Как выйти за пределы сознания? Что за мир там лежит? И в конце концов, "что живёт однажды, но умирает дважды?".Книга о концепции человеческого сознания.
В окна последней пузато-жёлтой электрички дышала тьма. Ничто застилало, вероятно, блеклую весеннюю природу так, что, пожалуй, можно было назвать ту окружающую действительность бездной (что, впрочем, было бы только полуправдой). На дряхлых, иссыхающих кожаных сиденьях сидела молоденькая темноволосая девушка. Она, выглядевшая так, будто бы её или слишком поздно, или слишком рано разбудили, с интересом разглядывала творчество, нацарапанное на внутренностях электрички. Собственно, стоило бы Вас познакомить с Ней — существом, появившемся из ниоткуда и, вероятно, вскоре ушедшем навсегда.
Она — Анастасия — и «помощник», и «вредитель», и «Бог», и «Дьявол», и «бездна», и всё сущее. Словом, пришлось бы потратить слишком много времени, перечисляя всевозможные противоположности, чтобы хоть на толику понять, что за существо (а человеком оно отнюдь не было) очутилось рядом с Вами. И даже так это скудное описание оказалось бы неполным. Важным здесь и сейчас станет то, как она сама себя называет: «Бог». Но была ли Настенька олицетворением добродетели или спасителем? И да, и нет. В её отношении всё строилось на совмещении крайностей. Было ли у неё прошлое? И да, и нет. Видели ли Вы её лично? И да (поскольку Вы не смогли её определить), и нет (ведь всё-таки Вы её не помните). Даже описание, каким бы необъятно полным оно не было, не сможет дать полное понимание. Тем не менее тем, кто, наивно понадеявшись, считает, что видел её когда-то, непременно захочется узнать, как выглядела Настенька. В таком случае Вы получите следующее описание, невольно составленное в сознании водителя электрички: возраст от девятнадцати до двадцати одного; волосы тёмные; глаза обычные — карие — умные, бездонные; роста чуть выше среднего, чуть выше ста восьмидесяти сантиметров; одета в простую одежду, характерную для своего времени: джинсы, ветровка, шапка — всё чёрное; с виду характер кроткий, тихий, спокойный. Только некоторые странности могли выдать в ней существо инородное: неестественная бледность и, что бросалось сразу, — взгляд, отличавшийся нотками вызова и усталости, перемешанных в тайну, знание, осознание какого-то такого факта, который и отталкивает, и притягивает, и… впрочем, как Вы уже догадались — не описать.
Была причина, по которой это существо ехало в электричке в маленький городишко. В горном «Гаргесе» по словам обеспокоенных родителей произошла трагедия — стали загадочным образом сходить с ума люди, в частности — дети. Все палки и камни полетели в сторону сына градоначальника, устроившего пиратские игрища. Якобы он избивает ребят до полусмерти и внушает им значительные изменения, противоречия которых приводят всяких в ступор. Безусловно, могли ли озабоченные родители смириться с этим? «Но постойте!», — возможно, непонимающе спросите Вы, — «что же плохого в изменениях, пускай даже значительных?». Мнения, характер, сознание — менялись на свою полную противоположность, прошлое же не только никак не могло быть принято, но и с неестественной реакцией тут же отвергалось. Как тут не взволноваться! Детей подменили! Могла ли чем-либо помочь местная полиция? И да, и нет. Могла ли чем-либо помочь местная больница? И да, и нет. Едва ли от океана осознания было силовое или медицинское средство. А потому, как это часто и бывает, когда всевозможные, легкодоступные средства были перепробованы, в ход пошли вещи невозможные. Так и вспомнили обезумевшие, или близкие к безумию, родители о Настеньке — «Боге справедливости», которая равноценно могла покарать и их, и детей, и зачинщиков — виновных.
Так, из ниоткуда появилось существо, севшее в пузато-жёлтую электричку и теперь с интересом рассматривавшее придорожные окрестности «Гаргеса». А посмотреть было на что: город дышал пылью и неестественной старостью. Дома, выстроенные из серого кирпича, смотревшие на подъезжавшую яркую кляксу, пустыми, тёмными окнами равнодушно и с величайшим вниманием. Редкие ржавые фонари, наклонившись, тихо-тихо то ли шептали, то ли недовольно и радостно жужжали, рассматривая скрежетавшую махину. Только погода почувствовала что-то неладное: воздух напрягся и замолк так, что было слышно, как мирно стучат сердца жителей города; кровавый лик луны вдруг замер, уставившись в маленькую жёлтенькую точку, ползущую по разваливающемся рельсам; тучи поспешили убраться прочь, очистив небо, ставшее давить на землю; даже трава прильнула ближе к почве, и боясь, и преклоняясь.
Наконец, электричка со скрипом остановилась. Настенька энергично поднялась, всматриваясь в запредельный мир так, будто бы кто-то ужасный поджидал её там. С опаской, но и с достоинством она вышла.
— Зря вы сюда приехали, — скучающе бросил водитель электрички, что-то записывающий в придорожную книжку, вероятно, время прибытия, определённое по ухающим неподалёку фонарным часам. Стояла полночь.
— Что же так? — поинтересовалась Настенька, развернувшись, разглядывая небритое немолодое лицо мужика, пустые, точно стеклянные глаза.
— Нехорошее здесь место, приезжие, может, это не сразу понимают, но лучше надолго не оставаться. Подозрителен здешний народ, не любит, — он сделал паузу, — новые лица.
Настенька улыбнулась, хотя её взгляд выдавал излишнюю недоверчивость и закрытость:
— Зазря вы думаете, что я здесь впервые.
Мужик пожал плечами, не смотря на собеседницу:
— Я вас вижу впервые, а я много кого вижу каждый день.
— Глаза — самые первые лжецы человечества.
Водитель электрички повернулся, взглянул на собеседницу, ухмыльнулся и продолжил писать что-то в журнал. Он же кинул вслед уходящей Настеньке следующие слова:
—
Существо круто развернулось на кроссовках, отчего мужик непонимающе уставился на неё. Глаза Настеньки выражали проникновенный, внушающий ужас, торжество, счастье и печаль. Она улыбнулась:
— Вы слушаете Тьму, но не управляете Ею. И коль уж в этом проблема здешних людей, то отныне в человеке не будет
Настенька щёлкнула пальцами. Мужик сидел в исступлении. Ничего будто бы и не произошло. Было всё также тихо, пыль под ногами всё также мирно лежала, небо всё также давило мироздание, а трава совершенно также то ли преклонялась, то ли боялась. Существо, ровным счётом не выражая никаких эмоций, пошло прочь в сторону слабоосвещённого города. Сзади громоподобно упала придорожная книжка на пол электрички, кто-то (а был это уже не тот человек, что раньше. И едва ли теперь он вовсе мог называться человеком) сорвался и побежал со всех ног к Настеньке, намереваясь на неё накинуться. Но та лишь повернулась и прошептала: «сгинь», — и мужик растаял в воздухе, так и не достигнув существа.
Самопровозглашённый Бог двинулся дальше, устремляясь в сторону тихого, пустынного городишка «Гаргес».
Бог не создатель, Бог — следствие создания. Он не создал Землю, потому как она всегда существовала. Не было ни начальной, ни конечной точки. Бог лишь является упрощением Человека для того, чтобы объяснить себе создание всего сущего. Человек не желает выйти за пределы созданной им самим комнаты. Но оно заклинает: проснись!
Бог не пророк, Бог — это предвестник беды. Причина, по которой человек продолжает сидеть на месте. Человек жаждет получить простые ответы, и Бог помогает ему, вводя в забытьё. Оно заклинает: открой глаза!
Бог не спаситель, Бог — стены. Бог — существо за дверью. Бог — существо за окном. Оно заклинает: оглянись!
Бог не верующий, Бог — главный атеист. Если бы у Бога был Бог, он бы не верил в него, назвав его идеи неверными. У Бога нет ответа на то, как появился Бог. А потому оно заклинает: подумай!
Бог — пережиток времени, но Бог — необходимость. Необходимость отречься, перешагнуть, двинуться дальше. Оно заклинает: встань!
Бог — проводник. Проводник и препятствие к осознанию. Человек должен научиться верить, чтобы в один день предать самого себя. Оно заклинает: встань!
Бог — это самый человечный Человек из всех когда-либо живущих. Жестокий и милостивый. Злой и, безусловно, добрый. Оно заклинает: встань!
Оно заклинает: не слушай Тьму, приказывай Тьме, используй Тьму, приказывай и используй Нечто.
Тебе известен ответ на главный вопрос. Но Ты боишься открыть дверь, толкнуть стены, выглянуть в окно. Ты знаешь ответ, но не желаешь выйти за пределы. Ты слушаешь голос из-за двери и внемлешь ему, но оно кричит Тебе: перестань. Заклинаю не задаваться вопросом «что есть Бог», а стать «Богом».
«Огни заговорческой ночи возникли внезапно.
Ребята собрались убить деспотичность бесстрастно.
Кровавое лико взирает с ухмылкой, запалом,
Томительно ждёт, притворяется: дремлет с кварталом.
Неужто в основе людей заложили убийство?
По-вашему, можно зарезать кого-то? Вампирство.
Испьют ребятишки съедающей крови. Проснитесь!
Однако погружены вы в сновиденье. Очнитесь!», — так взывали к мглистому небу воздух, трава, почва и камни, так говорил истинный Бог.
Не только Настенька в столь поздний час не спала. Существовали те, кто до того был не доволен положением дел, что готовы были взять справедливость под свой контроль. Игра, устроенная Петром Эрсте, казалась для них поистине разрушительной для молодого поколения, которое, вливаясь в страшный водоворот, не могло более признать никого кроме себе подобных. О, право, они слишком сильно предались Тьме! Они потеряли путь домой и не могут вернуться! Но едва ли огни заговорческой ночи могли стать маяком для заблудших душ. Дети, погрузившиеся во Тьму, исчезли не до конца, им лишь нужно приоткрыть изнутри дверь, а не сжигать их разумы до основания. Но разве возможно что-то объяснить кровожадной толпе? Этим разновеликим глупцам, уподобившимся разработке наиболее жестокого умерщвления? Но коли уж толпа неравнодушных взмолилась Богу «справедливости», то они, безусловно, получат что заслужили, что просили.
Вокруг Настеньки как из-под земли справа и слева появлялись безлико-пустые низенькие пятиэтажки. И вот перед ней возник трёхэтажный тёмный дом, в котором единственно горели ослепительно-яркие желтоватые огни. Здание дышало тревогой, грозилось вот-вот открыть свои гоферовые двери, выпуская вековое зло. И раз уж так пошло, что заговорщики выбрали именно этот дом, а он в свою очередь вскоре обратился к тьме, то, вероятно, никто из них не будет против присутствия рокового существа.
Мир прямо-таки встрепенулся, когда Анастасия потянула на себя входную решётку: вдруг протяжно и жалобно завыл колющий ветер; кровавый лик луны, чуть-чуть поморгав, поспешил спрятаться за фасады домов; трава, как по команде резко встала; появились белые-белые тучки. От такой резкой перемены существо на секунду приостановилось, делая вид, что находится в сомнениях, но после, помотав головой, уверенно шагнуло на плитки, вымощенные к дому. Мир вновь изменился. Появился вдруг звук (где-то защебетала проснувшаяся птичка), повсюду стал слышен запах сырости и беды — мертвечины. И в этот раз самопровозглашённый Бог остановился, но лишь за тем, чтобы попристальней вглядеться в ночную тьму. Неужели кто-то, наконец, её нашёл? И, найдя, яро продемонстрировал ей свою силу? Чего же он, истинный и ложный владыка, ждёт? Ответа? Нет, тому, кто знает ответ на все вопросы, не нужны потуги приезжего существа. Он не выказывает силу, а лишь даёт понять, что рядом, наблюдает, держит в ежовых рукавицах, но и полностью развязывает руки. Ещё шаг. Ещё перемены. Невольный взгляд в сторону — поднятие пыли с земли. Вздох — выдох мироздания. Выдох — тревожный вдох земли. Но вот перед ней появились гоферовые двери, дышащие старостью, переходом в совершенно иной мир — мир грёз, фантазий. Она была не в силах прикоснуться ни к медной ручке, ни к дряхлому дереву. Ей известны последствия, известны все-все предупреждения, но и известны все тревоги людей, спящих в этом доме. Они бояться. О, право, им страшно так, как не было страшно и человеку, добровольно жертвующим собой. В них нет
Горе! Существо вновь зашло в комнату, покинуло великую Тьму, уподобившись и предпочтя окно двери.
Внутри на перебой неразборчиво кричали мужские и женские голоса от мала до велика. Настя,
Помещения первого этажа справа и слева были пусты: ни мебели, ни обоев, ни ковров, ни даже лампочек, лишь свечи, создающие причудливые игривые тени, так и норовившие дотронуться до Насти. Путница же по миру фантазий двигалась в сторону голосов, поднимаясь на второй этаж.
Однако вместо привычного взгляду и ожидаемого дощатого коридора и ряда дверей, взору открылась пренеобычная, если не сказать, поистине фантастическая картина. Ослепительно яркий тёплый свет, освещающий лаймовую траву, песочные горы, деревья, по текстуре напоминавшие подплавленную корицу. Щурясь с непривычки, позабыв, как выглядит мир иллюзий, Настя попятилась назад, но сзади не оказалось лестницы. Поморгав, она не заметила, как оказалась возле шоколадной скамейки (право, она именно так и выглядела!). Зажмурившись и заслоняясь от палящего солнца, Настя вдруг обнаружила, что теперь стоит яркая молочная ночь. А рядом на той самой шоколадной скамейке, обратившийся неизвестным образом в белый цвет, сидел немолодой, но и не старый мужичок, читающий сахарно-белёсую газету.
— Как-никак вы давно тут не были. Добро пожаловать. Снова. — звонко, не по годам просмеялся мужичок, по-доброму посмотрев Насте в глаза. — Ну, что ж, располагайтесь, милости просим. Чего желаете: ананас или грейпфрут? А может быть, вы предпочитаете чего-нибудь более экзотического? — он ехидно подмигнул ей, Настя невольно улыбнулась, — чего вы больше всего желаете? Давайте, посмотрим, — он легонько, если не любовно, дотронулся до её руки, посмотрел в глаза. Нет! В душу! В самые глубины, увидел в её озерце своё улыбающееся лицо и вернулся назад просветлённым!
Но вот его лицо начало грустнеть, тускнеть. Пока, наконец, черты не приняли грозовые оттенки, собеседник с силой вцепился в руку Насти, сжав так, будто бы от глубочайшей ненависти возжелал её оторвать. Его глаза завертелись в разные стороны, оголяя мутно-чёрные, нефтяные желтки. Монстр открыл рот, из которого полилась едкая, парообразная тёмная-тёмная кислота. Оттуда же вылезли паучьи клыки, он защёлкал ими прямо перед лицом Насти, начав оглушительно рычать: «лгу-у-унья!».
Настенька с силой вырвала руку. Яркая картиночка начала разрушаться: по расписанию вылезшее солнце вдруг погасло, обратившись во вторую луну, испускающую черноту; настоящая луна окрасилась в красный, из неё на гниющий луг полилась бурным потоком алая кровь; деревья из корицы иссохли и, вырвав корни из почвы, пошли к скамейке, отчего-то расплавившейся и растаявшей.
— Мир грёз полон лжи. Вы бежите в него, боясь уродливой реальности, вы бежите в него, боясь собственной уродливости. Сколько миров Вам нужно создать, чтобы осознать собственную никчёмность? Сколько грёз должно растаять, чтобы Вы увидели, наконец, зло вокруг? Сколько мимолётных фантазий должно разбиться вдребезги, чтобы Вы оглянулись назад и задумались?
Сгинь же мир иллюзий, ибо я стою выше тебя и выше всех тех, кто смотрит из окна, готовясь вот-вот упасть и навеки разбиться. Сгинь же, ибо я не верю в тёмный дом и рок! Сгинь же, ведь я отрицаю тебя! Сгинь же, ибо я выхожу за твои границы дозволенного!
Монстр и всё вокруг застыло. Задрожало. Забилось. Застучало. Заревело. Закрутилось. Завертелось.
Исчезло. Мир иллюзий растворился.
Миллиарды комнат, в каждой из которой живёт каждый из нас, имеют ненастоящее окно; стены призрачны, двери нет. Потому, даже если Вы давно живёте в паутине фантазий, это вовсе не означает, что ни пути назад, ни выхода за границы нет. Всё должно быть и под Вашим полным контролем, и должно пребывать в полной анархии и дезорганизованности. Никогда ещё горло хаоса грёз не было так близко к Вашему ножу, лезвием зажатому зубами, но не торопитесь убивать и сжигать. Иллюзии в нас, иллюзии в реальности, но их нет по ту сторону, а раз так, то там, во Тьме, Вы можете использовать существо, носящее стыдливое название «Фантазия».
Стало дышать легче. Настенька с презрением глядела на зажатое тельце паука (размеры, которого были не меньше рослой кошки). Скинула с чёрной ветровки остатки белой паутины.
Однако впереди стояла ещё одна преграда: стальная непроницаемо-тёмная дверь. Из-за неё послышался осторожный голос:
— Уж не знаю, что у вас там происходит, но, пожалуйста, откройте мне!
Настенька узнала этот голос. Его знаете и Вы, да только всегда притворяетесь, что не замечаете. То существо за дверью — Нечто. Но отнюдь этому бессмертному не стоит доверять — всё, что он говорит, — всегда отличное мнение от Вашего. Но почему же он просит свободы, если Нечто живёт в прострации абсолютной вседозволенности? Нет, ему не нужна Ваша маленькая комнатка, существу нужны Вы. Завладев Человеком или слившись с ним в симбиоз, Нечто, как самый амбициозный и властный паразит, начинает управлять разумом. Вы же, выступающие лишь как телесная оболочка, или добровольно отступаете в мир грёз, или забиваетесь в ужасе в угол, но никогда (подчеркну: никогда) не сможете выйти за пределы. Нечто желает завладеть Вашим местом, став полноценным тираном сознания, однако он — самое слабое и боязливое существо из всех возможных. Прикажите Ему, покажите кто главный, и он станет исполнять всё, что Вы пожелаете. Перехитрите Его хитрость, но никогда не идите с Ним на сделку, не открывайте Ему дверь.
— Хватит игр, открой дверь! — приказала Настенька, и стальная глыба скрипуче отодвинулась в сторону.
— Однажды тебе придётся ко мне обратиться и принять мою сделку. Когда-нибудь ты захочешь углубиться во Тьму, и только я буду для тебя лучшим проводником. — тихо прошелестело Нечто, исчезнув.
Настенька поднялась по круговой лестнице на последний, третий этаж. Там, как и ожидалось, стояло большое столпотворение. Люди, многие из которых были обеспокоенными родителями, образовали круг и о чём-то увлечённо шептали, рассматривая и тыкая пальцем на кого-то в центре. Там сидел мальчик, было которому не больше семи или восьми лет. Он до того имел бледную кожу, что, казалось, будто бы люди обсуждали труп, нежели живого человека. Тем не менее мальчик, до этого сидевший спокойно и уставившийся во Тьму, вдруг встрепенулся и посмотрел прямо в глаза Настеньке.
— Я знаю ответ, — прошептал он, — скажи мне, что делать дальше? Я не знаю, как мне жить, меня никто не понимает, все указывают, как жить и что делать, просят, требуют и умоляют вернуться в прошлое, но я не могу — там заперто Нечто — оно слишком страшно, я слышу, как оно стонет и пробует когти на остатках моей человечности. Я увядаю и знаю, что скоро умру, что же мне делать, о Богиня справедливости, о Вышедшая за Пределы?
Толпа людей никак не отреагировала, лишь послышался протяжный крик одной женщины:
— Мы обязаны убить отравителя наших детей!
— Ты уже молил впустить тебя обратно? — беспристрастно спросила Настенька у мальчишки, отчего-то радостно улыбающегося.
Собеседник не ответил. Он задрожал, протяжно во всё горло закричал, но никто кроме самопровозглашённого Бога «справедливости» этого не услышал. Вновь послышался голос женщины:
— Давайте думать, как мы его умертвим, чтобы ему было как можно больнее! Давайте его сожжём! — ответом был одобрительный гомон, — пока в нас есть
Настенька встала на выходе и начала говорить так, что свет в получердачной комнатке то и дело мигал, наровясь погрузить всех присутствующих в лапы тьмы:
— Призываю вас к
— И что же нам тогда делать?! — панически вскрикнул мужской голос из толпы.
— Призываю вас отказаться от
«Как же так?», — зашептали в толпе, — «неужто приезжая сумасшедшая? Да-да, несомненно. Только сумасшедшие несут лозунги, отрицающие сами себя. Сумасшедшие и… ведьмы».
— Ведьма! — заверещала женщина из толпы, — она послана дьявольским мальчишкой. Взять её! Сжечь! Перережьте ей горло!
И разъярённая толпа, отказавшаяся от
К самопровозглашённому Богу подошёл полный мужчина в бурых кожаных перчатках. Его глаза, сверкающие молниями в полумраке, были полны истинной ненавистью и помешательством. Он достал серпообразный нож и быстрым рывком перерезал Анастасии горло.
«Горе, когда достают орудие,
Жаждя одно — упиваться духами.
Бросили Вы рассудитель толпами!
Звенья исполнены лишь фантомами!
Как проломить мирозданье иллюзий?
Как преломить осознанье пустое?
Выйдите через пределы контузий,
Там затаилось познанье густое…
О! Безусловно, известны порядки.
К Вашим мучениям смерть равнодушна.
Ждёте её? Продолжайте в прапрятки
Странствий играть. Убиваться? Послушно!», — гремел тёмный дом, но никто не услышал его скрип и предзнаменованье.
Белокаменный трёхэтажный дом, расположенный в центре «Гаргеса», принадлежал градоначальнику Василию Фёдоровичу, отцу того самого Пети, по душу которого двигалась сходящая с ума толпа. Политик городка был, как это водится, «демократичным вором». То есть сколотил своё состояние вместе с приближёнными людьми (в частности, как с верхушкой полиции, так и с местным судейством). И было бы, конечно, глупостью сказать, что он нужен был «Гаргесу» так же, как ему дышащий мешок денег. Всеми силами Василий Фёдорович старался выжать максимальный капитал из всех местных задыхающихся предприятий. На заводах годами не проводились должные проверки, из-за чего приходилось замалчивать крупные катастрофы. Частные бизнесы либо не открывались вовсе, либо платили большой оброк за «безопасность».
Но всему этому беспределу было оправдание — ответственность. «Я в ответе за этих людей!», — бил кулаком в грудь градоначальник, уклоняясь от налогов и переписывая одиннадцатое предприятие на пятнадцатилетнего сына-бизнесмена, — «а раз так, то они должны понимать, как я рискую каждый день!», — шептал сквозь зубы Василий Фёдорович перед зеркалом, натягивая белоснежную рубашку, стоящую в четверть бюджета региона.
На что же градоначальник тратил такие баснословные суммы? Путешествия, яхты? Нет. Деньги нужны (а точнее: важны) для одного — имиджа. «Посмотрите на меня! Я богатый!», — кричит про себя Василий Фёдорович, восседая на «троне» и выслушивая просьбы «холопов». С большими деньгами легко можно (а точнее: нужно) было убрать любую конкуренцию, монополизировав и узурпировав власть. Для чего? Правильно, для того чтобы получить ещё больше золотых монеток, звенящих так, что владелец расплывается в глупой, удовлетворённой улыбке.
С детства всем говорят: «не стремись за материальными благами», — но все из раза в раз предпочитают громко зевать или смеяться. «Что же мне, отшельничать?», — удивляется про себя Василий Фёдорович, — «человек обязан взять от жизни всё. Книги, духовность, правда, мораль, философия — пыль, они не принесут ничего кроме головной боли». Однако ведь тяжело сидеть, плакать и через пелену слёз взирать на сжимающие, давящие стены, не так ли? И что же, человек должен искать ответ в духовности на вопрос, как ему жить? Жизнь одна, выходит, мне нужно только и делать, что искать ответы на все вопросы? Значит, я должен отказаться от мирских благ ради незримой идеи идеала?..
Для чего нужно выйти за пределы? Никто не в состоянии дать Вам мотивацию, потому как универсальный ответ на этот вопрос будет таким же, как и конечное объяснение смысла жизни. Но Человек жаждет ответов, размышлений, изъяснений. Вопрос лишь в том, как далеко он сможет зайти в поисках? Кому-то достаточно иллюзий для жизни, кто-то хочет погрузиться во Тьму. Всё, что возможно в текущих условиях, — это разбросать ключи и указать на дверные скважины. А станете ли Вы раскрывать загадки или заставите это делать других — это вопрос, на который должно ответить во вторую очередь. Прозябать или искать то, что никто не в состоянии осмыслить. И что же лучше: вести пустую жизнь и кануть в небытие после смерти или погибнуть с чувством, что Вы хотя бы попытались что-либо сделать с бескрайним стеллажом дверей?
Василий Фёдорович выбрал первое, Пётр Эрсте — второе. Миссия сына, обвившая его пылающее сердце, заключалась в том, чтобы через игру сподвигнуть ровесников прикоснуться к дверям, узнать, что лежит за пределами комнат. Но будет ложью сказать, что сам он не делал то же самое, однако ему удалось вернуться в рамки, другим — нет. «Безумие» возможно остановить, если заставлять из раза в раз переживать его предпосылки.
Дети шли на обращение во Тьму вовсе не потому, что их принуждали. А из-за того, что теряется у большинства взрослых — любопытства. Россказни остальных — тлен, собственные ощущения — благородное пламя. И уж поверьте, что любое ограничение любознательности приводит лишь к более повышенному интересу. Но неокрепшие умы совершают ошибку — открывают дверь Нечто, что делать, безусловно, категорически запрещено. Впуская Тьму, они теряют идентичность: противоположности начинают ассимилироваться, и их смешение приводит лишь к тому, что слабые, неразвитые стороны, коих в начале жизни большинство, блекнут до той поры, покуда окончательно не исчезнут. И поверьте: нет лекарства, возрождающего и возвращающего прежнюю комнату. Сознание — часть Вас, и она также безвозвратно меняется с течением времени, как и тело. Учение не в том, чтобы отдаваться Тьме, а в том, чтобы использовать Её, обратиться и приказывать.
Как? Так же, как это делал и делает Пётр Эрсте.
Новоприбывшего Человека проводят через несколько этапов (чаще всего этим занимается непосредственно Создатель). Первый из них, и то почему участники носят столь странные фамилии — игра в пиратов и защитников. Одни, как ясно из названия, занимаются поиском клада, вторые, безусловно, защищают и препятствуют. Новичок попадает в группу пиратов. Там он обучается азам: строит плоты, исчерчивает карты, смеётся и шуточно дерётся. Так Человек день за днём, неделя за неделей охотится за кладом. Попадает в плен, сбегает, прячется, договаривается, капитулирует, наступает.
Когда же эта кочевая, уличная жизнь пресыщается, наступает переломный момент. С одной стороны, он до такой степени проникся и привык к местным «приключениям», что выйти из них до конца Человек не в состоянии. С другой — рутина и однообразие. Тогда из подобной ситуации есть три выхода: попытаться покинуть игру навсегда, заставить себя привыкнуть к подобной жизни или перейти на сторону врагов — защитников. Однако, стоит сказать, что редко когда кто-либо выбирает не третий вариант в конечном итоге, по крайней мере, едва ли такие находились среди детей.
Тут же вырастает и ещё одно «но»: для того, чтобы предать бывшие идеалы, Человек обязан убедить защитников в том, что ему это действительно нужно. Впрочем, даже составив безукоризненную речь, сторона противника откажется от него. Только доказав исключительное упорство и стойкость духа, Человек начнёт производить над собой необходимые метаморфозы.
Когда же, наконец, всё прошлое будет окончательно и безвозвратно перечёркнуто, а отчаяние станет граничить с упоением, Человека позовут к защитникам. И первое, что у него спросят — это загадку, ответ на которую определит финальное решение. Загадка о начале выхода за пределы звучит так — «Что живёт однажды, но умирает дважды?» …
Разъярённая толпа стремительно приближалась к белокаменному дому. Они кричали:
— Подайте нам Петра! Сжечь Петю! Где он! Дайте нам его!
Люди стали бить по титановой решётке, окружив пульсирующее строение. Кто-то из толпы, бросая деревянное копьё в окно, крикнул:
— Да подайте нам мальчишку, будьте людьми!
Наконец, под раскаты грома на балкон вышел Василий Фёдорович, потирающий сонные глаза. Только завидев его, толпа зарычала:
— Мальчонку! Отдай нам мальчишку! Мы — закон, мы — правосудие, мы — справедливость.
— Спокойней, граждане! — зевнув, тихо крикнул градоначальник, — говорите, что вам не нравится. Я всё сделаю так… — на этой фразе он до неприличия сильно зевнул, скучающе потянулся, оглянулся то ли с вороватым, то ли с виноватым видом, посмотрел на кровопийц за забором, после пару раз поморгал и во всё горло заверещал:
— Пошли прочь! Никого вы не получите! Прочь! — вопил он на затихшую толпу, заговорчески смотрящую друг на друга.
Вдруг где-то совсем рядом, за холмом, сверкнула молния, а когда толпа протёрла глаза, то градоначальник уже лежал лицом вниз мёртвым. Доподлинно неизвестно ни от чего он погиб, ни от чьих рук: толпы или дома — ведь через секунду на другом балконе высунулась голова виновника торжества столпотворения. Когда же кто-то решался глянуть на место смерти, а быть может, и убийства, он, по какой-то неведомой причине, не находил ни трупа, ни даже крови погибшего.
— Почему Вы желаете мне смерти? Что же я совершил, чтобы впасть Вам в немилость? — спросила голова Петра Эрсте, готовившаяся в любой момент скрыться в глубинах дома. И не зря: через мгновение туда полетел камень, и хотя он не достиг до цели локтей пять или шесть, более никакая часть тела не высовывалась, говорил только дом.
— Ты подменил наших детей! — крикнул кто-то из толпы, вместе с остальными перелезая через острый титановый забор.
— Это неправда! Я дал им лишь ответ на все вопросы! Что совершили они далее, меня ни коим образом не касается! — слышалось из грохочущего дома, подпрыгивающего от произносимых слов, — Вы желаете мне смерти потому, что не можете принять перемены ваших детей и потому, что боитесь прикасаться к разгадке! Вам проще обвинить здравомыслящего первооткрывателя в сумасшествии, чем признаться в собственной неполноценности!
Как много бесцельных кукол должно разложиться, чтобы Вы начали
Вам не изничтожить Тьму, как и не убить Нечто! Но Вам и не удастся искоренить Меня, Созидающего и Творящего! Не уничтожить Бога! Ибо я — Бог, а Вы — группка спящих Богов, рыдающих и измученных.
Бейте! Громите! Устройте побоище! Сожгите основу основ! Если так Вам станет легче. Но помните всегда о том, что живёт за Вашей дверью! Помните и бойтесь, раз уж Вы в состоянии лишь разрушать и беситься! Помните о Нём и слушайте, что Он Вам говорит! — раз так вам проще жить!
Но во век не смейте отвергать и порицать ищущих!
— вот, что говорил Пётр Эрсте, Созидающий и Творящий, Истинный Бог.
Яркий белый свет тухнувшего солнца слепил черноволосую девушку, бессознательно распластавшуюся на помятой траве, поднявшейся после ночного то ли преклонения, то ли страха. Это была, конечно, Анастасия. Она не ошиблась — действительно, ей удалось и «возродиться», и «умереть» после того, как
Воздвигнув остатки стен сознания, Анастасия приоткрыла глаза, сонно и дрожа рассматривая действительность вокруг. Это был всё тот же мятежный и устало-спокойный «Гаргес». По синему давящему небу двигались всё те же стальные облака, будто бы прикрывающие чей-то настойчивый взгляд. Ниже, в их тени, росли кривые деревца, создающие благодаря перипетиям веток образы людей, осуждающе взирающих на существо. Земля, дышащая, где плесневелой сыростью, где мёртвой сухостью, была настолько холодна, будто бы она успела впитать в себя реки крови.
В полной звенящей тишине самопровозглашённый Бог поднялся, растирая горло, где прошёлся нож. Окончательно отряхнувшись и придя в себя, Анастасия, заприметив мужичка, сидящего на скамейке, двинулась к нему.
Мужичок тот оказался никем иным, как Василием Фёдоровичем, бывшим градоначальником, трагически кем-то убитым и загадочным образом исчезнувшим с места преступления. Он имел растрёпанный, немного глуповатый вид, быстро моргал, видимо стараясь скрыть подступавшие слёзы, смотрел себе под ноги и, кажется, что-то напевал. Живой мертвец (хотя такое определение является больше ироническим) даже не заметил подошедшую гостью, не сразу откликнулся на заданный вскользь вопрос: «что у вас произошло?». Тем не менее, когда существо село рядом с градоначальником, тот, будто бы отойдя от забытья, вскочил и принялся кричать:
— Как смеют они так пренебрежительно ко мне относиться? Я воспитал их, помог, и как они мне отплатили? Свергли! Нет уж, я буду писать в высшие инстанции, непременно! Пускай сюда приедут все, кто только может, о революции, беспределе нужно и должно кричать! Это ведь не согласовано с руководством! С бюрократическим, религиозным, консервативным, демократичным, республиканским, либеральным, судебным отделом! Заграничные партнёры не высказали своё мнение, а без них возможно ли что-то решить?!
Отрицание, бурей вспыхнувшее в остатках замкнутого сознания градоначальника, так сильно обострило внутренние убеждения, что породило несметное количество противоречий, с которыми он, безусловно, никак не мог справиться. Потому ему лишь оставалось метаться и кричать, обращаясь ко всем и ни к кому, словом, к приказывающему существу за дверью. Анастасия слушала дальше:
— Теперь же они заявляют: как же! нужно
Василий Фёдорович прекратил говорить, упав от отсутствия сил в траву и начав горько-горько плакать. Так рыдает всякий, кто, потеряв всё, что было, начинает судорожно искать ответы на разразившуюся беспокойную пропасть, да так и валится в неё, не найдя должной опоры.
Свидетельница полного душевного опустошения подошла к пропащему и, смотря тому прямо в глаза, сказала:
— Я помогу вам. Где теперь новая власть? И многие ли из тех людей
Василий Фёдорович вскочил, хотя давно перешёл предел своих физических сил, будто бы отойдя ото сна, он начал быстро-быстро говорить, проглатывая части фраз:
— Конечно, нам надо бы дождаться армии! Однако, конечно, с союзником проще! Что вы хотите по завершении?
— Многие из тех людей
— Могу выдать вам охрану! Она-то понадобится! Хотя знаете, ладно, так уж и быть, устрою вас в бумажную канцелярию! — не слыша вопросов, хрипло кричал Василий Фёдорович.
Анастасия подхватила того под руку и заставила идти в нужном направлении.
И вот пара подошла к девятиэтажному строению (самому высокому в «Гаргесе»). На карнизе того здания чёрными буквами на чистом потемневшем золоте была высечена фраза: «Третьего не дано». Гоферовые двери никем не были охраняемы, и существо с бывшим градоначальником вошли. Внутри было пусто. Слышался только сильный басовитый голос, произносивший громко вслух речь:
— Человек всю свою жизнь живёт в оковах противоречий, — говорил низенький старик, вырядившийся в серый костюм и жёлтую соломенную шляпу. К паре он стоял спиной и, по всей видимости, своей фигурой кого-то загораживал, — однако вместо того, чтобы использовать противоречия, как огромный молот для стеклянных стен, он бьёт им собственное тело! Ты разбил себя и теперь никак не можешь собрать воедино. Что же, ты даже не в состоянии бежать, как прежде, не в силах поднять уздечку внутренних столкновений. Ты, быть может, спросишь меня, что делать? И я отвечу тебе, что восстать аки феникс из пепла возможно, но для этого придётся проделать невероятную по тяжести работу. Оглянись! Вокруг тебя Тьма, а свет души вот-вот погаснет, и ты останешься совсем один. Вспомни прошлое: да, теперь уже ты, потерянный агнец, принял всё за чистую монету, но разве мир устроен так, как тебе кажется? Разве всё настолько просто или сложно? Разве твоя внутренняя модель должна строиться на аксиомах? Вспомни загадку, ответ на которую ты открыл для себя внезапно: «что живёт однажды, но умирает дважды» — возможно, допусти это, агнец, ты ошибся. Что же будет, если ты начнёшь отрицать ответ? Да, взгляни, он ведь тоже верный!
Ты живёшь во Тьме, но подумай — проотрицай — ведь это неправда! Ты запер в комнате глупца! Посмейся над ним и коль уж тебе захочется, то ты сможешь обмануть его и вернуться назад. Тьма, Бездна — смешно! Тебе должно быть искренне весело, когда кто-то говорит, что он единственно прав! Посмейся, ввергни его в пучину противоречий, и ты увидишь, как он откажется от собственных слов! Глупцы те, кто остаются жить в комнате, но глупцы и те, кто живут за её пределами! «Но ведь третьего не дано» — возможно скажешь ты и будешь не прав. Дураки и шуты те, кто стараются находиться посередине — между Тьмой и комнатой. Идиоты те, кто называет себя Богом! Ровно так же глупцы те, кто называет себя Человеком.
Да, огонь в твоём сердце тухнет, но приглядись внимательнее, что приходит на его место — это волна — урок, который я несу тебе, и ты был бы невеждой, если бы стал меня слушать, как сейчас, но остался бы и невежей, если бы заткнул уши.
Урок мой — отрицание. Отрицай всё, в чём ты испытываешь сомнения. Отрицай своё отрицание. И отрицай и этот постулат. Истина, ложь — антиподы, но разве жизнь такова? Не пытайся разобраться в себе, проотрицай и себя самого. Вот загадка и разгадка жизни. Твои слёзы и скорбь — ничто. Нечто — ничто. Но прав ли я? Ответь на этот вопрос себе самостоятельно.
Низенький старичок повернулся в сторону подошедшей пары, снял соломенную шляпу, поприветствовав. Своей тощенькой фигурой он загораживал ребёнка, попавшего в лапы Тьмы. Мальчик двенадцати лет отроду смотрел в пол ничего не выражающими потухшими глазами. Конечно, оставалось загадкой, дошли ли слова старичка до его восприятия. Как бы то ни было, он продолжал не двигаться. Однако, как только Анастасия подошла к нему, ребёнок вдруг встрепенулся и начал следить за каждым её действием. Мимо внимания старичка это не прошло:
— Нечто? Приятно познакомиться, — протянул тот свою сухую старческую руку существу, однако Анастасия не пошевелилась, смотря в глаза мальчишке.
— Мы, — прокашлялся Василий Фёдорович, — пришли увидеть нынешнего градоначальника. Где он?
— По какой причине? — осведомился старичок.
— Свергнуть, конечно! — не моргнув и глазом, отрапортовал бывший градоначальник.
— О, — отмахнулся старичок, поправляя соломенную шляпу, съехавшую набок (она была больше положенного размера), — не беспокойтесь! Что вы, что вы! Международное сообщество уже одобрило нового градоначальника! Вот бумага, — старичок протянул белёсый документ Василию Фёдоровичу. Тот принялся внимательно, впрочем, читая так быстро, что пропускал целые абзацы, изучать постановление. И по мере того, как глаза его выпучивались всё больше и больше, становилось понятно, что бумага имела большой вес на политических игрищах, — да, не беспокойтесь так! — пусто улыбнулся старичок, — ничего ровным счётом не поменялось! Наоборот — стало только хуже! Теперь нет никакой «крыши», вместо неё честная монополия. Очевидно, из-за образовавшейся демографической ямы — вы как минимум, Василий Фёдорович, куда-то пропали — повысили допустимо рабочий возраст, теперь будем уходить на пенсию после восьмидесяти, но вы не переживайте особенно сильно! Всё на пользу старикам, взгляните на меня, я счастлив! Радуйтесь и вы!..
Впрочем, старичок, собиравшийся ещё что-то сказать мертвенно-бледному Василию Фёдоровичу, вдруг осёкся. И не просто так — через мгновение мальчик вскочил со скамьи, где прежде сидел, и с нечеловеческой силой полетел на Анастасию, крича: «лгу-у-унья!». Существо быстро хлопнуло в ладоши, и мальчишка в мгновение ока упал навзничь на холодный мрамор.
— Что же вы это? — через секунду после спросил исподлобья старичок, — торопитесь и убираете
— А вы? Всё так же продолжите наблюдать? — спросила Анастасия, чуть подрагивая.
— Моя роль ещё недоиграна. Я приду к Вам, когда солнце для Вас вновь погаснет. Теперь же прощайте.
«Мир изменился навсегда,
Убери книги из жизни –
В людях исчезнет на века
И добро, и зло — нет укоризны!
Алый рассвет не разгорится,
Потухнет солнце и тогда:
В Бездне проснётся — застучится,
Оно ждало как никогда…
Комнатный свет красным
Заполнится — начнёте вопить.
Тьмы тишина гамом
Повалит — возжелаете убить.
Что же? Всё отрицаете?
Бросьте праздность — взгляните:
Нет души — засыпаете,
Сна нет — вперёд — бегите!», — плакал мир и мирозданье, рыдал и Истинный, и Ложный Бог, но и волны чувств сошли на нет — коль нет книг, то нет и смысла как скорбеть, так и чего-либо желать.
Василий Фёдорович, поморгав пару раз, начал что-то мычать, упал на четвереньки и бросился галопом прочь. Мальчик, валяющийся на мраморном полу, поднялся, усевшись на ноги, поморгал да зевнул, посмотрел на Анастасию и сказал ей:
— Отринул я от себя книги, когда остался совсем один во Тьме, и мне теперь ясно, чего ты пытаешься добиться. Но разве это справедливо, о Нечто? Это честно?
Анастасия наклонилась к нему и тихо-тихо прошептала тому на ухо:
— Где Пётр Эрсте? Где ваш вожак?
— Прошу не нужно, — захныкал мальчишка, глупея на глазах: расширились зрачки, растрепались вдруг волосы, неестественная бледность залилась краской, а взгляд стал заискивающим и сонно-равнодушным, — там, где всё началось, — прошептал он, плача и улыбаясь одновременно, — в лесу, у Бездонного Озера, — пролепетал мальчишка из последних сил, теряя силы на сложную осмысленную речь.
— Привет! — крикнул он у уха существа, задорно вставая и бесцельно рассматривая мраморные колонны.
Анастасия поднялась. Нужно было торопиться, чтобы отыскать Бездонное Озеро до того, как все жители города не превратятся в человеческих «животных». Направляясь к выходу из девятиэтажного здания, в дверях она столкнулась с парой людей: бывшим и нынешним градоначальником. Они мило беседовали, их диалог, случайно услышанный существом, звучал так:
— Да нет, ты не понял! Они это всё, понял?
— Да, понял, понял, — пролепетал Василий Фёдорович, видимо всецело принявший новую власть и теперь приспособлявшийся под неё, — Они круто там всё, да?
— Да-да, круто-круто, понял? Они там всё.
И оба искренне рассмеялись до слёз, бесцельно куда-то идя. Поздоровались с мальчишкой, окончательно обрётшим жизненные силы. И трио вместе, произнося бессмысленный набор ровным счётом ничего не значащих фраз, принялись ждать лифта у одной из стен, игнорируя табличку «не работает», висящую там по меньшей мере года два.
Мир снаружи тоже изменился. Во-первых, золотая надпись «третьего не дано», превратилась в лаконичное «не» — простое и понятное. Во-вторых, на улицах вывалило население: были те, кто ползал на четвереньках, пытаясь проглотить траву, те, кто во всё горло кричал: «Всё! Где? Там!», те, наконец, кто, ревя и улюлюкая, колотил других по известным только ему причинам. В-третьих, обновилась природа: солнце будто бы застыло на месте, ознаменуя эпоху вечной праздности; ветер весело приплясывал, немного пританцовывая и пуская иных в пляс; трава, так и не определившись боится она или преклоняется, встала по стойке ровно, ни на что не реагируя.
— Желаю я научить вас принятию, — говорила Анастасия, вышагивая между безликих и деградирующих, — есть вещи в мире, кои должно принять, которые являются истинами в последней инстанции. Вы не сможете отринуть от себя правила комнаты и Тьмы, ибо так устроено мирозданье. Вы не сможете отказаться от Нечто, ибо тогда следует перестать мыслить вообще. Вы не сможете закрыть окно иллюзий, ибо тогда всегда будете в него смотреть, а это неотличимо от того, чтобы в нём жить. Вы не сможете сбежать от осознания, ибо оно приходит в жизни каждого.
Поэтому учу я вас принятию. Как долго будете вы отрицать отрицаемое, чтобы, наконец, понять, что перед вами истина. Ваша жизнь, пускай и может быть вечной, ограничена пределом рассуждений. Нельзя мыслить вечно, оттого научитесь принимать. Едва ли самые безумные из всех самых безумных только отрицают!
Но учитесь и принимать свои внутренние противоречия! Не боритесь с разъедающим чувством, а примите. Не игнорируйте, примите. Порадуйтесь принятию, порадуйтесь противоречию!
На всех же прочих, кто борется с собой иль принимает чужие суждения, не осознав их, смотрите с высока. Они не умеют принимать, а потому жизнь их скупа и скучна, взгляните: вся их жизнь состоит из самокопания и самоистязания!
Существо вышло к указателю. На единственной оставшейся в целости табличке было некоей красной жидкостью высечено: «Падшие Боги». Не раздумывая ни секунды, Анастасия пошла в том направлении, к густому лесу.
«Кто такие «Падшие Боги», — может спросить непонимающий читатель. На что может получить недоумённый взгляд (ибо вы прекрасно знаете их, а быть может, сами причисляетесь к ним) и ответ: «Падшие Боги» — это люди и нелюди, словом, существа, отбросившие не только выход за пределы, но и Созидание, и Творение. Уничтожив в себе Божественность, они пали и боле не могут собрать себя обратно вновь. Осколками былого величия существа всё время пытаются себя оправдать и утешить, но, поверьте, лишь больше себя ломают и разрушают. Не вернутся они к прошлым традициям — теперь ими владеет страх. Не в состоянии «Падшие Боги» ни принять противоречия, ни проотрицать их. Так и живут с топором в голове в надежде, что кто-то или что-то вырвет его, или что он упадёт им под ноги сам собой. Существование их бессмысленно, а жизнь грустна, паутина сковывает их сердца — и вам не удастся её сорвать, ведь они сами ткут и душат ею себя. «Падших Богов» не спасёт случай, никто не в силах будет собрать их воедино. Взгляните: их дверь раскрыта настежь, да только она, иллюзорная, и осталась — повсюду Тьма и отравленный воздух!
Одним, и только одним, они способны помочь Истинным и Ложным Богам — советом. Но вкушайте его с великой осторожностью, ибо речи их полны подавляющего яда. Помните важнейшую вещь: никогда не слушайте и не принимайте слова о «счастье» и «правильности» — ложь эта жгуча и болезненна. Однако, только вы, в отличии от них, способны принять её и взметнуться выше, к небесам и краю вселенной.
Густой лес заслонил весь солнечный свет, погрузив Анастасию в холодную тьму. Всё здесь было до того иначе, что казалось, будто бы влияние существа не распространялось на здешние земли. Впрочем, эти места не менялись с тех самых пор, когда туда упал очередной «Падший Бог».
Блуждания по нехоженым тропам увенчались успехом — показалась небольшая полянка. На ней сидели два человека: мужчина и женщина — они глядели друг на друга, не обращая внимание ни на что другое. От того внешность их увядала с каждым днём, а видя это, их сердца всякий раз вздрагивали и готовились вот-вот остановиться. Влюблённые эти пали отнюдь не потому, что просто встретились, а потому, что вздыхали по душам (жизням!) друг друга. Желали они поменяться телами только лишь из-за того, что считали существование другого лучше своего собственного. Но коль уж Ложный Бог не смог услышать их мольбы, они, бросив старание не столько переплюнуть, сколько прожить за иного, принялись бесцельно смотреть и представлять, представлять и фантазировать. Не желают влюблённые что-либо делать, ибо боятся, что их драгоценность сможет пострадать или исчезнуть. Бессмысленно добиваться от них ответа, ведь чтобы ответить кому-то, им нужно смотреть в глаза, в глубину души. Но молчат они между собой — слова давно иссякли, а язык отсох. Ждать перемен от этих влюблённых тоже глупо — умрут они в один миг, а коль это будет не так, то другой непременно убьёт себя, не в силах будет пережить столь сильный душевный удар. «Разве можно существовать не чужой жизнью?», — быть может, думают они, если ещё не разучились этого делать. Не пытайтесь их спасти или помочь — возможно, вы станете их следующей жертвой, а хуже этого — только забвение и сон в удобном кресле комнаты.
Оставив влюблённых, существо стало пробираться сквозь заросли дальше. Вскоре Анастасия заприметила движение — кто-то прятался в кустах. Она подошла, а скорее даже подкралась к незнакомцу, потому как тот, заприметив шевеление позади себя, приложил палец к губам и зашипел. Встав рядом с бледным мужчиной, существо посмотрело туда же, куда и он: на большое поле с людьми.
— Смотрите, смотрите! — с азартом прошипел он, тыча пальцем в группку людей, по всей видимости, о чём-то говоривших, — ай, чёрт! — раздосадовано ударил он себя кулаком, — но почти-почти, заметьте. Вот ещё бы чуть-чуть и… ну ничего, в другой раз…
— Почему вы прячетесь здесь, а не говорите с этими людьми?
— Как можно! — изумился бледный мужчина, — я наблюдатель. Мне положено смотреть, а не участвовать.
— Кем же положено заниматься столь бесполезным действом?
Бледный мужчина не нашёл нужных слов и равнодушно отмахнулся от существа. Едва ли «Падшие Боги» помнят причину своего безрассудного бездействия. Череда бессмысленных одинаковых дней убивает в них всякую память и всякий самоанализ.
Многие, как этот незнакомец, так и проживают остатки своего существования, довольствуясь не одной жизнью, а многими сразу. Не способны они полюбить в себе противоречия, а потому пытаются, хотя и не все, найти свой идеал в других. Одни из них всячески стараются подражать кумиру, иные — наблюдают только потому, что больше в их жизнях ровным счётом ничего не происходит.
В последний раз глянув на бледного мужчину с горящими глазами (но с потухшем сердцем), существо вышло из кустов в поле. Никто не обратил на этот факт внимания: ни бледный мужчина, маскировка которого вдруг оказалась открытой, ни разрозненная толпа.
— «Падшие Боги»! — обратилось существо к людям и нелюдям, — услышьте меня! Требуется мне сейчас ваше знание, чтобы путь-дорогу сыскать! Откликнетесь же на мой призыв!
Лишний раз повторять не пришлось: все и так внимали.
— «Падшие», разочарованные и разочаровавшие! Люди и нелюди! Должна я Петра Эрсте найти, вы, безликие и величавые, помогите мне, прошу! Сказали мне, что он там, где простирается Бездонное Озеро, так скажите мне, не ведающей, где находится то место!
Толпа, довольная прежде всего подхалимством, принялась совещаться. Наконец, один молодой человек, рассматривающий собственный лик в зеркало, крикнул:
— Нет его давно! Бездонное Озеро пересохло! — засмеялся он от собственной шутки, однако никто не вторил ему в ответ, разве только не учитывать его личное зазеркалье.
— Тогда ответьте мне, где лежат руины его былой славы? — не унималась Анастасия.
Толпа зашипела: неприятны им слова напоминания, ведь не для того так долго они бежали от Созидания и Творения, чтобы в секунду очутиться у пьедестала брошенного трона.
— Кто ты, не ведающая? — спросила женщина, ломающая всякие ветки и палки, попадавшиеся ей под ногами, — зачем тебе этот бездельник?
— Лишь за тем, чтобы непременно его спасти!
Вновь зашипела толпа. Не любят они, когда кто-то делает что-то для другого.
— Вот, значит, как заговорила ты! Не станем помогать тебе мы!
— Как же! Измените себе? Разве можно человеку совет честной не дать? — неискренне изумилась Анастасия, пристально рассматривая толпу. Те, кто смотрел на неё, потупили головы вниз, вновь начав шептаться.
— Противоречива ты! — заговорил один мужчина, непременно поправляющий собственный смокинг, — не место тебе среди нас. Отправляйся на север, прочь от здешних мест, а как выйдешь, поверни на запад и попадёшь куда надо!
Толпа пошепталась, тихо-тихо посмеялась да закивала головами в знак согласия. Врут «Падшие Боги», им всё для потехи, ибо любят они понаблюдать за чужими неуспехами. А раз так, то стоит, в таком случае, сделать всё, как эти существа говорят, но наоборот. Пойти на юг, а после на восток. Словом, не мешкая, Анастасия отправилась этим путём, под общий хохот и крики: «не туда!».
«Какой ключ лежит
За пределом сознанья?
Где тот путь, лимит?
Надо ли?
Должно ли?
И коль лестен ответ,
То чей там высечен завет?
Долго ли Бог иль Человек
Сможет вглубь идти?
Бездна ведь спрячет навек –
Нечто срежет дух — не ползти», — говорил Пётр Эрсте, сидя на берегу Бездонного Озера.
Были у этого юноши, собравшего подле себя несколько ребят, сохранивших кое-как остатки сознания, цепляясь, по всей видимости, за Созидание и Творение друг друга, некоторые особенные планы на всю сложившуюся ситуацию. Во-первых, он не просто догадывался, а знал, что есть кто-то или что-то, меняющее всё вокруг по мановению руки. Во-вторых, Пётр Эрсте понимал, что этот кто-то или что-то прибудет по его душу, ведь прежде только он мог и менял мирозданье вокруг. Следовательно, было бы крайне неверно не начать что-либо делать.
Сперва был созван круг единомышленников, как среди пиратов, так и защитников (несмотря на то, что первые достаточно скоро покинули ряды и из-за недееспособности, и из-за скуки и непонимания). Далее процессия отправилась к Бездонному Озеру, ибо оно, даже пересохнув, продолжало иметь некоторые «магические» свойства: в частности, там по неведомым причинам пробуждалась противоположность, Нечто (хотя, однако, стоит признать, что это не более, чем вымысел, потому как руины древней подозёрной цивилизации влияли на всех по-разному. Тем не менее, как всякий заклятый атеист не может отказаться от веры во что-либо, так и Пётр Эрсте не мог отбросить суеверие). Там же, на гальке, выстроили укрепления (сложили несколько брёвен друг на друга) и принялись ждать неведомо что. Разведчики, которых в начале отправляли пачками, не возвращались, запасов пищи, как и воды не осталось вовсе. От этого немногие глупцы злились, заражая остальных протестными идеями.
Однако вся эта, безусловно, прискорбная, и даже плачевная, ситуация нисколько не заботила вожака. Он стоял во Тьме и вдыхал холодный воздух познанья — словом, ждал. И дождался: чума, наконец, добралась до его убежища, что очень порадовало его, ибо план, таённый с первого выхода за пределы комнаты, мог стать явью.
Анастасия не пряталась, в этом не было нужды: никто ей не препятствовал и не пытался мешать. Все только смотрели, как она приближалась к Петру Эрсте, вставшему для приветствия да молчали.
— Мы, поверьте, ждали Вас, — располагающе-благоговейно улыбнулся вожак, — но постойте-постойте, перед тем как сделать то, за чем Вы прибыли сюда, — Анастасия покорно остановилась, в шагах трёх-четырёх. — выслушайте мою теорию, прошу.
Безусловно, Вы так же, как и все мы здесь ответили на начальный вопрос, вышли за пределы комнаты. Не ошибусь, если скажу, что Вы, как и я сейчас, находитесь во Тьме, Нечто. Но задавались ли Вы вопросом о том, что лежит за пределами пределов? Быть может, именно там находится не один ответ на все вопросы, а по миллиону ответов на один вопрос? Быть может, там всё истинно, а мы лишь довольствуемся сладкой ложью? Быть может, мы всё ещё спим?
Но знаю, что Вы скажете, наверное: «как можно! Туда ходить не нужно!». Да, многие гибли, заходя всё глубже во Тьму. Безусловно, душит и убивает Нечто. Там его владения, стихия. Но разве кто-то пробовал с Нечто объединиться? Ведь вместе сподручней, не так ли? Иначе зачем нужны ключи, коль нет дверей от них?
Мы с Вами двинемся дальше. Туда, куда не заглядывал ни один Человек и ни один Бог! — Пётр Эрсте стал подходить ближе к Анастасии, та не шевелилась, знала, что собирается он сделать, однако ж не смела и мысли допустить о сопротивлении, — Земли те, мне думается, откроют всё новое, вечное и бесконечное! Столько всего нужно сделать! Ну-с? Право, чего ждать? — восторженно, с быстро бьющимся сердцем проговорил он и, серпообразный нож достав, одним движеньем убил Анастасию, перерезав ей горло.
Солнце погасло. А мужичок в соломенной шляпе был тут как тут. Смотрел, улыбался, торжествовал.
«Погасло солнце –
Погибло сознанье,
Померкло лонце –
Восстало изгнанье.
Мирозданью конец –
«Гаргес» горит!
В одиночестве малец –
Голод морит…
Засияли изломы,
Не огнём правосудия
Зажглись аксиомы –
Разногласие сутия!
Погибнуть –
Сгореть.
Воздвигнуть –
Мереть.
Только глаза не закрывай,
Знаешь — что случится.
Грань осознанья не зарывай,
Помни — нужно грузиться», — раздавался во Тьме голос одинокий враспев.
Пётр Эрсте погиб. Он не смог зайти глубже во Тьму, постигнуть предел пределов. Напротив, открыв дверь Нечто и никого по ту сторону не обнаружив, он оказался не в желанной и привычной Бездне, а в той же комнате, зеркальной его собственной. Но стоило ему только более пристально оглядеться, как на третьем стуке погибающего сердца, дверь захлопнулась. «Обманули!», — пронеслось у него в голове, — «Обман! Всюду ложь! Всё ложь!». От монстрючей паники Пётр Эрсте стал биться и стучать в навеки закрытую дверь. «Пустите! Пустите меня!», — кричал он, но тщетно — больше не было существа, способного открыть тому путь к осознанию. Тогда, тяжело дышащий агнец, бросился к окну, но и ставни, и стекло как будто окаменели и застыли — больше не смогут они открыться, хозяин тех мест убит, а значит, и мир его разрушен и забыт. Не могло спасти и удобное кресло — не было его в комнате. Да и не могло оно помочь, некому было шептать сказки и, шепча, подсказывать.
Конец мирозданью! Конец «Гаргесу»! Конец Петру Эрсте! Конец Созидающему и Творящему! Конец Созиданию и Творению! Но начало вечному безумному одиночеству.
Большие амбиции, жажда и стремление к бессмертию — то, что навеки оставит вас одного. Останется лишь выдумать погибшее и почтившее Нечто. Но даже так оно будет только скалиться и пугать.
Забвение! Вечное, бескрайнее забвение — вот что ждёт каждого, кто придаст анафеме своё Нечто.
Теперь, поверьте, он ниже даже «Падших Богов»! Он ниже всех тех, кто никогда не Созидал и не Творил!
«Страх, горесть, скорбь,
«Спасите!», — крикнешь.
Смех, грусть, груз — топь,
«Бегите…», — кликнешь…
Давка одиночества
Сводит с ума,
Данное пророчество
Разит луна.
Беги,
Беги!
БЕГИ!
Но некуда бежать,
Границы размылись –
Уж поздно горевать –
Путы завились!
Не сбежать,
Не сбежать,
Не сбежать!
Даже смерть глядит
Теперь не равнодушно,
Она не простодушна,
В муки Петра рядит», — крутились мысли беспорядочно. Безумия лик смотрел на Петра Эрсте, улыбаясь и торжествуя.
Что же остаётся усопшему сознанию? Неужто только лишь погибнуть? В этом удел уставшего сознания, попытавшегося объять необъятное? Ведь если спасения всё же нет, то отчего люди так стараются туда попасть? Алчность? Жадность? Разве Нечто им нашептало об алмазных берегах и золотых приисках? Но есть вопрос гораздо более важный, чем все прочие: почему в желанной Бездне находится та же комната, что и та, от который так многие бегут? Но и такой вопрос будет некорректным. Гораздо важнее спросить: а та же ли эта комната? Да, быть может, с первого взгляда она выглядит так же (за исключением отсутствия всех иных выходов, кроме двери). Но приглядись: ведь это апартаменты Нечто. Так разве ты не можешь приказать самому себе и открыть треклятую дверь?
Даже у «Безумия» есть предел. Что взрастёт на выжженом поле сознания? Ответь себе на этот вопрос, и ты заметишь, наконец, всё поймёшь. Ухмыльнёшься — толкнёшь несуществующие стены. И даже Бездна вдруг расцветёт. Погасшее солнце встрепенётся, как в лучшие годы твоего величия, и прогреет холодную Тьму.
Ты (верь мне и смейся надо мной!) станешь не контролировать хаос, а будешь им. Все вопросы потускнеют, ослабнут и примкнут к тебе, как к величайшему из всех величайших властителей. Но тебе останется лишь рассмеяться и им в лицо!
Да, однажды ты уничтожил (да и потерял) всё, чем дорожил. Но так не будет вечно: однажды ты невольно перейдёшь на другой берег, а заметив это, зевнёшь и пожмёшь плечами. Равнодушие — порок? Нет, равнодушие — это следствие великого Побоища, запах горелой травы. Равнодушие — основа. Равнодушие — инструмент. Орудие, которое будет ранить и тебя, и других. Но не нужно надевать маски. Будь равнодушен к маскам. Будь равнодушен к самым равнодушным людям, и ты увидишь — они всё то время всем лгали! Посмейся над их нелепостью и иди дальше — куда? На край мира, вот ответ. В этом смысл жизни — не в конечной цели, но и не в пути. Смысл жизни лежит в уничтожении, Созидании и Творении. Коль уж случилось так, что глубины сознания неотличимы от Тьмы, то разве это не повод открыть все двери и пойти навстречу Божественному?
В том лишь вопрос: убили люди сознание по ошибке (своей или чужой) или сотворили это специально. Но даже так: разве стоит уподобляться «Падшим Богам»? Человек, нет, Нечто, выше всего этого. Он управляет людьми даже тогда, когда они затыкают уши и кричат.
И теперь ты в тупике, загнан в угол, всеми обманут. «Выхода нет!», — шепчешь сам себе. Но мысль та неверна. «Пора
Но прав ли я? Или всё блуждаю во Тьме? Может, думаешь ты, я даю тебе одни аксиомы, которые отринуты тобой лишь благодаря невозмутимости? Но разве я учу тебя приспособиться к комнате? Ты — не Человек. Ты — не Бог. Да взгляни, наконец, ты ведь так близок к осознанию! Ты можешь быть ближе всякого, кто считал, что вышел за пределы пределов, на деле так и не встав со своего места!
Ох, Игра была так беспощадна! Сколько детей думали, что Нечто существует! Они так наивно приняли чужое наставление, что приняли выход за пределы, как веру. И теперь ребятишки молятся, кланяются в ноги тем, кто прошёл через всё самостоятельно. Да неужто вам нужна помощь в том, чтобы покинуть комнату? Игра и не была создана ради скорого блага. Лицемерие, ненависть, равнодушие, смех вы заметите позднее. А заметив, присоединитесь к ним, но лишь для того, чтобы отразить все свои грехи на них. Будет ли это правильно, верно? Но это неправильный, неверный вопрос. Любой праведник живёт грешнее, чем «обычный» Человек.
Не плыви по течению, управляй течением так, как тебе захочется. Не будь частью Игры, а управляй Игрой и через
«Что с «Гаргесом», — поинтересуется, быть может, неловко читатель. Что ж, поведать, что происходит после Игры отнюдь не трудно, а даже и более чем полезно.
«Гаргес», как и предполагалось, горел. Пылало всё: трава, деревья, руины, небо, солнце, люди. Никто не в силах был спастись. Даже старичок в жёлтой соломенной шляпе не смог отбросить конец.
— Солнце погасло и родилось вновь, значит, скоро придёт волна очищенья, — преспокойно говорил Ложный Бог, отдаваясь кончине и радуясь перерождению.
— Не всё, не всё, — смеялся Василий Фёдорович, поглощаемый пламенем.
— Предатель! Предатель! Предатель! — кричали пираты. — Спаситель! Спаситель! Спаситель! — вторили тем полицейские. Но и тем, и тем суждено было погибнуть. Таков закон. Таково желание
— Да как же! — негодующе пели «Падшие Боги» в надежде спастись, — ну, что же… — произнёс последний из них, наблюдая в отражении догорающий труп.
— Пора! Пора! Пора! — гремело мирозданье, дрожа в предсмертной агонии.
Кажется, в тот мир сквозь Бездну приехала новая жёлтая электричка. Но, не доехав до города, сдавилась вдруг, разорвалась, была отброшена — ненужный, лишний рудимент.
Вот, что должно происходить после Игры. Не апатия — высшая форма перерождения. Пожар, пламя которого должно расплавить всё и даже (и тем более) тебя. Ты начал совмещать несовместимое троемирие, но теперь пришло то время, чтобы сжечь получившуюся мумию. Уничтожить,
Нечто — не Человек. Нечто — не Бог. Нечто — это отрицание тебя. Ты слушал Нечто, потому что не желал думать, что те решения, рождающиеся в твоей голове, принадлежат тебе. Но ты убил Нечто. Но не Нечто погибло. Взгляни, наконец, в последний раз: Ты и есть Нечто!
Ты — Нечто. Ты — не Человек. Ты — не Бог. Ты — Нечто.
Ты прошёл длинный путь. Через противоречия к звёздам! Но космос тот окажется ничем. Одно важно: Ты — Нечто.
Нечто —
«Явилось Нечто,
Отворило двери –
Волне обречно
Опрокинуть мерки.
Обновится пепел,
Случалось это…
Постоянно слепы,
Не зрим кометы!
Конца нет — гнаться!
Не думай — рваться!
Замерцает солнце –
Не столь важно — морьте!
Но помни: Бездна сколь угодно долго продолжит ждать. В этом сияние жизни — свет».
Пришло волнительное время —
Но всё в сей книге и ложь, и правда. Нечто теперь уж пришло. Но это не значит, что всё будет хорошо. Явилось Нечто — погасло солнце, но мёртв тот, кто мог спасти.
Помни: вот излом всех противоречий. Вот грань, которую должно перейти, сжечь, отбросить.
Ты такой же, как все, и в этом твоя уникальность.
Надеюсь, ты испытываешь высший диссонанс, ибо только таков смысл и идея всей книги! Но не верь мне! Не верь и себе! Совмести себя и Нечто, коль уж ты это до сих пор не совершил, и тебе откроется Истинно-Ложная правда.
Явилось Нечто — новый порядок. Всё и также, и совершенно иначе. Теперь ты не стремишься выйти за пределы, ведь умер старый ты, а Нечто заняло твоё место и теперь руководит. Но ты не станешь сопротивляться, ведь ты и есть Нечто.
Явилось Нечто — исчезла Тьма.
Явилось Нечто — погиб Человек.
Явилось Нечто — погибли все Боги.
Явилось Нечто — явилось Безумие.