Тихон боялся. С самого детства он всматривался в окружающее с пристальностью, с какою глядит в него аквалангист, охваченный дикой и самовластной морской стихией. Будто стоит он в тяжких железных доспехах на дне океана, и вся жизнь его сведена к тонкости трубки, подающей воздух извне, с поверхности. А он смотрит через треснувшее стекло в шлеме, храбрится, но где-то в непроглядности его сердца уже таится ужас.

Жизнь Тихона тоже сжималась крепко, сводя все стремления и взаимосвязи к настроению отца — Петра Бурнашева, мужика справедливого и доброго где-то в тайниках сибирской его души. Но сурового и твёрдого до того, что об ту твёрдость билось всё, к чему он прикасался, и что прикасалось к нему.

Тайга любила Петра и часто вознаграждала хорошей пушниной. Хотя, иной раз, он бывал благодарен и за сохраненную жизнь. В такие дни, пройдя вдоль линии смерти и вернувшись хоть бы и с пустыми руками, но живой, он менялся в лице: на широких его скулах оживали морщинки и темные глаза светились жизнью. Он будто просыпался, брался за сына, за скудный быт: чистил избёнку, ладил ставни, рассказывал о своем детстве, улыбался.

— Чуть с мамкой твоей не увидался, — вздыхал он сыну.

Но день ото дня огонек в нём угасал. Он умолкал, строжился, его по-звериному жилистые плечи подавались вперёд, а спина снова сутулилась. И он опять уходил в тайгу глазами глядя под ноги, а слухом взирая вокруг.

Умирал отец в Троицын день. Даже высказал напутствие, прохрипев на выдохе:

— Всё. Уже. Не оборачивайся назад, а то умрёшь, — глянул напоследок, не крутя головой, а только жутковато косясь глазами. — Ну, давай тут, сынок.

И охладел взглядом, а глаза его будто из воды остыли до льда. Но лицо при том, освободившись от хватки изшедшей души, в расслаблении нервов обрело отпечаток той самой души. Так и похоронили улыбающимся.

Но тогда Тихон испугался, спиной чуя что-то страшное позади, не удержался, обернулся, но… Там ничего не было, только стена из бревен, когда-то давно грубо отёсанных отцовским топором.

Тихон немало потом вспоминал этот миг, когда отец умер с тем же твердым молчанием, с каким уходил на охоту. Уходил и никогда после себя не оставлял заданий или наказов. Вообще ничего не оставлял. Будто, где бы ни был, не хотел пустить и малого корня, а всюду скользил по земле, как по льду, не останавливаясь ни умом, ни сердцем. И торопился вперед, вперед, пока не дошел до самого конца будущего.

Жил ли отец, Тихон не знал. Но точно видел, что умер, потому как сам вырыл для него могилу.

И с той поры двадцатилетний Тихон рухнул на то самое дно самовластного океана: дальше уж пришлось жить в одиночку в самом прямом смысле. И даже без трубочки, подающей воздух.

Сквозь тревогу, накатывающую и захлестывающую волнами и обрызгивающую щёки солёными водами слёз, Тихон решился отправиться в свой путь: начать жить свою жизнь. То есть, дышать через трубочку собственных идей.

Но что делать дальше в буквальном смысле, он не знал. И подолгу бывая в тайге, расставив капканы и слушая ночную темноту в таёжной времянке, он напряженно всматривался в себя. Пока не понял, что ничего не хочет. Не знает, чего хотеть.

Отец всегда мечтал вернуться домой, туда, где был счастлив. Но что-то не пускало его, и он, борясь со своими желаниями, только всё дальше забредал в тайгу. Поэтому начать Тихон решил с отцовской мечты, потому как своей не имелось. И, бросив избенку, преодолевая боязнь, он ушёл в город. В Томск.

В Томске Тихон растерялся сильнее, чем ожидал. Большой город — взрыв звуков, грохот и многоголосье человеческой болтовни, называемой здесь общением. И мысли о возвращении стайками рыбок клубились вокруг его ума, погружённого в стихию жизни. Он подавленно утих, погрузился во внутреннее и бродил по городу до того угрюмо, что пугал прохожих. Непривычно видеть на тротуаре огромного охотника в богатой шубе и унтах, но глядящего хмуро и с диковатым испугом зверя, глазами красивыми, но готовыми расплакаться. Тогда Тихон больше походил на одинокого Робинзона, но наоборот. Ибо попал из милого и уютного безлюдья в пустоту человеческого мира.

И он почти сдался. Однако, решился, если и не остаться жить в Томске, то хотя бы попробовать протянуть с месяцок.

Работа ему нашлась легко, потому как ни силой ни трудолюбием он обделён не был. Его взяли на стройку разнорабочим, выделили койку в общежитии, которое казалась ему роскошной гостиницей. Он продал шубу и жил на её деньги первое время. И даже заподозрил, что по-своему счастлив. Из чего сделал вывод, названный им уроком, что не будет никакого счастья там, где побеждает боязнь. И что следовать за страхом, это то же, что повернуться лицом к мечте, но пятиться назад, спиною, в противную от мечты сторону.

К зиме он уже полностью растворился в городском шуме. А в свой день рождения даже сходил в главную церковь города. С Богом поговорить.

Храм был наполнен народом, шла праздничная служба. Свечи и лампады трепетали от движения воздуха, в котором клубились кадильные облака, возносимые с теплом вверх, чтобы там раствориться в небытие. И облака эти казались Тихону чем-то невещественным. Чем-то особенным, что соединяет видимый мир с невидимым.

Как потом узнал Тихон, в церкви был престольный день — Богоявление. Потому и церковь та была Богоявленская.

Тихон долго стоял в дрожании церковного пения, и вселившаяся было в него тишина души тоже задрожала в груди. Но не от благодатного порыва, а от противоречия натыкающихся друг на друга мыслей, порождающих жгучую душевную боль. И Тихон боялся, что страшный вопрос всплывет в его уме. Тот, который он никогда не задавал людям, но который всегда горел в его груди неугасимым пламенем. И Тихон опасался, что этот вопрос разродится каким-нибудь простым и плоским ответом. И обесценит страдание всей его жизни.

Толпа молящихся вздрогнула, и потекла по кругу: богомольцы прикладывались к иконам, а самые передовые уже склонялись под крест священника, благословляющего каждого по отдельности.

Тихон к иконам не прикладывался: не знал, как с ними общаться. И он бездумно отдался течению, пока не уперся в большое, расписанное деревянное распятие. На нем висел пригвожденный к доскам Христос. И Он был мертв, смерть уже вошла в Его тело. Тихон даже попятился, ибо, раскрывшись в церкви душой и от того ставший каким-то чрезмерно чувствительным к себе и окружающему, он и смерть теперь чувствовал явственнее.

Иисус Христос, как слышал он, был Сыном Божиим. Богом, каким-то образом вошедшим в человеческую плоть. И мог Он что-угодно, мог творить чудеса и воскрешать мертвых. Но и Он предпочел смерть. Не защитил Отец Своего Сына.

Толпа оторвала Тихона от распятия, и сам того не ожидая, он оказался пред священником, на голову к нему лег тяжелый латунный крест — копия того, чрез который свою смерть познал Христос.

Потом течение повлекло его дальше.

У входной двери Тихон выплеснулся на берег: вышел на улицу.

Крепкий мороз успокоил его мирно и вернул к обыкновенности, отгоняя какую-то цепкую внутреннюю боязливость, вспыхнувшую от сознания смерти, глубоко вплетённой в самый состав человеческой жизни.

И Тихон думал даже вернуться в церковь, помня первый урок, чтобы преодолеть там внутренний страх. Ибо взятое правило он чтил. Но неожиданно для себя самого только прошёл вдоль улицы, счистил со скамейки снег и уселся на обледеневшие досточки.

И ответ родился вне церкви. Как и крепкий здоровый малыш, который родился в городе Томске 21 год назад и был назван Тихоном, потому что не кричал, как все новорожденные, а был тих. Но не только этим малым отличался он от прочих новорожденных томичей. А тем ещё, что мама умерла, рождаючи его.

Да и отец, наверное, тоже умер, хотя и не телом. А только ринулся в таёжную чащобу дожидаться конца отмеренного времени. Так он любил маму, что без неё целого мира не принял.

И вопрос, который всегда мучил Тихона был прост: "Почему?" А ответ был сложен: раз целый Сын Божий умер, да ещё и в пытках, то есть в этом что-то тайное, что-то неподвластное разумению тёмного таёжного охотника, но Божественное. Потому как от Бога может исходить только Божественное. Потому Бог — это Бог. А, стало быть, и смерть мамина — тоже была Божественным замыслом, и имела тайный смысл, но до того великий, что даже оставленный сиротою младенец явился жертвой вполне достойной того величия.

Месяц Тихон ходил кругами вокруг церкви и не мог к ней подступиться. Да и как было идти к Богу, такому отдаленному и непонятному? И Тихона снова потянуло обратно в тайгу, к отцовой могиле, к его молчанию, чтобы вслед за ним дождаться конца времён. Но в мыслях почти явственно прохрипел последний выдох отца:

— Не оборачивайся назад, а то умрёшь!

Знал отец, о чём говорил, прожив жизнь потерями прошлого и лишив себя даже настоящего.

Прав был отец этими словами. Да и трубка та, что подаёт воздух аквалангисту, как теперь понимал Тихон, не в отцовой руке зажималась, а в Божьей. И Бог её Тихону не перекрывал.

И Тихон решился, вошёл в храм.

Церковь приняла его. Как-то духом он почуял нечто ласковое, что вливается в душу помимо воли, и отвечает на вопросы без слов, а сердечной тишиной, залитой ровным немерцающим светом, теплым и каким-то исцеляющим. И что-то большое, тяжёлое и тёмное, что вечно давило душу, оставило Тихона, не выдержав Тихонова прощения Богу.

И Тихон усвоил урок второй: никогда не цепляйся за прошлое. А если давит сильно, прости, как можешь, и смотри вперёд, а не назад. А то умрёшь.

Через два года он переселился поближе к церкви, которой теперь не оставлял. Ибо чувствовал с нею некое сродство. Не то от того, что родился с нею в один день, а не то потому, что в Богоявление умерла мама. И Тихону казалось, что он видел её в церкви там да сям на иконах, в тенях углов, в содроганиях лампадных огоньков.

Теперь он научился жить среди людей совершенно запросто. Хотя болтуном его и не называли. И пришёл к тому, что жизнь в своей серёдке, в основании её — проста, светла и ясна. Всё так, как оно есть. И дело не в ответах, которые находятся всюду. А в вопросах, которые должно задавать не всегда, ибо вопросы всевают сомнения, а ответы только удлиняют список вопросов.

А вера вопросов не имеет, в ней есть только правда. Простая и прямая.

И Тихон жил обыкновенно, вглядывался в сумеречное грядущее, озирался на других и перенимал у них для себя мечты — купить, жениться, расплодиться, укорениться.

И чужие желания, входя в него через ум, селились в сердце. А оттуда понуждали к устремлениям. Так он пришёл к молитве, как способу получить.

К лету случилось ему даже везенье, о котором он, когда молился, то помышлял как о далёком. Удалось ему за бесценок купить большой сруб недалеко от кафедрального собора, и парень радовался, как малое дитя. Так повезло, что его смешных накоплений хватило запросто.

— Не хочу видеть этот дом! — сердито заключил предыдущий владелец — седой сухощавый, но крепкий ещё старик Василь Василич. — Хотел сжечь, но вся улица-то загорится повдоль!

— А что случилось?

— Жена ушла. Для неё покупал-то! А она бросила меня, тридцать лет вместе прожили. А она, вот… Ух! Теперя бегат от меня. А у меня два инфаркта, мне этот дом сердце разрыват. Сердечник я. Так оно как-то!

Старик отвернулся. Больно его жгла эта мысль, мучил вопрос. Потому наружно он хмурился, а в душе, видно, рыдал. Отчего жидкая его белая борода мелко дрожала, как губенка обиженного дитяти.

Но Тихон спорить не стал, мало ли кто как торгует. Пусть у каждого своя выгода останется.

Сам себе не веря, вошёл Тихон в дом, пусть и трёхстенку на два хозяина. Но свой, коренной, врытый пятками опорных камней в землю. И чувствовал он, что сделал то, чего отец не решался — пустил корни. А там, глядишь, и поросль пойдёт.

От того и третий урок к уму приложился — не бойся, делай и проси. Бог поможет. Сам не знаешь, откудова вывернет и куда свернёт дорога. Но, если назад не попятишься, то по Божьей дороге пойдешь. Нету другой-то. И приведёт Бог к доброму. Куда же Ему еще? Он же Бог.

Два года жил Тихон по общагам и бытовкам, мечтая о доме и настропаляя себя на десяток лет ожидания. А пред тем аж два десятка прожил во времянках, да землянках. А здесь за неделю так привык, будто и родился в этом доме. Даже запахи вошли в одежду и в душу. И чужих фотографий со стен не снимал, потому как своих у него не бывало никогда.

Особенно радовался он, глядя из окна на далёкий купол своей Богоявленской церкви, будто маму издали разглядывал. И даже стал посматривать всерьез на незамужних девчонок с церковного прихода, уже как бы сравнявшись с ними в какой-то городской равнозначности.

И тут явился бывший владелец дома Василь Василич.

— Умерла моя жена.

— Как же это?

— Да так, как-то, — с удивлением развёл он руками, и его раскосые глаза налились слезми, а борода опять тонко задрожала. — Так получилось. А ведь, она любила меня всю жизнь. А я… Взял и дом продал за бесценок, за десятину цены.

— Так сами ж говорили, что ушла!

— Да, ушла. Так как-то… Оказалось, у неё рак был. Безнадёжный. Вот она и ушла, письмо от неё получил через людей давеча. Ушла, да… Берегла меня. Не хотела, чтобы я за нею ходил-то. Пишет, боялась, что на её гробе крышкою улягусь. У меня два инфаркта уже было… Сердечник я.

Походил старик по дому, посмотрел, повздыхал на фотографии. Потом посидели с ним на кухне вместе, чаю попили молча. И Тихон увидел, как старику стало полегче, посвежел он собою. Да и сам Василь Василич вздохнул с облегчением, напросился ещё в гости прийти.

И всё бы хорошо, да с той поры перестал Тихон спать. Вроде бы и сон ему снится, бывает, а ум из головы в темноту не уходит. И видится ему умершая старикова жена и его собственный отец и мама. Глядят молча… Вот и весь сон.

На работе мужики подсказывали разные способы хорошенько уснуть — от водки до дыхания по особому укладу. И всякое пробовал Тихон, да без толку.

Через месяц кое-как сама приладилась душа к беде, помалу вернулся и сон. И так бы пошло дальше, да перестал старик в гости заглядывать.

Пришлось искать его.

А обрёлся он в стационаре — сердечник же.

— Ну, как вы тут, Василь Василич?

— Да так как-то. Без неё всё это так пусто, что и не знаю, для чего жить-то.

— А вы не спрашивайте, для чего. Живите просто. Иной вопрос, хуже, чем сам ответ. Дома-то легче вам?

Старик улыбнулся, глаза сверкнули, как иголочки инея на солнце.

— А как же иначе? Вместе с нею-то прожили в этом доме, а вот представь, ни разу не поругались. Детей-то не было у нас, вот мы друг за дружку и держались, как об детях друг о друге. А она… Сядет, бывало, вздыхат и плачет. А я… Тоже с нею поплачу. А чего — и сами не знаем. Хорошо-то было так, что душа сама рыдат от такого какого-то…

— Я вам тут бумажечку принёс, — вздохнул Тихон с облегчением и на тумбочку положил Договор купли-продажи. — Возьмите свой дом. Не честно мне как-то.

— Да как же ты?

Но, Тихон махнул рукой.

На улице мороз, безветрие и солнце гуляет. Да всё белое до того желто от того солнца, что, как песок. Как говорят, на море пляжи есть такие, не насмотреться по их красоте. А Тихону и здесь красота родная. Вот тут-то он духом уловил, как нечто большое и каменное снова сорвалось из души и так её тем облегчило, что весь мир вокруг показался не Землёй, в три слоя засыпанной снегом, а сказочным миром, щедро укрытым сладкой сахарной ватой. Чудно так! Сам себе усмехается, а слёзы так и текут, глупые. Вот так явился урок четвёртый — бессонница, она завсегда от боязливости или когда совесть тревожит. А отпустишь злое, и явится тебе Бог. И мир тогда красив, и прошлое бездвижно, и будущее живо. И всё ещё будет хорошо, как бы оно не вывернуло жизнь.

Потом много было уроков. Но первые — самые ценные. Остальные все на них нанизываются.

А дом тот старик не принял. Но, я слышал, пришёл раз в гости к Тихону, да так и остался. Дом-то большой. Тихону старик тот был за отца, а Тихон ему, как сын долгожданный. А потом Василь Василича и внуками ущедрил Бог. Любил он их до слёз.

Так, говорят, и помер в своем доме. В мире и счастии. И не от инфаркта вовсе.

А зачем ранняя смерть дается, Тихон так в слова и не смог уложить. Сердцем только понимал, особенно, когда на Распятие глядел. Да того словами и не сказать, это только целиком понимается.