перси. Ваш тесть и ваша жена в ваших руках.

Ральф покинул королевские покои и шел в сопровождении слуги по длинному коридору дворца, заметив, как двое свернули в сторону камерного зала – одним из пары был лорд-канцлер, а вторым – белокурый сэр Мармадьюк Скроуп. Кажется, получив хоть и шаткое, но доверие короля, Ральф обрел врага в лице первого, а второй, уверенный в безнаказанности, уже был его врагом.

Установить же ход мыслей короля по поводу произошедшего не представляется вероятным – можно лишь предполагать о его направлении, исходя из событий, что происходили в неспокойной стране в эту первую неделю ноября 1536 года. Лидеры мятежников и королевские генералы Норфолк и Сассекс встретились в Донкастере и договорились о перемирии. Аск и лорд Дарси, вернувшись в Помфрет, распустили восставших по домам. Известие о перемирии позволило Генриху немного расслабиться и показать себя справедливым и снисходительным монархом. В Йоркшир были посланы гонцы с королевским обращением к мятежникам, но вслед им отправились другие, чтобы остановить и вернуть – король сомневался и обдумывал содержание и стиль послания к народу. В то же самое время на рыночных площадях севера уже громогласно зачитывались его слова о том, что все паломники, кроме десяти главарей, будут прощены, и каждый житель взбудораженного Йоркшира повторял это не раз и не два на дню. И вот, когда этот зыбкий полумир-полувойна мог быть нарушен любыми неосторожными действиями и перерасти в гражданскую войну, которая стала бы катастрофой для страны, на Генриха нападают в доме его любовницы. Что это было? Заговор недовольных достижением перемирия? Наивность ревнивого предшественника? Происки французов? Генрих, вероятно, решил, что обнародование покушения, упакованного в столь пикантную обертку, ослабит его позицию справедливого, уважаемого народом монарха. В глазах паломников он был не виновен ни в разрушении монастырей – этим, по их мнению, занимался исключительно кардинал Уолси и поплатился за это. Король был невиновен и в разводе с Екатериной – развод оформил все тот же негодяй Уолси. Он не был виновен и в смерти Томаса Мора и Фишера[127] – их казнили по наущению Анны Болейн, и где ныне ее голова?! Генрих нес на себе – и он знал об этом – ореол короля, окруженного негодяями, которых, как Уолси, как королеву Анну, ждет неминуемое возмездие – по этим же причинам кара ждала и лорд-канцлера Кромвеля, сбивающего короля с верного пути.

Так или иначе, но он не дал хода расследованию и отпустил Перси, задержав его в замке лишь до полудня следующего дня – полулежа на французской кушетке, Генрих слушал рассказы Перси о путешествиях и схватках на морях.

После переезда из Картер-хаус на Милк-лейн Мод почти не видела сэра Ральфа. На следующий день он уехал ранним утром, сославшись на неотложные дела. Она скучала по нему, но больше беспокоилась, догадываясь, что эти неотложные дела вызваны стремлением мужа выяснить причину покушений и отвести от нее угрозу. Он мог искать и встречи с сэром Мармадьюком, и мысль о возможном между ними поединке и его исходе невероятно тревожила Мод. Она вздохнула с радостью и облегчением, когда поздним вечером усталый и голодный, но живой и здоровый сэр Ральф предстал перед ней, и кинулась к нему со всех ног, будто они расстались не этим утром, а по меньшей мере месяц назад.

За трапезой, а затем в спальне, свернувшись клубочком подле жаркого бока мужа, Мод попыталась осторожно выведать, чем весь день занимался сэр Ральф и как продвигаются дела, что вынуждают его проводить столько времени вне дома. Его уклончивый ответ и заверения, что ей ни о чем не следует беспокоиться, вряд ли рассеяли бы ее тревогу, не находись рядом с ней он сам. Но поутру муж опять исчез, не появился и вечером. Мод провела долгую бессонную ночь, прислушиваясь к малейшему шороху и созерцая жуткие картины того, что могло произойти с ним. То ей мерещилось, что он уже пресытился ее обществом и отправился в новое путешествие, и даже присутствие в доме Бертуччо, на этот раз почему-то не сопровождавшего своего хозяина, мало ее успокаивало. То перед ней представала ужасная сцена, как муж, раненный, лежит где-то, истекая кровью, одинокий и беспомощный. О самом страшном она старалась не думать, но эта мысль напоминала о себе, то и дело окатывая Мод панической ледяной волной.

– Где сэр Ральф? – допытывалась она у Бертуччо. – Он говорил тебе, чем собирается заняться? Почему не взял тебя с собой?

Слуга лишь мотал головой и твердил свое: «Маленький белла леди нет бояться, мессир порядок», улыбаясь и красочно жестикулируя руками. Но Мод мерещилась тревога в его глазах, отчего она еще больше волновалась.

– Невыносимо не знать, что с ним, где он, – в порыве откровенности поделилась она своими страхами с Потингтоном.

– Не думаю, что с ним что-то случилось, – ответил арендатор, как обычно, сначала обдумав ее слова. – Сэр Ральф показал себя мужественным и умелым воином. Если бы он не был уверен в своих силах, то не поехал бы один, а взял с собой Бертуччо или меня. Раз ваш муж этого не сделал, значит, считает, что опасность ему не грозит.

– Но уже более суток о нем нет никаких известий, – простонала Мод. – Да и что могло его вынудить не ночевать дома?

– Он мог спешно уехать, например в связи с делом сэра Уильяма, и задержаться в дороге.

Мод почувствовала себя виноватой, что в тревоге за мужа не подумала об отце.

– Святая Дева Мария! Мистер Ламлей не знает, где мы теперь живем, и не найдет нас, если у него есть какое-то известие о сэре Уильяме. А я не была у него уже два дня!

Она в панике забегала по залу, и никакие увещевания сначала Потингтона, а затем и Бертуччо не подействовали на нее, когда она решила немедля отправиться к барристеру.

К двум ее спутникам, вооруженным мечами, присоединился Томас, прихвативший с собой увесистую дубинку.

Мистер Ламлей успокоил ее, сообщив, что новостей по делу сэра Уильяма нет.

– Все, как прежде, – радостно сообщил он, взмахивая руками. – Absit omen![129] Но вчера принесли для вас записку, леди Перси, – он подал ей свернутый листок бумаги.

Мод развернула записку и увидела подпись: сэр Ричард Уотсон.

«Дорогая леди Перси, – прочитала она, – пишу Вам по просьбе леди Уиклиф. Случилось несчастье: ваш кузен, Стивен Стрейнджвей, сегодня утром был обнаружен мертвым. Леди Уиклиф просит вас с сэром Ральфом навестить ее при первой же возможности, ибо пребывает в горе и растерянности…»

Далее он сообщал о времени отпевания Стрейнджвея, которое должно было состояться в тот же день во второй половине дня, а также приносил свои соболезнования по поводу смерти кузена леди Перси.

Как такое могло случиться, неужели кузен не перенес очередного приступа подагры? Или страдал от неведомой болезни? Ей следовало, не откладывая, ехать в Картер-хаус, узнать, что произошло, поддержать Джоанну, но прежде она обратилась к барристеру:

– Можете ли вы передать от меня записку сэру Уильяму?

– Непременно постараюсь это сделать, миледи, ad imo pectore[130], – с готовностью отозвался Ламлей, достал лист бумаги и взял в руки перо, приготовившись записывать. Но оказалось, что леди Перси сама может написать письмо.

«Дорогой отец!

Спешу Вам сообщить, что третьего дня мы с сэром Ральфом наконец встретились. Он оказался именно таким, каким Вы его описали, и очень мне понравился. Сэр Ральф относится ко мне с нежностью и заботой, и с каждым часом я все сильнее к нему привязываюсь…»

Она хотела рассказать, как сильно любит мужа, но отца бы удивило столь быстрое возникновение ее чувства, а описывать историю знакомства с Кардоне было невозможно. Поэтому Мод в самых радужных красках принялась живописать свою семейную жизнь, упомянула о доме, снятом для нее мужем в Лондоне, и сообщила об их намерении оставаться в городе до тех пор, пока не решится дело, на благополучный исход которого они оба уповают. Она не стала упоминать о Стрейнджвее, как и об очередном исчезновении сэра Ральфа – незачем давать отцу лишние поводы для волнений.

Мод передала записку барристеру и вышла в прихожую, где ее ждал Потингтон. Услышав о смерти Стрейнджвея, арендатор сильно встревожился и попытался отговорить ее от поездки в Картер-хаус.

– Вам лучше отправиться домой, миледи, – сказал он, – и подождать возвращения сэра Ральфа. В Картер-хаус может наведаться сэр Мармадьюк Скроуп, а с ним вам лучше не встречаться. Если пожелаете, я сам туда съезжу и передам ваши соболезнования леди Уиклиф.

– Сэр Мармадьюк ничего не сможет мне сделать в присутствии других людей, да и он уже наверняка знает, что теперь я живу с мужем, – возразила Мод. – Леди Уиклиф нужна моя поддержка, я должна навестить кузину.

Потингтона поддержал и Бертуччо, когда узнал, что леди Перси намеревается поехать в Картер-хаус, и Мод стоило труда уговорить их.

– Вы будете рядом, да и в доме достаточно слуг, чтобы защитить меня, – упорствовала Мод. – К барристеру вы тоже не хотели меня пускать, но ничего страшного не произошло.

В конце концов они были вынуждены сдаться, заставив ее пообещать, что визит будет коротким, и вскоре Мод ехала в направлении Картер-хаус под бдительным оком своих провожатых.

Дверь им отворил опечаленный слуга.

– Такое несчастье, – причитал он, помогая Мод снять накидку, – такое несчастье, миледи!

– Мистер Потингтон, вы приехали! – раздался вдруг голос Джоанны, и сама леди Уиклиф, появившаяся со стороны кухни, бросилась к Джону, вероятно, не заметив, что он прибыл не один.

С невнятным бормотанием лакей поспешил исчезнуть, позади Мод раздался тихий смешок Бертуччо, сама она застыла, не желая мешать Джоанне, ищущей утешения в объятиях Потингтона. Но та уже отпрянула от него, обнаружив их присутствие, смятенно взглянула на Мод.

– Так рада вас видеть, кузина, – сказала она, неровный румянец смущения залил ее всегда бледное лицо. – Но почему вы одна? Или сэр Ральф не счел для себя возможным…

– Он уехал по делам, когда мы еще не знали о несчастье, – пояснила Мод, сочувственно сжимая ее руку. – Я только что от мистера Ламлея. Как это случилось? Неужели кузен Стивен умер от подагры?

– Он умер не из-за болезни, Мод, его убили! – вскричала Джоанна.

Мод ахнула, Потингтон и Бертуччо обменялись тревожными взглядами. Леди Уиклиф, запинаясь, стала рассказывать о том, как прошлым утром лакей нашел Стивена в кабинете с залитой кровью грудью.

– Там было столько крови, так много крови! – всхлипывая, говорила Джоанна. – Я сразу послала за лекарем, но это уже не могло помочь брату, он был мертв, а в груди его обнаружилась рана от удара кинжалом. Видимо, в дом забрались воры, а мой несчастный брат помешал им… Но что же мы стоим в холле, – спохватилась она и пригласила Мод пройти в зал.

Затем она рассказала, как прошло отпевание и погребение Стивена, перечислила знакомых, собравшихся по такому печальному поводу, особо отметила неоценимую помощь сэра Ричарда Уотсона.

– Не знаю, что без него бы и делала, – призналась она. – Я так растерялась… О, бедный Стивен! Такая ужасная смерть! Даже если между нами не было особой привязанности, мы прожили бок о бок почти десять лет. Он был добрым человеком… – Джоанна промокнула набежавшие слезы.

– Мне так жаль, – прошептала Мод и, помолчав, осторожно спросила: – А брат оставил вам какие-нибудь средства? В любом случае мы с сэром Ральфом с радостью примем вас у себя, Джоанна.

– Благодарю вас, дорогая, к счастью, брат позаботился обо мне. По завещанию я наследую и этот дом, и все его сбережения.

– Это было очень благородно с его стороны! – воскликнула Мод. – Но мое приглашение остается в силе, кузина, и если вам тяжело находиться здесь… Вы можете приехать в Боском, будете жить с нами и рядом с Потингтоном.

– Нет-нет, я привыкла к этому дому, и мне не хотелось бы так скоро покидать его…

Джоанна густо покраснела.

– Верно, вы бог знает что подумали, когда я… как я встретила мистера Потингтона. Это произошло совершенно случайно – я сама не поняла, как это получилось.

– Не переживайте, кузина, никто не подумал ничего плохого.

Но Джоанна в смущении засуетилась, вскочила и подошла к часам, стоящим на каминной полке, пробормотала, глядя на скользящие вниз последние крупинки песка:

– Пора переворачивать…

Мод тоже поднялась, вдруг спохватившись, что уже довольно долго находится в Картер-хаус.

«Верно, Потингтон и Бертуччо сердятся – ведь я обещала не затягивать визит», – подумала она и едва хотела попрощаться с кузиной, как в зал заглянула миссис Пикок.

– Простите, что беспокою вас, но… леди Перси, вы можете уделить мне немного своего внимания?

Мод вышла к Агнесс в холл.

– Я вас слушаю, – сказала она, невольно отметив, как блестят глаза Агнесс и пылают ее щеки – обычно это свидетельствовало о том, что компаньонка узнала какую-то пикантную новость, которой спешит поделиться.

– Пойдемте со мной, миледи, – возбужденно хихикнула Агнесс и потянула Мод в сторону кухни. – Кое-кто, кому вы будете рады, хочет увидеться с вами.

– Кто же это? – спросила Мод, следуя за ней.

«Неужели это сэр Ральф? – подумала она. – Но почему на кухне? Или что-то случилось?»

Она прошла через кухню, чуть задыхаясь от волнения, затем, повинуясь указаниям миссис Пикок, через кладовую и вышла к задней двери, которая вела на улицу. Этим ходом обычно пользовались слуги и торговцы, привозившие в Картер-хаус товары.

Здесь было сумрачно, и в полутьме Мод вдруг увидела высокого мужчину в темном плаще и берете, надвинутом на лоб.

– Сэр? – На миг ей показалось, что это ее муж, столь странным способом назначивший ей свидание, и тут же задохнулась от удивления и негодования, узнав в мужчине сэра Мармадьюка Скроупа.

– Как вы посмели?! – воскликнула она и бросилась назад, к двери в кладовую, но он схватил ее за руку и дернул к себе, перегородив дорогу в дом.

– Я соскучился по вас, моя прекрасная леди, – заявил он с усмешкой, которую Мод так ненавидела.

– Немедленно отпустите меня! – Она попыталась вырваться, но Скроуп крепко держал ее.

– Сопротивляясь, вы еще больше распаляете огонь, который зажгли в моем сердце, – насмешливо сообщил он. – Я всегда предпочитал пылких женщин – они горячат кровь и кружат голову куда лучше любого крепкого вина. А вы расцвели, Мод, познав мужские объятия. Хорош ли Перси на супружеском ложе? Впрочем, что вы о том можете знать? – ведь вам пока не с кем сравнить, как и оценить его искусство в любви. Но я к вашим услугам, дорогая, и – кто знает? – быть может, мои ласки придутся вам больше по вкусу?

– Вы – негодяй! Убирайтесь отсюда, или я буду кричать!

– Бесполезно, любовь моя, здесь толстые стены, вас никто не услышит, – казалось, он наслаждался ее испугом и отчаянием. – Но, пожалуй, стоит воспользоваться вашим советом и покинуть это невзрачное место – в моих покоях нам будет намного удобнее… поговорить.

Сэр Мармадьюк распахнул входную дверь и вытолкнул Мод на улицу, где два всадника ожидали своего хозяина. Один из них держал за повод оседланную лошадь.

Мод пыталась вырваться из рук Скроупа, но не в ее силах было справиться с его хваткой. Она закричала, призывая на помощь, но улица была пустынна, лишь одинокий прохожий, услышав крики, поспешил скрыться в ближайшем проулке, не желая попасть под меч или дубинку то ли разбойников, то ли развлекающихся вельмож.

В мгновение ока Мод туго спеленали плащом, завязали рот платком и закинули на лошадь.

– Я предупреждал, что сопротивление бесполезно, – над ее ухом раздался вкрадчивый и оттого показавшийся ей особенно зловещим голос сэра Мармадьюка. Он стиснул ее талию рукой и поднял коня в галоп.

То была мстительная насмешка завистливой фортуны, отдавшей Мод в объятия всадника, что увозил ее сейчас из Картер-хаус. Некогда, тоскуя по Кардоне, она представляла, как он похищает ее и на рыжем увозит из этого дома, обнимая надежными и сильными руками. Мечты сбылись в уродливом и изощренно жестоком виде, заменив возлюбленного Мод на самого ненавистного ей человека.

Всю дорогу она жарко молилась, прося помощи у Всевышнего, взывала к мужу, чтобы он спас ее, проклинала предательство Агнесс и собственные доверчивость и глупость, которые привели ее в хитроумно расставленную ловушку.

Молитвы, мольбы и проклятия не помогли. Когда лошадь остановилась, все тот же Скроуп снял Мод с седла и на руках отнес в дом, в пышно обставленную спальню, где освободил от плаща и развязал рот.

– Здесь вы можете кричать, сколько душе угодно, дорогая, – и рассмеялся, когда Мод отпрянула от него и бросилась к дверям. – Спальня заперта, окна – на втором этаже и выходят в сад. Мой сад, так что вас никто не услышит, – сказал он, издали наблюдая за своей пленницей. – Вам никуда не деться от меня, Мод. Вы отказались выйти за меня замуж, значит, хотите того или нет, станете моей любовницей. Теперь же, сейчас.

Неожиданным броском Скроуп преодолел разделяющее их пространство и так крепко прижал ее к себе, что невозможно было не почувствовать, какой силой налилось его желание. Она вскрикнула, тщетно пытаясь вывернуться из его объятий. Мод ударила его по лицу, последовал ответный удар – резкий и сильный, щека вспыхнула обжигающей болью, брызнули слезы из глаз. Скроуп встряхнул ее, как котенка, поднял, швырнул на кровать.

– Наша с вами игра становится весьма занятной, – промурлыкал он, сбросил джеркин и только потянулся к шнуровке дублета, как в дверь постучали.

– Я скоро вернусь, дорогая, – сэр Мармадьюк вышел, повернулся и щелкнул ключ в замке.

Мод подползла к краю кровати, с трудом села и тихо заплакала.

«Муж мой, Ральф, где ты?!»

Мод не выбежала ему навстречу, а слуга, встретивший на пороге, сообщил, что леди уехала к адвокату еще с утра и до сих пор не вернулась. Взбешенный непослушанием жены и неразумностью Бертуччо и Потингтона, которые нарушили его указания, Перси в сопровождении Джонатана ринулся к дому Ламлея. Адвокат не успел выразить радость по поводу появления сэра Ральфа Перси, столь достойного джентльмена и прочая, поскольку достойный джентльмен чуть не ухватил его за грудки, желая узнать, побывала ли у него сегодня леди Перси и куда направилась после визита.

Узнав о записке, присланной из Картер-хаус, и о несчастье, произошедшем там, Ральф еще более забеспокоился, поэтому путь от Грейс-Инн-роуд до Картер-хаус был проделан на предельной скорости. Не обошлось без удачно и не очень отскочивших от лошадиных копыт прохожих и свернутой с пути повозки, возничий которой не сумел справиться с управлением.

В доме царила паника, навстречу Ральфу вышел растерянный Потингтон, вслед за ним – бледная как полотно леди Уиклиф, кузина Мод.

– Сэр Ральф, леди Перси нет, она пропала…

– Как нет?! Потингтон, diablo, почему вы покинули дом?! Я предупреждал, чтобы она никуда не выходила! – заорал Ральф.

– Сэр…

– Куда она могла пропасть? – перебил его Перси и рванул вперед, отодвинув в сторону Потингтона. – Когда это случилось? Как? Почему вы оставили леди одну?

– Позвольте мне, сэр… – воскликнула срывающимся голосом леди Уиклиф. – Миссис Пикок вызвала кузину, хотела поговорить…

– Пикок?! – рявкнул Перси. – Где она?

– Бертуччо… – начал было Потингтон.

Сей увлекательный разговор очень вовремя был прерван явлением оруженосца, поскольку сэр Ральф был уже готов снести головы всем присутствующим сразу либо по очереди – он еще не решил. Его гнев и призыв к действию обратились на оруженосца, который единственный мог устоять против этой штормовой волны.

– Я все узнать, мессер! Ваш amico, dai capelli biondi[131], увозить ее. Донне Пикок пришлось все рассказать мне и ничего не утаить, – зачастил Бертуччо. – Леди увезли верхом на коне.

– Я не хотела! – истошно завопила из-за спины Бертуччо упомянутая миссис. – Он утверждал, что ему надо сказать что-то важное леди, что она сама просила о встрече!..

– Он ее увез, каналья?! – не слушая и едва сдерживаясь, чтобы не придушить вероломную компаньонку, Ральф развернулся и на всех парусах рванул к выходу, как флагманский корабль пиратской эскадры.

– Верхом – значит, они здесь, в городе! Быстро, трубить сбор, кто еще есть при оружии? Томас? Потингтон, Берт, зовите Томаса! Лошадей всем хватит? – По пути он раздавал приказы, а вслед неслись всхлипы Джоанны и вопли Агнесс:

– Я бы никогда не причинила миледи вреда! Он сказал, что леди Перси хочет его видеть! Просил сообщить, когда она приедет! Я поверила! Послала за ним мальчишку, а он обманул меня! Я не думала, что он увезет ее! Я бы никогда!..

Ральф направил свой небольшой отряд к особняку на Оулд-Бейли, по пути обдумывая план проникновения внутрь и что предпринять, если Скроуп увез Мод куда-то в другое место. На обходные маневры не было времени, нужно было идти напролом, хотя сэр Мармадьюк наверняка был готов к его визиту.

Не доезжая до особняка Скроупа, Ральф придержал рыжего и коротко объяснил своим спутникам, что им следует делать. Они спешились, завели лошадей во двор ближайшего дома, с помощью нескольких монет заполучив на то согласие его владельца, и уже на своих двоих направились к указанному командором месту. Ральф, оставшийся верхом, подъехал к воротам, по обе стороны которых схоронились его товарищи, и постучал. Выглянувший в окошко привратник узнал сэра Ральфа Перси и распахнул перед ним створки.

– На улице что-то валяется, не твой ли хозяин это потерял? – Ральф махнул рукой в сторону, показывая на лежащий на земле плащ Бертуччо.

Естественное любопытство заставило привратника выйти наружу, в следующий миг он был схвачен и связан, а в его шапку и накидку облачился оруженосец. Ральф, дождавшись, пока новый «привратник» займет свое место у ворот, въехал во двор, где слуги водили еще не остывших после скачки коней. Значит, Мод была здесь, и Скроуп, возможно, не ждал столь быстрого появления Перси. Или ждал.

– Сэр Ральф Перси с поручением от короля, – бросил он подбежавшему к нему мажордому, будучи уверен, что Скроуп не напустит на него своих убийц, прежде чем не узнает, что за послание от его величества он привез. Теперь все зависело не только от того, как поведет свою игру Ральф, но от действий его соратников, которые должны были незаметно проникнуть в дом, обезвредить слуг и наймитов и освободить его жену.

Перси препроводили в зал, где спустя несколько томительных мгновений появился его бывший друг сэр Мармадьюк Скроуп.

– Сэр Ральф, друг мой! Чему обязан визитом? – хозяин дома подошел и встал напротив. На губах Скроупа играла вечная улыбка, но выглядела она несколько натянутой – наверняка он был встревожен упоминанием о короле.

В Виндзоре заговорщики были в масках и рассчитывали на то, что остались неузнанными. Пути отступления в случае неудачи были весьма остроумно подготовлены, это подтверждало и поведение Генриха после нападения – король не забил тревогу, не затеял расследования. Заговорщики могли чувствовать себя безнаказанными, и Скроуп даже появился в Виндзорском замке, для того чтобы в том лишний раз убедиться. Единственное, что ныне могло его беспокоить, – неожиданное появление Перси, сыгравшего столь роковую для заговорщиков роль. Сэр Мармадьюк не мог не узнать своего «приятеля» и вряд ли приписал это случайности, невероятному совпадению.

Перси молчал, стоял, напружинившись, как тетива, чуть покачиваясь на пятках, не отводя взгляда от Скроупа, сдерживая бушующую внутри ярость.

– У вас послание от короля? – первым не выдержал сэр Мармадьюк.

Ральф медлил, думая, что на свой первый и главный вопрос: «Где леди Перси?» – вряд ли получит честный ответ. Лжец и негодяй, каким на деле оказался Скроуп, просто так не признается в содеянном и не отдаст ему Мод. Он лишь рассмеется ему в лицо. Обращаться со Скроупом нужно с позиции силы, а там будет видно, чья возьмет.

– И с каких пор вы вдруг сделались гонцом короля? – тем временем с насмешкой спросил сэр Мармадьюк.

– С тех пор как спас его от клинков людей де Труи и…

– Кто такой этот… де Труи?

Если бы Перси собственными глазами не видел сэра Мармадьюка в обществе француза в Виндзорском лесу, то усомнился бы в том, что они знакомы, – настолько удачно удалось Скроупу скрыть свое изумление.

– Разве вы не знаете его? – в свою очередь делано изумился Ральф.

– Помилуйте, откуда же? В первый раз слышу это имя…

– Да-да, конечно, в первый раз. Как в первый раз вы слышали имя Конаерса… Имя Тисл вам также ни о чем не говорит, как я понимаю, – Перси злорадно усмехнулся, заметив, как сузились глаза Скроупа, а улыбка застыла на губах, и продолжил: – И вы, верно, никогда не имели никаких дел с сэром Рейнольдом Карнаби, и лишь шапочно знакомы с Нортумберлендом, как и с сэром Чарльзом Клаффордом, упокой, Господи, его мятежную душу… Разве что слышали о некоем принце, якобы сыне Ричарда Йоркского[132], который совсем не прочь занять английский престол и даже нашел охотников, желающих ему помочь в этом непростом деле…

Ральфу трудно было устоять на месте – бившая в нем ключом жажда мщения, в которой было намешано вдосталь всего – ярости, возмущения, досады, – кипела и пенилась, требуя выхода. Он сделал несколько шагов в одну сторону, повернул в другую, как застоявшийся конь, бьющий копытом и грызущий удила в желании помчаться во весь опор.

Привыкший действовать прямо и решительно, Ральф и теперь не удержался, с размаху выложив все карты на стол. Разве вместо того, чтобы сразу вытащить меч и нанести им смертельный удар, он уничтожал противника словами. И впервые в жизни наслаждался этим. Скроуп считал его пусть и опасным, но простачком, олухом, которого можно обвести вокруг пальца, но, увы, не сэру Мармадьюку быть победителем в этой схватке.

– Не могу представить, о чем вы гово… – начал и осекся Скроуп, лицо его исказила кривая ухмылка, глаза угрожающе блеснули, словно из нутра изнеженного джентльмена выглянул и тотчас скрылся опасный и непредсказуемый противник. Он мог сделать вид, что ничего не знает о карте, о черном адвокате, о вчерашнем покушении на короля, но письма, начертанные собственной рукой, выдавали его с головой.

– Вы нашли письма! – бросил он, взглядом, полным ненависти, следя за каждым движением Ральфа. Рука его легла на рукоять меча, висок набух и запульсировал синей жилой, лицо пошло красными пятнами. Удары достигли цели. – Нашли… – повторил он. – Ну что ж, Перси, похоже ваша взяла, хотя для вас лучше было бы не влезать в эти дела столь глубоко… Где она была? В Боскоме?

– Сначала в Боскоме, а потом в Лондоне. Моя жена, с которой вы так упорно хотели меня разлучить, привезла ее с собой, и последний месяц эта шкатулка находилась у вас под носом.

Скроуп выругался.

– Его величеству было бы весьма любопытно ознакомиться с этими письмами, – продолжил Ральф, – как и узнать, что за люди напали на него вчера и почему. И что так взволновало лорд-канцлера и заставило его ворваться в личные покои короля – ведь то было не беспокойство за его здоровье, а стремление выяснить, догадался ли тот, что происходит…

Последние слова Ральфа были выстрелом наугад, но по глазам Скроупа он понял, что и здесь попал в цель.

Сэр Мармадьюк потянул было меч из ножен, но отпустил, клинок с тихим лязгом скользнул обратно в ножны.

– Вы ничего не докажете! – Он вновь попытался усмехнуться, но усмешка его вышла более похожей на гримасу.

– Мне не надо будет ничего доказывать – вы сами признаетесь во всем и в еще большем. На дыбе.

– Это Нортумберленд вам наплел? Пытается спасти свою шкуру? Но куда я – туда и он! Мы с ним крепко повязаны, как, верно, вы уже поняли из писем.

– Нет, он мне ничего не говорил, – покачал головой Ральф. – Я сам сложил все, что шло в руки. Вы пытались меня одурачить, но сами повесили себя на той веревке, что приготовили для меня.

Скроуп помолчал, сосредоточенно глядя на своего противника.

– Вы ничего не сказали королю, иначе бы сюда явились не вы, а комендант Тауэра, – наконец сказал он. – И вряд ли скажете. Ведь, подписав приговор мне, вы приговорите и своего родного брата…

– Брата, который подсылал убийц к моей жене и жаждал моей смерти?

Сэр Мармадьюк небрежно отмахнулся от слов Ральфа.

– Внутренние семейные неурядицы ничто по сравнению с позором, которым покроется имя Перси, если член семьи будет обвинен в заговоре против короны. И раз вы до сих пор не дали ход этим письмам, то, значит, решили разобраться во всем сами. Мы можем договориться полюбовно…

– Вот как? И что же вы предлагаете? – спросил Ральф как можно равнодушнее, догадываясь, о чем пойдет речь.

К Скроупу словно вернулось железное самообладание, едва он решил вытащить козырную королеву из своего рукава.

– У вас есть то, что нужно мне, у меня – то, что нужно вам. Вы отдаете письма и карту, я – возвращаю вам вашу жену.

Возможно, он ожидал от Перси удивления или потрясения, но тот лишь кивнул.

– Я знаю, что она у вас, – и, отвечая на безмолвный вопрос Скроупа, добавил: – Компаньонка во всем призналась. Вы не чураетесь делать орудием и жертвами своих интриг даже женщин. И не смущаетесь, вонзая кинжалы им в спины.

– Напротив, – ответил сэр Мармадьюк, – едва я узнал, что за Мод… за леди Перси отправлен убийца, то поспешил следом, чтобы спасти ее. Увы, я опоздал. Не я – ваш брат желал ее смерти.

– Но вы же наняли разбойников, что напали на нее под Кембриджем! А теперь похитили ее!

Гнев закипел в Ральфе, словно смола в бочке корабельщика.

– Похитил? Разве можно верить словам женщин, Перси? – отмахнулся Скроуп. – Особенно таким, как эта компаньонка? Верно, она наговорила вам невесть что, у леди язык без костей и чрезмерно пылкое воображение.

Его спокойствию сейчас позавидовала бы и каменная статуя. Обнаружив слабое место противника, он, похоже, был уверен, что выиграет.

– Ей я склонен доверять куда больше, нежели вам! – рявкнул Ральф.

– Напрасно… Впрочем, леди Перси чертовски хорошенькая птичка, и так кстати впорхнула в мою клетку. Будет приятно с ней позабавиться, если вы откажетесь…

Выдержка изменила Перси. Молниеносный бросок, кинжал, вырванный из ножен, легко лег в ладонь, и сэр Мармадьюк оказался в его руках – левой Ральф намертво прижал его к себе, клинок в правой царапал острием горло Скроупа.

– Вastardo maledetto![133] Я убью вас!

– Вы не убьете меня таким способом, Перси! Не запятнаете себя бесчестным поступком, – голос Скроупа прозвучал глухо, но его тон по-прежнему был насмешлив.

– А каким способом вы бы хотели умереть, сэр? – прошептал ему на ухо Ральф. – Я не настолько благороден, чтобы лишить себя удовольствия подвесить вас над костром или… гм… срезать скальп с вашей головы… роскошный получится скальп… Я, знаете ли, много повидал и стал несколько… грубым. Да и никогда не имел придворных замашек!

Кровь стучала в висках, и он с трудом сдерживался, чтобы не махнуть кинжалом по горлу Скроупа.

– Ее убьют, – прохрипел тот. – Я приказал убить ее… в крайнем случае…

Ральф похолодел. «Проклятье, где Берт? Что с Мод?»

Связав свои страсти удавкой, он отпустил Мармадьюка, отшвырнул его так, что тот чуть не упал, едва успев ухватиться за стол и тотчас же – за рукоятку меча.

– Так вы согласны на обмен? – Скроуп настороженно следил за каждым движением Ральфа, только что познакомившись с его хваткой. – Письма и карта – и живая, – он выделил последнее слово, – леди Перси.

– Вы торгуетесь, словно настоящий торгаш, – пробормотал Ральф, мучительно думая, где застряли его люди. – Будь по-вашему!

– Порой не грех уступить, если это поможет добиться цели. Не всем же быть столь упертыми, как вы, Перси. Иногда обходной маневр приносит куда больше пользы, нежели атака в лоб, или вы никогда о том не задумывались? – Скроуп вновь обрел самоуверенный вид, почувствовав под ногами выбитую было почву.

– Не вам рассуждать об атаках в лоб, вы умеете наносить удары только в спину! Я пошлю за бумагами, когда леди будет стоять здесь, рядом со мной!

– Пошлите сейчас. Будут бумаги – получите свою леди.

– Я должен убедиться, что она жива, иначе о бумагах нет и речи!

– Ну что вы, Перси! Можете быть уверены, она жива и здорова, и вы получите ее целой и невредимой. Но я ведь тоже должен убедиться, что вы не обманете меня.

Ральф скорее почувствовал, чем услышал, как открылась дверь, и Бертуччо быстро сказал ему в спину:

– Tutto in ordine, chi cerca trova.[134]

Словно тяжелые латы свалились с плеч. Перси выпрямился и усмехнулся в лицо Мармадьюку.

– Finita la commedia![135] Вы привыкли ударять ножом в спину, убивать чужими руками, нападать из-за угла, шантажировать и угрожать, но теперь вам придется сыграть в открытую!

Скроуп заподозрил подвох, взгляд его метнулся с хозяина на слугу, вернулся к Ральфу, глаза сверкнули недобрым светом, рука крепче сжала рукоять меча.

– На войне все средства хороши, Перси, – он уже не улыбался, – а играть я умею по-всякому. Ваши люди, как я вижу, слишком свободно разгуливают по моему дому. Не ждать ли от вас нечестной игры?

– Мои люди разгуливают потому, что ваши люди, вероятно, потеряли боеспособность, – усмехнулся Перси, поглаживая перчаткой гарду меча. – Так что самое время вам очистить душу и покаяться в своих прегрешениях.

– С каких пор вы приняли на себя сан священнослужителя? – Скроуп вздернул бровь и пожал плечами. – Не рассчитывайте услышать от меня исповедь – я не доставлю вам такого удовольствия. Обратитесь к своему брату. Вероятно, он сможет удовлетворить ваше любопытство.

– С братом я разберусь по-семейному, а с вами… по-приятельски…

Клинок меча легко, словно из масла, вышел из ножен.

– Неразумно было становиться на моем пути, Перси. И сейчас вы это поймете, – процедил Скроуп и тоже обнажил меч.

Противники встали друг против друга, примериваясь и испепеляя друг друга взглядами.

– Вероятно, сэр! Но до сих пор вам не слишком хорошо все удавалось. Вы смогли лишь расправиться с Конаерсом и бедолагой Стрейнджвеем. – Ральф помнил о том всаднике, что в ночь убийства кузена Мод выехал из дома Скроупа. – Остальные оказались вам не по зубам.

– Если бы я все делал сам, то ваши кости, сэр, давно бы сгнили в том французском лесу!

– Так и во Франции вы чужими руками загребали жар?

В прежние времена рыцари осыпали друг друга бранными словами и оскорблениями перед поединком, чтобы вывести соперника из хладнокровия. Насколько же они стали цивилизованнее, обмениваясь столь изысканными по форме выражениями.

– Бедняжка леди Перси… – продолжил Скроуп. – Вы не должны быть на меня в обиде, дружище. Я всего лишь шел навстречу ее желаниям и никогда ни к чему не принуждал. Это вы навязали ей себя, неудивительно, что она захотела сбежать, не выдержав и нескольких дней семейной жизни с вами.

– Вы позволяете себе вмешиваться в дела, которые вас не касаются, – ответил Ральф почти вкрадчиво.

– Отчего ж не касаются? Вы не представляете, насколько мы с ней… сблизились… И нынче она сама упросила меня увезти ее…

Перси промолчал, а Скроуп, усмехнувшись, продолжил, выпуская все новые и новые парфянские стрелы:[136]

– …все еще надеясь, глупышка, что я на ней женюсь… после того, что между нами было… Но моя жена должна быть девственной, а Мод, увы, утратила эту добродетель. Да и шрам на ее теле – вы видели его? – женщину вовсе не украшает…

Слова о жене, явно сказанные с целью привести его в бешенство, сыграли совсем иную роль – Ральфа словно обдало ледяной водой океана, ударило брызгами в лицо, вернув состояние хладнокровного пирата, выслеживающего добычу, неважно, что внутри пылает пожар.

– Довольно, сэр! – воскликнул он. – Вы слишком болтливы! Защищайтесь!

Синий расшитый и потертый коричневый джеркины брошены на пол, сомкнувшись рукавами, клинки встретились, выбивая искры из металла и ругательства из уст дуэлянтов. Противники шли по кругу, прицениваясь друг к другу, вдруг сошлись, сомкнув дужки перекрестий мечей, глаза в глаза, тяжело дыша, более от ненависти друг к другу, чем от усталости.

– Ты – грязный лжец!

Разошлись, рубя и отбивая, звон металла разносился по всему дому.

– Кто не лжет?

Мармадьюк бил с размаху, Ральф успел перехватить удар, закаленная сталь меча выдержала напор, но рыцарь пошатнулся, чуть не упав. Скроуп, выказывая умение в фехтовании, бросился вперед, пытаясь нанести укол, Перси отпрыгнул в сторону, клинок вонзился в воздух, пройдя в дюйме от его бока. Они вновь сошлись и разошлись, не уступая друг другу. Мармадьюк улыбался, словно улыбку наклеили на его раскрасневшееся лицо. Перси был ловок и мастерски владел мечом, но Скроуп не уступал, он был массивней Ральфа и не растерял искусства рыцарского поединка, несмотря на кажущуюся изнеженность дворянина, живущего в довольстве и развлечениях. Удары не достигали цели, но каждый из них мог стать смертельным.

Пот градом катился по их лицам, рубахи промокли. Кто-то из них задел канделябр на стене, и кованая конструкция рухнула на пол, свечи были раздавлены ногами, оба чуть не упали, скользя на жирном воске. В зале наступил полумрак. Соперники уже не обменивались репликами, бились молча, как два диких зверя в смертельной схватке, лишь оружием у них были не зубы и когти, а закаленная сталь клинков. Мармадьюк на миг опустил меч, и Перси, перехватив его ошибочное движение, нанес удар – металл не выдержал, и половина клинка со звоном упала на пол.

– Вам повезло, Перси… – прохрипел Скроуп.

Ральф отпустил меч, и в тот же миг Мармадьюк с ревом бросился на него, рубя обломком меча, Перси успел увернуться, но порыв Скроупа был настолько силен, что тому удалось ударить плашмя по руке Перси, пальцы разжались от удара, упуская меч. Оба не устояли на ногах и рухнули на пол, обломок меча отлетел прочь, к своей погибшей половине, а Ральф и Мармадьюк сцепились, то катаясь по полу, то вскакивая, чтобы вновь схватиться – когти и зубы пошли в ход. Скроупу удалось вырвать кинжал, которым он пытался достать до горла Перси, тот сопротивлялся, ломая руку врага, стальное острие прочертило по его горлу тонкую кривую линию – она тотчас начала сочиться кровью, и в это мгновение Ральф, издав дикий вопль на нездешнем языке, сломал запястье Мармадьюка, кинжал выпал из его руки, и Перси, схватив его, нанес смертельный удар. Скроуп захрипел, всей массой навалившись на Ральфа, тот отбросил его, не без труда, встал, шатаясь, и огляделся вокруг. Вряд ли тот, кто в сей момент встретился бы с ним взглядом, спокойно спал в эту ночь.

– Берт! Где леди? – он закашлялся, сплюнул, бросил взгляд на затихшего Скроупа.

– Синьора здесь, с Потингтоне, – ответил Бертуччо, выходя из полутьмы, где стоял, готовый помочь, если бы потребовалась его помощь.

Перси кивнул и шагнул к выходу из полутемного зала, остановился на полпути.

– Леди Перси еще здесь? Почему?

Не получив ответа, вернулся, подобрал свой затоптанный ногами джеркин, постояв, отшвырнул его и пошел прочь, из зала, по коридору, мимо связанных слуг сэра Мармадьюка, снопами сложенных в углу, мимо духоты и мрака дома, в котором давно поселились ненависть и корысть, толкнул тяжелую дверь и вышел во двор…

Мод бежала, не чувствуя под собой ног, бежала по вытоптанной земле двора проклятого дома, задыхаясь от бега и отчаянного восторга. Она была легка, как фея, что парит над болотами возле Тайна, словно невидимая рука сбросила тяжелый плащ с плеч, а с горла – душащую веревку. Эти плащ и веревка стали спутниками с того момента, когда сэр Мармадьюк закинул ее, как сноп сена, на свою лошадь. Она не избавилась от них и когда после его ухода в спальню вдруг ворвался верный Бертуччо и увел с собой, не отвечая на вопросы о сэре Ральфе. Он привел ее во двор и передал в руки Потингтона, и она набросилась на него с вопросами о муже, на которые тот не отвечал, а лишь уговаривал сесть в седло и уехать домой. Она знала, что Ральф здесь, и заявила, что не поедет никуда и что Потингтон не осмелится забрасывать ее в седло, как это сделал Скроуп, и джентри уступил, заставив лишь отойти подальше от дома, к воротам. Мод бросало из жара в холод. Она то в ужасе думала, что Ральф убит и все лгут ей, то содрогалась от мысли, что он подумает о ней, после того как Мармадьюк похитил и пытался надругаться над нею. Потом она впала в состояние, близкое ко сну, и перед глазами все стало расплываться, и она бы упала, если бы Потингтон не поддержал ее. Он вновь начал уговаривать уехать прочь, но она лишь мотнула головой. Зачем ей уезжать, если ее мужа нет в живых?

Мод сразу увидела, как открылась дверь и появился он, в одной рубашке, с растрепанными волосами, с обнаженным мечом в руке. И тогда она побежала, нет, полетела к нему. Она остановилась перед ним, глядя ему в лицо, оно блестело от пота, пряди волос прилипли ко лбу, щека и шея измазаны кровью.

– Леди Перси… – сказал он хрипло. – Зачем… вы должны были уехать отсюда.

– Ральф… – прошептала она, шагнула к нему и прижалась к его мокрой рубашке, вдыхая жаркий аромат его жизни.

– Я так устал, Мод… и так голоден, diablo! – услышала она его шепот, а следом – мягкий баритон Бертуччо:

– Рыжий потерял подкову, мессер!

На следующий день, разодевшись в нарядный джеркин, сэр Ральф Перси нанес визит старшему брату, графу Нортумберленду, обнаружив его в весьма тяжелом состоянии – слабое от рождения здоровье брата было сильно подорвано жизненными невзгодами и страхами, а последние события окончательно лишили его сил сопротивляться болезни. Предчувствуя близкий конец, граф не стал юлить и придумывать уловки, но рассказал обо всем, что случилось тринадцать лет назад и в последний месяц после возвращения Перси на родину. Таким образом Ральф, которому, по известным причинам, не удалось стать исповедником сэра Мармадьюка, выполнил эту роль в отношении родного брата, что представляется вполне логичным.

Граф, стараясь избегать взгляда Перси, поведал ему, как в 1523 году имел несчастье быть вовлеченным в заговор против короля Генриха сэром Мармадьюком Скроупом. Письма по поводу организации дела, которые писал еще недостаточно ушлый в таких делах сэр Мармадьюк, хранились у графа – он должен был сжечь их, но не успел. После того как Перси-младший, возмущенный ущемлением своих прав, ворвался в дом графа и забрал шкатулку с документами и письмами, хранившимися в потайном отделении, Мармадьюк отправился за ним во Францию и попытался убить. Долгое время они думали, что он мертв и опасность миновала, хотя так и не найденная шкатулка доставляла им немало беспокойства. Получив известие, что Ральф жив, а затем, узнав о его скором возвращении на родину, оба всполошились и решили при первой же возможности довершить то, что некогда не увенчалось успехом. К тому времени почти разорившийся граф, мысленно похоронив младшего брата, попытался воспользоваться арестом сэра Уильяма и захватить Корбридж, приносящий неплохой доход. С помощью стряпчих найдя лазейку в законе, не дожидаясь передачи документов в суд, он направил Карнаби в Эйдон и попросил Скроупа устроить убийство леди Перси, чтобы брак Ральфа так и не успел законно подтвердиться.

О том, что Карнаби сам рассчитывал получить земли Корбриджа, граф не знал и весьма возмутился «непорядочным поведением» по отношению к нему лорд-канцлера.

Кромвель, как можно предположить, играл на нескольких полях: с одной стороны, желая выслужиться перед королем, пообещал это поместье Карнаби, если тот уговорит Нортумберленда составить завещание в пользу его величества. С другой – боясь непредсказуемости Генриха, лорд-канцлер поддерживал Скроупа и К* в их попытке посадить на трон другого властителя, которым можно было бы управлять, сохраняя свое высокое положение.

Перси покинул брата, не имея гнева в душе – бледно-желтое лицо Нортумберленда, трясущиеся руки и постоянная жажда, которую тот не мог утолить, свидетельствовали о том, что вечный страх и жадность сожрали его изнутри, не оставив более жизненных сил.

В доме Скроупа Перси обнаружил документы, без всяких сомнений свидетельствующие о том, что сэр Мармадьюк успешно шпионил в пользу Франции. Карта, которую перехватил Роберт Аск, предназначалась для продажи французским стратегам за баснословную сумму, хорошую долю из которой получал Скроуп за посредничество. Перси не замедлил предоставить доказательства причин, по которым он в поединке убил Скроупа, и был оправдан согласно прецеденту и статье закона. Остальные павшие от его руки разбойники и наемники остались жертвами несчастных случаев с применением колющего и режущего оружия.

Спустя неделю после смертельной схватки на Оулд-Бейли состоялось заседание суда Звездной палаты, на котором рассматривалось дело сэра Уильяма Бальмера по вопросу «убиения последним Томаса Франклина ударом меча при скоплении свидетелей, имена которых упоминаются в ниже приложенном списке». Записи с этого заседания сохранились, но в почти нечитаемом виде, хотя на некоторых страницах можно разобрать тексты свидетельств Роджера Ньютона и Джона Потингтона. Сохранился и протокол решения суда, из которого ясно, что действия сэра Уильяма суд посчитал оправданными, и Бальмер был освобожден с выплатой штрафа за нанесение ущерба жизни Франклина.

Впоследствии оказалось, что сэр Уильям оказался одним из немногих арестованных в те неспокойные дни Паломничества благодати, кто не был казнен, как причастный к мятежу. Какие внутренние колесики судьбы сыграли здесь роль – то ли круглая сумма, уплаченная неким лицам, то ли пара строчек, начертанных рукой короля Генриха, то ли высшая справедливость? – кто знает?..

После освобождения сэра Уильяма чета Перси вместе с отцом и тестем, домочадцами и вассалами отправилась в Линкольншир, в Боскум, кто – зализать нанесенные судьбой раны, кто – насладиться обществом друг друга.

Вместе с ними уехала и леди Уиклиф, Джоанна, которая согласилась на предложение Потингтона стать его женой и мачехой его детям. Как скромный Джон решился на этот шаг, преодолев сословный барьер, знают, вероятно, только леди Перси и шалопай Бертуччо. Ему же одному известно, почему миссис Пикок так быстро призналась в своем злодеянии в Картер-хаус, когда вызвала к Мармадьюку ничего не подозревавшую Мод. Вероятно, негодный покоритель женских сердец привел в действие некие тайные, но хорошо ему известные механизмы.

Миссис Пикок, отправившись в Эссекс, в услужение к немолодому эсквайру, вскоре обворожила его своими женскими прелестями и заделалась хозяйкой поместья, дела которого взяла в свои руки, направив свою жизненную энергию в полезное русло, а случившееся с ней в Картер-хаус потрясение, когда она невольно поспособствовала похищению леди Перси, полностью переменило ее характер в лучшую сторону.

Король Генрих так и не узнал, что был обязан Роберту Аску своей жизнью – ведь не передай адвокат небезызвестный пакет сэру Ральфу Перси, вряд ли тот оказался бы рядом с неприметным домом в деревеньке под Виндзором в тот роковой для судеб Англии ноябрьский вечер.

Лорд-канцлер Томас Кромвель не избежал расплаты за предательство, только настигла она его по другому случаю, и спустя три с половиной года после описываемых событий ему все же пришлось взойти на эшафот.

Король Генрих не забыл о Перси и через некоторое время призвал его на службу как опытного моряка, поэтому рождение своего первенца Уильяма Ральфа он пропустил, находясь в плавании. Рождение сына печальным образом совпало с кончиной графа Нортумберленда, и Перси получил титул, а вместе с ним и необходимость вернуться в родные края, в замок Эйдон, чтобы стать смотрителем Восточного и Среднего приграничных районов, в качестве которого он и провел последующие ***цать лет своей жизни, родив с Мод, своей возлюбленной женой, трех сыновей и двух дочерей.

Их первенец впоследствии немало способствовал восстановлению былой славы семейства Перси, второй сын прослыл разгильдяем, а третий взялся за перо, но это уже совсем иная история.

(По материалам книги «The Pilgrimage of Grace, 1536—1537, and Exeter Conspiracy, 1538» Madelene Hope Dodds and Ruth Dodds. Cambridge: at the University Press. On-line версия.)

Авторы достаточно вольно вплели в сюжет некоторые факты из жизни реально существовавших людей, в том числе представителей дома Перси – братьев Генри и Томаса, судьбы которых сложились намного трагичнее, чем судьбы героев романа.

Пятый граф Нортумберленд, прозванный Великолепным Эрлом, владелец обширных земель на севере Англии, на границе с Шотландией, умер в 1527 году, оставив множество долгов. У него было три сына от жены Екатерины, дочери сэра Роберта Спенсера – Генри, Томас и Ингрем.

Старший сын и наследник, Генри, был слаб телом и духом, им помыкали и манипулировали все, кому не лень. Сначала это были его отец и кардинал Уолси, позже – Томас Кромвель и его прислужник сэр Рейнольд Карнаби. В молодые годы, когда Генри был пажом кардинала Уолси, он был влюблен в Анну Болейн и, вероятно, даже предлагал ей руку и сердце. Старый граф Нортумберленд пресек развитие этих опасных отношений и поспешно женил сына на леди Мэри Тальбот, дочери графа Шрусбери. Генри не любил свою жену, по всей видимости, продолжая питать нежные чувства к Анне, и когда в 1536 году суд присяжных, членом которого он был, обвинил королеву в измене, потерял сознание, и его на руках вынесли из зала.

Как и его отец, Генри Перси, в 1527 году став шестым графом Нортумберлендским, был весьма расточителен. Поместья Перси славились своим богатством, хотя тонули в долгах, замки считались неприступными.

Подчинив себе волю графа, Генрих VIII мог держать весь север под контролем, но если бы замками воспользовались в борьбе против него, под умелым руководством такого человека, как, например, средний брат Нортумберленда сэр Томас Перси, и если бы при этом подоспела иностранная помощь, результат мог стать для короля фатальным. Кромвель и сэр Рейнольд Карнаби строили планы обогащения короны за счет земель Перси.

Жизнь графа была бездумной, женитьба – несчастливой, он не имел наследника и был в плохих отношениях с сэром Томасом, а Карнаби сделал все, чтобы усугубить семейный раздор.

У сэра Томаса имелись все пороки и добродетели своего клана, которые почти отсутствовали в его старшем брате.

Одна из очередных ссор произошла в 1532 году, когда граф назначил лорда Огла смотрителем приграничных земель, а сэр Томас и его младший брат сэр Ингрэм отказались ему подчиняться. Сэр Томас объявил, что именно он является истинным смотрителем, и лорду Оглу пришлось отложить свое первое собрание из опасений, что братья Перси сорвут его.

Сэр Томас возмущался, что граф не отдавал земли, которые отошли ему по завещанию отца с момента его женитьбы. Его женой стала Элеонор, дочь Харботла Бемиша. У них было два сына, Томас и Генри. Они жили в замке Прудхоу на Тайне.

В 1535 году король выдал бездетному графу Нортумберленду разрешение назначить наследника всех его земель, но, когда в таком качестве был предложен сэр Томас Перси, естественный правопреемник, король выставил свои возражения. В результате Генри сделал своим наследником короля, а акт о наследовании Нортумберленда был принят парламентом. Ничто не могло более уменьшить популярность графа, даже его экстравагантность и наследные долги, из-за которых ему дали прозвище Расточительный.

Сэру Томасу компенсировали потерю наследства и титула, но вряд ли он был доволен пенсионом, осознавая себя прямым наследником огромных земель на севере. Но если король решил, ничто не могло изменить его решение. Сэр Томас пытался выразить свой протест брату, но ему даже не позволили увидеть его и грубо выставили из дома. Тогда Перси написал петицию Кромвелю, упоминая о землях Корбриджа, которые он защищал от шотландцев и которые были пожалованы графом сэру Рейнольду Карнаби. Но Кромвель отнюдь не намеревался убирать Карнаби с места, где тот был весьма полезен, и сэр Томас, обвинив Кромвеля и Карнаби во всех своих бедах, поклялся отомстить фавориту брата за разрушение семьи.

Возможно, граф Нортумберленд ненавидел своего брата. Причина могла лежать в давней обиде, но, скорее всего, виноваты оба. Сэр Томас был глубоко уязвлен, когда брат пренебрег его правами на наследование, но все же оставался лояльным к графу, как к главе семьи, хотя тот даже не желал говорить с ним.

По свидетельствам современников, сэр Томас Перси был уважаем людьми, он сочувствовал бедным, был любимцем матери, вдовствующей графини, и был привязан к ней. Именно к нему, а не к графу обращались в трудные времена те, кому требовалась помощь. Как и его отец, Великолепный Эрл, сэр Томас любил военные упражнения и боевые приключения, он был бесстрашен и честен, но в то же время необуздан, как те приграничные разбойники, что часто становились его соратниками и союзниками. Его действия часто выходили за пределы разумного. При первой возможности он следовал старым традициям разрушить собственность врага, нанести урон его землям и преследовать его самого с угрозой кровавой расправы.

В октябре 1536 года королевский указ о закрытии и разрушении монастырей привел в волнение графства Линкольншир и Йоркшир. Вооруженная толпа простолюдинов и йоменов угрожала отправиться в Лондон с требованиями сместить и наказать ненавистного Кромвеля и его соратников, входивших в королевский Совет; вернуть на престол королеву Екатерину и восстановить монастыри. В Йоркшире мятежниками был захвачен адвокат по имени Роберт Аск – он возвращался в Лондон после поездки с братьями и друзьями на охоту. Восставшие, которые стали называть себя паломниками благодати, сделали его своим генералом. Аск намеревался назначить главнокомандующим армией паломников шестого графа Нортумберленда, Генри Перси, который являлся в то время смотрителем Восточного и Среднего приграничных районов, но граф, сославшись на нездоровье, отказался присоединяться к мятежникам. В ответ они потребовали братьев графа, Томаса и Ингрэма, невзирая на слезы и мольбы их матери. Сэр Томас возглавил шеститысячный авангард паломников благодати.

После перемирия и новой вспышки восстания весной 1537 года Роберт Аск, сэр Томас Перси и другие лидеры восставших были захвачены и казнены в Тибурне в июне того же года. Генри, граф Нортумберленд, умер от болезни в том же месяце и в том же году. Их младший брат, сэр Ингрэм умер через год, в июне 1538 года. Титул графа Нортумберленда вместе с землями Перси был возвращен сыну сэра Томаса королевой Марией I, дочерью Генриха VIII, в 1557 году. Подняв восстание католиков против протестантской веры в царствование Елизаветы I, он, как и его отец, а впоследствии и сын, сложил голову на плахе.

Стихи матушки Гусыни – старинные детские песенки и стишки, авторство которых традиционно приписывается сказительнице в образе старухи-крестьянки, пасшей гусей.

Генрих XVIII Тюдор (1491—1547) – король Англии (1509—1547), второй английский монарх из династии Тюдоров.

Екатерина Арагонская (1485—1536) – первая жена Генриха VIII, с которой он развелся в 1533 г. Мать королевы Англии Марии I.

Анна Болейн (ок.1507—1536) – вторая жена Генриха VIII, казненная по обвинению в государственной и супружеской измене в 1536 г. Мать королевы Англии Елизаветы I.

Джейн Сеймур (1508/9–1537) – третья жена Генриха VIII, мать короля Англии Эдуарда VI.

Томас Кромвель (1485—1540) – государственный деятель, в 1536 г. – лорд-хранитель малой печати. Сыграл большую роль в проведении реформации.

Акт о Супрематии (англ. Acts of Supremacy) – парламентский акт, принятый 3 ноября 1534 года, провозгласивший Генриха VIII (и его преемников) единственным верховным земным главой Церкви Англии.

Йомены – свободные крестьяне с собственным земельным наделом в феодальной Англии.

Джеркин – верхняя мужская одежда со стоячим воротником без рукавов, надевается на дублет (см. ниже). От талии почти до колен идет широкая баска.

Aspettiamo (итал.) – подождем.

Strada (итал.) – дорога.

Guardate (итал.) – смотрите.

Чепец носили замужние женщины.

Дублет – короткая мужская куртка длиной до талии, тесно прилегающая к телу, с плотной застежкой спереди.

Английский пот – инфекционное заболевание с очень высоким уровнем смертности, сопровождавшееся горячкой, обильным выделением пота и сонливостью. Вспышки этой болезни наблюдались в Европе (в основном в Англии) между 1485-м и 1551 г.

Un compito complicato (итал.) – сложная задача.

Basta (итал.) – хватит, довольно.

Ножны указывают на принадлежность к дворянскому сословию (рыцарям). Серый мех могли носить только сыновья баронов, рыцари и джентльмены.

Генрих I по прозвищу Боклерк (1068—1135) – король Англии (1100—1135), младший сын Вильгельма Завоевателя. По легенде, Генрих I был хорошо образован, за что и получил свое прозвище (фр. Beauclerc – хорошо образованный).

Так в те времена называли Лондон.

Каракка (исп.) – большое торговое или военное парусное трехмачтовое судно XVI—XVII веков.

Вуд (англ. Wood) – лес.

Солиситор – низшая категория адвокатов, специализирующихся на подготовке материалов для адвокатов более высокого ранга.

Адрианов вал – «Стена Адриана» (англ. Hadrian’s Wall) – укрепление из камня и земли, возведенное во времена римского владычества (при императоре Адриане) между 122-м и 126 г. н. э. Вал был построен в самом узком месте (от современного Карлайла до Ньюкасла) поперек острова Великобритания для защиты Британии с севера и к югу от стены. Длина – 117 км, ширина – 3 м, высота – 5–6 м.

Генри Говард, граф Суррей (1517—1547) – сын Томаса, 3-го герцога Норфолка, один из основателей английской поэзии эпохи Возрождения. Казнен в 1547 г.

Томас Говард, 3-й герцог Норфолк (1473—1554) – лорд-казначей и лорд-маршал, а также (после отставки кардинала Уолси) хранитель большой печати. В 1536 году собрал войско против католических повстанцев в северных провинциях Англии. Дядя двух жен Генриха VIII – Анны Болейн и Екатерины Говард, отец поэта Генри, графа Суррея.

Роберт Аск (1500—1537) – известный лондонский адвокат, в 1536 году возглавил восстание католиков, известное под названием «Паломничество благодати». Казнен в 1537 году по обвинению в государственной измене.

Ричард Рич (1496/7–1567) – адвокат, генеральный солиситор, в 1536 году возглавил палату прироста, созданную Генрихом VIII с целью контроля над землями и финансами, ранее принадлежавшими католической церкви. Известен как свидетель в суде над Томасом Мором и епископом Джоном Фишером, огласивший их признания, высказанные в дружеских с ним беседах.

Мятеж – здесь: крупнейшее восстание на севере страны в 1536—1537 гг. 40-тысячная армия восставших выступила против гонений на церковь, в частности, против расформирования аббатств и конфискации королем монастырского имущества и земель. Получило название «Паломничество благодати» или «Благодатное паломничество» (англ. Pilgrimage of Grace).

Лаут – деревня в Линкольншире, где 1–2 октября 1536 года местные жители выступили против королевских комиссаров, прибывших делать опись церковного имущества. Восстание в Лауте послужило началом мятежа северных графств.

Мажордом – домоправитель.

Donzella (итал.) – девушка.

Камиза – полотняная рубашка (сорочка), нижняя одежда, надевающаяся на голое тело.

Киртл – нижнее женское платье из простых тканей, состоящее из лифа, крепящегося к корсету, юбки и рукавов.

Платье – здесь: верхнее женское платье (гаун), которое шилось из дорогих, зачастую тяжелых тканей, надевалось для выхода на улицу или по парадным случаям.

Хихон – порт в Испании.

Тренчеры – толстые куски пресного хлеба, размером примерно шесть на четыре дюйма, которые служили тарелками.

Уайетт, сэр Томас (1503—1542) – придворный поэт Генриха VIII, впервые использовавший в английской литературе формы сонета, терцины и рондо.

Омоньер (фр.) – кожаный мешочек для денег, прикреплявшийся к поясу.

Каравелла – парусное палубное судно с высокими бортами и 3–4 мачтами, распространенное в странах Средиземного моря в XIII—XVII вв.

Чеширский гвоздь – в Чешире мужчины, давая клятву, вбивали гвоздь в дерево и должны были держать слово, пока гвоздь оставался на месте.

Вольта – танец, родиной которого является Апеннинский полуостров. В Англии стал популярен позже, во времена Елизаветы I.

Соверен – английская золотая монета достоинством в 1 фунт стерлингов (20 шиллингов) и весом 240 гранов (15,55 г.). Впервые выпущена в 1489 году, во времена короля Генриха VII. Название получила по изображению короля на троне («суверена»).

Бассданс – популярный танец XV—XVI веков.

Bella, bellezza, piccola bellezza (итал.) – красивая, красавица, маленькая красавица.

Картер-лейн (англ.) – картер – возчик, извозчик, т. е. улица извозчиков.

Блэкфрайер (англ.) – черный монах. Так назывался причал на Темзе, рядом с которым находился монастырь монахов-доминиканцев.

Томас Уолси (ок.1473—1530) – канцлер Англии в 1515—1529 годах, считался самым могущественным человеком в Англии после короля Генриха VIII.

С целью контроля над границей с Шотландией, северные приграничные районы Англии были поделены на Восточный, Средний и Западный. В каждом из них назначался смотритель (англ. the March Warden), который являлся организатором и главнокомандующим во времена военных конфликтов, должен был следить за соблюдением закона и порядка в мирное время и фактически объединял в своем лице главу полиции, дипломата, воина, главу разведки и парламентера. Обычно смотрителем становился представитель одной из влиятельных в графствах семей.

Атторней – стряпчий, поверенный или представитель другого лица, выступающий вместо него и от его имени при совершении сделки или иного акта вне суда.

Матичетс – маленькие хлебные шарики размером с ладонь, которые приблизительно с 1500 года стали выпекать вместо большой буханки белого хлеба.

18 сентября 1523 года во Франции (в подтверждение договора с союзной Испанией) высадилась английская армия под командованием герцога Саффолка. Эта военная кампания была частью Итальянской войны 1521—1526 гг., идущей между Францией и Испанией с Англией.

Чарльз Брэндон, 1-й герцог Саффолк (ок. 1484—1545) – фаворит и зять английского короля Генриха VIII Тюдора, муж сестры короля, вдовствующей французской королевы Марии Тюдор.

В ходе кампании 1523 г. Саффолк пересек реку Сомму, разоряя все на своем пути, и остановился лишь в нескольких десятках километров от Парижа, так и не дождавшись обещанного подкрепления от испанского короля Карла V. Не желая штурмовать столицу Франции в одиночку, 30 октября Саффолк повернул от Парижа и вернулся в Кале в середине декабря.

Bambola (итал.) – милашка.

* Здесь и далее под такой сноской курсивом – аллюзии и цитаты из трагедии У.Шекспира «Гамлет» в переводах Б.Пастернака и С. Богорадо. (Прим. авторов)

Консуммация (лат. consummatio, «довершение») – первое фактическое (физическое) осуществление брачных отношений между мужем и женой. В Средние века и Раннее Возрождение в Европе в случае заключения брака между несовершеннолетними консуммация брака откладывалась до достижения новобрачными полового созревания. Отсутствие фактических брачных отношений могло послужить поводом (и основанием) для расторжения (аннулирования) брака.

Иаков Шотландский – шотландский король (1406—1437) из династии Стюартов; Иоанн II французский (1419—1464) – второй король Франции (с 1450 г.) из дома Валуа; Карл Орлеанский – герцог Орлеанский (1407—1465), французский военачальник, член королевского дома Валуа, один из самых выдающихся поэтов Франции; Генрих VI (1421—1471) – третий, и последний король Англии из династии Ланкастеров; тауэрские принцы – 12-летний Эдуард V и его брат Ричард, сыновья и наследники Эдуарда IV, представителя Йоркской линии Плантагенетов; Томас Мор (1478 –1535) – английский мыслитель, писатель, лорд-канцлер после Томаса Уолси.

Звездная палата (англ. Court of Star Chamber) – высшее судебное учреждение Англии в 1487—1641 годах, чрезвычайный суд при короле Англии. Создан Генрихом VII для судов над дворянами, подозреваемых в мятеже/измене. Свое название палата получила от украшенного звездами потолка зала в королевском дворце в Вестминстере.

Томас Дарси, первый лорд Дарси де Дарси (ок.1467—1537) – английский государственный деятель, казнен за участие в Паломничестве благодати.

Помфрет – старое название замка Понтефракт, расположенного в Западном Йоркшире. Благодаря своей величине и восьми башням Помфрет считался одним из самых замечательных замков Англии, о нем упоминается даже в Книге Судного дня (1085/86 гг). В замке был заточен, где и умер, король Ричард II. При Генрихе VIII смотрителем замка был лорд Дарси.

Соляная башня – одна из башен Тауэра, каждая из которых имела свое название: Садовая, Колокольная, Колодезная, башня Св. Томаса и др.

Этельберт (англ. Ethelbert) или Святой Этельберт (ок. 552—616) – король королевства Кент (с 591 г.). Первым из кентских королей принял христианство, за что после смерти был канонизирован. Его племянник Себерт – король восточных саксов в VII веке – возвел на болоте близ Лондона, на развалинах храма Аполлона, церковь Святого Петра. Ныне там находится Вестминстерское аббатство.

2 Святая Маргарита Антиохская – христианская мученица, по легендам, родилась в Антиохии. Из-за отказа принять языческую веру ее посадили в тюрьму и казнили в 304 году.

5 октября 1536 г. было приостановлено действие прокламации 1534 г., которая устанавливала единый порядок для изготовления шерстяных тканей в соответствии с определенными размерами.

Леди Мэри и леди Элизабет – дочери Генриха VIII от Екатерины Арагонской и Анны Болейн, будущие королевы Англии Мария I и Елизавета I.

Стихи неизвестного английского поэта XVI века.

Lex semper dabit remedium (лат.) – закон всегда предусматривает способ защиты.

Audienda et altera pars (лат.) – должна быть выслушана и другая сторона.

Plus peccat auctor quam actor (лат.) – подстрекатель виновен более, чем исполнитель.

Contra factum nоn datur argumentum (лат.) – против факта не дается доказательства.

Habeas corpus (лат.) – буквально «ты должен иметь тело», содержательно – «представь арестованного лично в суд». Постановление хабеас корпус повелевает доставить задержанного человека в суд вместе с доказательствами законности задержания (установление презумпции незаконности задержания). Это правило применялось в Англии с XV века. Вначале как средство к восстановлению свободы, нарушенной частными лицами, а со времен Генриха VII – в случаях преследования личности властями. Однако до акта 1679 г. выпуск постановления хабеас корпус предоставлялся на усмотрение судей, которые сами не обладали независимостью.

Quod quisquis norit in hoc se exerceat (лат.) – пусть каждый занимается тем, в чем он разбирается.

Паттенс (англ.) – башмаки на деревянной подошве.

Руд (англ.) – крест, распятие.

Аnimus vincit omnia (лат.) – храбрость победит все.

Gestore (итал.) – управляющий.

Белые монахи, цистерцианцы (лат. Ordo Cisterciensis), бернардинцы – католический монашеский орден, монахи которого ведут затворнический и аскетический образ жизни. Для церквей ордена характерно почти полное отсутствие драгоценной утвари, живописи, роскошных интерьеров.

Рronto… San Gennaro, ci sono molti uomini (итал.) – Готов… Святой Януарий, их много!

Thistle (англ.) – чертополох.

«Это безводные облака, носимые ветром; осенние деревья, бесплодные, дважды умершие, исторгнутые». – Библия, Новый Завет, «Соборное послание св. Ап. Иуды» 1:2.

Mad (англ.) – безрассудная, сумасшедшая.

«Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного». – Библия, Новый Завет, «Первое послание к Тимофею» (1 Тим 5:8).

Из старинной народной песни Нортумберленда. Перевод О.Болговой.

Джентри – нетитулованное мелкопоместное дворянство в Англии.

Эту песенку по традиции, идущей с начала XVIII века, пели дети, качаясь на доске, перекинутой через бревно.

Литания – молитва, содержащая просьбы и обращения к Богу.

Крона – монета в 5 шиллингов.

Гильдия (нем.) – цех, объединение людей одной или схожих профессий или целей. В данном случае имеется в виду Товарищество владельцев трактиров («Worshipful Company of Innholders»), учрежденное в Англии в 1514 году.

Рersicum malum (лат.) – персики.

Плектр (греч. plēktron, от plēssō – ударяю) – костяная, пластмассовая или металлическая пластинка, гусиное перо или кольцо с «когтем», надеваемое на палец (мизраб), с помощью которых защипываются струны на некоторых щипковых струнных инструментах.

Средневековая английская баллада «Прекрасный цветок Нортумберленда». Перевод О. Болговой.

Старинные народные песни Нортумберленда. Перевод О. Болговой.

Джоан Бофорт (ок. 1404—1445) – королева Шотландии, жена короля Иакова I. Джоан была дочерью Джона Бофорта, графа Сомерсета, брата английского короля Генриха IV.

Иаков I Шотландский (1394—1437) – король Шотландии, 18 лет (с 1406 г.) пробыл в английском плену.

«Kingis Quair» (англ.). Перевод А.А. Петровой.

Уильям Блаунт, четвертый лорд Маунтджой (ок.1479—1534) – воспитатель короля Генриха VIII. Покровитель и меценат Эразма Роттердамского.

Строка из английской баллады XVI века «Зеленые рукава», авторство которой приписывают Генриху VIII. Перевод С.Я. Маршака.

Lex vigilantibus, nоn dormientibus (лат.) – закон для деятельных, а не для тех, кто дремлет.

Cessante causa, cessat effectus! (лат.) – с прекращением причины прекращается действие.

Лангрет, плоская тройка – мошеннические приемы обработки кубиков для игры в кости.

Хитроумное право – терминология клана мошенников.

Право большой дороги – грабеж, разбой.

Бриджит Лоуд – немолодая вдова, в тридцатые годы XVI столетия в Лондоне сдавала комнаты в доме, оставшемся ей по наследству от мужа-адвоката. Этот дом так и называли: «У Бриджит».

Ad notanda (лат.) – следует заметить.

Meliora spero (лат.) – надеюсь на лучшее.

Aliis inserviendo consumer (лат.) – служа другим, сгораю сам.

Tota re perspecta (лат.) – приняв все во внимание.

Prius vitiis laboravimus, nuns legibus (лат.) – раньше мы были обременены пороками, теперь законами.

Pro bono publico (лат.) – ради общего блага.

Amantes amentes (лат.) – влюбленные безумны.

Pia desideria (лат.) – благие намерения.

Alea jacta est (лат.) – здесь: принято бесповоротное решение. Букв.: жребий брошен (слова, приписываемые Юлию Цезарю).

Cara (итал.) – дорогая.

Tu sei testardа come un asino (итал.) – ты упряма, как осел.

Фламандская петля – морской узел.

Линь (мор.) – тонкий плетеный трос диаметром от одного до трех дюймов, применяется для оснастки судов, такелажных и других работ.

Скузи (итал.) – извините.

Фроттола (итал. frottola от frotta – толпа) – старинная (XV—XVI вв.) итальянская многоголосая песня светского, главным образом любовно-лирического содержания.

Генри Перси, 1-й граф Нортумберленд (1342—1408) – маршал Англии и первый граф Нортумберленд. Оказывал поддержку Ричарду II, в дальнейшем сыграл ключевую роль в его низложении и возведении на престол Генриха IV.

Его старший сын – Генри Перси, известный по кличке Гарри Хотспер (Harry Hotspur), Горячая шпора – Сорвиголова, погиб в битве при Шрусбери (1403).

Эдвард Стаффорд, 3-й герцог Бекингем (1478—1521) – с 1509 года лорд-констебль Англии и первый советник. В 1521 году был обвинен в государственной измене и казнен.

Колман Грей – эльф, герой старинных английских саг.

Esc-ce que tout est prкt? Viendra-t-il? (фр.) – Все готово? Он придет?

Doucement, de Trouis! (фр.) – Потише, де Труи.

Peut-on nous écouter? (фр.) – Нас могут подслушать?

C’est l’heure! (фр.) – Пора!

Diable! Ainsi, notre amoureux est jaloux, lui aussi! (фр.) – Дьявол! Так наш любовник тоже ревнив!

Блэкворк – традиционная английская вышивка нитью черного цвета.

Фишер, Джон (1469—1535) – епископ Рочестерский, канцлер Кембриджского университета, кардинал. Не признал Акта о Супрематии и был казнен.

Реплика из старинной английской игры, вызов, который бросает тот, кому удалось забраться на кучу песка или другое возвышение. Кому удается столкнуть «короля» вниз, занимает его место.

Absit omen! (лат.) – да не послужит это дурной приметой!

Ad imo pectore (лат.) – от всей души.

Amico, dai capelli biondi (итал.) – светловолосый приятель.

Ричард Йоркский (1473—1483) – младший сын английского короля Эдуарда IV. Один из известных в истории «тауэрских принцев». Он и его брат Эдуард V исчезли летом 1483 г., их дальнейшая судьба неизвестна. Считается, что они умерли или были убиты в Тауэре по приказу – по одним версиям Ричарда III Йорка, по другим – Генриха VII Тюдора.

Вastardo maledetto (итал.) – проклятый бастард.

Tutto in ordine, chi cerca trova (итал.) – все в порядке, кто ищет, тот найдет.

Finita la commedia (итал.) – конец игры.

Парфянские стрелы – выражение, означающее неожиданный и находчивый довод, приберегаемый к концу спора и приводящий собеседника в замешательство, притворное отступление, любой обманный маневр. Парфяне – жители Передней Азии, в сражениях с римлянами прославились особой тактикой: притворившись, что разбиты, они убегали и вдруг, на скаку обернувшись, осыпали врагов дождем нежданных парфянских стрел.