Собака смотрела на него…

— Знаешь ведь, как иногда бывает. Вот хочешь ты чего-то. Чего-то конкретного. Или кого-то. Очень хочешь. Настолько, что только об этом и думаешь. И кажется — не будет этого, и всё остальное потухнет, померкнет, потеряет сок. Хочешь до наваждения. И стремишься. И тратишь кучу сил и времени. И пока есть надежда это получить, тебе тепло и радостно. Ты живёшь. А как только надежда эта начинает истираться, ветшать, становиться изменчивой и неустойчивой, вокруг тебя словно мир линяет, краски в нём тускнеют. Так и висит он вокруг тебя как старое бельё на веревках после сотни стирок. А ты пытаешься снова всё раскрасить. Но делаешь это, возрождая, тормоша ту самую надежду, что желаемое тобой — реально, надо лишь применить ещё больше целеустремлённости, сменить тактику, поведение, точки приложения усилий. Потому что жить в полинявшем мире — невыносимо.

Человек протянул руку и взял с пола бутылку. Тонкая алюминиевая крышка под его массивной лапой сделала несколько послушных оборотов по стеклянной резьбе горлышка, издавая тихий шорох. Из разряда звуков «металлом по стеклу» этот был самым благозвучным. Ви́ски заплескался в пузатом бокале. Движения человека были спокойными, размеренными, пока ещё трезвыми.

— Да вот, взять хотя бы этот ви́ски, в данный конкретный момент. В темноте — пойло и пойло. Никакого тебе благородства. Но, смотри, стоит только немного света поймать, и… видишь?

Человек приподнял бокал в направлении балконной двери, где за перилами, в ночи, пестрел огнями город. И ярче всего — далёкий, высотный микрорайон. Престижный, яркий, блещущий своим гигантским диодным дисплеем, наполняющий ночь нехарактерным для неё буйством жизни, красок и энергии. Напиток в бокале моментально поймал, впитал в себя огни, заискрился глубоким древесным цветом. Он стал насыщенным, таинственным, но при этом кристально-прозрачным, словно кусок тёмного янтаря. И в этом цвете было всё: угловатые тролли на охоте; изящные эльфы в своих дремучих лесных убежищах, постигающие магические тонкости; жар кузнечного горна; звон наковален; бородатые викинги, сжимающие секиры грубыми как скалы руками, возносящие молитвы о победе или быстрой смерти своим суровым седым богам; трактирные весёлые драки; захмелевшие улыбки девиц, задирающих длинные юбки, задорно отплясывая под нехитрые этнические мелодии, и пьяные прихлопывания разомлевших, плотоядных ухажёров; тихий стук метких дротиков; звон золотых монет да вкрадчивое, скрипучее хихиканье лепрекона. Цвет, родственный чайному, но при этом такой далёкий от него. Чайный цвет, по сравнению с этим волшебным оттенком, казался безнадёжно осадочным. Легко создать иллюзию бездонности, напустив мути. Совсем другое дело — глубина в прозрачности. Она словно говорит: «Мне скрывать нечего. Тут глубоко. Если есть смелость, силы и цель — ныряй, ищи свои сокровища». И опытные ныряльщики знают, что сил нужно вдвое больше. Ведь мало достигнуть глубины. Нужно ещё суметь вернуться на поверхность.

Человек мрачно, но зачарованно любовался вспыхивающими в бокале огнями, не замечая времени, никуда не торопясь. Минуты растворялись в янтарных всполохах. Сама жизнь, казалось, струилась через плоть напитка, делая его живым. Когда-то (правда совсем давно, вероятно, только в юности) человека делало живым ощущение счастья; сейчас же эта роль принадлежала боли да гложущей обиде. Боль так же способна заставить чувствовать жизнь, как и счастье. Наконец он отвлёкся. Обернулся:

— Видишь?

Собака видела. Она так же неотрывно смотрела на всё ещё вытянутую руку с бокалом, на неторопливые, перекатывающиеся искры цвета, на колышущиеся разливы далёких огней. Когда хозяин обратился к ней, она сразу перевела взгляд на него.

Он тут же осёкся. Остолбенел.

— Погоди-ка… Да ведь… Ты тоже…

Он уставился в глаза животного — два, идеально повторяющих цвет напитка, факела, что, не мигая, смотрели теперь на него. Глаза поглощали его пристальностью взгляда. Словно он был уже безнадёжно пьян, отчего бокал ви́ски теперь расплывался, двоился, воплощаясь в карем янтаре собачьих глаз. Пробрало. В комнате было темно (свет он решил не зажигать сегодня), и от этого пылающие добротой и преданностью глаза собаки, удивительным образом перекликаясь цветом с крепким напитком, были единственными цветными, прозрачными и глубокими пятнами во мраке помещения. Всё остальное он тоже видел. Стол, диван, кресло, себя в зеркале…. Но всё было контурным, невзрачным, словно только намёки на предметы в привычной обстановке. Стакан же ви́ски и глаза чёрной немецкой овчарки были яркими, живыми клочками цвета в этом полутёмном мире. Расставленные акценты. Гвозди жизни, вбитые в темноту.

Собака смотрела на него.

— Ладно, — пробурчал он; мотнул головой, словно просыпаясь, и разом влил в себя половину налитого. — Так вот, что говорю-то. Пока можешь, живёшь надеждой. Из кожи лезешь. Всё кажется: чутка напрячься и всё как по маслу пойдёт. А на поверку, действительно — кажется только. А потом надежды рушатся окончательно. А случается, что ты и сам их рушишь, отчаявшись. Потом ломает… Долго, муторно… На стенку лезешь. И вот проходит время, смиряешься, появляется новый огонь какой-то в жизни или старый удаётся раздуть; глядишь — снова мир цветным стал. Да и вискарь тот же — он же не ради цвета покупается. Цвет цветом, а налей туда воды крашеной — и не купит никто. И порой вспоминаешь то, без чего жить не мог, а оно тебе уже и на фиг не надо. Как же так выходит? То жизни себе не представлял без этого, а то — хлам. Вот тебе и загадка!

Собака смотрела на него. Слушала, навострив уши, не пропуская ни слова. Будь у неё речевые способности, она могла бы повторить всё, что он сказал, до последней буквы. Смысл был ей недоступен, но каждое слово впечатывалось в собачью память с уверенной ясностью. Всё, что она могла, — слушать. И запоминать. И смотреть. Человеку было этого достаточно. Казалось бы! В мире столько ушей! Вдвое больше, чем ртов… А поговори с кем-нибудь, когда впрямь нужно высказаться, и сразу покажется, что наоборот. Молчаливые слушатели в дефиците. Мир слишком шумный, чтобы подать в нём голос и надеяться, что он будет услышан. Все умеют говорить: косно или красноязычно, запинаясь или гладко, как с горки на санках, с упрёком или с наставлением. А вот слушать…. Слушать в его окружении умела только эта чёрная, как чёрт, псина.

— А бывает наоборот. Не придаёшь значения тому, что есть. А потеряешь — взвоешь. Или не взвоешь. Вот то-то и оно. Как бы это заранее знать, что в жизни действительную цену имеет, что — привычка простая, а что — развлечься только, да самолюбие потешить. Взять красный маркер да пометить, мол, без этого вот не будет жизни, а без прочего вполне прожить можно. И существование всякого человека тогда осмысленнее и плодотворнее станет, это уж наверняка. Но, вишь, устроено иначе. Цену тебе только при потере объявляют. Даже нет. Не цену. Ценность. Живём как с повязкой на глазах.

Человек вздохнул. Ему вдруг показалась ужасно логичной эта мысль о маркировке ценностей. Простой и в то же время досадной от своей очевидной несостоятельности. Он был далеко не глуп, чтобы понимать, что в пылу юности или желания, когда человек горит идеей или вожделеет, хоть сам архангел спустись к нему и воструби о том, что эти его порывы не стоят и ломанного гроша, процент воззревших и последовавших совету будет весьма жалок. Да, сейчас он мог с определенностью разграничить свои важные и, напротив, бессмысленные шаги, события, определить важных и неважных людей, но всё это разграничение не имело бы ровным счётом никакого значения для него тогдашнего, когда он только стоял на пороге своих так называемых свершений. И все эти «знать бы заранее…» вздохи — не больше, чем отголоски глубоко засевшей жалости к себе; не больше, чем обида на жизнь, на несовершенство и несправедливость мироздания.

Человек допил и налил снова. Уже не стал любоваться переливами напитка на свету. Немного поболтал в бокале жидкость. Да. Сегодня свет ему включать определённо не хотелось. Не хотелось видеть, слышать. Хотелось замереть на вечер. Исчезнуть. Стать просто частью обстановки своей квартиры, не двигаться, не воспринимать. Не думать. Но слова предательски сами лились в темноту, смотрящую на него своими жёлто-оранжевыми глазами. Он говорил — то ли по привычке, а то ли спасая себя от более глубокого разговора с самим собой. Жизнь дала течь. В пробоину быстро набиралась вода, и вся махина его бытия: сути, ценностей, опыта, взглядов, отношений, службы — стремительно кренилась на бок. Он устал думать. Голова пульсировала от копошащихся в ней назойливых грызунов, и это было настолько невыносимо, что «напиться и забыться» казалось ему вполне логичным выходом. Человек искренне надеялся, что ему удастся как первое, так и второе.

— И вот она на меня взъелась: «Не бей, не бей»…

В темноте вспыхнул экран телефона, и через мгновенье тишина разразилась хриплым, бодрым, максимально не соответствующим обстановке и настроению человека рингтоном. Он почувствовал себя некомфортно. Словно что-то противоестественное вклинилось в его планы, в его ночь. Яркое и гремящее. Назойливое. Чужеродное. Совсем не такое, как бокал с ви́ски. Совсем не такое, как цветные пятна собачьих глаз.

— Да твою ж мать! — сквозь зубы злобно выдохнул человек, взглянув на дисплей.

Он мог бы сбросить вызов, будь это кто-либо другой. Он делал так тысячи раз. Но он видел на экране, кто звонил, и не смог себе позволить проигнорировать. Подобно тому как тряпичная марионетка не может проигнорировать, когда кукловод дёргает свои нитки там наверху. Он подождал несколько секунд, словно собираясь с духом. Досадуя на себя, что забыл отключить мобильник, он ответил.

— Слушаю.

— Хер ли «слушаю»? Аркадьич, что за дела? Это я тебя слушаю, — голос на том конце был приказным, директивным, нервным. — Ты хоть понимаешь своей башкой, какой куш ушёл?

— Я понимаю, — по возможности спокойно ответил человек. — Сам не рад. Рассчитывал тоже. Но здесь дело такое, непредсказуемое… сошёл клиент.

— Это секс для тебя дело непредсказуемое! — заорали на него через весь город. — А там верняк был! Его проверили и перепроверили. Свинтил сегодня к другим. Рассчитывал он! Слушай, ты мне эту лапшу на уши не вешай! Не первый год фуражку носишь. Похож, зря! Если б только тебя касалось, а то тут уже знаешь, какая очередь за барышом выстроилась! Мне сверху звонили, чуть не отымели через трубку! Я твою жопу прикрывать не намерен. С завтрашнего дня освобождаешь пост. Курсантиков пойдёшь по плацу гонять!

— Да чего Вы на меня-то насели? Я его не отговаривал. А дело сами знаете какое, договор не подпишешь, чтобы потом было что предъявить. И так по краю, считай, ходим. Перестраховался, — спокойный голос изменял. В тоне человека слышалось нерешительное оправдывание.

— Да ты, сука, должен был всеми зубами в него вцепиться! Да ты должен был землю рыть, чтобы он не сошёл. Да скажи он, что жену твою хочет, ты должен был её сам подмыть и под него подстелить. Ты понял меня? — собеседник, похоже, остыл и говорил теперь холодно, чётко, но угрозы от этого в голосе меньше не становилось. Напротив, она теперь обрела трезвость, а, стало быть, реальность.

— Я… понял. — опустив голову сказал человек. — Я… виноват.

— Аркадьич… — совсем тихо, но грозно сказали в трубке.

— Да?

— Вот никогда я тебе врагом не был. И сейчас говорю тебе как… старший товарищ. Слушай меня внимательно и на мозги свои куриные наматывай. Не дай бог мне узнать, что это ты скрысятничал, продал клиента. Я не обвиняю, пока предполагаю только. Пеняй на себя тогда.

— Да Пётр Семё…

— Ты мне тогда по полной ответишь — мало не покажется.

— Напрасно вы, Пётр Семёнович… — совсем растерялся человек от такого тихого напора. — Я никогда!

— Ну дай то бог… Всё, бывай. Разговор окончен.

— Пётр Семёнович, — заискивающе позвал человек. Причём это заискивание вышло настолько естественно, настолько привычно-угодливо, что со стороны нельзя было усомниться в искренности тона. Так и было на самом деле. Человек не играл, не пытался разжалобить собеседника своей интонацией, хотя до этого и старался вроде щегольнуть напускной невозмутимостью. Его словно одним пинком, как щенка, сбили с лестницы, и теперь он тихо поскуливал оттуда. Снизу вверх.

— Ну?

— Не снимайте меня с должности. Я завтра приду, и мы всё обсудим. Я отработаю…

— Вопрос этот уже решённый, Аркадьич. И не мной. А обсуждать что-то у тебя ещё нос не дорос.

Связь прервалась. Человек ещё какое-то время бессмысленно смотрел на дисплей, на пятна иконок, на заставку, с которой улыбались ему знакомые лица, да нервно жевал нижнюю губу. Смотрел, казалось, в совершенном отупении, до тех пор, пока экран не погас. После чего отшвырнул телефон, но не в сердцах, не об стену, а осторожно, чтобы тот мягко приземлился на диван. Затем резко взял бутылку, открыл, сделал несколько глотков, не наливая. Поморщился. Вытер губы.

Да, ему тоже были нужны эти чёртовы деньги! Столько было напланировано. Предполагаемая выгода воспринималась как уже свершившаяся и манила открывающимися возможностями. Но жизнь распорядилась иначе. Клиент отказался от сделки. Это здорово подкосило. И человек уже не ощущал, что остался при своих. Вместе с развеявшимся миражом, исчезли все блага, которые он сулил. И хотя финансово он не потерял, но приобрёл ещё одну разбитую мечту, ещё одно не свершившееся чаяние. Более того, после разговора перспектива его карьеры накрылась медным тазом, о чём ему только что сообщили и в реальности чего он не сомневался. Эти люди не бросали слов на ветер. Да, была вероятность, что там наверху сейчас остынут, переосмыслят, оценят его предыдущие заслуги и, может быть, позволят подняться, пусть даже и не на ту вершину, с которой он был только что свергнут, но хотя бы на несколько ступенек… Потом, со временем, ещё на несколько… Сейчас же он был в самом низу. Он чувствовал себя блохой, выковырнутой из уютной тёплой шерсти, и над которой завис тяжёлый ноготь вселенской несправедливости.

Собака смотрела на него. Он обратился к ней:

— Вот ведь гнида! Представляешь?! И как его земля только носит, не порешат никак…

Человек растёр глаза и щёки. Алкоголь уже занялся внутри маленьким тёплым костерком, разгоняя кровь, расслабляя мышцы. Телу становилось тепло и приятно. Чтобы отвлечься от недавнего разговора, ему вдруг захотелось как-то обозначить это уютное состояние, выразить словами, но мозг подсовывал лишь банальную «приятную теплоту», в которую он упёрся как в стену и не мог двигаться дальше. Насильственный поиск подходящих слов приносил лишь вычурные, пафосные, далёкие от действительности эпитеты. Отвлечься не получалось, он понял, что сознание его было слишком напряжено. Легче пока не становилось.

— Дай, что ль, лапу, зараза. — пробормотал он.

Овчарка послушно подняла лапу и застыла в этой позе, ожидая действий хозяина. Тот пожал. И потрепал после жёсткую шерсть между ушами.

— А что, и правда! Вот взять сейчас табельное и поехать к нему домой. И в расход! Не так запоёт, да? И на «Вы» сразу перейдёт, и по имени-отчеству… А захочу — на колени заставлю встать! Посмотрим тогда, кто под кого свою жену стелить будет.

Человек злобно сверкнул глазами. Но блеск этот был не заметен среди предметов, он не шёл ни в какое сравнение с глубоким и цветным взглядом собаки. Внимательный и всепрощающий, тот почти с христианским смирением проникал человеку куда-то глубоко под рёбра, словно пытаясь осветить своим факелом хотя бы часть той тьмы, что липким клубком ворочалась внутри него. В злости человека не было никакого намерения воплотить её в действии. Не было никаких мук выбора, никаких «Быть или не быть». Не было не в силу доброты и милосердия, а скорее злость эта была холостой, бессильной. Даже несколько наивно-детской. Сколько раз в детстве он воображал жестокую месть своим обидчикам. Тут были все: пацаны со двора, учителя, даже родители. У всех них были свои провинности перед ним. Он не чувствовал внутри способности противостоять каким-то образом, но каждый раз представлял себе, как должна была бы выглядеть справедливость в каждом конкретном случае. Ни одному воображаемому возмездию не суждено было сбыться. Так же и в этот раз. Он прекрасно знал, что это не безумная, навязчивая мысль от которой стоило бежать, чтобы не наделать глупостей, нет, это была простая, неосуществимая эфемерная блажь, которая не реальнее фантастических историй в книжках, которые он так любил когда-то читать. Человек красочно расписал себе свой триумф и вроде даже успокоился, вроде даже почувствовал удовлетворение от свершившегося в его голове возмездия. Он отдавал себе в этом отчёт, стараясь не вдаваться в истоки, чтобы окончательно не раздавить себя ощущением собственной ничтожности. Он убеждал себя в том, что он-то на коне, просто весь мир почему-то временно затуманился, потому и не может оценить по достоинству такую жемчужину.

Тёмно-жёлтые глаза собаки в самом деле, казалось, имели терапевтический эффект. И словно давали ему надежду на какое-то «лучшее». Он смотрел в них и будто укреплялся в мысли, что всё ещё может наладиться. «Что же победит в итоге?» — подумалось ему. — «Смогут ли два эти огня осилить тьму? Или же всё выйдет наоборот, и темнота безнадёжно потушит их? Темноты много, она везде. Но ведь свет… он должен быть сильнее? Пусть источник его невелик, но как он обращает на себя внимание, как ничто в этой комнате, опутанной тьмой, точно паутиной». В стакане ещё оставался виски, и человек машинально опрокинул в себя остатки. «Напьюсь. Ну и что? Я и хочу напиться сегодня! К чертям весь мир! Пусть катится».

— Ушла. И сына забрала. Для чего ушла? Куда? Что она без меня? Ведь на мне всё. А благодарность какая? Пропадёт. Пропадёт, помяни моё слово, и сына погубит. И так не пойми что вырастила из него. Но я-то знаю — перебесится и вернётся. Осознает ошибку, потому как что она сто́ит без меня? Гордости полны карманы, так это ломается. Ломается, только треск стоит! Сколько такого перевидал. Бывает, что к человеку на драной козе не подъедешь, а как нужда подопрёт, всё и меняется. Любая гордость цену свою имеет. И если правильный подход подобрать, то от гордости этой липовой и следа не сыскать. Ну, вернее сказать, сама она, наверное, остаётся, но только хоронится глубоко внутри, и человек на такие поступки становится горазд, о которых раньше и подумать бы не смел. А люди все весьма похожи. Ну вот… не встречал я других. Жизнь рассудит, да только я в своей правоте уверен. Придёт как миленькая!

Она, действительно, всегда возвращалась. Если говорить точнее, она никогда не уходила до этого. Она часто говорила об этом, часто думала об этом во время постоянных ссор, но потом жар сходил, её отпускало. И в моменты этих эмоциональных отливов она объясняла сама себе, что всё не так уж и плохо, что бывает куда хуже. Ну да, он в чём-то не соответствует её ожиданиям. Во многом не соответствует. Но ведь как раз такие скандалы и мотивируют его на то, чтобы становиться лучше, чтобы приближаться к идеалу, который, конечно же, недостижим, но само стремление к нему, по её разумению, делало их семью благополучнее. Да и сама она порой понимала, что её вариант замужества в принципе весьма стандартен, а в волшебные сказки она не верила. Но на этот раз что-то сломалось, и она ушла.

— Уж я-то всё для неё, для дома! Да, не без косяков! Это признаю. Да только кто ж без них, родимых? Наверное, отродясь таких людей и не бывало, чтоб без сучка, без задоринки. Сама поди тоже не сахар, а щепки все только в меня и летят. За собой-то гнильцу не замечает. Или замечает, но признавать не спешит. И всё надо больше, больше! Притащишь больше, а уже и этого мало. И выговаривает ещё, мол, сам меня такую выбрал, терпи теперь. А почему я, спрашивается, должен терпеть? Что с того, что выбрал? Будто раз сам выбрал, то и выбор верный однозначно? Как будто я ошибиться не мог, когда выбирал! Многое только с расстояния очевидным становится. И в момент выбора ты совершенно точно всех последствий этого выбора предусмотреть никак не можешь. Должен ли я теперь своему выбору неукоснительно следовать? Может, и впрямь развестись было бы лучше? Да и выбрать заново. Благо, есть пока варианты. Но вот теперь она ушла, и не по себе. И не то чтобы прямо разлукой маюсь, а обидой какой-то. Может, если бы я сам ушёл, то и попроще было бы, а теперь вот приходится то, что есть, расхлёбывать. Слушаешь? Ну ты слушай-слушай да на ус мотай.

Собака смотрела на него. Совсем как в прошлый раз. Тогда он пришёл уже ночью, не включив свет, не раздевшись, сняв только ботинки, повалился на диван, да так и лежал, пока не пришла женщина, и не устроила ему допрос. Поначалу размеренный, хмурый диалог, быстро, как по взлётной полосе, вышел на повышенные тона, достиг точки кипения, после чего зашёл в тупик. Жена скрылась в соседней комнате, раздосадованно хлопнув дверью, и запершись изнутри на ключ. А человек пошёл на балкон. Собака проследовала за ним и села рядом. Он часто выходил на балкон. Там было свежо. Балкон был единственным местом, где они никогда не ругались. Как-то само собой установилось такое правило, и оба его придерживались. Выходя из квартиры, человек словно оставлял за спиной все неприятные разговоры. Он часто курил, и они часто ругались, поэтому балкон стал своеобразным островком спокойствия в этой нервной квартире. Он долго молчал, а потом обратился к ней, протянув руку в сторону нового микрорайона, что светился и искрил рекламой:

— А ведь могли бы там жить.… Почти ключи на руках были. Тебе, наверное, всё равно. Вот бы и всем было всё равно….

Их дом был не таким уж и старым. Свечка на двенадцать этажей, окружённая плотным кольцом густых зелёных каштанов. Они обступали дом настолько тесно, что со стороны казалось, будто дом растёт из их зелени. Они жили на последнем. И когда он смотрел вниз, то видел только их кроны — сплошное, колышущееся море. Сквозь листву едва проглядывал вход в подъезд, да чуть поодаль виднелась детская площадка. Каштаны сильно влияли на вид из окна, и частенько между соседями ходила шутка — те, кто жил ниже пятого этажа, спрашивали тех, кто жил выше: «Как там сегодня погодка наверху?». Жильцы нижних этажей видели в свои окна лишь неуёмную зелень да чудесную россыпь белых цветов, собранных в набитные пирамидки по весне. Многим он казался уютным — этот дом. Но он не мог быть пределом мечтаний для его семьи. Человек считал, его жена считала, что они достойны лучшего.

Потом, стоя на балконе, он долго ещё говорил, размышляя, изменился ли бы коренным образом их семейный микроклимат, живи они там, а собака смотрела, не сводя глаз, словно впитывая его разочарование, разбитость. Она чувствовала нервные волны недовольства, исходящие от хозяина. И именно чёрная псина была тем волнорезом, о который они разбивались, смягчаясь. Это не решало проблемы, не могло в полной мере наполнить человека оптимизмом, но каким-то звериным чутьём она осознавала необходимость своего присутствия в этот момент рядом с ним. Необходимость простого нахождения рядом, без слов и советов. Необходимость этого самого взгляда. Это был лишь один эпизод их богатой на склоки жизни.

— Она мне говорит, что я любить не умею. А пусть и так! Да, не умею, но разве ж всякий должен уметь? А она, значит, по её разумению, умеет. Надо же! Да и что оно такое вообще — любовь эта? Совершенно непонятно. Кажется порой, что люди сами её и выдумали. И обожествили даже. А толком никто и не скажет. Ну например — злость, это понятно. И жалость — понятно. Но это включается непроизвольно, какие-то рубильники внутри тебя щёлкают: и ты злишься или жалеешь. А любовь — что? Как узнать? Вот встретил женщину. Понравилась. И ты ей понравился. Захотели друг друга. Переспали. Всё очевидно до этого момента. И такая нежность внутри к ней с благодарностью даже. Ну так — любовь ли? Или просто нежность с благодарностью? Потом, скажем, всё быстро не закончилось, продолжили отношения. Увяз. Уже, вроде как, в собственность принял. Ревнуешь. Типа — моё, не трожь никто! Ну и да, говоришь все эти «Я тебя люблю», но говоришь как-то не особо осознанно, вроде как надо так, нельзя без этого, а спроси — что в эти слова вкладывается, — и не отвечу. Вот когда хочу, то точно знаю, что хочу. Когда ненавижу — точно знаю, что ненавижу. Потом решаете жизнь вместе прожить, и опять же обещание даёшь непонятное — любить до смерти. А ты глянь, сколько через год-два разбегаются. Или и того хуже — живут как кошка с собакой. Лаются. Вот как мы. Ну и к чему эти обещания все? Клятвы? Пустое же. Сама жизнь показывает, что пустое. А как может быть не пустое, если, стоя у алтаря, никто своих понятий о любви не раскрывает? Это как кот в мешке получается.

Бутылка пустела. Вылив остатки в бокал, человек поднялся с кресла. От резкого поднятия его вдруг повело, он опёрся на стол:

— Оп-па! Стоять…

Первый пункт его плана успешно сбывался: он уже был довольно пьян, хотя осознал это только сейчас, не справившись с гравитацией. А вот со вторым пока было сложновато. Забыться мешала собака. Чёртовы глаза потрошили подноготную, словно заставляя исповедаться. Привыкнув к вертикальной реальности, человек нетвёрдо отправился на кухню, придерживаясь за стену. Собака осталась в комнате, она знала, что тот скоро вернётся. Из кухни донёсся слабый свет — это человек открыл холодильник. Что-то зашуршало. Потекла вода. И вскоре на пороге появился его тёмный силуэт. В руке была новая бутылка выпивки, лимон и нож.

— Шоу должно продолжаться, — шумно, развязно, с невесёлой ухмылкой произнёс он и плюхнулся обратно в кресло. — Не переживай: если доживём, у меня ещё есть!

Человек закурил. Обычно он не курил в квартире, но сегодня никого в доме не было, и человек вдруг почувствовал себя хозяином не только собаки. Овчарке не нравился запах дыма. Было в нём что-то горькое, противоестественное, опасное, усвоенное ещё от диких предков. Обычно она сразу уходила с балкона, лишь завидев, что хозяин достаёт из кармана пачку да чиркает прирученным огнём. Но в этот раз она не ушла. Лишь моргать стала несколько чаще. Человек с равномерной периодичностью пригублял из бокала и потом делал затяжку, словно закусывая дымом.

— И вот, значит, положим, вы поженились. Потом живёте вместе, и уже жизнь структурируется, кристаллизуется, накатывается, как лыжня. — он принялся крупно нарезать лимон на стеклянной поверхности стола. — И живёте вместе почему? Точно ли потому, что любишь ты этого человека? Или просто партнёр твой для тебя как деталь в системе твоего бытия? Вытащи — и остановится всё, пока не заменишь.

Человек облизал сок с ножа и потом, с какой-то жадностью схватив толстый кусок лимона, отправил в рот и принялся жевать вместе с кожурой, бросив нож на стол. Человек всегда гордился эти ножом. Ему его подарили какие-то важные люди, за какие-то заслуги. Это был не магазинный ширпотреб, а действительно мастерски сделанный экземпляр: кованный и закалённый, с ручной резьбой на плоской костяной рукоятке. С одной стороны был изображён охотник, вскинувший ружьё, с другой — застывший в камышах сеттер в навострённой позе, готовый в любой момент сорваться за добычей.

— Ну и где в этом цикле любовь? — продолжал он, причмокивая от наполнившей рот слюны. — Все эти этапы можно описать куда более простыми и понятными эмоциями и чувствами. Но ведь любовь потому и считается возвышенной, что не является ничем из этого. Я к тому, что нет такого чувства. Вот нет и всё, хоть как ты меня переубеждай. Даже если и представить, что есть она, любовь эта пресловутая, да как ты ни крути, не может она быть простым чувством. Тогда бы все и умели любить. А раз это такое… эфемерное, совокупное, что воспевается, возносится, но до сих пор досконально не изученное, не познанное, то как же этому научиться можно? По каким учебникам? Какими критериями прогресс измерять? И как понять тот момент, что всё, научился? С чего, например, ей знать, что она умеет? И есть ли у неё вообще право такое меня в этом упрекать? Сложно всё у нас, людей.

Человек задумался.

— Так, если разобраться, и у вас не просто! Вот у тебя, например. Замахнись на тебя палкой — ты же броситься должна! А вот не бросишься! Проверим?

Не раздумывая и не говоря больше ни слова, человек схватил со стола бутылку за горлышко и не на шутку замахнулся, грозясь нанести сокрушительный удар. Собака не сдвинулась с места. Янтарные огни по-прежнему спокойно пылали в доступной близости. Даже не дёрнулись. Человек плавно опустил бутылку ей на голову, имитируя удар.

— Бах! — выдохнул человек. — Видишь, вот и ты против своей природы переть пытаешься. А ну как бы действительно зашиб? Жизнь тебе не мила? Чего не защищаешься? Под-чи-не-ни-е. То-то и оно. Знаешь, стерва, огрызнись ты сейчас, тебе же хуже потом будет. Смекаешь, значит! Наперёд глядишь. И бутылки не так боишься, как последствий. Так и трясёмся. Из двух страхов на меньший соглашаемся, чтобы большего избежать. Дура ты! Но уж душевная шибко!

Убеждённому во всевластии страха человеку даже на долю секунды не пришло в голову, что помимо этого действительно мощного первоначала могло быть ещё нечто иное, что удержало собаку на месте. Никакими тайными лазейками не пробралась в его голову мысль, что собака доверяла ему. Доверяла настолько, что не верила в саму возможность причинения зла. И эта базисная убеждённость не имела ничего общего со страхом перед возможными последствиями. И почему-то подобное объяснение поведения собаки обходило стороной его мозг, зацикленный на таком очевидном, казавшимся единственным возможным, но вместе с тем, таком далёком от правды заблуждении.

— И знаешь, что этот ублюдок мне сказал? В парикмахеры, говорит, пойду. Решил. И дура эта туда же — пускай, говорит, идёт, дело хорошее. Да где это видано? Для мужика разве это дело — в чужих вихрах ковыряться? Мир, похоже, совсем с катушек слетел, если родная мать сыну своему такой участи желает. А дальше куда? В пидоры? Ну, разумеется, не стерпел. Обматерил. Не пойдёшь, говорю. Иначе из дома выгоню вон. А он мне — пойду и у тебя спрашивать не стану. И с наглой такой, слащавенькой улыбкой, типа ты, говорит, от жизни отстал, застрял в прошлом веке. А по мне — в стройбат бы его, дачи генеральские строить, да чтоб старичьё там его уму-разуму бы научили. Отстал! От жизни! Да только от прогресса этого беды одни. И ладно бы только технически мир менялся! Так нет же — на саму природу позарился! Мужик мужиком должен быть, а если мужик на себя бабскую профессию прикидывать решил, так ни сегодня-завтра и платья бабские с трусами примерять начнёт. Убью тогда. Вот веришь, нет? Убью и не дрогну. Я в технаре когда учился, всё думал — почему люди не могут жить без войн, без междоусобиц вот этих разных…. А теперь вот понимаю — не могут. И не должны. Конфликт необходим, война необходима, чтобы как раз этого слияния одного с другим не допустить. И не важно, какие это противоположности: старое и новое, свобода и рабство, или что ещё…. Кто-то скажет, мол, неизбежно, а я отвечу — пусть для других неизбежно, а пока я жив — не приму ни за что, и, если надо, с оружием в руках буду отстаивать. Ну оружие-то в делах родительских известное — зажал между коленями, да ремнём выстегал. На совесть выстегал, от души! И что с того, что ему пятнадцать? Выстегал только так. Как щенка. Хотя почему — как? Щенок и есть. Он орёт, вырывается, она визжит — не бей, мол, не бей! А как иначе? Если словом не удаётся мозги вправить, то уж ремень-то, да с пряжкой — дело верное. После этого и ушла. А я, может, доброе дело для него сделал, глядишь, потом ещё спасибо мне скажет. Хотя…. Неизвестно, что она теперь ему напоёт. А я ведь не со зла. Для пользы чтоб…. Сейчас говорят, типа, непедагогично такие методы применять, типа, дедовские. А вот ты ответь мне, что плохого в этом, а? Меня самого точно так же разуму учили, и вот посмотри, кем я стал!

Человек надолго замолчал. Сквозь туман алкоголя он пытался вылавливать обрывки мысли и связать их в единую цепь. Кем? Кем стал, если разобраться? По службе чего-то достиг, вроде, да и застрял, а сейчас и подавно гордиться нечем. Над нижестоящими, конечно, власть, и это ох как тешит, а перед верхушкой всё одно пресмыкаться приходится. А ведь хотелось не этого. Хотелось уважения искреннего, чистого, чтобы на достоинстве основывалось, а не на статусе.

Сын — оболтус. Никакого успокоения в нём на старости лет не светит. Очевидно: как только восемнадцать стукнет, так сразу и поминай, как звали. И звонить вряд ли станет. Жена ушла. Да и не ушла бы если — разве это счастливой жизнью назовёшь? А ведь хотелось-то другого. Уюта, спокойствия дома, чтоб окружали люди, которых видеть хочется, а не эти….

Пробовал на стороне найти — со Светкой из столовой замутил. И было свеженько так, прям душа в душу. И вроде прям себя почувствовал, что ого-го ещё! Да только выяснилось, что она с половиной состава ласкова, ни на что не смотрит: ни на возраст, ни на погоны.

Деньги вроде водятся, но на осуществление мечты недостаточные. А бывают ли они — достаточные? Ведь всякий раз думалось — поднапрягусь сейчас, вот это куплю, а дальше и расслабиться можно. Нет. Не получалось расслабиться.

Из всей этой череды неудач следовал один-единственный для него вывод — он и сам заядлый неудачник. Ничтожный человек в неудобном, непослушном мире, словно не предназначенном для него.

Как-то всё не клеилось. Человек пьянел, но одновременно с этим всё больше распалялся. Где эта ожидаемая пьяная, блаженная нега? Где это состояние всестороннего безразличия, беспечность, обещаемая алкоголем, что он так жаждал достичь сегодня? Уже не наливая, он пил из горлышка бутылки глоток за глотком. Внутри становилось всё горячее, мысли плясали, путались и спотыкались. Образы сменяли друг друга в хаотичном порядке: жена, сын, Пётр Семёнович, собака, Светка, — но этот калейдоскоп, какую бы картину не демонстрировал, всегда сохранял главное — безвыходное ощущение ущемлённости, бессилия и растоптанности. Всё, что делало из него человека, было раздавлено, сметено, уничтожено. Чувства эти были главной темой, основной, доминирующей палитрой, которая и окрашивала всё, как внутри него, так и снаружи. Может всё это и было когда-то цветным, имеющим собственные оттенки, но теперь настолько разбавленное чёрным, что слабые тона были уже не различимы ни внешнему глазу, ни внутреннему самопознанию. Тьма, окутавшая всю комнату, весь мир, все мысли и желания, стремления, понимание, ощущение жизни. И в этой тьме только два янтарных пятна: как упрёк; как надежда, но надежда утраченная; как намёк на то, что всё могло бы сложиться по-другому — светились глаза собаки.

А потом вдруг размокло, задождило внутри. Пролилось такой отчётливой и горькой жалостью к себе, что ни воспрепятствовать этому, ни укрыться, ни спрятаться не представлялось возможным. Человек сухо всхлипнул, сжал веки и зубы, но не смог этим сдержать нескольких слёз. Он старался. Старался не выпустить их наружу, но не смог противостоять. Несколько солёных капель скользнули вниз. Человек как-то стыдливо поспешил вытереть глаза, но они снова наполнились. Отец не понял бы, не оценил, не разрешил бы плакать. И человек словно чувствовал его взгляд на себе. Словно вот сейчас он выйдет из темноты и отвесит ему такой подзатыльник, что выбьет всю дурь и все слёзы из его непослушных глаз. Человек зажмурился, склонив голову, и ждал, ждал удара. Он неминуемо должен был последовать, ведь отец не прощал слёз, и потому уже в детстве человек научился этому искусству — сглатывать слёзы глазами, чтобы, не дай бог, не пролить их наружу. Должно быть за всё это время слёз внутри набралось такое количество, что они уже не умещались, и теперь глаза предательски не слушались его. Слёзы больше не падали внутрь. Они теперь выскальзывали из-под сжатых до судороги век, и, горячие и солёные, устремлялись вниз. Отец не вышел, не отвесил затрещину. Но подошла собака. Подошла вплотную и положила свою морду ему на колени. И слёзы, пока ещё редкие, падали в её жёсткую шерсть, впитываясь и исчезая в ней.

Это стало невыносимо. Невыносимее всего прочего. Невыносимее ухода жены, крика начальника, разочарования в сыне. Эта тёплая морда стала вдруг средоточием всего мирского зла, вскрывающего тайники его ничтожества и обнажающего его незначительность, вопреки всей надуманной статусности и всего воображаемого достоинства. Именно эта морда — в своей жалости, в своём сочувствии — стала садистским олицетворением инквизиции, главной задачей которой было любыми средствами докопаться до сути, вывернуть наизнанку, содрать кожу с его изголодавшейся по неприглядной искренности душе. Голова собаки на коленях запретила слезам падать внутрь, запретила скрывать очевидное. И терпеть это дальше было совершенно невозможно.

— Да чтоб ты сдохла, тварь! — вскричал человек сквозь зубы, сквозь слёзы, сквозь затуманенный алкоголем рассудок.

Он с размаху ударил ладонью по её чёрной морде, а когда та отшатнулась, пнул ногой, куда дотянулся, куда-то в корпус, в рёбра под лоснящейся шерстью. Собака отпрянула, но не ушла. Лишь сделала несколько шагов назад и села на безопасном расстоянии. Её глаза по-прежнему смотрели на человека. Тот уже не сдерживался. Он рыдал с безутешностью ребёнка, для которого весь мир был сосредоточен в отнятой конфете.

— Лежать! — проорал он сквозь слёзы в бешенстве.

Собака легла.

— Сидеть!

Собака села.

— Стоять!

Поднялась.

И дальше уже какой-то пулемётной хаотичной очередью, в произвольном порядке продолжали сыпаться команды: «Сидеть! Лежать! Стоять! Лежать! Стоять! Сидеть! Лежать!»… Собака выполняла всё. Человек упивался её покорностью. Среди его дремучего отчаяния, послушание собаки было словно кардиостимулятор, заставляющий его сердце биться, возвращающий его к привычному ритму. Человек возвышался, становился собой, но вместе с этим ощущал какое-то странное отвращение к беспрекословности собаки, словно вдруг начинал видеть и узнавать в её движениях самого себя.

Формально это была не его собака. Сын, ещё сопляком совсем, житья не давал. До истерики просил щенка. Сперва думали — пройдёт. Отговаривались всячески. Но не прошло, только хуже стало. Он просил, и просил, и просил. В итоге они сдались. Сдались, чтобы вернуть в семью спокойствие и перестать уже слышать его ежедневные причитания. У каких-то знакомых взяли щенка с хорошей родословной. Само собой, пацан был счастлив, но что он, шестилетний, смыслил в воспитании? Ему самому ещё нос приходилось вытирать. Подход же отца был однозначным — собаку нельзя просто держать в доме, её надо учить. Ну и взялся. Приходил с работы и уходил с ней на пустырь, где кнутом и пряником втолковывал ещё юной суке основы дисциплины. Иногда брал и сына с собой. Собаке очень нравились эти их вылазки, она быстро смекнула, что после положенной дрессуры и выполнения команд, с неё снимут поводок и позволят целый час носиться по пустырю, вынюхивая мышей и собирая репьи. С ребёнком ей тоже нравилось, они всегда находили возможность для игр и в квартире, но на воле было совсем по-другому. Ещё тогда, в детстве, ей удалось безошибочно научиться улавливать настроение человека, и каждый раз, выходя с ним на пустырь, она точно знала, что будет преобладать в этот раз — пряник или кнут. Она принимала и то, и другое. С годами дрессировка закончилась, а умение понимать настрой человека осталось вместе с другими навыками.

Слёзы кончились. Комнату наполнило молчание. Стихли все звуки. Тишина была плотной, матовой, изредка доносящиеся с улицы звуки одинокого транспорта не могли наполнить её. Даже дыхания человека не было слышно. Потом, спустя какое-то время, раздался знакомый звук отворачивающейся крышки. И голос.

— Не знаю, что там у тебя на уме. Да… и не важно. Давай так….

Человек неуверенно поднялся, проплёлся кое-как к дивану, шуршал в темноте, пытаясь что-то нащупать среди своих вещей. Нашёл. Выронил. Шарил по полу непослушными руками. Неестественно долго пытался поднять. Потом вернулся и положил тяжёлый предмет на стеклянный стол.

— Или ты. Или я. По-честному. — слова его неоправданно растягивались. — Чего уставилась? Я от слова не отступлю. Коли мне выпадет — так и быть. Так и сделаю. Ну а коли тебе — не обессудь. Поглядим, на чьей стороне правда. Кто из нас более богу мил? Кто заслуживает продолжения, а кто — мусор, удобрение для того, чтобы другой процветал.

Собака смотрела на человека. Как и прежде, смысл слов был недоступен. Но в голосе его она почуяла угрозу. Поняла своим собачьим нутром, что слова эти обретают для неё реальную опасность. От них пахло агрессией и чем-то неведомым, чем-то, от чего бежали её предки. Угроза была невидимой, но в то же время ощутимой и реальной. Собака насторожилась.

Человек на каком-то животном уровне ощутил, что непременно должен сделать это. Сделать, чтобы выжить. Или наоборот. Дальнейшее существование без этого поступка казалось совершенно невозможным и ненужным. Это было необходимо. Он обязательно разберётся потом со всем. Запрячет поглубже проявившуюся слабость, вернёт жену, образумит сына, вновь вскарабкается по служебной лестнице. Он сможет, да! Но единственно в том случае, если не будет больше этих проклятых янтарных глаз, ведь они не смогут скрыть, они будут постоянным напоминанием о его ничтожности. Как он сможет вновь встать на рельсы, как сможет вернуть себе достойное звание полноценного человека, если каждый раз, видя их, он будет испытывать этот давящий груз собственных недостатков? Он был убеждён, что сможет договориться и со своей памятью, и со своей совестью, он сможет списать всё на алкоголь, если только этот чёртов янтарь перестанет сиять таким искренним, невыносимым светом. И потому остаться должен был кто-то один.

— Ну и где взять простую монету в этом безналичном мире? — пробубнил он, безуспешно шаря по карманам, отшвыривая от себя пластиковые карты. Почти отчаявшись, он вновь потянулся за бутылкой. Кое-как влил в себя пару глотков, сдержав приступ подкатывающей тошноты, и закинул в рот несколько кусков лимона. Задел рукавом нож. — Не надо монеты! Выход найден! Гениальному человеку пришло гениальное решение!

Человек неуверенно взял нож непослушными пальцами. Опустился на пол. Собака сидела в паре шагов, не сводя с него глаз. Он поставил остриё вертикально, уткнув в ламинат, неуклюже попробовал крутануть. Нож сделал всего пару оборотов и упал, издав гулкий стук. Человек вгляделся в темноту. На костяной рукояти, готовясь сорваться за добычей, застыл сеттер.

Он расплылся в пьяной улыбке, расслабленно растекаясь по полу.

— Ты видишь? — протянул он. — Боги заняли мою сторону! Сторону Человека! Я и не сомневался. Ты всего лишь скотина, рождённая, чтобы служить мне! Мне! — он захохотал.

Взял со стола пистолет. Снял с предохранителя. Вытянул руку в направлении собаки. Она не двигалась. В темноте комнаты направленный на неё ствол был чернее всего остального, средоточие мрака. Янтарь и тьма в упор смотрели друг на друга несколько секунд. Нетвёрдый взгляд оружия вилял в дрожащей руке. Взгляд собаки был настороженный, но по-прежнему спокойный. Она верила человеку. Тот попытался прицелиться. В глазах всё плыло и скакало. Цель была близка, но жёлтые огни постоянно перемещались, то расходясь в стороны, то снова сходясь на привычное расстояние, то исчезали, то вспыхивали заново. Конечность предательски отказывалась твёрдо держать увесистый пистолет.

— Да ты ж дьявол! Оставь эти шутки! Всё уже решено! И не тобой! И не мной! Значит — тому и быть!

Он бессильно опустил руку, не справившись с координацией.

— Ко мне, сука…

Собака послушно подошла. Человек крепко ухватился за ошейник, с силой подтаскивая её к себе.

— То-то… так поудобнее…

Он ткнул стволом куда-то в густую, чёрную шерсть. Положил палец на курок. Замер на мгновенье. И в это самое мгновенье сквозь его пьяное сознание, словно абсолютно ясный и пронзительный, глубокий голос прозвучал в его голове и совершенно отчётливо показал всю происходящую картину, как на ладони. «Дурак, — сказал голос, — что ты творишь? Ты собрался стрелять среди ночи в спящем доме? Думаешь, никто не обратит внимания? Не пройдёт и десяти минут, сюда вломятся менты, а то и с подкреплением. Как ты им это объяснишь? А остальным всем как объяснишь, когда тебя в каталажку увезут? Не глупи. Убирай пистолет!». Человек тут же послушно убрал вялый палец с крючка и опустил оружие, осознавая нелепость своих действий. С пьяной злобой взглянул на собаку:

— Да это же ты… Ты говоришь в моей голове… Жить хочешь… Не проведёшь… Не обманешь…

С балкона повеяло ночной прохладой и сыростью. Человек знал, что надо делать, но тело словно наотрез отказывалось подчиняться. Он отложил оружие и, упираясь руками в пол, попытался подняться. Руки разъезжались и подкашивались. Встать на ноги оказалось невыполнимой затеей. И тогда он, шатаясь и заваливаясь, на карачках пополз к балконной двери, подстёгиваемый навязчивой мыслью осуществить задуманное. Несколько метров до балкона показались ему затяжным марафоном. Пол словно кто-то раскачивал, тело его швыряло, но каждый раз он поднимался с настойчивой одержимостью. Преодолев расстояние до своего уютного островка спокойствия, он перевалил себя через порог и растянулся на прохладном полу балкона. Собака следовала за ним. Он знал, что она проделает именно это и внутренне усмехнулся. По-прежнему не в состоянии встать на ноги, человек кое-как сгрёб себя в единое целое и неимоверными усилиями усадил себя на пол, прислонившись спиной к перилам.

Собака подошла вплотную и понюхала его лицо. Вдали сиял безразличный дисплей. Внизу шумели на ветру каштаны. Он увидел её глаза совсем рядом, они всматривались в него. Здесь, на улице, они были ещё ярче, ещё цветнее и отчётливее, и человеку, даже через суровую алкогольную занавесь, стало не по себе. Он боялся, что собака снова влезет в его голову, в его мозг, и тогда он точно пропадёт, он не сможет думать самостоятельно — собака будет делать это за него. И, в конце концов, он растворится, перестанет существовать как личность, и его глаза станут точно такими же — тёмно-янтарными сгустками на чёрном полотне его души. Он видел, он чувствовал, как чёрный демон высасывает из него жизнь, подчиняя своей воле. Человек вскинул непослушные руки, защищаясь.

— Барьер… — прохрипел он.

Собака отстранилась, села и недоверчиво наклонила голову. Впервые в жизни какое-то сомнение родилось в ней. Она смотрела на человека, словно ослышавшись, и не двигалась с места. Это была первая команда, которую она не выполнила мгновенно. Она заскулила. Заскулила, словно умоляя не давать ей выбора — доверять ли дальше человеку или же нет. Она спокойно смотрела даже в чёрный створ пистолета, поскольку тот был в руках того, кому она доверяла абсолютно. Она знала — он не выстрелит. Она верила, что не выстрелит. Для неё не могло быть иначе. Вера была настолько крепкой, что между ней и знанием стоял знак равенства. Сейчас же он вручил ответственность лично ей. Он приказал, и она должна принять решение — подчиниться или воспротивиться. В ней заворочался страх, который соперничал с верой в человека. Её собачий мозг упорно настаивал на том, что человек знает, что делает, и не в состоянии причинить ей вред. Инстинкты умоляли ослушаться. Она пыталась высмотреть в глазах человека что-то, что подскажет ей, поможет удостовериться в безопасности. Но, сколько она ни всматривалась, она не могла увидеть в них прежнего человека. Это были словно чьи-то чужие глаза. Словно мёртвые, словно слепые. Глаза смотрящие, но не видящие. Глаза пустые и не выражающие абсолютно ничего, что могло бы хоть намекнуть на хозяина.

Человек чувствовал, как взгляд овчарки шарит внутри него, подобно прожектору, словно выискивая что-то. Он с трудом соображал. Какой-то панический страх заставил его защищаться. Он зажмурился и одновременно с этим проорал:

— Барьер!

Собака вскочила, напряглась. Как животное на костяной рукоятке. Их позы были не похожи, но роднило другое — готовность действовать.

— Барьер, я сказал! — несмотря на размазанное состояние человека, команда удалась властно и твёрдо.

А вот закрыть глаза было ошибкой. Человек моментально оказался в невесомости, мозг потерял доступные визуальные ориентиры, закружил его, швырнул на пол. Хотелось схватиться за что-то, застыть на месте, но пространство вокруг ходило ходуном, изменяясь и раскачиваясь. Человек лишь невнятно простонал и вцепился в пол, раскинув руки.

— Чёёёрт, — прокряхтел человек, раздирая слипшиеся веки.

Ночная прохлада безвозвратно улетучилась и теперь нещадное утреннее солнце начинало уже прокаливать город. Человек положил дрожащую с похмелья ладонь на покрытое крупной испариной лицо. В мозгу стоял сплошной гул, не позволяющий проявиться ни мыслям, ни памяти. Было тошнотно, рвота подкатывала к горлу снизу, а сверху голову давил медленный тяжелый пресс. Небо нещадно лупило в него своим ослепительным, горячим фонарём. Человек с трудом сел. Стало хуже. Надо было перебираться внутрь. Организм потряхивало и ноги дрожали, когда он поднялся. Ввалившись в комнату, он автоматически запер балконную дверь и, с трудом сфокусировавшись, нашёл пульт от кондиционера. Включил. Поплёлся в ванную. Голова не соображала, не думала, не воспринимала ничего, кроме состояния тела. «Вот уж действительно отработал на славу. И напился, и забылся, а толку… Что вообще было-то?» — возникла первая мысль, когда он залез в ванную, сел и включил ледяной душ, остужаясь. Холодная вода помогла, после неё человек ощутил себя куда лучше, хотя до нормального состояния было ещё неизмеримо далеко.

Он вылез и, не вытираясь, побрёл по коридору в кухню, шлёпая босыми мокрыми ногами по ламинату. В холодильнике была предусмотрительно припасена полторашка минералки. Он, торопясь, открыл её и влил в себя треть, поморщившись от колючей, морозной жидкости. Привычно подошёл к окну, под которым стояла пустая собачья миска. Привычно достал корм. Насыпал. Обычно собака моментально прибегала, лишь заслышав гремящий в миске завтрак. На этот раз она не появилась. Человек удивлённо вскинул брови и обернулся. Вход на кухню был пуст. Он свистнул. И снова — никакой реакции.

— Хм… да где ж ты? — хмуро буркнул человек. — На балконе что ль тебя запер? Не заметил?

Человек снова дошёл до ванной и, обернув торс полотенцем, направился к балкону, причитая и жалуясь на чёртов алкоголь. В зале он остановился, оглядел предметы. Особого беспорядка он не учинил, квартиру не разнёс, хотя и боялся, что могло произойти именно так. Увидел нож на полу да из-под кресла едва виднелся край рукояти его табельного оружия.

— Да что за чёрт… — остолбенел он.

Память выдавала какие-то куски, фрагменты, словно фотоконспект. Но обрывки эти были разрозненны и никак не желали слиться в полноценную историю минувшего кутежа. Он помнил, что говорил, бесконечно говорил о чём-то, а она смотрела. Эти жёлтые огни были самым реальным, самым ясным воспоминанием. Человек ещё раз осмотрел комнату. Да вроде всё на местах. Тревожиться не о чем. Он открыл дверь — лицо сразу обдало жаром. Балкон был пуст. В замешательстве человек закрыл дверь и обошёл остальные комнаты. Собаки не было.

Вернувшись в зал, достал из-под кресла пистолет. Пересчитал патроны на всякий случай. Все на месте. Наклонился за ножом. И, когда уже брал его, взгляд упал на рукоятку, на охотничьего пса в камышах в напряжённой позе, готового сорваться с места. Взгляд словно намертво примагнитился к изображению. И в следующий же момент память безжалостно выблевала на него всё содержимое прошедшей ночи. Всё, вплоть до момента, когда он уже лежал, беспомощно пытаясь схватиться руками хоть за что-нибудь, что могло послужить опорой в бесконечном пространстве космоса. Человек выпрямился и мотнул головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение, дурной сон, словно умоляя память дать ему какое-то другое воспоминание, поскольку то, что она ему подсунула, было слишком нереальным и пугающим. Он не поверил своей памяти. Этого просто не могло, не могло случиться!

Человек ринулся на балкон, залпом распахнул дверь, перегнулся через перила. Всё, что он увидел — мерно покачивающееся море листвы каштанов внизу. Напрасно он вглядывался вниз, пытаясь рассмотреть хоть что-то. Каштаны верно хранили свои тайны. Он заметался по балкону, руки его затряслись ещё сильнее, но уже не от похмелья, а от паники и необратимости содеянного. Он смотрел вниз, смотрел с разных сторон, но ничего так и не увидел.

Вниз! Вниз! Срочно вниз! Он вбежал обратно в комнату, начал судорожно искать какую-то одежду, но потом вдруг перестал. Зачем вниз? А точно ли он хочет видеть, что там, внизу? Что он будет делать, когда увидит? Когда осознает и полноценно поймёт, что натворил. Человек опустился на диван. Широко раскрыв глаза, он тупо смотрел сквозь комнату через балкон на сияющий вдалеке огромный дисплей, не гаснущий ни днём, ни ночью. Символ пустого благополучия. И хотя за окном сиял безоблачный день, он понимал — тьма победила. Победила окончательно. Больше уже никогда не сиять в ней янтарю, разве что в бутылках ви́ски. Но сколько теперь ни возьми — две, три, десять бутылок — они никогда не заменят тех живых, внимательных огней, что пытались осветить тропку его душе во тьме, внутри него самого. Ему показалось, что он убил ангела.

Он вспомнил их всех: Петра Семёновича, сына, жену, Светку… И впервые подумал, что ведь они все по-своему правы. Они все правы, а он — нет. И вся его неправота заключалась не в том, что он отличался от них, а в том, что весь этот мир — он ведь такой разнообразный, и его лекало к нему не подходило, сколь не прикладывай. Но ведь он мог и не пытаться перекроить мир и окружавших его людей. Вдруг это показалось ему таким естественным, что было даже странно, что он не просиял этим пониманием раньше. А хотя… Раньше его жизнь была чётко отлаженной системой, строгой постройкой, и всё прочее было вынуждено лишь дополнять её. Теперь же, когда не осталось камня на камне, мир показался таким простым в этом своём разнообразии, что стало не по себе. Теперь уже не нужно было прилаживать новые пристройки к существующему зданию, поскольку самого здания не было. Теперь он мог себе позволить послать начальника, сменить работу и больше не взаимодействовать с ним. Начать с самого начала. Пойти чинить стиральные машинки или тянуть проводку… он умел…. Да, зарплата не та, но ведь сколько людей довольствуются этим? И не помирают с голоду, и на праздники стол всегда накрыт…. Жена. Просто взять и озвучить — ну, так мол и так. Решил. Постараться по-человечески объяснить. Примет, так примет, попробовать жить по-людски, а нет — так развестись, опять же — по-человечески. И снова — простор, чистый лист, новые возможности. Сына, конечно, так просто никуда не денешь, но и здесь должен был быть какой-то выход. Обязательно. А Светка… да а что Светка? Что он вообще хотел от неё, ну если совсем по-честному? Так и выходило, что всё можно заново начать. Кроме одного.

Переосмысление не принесло успокоения, лишь усилило боль, тем, что всё это было доступно и раньше, но распахнулось перед ним лишь после точки излома, невозврата. Необходим был сдвиг, скачок, встряска. Но цена оказалась для человека непомерно высока. Очищение огнём не сделало чище. Он сгорел в нём, в этом янтарном огне. Он закрыл глаза и словно молился, хотя никогда этого не делал.

Человек взял пистолет и приложил к груди, туда, где грохотало сердце. Примерился. Теперь ему было абсолютно плевать и на соседей, и на ментов, да и вообще на всё. Пусть вламываются. Пусть составляют свои бесконечные протоколы и отчёты.

Внезапно раздался короткий, похожий на дверной звонок, звук. Человек вздрогнул и посмотрел на забытый телефон. Тот так и лежал на диване после того, как человек швырнул его, окончив тот злополучный ночной разговор. На дисплее высветилось фото сына. Тот прислал видеосообщение.

— Да ладно… — проговорил человек, взяв телефон в левую руку и опустив правую с пистолетом на колено. Оружия не оставил, так и держал, сжимая. Открыл послание. Сын бодро шагал куда-то, отчего картинка тряслась и подрагивала. Что странно — на лице его была улыбка. Несколько смущённая, не радостная, а скорее печальная, но всё же он улыбался.

— Привет, пап. Слушай, сегодня день такой классный, и я вот что подумал. Давай поговорим, а? Ну только по нормальному, как взрослые люди. Без всяких наездов, без претензий, без ремня. Это уж, честно говоря, вообще из ряда вон. Но я не обвинять звоню. Выслушаем друг друга. А то как-то всё… неправильно, что ли…. Мать тоже рыдает постоянно, себя винит, что у вас так. Может быть, у нас получится? Пиши-звони, если захочешь, конечно, и готов. Ну а если знать нас не хочешь, то ты это… — улыбка исчезла с лица подростка, — береги себя, что ли… Я сегодня заходил за вещами кое-какими, видел тебя. Будить не стал. Надеюсь, у тебя всё наладится, но ты правда — держись там! В общем-то это всё, что я хотел сказать. У нас бывают сложные периоды. Даже очень сложные. И я порой себя как последняя сволочь веду. Но, как бы то ни было, люблю тебя. Так и знай. Почему-то именно сегодня мне показалось, что не всё ещё потеряно, видимо, день какой-то особенный. Всё, в общем, пока!

Сын снова улыбнулся всё той же робкой улыбкой, и было видно, что он пытается остановить запись большим пальцем. Но потом встрепенулся, словно внезапно вспомнив:

— А, чуть не забыл! Я Джессу забрал сегодня, когда заходил. Уж больно тоскливо мне без неё. Вот, передаёт тебе привет!

Картинка вдруг расплылась, от резкого движения, камера переместилась, и теперь на дисплее он увидел собаку. Она беззаботно шагала рядом с сыном на поводке, высунув язык от жары. Её черная шерсть лоснилась на ярком солнце, впитывая свет, день, этот мир. На миг линза поймала настойчивый солнечный луч и экран превратился в сплошное ярко-жёлтое пятно. Секунда — оно растаяло, и снова появилась собака. Она заметила камеру, посмотрела в объектив и звонко гавкнула.