Мы с моим новым приятелем сидим на парапете видавшей виды панельной девятиэтажки. Любуемся видом, открывающимся с тридцатиметровой высоты. Только недавно пылал рассвет, и вот уже прекрасное голубое небо, лишь слегка подернутое легкими перьевыми облаками, там, вдалеке встречается с крышами районного центра, образуя линию горизонта. Городские кварталы прячутся от нас за темной стеной сосновой рощи. Еще, за лесом, где-то, должна быть река, но ее не видно. От опушки и почти до самой панельки, на которой восседаем мы, тянется массив частной малоэтажной застройки. Я еще помню те времена, когда там была лишь деревенька на десять двориков да огороды с огурцами и капустой. Теперь ветхие деревянные домишки потерялись среди двух и трехэтажных кирпичных особняков. А прямо напротив многоэтажного жилого дома огороженная территория полугосударственного медицинского центра со стационаром и просторной стоянкой «только для своих». Посетителям же «выделены» немногочисленные вакантные места на пыльной обочине вдоль подъездной дороги и на убитом газоне около многоэтажного жилого монолита.

— Интересно, почему ты сказал «полугосударственный»? — подал голос мой новоиспеченный товарищ.

— Да потому, что на табличке красуется название, состоящее из нескольких непроизносимых аббревиатур, заканчивающихся названием министерства которому подчиняется данное медицинское заведение, а деньги за свои услуги здесь дерут как в любой частной клинике. К тому же, судя по количеству клиентов, отъезжающих отсюда в изотермическом салоне белого универсала, качество услуг также соответствует государственному, — поясняю я.

Еще слишком рано, но не успеешь оглянуться, как сюда начнут подтягиваться страждущие. В основном прибывать на машинах. Нервно гудеть клаксонами, пытаясь разъехаться, на и без того узкой, да еще к тому же, заставленной по обочинам прилегающей дороге, и переругиваться с теми, кто опередил их, заняв вожделенное место. А сейчас тишину утра нарушает лишь мерное шарканье метлы и беспрестанно горлопанящий дворник, громогласно приветствующий прибывший на смену медицинский персонал. Мужик, видимо, совсем тупой, ведь в окрестных домах в основном все еще спят, даже те, кому на работу. Еще этот обладатель премии Дарвина любит с утра пораньше завести свою газонокосилку, воруя у местных жителей последние сладостные моменты пребывания в царстве Морфея. Сложно сосчитать, сколько людей ежедневно желает ему смерти, несмотря на то, что работа у него полезная для общества и кармы.

Вообще, этот район весьма странный. Все от того, что половина его обитателей — пациенты. Ведь помимо вышеупомянутого медицинского центра, за моей спиной, чуть наискосок вправо, через пару таких же девятиэтажек, расположен огромный комплекс больницы областного значения с отдельным зданием поликлиники, пансионатом для стариков, столовой, моргом, а также индивидуальной котельной. И если рассматривать этот небольшой пригород как отдельную замкнутую систему, со своей рождаемостью и смертностью, то второй статистический параметр будет просто зашкаливать. Непонятно, что за кайф жить в таком месте?

— Может быть от того, что здесь достаточно спокойно? — снова встревает мой приятель.

Давайте, назовем его Че, тем более, что он сам наотрез отказался называть свое имя.

— Вероятно, конечно, если не считать дворника и буйных посетителей центра, — шучу в ответ.

На что мой собеседник реагирует раздражающе неприятным смехом. Звук у него получился чем-то средним между рыданием и карканьем. Аж, мурашки по коже. Но от того, что мне весьма редко удается с кем-то поболтать больше минуты, я просто вежливо улыбаюсь и впредь зарекаюсь с ним шутить.

Надо сказать, что сейчас, летом, у эскулапов относительное затишье, люди в основном предпочитают загибаться от своих болячек на дачах и на морях. Я в принципе их понимаю, ведь гораздо удобнее решать проблемы со здоровьем, отпрашиваясь с нелюбимой работы, чем тратить драгоценное отпускное время на поход к врачу. Еще пару недель и гонимые первыми дождями, прямиком, из номеров приморских гостиниц и щитовых домиков загородных садоводческих товариществ, стройными косяками в местные палаты потянутся пациенты. А пока те немногочисленные бедолаги, кого действительно приперло, коротают свой досуг между процедурами, то и дело, выползая на улицу, чтобы получить очередную дозу никотина. Вот и сейчас из-за главного корпуса клиники, шаркая шлепанцами по пыльному асфальту, семенит троица гостей стационара. Ковыляют они хоть и медленно, но целеустремленно. Еще не старые мужики, все как один пузатые и с забинтованными после хирургических процедур ногами. Двое идут самостоятельно, а третий — опираясь на костыли. Видимо он и тормозит всю процессию. Который день наблюдаю за ними, конечно, есть и другие курильщики, которым также стоило бы бросить это пагубное занятие, тем более что уже сама судьба велит отказаться от сигарет, но отчего-то к этим троим у меня особенная симпатия. Еще пару дней назад они наслаждались дымом тлеющих табачных листьев прямо на территории медцентра, вон там, на лавочке у главного входа, однако в угоду каким-то там правилам, были изгнаны за пределы медицинского учреждения, сюда, на огибающую жилой дом асфальтовую дорожку.

Ну, вот наконец-то добрались. Прикуривают. Смотрю вниз на три малюсенные фигуры, расположившиеся аккурат между ступнями моих свешенных с парапета ног. О чем-то разговаривают, даже смеются. Сейчас для них самое безмятежное время, днем спокойно постоять им точно не дадут. Поначалу бабульки, выгуливающие своих питомцев, станут возмущаться и грозить всеми карами небесными. Потом по дороге будут колесить детишки на великах и роликовых коньках, беспрестанно крича и тренькая закрепленными на рулях звоночками. Также придется то и дело уступать дорогу проезжающим машинам жильцов.

Накурившись, троица возвращается, обратно в заботливые когти последователей Гиппократа. И тут начинается моя самая любимая часть. Собрав подошвами своих шлепанцев с улицы образцы всевозможных микробов, эти трое разнесут их по стерильным коридорам клиники, ну и естественно — по своим палатам. Но я совершенно не возмущен, скорее наоборот даже рад. Ведь в отличие от многих, я люблю работать. Самое важное в моей деятельности — это наблюдательность и умение планировать.

— Я вот точно могу тебе сказать, что к завтрашнему утру от трех богатырей останется лишь двое, — произношу вслух, — Но это не страшно ведь скоро подтянутся новые пациенты.

— Тот, что с костылями? — спрашивает Че.

— Неа! Не угадал, — отвечаю я, — В этом-то и парадокс — чаще всего выживают самые безнадежные.

— Наверное, от того, что врачи уже махнули на них рукой, и, направив весь энтузиазм на «перспективных», залечивают до смерти, — предполагает мой приятель.

— Ага, в самую точку.

— Как-то ты, излишне зациклен на смерти, как мне кажется, — с этими словами собеседник немного отодвигается от меня.

— Заметь слово «смерть» последним сказал ты, — глядя на него, наигранно улыбаюсь, — Но это не так далеко от истины, друг мой. Рядом со мной люди в основном умирают.

— Но, я считаю, что, несмотря на все эти болячки, жизнь их, все же, достаточно проста и безмятежна.

— Что тут поделаешь? Бог больше любит играть с людьми, чем со зверьем или пернатыми. От этого частенько подбрасывает им всякие ништяки. Чтобы заслужить его милость, эти огламурившиеся австралопитеки, научились одновременно быть, и разумными, и вести себя, подражая тварям другим всяческим. Например, свиньям или коровам, а так же прочему скоту. Еще у них отлично получается шакалить, хотя они при этом мнят из себя волков или даже львов.

Пока мы с Че философствовали, время пролетело незаметно. Солнце уже поднялось достаточно высоко и начинает припекать, обещая довольно жаркий день. Воздух наполнился запахом озона. Сидящий в моей тени собеседник делает глубокий вдох, при этом закрыв глаза. А на выдохе, восклицает:

— Ах, прямо как на море!

— Скучаешь по морю?

— Нет. Ведь я его никогда и не видел, — преспокойно, без тени сожаления, отвечает Че.

— А откуда тогда знаешь, что там воздух по утрам пахнет именно так?

— Знаю и все. У меня это в крови, — с гордостью говорит мой приятель.

— Все равно это странно, — закончив фразу, тоже зажмуриваю глаза и фильтрую через ноздри пятьсот кубиков чистейшего утреннего воздуха.

— Что странно?

Я молчу. Открываю глаза, поворачиваюсь к своему приятелю. Он в ответ смотрит на меня и изредка моргает своими маленькими желтыми глазками. Я было начинаю:

— Странно, что…

Но тут, Че перебивает меня, так и не дав мне договорить:

— Ой, смотри, первые пациенты пожаловали!

Внизу, уже не молодые, но все еще бодрые, мужик с теткой, целеустремленно двигаются к главному входу. Он высокий и тощий, в сером в обтяжку классическом костюме современного покроя, остатки волос на голове уложены в аккуратную прическу. Дама миниатюрная, крепко сбитая, но судя по походке тоже не из робкого десятка, также одета по-деловому, в пегий, ближе к розовому, юбочный костюм. Ее накрученные в крупные кудри блондинистые волосы пружинят при каждом движении. Лихо взлетев по крутым ступеням парадного входа, парочка исчезает под массивным козырьком.

Спустя несколько минут подъехали еще пара тройка машин, потом еще и еще. Вскоре подтянулись и те, кто добирался сюда на общественном транспорте. Слишком большое количество сменяющихся лиц в одной точке пространства наводит на меня скуку. Окончательно потеряв интерес к больным, я хочу вернуться к нашему разговору, но тут Че опять обрывает меня своим криком:

— Смотри, смотри эти двое, что прибыли первыми, уже выходят! Как-то быстро вылечились.

И вправду, бодрая парочка появилась из-под козырька и, толкая перед собой доисторического вида кресло-каталку, оборудованное двумя парами малюсеньких колесиков, засеменила по длиннющему похожему на сложенную пополам змею пандусу. Докатив беспрестанно бряцающую бандуру до своего автомобиля, припаркованного прямо у калитки, ведущей на территорию медицинского центра, парочка принялась усаживать в нее увесистую старуху. Операция по перемещению раскормленной туши, способной лишь на то, чтобы орать матом и размахивать ожиревшими лапищами, из салона отнюдь не приземистого внедорожника на продавленное клеенчатое сиденье медицинского транспортного средства обернулась настоящим представлением, под конец, которого и здоровые его участники перешли на нецензурную брань. Кое-как, впихнув безразмерную бабуленцию в каталку, родственнички, было, облегченно вздохнули, но дальше их ждало новое увлекательное приключение — закатить груженую мясным антиквариатом колымагу на высокий бордюр в створе узенькой калитки. На первый взгляд, простая последовательность действий: приподнял передние колесики, оперся ими на более высокую поверхность и толкай. Однако, чтобы переместить центр тяжести на заднюю часть каталки, у мужика явно не достает веса. Его тщедушная женушка безрезультатно виснет на одной из ручек, пытаясь ему помочь. При этом пассажирка, явный знаток всего на свете, в очередной раз демонстрирует свои знания по великому могучему не совсем литературному языку. На что, помощница в почти розовом деловом костюме отвечает, на примерно таком же диалекте, умудряясь упоминать в одной фразе одновременно и свою бабушку, и мать, которой по совместительству и оказалась толстая старуха. Это представление могло бы продолжаться до бесконечности, однако по обе стороны накопилось достаточное количество желающих воспользоваться калиткой, к тому же участницы действа уже явно начали повторяться. В конце концов, от толпы отделилось несколько добровольцев дородной комплекции, которые и разрешили транспортную проблему. И вот заботливая родня уже катит прародительницу по направлению к корпусу стационара.

Казалось бы, все должны быть счастливы: еще какая-то пара минут, и парочка скинет скандальную бабку на попечение медицинского персонала, а потом отправится по своим деловым делам. Но не тут-то было. Рельефная плитка с претензией на античность, уложенная на территории медцентра, напрочь лишена функциональности и больше подходит для мощения площадей напротив исторических достопримечательностей, дабы подчеркнуть их старину и аутентичность. Груженное до предела своих возможностей сидение-каталка постоянно запинается о камни мостовой. Пробовали ли вы когда-нибудь катить тележку, доверху груженную продуктами по подобной дорожке, или, например, по только что очищенному от снега механической щеткой обледеневшему асфальту. В этот момент я бы не позавидовал замороженным окорочкам или, например, стейкам. Да, что уж там говорить, даже полуфабрикатам приходится несладко. Короче, будет чудом, если бабку довезут до стационара без повреждений, немногих еще оставшихся здоровыми, внутренних органов. Здесь все окружающие окончательно убеждаются, в том, что хотя просторечная брань и имеет ограниченный лексический запас, при умелом и творческом ее использовании, можно создавать целые миры и даже галактики.

Мы провожаем взглядом горемычных клиентов медицинского центра, пока те не исчезают за главным корпусом. Еще с минуту сидим молча. Я хочу обратиться к своему собеседнику, но Че не до меня: его внимание снова приковано к лечебному учреждению. Что там еще стряслось? Ага, понятно: парочка деловых, порядком измотанных, звякая уже пустой каталкой по мостовой, возвращается, обратно в главное здание. Быстро же они управились!

— Я люблю работать в подобных местах от того, что именно здесь непоследние люди города сталкиваются с жестокой реальностью. Ведь хреновый подъезд, неправильно подобранная тротуарная плитка и система самообслуживания — это еще цветочки, — говорю, обращаясь к своему собеседнику, — Ты можешь себе позволить оплатить любые процедуры, договориться о приеме у «высококлассного» специалиста, но тебя никто не застрахует от дутой репутации, закостенелых ортодоксальных взглядов на терапию, непомерного, отрицающего ошибку, эго, формалистического подхода, да, или просто нарвешься на чьего-нибудь, пристроенного по блату, доченьку или сыночка.

Че утвердительно кивает, а я продолжаю свой монолог:

— В итоге может случиться так, что будешь рад тому, что только покалечили, а не убили вовсе. Ведь здесь никто ни за что не отвечает, ни перед совестью, ни перед законом.

— А я, то думал, всех уравнивает смерть.

— Я смотрю, у нас тут мыслитель завелся, — подкалываю своего товарища.

Он снова смеется своим чудовищно скрипучим смехом. Блин, дернул же меня черт за язык! Оправившись от гоготания Че, отвечаю:

— Да, но уравнивает в философском смысле, ведь в смерти нет страдания, скорее, наоборот — освобождение. Мучиться остаются лишь живые.

— Понятно, — мой собеседник, делает утвердительный жест своей белой головой, а потом обращается ко мне с новым вопросом, — Я вот никак не пойму, зачем тебе эта штука?

Че кивает на облокоченный между нами инструмент с остро отточенным лезвием. Потом смотрит назад влево, где через крышу дома выглядывает лужайка, расположенная перед каким-то муниципальным учреждением непонятного назначения. Оттуда доносится жужжание маломощного бензинового моторчика.

— Ведь с помощью современной техники приводить в порядок газоны гораздо легче и быстрее.

— Газоны? А, нет! У меня немного другая сфера деятельности, — тактично отвечаю я, — А эта штуковина, скорее символ, неотъемлемый атрибут, сложившегося за многие века, образа.

— Понятно, — говорит Че и отодвигается от меня еще чуточку дальше.

— Да, ты не бойся: моя юрисдикция на вас не распространяется, — успокаиваю своего собеседника.

Че, видимо уже и думать забыл о предмете нашего разговора — снова смотрит в сторону клиники. Парочка, что привезла жирную старуху, покинула заведение и уже спускается с крыльца. Вид у них такой счастливый и воодушевленный — не шагают по ступеням, а будто парят над ними. Оказавшись внизу, перед входной крупой, останавливаются. Мужик галантно подает тетке кофту в цвет ее костюмчика. Пока та прихорашивается, он смачно выдувает соплю из ноздри, зажав другую большим пальцем. Далее привычными и изящными движениями размазывает остатки муконазального секрета по своей физиономии. Жалко, что до этого образчика рода человеческого в моем списке еще довольно далеко, да и бабка-матершинница наверное с пяток лет помучается. Быстро уходят только хорошие, ну, и, конечно, алкаши, курильщики и нарколыги, хотя, если говорить откровенно, и среди них невинных душ вагон и маленькая тележка наберется.

Че снова активизируется:

— Если ты здесь, то кто забирает людей в других больницах, разбившихся в авариях на дорогах и павших на полях сражений.

— Я, в основном, вездесущ…

Че глядит на меня пытливо, видимо высматривает лицо в темной пустоте под капюшоном балахона. Тем временем, я продолжаю объяснять:

— А вот трое моих коллег действуют скорее локально, хотя тоже могут быть в нескольких местах одновременно. Ближе всех сейчас тот, что носит меч, всего в каких-то пятистах километрах южнее.

Мой собеседник молчит. А я никак не могу отделаться от мысли. Сомневаюсь, стоит ли вообще спрашивать:

— Откуда ты знаешь про войны? Это же чисто человеческая тема. К тому же, извини, конечно, но ты ведь слишком глупый, чтобы такое понять.

— Один я — да. Но мы, если ты еще не заметил, — Че смотрит наверх, на стайку чаек кружащих над крышей дома, — повсюду. Можно сказать, каждая особь нашего рода является составляющей некоего подобия интеллектуальной сети, в которой поступившая информация обрабатывается и хранится веками. Ненужные и устаревшие данные мы, конечно, утилизируем, — белая птица делает паузу, прочищает горло, и с умным видом продолжает, — Война — это всегда актуально, это значит, что туда, где люди истребляют себе подобных, соваться не стоит: слишком шумно. На полях сражений, только воронам раздолье. Мы же, больше специалисты по помойкам.

Мне на это сказать нечего, и мы еще с пару минут сидим молча.

— Слушай, — Че, в который раз, прерывает, повисшую между нами паузу, — тут до меня дошла информация, что неподалеку в контейнер у супермаркета выкинули подпорченную семгу. Мои говорят, что если хотим опередить неимущих людей, надо поторопиться.

— Да. Конечно. Лети, — говорю в ответ, — раз дело такое важное.

А у самого на душе как-то неприятно стало: совсем ведь мало посидели.

— Да, это очень важно, — и далее мой собеседник пускается в рассуждения, — Жрать, размножаться и еще шуметь — наша цель в жизни. Тут уж ничего не попишешь — природа. Слушай, ай да с нами!

— Я, — приятно осознавать, что я кому-то нужен просто так, без высшей цели, — Я бы с радостью. Да, мне работать надо.

— Ну, тогда, до встречи, — бросает Че, расправив свои белые, с черными перьями на кончиках, крылья.

— Увидимся. Завтра? — говорю, прям как девчонка на первом свидании. Сам себя корю, но все же спрашиваю, — А как я тебя узнаю?

Отталкиваясь от грязной оцинкованной крышки парапета, птица отвечает:

— Будь здесь завтра в то же время. Я-то знаю, как ты выглядишь.

Че делает пару кругов над моей головой. Потом кричит своим противным, голосишкой:

— Чао!

На этот раз звук меня не раздражает. Ведь теперь это не просто чайка, а мой друг.

— До свидания, Че! — громко прощаюсь в ответ.

Приложив руку наподобие козырька к тому месту, где обычно у людей находится лоб, слежу за белой точкой до тех пор, пока та не растворяется в прекрасном голубом небе. Потом обвожу взглядом панораму, открывающуюся с парапета видавшей виды девятиэтажки. Хватаю левой рукой косу и, обернувшись куском черной материи, спрыгиваю с прогретой солнечными лучами крыши. Раскачиваясь, планирую вниз и, будто гонимый мощным порывом ветра, уношусь в сторону медицинского центра. Без работы никак нельзя. От праздности, и душа костенеет, и мозг деградирует, а там и недалеко до того, чтобы превратиться в монстра.