Сонет был прекрасен, и все-таки предпоследнее четверостишие сводило его с ума; оно будто было взято из другой его работы, ломало основное настроение, привнося в него какую-то особую дерзость и буйство.

И вот, прошли года, и старик в поиске какого-то ответа поселился в этой небольшой гостинице у моря. Находясь на море и вспоминая все, что было в его жизни, он едва ли мог сдерживать себя: слезы текли ручьем из его глаз. То, что казалось ему важным в молодости и юности, разваливалось на его глазах. Смерть маячила на горизонте, а он по-прежнему писал в стол, по-прежнему был одинок. Одиночество, как и эта навязчивая идея, преследовало его по пятам. Он видел в себе талант писать, талант читать между строк и находить связь, там, где ее не было. Но ближнее его окружение едва ли могло его понять; более того, его взгляды на те или иные вещи вызывали возмущение, а «странный» образ жизни не находил отклика ни у кого. Никому не было дела до «странного писаки», который жил затворником и мечтал о несбыточном.

Успокоившись, старик взглянул в морскую даль. С утра море было прекрасно, солнце еще только-только поднималось. Морская гладь пенилась и бурлила, волны раз за разом разбивались о берег и возвращались, чтобы вновь разбиться.

«И вновь я здесь, с тобой я, море!» — шептал про себя старик, будто бы молитву, каждый раз, когда оставался наедине с морем. На самом же деле это была строчка из его неоконченного стихотворения, которое он так и не закончил.

Но на этот раз эта мысль не успокаивало его; казалось, нечто задело его кровоточащую рану так, что боль начала ныть с еще большей силой.

Уставший и изнеможенный от одиночества и своих мыслей, старик пошел вдоль берега. Он любил днем гулять по берегу до тех пор, пока силы его окончательно не покинут. Старик шагал мимо людей, людей счастливых и радостных; он шел и завидовал, хоть в душе ненавидел себя за это. Он завидовал их жизни, которая проходила так спокойно, без постоянной тревожной мысли о том, что нужно сделать, но старик и жалел их. Их жизнь проходила бесцельно, как думал он.

Вернувшись к себе в комнату, старик почувствовал скуку. Она не мучила его раньше: он был слишком занят мучившими его мыслями. Но после вчерашнего вечера он вдруг ощутил пустоту, ощутил, что нечто поселилось в нем, и никак не мог прийти в себя.

Старик метался из угла в угол, тщетно пытаясь себя развлечь и отвлечь. Наконец, он пришел в себя; день для кого-то лишь только начинался, но старик был уже сломлен этим днем.

Успокоить себя старик решил с помощью пива, которое так хорошо помогло ему вчера. Спустившись, он увидел всю ту же картину, какую видел вчера, позавчера, месяц назад, год: хозяин продолжал пить в одиночестве, иногда поглядывая на других и переговариваясь с такими же, как он, людьми; вечно спешащие семья, радостные дети, бегущие наперегонки к морю…Казалось, что жизнь не замечает призрака смерти, что она продолжает течь своей чередой, не оглядываясь назад и не замечая того, что когда-нибудь все может закончиться.

Старик оглядел их всех, и среди них заметил того самого немца, с которым он разговаривал вчера, и его сына. Они играли в шахматы, и старик неожиданно медленно, озираясь, пошел к ним. Его привлекали шахматы: они были похожи на реальную жизнь. В молодости это был, пожалуй, единственный его шанс спасти себя от муки одиночества. Среди других шахматистов

В молодости старик неплохо играл в шахматы. Каждая новая победа была для него подлинным счастьем и радостью, каждое новое поражение — сильным ударом, из-за которого он бросал эту игру, чтобы потом вновь вернуться к ней.

Немец не заметил старика, стоявшего около него. Он был удивлен тому, как его сын быстро освоил эту игру.

Партия понемногу подходила к логическому завершению. Даже несмотря на то, что мальчик только-только осваивал эту игру, у него было очевидное преимущество, которое еще нужно было реализовать.

Несколько прекрасных ходов белых, подсказанных стариком, привели к тому, что отец, не дожидаясь мата, сдался. Мальчик был счастлив; его первая победа, хоть и с чужой помощью, принесла ему огромное удовольствие.

— Присаживайтесь. — сказал немец не так добродушно, как ожидал старик, — Я удивлен! Удивлен тем, что в здешних краях есть люди, которые хорошо играют. Вы, верно, много играете в шахматы?

Старик улыбнулся не свойственной ему улыбкой.

— Вcю свою юность играл, сейчас иногда, когда время остается, играю. А вы?

— Я работал в шахматном кружке, участвовал в турнирах и сам их организовывал. Не хотите сыграть?

Старик задумался. Он уже хотел было отказаться и уйти к себе, но что-то внутри его заставляло согласиться.

Не дожидаясь ответа старика, немец разложил фигуры на доске и сделал первый ход.

— Откуда вы родом? — спросил немец, украдкой глядя на старика.

— Я местный.

— Местный? Вы — уж простите, если это не так — не очень похожи на местного…

Старик кивнул.

— Это так. Но мне все-таки привычнее называть себя местным

Немец утвердительно кивнул.

— А давно вы в этой гостинице живете?

— Не больше полугода, может, еще на полгода задержусь.

Старик прекрасно разыграл дебют, однако дальше возникли проблемы. И все-таки в эндшпиле старику не было равных

— Прекрасная игра! Вам стоило бы вместо меня учить детей играть в шахматы.

Старик усмехнулся.

— Ну нет уж. В жизни должна быть, по-видимому, цель покрупнее, нежели просто обучать игре в шахматы.

Немец вопросительно поднял брови.

— Например?

Немец смотрел старику в глаза так долго, что, казалось, он глядел в душу старика.

— Подумайте сами: разве можно всю жизнь потратить на то, чтобы обучать игре в шахматы? Потратить всю жизнь на то, чтобы стать, например, гроссмейстером или олимпийским чемпионом, или первоклассным писателем, — все это, несомненно, стоит того. А обычное преподавание?

Немец улыбнулся.

— Да, возможно, вы правы. Но почему не цель всей жизни не может быть маленькой? Я не высказываю сейчас избитую истину о том, что каждый волен выбирать свою цель жизни. Нет, речь не о том. Я говорю лишь о том, что цель может и не такой всеобъемлющей.

— Но для чего же тогда жить, если не ради великих целей? Только представьте, что вы работаете изо дня в день над, например, картинами, и перед смертью понимаете, что этот труд переживет вас и вашу смерть. Великолепное счастье!

— Но ведь если я всю свою жизнь преподавал и помогал детям, разве я не буду испытывать счастье перед смертью?

Старик задумался. Еще никогда никто не говорил с ним «на одном языке», и мысль немца пошатнула его теорию.

— Мне кажется, — продолжал немец — что каждый рождается не для того, чтобы стать великим художником или кем-то другим. Нет, мы находим свою цель, свою задачу в этом мире лишь во время жизни рано или поздно. Осмелюсь спросить, вы достигли своей цели?

Этот вопрос был подобен грому.

— Увы, я старался…

— Дайте угадаю, — перебил немец — старались достичь невозможного, и так не достигли?

Старик кивнул.

— Что же, наверное, вам стоило бы заняться другим делом, а не гоняться за призрачными идеалами.

— Все равно нам не дано познать абсолютную истину. Не дано мне узнать правильно ли я сделал, что пытался, как вы сказали, достичь невозможного или нет.

— Во всяком случае я думаю, что вы бы почувствовали себя лучше, если бы не изводили себя по этому поводу.

Сделав последний ход и поставив мат, старик встал из-за стола и, пожав руку и поблагодарив немца за прекрасный диалог, направился к хозяину. Тот сидел и вновь пил.

— Пить будешь? — спросил хозяин, когда старик подсел к нему.

— Да.

Хозяин подал ему полупустую бутылку пива, и старик, погрузившись в размышления, начал пить. Краем глаза он заметил, что немец подходит к ним.

— Я все-таки не могу смириться с поражением. Хочу взять реванш.

Старик кивнул.

На этот раз старик начал играть белыми фигурами.

— Ваши размышления мне по душе, однако я все равно буду стоять на своем.

— Как знаете. Вы свою жизнь уже прожили, и я тоже. Каждый видел ее по-разному.

Тишина окутала комнату. В этой тишине старик глубоко задумался настолько, что достаточно быстро проиграл.

— Я полагаю, это мат — сказал немец после долгой тишины.

Старик не стал задерживаться и вновь вернулся к себе в комнату, которая теперь казалась ему слишком тесной и душной. Он заснул, хотя мысли все так же бурлили в нем.

Проснулся он уже поздно вечером от сильной головной боли и, качаясь, вышел на улицу, к морю.

Море было спокойно. Медленные волны на фоне необычайно красивого багрового заката, казалось, усыпляли. Но старик не мог спать, не мог думать. Его, казалось, пленял вечерний пейзаж. И после разговора старик, к своему удивлению, ощутил что-то теплое внутри себя. Что-то внутри него согревало его холодную, застывшую душу. Объятия холода превратились в объятия тепла и спокойствия.

Ночь на удивление была теплая. Старик лежал на песке, глядя на звездное небо. То одна, то другая звезда мелькали и привлекали его внимание.

Рассвет настиг старика слишком быстро. Теплые лучи озарили его поседевшую голову, его состарившееся лицо, его уставшие сонные глаза. Солнце освятило, казалось, его душу, растопило льдину внутри него.

Вернулся старик в гостиничный дом ближе к обеду и вновь увидел всю ту же картину: вновь спешащие бог знает куда семья, вновь хозяин, пьющий в одиночестве, вновь немец со своим сыном. Старик хотел было незаметно пройти мимо всех них, но хозяин неожиданно громко окликнул его своим пьяным и не таким мерзким, как показалось старику, голосом.

Старик невольно и чрезвычайно нервно и резко повернулся и пошел в сторону хозяина. И вновь та же самая история: пьющий хозяин, расспрашивающий о чем-то странном, молчание старика. Но что-то всё-таки было другим.

Что-то было совершенно другим в этом гостиничном доме. Он казался чуть больше старику, казался чем-то то ли родным, то ли не таким чуждым и противным. И дом, и хозяин этого дома, и неизвестные старику семья — все это стало частью его жизни, и теперь он это чувствовал. Чувствовал и ощущал печаль, но другую, не разрывающую его душу, будто острыми когтями, а успокаивающую и лечащую сознание. Печаль. Какое многообразие содержится в этом слове! Это не чувство, нет, это состояние души. И это состояние долго преследовало старика. Оно мучило его, но в то же время лечило; заставляло страдать его душу, но давало ей покой.

Разговор с хозяином не продлился долго. Расспросив старика о том, где он был, почему его всю ночь не было, хозяин ушел к себе с бутылкой пива, оставив старика один на один с собой, со своими мыслями, с печалью. Но старик не мог думать. Ни мысли не было в его голове. Теперь он не понимал, чего действительно хочет.

Старик пил в одиночестве, среди разных людей, и только один человек казался ему родным. Тот человек, который выслушал его мысли и понял их.

Некоторая радость, может, даже счастье мелькало в его глазах. Но старые мысли тушили этот блеск, живой огонь, бушующий в нем.

На следующий день старик вновь проснулся рано и вновь поспешил к родному морю. И на этот раз оно было спокойно; берег был пуст, ни души не было вблизи моря.

Мягкие теплые лучи солнца озаряли старика, море омывало его уставшие ноги. Но впереди уже виднелись тучи, грозовые, как казалось старику.

«Утренний шторм? Не может быть…» — думал старик, напрасно полагая, что гроза пройдет мимо.

И через час погода резко изменилась, и утреннюю прогулку пришлось отменить. Это сильно расстроило старика, который только-только почувствовал себя живым. Еще одна неудача или, вернее, неудачное стечение обстоятельств несколько подпортило его общее настроение, и он вновь, как и в прошлый раз, пошел в гостиничный дом.

Вернувшись, старик несказанно был рад, что не увидел хозяина. Он не хотел вновь беседовать с ним: он то и дело рассказывал ему о своем прошлом.

В комнате не было и тех спешащих людей, бегущих непонятно куда. В комнате было тихо, так тихо, что старик почувствовал или, вернее, услышал стук собственного живого сердца; он слышал, как движется кровь по его телу, как работает каждый отдельный орган; он чувствовал себя как никогда живым.

Усевшись за небольшой стол, за которым обычно сидел он и хозяин, старик наслаждался тишиной и полным одиночеством, но одиночество быстро сошло на нет

Через пару минут с верхнего этажа спустился немец со своим сыном, в руках которого была шахматная доска. Они вновь начали играть в шахматы.

Старик издали наблюдал за ними, то улыбаясь, то шепотом говоря что-то вслух. Мальчик, как показалось старику, проигрывал.

Первая партия закончилась очень быстро, и закончилась она поражением мальчика. Следующая партия началась с ужасно необдуманных ходов мальчика, который все больше и больше впадал в уныние.

Наконец старик решил подойти и посмотреть. Мальчик ошибался и ошибался; быстрые и неуверенные ходы приводили к краху, которым удачно пользовался его отец. Он, кажется, не хотел поддаваться.

Старик решил помочь мальчику с позволения отца, который был только рад этому, и, сыграв часть игры за него, помог ему почти что выиграть. Мальчику оставалось лишь выиграть его в эндшпиле, и, к удивлению отца, он прекрасно справился с этой задачей.

Мальчик был как никогда счастлив; то, о чем он грезил все это время, сбылось. Он не поблагодарил старика за помощь: эйфория захлестнула его, и он побежал делиться своей радостью с матерью.

— Спасибо за помощь — сказал немец, когда старик присел на место его сына — я никогда не видел его таким счастливым. Надо полагать, он даже и не понял, как одержал эту победу…

— Ошибаетесь. Он-то все понимает и играть умеет.

— Вы еще не передумали насчет преподавания? Я был бы рад, если бы преподали ему пару уроков. Старик усмехнулся.

— Да, может быть, это действительно хорошая идея. Пусть приходит сюда утром, я всегда здесь бываю.

Немец рассмеялся.

— Стало быть, вы все-таки признаете, что не всем дано быть великими чемпионами этой жизни?

— Может быть. Но тогда мне придется признать, что моя жизнь прошла впустую.

— Но сейчас она может начаться заново, не так ли?

Наступила тишина. За окном ярко гремел гром, но гроза понемногу отступала, а море успокаивалось. Природа расцветала, озаряла лица людей. Шторм быстро сошел на нет.

Старику было приятно помочь немцу. Ему казалось, что за всю жизнь он так и не помог никому, хотя считал это очень важным, не дарил даже подарков — словом, не приносил никому радости, а наоборот, отравлял всех своей печалью. Отчасти это так, но всё-таки что-то ускользало от старика.

Эту ночь старик спал совершенно спокойно. Ничто не мучило его истерзанную собственными клыками душу. Ему снилась его молодость; то было приятное время, проведенное с друзьями, наполненное радостью, дружескими объятиями и юмором. И там даже не было место для печали.

Старику нравился этот сон, он чувствовал то душевное спокойствие, которое искал, быть может, всю свою жизнь.

Утренние, по-настоящему летние лучи разбудили старика, и он вновь пошел к морю. Морская гладь была спокойной, а пролетающие мимо птицы создавали ощущение дома для всех живых существ.

К обеду пришел мальчик, которому старик помог вчера; его интересовал только один вопрос: как быстро поставить мат? Его глаза горели от нетерпения, и что-то родное старик увидел в них.

Его глаза загорелись еще сильнее, когда старик показал ему то, что он хотел. Он скорее побежал к своему отцу, и тот, поддавшись, дал ему реализовать то, что он хотел — детский мат.

Вся комната чувствовала всю ту радость и счастье, что излучал мальчик. Одна крохотная победа, к которой он так долго шел, подарила ему подлинное счастье.

Старик смотрел на него и улыбался. Такое искреннее чувство взволновало и его душу, вновь озарив его душу радостью. И печаль вдруг пропала.

Старик решил поделиться своим счастьем с самым родным, что у него осталось, — с морем. Он сидел, обхватив себя руками, и вдруг произнес:

— Не робей, старик! — сказал он сам себе, вздрогнув от тона собственного голоса — впереди еще с десяток лет жизни. Проживи хоть эту часть со смыслом! — старик рассмеялся: его смешили его собственные произнесенные слова.

— Не получилось тогда, получится сейчас, а, старик? — продолжал старик говорить самому себе, смеясь, — жизнь на этом не кончается. Может быть, и прав он, что мне удастся победить смерть. А, может быть, своей помощью я ее сегодня и победил? Эх, не за тем я бежал, не на то жизнь то свою потратил. Ну и черт с этим. Есть у меня еще шансы, есть, я верю в это — говорил старик, чувствуя, что впервые в своей жизни он говорит правду, что впервые он не лжет самому себе.