Наша стальная шхуна прорезала холодное Охотское море, двигаясь навстречу северному ветру, то и дело тушащему сигареты проводников — угрюмых моряков, чудом согласившихся доставить нас, небольшую группу учёных, во что бы то ни стало пожелавших увидеть необычную загадку, скрытую глубоко в суровых снегах Сибири. Там, в столь далёком уголке России, куда не ходят поезда и не летают самолёты, по рассказам охотников спрятана вечно-зелёная поляна. Её не берут ни бури, ни время — на ней в любое время года всегда растёт зелёная трава, а цветы имеют красоту не сопоставимую ни с чем.

Признаюсь честно, мы не были взбудоражены этой легендой. И только крошечная чёрно-белая фотография хотя бы немного развеивала наш скептицизм.

— Но даже так, — пыхтел полный Борис Николаевич Морозов, переваливающийся с ноги на ногу на качающейся палубе, — снимок может оказаться подделкой, ничему в этом мире верить нельзя.

Мы, молодые, посмеивались над нашим осторожничающим командиром предстоящей экспедиции:

— Бросьте, Борис Николаевич, вспомните поговорку: не попробуешь — не узнаешь.

Только команда шхуны, состоящая преимущественно из местных Сибиряков, не улыбалась, слушая наши, в общем-то, отвлечённые и праздные разговоры. Все они выпускали, кажется, больше чёрного дыма, чем корабль, бесперебойно жующий уголь. Видно, у местных моряков так было принято. Мне не нравился ни этот запах, которым, по-моему, пропиталась даже моя одежда, ни курение в целом, но я понимал, возразить им, напомнить, что так их жизнь будет коротка — и глупо, и бестактно.

Местный нелюдимый контингент живёт в далёкой Сибири по каким-то своим, неведомым мне законам: много молится, глядя на северо-восток, куда мы и направлялись, на каком-то своём, незнакомом языке; мало спит, отчего-то постоянно судорожно ворочается во сне; как уже говорил раньше, много курит — я так часто обращаю на это внимание потому, что редко когда можно было встретить их без трубки в зубах — будто бы желая до дна наполнить свои лёгкие убийственным ядом.

Они, строго говоря, вообще были очень непривычны нашим столичным глазам: молчаливые, холодные, носящие будто бы некую серую, непроницаемую маску, за которой скрывали свои истинные чувства. Почему были такими, так и осталось той тайной, кою мы не сумели разгадать как ни старались. Кажется, Миша Милов, всё время старавшийся чем-нибудь подсобить нелюдимым морякам, пытался разглядеть искру в их глазах, но так ни к чему и не пришёл.

Да и было ли это так уж важно? Суровым местам — суровые люди, так мне казалось тогда, раз природа гневается, то неудивительно, что дети её ругаются в ответ. Но эту мысль на протяжении всей длинной поездки старался оспорить Гриша Страстов. По его мнению, наше окружение, вероятно, просто недолюбливает чужаков, коими мы без сомнения являлись (Борису Николаевичу составило больших трудов отыскать корабль, направлявшийся в нужном направлении и согласившийся нас подвезти).

Так или иначе, путь до глухих снежных лесов и равнин прошёл без каких-то существенных проблем, одно мы поняли со всей ясностью — здешние январские холода были до того люты, что кости наши, не болевшие до этого никогда, отчего-то завыли. Или так ощущалась неизвестность предстоявшего пути, лёгшая вдруг на сердце тяжким грузом?

Мы спустились в лодку и, отъехав от «Архангела Михаила» — так звалась шхуна, прибыли на каменистый берег. Водрузив на плечи мешки с едой, палатками и стеклянными колбами, куда намеревались поместить образцы почвы и цветов с поляны чудес, некоторое время наблюдали, как удаляется от берега стальное судно, испускающее смольные клубы дыма в сине-белое, предрассветное небо.

— Ну что, братцы, путь не близкий, — пробасил Борис Николаевич, поправляя на плече старенькое ружьё. Усевшись, он принялся надевать лыжи, мы последовали его примеру. Не могу сказать, что было тогда на душе у моих товарищей, но я в ту секунду испытывал необъяснимую тревогу: мысль о том, чтобы во всё горло закричать «Архангелу Михаилу» вернуться, так и била в колокола.

Мы призраками плыли среди высоких, казалось, вековых елей, скользя по сверкающему снегу. Лес что-то заговорщически шептал нам, жалким жукам, посмевшим вторгнуться на территорию величественной природы, отчего мы невольно пригибались, стараясь быть меньше и незначительнее. Солнце, едва поднявшись, слегка проникало сквозь кроны деревьев, но и этой причудливой игры света хватало, чтобы снег слепил наши взгляды, дезориентировал ум. От малейшего треска или шороха мы вздрагивали, а Борис Николаевич хватался за ружьё, но благо обходилось без происшествий. Тем не менее, чем дальше наш путь пролегал вглубь сердца Сибири, тем больше ощущался чей-то пристальный взгляд, голодный, внимательный, осторожный, точно ждущий, когда мы разделимся, поссоримся друг с другом, допустим роковую ошибку. Я, хотя и бывал в подобных экспедициях ранее на юге России, чувствовал некую тревогу, словно что-то в этом приключении неизбежно пойдёт не так. Мне неведомо, откуда появилось это ощущение, может быть, оно пряталось за холмами, дышало в затылок при дуновении ураганного колючего ветра, ходило по пятам, приминая снег то слева, то справа. Конечно, здравый рассудок подсказывал, что никакой опасности впереди нет и не может быть, и однако страх от этого нисколько не уменьшался.

Напряжение тишины, как и учат на кафедре геологии, мы старались нарушить разговорами. И хотя сейчас я смутно помню все подробности того спокойного диалога из-за всех тех ужасов, с которыми пришлось столкнуться в последствии, постараюсь изложить всё в наибольших подробностях:

— А вы, Борис Николаевич, — обратился я тогда к нашему командиру, идущему первым в строю, — как думаете, научное сообщество радостно отреагирует на подтверждение существования поляны чудес? — голоса наши были приглушены натянутыми на нос походными масками, так мы пытались сохранить тепло, но, конечно, дышать от этого было тяжело. Не помню, кто предложил действовать именно так, но искренне считаю, что это решение не ошибочно, по крайней мере, на первых порах простуда не донимала.

— Ну, — уже запыхавшись, ответил он, не оборачиваясь, — во-первых, надеюсь, что это место действительно существует, и что мы не зря проводим вашу практику именно здесь, в глуши. Потому как, и это во-вторых, если это всё-таки байка, придётся вам писать об этих огромных ёлках! — Борис Николаевич коротко расхохотался, — поэтому смотрите в оба! Ничего не упускайте! Ну а что до научного сообщества… то эти пижоны в беленьких халатах поверят вообще во всё что угодно, только правильно преподнеси!

— Да вы ведь и сами, Борис Николаевич, — воскликнул Гриша, — «пижон в беленьком халате».

— Да только я в отличие от кабинетных крыс, — наш командир повернулся к нам, его уголки глаз улыбались, — выбираюсь на свежий воздух, а тем бы только мух считать в аудитории перед скучающими студентами. Уж кого-кого, а их назвать геологами — язык не поворачивается!

— Да бросьте сразу так категорично говорить, — возразил Гриша, поправляя меховой перчаткой шапку, наехавшую на глаза, — у преподавателей просто нет мотивации на такие дела. Я их прекрасно понимаю, зачем куда-то ехать, если научные статьи написаны на года вперёд?

— И что же, — тяжело вздохнул Борис Николаевич, — с такой точки зрения выходит, что профессию они выбрали не повелению мечты, а так… чтобы только мирно сидеть на месте.

— Ну почему же?.. — ответил Гриша, чуть не споткнувшись о мои лыжи, — прости, Федь… Вам вот, Борис Николаевич, не кажется, что у них, может, раньше была мечта, а теперь, по прошествии долгих лет, она не доставляет им столь же много интереса как раньше, вот и остаётся только и сидеть мирно и спокойно в уютном кабинете — жить же на что-то надо!

Наш командир некоторое время молчал, вероятно, думая о том, что ответить, вспоминая коллег, остававшихся в столице на месте, казалось, далеко не один год:

— А всё же нельзя так, — заключил он, обходя очередную ель, вставшую на пути, — остывать к мечте. Вы-то, конечно, молодые, слабо пока ещё понимаете, как жизнь устроена, но я вам так скажу по своему опыту: не стремясь всё время к мечте, человек теряет вкус к людям, предметам вокруг, всё ему будет не то и не так… в общем, будет он не на своём месте… отсюда и недовольство, ханжество, лень. Уж коли и потеряна дорога к главной магистрали бытия, то нужно идти не наобум — так станешь кругами ходить и не сдвинешься с места — а выбрать новое направление, туда и двинуться. А они, гляньте только, сидят ссутулившись, равнодушны, неучтивы — вот как наши попутчики с корабля! Не удивлюсь, если у них просто нет мечты, а значит, и цели в жизни.

— А какая у вас мечта, Борис Николаевич, природу исследовать? — спросил Миша, пошмыгивая носом.

— Не только, — немного гордо произнёс наш командир, — мне поэзия нравится, люблю её читать и слушать — чем не мечта прочитать и послушать её всю, или хотя бы сколько хватит сил? У меня дома, в Подмосковье, целая библиотека есть, кого там только нет, от Пушкина до Маяковского полки забиты, даже приходится от жены новые книжки припрятывать, куда уж там!

— А сами не пишите? — спросил Миша, сняв перчатку и копошась где-то в глубине своей куртки.

— В детстве писал, — отчего-то грустно ответил Борис Николаевич, — у меня даже была мечта… но, знаешь, такие творческие дела нужно начинать в детстве, сейчас мне уже никак не приблизиться к чужому гению, да и нужно ли?..

Миша извлёк из куртки свёрнутый, потрёпанный временем, блокнотик:

— А я, Борис Николаевич, не поверите, тоже поэт! Вот совпадение-то! Не окажите мне честь?

— Окажу, — по голосу было слышно, как наш проводник был доволен.

— Я решил, что напишу про наше скромное путешествие поэму, вот слушайте, пока только один катрен готов:

Зимой солнце садится быстро, а вместе с тем температура понижается ещё пуще. Поёживаясь, мы поставили палатки под кронами ёлок, зажгли небольшой костерок, у которого грелись, и потихоньку ели скромные припасы. Где-то вдали эхом раздавался протяжный вой стаи волков, луна только прибывала и, кажется, только через два дня достигла полнолуния. Как бы то ни было, находясь в кромешной тьме, когда бездна вокруг раскрывает свою пасть, так и норовя съесть неопытных путников, испытываешь чувство, схожее, как бы так верно выразиться, с неустойчивостью. Словно балансируешь на канате, боясь не упасть во тьму смертоносной паники. Не берусь утверждать, что все испытывали то же, что и я. Гриша, возможно поэтому, старался притупить свой страх, рассказывая нам о своей возлюбленной, которой собирался подарить неотразимый цветок с поляны чудес:

— Моя Лиза, если, конечно, «моя» вообще уместно — мы едва с ней проговорили час — птичка высокого полёта, — немного краснея и смущаясь перед нами, начал он, — Она из очень богатой семьи, и уж честно, до нашего непродолжительного разговора, чего только я не делал, чтобы завоевать её внимание. Песни, цветы, на сколько концертов и в сколько клубов приглашал — мрак! Вот знаете, каждый раз, как в первый раз, отказ и отказ…

— И что же, мало красивых девушек на свете? — прислонившись к стволу дерева, спросил Миша нарочито недоумённо.

— Ты не понимаешь, дело вовсе не в красоте… Больше всего на свете я ценю в девушках именно острый ум и целеустремлённость — у неё всё это есть, хотя она может всю свою жизнь прожечь, сидя на шее богатенького папаши или состоятельного мужа. Но у неё другая цель: ей хочется спасти этот мир от разрушения — она — эколог. И, о боги, с её умом всё точно получится, с первого курса она трудится далеко не в одной комиссии, проходит не один аудит, не одну практику. Это подкупает: неутомимое стремление, казалось бы, к неосуществимой цели. Помню, долго не мог понять, зачем это Лизе, всё-таки мы не застанем экологический крах человечества, но она одной фразой невольно влюбила меня в себя: «сохраняя дом, в котором живём, мы стараемся на благо не нас одних, а всего общества целиком». Слышать такое от во многом избалованной девчушки для меня тогда стало до того удивительным, что, помню, я кардинально поменял о ней своё мнение… Ну и, чего уж грех таить, влюбился как мальчишка…

— Чего же ты здесь, а не рядом с ней на баррикадах спасения мира? — немного шутливо продолжал расспрашивать Миша, записывая в свой потрёпанный блокнот, по всей видимости, новые стихи.

— Вот тут-то и кроется главная трагедия! — удручённо вздохнул Гриша, — ей то ли не до меня, то ли никак не подхожу… но, поверьте, я не намерен сдаваться! Если существует где-то в мире поляна чудес, которая остаётся зелёной даже в лютые морозы, подобные этим, то это наверняка перевернёт весь мир! Думаю, что позволит значительно продвинуться по вопросу экологии вперёд. Образцы этой почвы, цветов и их строение станут несомненными открытиями, это и будет благом не только для меня с Лизой, но и для всего общества целиком!..

— Да уж, — заключил я, прикрывая улыбку, — романтик ты, Гриш, самый последний, но дурак такой — сил нет!

— Почему это я сразу дурак? — насупился Гриша недоумённо.

— Да ведь любви не нужны подарки, переворачивающие мир. Всё, что нужно — немного внимания и уверенность в себе. Сейчас, здесь, ты упускаешь свой шанс завоевать её, ведь ты далеко, а кто-то, может, в данную секунду близко, крутится за ней как пёс за хвостом. И вот он-то в конце концов и победит — острым умом и целеустремлённостью, понимаешь? Ты же тут занимаешься Сизифовым трудом, ведь твоей конечной цели — любви — это нисколько не помогает, а даже наоборот — мешает. Отправится за тысячу вёрст от возлюбленной ради призрачной надежды существования поляны чудес! Вот так дела!

Гриша замолчал, отвернувшись и смотря куда-то во тьму, неловкую ситуацию попытался разрядить Борис Николаевич:

— Ладно-ладно, полно нагнетать, полно. Я, кажется, понимаю, о какой Лизе говорит Григорий и, должен сказать, считаю, что она очень даже оценит такое открытие. Только, конечно, не стоит сразу к ней бежать с образцами. Женщин хитростью надо брать. Вот выступите вместе со статьёй Михаила на конференции — уж поверьте она такое не пропустит — оттуда уже можно будет как-нибудь более активно действовать — и всё получится!

— Да, — согласился Гриша, повернувшись к нам, немного грустно улыбаясь, — я в этом нисколько не сомневаюсь, — видно, мои слова о том, как кто-то может быть прямо сейчас рядом, сильно пошатнули его мировоззрение.

— Ты уж прости, Гриш, — извинился я, — может, лишнее наговорил, я твою Лизу не знаю, поэтому, возможно, много всяких глупостей наговорил, — он кивнул, и разговор, спустившись с небес на землю, пошёл своим неспешным чередом…

Миша разбудил меня около трёх часов утра — настала моя очередь сторожить сон. Возможно для кого-то такие меры предосторожности, навязанные Борисом Николаевичем, покажутся лишними, но мне так не кажется. Всё-таки нет ничего страшнее, чем быть загрызенным волком, вырвавшим человека из вязких пут сна. Не говоря уже о том, что холода сами по себе могли убить, а потому ночью обязательно нужно было следить за состоянием товарищей и работоспособностью карманных обогревателей. Только в этом, в общем-то, и заключалось утомительное дежурство. Пытаясь не сомкнуть глаза, я, находясь в центре нашего импровизированного лагеря, практически при этом не шевелясь, смотрел на лампу-ночник, тускло освещавшую пространство вокруг. Не доносилось ни звука. При такой тишине у меня невольно напрягался слух, отчего удавалось даже различить негромкий Гришин храп — и более ровным счётом ничего. Секундная стрелка наручных часов будто бы специально нарочито медленно тикала, пока моё затуманенное сознание всеми силами пыталось справиться с подступавшим сном и молило судьбу ускорить ставшее ненавистным время.

Уже не помню, сколько кругов я в последствии прошагал по нашему лагерю, силясь хотя бы немного больше согреться и взбодриться, но одно помню со всей ясностью — чей-то едва уловимый шёпот, послышавшийся вдруг из тьмы наверху, откуда-то с вершины вековых елей, нарушил мой неспешный поток мыслей и выстрелом нарушил тишину:

— Как ты мог забыть?..

Я вздрогнул, здесь, в тёмном лесу, в глухой заснеженной Сибири, ночью услышать человеческий голос было немыслимым. Схватил лампу, лежавшую на земле, левой рукой, а правой прицелился ружьём вверх, силясь различить среди веток людское очертание. Пальцы в перчатках поледенели, по спине пробежали неприятные мурашки, всё тело вдруг задрожало. Тусклый свет ночника никак не мог достать до верхушек елей. Сердце, вторя мыслям, стучало набатным призывом, рассудок взволнованно принялся убеждать, что, вероятно, произошедшее — не более чем мираж. Я бросился в свою палатку, стараясь не сводить взгляд с темноты наверху. Но и яркий луч фонарика не дал результатов, удалось только спугнуть сову, остановившуюся, вероятно, отдохнуть где-то у макушек деревьев.

Как ни старался увидеть наверху существо, напомнившее своим шёпотом моё недалёкое прошлое, ничего отыскать так и не получилось. Уж не птица же в самом деле заговорила на человеческом языке! Может, так разыгрался мой мозг, стараясь удержать меня в сознании?..

Всё оставшееся дежурство я провёл в крайнем беспокойстве, как на иголках, вздрагивал от любых посторонних поползновений будто бы сорвавшийся с катушек природы: поднялась метель, рядом кто-то или что-то кругом обходило наш лагерь и пряталось каждый раз, когда я светил в ту сторону фонариком. Наконец, от воспоминаний, хлынувших потоком, к глазам подступили слёзы — держаться дальше было очень тяжело. Однако мысль поднять остальных от безумия, творившегося вокруг, гналась мною подальше, всё-таки ничего угрожающего жизни в действительности не происходило, а высказывать страх — ставить под сомнение всю экспедицию.

В конце дежурства я разбудил Гришу, сообщил тому, что слышал странные шорохи — не стал упоминать о некоем голосе, до боли похожим на тот, который когда-то принадлежал моей жене, — и попытался уснуть, благо усталость быстро взяла своё, несмотря на потрясения и накинувшиеся вдруг воспоминания…

Меня разбудил Мишин голос:

— Федь, давай вставай.

Я кое-как протёр глаза, глядя на его усталое, немного обеспокоенное, лицо. Маски, несмотря на тяжёлый ночной мороз, на нём не было:

— Что… что-то случилось?.. — после сна я был сам не свой, кажется, на щеках сохли слёзы.

— Твоя очередь дежурить, — ответил он раздражённо, не смотря на меня, взгляд его блуждал где-то по округе.

Я не нашёлся что ответить, глянул на часы, действительно, было немногим больше трёх часов утра.

— Ты перевёл мои часы? — не поверил я своим глазам, вздрагивая от холода, пробравшегося в мою палатку, или так ощущались отголоски прошлого?

— Что? — устало и немного гневно переспросил Миша, посмотрев на меня немигающим взглядом, отчего-то чуть не плача.

— Ты перевёл мои часы? Я только что дежурил.

— Не дури, Федь, сейчас не время для шуток, давай быстрее, не представляешь, как я хочу сейчас уснуть, — на его лице стояла маска подступавшей паники, чуть ли не ужаса, уж не видел ли он тоже что-то, как и я? А может, ему также снился сон, от которого он ещё не отошёл?

Но в тот момент я не стал его расспрашивать, у меня тогда, кажется, душа блуждала в пятках и неприятный холодок гулял по спине. Когда же, кое-как собравшись с мыслями, выбрался из палатки к лампе-ночнику, Миша уже посапывал, недовольно и боязно хмурясь…

Утро следующего дня выдалось на редкость гадким. Выспаться, похоже, удалось только Борису Николаевичу, дежурившим первым. Он старался поднять нам, бледным и заспанным, настроение, но выходило слабо.

Позавтракав и заметя следы своего пребывания, мы двинулись дальше в сердце Сибири. Наш командир, руководствуясь картой, нарисованной охотниками, бывшими до этого тут, и компасом, уверенно прокладывал дорогу вперёд. Мне трудно описать то утро и последующий за ним день — силы постепенно покидали меня. Думаю, так происходило во многом потому, что воспоминания недалёкого прошлого вновь возымели надо мной власть.

Природа вокруг сгущала краски: солнце почти не показывало свой лик, ветер старался порвать на нас куртки и, кажется, резал кости, которые не переставали ныть после ночи. Хуже того — Миша заболел. Его лающий кашель нарушал тишину, и похоже это и вызывало в природе необычайный гнев. Он, запинаясь, пытался зачитать нам свои новые стихи, которые написал этим утром, но чувствовалось, как тяжело ему давалось говорить:

Около пяти часов утра выдалась моя очередь дежурить. Тогда я считал, что в этом не было никакой необходимости, но ещё никогда я так не ошибался.

Начиналось всё как всегда: я старался не думать ни о шёпоте, который вдруг мог и померещиться вновь, ни о той бездне за окном, представлявшей, без сомнения, несравненную опасность. Развлечь себя на дежурстве было особо нечем, потому я принимался пересчитывать трещинки на брёвнах в потолке, тускло освещённым лампой-ночником, тщетно пытаясь себя убедить в том, что решение продолжать путь во что бы то ни стало верное.

Мой взгляд случайно скользнул по кровати, где, как мне казалось, всё это время спал Миша. В приглушённом свете я тут же заметил, как сверкают его глаза. И стоило мне задержать на нём, сидящим будто бы неподвижно (хотя до этого, и я убеждён в этом, он лежал, мирно посапывая), как Миша вскочил и с невероятной скоростью выбежал из избы на холод босиком, в одной рубашке.

— Чёрт, Миша! — выкрикнул я, мигом поднявшись, — Миша!

Ругаясь на чём свет стоит, я разбудил остальных, мы похватали фонарики, Борис Николаевич — ружьё и, одевшись, выбежали на улицу.

Утром январский мороз наиболее жесток. Мы почувствовали это сразу, крича во всё горло Мишу. Как он, будучи больным, так резво убежал прочь в сторону, надо думать, поляны чудес, оставалось большой загадкой. Идя по следам, наши фонарики прорезали пугающую тьму и неизвестность, но никак не могли отыскать беглеца. В кромешной темноте от него будто бы и след простыл. Крики и мольбы нисколько не привлекали чьё-то внимание, кроме разве что воя стаи волков за несколько километров. Только после этих протяжных и голодных звуков мы прекратили привлекать к себе внимание, стало понятно — если продолжим, то все наши жизни могут оказаться в большой опасности, в лапах диких зверей.

Не знаю, сколько мы искали Мишу или хотя бы его следы, утопая в вязком и глубоком снегу под завывания хохочущего ветра, но найти ничего не вышло. Удручённые, злые и сонные вернулись в избу. И на наше удивление части вещей не было — Миша перехитрил нас, сделав вид, что бежит, обезумев, сразу к поляне чудес, когда сам он, подождав наш уход за ним, вернулся и оделся как положено в здешний лютый холод.

— Дьявол! — выругался Борис Николаевич, проверяя затвор ружья, — пойдём за ним, собирайте вещи.

Тревога росла с каждой секундой, как мы продвигались большой шеренгой по тёмному лесу. Свет от наших фонариков едва рассеивал тьму, а потому я пугался от любого шороха, издаваемого опускающимися ветвями, и чуть не кричал от жёлтых глаз сов, наблюдающих нас, нарушивших покой местных обитателей. Даже повезло, что ружьё было не у меня, ведь тогда я бы палил во всё что движется, и даже в то, что стоит неподвижно, но в причудливой форме.

Природа смеялась над нами, это без тени сомнения. Она умела скрыла Мишины следы, подняв проклятый ревущий ветер, согнала облака, закрывшие скудный свет луны, отчего окружающая действительность казалась ещё неприятнее и отвратнее.

Очень скоро стало понятно, что мы блуждаем попусту — не было ни зацепки, по которой мы могли бы напасть на след.

— Назад! — коротко крикнул Борис Николаевич, шедший далеко впереди меня с Гришей.

В холодной избе, где в относительном покое намеревались обсудить произошедшее и решить, что делать дальше, наш командир обнаружил пропажу карты. Сжимая кулаки, он злобно дышал, ходя по охотничьему домику взад-вперёд. Ситуация оказалась критической: едва ли больной Миша дойдёт до поляны чудес в одиночку, понять же только по засекам бывавших тут Сибиряков, куда нужно идти — так же не представлялось возможным. Двигаться было нужно, проблема в том, что можно легко заблудиться, что при наших скудных припасах означало смерть. Не говоря о том, что мы можем разминуться с Мишей, если он, конечно, сумеет ко всему прочему повернуть назад.

После бедного завтрака, казавшимся жёстким льдом, а не вяленым мясом, Борис Николаевич, как наш руководитель и ответственный, принял решение:

— Мы пойдём вперёд по компасам. Но теперь наша цель не поляна чудес, будь она неладна, а поиски Миши, всем понятно? Любые шорохи, любой дым от костра — обо всём докладывать. Это наша первоочередная задача.

Мы кивнули, молча вышли из избы под первые лучи издевавшегося солнца и двинулись на юго-восток, в сторону поляны чудес.

Лес, на территорию которого мы вновь вступили, более не скрывал своё отвращение к нам. Из-за его густоты он хлестал наши спины и шеи плётками веток, то и дело ставил нам подножки ветвистыми корнями, всячески мешая продвигаться дальше. Пласты снега уходили всё дальше и дальше в глубину, от чего создавалось ощущение будто бы под ними скрывались расщелины, в которые мы вот-вот провалимся. Мне сейчас трудно описать, как много раз в ту минуту мир слышал и получал от нас ругательства и проклятья, до того ситуация казалась и, в общем-то, являлась отчаянной.

— Федь, — спросил вдруг меня Гриша, Борис Николаевич тут же недовольно посмотрел на него, — а почему ты во всём этом участвуешь? Всё же гораздо рациональнее было бы вернуться назад, силком уволочь Мишу.

Я ответил неспешно и туманно, осторожно ступая по хрустящему снегу:

— Мне не очень хочется говорить об этом… — вымолвил тогда я, и это было правдой, не передать, как часто приходилось выслушивать недовольный шёпот за спиной, общество только и говорило, что это я убил Полину, оно всегда смотрит лишь на последствия, но никогда не желает разбираться в причинах и процессах, которые ко всему и привели… всем только и нужны простые ответы, поданные на блюдечке с золотой каёмочкой, думаю, что так человечество и прекратит своё развитие, оставшись во власти догм и истин в последней инстанции. Грише же, наивному романтику, ещё, по всей видимости, не познавшему горечь утраты и тягот жизни, я ответил следующее: — У меня нет романтичной истории, подобной твоей… так скажем, я пообещал кое-кому принести чудо-цветы, теперь стараюсь всеми силами выполнить эту просьбу — только и всего. Кто знает, удастся ли вообще отсюда вернуться…

— Девушке? — догадался он.

— Да, можно и так сказать… — уклончиво ответил я.

— Повезло, что я не один такой вечно-влюблённый… — тихо вымолвил Гриша, казалось, он в чём-то для себя лишний раз убедился.

— А ну прекратить разговоры! — рявкнул Борис Николаевич, — рассредоточиться, смотреть в оба!

Мы разъехались на лыжах в разные стороны, дальнейший наш путь проходил под завывание ветра. Мои мысли тогда остановились на этом «вечно-влюблённый». Можно ли меня, не способного оставить своё травмированное прошлое и пойти дальше, назвать таковым? Влюблён ли я ещё в Полину, так же, как и в моменты, когда она жила? Или мне только так проще оправдывать собственную никчёмность, сводить смысл жизни до неких чудо-цветов? Я считал тогда, и отчасти думаю так до сих пор, что мой акт поиска растений, достойных моей погибшей жены, не более, чем способ извиниться перед ней. Остатки догорающей к ней любви, пожалуй, как и в случае Гриши, — возможность продолжать идти в сторону давящей неизвестности. Стал бы я при иных обстоятельствах забираться в такую глушь? Едва ли, хотя и тяжело оценивать ситуацию с позиции «если».

Наверное, мой рассудок, изрядно уставший от недосыпа, терзало именно первая часть — «вечно». Словно бы я навсегда буду влюблён в мою Полину и никогда не сумею выпутаться из пут давящего прошлого. Может, она понимала это, а потому перед смертью дала мне цель, которую я непременно обязан осуществить. Но, возможно, далее мне неверно показалось, словно цветы эти её недостойны? Искали ли мы открытий там, в горах Урала? Нет. Важнее было именно само путешествие, чем его цель. Может быть, тут так же? Полине очень бы хотелось, чтобы вместо горечи от утраты и ненависти к себе, я переключился и довершил причину нашего пребывания. Но при чём же здесь бог? Этот момент никак не мог сойтись, я должен был понять «зачем» она верит в него. Но сколько не бился — осознать к тому моменту так и не смог. Ни священники, ни самые её близкие не ответили на этот, надо думать, нетривиальный вопрос.

Скрипя сердцем, во мне постепенно начал расти гнев. Ты молилась Ему, верила в Него, а он вытер об тебя ноги, заставив мучиться. Он изначально проклял тебя болезнью, но ты всё равно неустанно следовала Его линии. Зачем? Действительно, зачем? Что такого Он даёт, что ты не могла получить ни от одного живущего и по-настоящему существующего?..

«Почти добрался», — однозначно проносилось у нас в головах. Там, за оградой деревьев, покрытых инеем метели, располагалась поляна, о которой и говорили охотники. На ней не было ни намёка на то, что вокруг бушевал лютый и отчаянный мороз. На ней, как по рассказам, росла трава, до того наполненная жизнью, что та будто бы светила на нас своим изумрудным светом. Как на фотографии из земли росли цветы небывалой красоты: грациозные и грандиозные, исполненные величия и искренне гордящиеся своими фиолетовыми лепестками, цветом, который никогда не увидишь у суровой январской зимы.

Завороженно, словно находясь во сне, мы, сняв лыжи, ступили на её территорию, на время даже позабыв Мишу, кажется, более остальных желавшего поскорее попасть сюда. Погода тут же переменилась: стало тепло, даже жарко. Мы как будто переместились в середину жаркого сочинского июля, зайдя в теплицу дендрария посмотреть на экзотические растения, — как-то по-другому описать и передать испытанное трудно.

Наше удивление, усиленное усталостью, потрясениями и невзгодами, привело, наконец, к тому, что мы совсем потеряли бдительность. Всё же едва ли можно было сказать, что животные и сама природа не знали о существовании поляны чудес.

Гриша, склонившись над цветком для своей возлюбленной, достал лопатку и открыл колбу, в которую едва-едва поместилось бы огромное растение. Но не успел он хотя бы немного прикопать землю, как фиолетовые лепестки, резко наклонив стебель, набросились на непрошенного гостя. Он закричал во всё горло, мы стрелой кинулись выручать его. Борис Николаевич быстро достал из-за ремня нож и им перерезал стебель, взвывший от этого, закричавший во весь голос:

— Бросил мечту, бросил её!..

Слова эти были понятны только нашему командиру, как я догадался в последствии. Он же с силой принялся уродовать цветок, начавший вдруг вырываться из-под земли, стеблями обвиваясь вокруг куртки Бориса Николаевича. В то же время я отдирал лепестки цветка от лица обезумевшего Гриши, делать это было тяжело — растение, только казавшееся в ширину листком бумаги, на деле имело высокую плотность и мелкие, едва заметные, зубки с двух сторон. Они-то, как мне кажется, и прорвали мои плотные зимние перчатки.

Вся поляна словно бы взбунтовалась, заверещала в унисон разными человеческими голосами, некоторые из них были мне смутно знакомы. Цветы вырвались из своих гнёзд, направляясь к нам, и их выход из почвы ознаменовался резким похолоданием — права метели от этого восстановились — снег и ветер захлестали нас с невероятной силой.

Наконец, нам с Гришей удалось стянуть фиолетовые лепестки, которые, очевидно, выступали ртом твари. Лицо моего товарища было не узнать. Цветок похоже выпустил на него пищеварительный сок, обладавший высокой кислотностью, отчего кожа его поплыла как воск свечи — медленно, но верно. Он не мог даже кричать от боли, может быть, неведомое существо что-то успело сделать с его ртом и языком. Некоторое безумно непродолжительное время Гриша смотрел в мои глаза пустым стеклянным взглядом стекающей куда-то вниз роговицей, а после упал без сознания, а может и замертво, в высокую траву, которая тут же обвила своими упругими и жёсткими плётками его конечности.

В ту же секунду на другом конце поляны чудес под светом полной луны показался высокий человекоподобный зверь, своей чёрной растормошённой шерстью напоминающий волка. Это существо, думается мне, бывшее в некоем симбиозе с поляной чудес, протяжно и громко завыло, во весь опор скача к нам навстречу. Борис Николаевич, отбивавшийся всё это время от чудо-цветов, заползших уже на его штанину и активно сжимающих плоть под ней, выстрелил из ружья в нечто. К моему великому сожалению, ружьё из наших миролюбивых настроений было заряжено солью, а потому лишь пошатнуло зверя, сбив с ног. Существо не умерло, хотя выстрел и повредил тому голову, оголив мозг, из которого тут же выросли зелёные стебли.

— Беги! — закричал во всё горло Борис Николаевич, готовясь напасть на зверя с охотничьим ножом.

Ему не нужно было кричать это — к тому моменту я бежал по лесу куда глаза глядят и лишь отдалённо слышал этот протяжный, напряжённый и отчаянный крик. Стебли цветов и травы, которые так же забрались на меня, от лютого мороза отмирали и падали в снег, пожалуй, это спасло, как и то, что на поляну чудес я зашёл последним и не успел до первого её нападения зайти слишком вглубь.

Страх не спадал с меня долго. Казалось, что существо, формой напоминавшее переросшего волка, вот-вот настигнет, явится по мою душу. Что и говорить, прочий ужас от встречи с неизведанным, сокрытым метелью и запутанным ветками деревьев, куда-то исчез. Мысли в ту секунду подстёгивали всего на одно действие — бежать не оглядываясь.

Как долго нёсся — не знаю, но вскоре осознал очевидное — совсем заблудился. Еда и компас остались в сброшенных вещах на проклятой поляне чудес. Следы назад, если я вообще помыслил бы вернуться, исчезли за ветром, вокруг — непроглядная пустошь, холодное ничто, уже сковывающее движение. Хуже того — я в трёх днях от «Архангела Михаила», если уже не больше, в запасе, даже если и повезёт — меньше суток.

Когда это осознание пришло, я обессиленно упал в снег. Руки мои кровоточили, видно, от чудо-цветов, голова гудела от недосыпа, погода предательски вставляла тысячи ножей, дезориентируя и коля, — желала, чтобы я тут и погиб, унеся тайну поляны чудес в могилу, чтобы только охотники, которых мы даже никогда не видели, продолжали манить путников на встречу с этой кровожадной неизвестностью.

В этой авантюре и борьбе за выживание мне предстояло встретиться с этими тварями ещё раз. Я понимал, что слишком слаб, чтобы противостоять лохматому волку-переростку и растениям, потому план заключался лишь в том, чтобы снегом проложить дорогу до необходимых вещей и тут же быстро исчезнуть.

По какой-то невероятной удаче, а может, эта поляна хотела, чтобы я к ней вернулся, моя кривая дорога вывела меня к нужной цели под лучи рассветного солнца.

Глядя на неё из-за веток деревьев, никакой угрозы не было видно, только трупы Гриши и Бориса Николаевича оставались ещё в земле, которая постепенно, как зыбучие пески, погружала их в себя. Вещи тоже были там, похоже поляне они были не слишком интересны, потому наши сумки, она приподнимала над поверхностью, стараясь даже как-то выбросить прочь.

Не буду скрывать, у меня дрожали ноги и руки, инстинкт самосохранения отказывался пускать меня вперёд. Я остановился неподалёку от поляны чудес, не ступая на её территорию, стараясь собраться с мыслями, хотя времени на это, говоря откровенно, совсем не было.

О таком ли божьем подарке человечеству говорила Полина, когда мы были на Урале, ища подобное «чудо», явлённое нам по рассказам местных? «Нет», — рассуждал я, — «ей хотелось верить в чудеса и красоту, рождённую природой, или богом, возможно, и создавшим всю ту материю, в которой мы существуем. Однако, несмотря на то что она любила о нём говорить, была цель, по которой Полина нисколько не ставила под сомнение его существование». Понимаю, что, может быть, многие не поверят в то, что в тот миг ответ на вопрос моей жены стал предо мной камнем преткновения — если не отвечу на него, то так и сгину в глухих снегах Сибири. Тогда все эти обстоятельства, заставившие меня довольно часто возвращаться в прошлое, и многочисленные смерти, потрясающие сознание и заставляющие закрыть лицо руками и не переставая паниковать, привели моё сознание к главному катализатору — к причине, по которой я тут. «Зачем Полине был нужен бог?». Копаясь в воспоминаниях, невольно вспомнилась фраза, которую она произнесла почти накануне своей смерти: «Он неустанно ведёт меня сквозь дремучую тьму собственного создания, и всегда выводит на свет — уж это, пожалуй, его главное чудо и свершение». Мысль замкнулась на этой фразе, а осознание ударило под дых: ей нужен был не бог и не религия, не оправдание и не мольбы в ничто, якобы меняющие судьбу, — Полина хотела верить, верить во что угодно, но лишь бы эта непоколебимая уверенность помогла выйти из любых передряг и любых трудностей, создаваемых в кузнице неизвестности и жестоких тайн природы, в которую мы, геологи, погружаемся практически каждый день.

Не скажу, что после этого осознания страх перед смертью исчез, но вера в то, что я выберусь из этой передряги ради того, чтобы рассказать историю произошедшего миру, спасти не только себя одного, но и всё общество целиком, укоренилась во мне большой силой, позволившей встать и приготовиться биться за собственное выживание.

Сняв куртку и сделав из неё импровизированный ковш, я принялся сначала осторожно, а затем всё более ускоряясь, бросать снег на поляну чудес. Цветы пытались растопить образовавшийся раздражитель. Но мне везло — природа слепа и не видела, что это делаю именно я.

Образовав узенькую полосу снега, который ещё не успел растаять, я ступил на территорию этого существа. Поляна чудес похоже отреагировала на необычную смену веса тут же притворившись мёртвой — видно, таков инстинкт, по которому она заманивала животных, усыпляя их бдительность. Почва под ногами упруго проминалась, чего не было ранее, возможно, это была кожа существа, ибо более прочный её зелёный волосяной покров активно сжигался снегом. Кое-где из-под земли пошёл горячий пар, может быть, тоже инстинкт, не хотелось бы думать, что у поляны чудес есть разум или его подобие. Как бы то ни было, постепенно существо начинало более прицельно бить по раздражителю, моя защита быстро разрушалась — время шло на секунды. Сильно торопясь, я добрался до сумки Бориса Николаевича, будто бы по-живому повернувшемуся ко мне. Он глядел на меня пустыми, ничего не выражающими глазами, под сетчаткой тёмных глаз которого, как мне тогда показалось, шевелились споры этой твари. Было тяжело не закричать, всё же, возможно, неподалёку ошивается волк-переросток. Наконец, вырвав сумку из не особо крепко держащих пут травы, я развернулся, чтобы со всех ног броситься в сторону спасительного холода.

Сзади во весь свой высокий рост стоял Гриша. Я не произнёс ни звука, хотя хотел кричать во всё горло. Мой бывший товарищ, не имевший лица совсем, слепо побрёл по снегу, выставив руки вперёд. Мой план терпел крах. Я зажат в угол, деваться некуда — придётся бежать. Не теряя ни секунды, мои ноги сорвались со спасительного снега и начали нести меня по поляне чудес. Это действие тут же привело существо в дикий вой, напоминавший крик стаи волков. Цветы сорвались со своих мест и побежали в сторону возмущения. Гриша, шагая неуверенно, упал и принялся ползти на коленях в мою сторону, трава, обвивая его тело, помогала тому идти.

Мне повезло, и я не устану это повторять: природа, так же встречающая неизвестность, но со стороны человека, даже будучи хищником, немного медлит перед нападением. Это дало мне фору, благодаря которой удалось забраться наверх небольшого заснеженного склона. Стоило мне только спастись, как поляна чудес тут же замерла и замолкла, и на моё небывалое удивление, она принялась медленно, но верно ползти в мою сторону.

Я бежал не останавливаясь, да и трудно остановить человека, осознавшего, что это существо, хищник по своей сути, подвижно.

После того, как успокоился, вывалял забранную сумку в снегу, и, кроме того, сделал то же со своей одеждой, даже, несмотря на холод, растёр спасительную белую пелену о собственное тело.

Всё, что было далее — не является значимой частью моего рассказа, всё-таки после всего пережитого, голодный путь до «Архангела Михаила» — ничто. Одно лишь скажу: карта была испорчена настолько, что в определённый и очень скорый момент я перешёл на компас и двигался на юго-запад, по сути дела, вслепую. А потому неудивительно, что у меня закончилась еда, кою я промывал в снегу по нескольку раз, до того мне казалось, что в ней могут быть частички тех жутких растений. Пришлось жевать ремень и упиваться снегом, который нисколько не утолял мой голод. Нужно ли говорить, что заболел я скоро и едва мог спать по ночам, вздрагивая всякий раз, когда слышал вой стаи волков. Конечно же в этих протяжных голодных звуках я узнавал клич поляны чудес…

Дни не считал, но со всей ясностью знал — иду больше положенных трёх-четырёх дней.

Проклинал судьбу и делал это много и много раз. Но тем не менее сознание моё было прояснено, прошлое не имело надо мной власть. Полина хотела, чтобы я нашёл чудо-цветы, и желала, чтобы я, не верующий никогда и ни в кого, понял, как она справлялась с давящим ощущением неизвестности, и именно это и помогло мне, в конце концов, справиться с собственным ужасом. Раньше мне помогали люди вокруг, теперь — вера, заставляющая непоколебимо двигаться вперёд. Совсем необязательно для этого вводить лик бога, достаточно цели, в которую душа и вы сами погрузитесь с головой.

Довольно скоро я потерял счёт времени и шёл без надежды на спасения, даже шум воды и изменения климата, связанные с этим, никак на меня особенно не повлияли, настолько тогда мой дух устал.

Помню последним моим воспоминанием было то, как я, обессилев, упал без чувств в снег на одном из горных склонов. Очнулся же на «Архангеле Михаиле». Оказывается, команда шхуны не была такой равнодушной, какой выглядели на первый взгляд. Всё это время они ждали нашего возращения, а когда срок прошёл, капитан отправил часть команды на наши поиски.

— Возьми, — сказал он мне, когда я немного пришёл в себя и вкратце пересказал произошедшее, — полегчает, — он протянул мне зажжённую сигарету, и я, не курящий до того никогда, принялся впихивать в себя её дым так, словно бы он мог согреть мою душу, покрывшуюся вековым льдом от увиденного…