Борька сказал, у ворона того шесть глаз, четыре крыла, перья что смоль – каждое не меньше локтя – и костяной гребень вдоль хребта. И будто несли клеть с чудо-птицей через весь город вчетвером на двух здоровенных жердях, точно паланкин заезжего восточного господина.

Вот только верить Борьке на слово – все равно что не глядя с обрыва прыгать: то ли на суку повиснешь, то ли в воду войдешь, то ли о землю переломаешься. Потому-то Дельфира сейчас и лежала по уши в соломе, силясь рассмотреть что-нибудь сквозь рассохшуюся крышу птичника.

Слева, припав глазом к самой широкой прорехе, притаилась Людмила, а справа пыхтел Борька, явно оскорбленный их сомнениями.

– Ну, видали? – Он подполз ближе. – Что я говорил!

– Угомонись, сиволап. – Фира легонько пихнула его локтем в бок. – Не то свалимся храбрам[1] на головы, вот будет потеха.

И потащил же его леший вслед за ними, эдакого детину! Раньше-то он мог отплясывать на сеновале, и хоть бы что, но ныне не мальчишка уже, почти мужчина, а словно не сознает, как вымахал к четырнадцатому лету. Того и гляди истинно проломит крышу.

– Да я как перышко! – свистящим шепотом возмутился Борька.

И тёс под ними, точно в насмешку, заскрипел.

– Многовато их, – прошелестела солома голосом Людмилы, а затем и ее всклокоченная голова поднялась из стога. – Давно ль птиц стерегут пуще девиц в тереме?

Фира только хмыкнула.

Кабы терем стерегли как следует, разве ж очутились бы они здесь, да еще и на закате?

То есть Фира б, может, и очутилась – на побеги непутевой чужачки смотрели сквозь пальцы, а если и ругались, то для вида, не боле, – но вот княжну бы верно заловили на пороге. И заперли бы на семь засовов до самой свадьбы, и князю-батюшке донесли бы. Благо подслеповатую няньку Дотью никто не спешил заменить кем помоложе да поглазастее, а прочие так ошалели от подготовки к пиру, что о невесте переживали последним делом.

Дурачье. Наивное дурачье.

Это ведь не Фира затащила ее на сеновал – наоборот все. И не Фира с утра до ночи выспрашивала у старой няньки о колдовстве древнем и зверях вещих. И уж точно не Фира, разглядев-таки в щель небывалого ворона – и впрямь громадного и многокрылого, – теперь кусала губу и хмурила брови.

Когда лицо Людмилы делалось таким задумчивым, всякий, кто знал ее хоть чуточку, ждал недоброго. Вот и Борька притих, а Фира тяжело вздохнула.

– Нет, – произнесла она прежде, чем Людмила заговорила, но та словно и не заметила.

– А ведь там, внизу, Драганова дюжина, – протянула княжна, подавшись вперед и подперев щеки кулаками.

– Нет.

– Его, его. И разве не Драган на ладных гуляньях всю Волюшку пробежал, от устья до развилки, лишь бы поймать именно твой венок?

Драган. И да, пробежал, да по обоим берегам. Но венок Фира не по воде пустила, а тишком закопала в землю, пока Людмила причитала за ее спиной не хуже дворовых баб: мол, негоже так, разгневаются боги, вовек замуж не выйдешь. Потом поуспокоилась, правда, поразмыслила и хитрость переняла, только переиначила: дождалась, когда избранник ее у кромки появится, и вместе с цветами в реку сиганула, чтоб, значит, точно не перепутал и нужное выловил.

Но сейчас-то ясно было, к чему все эти речи, так что Фира головой качнула и в третий раз повторила:

– Нет, – тут же пояснив: – Не стану я его ощипывать.

– Кого? Драгана? – удивился Борька. – Зачем его ощипывать? И так ведь лысый как коленка.

– Тьфу на тебя! – Голубые глаза Людмилы сверкнули гневом, застрявшая в косах солома встопорщилась, точно ежиные иголки. – Несложно ведь! Улыбнешься, ресницами похлопаешь – так он сам тебя пустит и ворона покажет…

– Ага, и перо выдернет тоже сам, – скривилась Фира.

– Может, там этими перьями вся клеть усыпана!

– Может, крикнешь погромче, Драган сюда поднимется и попросишь у него напрямки?

Тёс под ними стонал совсем уж надсадно, так что храбр вполне мог наведаться на шум. Людмила стыдливо вспыхнула и снова закопалась в стог, и Фира тоже на всякий случай припала к доскам. К счастью, птицы – не самое тихое племя: голоса их носились из угла в угол, взмывали под потолок, сталкивались и сплетались. Да и сгрудившиеся внизу воины о чем-то спорили, обменивались шутливыми тычками и гудели куда громче, чем они здесь, наверху.

Никто не задирал головы, не грозил кулаком, за меч не хватался.

– А зачем тебе перо? – нарушил недолгое молчание Борька.

– За надом. – Людмила села, отряхиваясь от соломы, и зыркнула на Фиру исподлобья. – Не поможешь, значит?

Сердце дрогнуло тоскливо, жалостливо, но давать слабину нельзя было, никак нельзя.

– Нет.

– Эх, а еще ведьма. – Людмила перевела взгляд на Борьку. – А ты?

В закатном свете, льющемся на сеновал из всех прорех, волосы ее отливали не золотом, как обычно, а медью; глаза лихорадочно блестели, на щеках горел нездоровый румянец. Вот уж кого спутать с ведьмой легче легкого, да и затеяла княжна истинное ведьмовство, в этом Фира ни капли не сомневалась. Догадывалась даже, какое именно.

– Мила, не глупи…

– Я? – икнул Борька. – Так гонят, всех подряд гонят, я уж и бочком, и ползком пытался. Только уши надрали и тятьке обещали доложить.

Конечно, гонят. Явно ж не для любопытной детворы вещего ворона поймали, а чтобы поразить высоких гостей на пиру. Плененная птица вряд ли что предскажет, но и одного ее вида довольно. Как выпустят чудище в гриднице[2], как ахнут все изумленно, как посмотрят на великого князя с уважением да задумаются, что еще эдакого в росских закромах припрятано.

Вот после уже всем дозволят глазеть, трогать и восхищаться, но для Людмилы, верно, будет слишком поздно.

Осторожно, чтоб не сыпалась солома в щели прямиком на храбров, Фира придвинулась к княжне, лицо ее ладонями обхватила, прижалась лбом ко лбу и зашептала:

– Ты сама его выбрала, сама в руки упала, сама убедила князя-батюшку. И говорила, что любишь… Любишь?

Мила всхлипнула и робко кивнула.

– Так чего же теперь дергаешься? За день до свадьбы…

– В том и беда, что всего день остался! А если я… ошиблась?

Фира на миг смежила веки, затем оглянулась на Борьку: из пшеничных кудрей торчат уши свекольные, и вовсе не оттого что их драли, а потому что кто-то их греет на чужих секретах. Спуститься бы, но тогда надо сразу в терем спешить, а там других наслушников полным-полно.

Фира прижалась к Людмиле еще теснее и зашептала еще тише:

– Это плохой ритуал, опасный. Откроет перо завесу, заглянешь ты в грядущее, но и в тебя тоже заглянут… всякие. Вся Навь уставится в самое нутро, а может, кто и лапы потянет.

– Но я же быстро! Посмотрю только на себя, на него… на счастье наше. Или несчастье…

– В сердце свое смотри, – отрезала Фира и отстранилась. – Там больше правды, чем в колдовстве. И добра больше.

Уж кому знать, как не ей, за то самое колдовство из родного края изгнанной. Девку деревенскую вовсе бы сожгли, но луарскую принцессу с почестями привезли к соседям и оставили «проникаться традициями». Девятое лето уже проникается и никогда не забудет те первые, самые страшные и одинокие, дни.

Когда спина под дорогой парчой все еще горела от отцовских розог. Когда от чужой речи язык завязывался узлом, а от случайных всплесков силы хотелось удавиться.

Ну как увидят? Ну как снова в подвалы бросят?

Это уже потом выяснилось, что суровый Бог, коему противно колдовство, остался далеко-далеко в Луаре, вместе с отцом и братьями. И что никто здесь не будет грозить карами от его имени и за крест хвататься, а ежели почуют в тебе ведьму, то разве что стороной обойдут, но могут и помощи попросить. Или просто так одарить. Задобрить.

Странная земля, дикая.

И радоваться бы этим странностям, этой свободе, но местные боги тоже оказались не столь просты. И шутили жестоко, и карали за сущие глупости, и награждали так, что век бы этих наград не видать. Леса, озера и болота полнились нечистью да всякого рода проказниками, после встречи с которыми можно не только месяц жизни потерять, но и кусок плоти. А раз уж ведьмы и колдуны тут в почете, то и злые средь них находились, и особо хитрые: сам наслал на деревню мор, сам же пришел с целебным снадобьем.

Порой Фира думала, что Луар куда безопаснее. Что под присмотром Творца и праведнее, и теплее, а если все же сожгут ее… что ж, зато не успеет никому навредить.

В другие же дни о прошлом почти забывалось, душа пела и сила плескалась внутри, точно мед хмельной. Верилось тогда, что не просто так ее увело от костра прямиком на волю, от безразличного родителя – к радушному князю Владимиру, от холодных и грубых братьев – к юной княжне, что стала и сестрой, и подругой.

Стала всем.

Упрямая и неугомонная с одними, скромная и послушная с другими, переменчивая, что весеннее небо, всегда разная, но всегда настоящая. Верная.

Потому и отказывать ей было трудно, но необходимо.

Сама себя Людмила не защитит.

Фира вгляделась в ее лицо, ожидая обиды, скорби, злости даже, но княжна вдруг расслабилась и улыбнулась.

– Тогда погадай мне, – промолвила легко. – Как в детстве, помнишь? Погадай, успокой мое сердце.

Неожиданные слова, спасительные, но нутро тревожно сжалось: слишком уж скорая перемена… даже для Людмилы.

Фира прищурилась:

– Для гаданий особая пора нужна.

– Вот сегодня ночью к тебе и постучусь, – отмахнулась княжна. – Пора вполне годная, луна до краев налилась.

– Уходить надо, – подал голос Борька, поднимаясь на карачки. – Караульных по двору пустят – до утра тут застрянем, и никакой вам ворожбы.

Фира замешкалась. Прав он был, и в тереме их вот-вот хватятся, но муть на душе взвилась такая, что хоть вой и привязывай Людмилу к стропилам – пусть таки посидит до зари, поразмыслит.

Не могла она отступиться от того, чем ярко загорелась, по крайней мере, не променяла бы чудо дивное на детскую забаву, для которой и ведьма-то не нужна. Ведь видела все то же, что и Фира: клеть огромную, да как ворон просовывает меж прутьев то одно крыло, то другое, то все четыре сразу, разминает и вскрикивает порой грозно, не по-птичьи совсем, по-человечьи.

Разве ж сможет княжна теперь просто уйти от заветного пера, когда до него рукой подать?

Но кого станет просить о помощи, раз уж Фира с Борькой отказались? Братьев? Не поддержат они бабью блажь. Сама пойдет на храбров ресницами махать? Так они ее, скорее, в покрывало завернут и сдадут жениху, чтоб не шлялась где ни попадя. И из девиц в птичник никто не сунется, а если сунется, потом по всему детинцу разнесет, что княжна с нее стребовала.

Больше ничего в голову не шло, но и спокойствия не прибавлялось.

Фира потянулась было к Людмиле – сжать запястье, сказать что-нибудь мудрое, правильное, – но та мягко отстранилась и кивнула на распахнутые створки сенника, за которыми торчала макушка приставной лестницы:

– Давай первая. Как свистнешь, и я спущусь.

Слова так и не нашлись. Фира молча поднялась, прокралась к двери и, глянув, нет ли кого на задворках, ухватилась за тетивы и обернулась напоследок к княжне.

Улыбчивой. Решительной.

Такие затей на полпути не бросают, а потому ночь впереди ждала бессонная.

Солнце почти скатилось под землю, лишь алый бок торчал из-за городской стены, а Руслан все никак не мог до ложницы[3] добраться. И ведь засветло ворота прошли, на капище успели побывать, со жрецами потолковали, великому князю в ноги поклонились, дружину в гриднице пристроили, отобедали и перевара напились, так что Третьяк, поди, уже какую девку на перинах щиплет, а он, Руслан, как дурень по двору слоняется.

Потому что у всякого встречного к нему десяток дел и вопросов!

Привез ли он гребень, али милку его другим чесать? Что на сборах завтра петь: про сапожки иль про шубку? Не то споют про шубку, а он сапожки подарит. Смыслит ли его побратим в оберегах, все ли как надо сообразит? Еще не хватало, чтоб молодых сглазили! Сохранил ли Руслан венок с ладных гуляний? Неужто не знал, что положено сухоцвет в ступе растолочь да пылью рушник свадебный присыпать?

Сначала девицы цеплялись, потом – старухи, а после и мужики явились.

Не желает ли князь сам птицу на стол подстрелить? Може, тогда кабана? И телегу надо бы обкатать, новье ж совсем – до капища, конечно, недалече, но ежели колесо отвалится, так и полетит невеста-красавица кувырком.

Голова от них всех трещала, что дрова в печи. А еще Руслан сильно сомневался, что именно он должен все это решать. На что ему тогда дружка и подружье? На что тетки и няньки, свахи и подпевалы? Кружили вокруг вороньем, галдели так, что мыслей своих не расслышишь, но, выходит, попусту?

В который раз подумалось нехорошее. Мол, надо было прямо там, у воды, забросить Людмилу на плечо, уволочь в лес и взять свое, а уж поутру жрецов ловить, как остальные сладившие пары…

Но нет, с княжеской дочкой нельзя так, не оценил бы Владимир и не простил. И поскакал бы Руслан обратно к родным южным берегам Роси без жены, а может, и без чего-нибудь еще, что не сумел в штанах удержать. А то и вовсе не осталось бы у него никаких берегов, лишь стрела в сердце да стыд перед отцом, что потерял княжество, опозорился.

Целехонькое сердце встрепенулось, и Руслан передернул плечами. Какая ж порой дурь на ум лезет, какие страшные картины рисуются, и ведь с чего? Счастлив должен быть накануне свадьбы, а он чуть ли не хоронить себя вздумал.

Вновь костернув шепотом Третьяка, бросившего его на растерзание местному люду, Руслан осмотрелся, заметил у конюшен двух мужиков, что переглядывались и в его сторону пальцами тыкали, и спешно юркнул за ближайший сарай. Похохотала, поди, челядь над удирающим молодым князем, но еще одного вопроса он бы не выдюжил. И так теперь по всему Яргороду достойный гребень искать, хотя у Людмилы их наверняка больше, чем волос, а непременно нужен новый.

Впрочем, ради такой девицы можно и расстараться.

Руслан ведь тогда на смотрины без всякой охоты ехал, оставил дела важные и всю дорогу побратиму жаловался. А как увидал набежавших к невесте гарипов[4], так и вовсе чуть не плюнул на все и не развернул коня. Тут и степняк-весельчак пожаловал в черном набивном доспехе, и бледный луарец с крестом на шее и вечно кривым от недовольства ртом, даже суровый асшини с гор спустился, по виду готовый сожрать всех соперников на завтрак. У каждого были свои причины с великим князем породниться, но вряд ли кто о них вспомнил, когда в палаты вошла Людмила.

Руслан так точно даже имя свое на миг позабыл. И тут же на других уставился, выискивая слабые стороны. За косы ее, солнцем позолоченные, за глаза лазоревые, за румяные щеки, за всю ее, что статуэтка точеную, он намерен был биться до смерти.

А княжна взяла и сама его выбрала. Это ли не дар богов? Осталось только этот дар окончательно к рукам прибрать и беречь, покуда оба пеплом не рассыплются.

Руслан вздохнул мечтательно, за угол свернул и оцепенел, глазам своим не веря: на лестнице, приставленной к щербатому боку птичника, болталась девчонка.

Ну как болталась… вроде бы вниз сползала, но как-то дергано и неуклюже, путаясь в юбке, цепляясь косой за плохо обтесанные тетивы. Потом замерла, фыркнула так громко, что даже Руслан услыхал, и, стиснув одной рукой перекладину, другой начала задирать юбку да подол за пояс затыкать. Вот поршни[5] обнажились, а вот и белые онучи[6] до самых колен. Благо на этом девица решила остановиться и в пару сигов, ловко как белка, добралась до земли.

Юбку оправила, встряхнулась так, что сухие травинки во все стороны полетели, будто с комоедичного[7] чучела, и наконец соизволила оглядеться.

Тогда-то и заметила Руслана. Узнала, отшатнулась, едва не свалив лестницу, чудом на ногах устояла. А он все смотрел, скрестив руки на груди и плечом к сараю прислонившись, смотрел и улыбался.

Потому что тоже ее узнал, сразу же. Как не узнать эти облепиховые космы, конопатое лицо, острый вздернутый нос и тощее, почти мальчишеское тельце? Не девка взрослая, а птенец невзрачный, хотя Третьяку, помнится, она понравилась.

– Пощупать, конечно, не за что, – сказал он тогда, – но нрав какой, ух, огонь-баба! Видал, как она за мальца вступилась?

«Мальцом» был здоровенный сынок огнищанина[8], что-то не поделивший с посадскими пацанами, вот и сцепились. И эта мелочь в драку кинулась, как кошка драная. Разве ж ведут себя так женщины? Тем более рода высокого!

То ли дело Людмила… Нежная, трепетная, мягкая. Немыслимо даже просто представить ее раздающей тумаки. Или вот слезающей с сеновала в потрепанной одежонке явно с чужого плеча.

– Тебе к лицу смердские обноски, принцесса, – не удержался Руслан и улыбнулся еще шире, когда Дельфира побледнела да кулаки стиснула.

Да, огня ей точно не занимать, а вот смирения нет и в помине.

– А тебе к лицу пыль дорожная, княжич, – не осталась она в долгу, и Руслан невольно к щеке потянулся, но тут же отдернул пальцы.

Еще чего, тешить ее презорство.

– Князь, – поправил он, понимая, что тщетно.

Дельфира прекрасно знала, кто он, просто глумилась. И уж лучше так, чем первая ее шутка, до сих пор отзывавшаяся в груди глухой злобой.

Додумалась же, говор иноземный изображать! Подменять да коверкать слова, на последний слог припадать, а потом невинно хлопать ресницами, дескать, «каво йа ни так сказала». И ведь купился Руслан, поверил. Объяснялся с чужачкой на пальцах и даже не морщился – хотя очень хотелось, – когда она заводила свои кривые речи. А потом спросил у Людмилы, что ж подружка ее за полжизни в Роси никак язык не освоит, и выяснилось, что та складывает росские слова не хуже поэтов и ученых мужей и только над Русланом зачем-то издевается.

Причину он выискивать не стал, пусть и догадывался о многом, лишь ответил на явную неприязнь тем же, с тех пор и превратился в устах Дельфиры в «княжича».

Ну не дитё ли?

Хотя… может, не такое уж и дитё, раз по сеновалам шастает.

Руслан вверх глянул и успел заметить мелькнувшие в темном проеме широкие плечи, увенчанные кудрявой светлой головой.

Так и есть, огнищанский отпрыск, на котором пахать надо, а его при отце младшим писарем держали. Видать, писать нынче совсем нечего, коли ему времени хватает с девками кувыркаться.

Хмыкнул Руслан, снова на Дельфиру уставился и брови изогнул:

– Не маловат он для твоих утех, принцесса? Тело ж, оно всегда вперед ума вырастает.

– Твое так точно вперед вымахало. – Теперь она не пятилась, а наступала, и подбородок вскинула так высоко, что жилы на тощей шее натянулись. – Если сам в сене баб валяешь, других по себе не равняй.

Хлесткие слова только проникали жалами в разум, а Руслан уже прижимал Дельфиру к стене, обеими руками за плечи, хорошо хоть горло не сдавил в хлынувшей на него ярости. А она и не пыталась вырваться, лишь глаза широко распахнула и губы сжала в ниточку.

– Это ты Людмиле нашептываешь? – процедил Руслан. – Гадости про меня сочиняешь? Потому она такая странная была в прошлый мой приезд? Потому сегодня встретить не вышла?

Дельфира нахмурилась растерянно, и он уж подумал, что лишку дал, но затем глаза ее вспыхнули колдовской зеленью – смотреть больно, – а голос сталью зазвенел:

– Пусти.

И Руслан разжал пальцы, нехотя, медленно, чтоб не решила, будто напугала его. Будто забыл он, с кем дело имеет, будто не сквозит ее ведьмовское нутро в каждой черточке.

Руки убрал, но отходить не торопился. Так и смотрел на пигалицу сверху вниз, но и она взгляд не отводила.

– Знаешь, что радует меня боле всего? – произнес Руслан. – Увезу я Людмилу после свадьбы, избавлю от твоего влияния, а сама ты никому не нужна станешь.

Эта мысль и впрямь грела. Не нравилась ему дружба девиц с самого первого дня, как их вместе увидел. И вроде невелика беда: дочь одного правителя с дочерью другого растет бок о бок, глупые тайны ей поверяет, горестями делится… Но веяло от рыжей ведьмы навьим духом, и Людмила подле нее становилась другой.

Порывистой. Резкой. Сама на себя непохожей.

Кто знает, что ей нашептывали год за годом в светлице за шитьем, какие мысли в голову вкладывали, какой гнилью душу чистую оскверняли?

Давно пора было разорвать эту связь, и вскоре все наконец свершится. А уж Руслан проследит, чтоб жена недостатка в подругах не знала – будет хоть какая-то польза от десятка сестер да невесток, наполняющих его дом неумолчным шумом.

Дельфира не отвечала, лишь дрожала ощутимо, и Руслан продолжил:

– В Луаре тебя, судя по всему, тоже не ждут, раз за столько лет не забрали. Уж не за гадючий ли язык погнали вон? И даже братец твой явился по иному поводу, к княжне свататься, а не слезы твои утирать. Хороша семейка! Но, слыхал, он на пиру будет, ты попроси как следует, может, и не бросит прозябать здесь без рода, без племени, без…

– Что происходит? – громыхнуло внезапно, и Руслан отшатнулся.

Лицо тут же потеплело, и он беззвучно выругался: краснеет как баба, словно и впрямь за чем постыдным его застали.

Да и кто застал? Всего лишь Драган.

Выскочил из-за угла и замер меж сараем и птичником, булавой помахивая. Бритая голова поблескивала в последних лучах увядавшего солнца, на безволосом лице застыло занятное выражение недоумения и гнева.

Он вообще весь был… занятный. Невысокий, но крепкий, с руками такими длинными, что еще чуть-чуть, и сможет, не нагибаясь, камни с земли подбирать. Говорили, смесок. Мол, мамка не то с нечистью лесной его нагуляла, не то с восточным купцом, о чем громче слов кричали узкие, вытянутые к вискам глаза и неспособность отрастить даже чахлую бороденку, но великого князя происхождение и внешний облик храбра не волновали. Воином он был отменным и длинными руками пользовался как надо.

Но Руслану, конечно, проиграл бы, сойдись они в честном бою. Вот только не из-за ведьмы же драться, право слово.

Та, кстати, появления третьего будто и не заметила. Так и стояла, уставившись в пустоту зелеными глазищами, бледная и натянутая, что тетива.

– Фира? – окликнул ее Драган, и лишь тогда она повернула голову и явно силком растянула губы в улыбке:

– Все хорошо. Князь по делу меня бранил. Что сбежала из терема, что так поздно по двору слоняюсь.

Руслан бы не поверил – его ведь даже княжичем не назвали, – но то он, а храбр страдал то ли наивностью, то ли толстокожестью, потому кивнул:

– Так чего стоишь тогда? Беги, пока Дотья шум не подняла. – После чего рукой махнул, подзывая Руслана: – А ты, князь, поди посмотри, кого для свадьбы твоей отловили. Велено всех отгонять, кроме тебя.

И он пошел, как тут откажешься, хотя смотреть ни на кого не хотелось. Хотелось помыться. Поспать. И вырвать себе язык, ибо ляпнул же что-то лишнее, пусть и не понимал пока, что именно. И не то чтобы ведьму было жаль, но девка же, и такой он ее еще никогда не видел…

Руслан едва не оглянулся убедиться, что Дельфира тоже отправилась восвояси, а не стоит все там же истуканом, но в последний миг по шее себя хлопнул, почесался и удержался.

Ничего ей не сделается, правда еще никого не убила.

В конце концов, свершит какую-нибудь ведьмовскую пакость и успокоится.

Венки из светлицы выносили охапками да под песню, но такую заунывную, будто не жениху княжну отдавали, а треглавому змию на съедение. Фира, может, и подпела бы, но горло сохло и дрожало от того гула, в который сливались девичьи голоса, а к глазам подступали слезы.

Похоже, верно они тут воют, то ведь не просто свадьба – прощание. Для них – с Людмилой, для нее – с родными и домом, а для Фиры…

Для Фиры – с целым миром и белым светом, ибо дальше виделась только тьма.

«…Сама ты никому не нужна станешь».

Все ж не солгал Руслан, как бы тошно ни было от слов его и лица надменного. И в Луаре ее не ждут, и отсюда погонят, хорошо, если на все четыре стороны, а не в жены к первому, на кого великий князь укажет.

Фира не сомневалась, что теплые, почти отеческие чувства его к ней искренни, как искренне и стремление одарить ближних благом, а что есть благо для девицы, как не замужество? Она и сама не прочь обрести наконец настоящий дом, но для того ведь и любовь нужна настоящая. Глубокая. Единственная. Такой, как у Людмилы – только увидала издали и сразу поняла, что твое, – с Фирой точно не случится. Не умела она никогда в омуты бросаться, а кто станет ждать, пока она узнает избранника получше?

Нет, надо уходить. Самой, да поскорее.

Вот проводит княжну и своей судьбой займется, пока всё за нее не решили.

Фира вздохнула украдкой, переносицу на миг стиснула, загоняя обратно непролитые слезы, и повернулась к застывшей рядом няньке Дотье.

– Много наплели, – улыбнулась ласково. – Все головы в детинце украсим.

– Еще б и на посадские хватило, кабы кое-кто не отлынивал, – строго отозвалась та.

Не смягчилась еще. Не простила вчерашнего побега. Казалось бы, улизнули-то совсем ненадолго да под сумерки, когда даже у молодых девиц глаза уже кололо и работать в светлице стало невозможно, а вот ведь!.. Осерчала Дотья и ждала их по возвращении на пороге, так что Людмилу сразу в покоях заперли, и не явилась она ворожить. Да и Фира к ней пробраться не сумела: нянька прямо под дверью спать устроилась, на заре же подняла обеих и теперь водила с собой за руки, будто нашкодивших козлят. Ни мгновения не дала, чтобы поговорить с княжной, а поговорить надо было.

Больно уж обиженно та поначалу глядела на Фиру, почти со злобой. Неужто винила ее за надсмотр? Сейчас же и вовсе отвернулась и больше вниманием не удостаивала.

Вечерняя тревога вновь вскинула голову и вгрызлась в нутро с удвоенной силой. Еще и песня эта тоскливая, въедливая, бесконечная… Сколько можно таскать дурацкие венки? Пять дородных юниц, а сухая сморщенная нянька и то быстрее управилась бы!

Фира дернулась было помочь, но Дотья тут же ухватила ее за запястье:

– Без нас справятся, свербигузка. Стой и светом утренним наполняйся, чтоб к омовению невесты ни одной мысли дурной вот тут не осталось. – И стукнула ее по лбу скрюченным шишковатым пальцем.

Таким же, как лета назад, когда Фира только прибыла в Рось.

Сгорбленная, дочерна загорелая старуха тогда казалась ей злой ведьмой из страшных сказок. Все зыркала с прищуром из-под платка, тощими руками потрясала, ногами шаркала, а если улыбалась, так и вовсе нагоняла жути редкими покосившимися зубами. Но при дворе ее обожали, и вскоре стало ясно отчего.

Не было здесь никого добрее и заботливее, и вверенную ей детвору Дотья не только воспитывала, но и баловала по случаю, а случай выпадал часто.

Так что брани ее Фира не боялась – лишь стыдилась своих проказ.

– Для омовений мне хватит тебя, нянюшка, Оляны и Вьялицы, – вдруг подала голос Людмила, и Фира все же шагнула вбок, чтоб взглянуть на нее, стоящую у другого Дотьиного плеча.

– Что?

– Да и расчесать ты меня без чужаков сможешь, – продолжила княжна, словно не услышав. – Тяжелы для луарки наши дикие нравы. Верно, и на капище она не пойдет, чтоб Творца своего не гневить.

Девки как раз снесли на улицу к телеге по последней охапке венков, так что песня их затерялась вдали. Олянка и Вьялица, княжевы племяшки, сплетничавшие на лавке у окна, умолкли вмиг, будто языки проглотили. И так тихо в светлице сделалось, что судорожный вздох Фиры прогремел громом.

А может, то разлетелось на черепки разбитое сердце.

«Без чужаков» – это про нее?

Отозваться не получилось, как и отвести взор от Людмилы – прямой, что гусельная струна, бледной до синевы и такой испуганной, будто помимо воли слова злые вырвались и она теперь не чаяла их вернуть.

Или же Фира сама ей оправдание придумала, лишь бы не видеть сути.

– Погавкались? – откуда-то издалека, из-за гор, прозвучал раздвоенный эхом голос Дотьи. – Ой, баламошки, и что с вами делать?

Говорила она и еще что-то, наверняка мудрое и важное, но шум в ушах все нарастал и речами нянькиными питался, ничего не оставил. Фира все же кивнула разок – явно невпопад, – а потом Людмила, похоже, тоже не уловившая ни звука, бросилась ей на шею и разрыдалась:

– Прости, прости, прости! Сама не знаю, что несу. – И, отстранившись слегка, впервые за утро в глаза ей взглянула. – Прощаешь?

Фира снова кивнула, на сей раз осознанно, хотя спокойнее ничуть не стало.

Разве ж можно такое нечаянно сболтнуть? Это не пьяная брань, не душевный выкрик – нет, фраза за фразой, удар за ударом. Намеренно, в самое больное место.

Но и держать обиду на невесту – та еще глупость. Много ли у них времени на эту возню? Моргнуть не успеют, как княжна станет женой и упорхнет из дома – ни к чему отягощать ее сердце ссорами.

Фира улыбнулась, надеясь, что глаза не блестят вновь слезами:

– Все хорошо. И если не хочешь, я могу посидеть в…

– Нет! – спешно перебила Людмила и плечи ее стиснула – верно, отметины останутся. – Нет, ты нужна мне, всегда нужна, слышишь? Кому ж меня омывать и причесывать, как не тебе? А что на капище подружьем не зову, так не хочу веру твою поношать, душу рвать на части. Гостьей будь, сестрой, со стороны смотри и радуйся за меня, но пальцы кровью требной не пачкай.

Наконец невидимая рука, сжимавшая нутро в тугой ком, чуть ослабила хватку. Фира выдохнула и княжну в щеку поцеловала:

– Ни за что не пропущу.

Потом на няньку глянула, и оказалось, что та покинула светлицу. Хорошо и девчонок с собой увела, вот только самое главное они уже услыхали и теперь по всем уголкам расплескают «важные вести». Что прозрела Людмила и поставила-таки ведьму заморскую на место, что отныне можно не скрывать чувств своих истинных, ведь княжна с ними на одной стороне.

Не любили Фиру в днешнем граде, а в тереме – особенно. Кто – за близость к великому князю и дочери его, кто – за чужеземность, кто – за силу нелюдскую, а кто-то – и за слишком громкий смех. Одна из моложавых сестриц Владимира даже к Драгану ее ревновала, будто Фира хоть когда-то смотрела на него как на жениха. А другая, много старше и дряхлее, кажется, и вовсе ненавидела все живое, вот и ведьму вниманием не обделила.

Пожалуй, только юная княгиня Чаяна улыбалась ей всегда по-доброму и гнусных слов за спиной не говорила, но на то она и верная спутница великого князя. Пусть пятая по счету, пусть пока не родившая ни одного сына, зато светлая душой и ликом и охоронившая этим сиянием от всякой грязи и мужа, и детей его.

Фире вот тоже достался лучик. А еще у нее была Людмила, умевшая одним взглядом пресекать любые сплетни.

Даже любопытно стало, все ли сумеют злость удержать, когда они явятся в цветочную горницу в обнимку, как прежде.

– Идем, – позвала княжна и за руку Фиру потянула. – Вода остынет, не хочу девок опять гонять.

Ей гонять и не пришлось – всем командовала Дотья: чтоб над одной бадьей беспрестанно пар клубился, а другая чуть ли не коркой льда покрывалась; чтоб цветов вокруг было много, как в диком поле, а света – мало, будто прикорнул Хорс, отвернулся; и чтоб не чадили жирники, не сквернили вонью аромат цветов и девичьей чистоты.

Зря надеялась Людмила на трех помощниц и тишину – весь терем в комнату набился. Выстроились девы вятшие вдоль стен, тихое «а-а-а» затянули, пока старшие с невесты сорочку стаскивали и ступни ее травами натирали. А после уже Чаяна у ног ее присела и Фиру к себе поманила.

– Кровь предков великих, – прошептала, зачерпнув из стоявшей рядом чаши горсть крупных красных ягод. – Сила всех матерей и дочерей.

В неверном, зыбком свете жирников древесные глаза княгини сверкнули пламенем, русая корона волос заискрилась, а тонкие пальцы ягоды смяли и принялись темным соком на коже Людмилы руны выводить. Какие-то Фира учила и знала, другие – родовые, тайные – видела впервые и даже не пыталась запомнить.

Не про нее такие ставы.

Так что она просто сидела рядом, на усыпанном цветами полу, и бездумно следила за витьем сложного узора. Вдыхала пар и густой запах сладости и железа, а когда в ее расслабленную ладонь тоже всыпали ягод и силком сжали кулак, растерялась.

– След оставь, – тихо велела Чаяна. – Не словом – чувством.

И Фира поднялась. Замерла против Людмилы, молчаливой, напряженной, в лицо ее бескровное взглянула и коснулась влажными кончиками пальцев ее лба:

– Подумай, вспомни – и я услышу даже в другом мире.

И вспыхнули четыре темных пятна на челе сначала золотом, потом серебром и наконец развеялись без остатка, ушли под кожу.

– Сила земли далекой, подруги верной, сестры названой, – произнесла Чаяна, тоже вставая. – Сила отца и братьев, мужа и сыновей, сила воинов, – добавила, прижимая растопыренную пятерню к животу, и напоследок коснулась большим пальцем груди над сердцем. – Сила богов и всего сущего.

В тот же миг распев оборвался. Грохнули ставни: то нянька с дворовыми девками жирники затушили, тряпки с окон сдернули и створки распахнули, впуская в горницу дневной свет.

Душа Фиры задрожала, забилась, будто желая вернуться в прежнее таинство, но вокруг уже суетились, бегали, окунали Людмилу то в одну бадью, то в другую, обливали, ветошью обтирали и снова пели, но на сей раз слова земные и понятные, а еще неожиданно веселые. О бравом князе, что явился с южных берегов и привез любимой дивные сапожки, да о том, как славно будет в этих сапожках на пиру плясать.

Лица у всех смягчились, раскраснелись, растянулись в улыбках, будто не вершилось здесь только что ничего особенного, и даже Людмила оттаяла, осмелела, морщилась и ворчала громко, погружаясь то в жар, то в холод.

Фира же застряла умом где-то между двумя мирами: меж полумраком и солнечным днем, меж утробным животным стоном и радостной побывальщиной… меж Навью и Явью, как говорят. Стояла она в стороне от общей суеты и все на руку свою глядела, на которой ни капли ягодного сока не осталось. Будто все ушло Людмиле в голову или растворилось у самой Фиры в крови.

– Ведьма во врагах – горе, а в друзьях – истинное счастье, – прозвучало рядом, и она подняла глаза на Чаяну. – Нечасто такое увидишь, не заманишь ведьму на девичник.

– То, что я сделала…

– Защиту ей даровала. Связь вашу укрепила. А что получилось все, так, значит, чисты твои чувства и искренни. На вот, держи. – Княгиня протянула Фире резной деревянный гребень. – Как обсохнет, будешь этим чесать, остальные обычными обойдутся.

– А этот необычный?

Фира повертела его и так и этак. Дерево темное, гладкое, по широкому краю вьюнок бежит, а кончики зубцов белые-белые, будто в молоко их окунули.

– Жених подарил. – Чаяна улыбнулась, а потом и рассмеялась тихонько. – Видно, до зари поднялся, чтоб к мастеру в посад слетать. Видишь, свадебник? – Она указала на вырезанный в сердцевине гребня оберег – четыре спутанных кольца. – На юге иначе режут, прорехи в кольцах оставляют, а так – только у нас. Позабыл, поди, дары прихватить, теперь выкручивается.

– Разве ж плохо, что он старается? – удивилась Фира.

Что бы ни думала она о Руслане, каким бы грубым и кичливым он ей ни виделся, Людмилу он явно любил. И пусть теперь открылась причина ее недавней вспышки – если принес жених с утра подарок, то мог и наговорить про Фиру гадостей, а княжна послушала, – все ж этот его поступок с гребнем казался скорее добрым, чем нет.

– Отчего же плохо? Потешно просто. – Чаяна пожала плечами. – Идем, пока с красавицы нашей всю кожу не содрали. И терпит ведь…

И она поспешила к девицам, и впрямь уже натершим Людмилу докрасна. Та стояла меж двумя дубовыми бадьями, недовольная, дрожащая, и отмытые стопы ее тонули уже не в цветах, а в разлившемся вокруг болоте.

«В то время как Руслан с мужиками просто в баньку сходил», – подумала Фира, но тут же головой тряхнула. Не ее это дело – чужие традиции ругать, тем более не знаючи. Может, ему и похуже, чем княжне, пришлось, и посложнее.

Фира гребень за пояс сунула, взгляд Людмилы поймала, улыбнулась и пошла на ее ответную улыбку.

За окном гудел детинец и уже гулял посад. Мелькали средь голов в платках и шапках простоволосые, украшенные венками, что плелись вчера в светлице, – видать, быстро телегу опустошили. В поле за второй стеной жгли костры, где-то звенели песни, все как одна веселые, а то и похабные. Со двора тянуло жареным мясом, жиром и хмелем; челядь в гриднице громыхала скамьями, крыла столы, хохотала и менялась слухами.

Пир обещал быть славным, и радовались скорому счастью Руслана и Людмилы все или почти все. Даже самая темная душа в Яргороде, ждавшая эту свадьбу сильнее прочих.

Путь до капища и обратно сном полуденным промелькнул, видением. Казалось, только отплясали свое дружки у ворот, отдарились от ватаги девиц тканями дорогими, каменьями разноцветными да деревянными игрушками, а вот уже и Людмилу вывели за порог.

Укутанная в снежную паволоку[9] с головы до пят, сама она и шагу ступить не могла, чтоб со стеной не столкнуться, так что княгиня и нянька держали невесту под руки и походя наставляли.

– Не вертись…

– Не дергайся, когда плеть щелкнет, – то лишь покров срывают…

– Молчи, пока волхв не кивнет…

– Фира здесь? – перебила Людмила приглушенно.

– Здесь, здесь. Куда она денется?

Фира шла прямиком за ними и легонько коснулась кончиками пальцев ее напряженной спины, успокоила:

– Я буду рядом.

И почти не нарушила слова, хотя в тот же миг ее оттеснили, отгородили, вытолкали прочь из шумного кокона.

Впрочем, в стороне и дышалось свободнее, и видно было лучше. И спешившегося Руслана, который скинул сапоги да так и шагал до капища босоногий. И расписную телегу, где средь охапок цветов сидела невеста, все еще прикрытая паволокой, слепая и будто окаменевшая. И новые пляски дружек, теперь уже с клинками: тонкими, изогнутыми. Фира таких раньше не встречала, но знала, что железо не просто мелькает в воздухе, а обереги чертит – пусть не прочесть ни одного, так и не для нее они предназначены.

Боги-то уж наверное прочтут.

Песни тоже пели: парни – про подвиги Руслана, девицы – про красоту и кроткий нрав Людмилы. И вроде простые слова, незамысловатые, но Фира никак не могла уловить нить и прошептать хоть парочку.

Потому шептала то, что шло на ум: то ли заговор ведьмовской, то ли полустершуюся из памяти луарскую молитву. И силу придремавшую по крови разгоняла, чтоб не теряться в случае опасности, сразу в бой ринуться.

За воротами детинца зашумели пуще прежнего – а может, просто голосов стало больше. Полетело под смазанные шустрые колеса телеги зерно, забили в бубны глумилы, закружили вокруг вереницы гостей ароматные лепестки…

– Срывай! – вдруг заорал кто-то даже не из высыпавшей на улицы посада толпы, а будто из далекого окна, и его тут же поддержали:

– Срывай! Срывай!

Посмотреть на невесту хотелось всем.

Фира не поняла, кто именно щелкнул плетью – не то коренастый колченогий дядька Руслана, не то рослый побратим его, Третьяк, – но от резкого свиста вздрогнула, охнула и едва не бросилась к телеге.

Благо удержалась. Не нужна была никому ее помощь.

Покров с Людмилы слетел что ветром сдуло и белым облаком опал за спиной, накрыв цветы и явив зевакам желанное. Ту, кого отдавал Яргород в руки южному князю; ту, от которой глаз было не отвести.

Рассыпанные по спине и плечам волосы ее мерцали в солнечных лучах, словно из них и сотканные; опущенные черные ресницы трепетали, на румяных щеках виднелись ямочки от несмелой улыбки, а расшитый серебром алый наряд не оставлял сомнений в том, чья именно дочь станет сегодня женой.

Княжна на миг вскинула руки, точно крыльями взмахнула, показались в прорезях длинных рукавов тонкие пальцы, и телега тронулась дальше под радостный гомон толпы. И, верно, только Фира заметила, как сбился с шага Руслан, как, заглядевшись на Людмилу, чуть не врезался в побратима, и тот со смехом обхватил его за плечи и потащил вперед.

Когда миновали улицу мастеров, Фира остановилась на мгновение перевести дух. Капище было все ближе, посадский люд отставал и расходился, да и кое-кто из днешних предпочел влиться в шумные гулянья за стеной и не тревожить лишний раз суровых идолов: кто долгов старых стыдился, кто требу в душе копил.

Не про всех было это зрелище, так, может, и Фире не стоило идти в чужой храм?

Пусть совсем непохожий на привычные ей, темные и гулкие, пропахшие ладаном и воском, где скорее услышишь горестные всхлипы, чем смех. И все же то был храм… поросший зеленью и открытый светилам.

Вскоре поезд свадебный совсем поредел и распался: развернули обратно к княжьим хоромам старики, разметалась округ пограничных камней молодежь, и шагнули под взгляды резных деревянных богов, где уже ждали волхвы да великий князь, лишь Руслан с побратимом и княгиня Чаяна под руку с Людмилой. Та, слезая с телеги, к Фире обернулась, разомкнула губы, будто сказать что-то хотела, но смолчала и глаза отвела.

Сердце зашлось от дурного предчувствия, сила в ладони хлынула, так что пришлось кулаки стиснуть, ни капли не выпустить.

Шагнуть в круг Фира так и не решилась – слишком остро ощущалась мощь чужих богов, слишком ярко сияли нити, протянувшиеся от идолов к затылкам жрецов, слишком холоден был запах жертвенной крови, явно пролитой совсем недавно. Капище полнилось силой и пугало, несмотря на летний солнечный день. А еще манило, притягивало, желая то ли напоить ведьму до отвала, то ли, наоборот, выпить досуха.

Фира едва не потерялась в его зове, потому отступила на шаг, еще на один и еще, пока не смогла дышать полной грудью, и за ритуалом следила из-под полуприкрытых век.

Голоса волхвов сливались в песню, голос князя Владимира гремел громом, а где-то меж их словами – или то лишь чудилось – шелестели и другие голоса, нездешние. Все сильнее пахло кровью (князья резали ладони и Перуну дань отдавали), палеными перьями (сжигали на алтаре остатки жертвенных птиц) и дикими травами. Клубился у ног жениха и невесты наползший на холм невесть откуда белесый туман.

Лишь когда надел Руслан любимой на голову золоченый обруч, когда получил взамен такой же, когда связали их руки красным рушником и повели по кругу, Фира сморгнула набежавшие слезы и улыбнулась.

Вот и всё. Почти всё…

Из священного круга Руслан и Людмила вышли рука в руке, как муж и жена. Прекрасные, неуловимо похожие, светловолосые, оба в алом с серебром и такие счастливые, что смотреть больно.

Бросились к ним тут же друзья, подружки и родня, кто не успел разбежаться, только великий князь с княгиней так и не покинули капища, остались с волхвами, глядя вслед развеселой молодежи.

Фира тоже подошла к Людмиле, обняла ее крепко, губами виска коснулась, затем кивнула Руслану, теперь хмурому и следящему за каждым ее движением, будто в ожидании подвоха. Язык тут же зачесался сказать что-нибудь едкое, уколоть, как всегда случалось при встрече с ним, но Фира удержалась. Улыбнулась только широко-широко и подмигнула – пусть в догадках теряется и ищет за пазухой проклятый ведьмовской мешочек, – а потом посторонилась, уступая место нетерпеливой Вьялице, что уже дергала ее за рукав.

Обратно в детинец так и шла сбоку, краем глаза за Людмилой приглядывая, но не приближаясь.

– Ну что, луарка, готова со мной постель молодым греть? – Рядом вдруг появился Третьяк и лапищу тяжеленную Фире на плечо плюхнул.

Она крякнула, чуть не переломившись, и рассмеялась:

– Не ту зазываешь. Сваха во-о-он там вышагивает, и она явно готова.

Традиция лежать на свадебных перинах вперед жениха и невесты тоже казалась ей дикой, но забавной. Ничего похабного тут не было: дружка и сваха могли едва присесть на постель, и та уже считалась согретой, но все ж Фира радовалась, что не ей выпала эта честь.

– Ты ее видала? – возмутился Третьяк, даже не повернувшись в указанную сторону. – Моя бабка помоложе будет.

– Значит, руки держи при себе, чтоб не женили вслед за другом.

Ладонь его, большая, горячая, так и лежала на ней, и неугомонный большой палец двигался, забирался под ворот, поглаживая кожу, отчего к лицу приливал жар. Фира не могла понять, нравится ей это или нет, и злилась, потому потерпела пару шагов и плечами передернула, освобождаясь.

Третьяк хмыкнул, но рядом остался, не ушел.

– Недобрая ты, ведьма, ох, недобрая, – покачал головой. – Я, может, и не прочь с женой домой вернуться, но мне принцессу подавай, а ты нос воротишь. Плясать-то хоть пойдешь?

Фира глянула на него исподлобья, с трудом сдерживая улыбку, и снова на дорогу уставилась. Хорош, зараза. Не так красив, как Руслан – тот напоминал дикого кота, мощного и крепкого, но гибкого и проворного, а Третьяк, скорее, медведя после спячки. Такой же огромный, взъерошенный, бурый и темноглазый. Но не было в этой тьме ни капли зла, лишь льющееся через край веселье.

– Плясать пойду, – наконец отозвалась Фира и все же уцепилась за подставленный локоть.

И пусть зыркает на нее разобиженная Оляна, что всю дорогу вокруг Третьяка скакала. Пусть хмурится Руслан – когда он при ней не хмурился? – и задумчиво кусает губу Людмила. Пусть смотрят все, пока глаза не выпадут.

И хоть не замирает сладко сердце, которому Третьяк не мил иначе, чем приятный знакомый, сплясать с ним все равно не грех.

Потому что скоро Фире уходить, а пока… ей хотелось праздника и тепла.

Фира не раз слышала, как дружинники жаловались на холод в гриднице даже в разгар лета, но нынче здесь точно никто не мерз. Пламя в необъятном очаге стерегли и беспрестанно подкармливали, не давали ему ни на вздох прикорнуть на углях, да и вдоль стен запалили столько огней, что хватило бы обогреть весь Яргород. Приволоченные из-за стены скоморохи голосили, похабничали и били в бубны, народ плясал, и от кожи людской тоже веяло жаром. Вечер выдался плотным, душным, и, когда распахивались двери, чтобы внесли с улицы очередного запеченного порося или птицу, каждый из гостей поворачивал голову в надежде на освежающий ветерок, но оставался ни с чем.

Фире казалось, что и сами они здесь, как пироги в божьей печи, скоро запекутся до румяной корочки. Даже досада взяла, что сменила легкую белую рубаху да сарафан, в которых на капище ходила, на платье. Пусть нарядное, под стать случаю, зеленое с шитьем голубым, отчего и волосы ее, и веснушки смотрелись чуть благороднее, но такое тяжкое, что хоть вой. Шея взмокла, коса, казалось, пропиталась влагой насквозь и к земле тянула, а короткие волоски у висков и вовсе закурчавились. И где другие спасались медом и пивом из погребов – челядь только успевала носиться туда-обратно, – Фира стоически терпела.

Не с руки ей было хмелеть.

Немного бодрил вид великого князя, жены его и старшего сына: тем и вовсе пришлось корзно[10] накинуть, богатое, черно-солнечное, с опушками меховыми, а погляди ж, не раскраснелись, не покрылись испариной, сидели во главе стола поперечного что ледяные истуканы. Жених с невестой тоже будто не замечали плещущего вокруг жара: оба переоделись – опять в красное, но на сей раз с золотом, – Людмила прилюдно волосы Руслану лентой своей стянула, а он на ее чело венок возложил, прямо поверх обруча свадебного. Вроде как отдарился за тот, что на ладных гуляньях от нее получил.

Оба улыбались, переглядывались и, похоже, пальцы под столом сплетали, мгновения считая до того, как уйти можно будет. И Фира знала, что лишь она одна этот миг оттягивает: Людмила попросила ее спеть и явно с места не двинется – с ее-то упрямством, – пока не получит желаемое.

Петь не хотелось, играть – тем более.

Гусли оттягивали руки, будто каменные, а пальцы дрожали так, что струны того и гляди без щипков зазвенят. Нет, Фира с радостью оттарабанила бы частушку или еще что веселое, незамысловатое – тут уже что только не горланили, народ, поди, и слушать перестал, – но Людмила требовала песню непростую, особенную.

Привезенную из Луара. Украденную маленькой Фирой у деханского бродяги.

Она не стремилась ее запомнить, но строки сами собой оседали в голове и сердце.

Пока она ерзала на стылом камне у берега и слушала хриплый, просоленный морем и изрезанный ветрами мужской голос. Пока бежала домой по склону, надеясь успеть до того, как отец с отрядом минует мост, – горн тогда уже протрубил три раза. Пока розги рассекали спину и бедра, потому что Фира все же опоздала и была наказана за побег. И пока она томилась в темноте и холоде, не в силах приподняться с мокрого пола…

Песня звучала в лязге железного замка. В шипении затушенного факела. В тихом «Ведьма», брошенном напоследок. И в раздражающем перезвоне капель, что сочились с потолка.

Кап-кап-кап…

Слово за словом.

Фира ненавидела эту песню, но, влюбившись в гусли, отчего-то первым делом начала наигрывать именно ее. А потом, себе на горе, поведала Людмиле, что значат эти округлые, гортанные звуки: деханскую речь та слышала впервые.

– Я так и знала, что это история великой любви! – вздохнула княжна. – Гудьба такая… трагичная, но полная надежды.

Фира только головой покачала:

– Лекарю пора проверить твои уши. Где ты там нашла любовь и надежду?

Ей самой в каждом изгибе песни слышались лишь болезнь души и разума, ярость и, возможно, немного страсти – никак не любви.

– Ты просто черства, как прошлогодний хлеб! – Людмила рассмеялась и, покружив по горнице, рухнула на скамью. – Пообещай одно: когда полюблю вот так же, ты споешь эту песню на пиру.

– Эдакую боль да на свадьбе выливать? Решат, что зла тебе желаю.

– Да кто там что поймет? Деханцев в наших краях отродясь не бывало, а может, все и вовсе решат, что ты на луарском лопочешь. Так что обещай!

И Фира сдалась, а теперь молилась и Творцу, и всем здешним идолам, чтобы остальные и впрямь не разбирали чужой речи и услыхали лишь что-то непонятное, возможно, «о любви и надежде».

Какая ж глупость…

Маленькую щербатую скамейку меж столами поставил Борька. Он же прикрикнул на скоморохов, чтоб угомонились, а потом вдруг Людмила на ноги поднялась и недовольного Руслана за собой потянула. Тогда-то все и притихли разом.

Верно, ждали слов от молодых, а вместо этого Фира из тени выскользнула, к скамье прошла и уселась. Деревянное крыло гуслей легло на колени – будто целым дубом придавило. И так ей желалось поскорее со всем покончить, что петь Фира начала раньше, чем успела до струн дотянуться, и первая строка, неуверенная, зыбкая, продрожала в гнетущей тишине.

В ушах звенело.

Мелькали перед глазами все те разы, когда она тихонько напевала эти слова в темной горнице под растущей зимней луной или на скамейке в тени деревьев в разгар жаркого лета – только для Людмилы, для нее одной.

– Как думаешь, он всегда был драконом или обратился в него, пока искал?..

– Думаю, всегда, княжна. Неспроста их разлучили люди и боги… А может, девица сама сбежала?

– Не говори так!

Тогда она смотрела на Фиру с затаенной мольбой, будто и впрямь верила, что глупая песня приведет к ней дракона. А теперь – с благодарностью, словно сбылось все, о чем мечталось.

Неловко делалось от этого взгляда, неловко, боязно и тошно. Потому что Руслан был влюблен – конечно, влюблен, как же в прекрасную княжну не влюбиться! – но отыщет ли она в его чувствах столь желанную одержимость? И не разрушит ли все в погоне за болезненной страстью, когда очутится в тихой южной гавани, послушная жена, самоотверженная мать?

Фира не выдержала, отвела глаза, поднялась и юбку оправила. Мельком глянула на остальных, до чьих чувств ей было дело: поймала кивок великого князя и улыбку княгини да без всякого задора подмигнула Борьке – единственному, кто хлопал ей, ежели не считать скоморохов. Но те скорее глумились, чем чествовали, а потом и вовсе кубарем на середь выкатились, чуть не снесли и скамью, и Фиру вместе с нею да принялись сказ про крылатого змея и невинную деву выкрикивать наперебой.

Поняли, значит. Не обманулись.

Скоморошьё, оно такое… завсегда умнее прочих было, да и странствия у них в крови – поди, столько языков в головах, что на всех за всю жизнь не переговоришь.

Люд гомонил, перешучивался да переругивался; взмывали в воздух чарки и скопкари[11], передавалась над столом братина[12] так быстро, что мед из нее боле на скатерть выплескивался, чем во рты попадал; снова стучали бубны, трещало пламя, подрагивали в напряженных руках Фиры гусли…

Она к груди их прижала и отступила в тень, пока не смотрит никто, не насмехается. И уже оттуда исподволь наблюдала, как обнимает Владимир дочь, как по-отечески сжимает плечи Руслана и говорит ему что-то короткое, веское, а потом отступает, и молодые ускользают из-за стола.

Теперь точно всё.

Пировать могут хоть до листопадов, но Фире здесь делать больше нечего.

Может, удастся на рассвете с Людмилой словом перемолвиться, проститься, может, позовет она в гости к морю соленому, необъятному, может, даже согласится Фира, пока Руслан не видит. А потом уйдет, сознавая, что то была последняя их встреча…

К навьим всё, сейчас хотелось просто отдохнуть. Или хотя б в прохладу выбраться, а еще лучше – в ледяную реку сигануть, но где ж ее нынче отыщешь?

Фира зыркнула по сторонам да к дверям устремилась. Вон там как раз одна створка приоткрыта – она выскользнет, никто и не заметит.

«Как будто кому-то есть до тебя охота», – подумалось вдруг, но лучше б не думалось. Мысли дурные, они всегда дурное и притягивают, вот и к Фире притянули того, у кого охота была.

Охота причинять боль.

Сначала голос раздался, шепот змеиный:

– Не торопись, сестрица.

А потом и пальцы, тонкие, длинные, в плечо впились да потащили ее дальше от людей, к стене, огнями да щитами посеченными увешанной. Фира спиной к одному из них прижалась, глаза на брата подняла и заговорила, как и он, на луарском:

– Здравствуй, Фарлаф.

Ростом среди других мужей он никогда не блистал, но над ней возвышался на добрых полголовы и страшно собою гордился с тех пор, как сумел обогнать сестру хоть в этом. В остальном… судьбы их много лет бежали бок о бок, наверное, потому Фарлаф так ее ненавидел и изводил с колыбели.

Фира стала последней из тринадцати отпрысков луарского короля, и если остальные на момент ее рождения уже покинули детскую, то Фарлафу было всего три года, и нежданному соседству он явно не обрадовался.

А потом, похоже, и вовсе понял, что о них всегда говорят парой: «Эти младшие. Эти рыжие. Эти слабые…» Как тут не пожелать отделиться?

Впрочем, у Фарлафа был хотя бы шанс завоевать любовь и уважение отца, но он словно не сознавал своих преимуществ – не женщина, не ведьма, не убивал королеву – и за всякое сравнение с сестрой только зверел и злость на нее выплескивал.

Фира слышала, что его отправили в Рось на смотрины, но, ни разу с ним не столкнувшись, понадеялась, что годы разлуки сточили эту ярость, как вода – камень. Теперь же, глядя в блекло-голубые, отцовские, глаза, понимала, что нет.

Только усилили.

– Нехорошо так скоро покидать пир в честь сестры названой, – вкрадчиво продолжил Фарлаф. – Ты ведь так ее зовешь? Сестрой? И неужель за нее не рада?

– Рада, – коротко ответила Фира и гусли к себе потесней прижала.

– А вид угрюмый, скорбный даже. Поди, тоже жених приглянулся?

Щеки, и без того разгоряченные, будто пламя лизнуло.

– Глупостей не говори!

– Покраснела, – ухмыльнулся Фарлаф. – Лгунья.

– Чего ты хочешь? – прямо спросила Фира, подавив рвущиеся наружу возражения.

Далось это тяжко, через боль прикушенного языка и железный привкус крови во рту, но если поддаться, если начать спор, то брат точно утвердится в своих нелепых домыслах, еще и по округе разнесет.

Она и Руслан, помилуйте!

– Чего хочу? – Фарлаф поправил ворот длинной черной котты, плечом к стене прислонился и наигранно пальцем по подбородку постучал. – Дай-ка подумать… поболтать с сестрой? Нет, в такое даже ты не поверишь. Может, узнать, отчего ж не помогла по-родственному княжну заполучить? Вот это уже ближе к истине.

– Ты ждал помощи? – нахмурилась Фира. – Почему не попросил?

Не то чтобы она стала бы к нему Людмилу подталкивать, но неужто Фарлаф и впрямь считал, что она сама желания его угадает?

– Честно? Полагал, что и без ведьмы справлюсь. Да ты погляди на них!

Он распрямился вдруг, Фиру к себе подтянул, спиной к груди прижал и, обхватив рукой за плечи, склонился к самому ее уху.

Противно, жарко.

– Погляди… Вон там, на углу, хан степной сидит. Жрет, улыбается, а в глазах бесы…

Фира уже видела степняка. Стройного, смешливого, чернокудрого. И не было в его узких раскосых глазах никакой скверны, только веселье затаенное, словно каждый миг жизни для него – что этот пир.

– Не рад он поражению, как бы ни скалил зубы, – шептал меж тем Фарлаф. – А я знал, что не быть ему здесь женихом. Степь, подумай только! У них там и дома, наверное, из соломы, разве войдет в такой княжна?

«Чушь…»

Фира снова язык прикусила, и ее тут же развернули к другому краю стола. О ком пойдет речь, стало ясно сразу: уж больно выделялся этот гость и внешностью, и хмурым видом. Огромный, даже крупнее Третьяка, асшини тоже был черноволос, но прямые пряди блестящим шелком стекали по плечам и спине, а на щеке, под левым темным глазом, узор вился, под кожу чернилами вбитый.

– А этот дикарь куда бы ее привел? В пещеру? – вопрошал Фарлаф, похоже, знакомый с бытом иных народов лишь по нянькиным страшилкам. – Ну и уж конечно я и представить не мог, что княжне приглянется рыбак. Недооценил. Видно, есть в нем что-то, раз даже твое гнилое сердце не выдержало.

«Не рыбак – князь», – могла бы сказать Фира, но вновь не стала домыслы его подкармливать и растить. Да и с чего ей защищать Руслана, когда даже за свое «гнилое сердце» нет мочи сражаться?

Потому она лишь плечами дернула, не ожидая легкой свободы, но брат внезапно отступил.

– Пустое это все, – пробормотала Фира, не оглядываясь, но чувствуя, что он так и стоит позади, давит, властвует. – Ты не попросил, я не помогла, обряд свершен, так что ж теперь?

– О, теперь… теперь, сестрица, радостные вести…

Фарлаф огладил ее руку, от плеча до запястья, и вслед за пальцами его, презрев жару, морозные мурашки пробежали. Затем вложил в ладонь Фиры что-то маленькое, холодное, и с силой сжал ее кулак.

– Отец велел привезти либо княжну, либо… тебя. Так что собирайся домой, Дельфира.

Весь дух ушел на то, чтобы не вскрикнуть и не отбросить подарок; наверное, потому вторая рука ослабела, и гусли на пол упали. Звякнули, треснули, на две части развалились. Фира пялилась на них бездумно пару мгновений, даже не испугавшись, что кто-то обернется к ней, привлеченный шумом.

Затем поняла, что брата за спиной больше нет.

Не было ни прощаний, ни удаляющихся шагов, просто дышать стало легче и шум в голове затих. Зато тело забилось дрожью.

«Нет, нет, нет… я не нужна… они не могут…»

Но они могли.

И брат, и отец, и Творец, который дотянулся до нее даже из самого Луара и теперь через крошечный серебряный крестик прожигал грязную ведьмину ладонь до самой кости.

По крайней мере, так казалось, и Фира никак не решалась разжать пальцы, посмотреть…

– Эй, принцесса, ты же сплясать со мной грозилась! – громыхнул поблизости голос Третьяка, и она встрепенулась.

Искать его глазами не стала, наоборот, бросилась прочь от звука, от всех звуков сразу, к дверям, да не на улицу получилось, а в сумрачную тихую сень, длинную и как стрела прямую. В дальнем ее конце мерцал свет палаты главной, теперь, верно, спасительно безлюдной.

Но стоило сделать лишь несколько шагов, как именно с той стороны появился человек. Очертания его размывались, сливались с тенью, но подумалось, что с пивом дурак перестарался – вот как его мотает от стены к стене, а он знай себе отталкивается от одной да от другой, все пытаясь посередке удержаться.

Фира едва не рассмеялась, на миг о бедах своих забыв, а потом он приблизился, шагнул в мутный желтый круг от единственного сенного светоча… и она сама пошатнулась.

Прошептала:

– Руслан.

Руку к нему протянула, но тут же отдернула – таким злобным было лицо южного князя.

Злобным и залитым кровью.

– Ты… тварь… – просипел он, – что ты с ней… сделала?

И без чувств рухнул прямо к ногам Фиры.

Говорили чуть ли не все разом, а потому, считай, не говорил никто, лишь напрасно воздух сотрясал обрывками мыслей. Размахивали руками княжьи советники, верещал, что баба, тощий полюдьщик, бухтел огнищанин, бормотали старшие дружинники да с княжичами переругивались. Всякий свое зрение имел и доказать его стремился.

Гул стоял такой, что, пожалуй, даже на пиру было тише.

Владимир молчал. Сидел на высокой княжеской скамье в окружении трех черепов побежденного еще в юности змея крылатого, вдоль и поперек изрезанных рунами, в пол смотрел и вряд ли слышал хоть слово.

Молчал замерший за его плечом бирюч – ну так и не пришло еще его время великое повеление оглашать.

Молчали и гарипы, все трое, незнамо зачем сюда явившиеся. Не помощь же добрососедскую предложить! Руслан в такие порывы не верил и от недавних соперников тем более их не ждал, потому подозревал насмешку.

Над ним, негораздком, что жену потерял, не успев и мужем-то стать.

Сам он тоже помалкивал, но вовсе не потому, что сказать было нечего, – опасался просто стравить все выпитое и съеденное прямо великому князю под ноги. Нутро бурлило. В голове вихрилась муть, тряпка, примотанная к пробитому виску, насквозь пропиталась кровью, но лучше уж так, чем исцеление руками этой… этой…

– Дельфира может затянуть твою рану, – сказала княгиня Чаяна, и бледная рыжая тварь за ее спиной моргнула и кивнула неуверенно, нехотя даже.

Руслан в ответ зарычал только, и обе они сбежали, что ветром сдуло. Правильно сделали. Еще немного – и он бы разорвал луарку на клочки.

Это ведь она… она, не иначе.

Мерзкая, завистливая псица.

Кто еще мог наслать в опочивальню едкий черный дым колдовской? Кто еще так ненавидел Руслана, чтобы на угол сундука его швырнуть незримой силой и уволочь Людмилу, выкрасть, не открывая окон и дверей, просто… в воздухе растворить?

Он ведь даже поцеловать ее не успел. Лишь прижал к груди, к манящим губам склонился… и очнулся в пустой комнате.

Все ведьма проклятая, ее происки!

Это и есть месть за обидные слова? За угрозы разлучить ее с подругой?

Увы, Руслану не верили.

«Накренился разум князя от удара, совсем дурной стал».

Не верили ни советники, ни дружина, ни Владимир. Даже Третьяк советовал ему охолонить.

Околдовала она их всех, что ли?

Благо хоть в тереме гнилую ведьмовскую суть чуяли, как-никак не один год с луаркой под общей крышей прожили, вот и подсобили Руслану. Оляна, одна из девиц младших, тишком его в покои жинкины провела, чтоб посмотрел, подумал, поискал. Вдруг найдется что важное, вдруг откроется, чем подружки накануне свадьбы занимались, – они ж всегда были вдвоем, всегда рука об руку.

Перо вороново, огромное, невозможное, лежало под подушкой. Его жгли, но края не крошились, не осыпались пеплом, напротив, будто затвердели и огненно-рыжей каемкой обзавелись. Так что, прихватив перо с собой и теперь крепко сжимая в ладони, будто нож без рукояти, Руслан не боялся его раздавить. А вот кожу свою острыми боками ранил, но только радовался новой боли.

Она холодила разум, успокаивала, от занозы в сердце отвлекала.

Ничего, ведьма за все ответит, расплатится.

Он еще раз расскажет, как поймал ее у птичника, где держали вещего ворона, и напомнит, сколько колдовства можно сотворить одним таким перышком. И вновь покажет… покажет, что таилось в Людмилиных простынях.

Владимир должен понять! Не настолько же он ослеплен этой Дельфирой, чтобы дочерью родной пожертвовать…

– Тихо!

Руслан вздрогнул, на миг решив, что мысли его подслушали, но почувствовал на плече крепкую руку Третьяка, выдохнул.

Нет, то великий князь из раздумий вышел да на народ галдящий прикрикнул. Распрямился, дернул застежку-солнышко и скинул тяжелое душное корзно на спинку скамьи.

Умолкли все, лишь огнищанин вперед шагнул и что-то еще лепетнуть попытался:

– Великий князь, мы тут…

– Молчать! – снова рявкнул Владимир. – Много вы тут уже наболтали, а дельного – ничего. Только грызетесь, как дикие волки.

– Да потому что нечего обсуждать, – подскочил к нему средний княжич, Мстислав, так похожий на отца, будто мало было богам одного великого.

Что там, все четверо из семи сыновей, на пир в Яргород заглянувшие, словно отражали лик Владимира в ту или иную пору. Юность и зрелость, подвиги бранные и семейную сытую жизнь.

– Мы отыщем ее, отец! – пылко продолжил Мстислав. – Выйдем с дружиной и…

– Отыщем, отыщем! – понеслось со всех концов, но Владимир только головой покачал:

– Отыщете, конечно…

И непонятно, чего было больше в его словах: сомнений или сожаления.

– Я отыщу, – наконец подал голос Руслан, хрипло, ломко, но молчать дальше он уже не мог.

Глаза великого князя, морозные, жуткие, тут же к нему устремились, прищурились, но слов ответных не последовало.

Отвернулся Владимир, поискал кого-то в окружавшей его беспокойной толпе и позвал:

– Дельфира, подойди.

Ведьма? Здесь?!

Руслан головой завертел, забыв про боль, а заметив тонкую фигурку, что пробиралась к князю из дальнего угла, чуть с места не сорвался. Снова Третьяк удержал.

Рыкнул Руслан, руку его попытался сбросить, но побратим был силен.

– Пожалеешь же, – прошептал он. – Очухайся сперва, потом дури.

– Это она…

– Нет.

Руслан веки смежил, вздохнул глубоко, шумно, а когда снова открыл глаза, Дельфира уже стояла, склонившись, у княжеской скамьи, и Владимир ей что-то тихо втолковывал. Через пару ударов сердца она кивнула, выпрямилась и так же плавно, как подошла, растворилась среди людей.

Хлопнула дверь, и Руслан опять не сдержался.

– Куда ты отослал ведьму, великий князь? – спросил громко и на сей раз уверенно. – Ты ведь понимаешь, что она…

– Не она жену в первую же ночь потеряла! – перебил его Владимир, и видно было, как трудно ему не вскочить и не броситься в сермяжную драку. – Не она дочь мою защитить не смогла, будучи воином отборным! Как ты земли-то свои бережешь? Или и их ты недостоин?

Горечь вскипела в груди, на языке осела пылью, и Руслан сглотнул, прежде чем снова рот открыть:

– Я найду жену.

– Не стала она тебе женой и уже не станет.

А теперь его словно вновь о сундук приложили, вторым виском…

– Обряд свершен. – Руслан шагнул вперед, наконец оттолкнув побратима. Еще на шаг ближе, и еще. – И боги…

– Боги – не твоя забота, с ними я сам договорюсь, – не дал ему закончить Владимир. – А ты о Людмиле позабудь! Если только…

Он затих, и кажется, все вокруг затаили дыхание в ожидании Слова. Руслан так точно затаил.

Если только… что?

– А знаешь, ищи мою дочь. Без братской и дружеской помощи, один. Как и потерял в одиночку.

Руслан улыбнулся бы облегченно, если б не сковала лицо так и не утихшая ярость, а потом Владимир добавил:

– И всякий, кто на руку ее зарился, тоже может отправляться в путь. Кто приведет княжну домой, тот и мужем ей станет.

Сей же миг вылетел к скамье один из гарипов, весельчак курчавый, до земли склонился и распрямился, сияющий что новенький медяк:

– Ратмир из степей восточных, и я верну прекрасную Людмилу!

– Рогдай из клана горных львов, – медленно подошел к нему второй чужак, широкий, темный, и тоже Владимиру в ноги поклонился. – Мы женщин своих стережем как величайшее сокровище. Я найду княжну и не потеряю.

Руслан заскрипел зубами, стиснул кулаки, позабыв, что в одном из них острое перо зажато, и потекла по пальцам горячая кровь.

– Фарлаф Мавлерон, принц Луарский, – встал перед скамьей третий, рыжий, гарип и коротко кивнул. – Я отыщу княжну Людмилу и обелю имя своей… – он скривился, но закончил: – своей сестры. Никто не смеет обвинять мою семью в скверне.

Камень был брошен и достиг цели, но вины Руслан не почувствовал, только новую волну злости. Поджав губы, он замер четвертым в ряду, поклонился… и промолчал.

Все уже сказано, осталось сделать.

– Без дружины, без помощи, – напомнил Владимир и рукой взмахнул: – Ступайте.

Руслан выбежал в сень первым, слыша, как в палате вновь поднимаются споры, а за спиной топочет Третьяк.

– Ты же понимаешь, что вас просто отослали в никуда, чтоб под ногами не путались? – пропыхтел он.

Руслан обернулся – пока за ними никто не шел.

– Понимаю.

– И что Владимир дружину поднимет. Храбров на поиски отправит, сыновей…

– Да.

– А то и сам на коня взберется.

Тут Руслан не удержался, фыркнул. Трудно было представить великого князя в полном боевом облачении после долгих лет мирной жизни. Пышная древесная борода с проседью, может, и скрывала новые подбородки, но округлившийся живот лишь подчеркивала, укладываясь на него как на стол.

Нет, великий князь по-прежнему был могуч, но притом еще и мудр, а потому позволит вершить дела молодым.

– Не тужи, брат, я справлюсь, – заверил Руслан, минуя опустевшую гридницу.

Со столов прибрали не до конца, тут и там валялись ковши и обглоданные кости, темнели на полу медово-пивные пятна, дотлевал в очаге потерянный кем-то платок.

Бесславно завершился пир.

И дружина его, Русланова, уже не присядет на эти скамьи, за третью стену будет выдворена, где станет ждать его возвращения, с Людмилой или…

Нет, о таком и думать нельзя.

Нельзя…

– Я с тобой…

– Не пойдешь, – прервал побратима Руслан.

– Ну и как же ты тогда? – всплеснул тот руками медвежьими.

– Как-нибудь… Я знаю, у кого спросить дорогу.

На улице дышать стало легче. Костры угасли, на светлеющее небо наползали северные тучи, и воздух едва не звенел в предвкушении скорого дождя.

– Волхвы? – догадался Третьяк. – Нельзя тебе к ним, всё великому князю доложат.

– К здешним и не собираюсь.

Руслан остановился ненадолго, посмотрел на закрытые ставни терема и поморщился от боли… в сердце и в голове. Затем сорвал с чела обмотку кровавую. Хватит уже хворью своей упиваться.

– Есть один отшельник, в кривельских землях за рекой, к нему и отправлюсь. Но сначала…

– Нет! – вскрикнул Третьяк, за плечи его встряхнул и повторил тише: – Нет. Не трогай Фиру, ни при чем она.

– Как же. – Руслан сплюнул, высвободился, но спорить с очарованным другом не стал.

Без толку.

Ишь ты, Фира… Ведьма злосчастная.

– Я только поговорю с ней, – успокоил Третьяка.

– Если найдешь.

– Если найду…

Борька плелся за Фирой от палат до конюшен, смотрел, как она уже оседланную Сивушку выводит, и даже тут не остановился, к птичнику тоже пошел. И все говорил, говорил, говорил, как купец на ярмарке.

– А Руслан все про тебя да про тебя: мол, ведьма это, кто ещё такое может?! Винит…

– Знаю.

Фира была там, под сводами палаты роскошной, среди трофеев древних и черепов чудовищ, пусть и не замеченная южным князем. Была, слышала каждое горькое слово и с сутью их соглашалась. Кто еще виноват, как не она? Недоглядела, не уберегла…

– И пером этим клятым потрясает, дескать, терлась ты у птичника, а значит…

– И это знаю.

Перо она сразу в его руке разглядела. Застывшее, опаленное огнем и чарами, навье…

Людмила, Людмила, что же ты наделала? Где ж его раздобыла, взаперти сидя?

– Но великий князь не поверил, и тятька мой сказал, что чушь это псовья, чтоб ты да Милочке навредила.

– Угу.

Сейчас не поверили, потом поверят. Если не вернется Людмила, если боль потери невыносима станет, с ума сведет… Там уж и богов обвинишь, и друзей, и чужачку, под крылом пригретую.

– И чего этим дурехам не сиделось спокойно? Зачем повели Руслана в терем? Явно ж против тебя что замыслили. Может, сами перо и подложили.

Ах, если бы… Будь хоть какая-то надежда, что не ведьмачила княжна, что не распахнула дверь для темной силы и что другое с ней стряслось, Фира б этих дурех уже расцеловала.

– Правильно, что повели, – сказала она Борьке. – Теперь хоть ясно, что случилось.

Сказала и язык прикусила. Вот ведь… заболтал.

Он тут же уши навострил, вскинулся:

– И что случилось?

«Беда».

Фира задумалась и огляделась, не торопясь с ответом.

Светлело небо, к новому дню готовясь, и двор пусть тих был, но не безлюден. Сновали туда-сюда дружинники с лицами хмурыми, ожесточенными; бегали с поручениями мальчишки – кто до ворот, а кто и в сам посад; челядь расчищала угли после костров, мела тропы. И все это в молчании, так что ясно было: ни от кого не ускользнула весть о пропаже княжны.

Скорбью Яргород накрыло, как вскоре накроет и дождем, судя по бегущим с севера тучам. А если где за стенами еще стучали скоморошьи бубны, то с требной песней к богам, не потехи ради.

На Фиру с Борькой, что двигались медленно, но уверенно, и Сивушку под уздцы вели, поглядывали украдкой, опасливо, и не приближался никто, не лез с вопросами. Даже Драган, проходивший мимо, едва не отшатнулся, кивнул и шаг ускорил.

«Не верит никто словам Руслана, как же, – подумала Фира. – Того и гляди камнями швырять начнут…»

– Любопытный ты больно, – промолвила она вслух. – Чего ж тогда на совете не остался? Там всяко интереснее, чем со мной.

– Скажешь тоже! Они там до заката ругаться будут, прежде чем решат в путь трогаться. А ты уже готова.

Фира остановилась, как в землю вросла, и Сивушка, коротко заржав и махнув гривою, тоже застыла.

– Я до Нижгорода только…

– Ага, верю. – Борька глаза закатил и горловину мешка седельного ослабил. – А тут у нас что? Знакомые портки, да и рубаха тоже…

Конечно, знакомые, его собственные, с тех времен, когда еще не вымахал до размеров лесоруба, а потому Фире все было в самый раз, вот она и сохранила. Борька не вытаскивал тряпки целиком, лишь уголки теребил и поглядывал на нее насмешливо.

Загорелись щеки, и Фира нахмурилась, скрывая смущение.

– Я в Нижгород, – повторила упрямо, – по поручению великого князя.

– Ага, ага… А шапку ты в Нижгород прихватила?

– Шапку?

Рука сама собой к затылку потянулась, но Фира ее отдернула.

– Эх, бестолочь… – Борька вздохнул и стянул с головы мурмолку, выпустив на свободу кудри. – Держи. Косу твою под такую не спрячешь, но… может, не сразу поймут, что девка скачет.

– Не спрячешь… – эхом повторила Фира и шапку к груди прижала, с трудом сдерживая слезы. – Спасибо.

– Да чего там… Ты только… – Борька носом шмыгнул и заблестевшие глаза отвел, отступил от лошади. – Только вернись, хорошо? Вернешься, и я… я… женюсь на тебе! Вот!

Смеяться хотелось, но не моглось, и Фира лишь крякнула и тоже вдаль уставилась. На солнце восходящее, пока еще бледное, но готовое озарить весь мир.

Мир без Людмилы.

– Не надо жертв и громких слов. И так вернусь, я же всего-то в Нижгород и обратно.

– Ну да, всего-то, туда и обратно… – Борька носком сапога в землю ткнулся, поковырял, под ноги глядя, и вновь на Фиру уставился исподлобья. – Не одумаешься?

– Ступай к отцу, – покачала она головой. – Расскажешь потом, о чем спорили да какие глупости сочиняли.

Казалось, возражать начнет, заартачится, но Борька кивнул, потрепал Сивушку по морде и к Фире потянулся, не то обнять, не то по плечу хлопнуть, но в последний миг передумал.

Молча ушел, не прощаясь, будто она и впрямь всего лишь в град под холмом собиралась.

Фира вслед ему посмотрела, затем убедилась, что нет никого окрест, и завела лошадь в просвет меж сараем и птичником, где совсем недавно с Русланом гавкалась… Вон даже лестницу убрать не удосужились. Не успели…

А еще, как и обещала Чаяна, нынче двери никто не стерег.

– Пусть оставшихся девиц охороняют, – мягко улыбнулась княгиня, когда Фира просьбу свою озвучила. – Или вдоль реки стоят и врага в кустах выискивают, толк одинаковый будет. Найду я куда их отослать, а ты… делай, что задумала.

Понимали они обе, что нельзя вещей птице в плену оставаться. Блажь великого князя и так дорого им обошлась, а если кто к словам Руслана прислушается? Если в силу вороновых чар поверит, не разобравшись в сути, да решит избавиться от зла?

Ворона неволить – завсегда дурная затея, а ворона сгубить… представить страшно, что тогда обрушится на Рось.

В птичник Фира проскользнула быстро, бесшумно. Прошуршала по устеленной соломой земле мимо клеток с дремлющими вятителями, жеравами и лугвицами, мимо белых выпелиц и заморских папагалей на жердочках, к самому большому узилищу.

Ворон не спал, словно ждал гостей, и на Фиру посмотрел внимательно, по-человечески, всего-то двумя глазами. Остальные попрятались будто, и со сложенными за спиной крыльями вещий зверь походил на самого обычного, только очень… очень крупного.

– Прости нас, – прошептала Фира, замок висячий отстегивая, и дверцу клети распахнула. – Нет зла в людях здешних, только слабости. Прости нас… и улетай.

Она отступила, но ворон не попытался выбраться, не шелохнулся даже, все смотрел на нее и смотрел.

– Я ведьма, я могла и раньше тебе помочь, но струсила, – продолжила Фира. – Так что накажи, если хочешь, других же не трогай.

Птичья голова набок склонилась, приоткрылся мощный клюв в усмешке будто, а потом ворон изогнул шею, крыло приподнял и сам у себя перо выдернул.

Фира охнула, еще дальше отскочила.

– Зачем?! Что ты… не нужно…

Конечно же, не ответил он, лишь глядел все так же, да подрагивало в клюве угольное перо, прямо просилось в руки.

И Фира сдалась.

– Спасибо, – произнесла, забирая подарок, легкий… и в ладони ее будто в разы уменьшившийся. – И прощай.

Ворон не двинулся с места, и Фира сама поспешила уйти. Не силой же его вытаскивать! Клеть не заперта, створки она тоже приоткрытыми оставит, не пропадет вещий. А может, плевать ему на эти прутья и двери, может, если обернуться сейчас, то и нет там уже никакого ворона, растворился в воздухе, дымом черным в щели утек, выскользнул…

Фира головой тряхнула и оборачиваться не стала. А когда к Сивушке вернулась и спрятала перо в мешок седельный, услыхала в вышине хлопанье крыльев…

– Так и знал, что сбежать захочешь.

Фира вздрогнула, глаза вскинула. В просвете меж боками сарая и птичника, там, где даве Драган стоял и спасал ее от гнева южного князя, теперь застыл Фарлаф. Все в той же черной котте до колен с крючками серебряными и серебряным же крестом на груди. Куда больше и богаче того, который он сунул Фире в ладонь и который она оставила на самом дне своей сумы походной.

– Я не сбегаю.

– Да? А я вижу коня, мешок с вещами и испуганную девку, которую вот-вот сожгут за колдовство.

– Никто меня не сожжет, – возмутилась Фира, но брат ее словно не слышал.

– Неужто настолько запал тебе рыбак этот в душу, что подругу не пожалела? – Он покачал головой и языком цокнул осуждающе. – Что ты сделала с ней? В какие дебри утянула чарами?

– Я не трогала Людмилу! – почти закричала Фира и кулаки стиснула, готовая в драку броситься.

– Допустим. А найти ее сможешь?

– Конечно! Я как раз…

Фарлаф растянул губы в змеиной улыбке, и она осеклась.

Дура.

– Чего ты хочешь теперь? – вздохнула обреченно.

Он очутился подле Фиры в четыре шага и подбородок ее пальцами подцепил, приподнял. Повернул к себе одной стороной лица, затем другой.

Она терпела, зубы стискивая.

– Знаешь, ты выросла не такой уж уродиной, отец будет рад. Союзники нам не повредят, и коль ты не удосужилась за эти годы прилечь в койку к одному из княжичей, то дома полезный жених быстро сыщется.

– Чего. Ты. Хочешь? – раздельно повторила Фира, когда брат вновь ее лицом к себе повернул и уставился в глаза своими бельмами.

– Найди княжну. И мне отдай. Позволь вернуть ее великому князю, выслужиться.

Она нахмурилась:

– Зачем тебе это?

– К дружбе крепкой стремлюсь? – полувопросительно ответил Фарлаф и наконец разжал хватку, отступил. – Не все ли равно? Я не прошу тебя вредить, так чего бодаешься? Или сама желаешь славы спасительницы?

– Нет! Нет, мне неважно…

– Тогда докажи наконец, что от силы твоей богомерзкой есть хоть какой-то прок. А я, – он хмыкнул и руки за спину заложил, – так и быть, не повезу тебя к отцу. Скажу, что померла от какой росской хвори или в чаще сгинула. Спаси княжну и катись на все четыре стороны.

Верилось ему… как разбойнику с большой дороги, и возражения внутри бурлили, к горлу подкатывали. Но Фира давила их, ибо с детства усвоила: откажешь Фарлафу – так он всегда путь обходной найдет и своего добьется.

– Ты обещал Владимиру спасти княжну? – уточнила она.

– Не смог в стороне от чужого горя остаться, – криво улыбнулся брат, как будто и не пытался казаться искренним.

– И, если откажу, сам на коня полезешь?

А тут и вовсе промолчал, только бровь рыжую вскинул.

– Хорошо… хорошо…

Фира губу прикусила и в косу свою вцепилась, вспоминая Борькины слова…

«…Может, не сразу поймут, что девка скачет».

А может, и вовсе не догадаются и остерегутся к воину луарскому приставать.

– В Нижгород поезжай, – наконец велела Фира брату.

– Что я там забыл? – тут же вскинулся тот.

– Поезжай. Если кто со стены наблюдать будет, не пропустит, как отважный луарец в сверкающих латах к реке спустился и под холм свернул. А как из вида сгинешь… там дерево есть, дуб древний, рассохшийся, не пропустишь. Доспех в корнях спрячь и дальше скачи, до самого града. В корчме засядь и носа не высовывай, пока не приведу Людмилу.

Фарлаф, начавший было кивать на каждое указание, под конец недовольно поморщился:

– Если ты ее аж к порогу яргородскому приведешь, как же она признает во мне спасителя?

– Сам ведьмой меня зовешь, – Фира кривую усмешку его повторила, – сам подсобить просишь, но сомневаешься, что смогу начаровать нужное?

Брат молчал, и она его не дергала, не торопила. Должен сам все решить и затею считать своей собственной, чтоб спокойно просидел в тени столько дней, сколько потребуется.

Наконец он кулак в бок упер, грудь выпятил и махнул второй рукой, будто величайшую честь оказывая:

– Так и быть. Но помни, сестра: обманешь – и…

– Помню, помню.

В очередной раз слушать про дом, отца и женихов не хотелось, а какие новые угрозы – тем более. Фира Сивушку обошла и в седло взлетела, пожалев, что сразу в мальчишеские портки не приоделась – платье праздничное до колен задралось, но менять что-то было поздно.

Впрочем, опешившее, заалевшее лицо Фарлафа того стоило.

– Не обмани! – крикнул он гневно, когда Фира бока лошадиные пятками тронула, и Сивушка выскочила из закутка тихого на двор.

«Обману. Обязательно обману, даже если смерть от руки твоей принять придется».

Думалось, у ворот детинца сложно будет, но, похоже, нужный приказ до дружинников дошел, и выпустили Фиру без промедлений и вопросов. А по посаду она и вовсе стрелой пронеслась, по улочкам спящим, через усеянное растоптанными венками торжище, до окраины к крепкой приземистой избе с заросшим живучкой двориком.

Когда Фира спешилась, охлупень[13] наверху шевельнул деревянными ушами. Крыльцо под ее ногой не скрипнуло, а будто пропело радостно, поздоровалось; дверь отворилась сама собой, пропуская гостью в сени и дальше, в кут хозяйский.

Наставник Финн на скамье у окна сидел, пальцами по столу пустому стучал и к Фире не поворачивался. Точно как в день их знакомства.

Тогда Владимир притащил сюда десятилетнюю ведьму самолично, за шкирку, и велел набираться уму-разуму у того, кто знает толк в колдовстве.

– Финн – могучий колдун, от ледяных морей к нам пришел, – рассказывал великий князь, – служил мне верой и правдой, помог земли срастить, сердца людей усмирить, а взамен попросил только маленький домик и покой.

– Так зачем его тревожить? – упиралась Фира.

– Затем, что сила в тебе огромная, а ума – с семечко. Будешь сдерживать дар – разорвешься, а вот если совладаешь с ним… тогда и решишь, пользоваться аль совсем про него забыть.

И она нехотя вошла в избу северянина. Нахохленная, злая. В гневе своем даже забыла испугаться вида его диковинного: глаза вроде темные, но в них льдинки сверкают, а волосы белые-белые, на боках и затылке стрижены, зато на макушке целая копна в косу собрана. В остальном колдун был простым мужиком, ни высоким, ни низким, ни худым, ни толстым, с усами и бородой короткой, островатой и тоже белой, так что казался он Фире глубоким старцем.

Сейчас же она понимала, что за минувшие годы наставник ни капли не изменился, как не менялся, наверное, десятки десятков лет до этого…

– Не пойду, – произнес он, хотя Фира еще ни звука не издала.

Она вздохнула и начала говорить то, что велено:

– Великий князь призывает тебя…

– Я же сказал: не пойду.

– Финн…

Он наконец взглянул на нее, с головы до пят смерил взглядом, изогнул брови бесцветные, приметив мятое потрепанное платье.

– Твоя кровь? – спросил участливо.

– Руслана.

Фира ведь пыталась его поднять, привести в чувство… Жаль, исцелить рану сразу не додумалась, а то, очнувшись, он, конечно же, помощи ее не пожелал.

Наставник фыркнул и потерял к пятнам крови всякий интерес.

– Великий князь зовет тебя… – снова попыталась Фира и снова была остановлена.

– Я отдал великому князю все обещанное, – повысил голос Финн, – и взамен требую того же! Он слово дал: не приказывать мне боле.

– То не приказ ведь – просьба.

Он застонал, локтями в стол уперся и лицо в ладонях спрятал. Затем вскочил и заходил по горнице взад-вперед, забормотал:

– А я предупреждал… предупреждал в леса дикие не соваться, зверей вещих не трогать, грань заветную не истончать. Но зачем слушать старого колдуна, правда же? И зачем девок глупых учить не хватать что ни попадя и обряды брыдлые не проводить! А теперь, надо же, подавай им Финна. Финн – спаситель девиц!

Выдохся, остановился и опять на Фиру посмотрел, но теперь устало как-то, почти затравленно.

– Нельзя мне с навьими связываться, дочка. Они Людмилу уволокли, сама ведь понимаешь. И если сунусь, если хоть на версту подойду… и ее не спасу, и сам сгину.

– А если я?

Финн моргнул:

– Что ты?

– Если я сунусь – спасу?

Он помолчал. Обратно на лавку рухнул, за грудь схватился, будто замертво готов свалиться, но вместо этого вдруг захохотал.

– Ох… ох… лиса хитрая… ох, шинора… так ты не за Владимира просить пришла, за себя?

– За нас обоих. – Фира осторожно на краешек рядом с ним присела, взялась обеими руками за крепкую мозолистую ладонь. – Ступай в детинец, как просит великий князь. Помоги ему, чем сумеешь.

– Поводи, дурака, кругами, – добавил Финн, утирая слезы.

– Отвлеки, – поправила Фира. – Укажи путь верный, но безопасный. Пусть проедутся по землям людским, а в Навь… знаешь же, что не справиться с ней воинской силой. Бесполезны там латы и дружина.

– Ты так уверена, что не пропадешь? Что не снесут мне голову, когда никто не найдет княжну?

Наставник вроде спрашивал, а вроде и соглашался уже. Блестели довольно льдистые глаза, усы топорщились над улыбкой.

– Я чувствую ее, – призналась Фира и пальцы прижала сначала к сердцу, затем ко лбу. – Здесь и здесь. Может, для того я с даром и родилась, чтоб принести одну-единственную пользу.

– М-да… я полагал, что все в твоей головушке на место поставил, а там по-прежнему кавардак. – Финн покряхтел, по плечу ее потрепал и вдруг рявкнул: – Наина!

– Я здесь, любимый, – раздался тихий нежный голос из бабьего кута.

Фира и не заметила, что в том углу, в тени под свечной полкой, сидит жена наставника, но отнюдь не удивилась. Та всегда была бесшумна и почти прозрачна и откликалась лишь на прямые слова мужа.

– Мешочки из подклети принеси, штук пять, – велел тот. – И мятель мой дорожный.

– Хорошо, любимый.

Наина поднялась, что кошка с печи спрыгнула; мелькнули в мутном свете из окна синий сарафан да грива черных волос, и все снова стихло.

И, как и прежде, у Фиры мурашки по спине поползли от такой беспрекословности, но говорить она ничего не стала. Чужой дом, чужая семья… Да и не был наставник плохим человеком и вряд ли жену свою обижал, просто такой уж та уродилась.

Хрупкая, смуглая, чернявая, красивая до невозможности и… молчаливая.

Верно, хорошо ей было в том молчании, в уроки колдовские она не вмешивалась – приносила порой, что требовали, и уходила, – и к Фире не набивалась ни в подруги, ни в матери, хотя могла бы стать хоть бабушкой. При всей ее моложавой внешности Наина жила с наставником долгие лета… и не менялась вместе с ним.

Но самое главное, что заставляло Фиру держать язык за зубами, – это любовь в черных с золотом глазах Наины. Любовь неистовая, жгучая, и смотрела она с нею только на мужа, на него одного.

– Где в Навь пролезть, помнишь? – спросил Финн.

– Где тонко, – отозвалась Фира.

– А это как понять?

– Где нечисть кишит и странности творятся, там и истончилась грань.

– Эх, и во что ты меня втягиваешь… – Он головой покачал и словно еще что сказать собирался, но тут вернулась Наина.

Подплыла к ним, мешочки с травами на стол положила, темный дорожный плащ мужу отдала, а напоследок протянула Фире… гусли. Ее собственные, целехонькие, будто и не разломались этой ночью на части.

Взять их она не успела – Финн перехватил руки жены:

– Что это?

– Я видела, как Дельфира уронила гусли в гриднице, и починила…

– Ты была на пиру?

Голос наставника загрубел, пальцы его сжались на предплечьях Наины, побелели, но та даже не поморщилась. Так и смотрела на него с улыбкой мягкой и любовью бесконечной.

– Ты ж отпустил погулять, на костры поглядеть.

Кажется, это его успокоило. Хватка ослабла, а потом и вовсе разжалась, и Фира наконец притянула к груди родные гусли. Запах темного дерева вдохнула, по краю крыла провела, пощупала каждое перышко, что вырезала в детстве.

– Спасибо…

– Если в путь их хочешь взять, я ремень пошила, все ж удобнее будет. Сейчас…

Наина снова исчезла в тенях, а Фира с наставником умолкли, каждый о своем размышляя.

– Девять дней, – все ж нарушил тишину Финн.

– Что?

– Обернись за девять дней, дольше я дурить Владимира не стану. Велит – полезу в Навь, чем бы это ни грозило.

Фира кивнула и покрепче гусли обняла.

– Лезь. Если найдешь там мои косточки, с собой прихвати… не бросай.

– И твои, и Людмилины прихвачу, – заверил наставник, и она засмеялась:

– О, за Людмилу не переживай. Даже если я сгину, она продержится, дождется спасения. А вот навьи… навьи взвоют.

Колдуна Людмила видела трижды и все три раза не успевала разглядеть, что там таится в его глазах – смерть ее скорая или что похуже, – все на другое отвлекалась.

Сначала – на бороду: черную, длинную-предлинную и… живую? Она колыхалась в воздухе, закручивалась кольцами, запястье колдунское сама собой обхватывала, а то и брала вещицы со стола, чтоб показать пленнице, похвастаться, будто еще одна рука.

– Хочешь пить? – спрашивал колдун, и борода протягивала Людмиле золотой кубок с чем-то янтарным и пахучим.

– Вкусно, попробуй, – уговаривал колдун, и борода подносила к ее лицу блюдо, полное диковинных сластей разноцветных.

– Озябла, прикройся, – сетовал колдун, и борода пыталась накинуть ей на плечи тонкий и невесомый, что паутинка, платок.

В тот первый раз Людмила молчала, только глаза пучила и, когда ушел он, так и не добившись от нее ни звука, решила, что уж назавтра точно все выскажет и всю правду вытрясет.

Но назавтра колдун, верно, осознавший, что бороде достается слишком много внимания, явился с нею перекинутой за плечо.

И тогда отвлекать стала грудь его, гладкая, смуглая, крепкая, что виднелась в широком незатянутом вороте рубахи. Ох, да и что там была за рубаха! Название одно. Тряпица едва ощутимая, прозрачная настолько, что неясно, по ней узор вьется или по бугристому животу колдуна. Благо хоть портки оказались плотными, но тоже дюже странными, будто он ноги надул, как надувают щеки, да так и стал ходить.

Вот Людмила и глазела то туда, то сюда, то обратно, а когда очнулась, проклятый колдун снова исчез.

На третий же день ее отвлекла… злость. Такая острая, яркая до боли, что дышать было нечем, и слова сквозь горло распухшее пробивались с трудом.

– О чем ты мечтаешь, княжна? – спросил тогда колдун, едва на порог шагнув, и она выкрикнула без раздумий:

– Вернуться домой!

А он рассмеялся:

– Ложь. Не я тебя сюда привел, а нестерпимое желание из дома сбежать. Так зачем теперь возвращаться?

И Людмила оглохла, ослепла и онемела от ярости. Бросилась к колдуну, но словно на стену незримую наткнулась, заколотила по ней кулаками и лишь мягкость ощутила, точно перину била. А когда завизжать попробовала – только беззвучно открыла рот.

Колдун же стоял в дверях и головой качал.

– Меня зовут Черномором, – произнес он, когда Людмила выдохлась и бессильно на пол осела, и снова истаял в воздухе.

Теперь подходил к концу четвертый день, а Черномора все не было, хотя обычно он появлялся до полудня.

Людмила многое успела сделать: и в углу посидела, во всю мочь горланя драконью песню, и у окна зарешеченного постояла, глядя, как пляшут в ветвях фруктовых деревьев солнечные лучи и мелькают меж листьев и плодов беличьи мордочки. Затем снова посидела и снова постояла, на сей раз любуясь сумрачным садом – больше за окном и не было ничего.

Не то чтобы она жаловалась: фрукты радовали разноцветьем и одуряющими ароматами, а если протянуть сквозь прутья руку, можно было даже сорвать парочку слив. Птичьи трели, опять же, не давали совсем ошалеть от одиночества и в жалости к себе раствориться, но все ж хотелось видеть чуть больше.

Понять, где она, лешак всех загуляй, очутилась.

Людмила вздыхала и снова шла сидеть в углу, потому что врать самой себе не любила.

«Ложь. Не я тебя сюда привел…»

Он, конечно, но не только.

Еще и неуемное любопытство, глупая ревность и доверчивость детская. Кабы успокоилась Людмила, когда Фира отказалась добыть перо, кабы легла послушно спать и не размыкала век всю ночь перед свадьбой, кабы не услышала стук в окно и не отворила ставни…

Она до сих пор гадала: как Борька взобрался-то на такую высоту?

– Вот тебе перо, невеста, – широко улыбнулся он, и Людмила на радостях позабыла обо всех странностях и подарок сгребла.

– Что?! Откуда? Передумала Фира?

– Нет, другая прекрасная дева помогла. – Борька через подоконник перегнулся и зашептал: – Жена колдуна подсобила. Ей такое – раз плюнуть.

– Наина? – засомневалась Людмила. – Ей-то что за печаль?

Жену папенькиного колдуна она встречала, наверное, лишь в детстве и почти не знала. Запомнила только зависть к волосам ее, таким длинным и густым, что на трех девиц хватило бы, а еще недоумение от того, как отчаянно Наина льнула к мужу, тот же кривился иногда, но терпел, смирился будто.

– Порадовать княжну перед свадьбой? – пожал плечами Борька. Словно обиделся даже. – Не все ли равно? Я попросил, она принесла, вот и весь сказ. Вернуть?

– Нет! – Людмила перо к груди прижала и от окна отшатнулась. А потом опомнилась, поблагодарила: – Спасибо!

И обряд проводить кинулась, едва прикрыла ставни.

Наверное, стоило обождать, поразмыслить. Фира не уставала повторять, что чары холодную голову любят. Но сомнения терзали Людмилу так яростно, что не было сил удержаться. Как и отвернуться, затушить перо, когда в дымном кольце, как в зеркале, отразилось совсем не то, о чем грезилось.

Ревность оказалась страшнее любопытства, именно она Людмилу погубила, не дала прервать обряд, залатать грани. Дым все вился над полом, жгутом закручивался, кольцом замыкался, княжна и не заметила, как лица двух самых родных ей людей рассыпались пеплом, а взамен на нее уставились совсем чужие глаза.

Глубокие, мрачные, цвета красного дерева, под густыми черными бровями.

Как и предрекала Фира, Навь увидела Людмилу. Увидел Черномор. И явился за ней самолично, отыскал, пусть и осталось перо в другой ложнице под подушкой.

– Глупая, глупая княжна… – бормотала она, вновь меряя шагами путь от окна до облюбованного для страданий угла и обратно.

Когда же утонул сад в лунном свете, когда расчертила ночь серебром пол на множество неведомых фигур и поползли по стенам тени, Людмила поняла, что Черномор не придет. Не придет именно теперь, когда она готова внимать и говорить, не отвлекаясь на его бороду, грудь и прозрачные одеяния!

Злость опять по жилам хлынула, в разум жалами вонзилась, закипела в глазах слезами. Людмила задернула занавеси тяжелые, полосатые, прогоняя луну из комнаты, и на огромное ложе под багряный балдахин взобралась.

Эта комната, эта постель… все, что у нее теперь осталось. Ну еще столик с блюдом серебряным, на котором каждое утро сами собой появлялись фрукты, напитки и сладости.

Глаза не смыкались до самого рассвета, как Людмила ни старалась. И мысли в голове бродили смурные, тяжкие, да все больше об одном…

– О чем ты мечтаешь, княжна?

– Вернуться домой!

– Ложь. Не я тебя сюда привел, а нестерпимое желание из дома сбежать. Так зачем теперь возвращаться?

Людмила вскрикнула и запустила в стену подушку. Последнюю, что на постели оставалась, остальные давным-давно усыпали пол вокруг, от двери до занавешенного окна, точно мягкий неровный ковер.

Десятки, десятки подушек… Маленькие и побольше, с занятными кисточками и богатым шитьем, разноцветные, так что сначала она бросала не глядя, а затем для чего-то стала чередовать цвета: синяя летела строго влево сразу после зеленой, отправленной направо, а красные и желтые скапливались прямехонько перед дверью.

Зачем вообще одному человеку столько подушек?

Уж явно не для того, чтобы в стены их кидать.

Руки, честно сказать, подустали, но увлеклась Людмила не на шутку. Благо память вновь и вновь подсовывала ей недавний разговор с треклятым чернокнижником, и сила тут же прибывала, почти через край лилась.

«Ложь. Не я тебя сюда привел…»

Конечно, дурочка княжна сама залезла в воронку колдунскую, а может, сама ее и призвала, и милый добрый Черномор тут совершенно ни при чем.

Задери его Горын!

В груди снова затрепетал крик, расправил крылья, готовый вырваться, но тут же поник: не осталось под рукой подушек. Пальцы стиснули расписную шелковую простыню, дернули раз-другой и разжались. Людмила со стоном опрокинулась на спину, а в следующий миг уже хохотала, вообразив, как выглядит со стороны.

Как еще одна гора подушек…

Ей еще в первый день приволокли гору тряпок, и надо было выбирать то неведомое бело-летящее одеяние, как на всех Черноморовых наложницах, что из любопытства заглядывали в ее покои, а она в гневе схватила рубаху да сарафан. Дескать, пусть помнит, что княжну росскую покрал!

Вот только на княжну в этом необъятном пятнистом наряде Людмила походила меньше всего. Скорее, на ярмарочную шутиху, да к тому же слепую – коли б зрячая была, от эдакого разноцветья точно б ослепла.

– Веселишься?

Она уже не вздрагивала от его голоса, а что сердце на сиг замерло, так то от неожиданности просто.

Или от слишком долгого ожидания.

Людмила приподнялась на локтях, затем села и, свесив ноги с кровати – до пола они не доставали, – уставилась на Черномора:

– Силюсь не помереть от скуки.

– Так кто же заставляет тебя скучать? Дверь не заперта. Весь дворец в твоем распоряжении.

Сказал, а сам в дверях остался, обводя насмешливым взглядом россыпь подушек.

Сегодня колдун казался еще выше, плечистее, а черная борода – еще длиннее. Она спускалась до самых колен, потом в воздухе извивалась, вверх поднималась и плечо обхватывала, точно и не борода, а змея прирученная.

Выдрать бы ее, да с корнем…

Людмила головой тряхнула, с перины спрыгнула и пошагала к Черномору. И все-то получалось как надо: подбородок вскинутый не дрожал, не никли плечи, не теребили юбку пальцы… А потом под ногу подвернулась одна из скользких шелковых подушек, и Людмила закачалась на месте, замахала руками, что курица нелетучая, изогнулась коромыслом. Устояла. Дальше пошла, мысленно уговаривая колдуна посмеяться над ее неуклюжестью, тогда бы она точно вцепилась в эту черную змею и не успокоилась, пока все до волоска не вырвет.

Но Черномор не смеялся, смотрел серьезно, внимательно, без издевки.

– О чем ты мечтаешь, княжна? – спросил снова, когда Людмила замерла в шаге от него и голову запрокинула, чтобы наконец-то в глаза взглянуть.

– Покажи мне этот дурацкий дворец.

Косу, тяжелую, толстую, было жалко до слез, и Фира знала, если промешкает – потом уже ни за что не решится. Так что завела она руки за голову, одной волосы ухватила, а второй, с ножом, рубанула от шеи вверх, под корень, чуть заодно запястье не перерезав.

Голова сразу сделалась легкая-легкая и лохматая-лохматая. Закурчавились короткие пряди, заплясали на ветру, в глаза и нос полезли. Фира фыркнула, нож в ножны на поясе сунула и очелье берестяное на лоб повязала, чтоб хоть малость эти вихры усмирить. Ничего, потом еще шапку Борькину наденет, а следом и шелом брата… никто тогда в ней девицу не признает.

Какая ж девица без «чести девичьей»?

Коса отсеченная так и лежала в траве у ее ног, и что с ней делать, было совершенно неведомо. С собой взять? Спрятать в корнях дуба, откуда только что достала Фарлафов доспех? Сжечь?

Нет, никогда!

Фира вздохнула, косу подняла и, свернув в калач, в мешок убрала к уже сложенному платью. Пусть пока с нею побудет, все же оставлять здесь след – не лучшая затея.

Думала, дальше проще станет, но и с доспехом все не задалось. И ведь не сказать, что Фарлаф так уж статен и в груди широк, но то ли у мужчин принято таскать на себе все огромное и неудобное, то ли братец хитрил, чтоб поплечистее казаться, потому в его латах Фира болталась от стенки к стенке, как единственный пойманный карасик в пустой кадке. Наручи сваливались, как ремни ни затягивай, а о том, чтобы железо на ноги нацепить, и помыслить было страшно – и без того на не привыкшую к тяжести Сивушку уже не взобраться, только рядом шагать.

И все ж Фира не сдавалась. Кое-как нагрудник приладила, попрыгала в нем, чуть не рухнула и решила, что и его довольно будет. Королевский парящий орел посередке, непростой, воинский, со стрелой в клюве, издалека виден и должен бы спугнуть охотников до легкой наживы. Ну а шелом, пусть тоже тяжелый, но благодаря шапке сидящий крепко, отменно прикрывал большую часть головы и лица.

Конечно, если приглядеться, на бравого витязя Фира походила мало, но станет ли кто приглядываться?

Пока она возилась, зарядил дождь, хотя недавно казалось, что пронесет тучи мимо, дальше на юг погонит. Но потемнела Явь, погрустнела, день не днем сделался, а сумраком, в котором всякая тень обманчива и пугающа. Капли с небес срывались крупные, частые, звонкие, и с каждым ударом по шелому Фире казалось, что в ухе ее засел вредный скоморох с бубном. Земля мигом лужами заросла, что паук глазами, и куда ни ступи – сапог по голенище проваливался, вяз и на волю вырывался с боем и чавканьем.

Вскочить – или, скорее, с трудом заползти – в мокрое седло все-таки пришлось, иначе до брода Фира добиралась бы все отмеренные ей девять дней.

Сивушка не обрадовалась, застригла ушами, заворчала, но шаг ускорила. В отличие от хозяйки непутевой, как-то удавалось ей угадывать, где почва плотная, надежная, куда ступать безопасно. Так и несла она Фиру сквозь ливень и серую мглу от дуба да вдоль берега Вольки, пока они не миновали Нижгород, пока не пролетели чахлый лесок березовый с двумя избами на окраине, пока не обогнули противосолонь половину еще одного, дальнего, холма.

Здесь река разливалась широко-широко и мелкой становилась настолько, что ребра каменистого дна над водой торчали. И пусть разогналась Волька под дождем, забурлила, Сивушка не страшась в нее шагнула и к берегу дальнему устремилась. Обычно в ясный, погожий день они здесь бодрой иноходью проскакивали, но теперь Фира даже не пыталась подгонять лошадь и тем паче направлять. Та уже доказала, что знает и чувствует матушку-землю получше глупых двуногих, а Фира, даром что ведьма природная, в шеломе и нагруднике, верно, представлялась ей не только глупой, но и совершенно бесполезной в походе.

Увы, расплачиваться за это пришлось самой Сивушке.

Стрела пронзила ее шею посередь реки. Лошадь захрипела и дернулась в сторону, словно нарочно вышибая хозяйку из седла на острые камни. Хрустнуло плечо, вспыхнул пламенем левый бок, и Фира, пытаясь поймать хоть каплю воздуха, распахнула рот, куда тут же хлынула вода. Она задыхалась, захлебывалась, ничего не видела из-за боли и шлема треклятого, но на ощупь, против течения, пыталась доползти обратно к Сивушке. Резала ладони и колени о каменные ножи речные, подвывала тихонько и о том, что стрела эта не с неба упала, а пришла из чьих-то рук, совсем, совсем не думала.

Когда пальцы наткнулись на мокрую, но все еще теплую лошадиную холку, против шерсти прошлись и в слипшуюся гриву закопались, Фира завыла громче. Вторя ей, громыхнуло в вышине, и засверкали над Волькой Перуновы молнии.

– Нет, нет, нет… – Фира шелом наконец стянула, отбросила не глядя и осторожно, словно боясь боль причинить, пробитой шеи Сивушки коснулась. – Нет…

Вот только ни к чему была опаска: лошадь уже не хрипела, не дышала, не жила.

Фира развернула ладонь, и кровь с нее тут же смыло – не то дождем, не то речной волной, не то слезами. А затем туда, где эта ладонь только что холки касалась, вонзилась вторая стрела. И третья. Четвертая же в воду вошла, в паре вершков от подогнутой Фириной ноги.

Фира вскрикнула, отшатнулась, на зад плюхнулась, почти не ощутив боли, и тогда-то наконец рассмотрела конного во вспышке молнии. Он был совсем близко, огромный черный силуэт на вороном жеребце, увешанном сверкающими железками. Ужас на миг смешался с восхищением, и, словно уловив это, конь на дыбы вскинулся, заржал, и отозвалось небо новыми росчерками света.

Фира вскочила, но тут же снова в воду рухнула, запнувшись о свои же мешки седельные, связанные меж собой веревкой: в одном – коса с платьем, в другом – мятель да гусли… Недолго думая, она закинула отяжелевший от влаги скарб на не ушибленное плечо, снова поднялась и ринулась к берегу.

Тело, казалось, изодранное в клочья, горело. Ноги путались и подгибались под тяжестью мешков и нагрудника, но отстегивать его на ходу она не решилась. А в боку левом словно новая жизнь зародилась и наружу теперь рвалась, изнутри раздирая мясо и кожу.

Дыхание прерывалось, перед глазами все плыло, а сердце частило так, что Фире б в ступни хоть частичку этой прыти – она бы тогда точно удрала. А так… странно даже, что всадник не догнал ее, пешую и неловкую, в один хороший прыжок, позволил из реки выбраться.

Наслаждался будто этой охотой…

«Странно, что ведьма могучая от лучника убегает», – усмехнулся в голове кто-то неведомый, и Фиру словно под дых ударили. Сорвали туманную поволоку, что мыслить и действовать мешала, прояснили разум.

Она закачалась, не удержалась на слабых ногах, но, упав, медлить не стала. Сбросила поклажу, на спину перевернулась и, вогнав пальцы в грязь, густую и тягучую что кисель, села и закричала. А вместе с голосом понеслась по округе сила.

Задрожала земля, вздыбилась горбами, и вода речная из берегов хлынула, но не в стороны, а вверх, с дождем сливаясь, вставая между Фирой и всадником мерцающей стеной.

Засверкали за нею молнии, словно тоже в ловушку пойманные. Забил передними копытами о водяную преграду конь – Фира видела его размытые очертания, видела накренившегося в седле воина и огромный, наверное, со всю нее высотою, меч в его вскинутой руке.

Крик иссяк, и заколыхалась стена, как занавесь на ветру.

«Утопи его!» – велел чей-то – неужто ее собственный? – голос в голове Фиры, но она лишь застонала и остатки сил в землю погнала.

– Уходи, уходи… – взмолилась шепотом, сама не веря, что всадник повинуется.

Так что не удивилась, когда пала стена, вновь рекой обернувшись, а конь с хозяином на месте остались. Все такие же темные, грозные и несокрушимые.

Фира руку одну из грязи выдернула, выставила перед собой и коротко вскрикнула, чтоб последняя искра чар по крови промчалась и занялась ладонь холодным синим пламенем.

«Думаешь, светочем его испугать?» – рассмеялся голос, и из глаз хлынули слезы.

А может, давно уже лились, со смерти Сивушки не останавливались, но Фира просто не замечала.

Всадник на берег выехал, в сажени от нее замер и сверху вниз уставился. Дождь струился по черным с серебром наплечникам, по нагруднику и вытравленной на нем морде горного льва, и даже прежде, чем воин заговорил с особой иноземной певучестью, Фира его узнала.

Рогдай!

– Ты не луарский принц! – прорычал он.

Она головой замотала так яростно, что короткие мокрые волосы больно хлестнули по глазам, но ладонь пылающую не опустила, так и грозила горцу с мечом нелепой рукой-свечкой.

Он посмотрел на нее еще пару мгновений, затем гакнул, повод натянул и, развернув коня, умчался вверх по реке. Ливень быстро превратил их в чернильную кляксу, а затем и вовсе поглотил без остатка. Затихло вдали лошадиное ржание.

Фира же на спину опрокинулась, уронила погасшую руку и разрыдалась в голос.

На пещеру она набрела случайно, когда пыталась поглубже в лес забраться, чтоб уж точно ни одной живой души не встретить и переночевать спокойно. Что до неживых и нечистых – к ним-то Фира как раз и стремилась, но уже не верила, что так быстро отыщет грань истончившуюся.

Говорили, конечно, что в Прекаменковой чаще на севере пропадают люди и тропы там неведомыми зверьми исхожены. Говорили, что в Молковом озере видали мавок, а на ветвях над гладью водной по ночам русалки раскачиваются. Болтали и про лешего, и про ведьму настолько древнюю, что Марена-Смерть у нее в подружках.

Но сколько б слухов ни долетело в Яргород, все в итоге затихали и не повторялись.

Нет, Фира знала, как уточнить дорогу, но для начала надо было обсохнуть, исцелиться и отдохнуть. Плечо-то она вправила и подлечила еще на берегу, а в ушибленный бок вливала чахлые остатки сил по пути через лес, но оказалось, что больше всего досталось колену: слишком часто Фира падала. И теперь не шла толком, плелась, правую ногу подволакивая. Когда же увидела меж вековых, поросших мхом стволов чернеющий каменный зев, едва не рухнула от облегчения и усталости прямо на пороге.

Было уже неважно, медвежья это пещера, драконья или еще чья, – Фира согласилась бы лечь в обнимку с любым из здешних чудищ, только бы от опротивевшего дождя укрыться и огонь развести. Но обниматься не пришлось. Внутри было восхитительно сухо и почти пусто.

Почти…

Хозяин нашелся сразу же: чистенький, ни доли гниющей плоти, скелет. А вот одежка на нем была хоть старая, поношенная, но ни на волосок не истлевшая, будто только надетая, так что умер он явно не столь давно.

Волхв.

Кого ж еще боги вместе с мясом и кровью забирают…

– Прости, что тревожу, жрец, – прошептала Фира, обходя скелет по широкой дуге и углубляясь в пещеру. – Тебе сей дом уже без надобности, а у меня дело важное.

Естественно, скелет не ответил. Фира поразмыслила, мешки у дальней стены сбросила и, вернувшись, со всей бережностью, на какую была способна, оттащила его в сторону. Ни единой косточки не обронила.

– Прости, жрец, – повинилась еще раз, – боюсь наступить на тебя впотьмах.

И лишь после этого позволила себе присесть и к стене привалиться, кажется, сей же миг лишившись чувств, а очнулась уже в тех самых «потьмах» от лютого холода.

Ночь не пожалела Фиру: тело ее задеревенело, руки и ноги отказывались гнуться, а хворое колено распухло и вспыхивало огнем при любой попытке пошевелиться. Мокрые тряпки, конечно же, и не подумали обсохнуть и теперь, противные, ледяные, еще отчаяннее льнули к коже.

Зато внутренних сил прибавилось, это Фира сразу ощутила: как гудит кровь от вернувшихся чар, как светлеет в пещере, потому что глаза колдовством полнятся.

Она застонала, потянулась и забросила искру в выложенный недалече каменный круг с охапкой хвороста.

– Спасибо, жрец, за очаг.

Мертвый волхв, как и прежде, хранил молчание.

Занялся огонь, затрещали сучья, зазмеился по пещере дымок. Фира сначала завороженно на языки пламени смотрела, потом спохватилась, встряхнулась через боль и к важному приступила.

Рукам и голове дело нужно, чтоб не лезли мысли нехорошие, не бередили душу.

Например, о Сивушке… о том, как не уберегла ее, под стрелу подставила. Или о собственной гордыне: с чего Фира вообще взяла, что сдюжит такой поход? Верно, посмеялись боги, на ее потуги глядя, и щелкнули по носу, так что и сотни верст не прошла, а уже переломалась вся. А еще о Людмиле… что, может, и она не так крепка, как думалось, и вдруг изменит ее Навь, искорежит, исковеркает…

Нет, размышлять о таком точно не стоило, а вот обсушиться, ногу подлатать и поесть надо было как можно скорее. И пусть бегут по щекам слезы, ничего, иссякнут скоро… Сколько в одной девке может таиться тех слез?

Заботы внезапно увлекли. Да и жевать хлеб в теплых сухих портках и рубахе да с залеченным и перетянутым онучью коленом было куда приятнее. Фира даже платье с косой в порядок привела, свернула заново и убрала в чистый мешок, найденный среди нехитрых пожитков волхва.

– Не краду, жрец, – заверила она безмолвный скелет, – одалживаю. И расплачусь за приют сполна. Пока неведомо мне, как принято с такими, как ты, прощаться. Но я вернусь и костям твоим подарю покой.

Почудилось или нет, но будто дрогнула пещера, принимая клятву.

Страшнее всего было гусли доставать, но они сверкнули в свете костра начищенными боками, новенькими струнами тренькнули, и Фира выдохнула.

Чудеса, да и только. В гриднице всего-то на пол упали и раскололись, а тут столько бились о камни и землю, в реке плавали, в мокром мешке тухли – и ни царапинки.

Фира щипнула струны раз-другой, провела пальцем от первой до последней и, наконец поверив, что не привиделось ей, сунула гусли в тот же волхвов мешок.

Вот и все, нечего больше собирать.

Шелом из реки она так и не выловила, нагрудник в лесу сбросила, шапкой Борькиной грязные, покоричневевшие огрызки волос прикрыла, а в мятель закуталась и у огня улеглась, надеясь еще подремать.

Хорошо, что не уснула, тогда бы не услышала шаги уверенные, под которыми хлюпала влажная земля, и голос:

– Есть кто живой?

Голос настолько знакомый, что и не поверилось сразу. А потом, когда повторился вопрос, такой страх ее обуял, что Фира и раздумывать не стала. Села, в плащ поглубже зарылась, локти оттопырила, чтоб пошире казаться, и велела костру:

– Тсс.

Послушное чарам пламя к камням прижалось, затаилось, лишь мелкие язычки все еще пробегали по догорающим веткам, и в их слабом мерцании тени сделались большими, мутными, почитай, всю пещеру заполонив. Фира надеялась, что и за ее спиной дрожит силуэт не тощего мальчишки, а волхва могучего.

– Эй! Прости за тревогу, старик, позволь у огня обогреться, – снова заговорил гость, и она застонала мысленно, теперь уже не сомневаясь: это точно Руслан, как всегда, на выводы скорый…

Как? Зачем? Почему из всех возможных мест именно здесь он очутился?

Фира прокашлялась, помычала, пробуя, получится ли изобразить голос пониже, но не успела откликнуться – Руслан, пригнувшись, уже ступил в пещеру.

– Здравствуй, отец, прими гостя ночного.

И пошагал прямиком к костру, но Фира руку искрящуюся перед собой выставила, прохрипела:

– Стой. – А потом разглядела пальцы свои: тонкие, девичьи – и снова в мятель завернулась.

Благо замер Руслан, как было велено. Покачнулся на пятках, почесал затылок и шелом, что под мышкой держал, перехватил покрепче.

– Не думал, что и впрямь тебя тут найду, – пробормотал с кривой усмешкой, – так что рад, рад… Не серчаю даже на эдакую грубость.

«Еще бы ты серчал, – возмутилась про себя Фира, – в чужой-то дом ввалившись…»

Сама-то она, конечно, тоже явилась гостем незваным, но хотя бы сразу увидела, что хозяин мертв. Руслан же на «хозяина» прямо сейчас глядел и не смущался даже.

– Чего нужно? – выдавила она.

Получилось сипло и хоть резко, зато точно по-мужски.

– Даже присесть не предложишь? – вскинул брови Руслан.

Выглядел он… прекрасно. По крайней мере, совсем не походил на Фиру, грязную, избитую, какой она ступила на этот порог после того же самого пути. Да, судя по волосам потемневшим, что из хвоста выбились и к щекам липли, дождь Руслана стороной не обошел. Блестел от влаги колонтарь золотой с лучистым солнышком на груди; капало на пол с огромных ножен на поясе, да помрачнел, повис неказистой тряпкой за спиною алый плащ.

Но, похоже, засим мытарства князя и закончились.

– Чего нужно?! – повторила Фира, и обида с гневом силу голосу добавили, так что взвился он эхом под пещерный свод, о камень ударился и осыпался на Руслана отзвуками.

– Прости, отец, не хотел ярить тебя, – спохватился тот, впрочем, явно совсем не испугавшись. – Помощь мне нужна, совет высший. Ты ведь волхв?

Фира еще больше колени и локти расставила, стремясь и себя, и тень свою расширить, а потом на костерок шикнула, чарами посыл приправила – и повалил из круга дым едкий, заходил кольцами по пещере, зрение туманя.

Чем меньше разглядит Руслан, тем оно вернее будет…

– И что? – не стала она отвечать прямо и закашлялась, в наказание будто.

Или просто дыму напустила многовато…

– Вот вижу, дым тебе служит белый, чистый. – Руслан тоже разок кашлянул, но в остальном словно и не мешала ему завеса. – Подскажи же, кто дымом черным повелевает? Кто с ним явиться может куда угодно и растворяется без следа, человека выкрав?

Фира могла бы соврать. Могла бы отправить его в неведомые дали искать невиданных чудовищ и с собственной тенью сражаться, но встреча с Рогдаем слишком многое ей открыла… Смерть по пятам неслась и в любой миг прибрать ее к рукам была готова. Кто тогда спасет Людмилу?

Фарлаф, который теперь, верно, упивался в Нижгородской корчме?

Княжеские храбры и Финн, которого Фира сама убедила потянуть время?

Рогдай, незнамо зачем вообще покинувший детинец? Разве что он, как и братец, мечтал перед Владимиром выслужиться и заодно с соперниками расправиться, но мыслил ли вообще за Людмилой идти? Зачем им всем жена чужая сдалась?

Так что да, Фира могла соврать, но не стала. Ежели удастся Руслану в Навь пробраться и супругу вызволить, кому от того плохо?

– Тварь навья, – ответила Фира.

– Ведьма! – воскликнул в дыму Руслан, и она закатила глаза.

Баран упертый!

– Не всякая ведьма Нави служит, а жить там и вовсе ни одна не способна, только рядышком.

– Кто ж тогда? – с подозрением спросил Руслан, и голос его будто бы куда ближе, чем прежде, прозвучал.

– Колдуны темные, чернокнижники. Вот кто в Нави обитает и добычу свою черным дымом туда утаскивает. Кого потерял ты, витязь? Кого ищ…

Слово последнее в глотке застряло, когда Фиру вдруг схватили за шиворот и к потолку вздернули. Вскрикнула она, задергалась, путаясь в большом мятеле с чужого плеча, но наконец выпала из него, оставив в руках Руслана, на четвереньки приземлилась и отползла тут же.

От испуга рассеялись чары, а с ними – и дым. Разгорелся снова костерок, озаряя каменные стены, обрели привычные очертания тени. И Руслан, злой, раскрасневшийся, стал виден очень хорошо, а значит, и она, Фира, была как на ладони.

– Так вот кто мне тут советы раздает, – прорычал князь. – Волхв, как же!

Она забилась в угол, поближе к мешку своему, чтоб в нужный момент сцапать его и дать деру, даже успела рукой горловину перевязанную нащупать и напрячь хворое колено.

«Только выдержи, только не подломись…»

Как вдруг Руслан выхватил меч, на нее направил и продолжил:

– Кто ты, мальчишка? И зачем славу чужую присвоил?

Мальчишка?!

Это стало еще неожиданнее, чем нападение его, и Фира едва не хохотнула, но опомнилась быстро, шапку чуть не до самого носа натянула и, потупившись, пробурчала:

– Ты сам обманулся.

– А ты и рад волхвом прикинуться!

– Я, может, и не прикидывал… ся. Я, может, ученик волхва.

– И где ж наставник твой?

– Да вон тама… – Фира махнула на лежащий недалече скелет, случайно ладонью по клинку шлепнув. – Помёр…

Руслан оглянулся. Отошел к волхву, постоял над ним пару мгновений и вернулся, на ходу убирая меч в ножны.

– Не в добрый час ты игры свои затеял, малец. Где прикажешь теперь видящего искать?

От такой наглости аж дыхание перехватило. Фира на зад плюхнулась, ноги и руки скрестила, нахохлилась:

– Вы с наставником сами пошли: он – к богам, ты – сюда, а я теперь виноватый?

На это Руслан не ответил, только зыркнул хмуро и подле огня уселся, звякнув кольчугой. А Фиру вдруг осенило…

Она выпрямилась, голову склонила, прищурилась:

– Я старательно учился.

– Молодец, – отрешенно буркнул Руслан.

Ну что за бестолочь…

– Многое знаю и умею.

– Угу.

– Ничем не хуже наставника, да к тому ж моложе, ловчее.

– Не перехвались, – фыркнул Руслан, так и пялясь на огонь, и Фира поняла, что исподволь тут никак не справиться. Такого пока в лоб не стукнешь, он не очухается.

– С собой меня возьми, пригожусь.

Вот тут его проняло, встряхнуло, подбросило аж.

– Что?!

«Что?!» – ахнул уснувший было внутренний голос, и Фира улыбнулась.

Пожалуй, то была величайшая глупость, на какую она хоть раз решалась, но вдруг неспроста Руслан ее не признал? Вдруг им и положено идти вместе: ему – мечом махать, чтоб ни один Рогдай больше не приблизился, а ей – чары плести, Навь искать и Людмилу.

Ведь не управится князь один с нечистью, даже если Фира сейчас ему верный путь укажет и тепло помашет вслед. А у нее нет такого оружия, что от людей защитит, только ножик, годный разве что косы резать и палки затачивать.

«Ты ведьма! – яростно напомнило нутро. – Вот твое оружие, и если б ты убила горца сразу…»

В том и дело… не убила бы, даже повторись все вновь.

Руслан поднялся медленно, угрожающе, и Фира тоже вскочила, не забывая чуть отворачивать лицо и грубить голос.

– Возьмешь?

– Укажи, как в Навь добраться, и сиди себе дальше в пещере.

– А я, может, засиделся уже. Может, странствовать хочу, чудеса смотреть.

Князь покачал головой:

– Значит, укажи мне путь и иди странствуй. Один.

– Ну и дурак! – разозлилась Фира, руками всплеснула. – Вот тебе указание: к Молкову озеру топай. Там грань тонка, легко в Навь перескочишь.

Он не ответил ничего, не поблагодарил даже, кивнул лишь, развернулся и погромыхал доспехом прочь из пещеры.

– Ах, да… привет мавкам передавай, – добавила Фира с улыбкой, – когда они тебя зачаруют и утопят.

Руслан замер. Повесил на миг голову, словно с участью своей смирялся, и все ж обернулся:

– Конь-то у тебя есть, странник?

Фира сглотнула и заморгала часто-часто.

«Был…»

– Нет.

– Ну идем, спросим Бурана, возьмет ли он второго седока.

Дворец… дворец!

Как же глупа была Людмила, когда четыре дня кряду носа из комнаты не высовывала, полагая, будто не на что тут смотреть. Ну неужто не видела она прежде камень, какие бы искусные столпы и арки из него ни выточили? Неужто не слышала о стеклышках цветных, что складывались на окнах в сцены сражений и страсти, горя и радости? Неужто не привозили купцы из-за морей диковинные ткани, нарекая их то шкурами драконьими, то паучьими слезами?

Или чем там еще славятся богатые хоромины?

Знала княжна о многом, многого касалась, многим пресытилась, и поразить ее было сложно, но Черномору удалось, хотя вряд ли он сильно старался. Забавлялся скорее, глядя на ее детский восторг, слушая смех и вздохи. Людмила же, поначалу решившая хмуриться и ворчать, мигом намерения свои позабыла, едва шагнула за дверь.

Дворец не был дворцом, он был целым миром… мирами, что простирались сразу за ее покоями.

Не сень там ждала, не палата, не еще одна ложница, а пруд с водицей розово-рассветной, усеянный цветущими кувшинками. Он разливался прямо за порогом и вширь, и вдаль, плескался о стены, живые, шуршащие, словно из перьев птиц сотканные и раз в несколько ударов сердца меняющие окрас.

Вот вам лазурь морская, вот пламя жгучее, а вот зелень южная.

Людмила ахнула, когда Черномор как попятился из комнаты, так и ступил в пруд спиной вперед. Но под ногу его босую тут же юркнула кувшинка, под вторую – другая, а затем еще пара дюжин в ряд выстроились, готовые подхватывать его шаги.

Черномор замер посреди пруда, руку протянул, ухмыльнулся:

– Боишься?

И Людмила разжала пальцы, вцепившиеся в окосячку дверную, подавила порыв зажмуриться и на выдохе к нему шагнула. Лист озерный под ногой мягким ковром ощутился. Ворс пощекотал голую ступню, Людмила хмыкнула и на следующую кувшинку прыгнула, уже не страшась падения. Знала: не уронят, не покачнутся даже.

Хотелось смеяться, но она стерпела.

– Думаешь коробчонкой с водой меня купить? – спросила у Черномора, остановившись в одной от него кувшинке.

– Коробчонкой ли? – отозвался тот и голову запрокинул.

Людмила тоже вверх уставилась, и закружился мир, завихрился, завертелся. Не было над ними сводов, ни каменных, ни древесных, только бархатно-темное небо, усеянное звездами-светлячками, будто за дымкой сиреневой мерцающими.

Небо открытое, бесконечное, с луной белолицей, словно и впрямь настоящее.

Но откуда ночь, если только солнце взошло?

– Коль пожелаешь, не будет преград меж тобой и Явью, – прошептал Черномор, и Людмила эхом ответила:

– Явью ли?

Кувшинки привели их в сени хрустальные, где в боках прозрачных плескались крошечные белые рыбки, а по потолку ледяной вьюнок полз, порой встряхивая листьями и сбрасывая Людмиле на макушку снежное крошево.

За следующей дверью раскинулся луг весенний, за еще одной – тихая сумрачная спальня, увитая розами, и не сомкнувшая ночью глаз Людмила могла бы прилечь на мягкую манящую перину, да только вот та сама собой дышала, вздымалась, похрапывала, и торчали из-под простыней не ножки деревянные, а лапы когтистые.

Засмеялась наконец княжна, когда вперед хозяина в новую дверь нырнула и вынырнула в горнице, полной ярких бабочек – с виду обычных, но стоило такую пальцем тронуть, как рассыпалась она искристой пыльцой и возникала в другом конце комнаты.

– Я поняла! – воскликнула Людмила, когда они миновали спальню-сад, горную вершину и проскользнули сквозь настоящее облако. – Все поняла! Ты поселил меня в самых унылых покоях!

– Можешь выбрать другие, – мягко улыбнулся Черномор. Он так и шел за ней тенью, ни делом, ни словом не мешал трогать, чувствовать, рассматривать и наслаждаться. – Но все эти не для жизни – для странствий.

– И где мы теперь?

Он огляделся, словно и не следил, какие двери открывались, скривился слегка, вздохнул:

– В обычном дворце обычного халифа.

И заправил за уши пряди короткие, что виться начали после облака.

Людмила прищурилась, стены коснулась и без опаски облизнула пальцы.

– Обычные халифы всегда возводят обычные дворцы из медовых сот?

Черномор не ответил, в глаза ей посмотрел, и сладость на языке сменилась горечью.

«Ты знаешь ответ», – говорил его взгляд.

И Людмила знала.

В Яви дворец, верно, и впрямь был самым обыкновенным, но странствовал колдун изнанкой. Навью. А теперь и Людмила вместе с ним.

Потому не встречались им другие люди, потому всякая комната грезой казалась, а коль приметил их кто с той стороны, то что увидел?

Дым черный, пакостный.

– Я могу на живых посмотреть?

Черномор брови приподнял, пригладил бороду:

– Я живой.

– Еще на кого-нибудь? – Людмила подбоченилась. – Никогда не встречала халифов.

Но, как ни пыталась скрыть дрожь в голосе, та все равно прорвалась.

Или колдун просто мысли ее прочел. Разозлился. Вспыхнули очи вишневые, взвилась борода гадюкой и запястья девичьи обхватила – Людмила даже пикнуть не успела.

– Не пройти тебе через грань! – прорычал Черномор.

– А тебе?

Он зашипел что-то странное, чужеродное, на языке незнакомом, и путы снял, а пол под ними тут же разверзся. Хлябь угольная Людмилу за голени цапнула и, потянув вниз, в непроглядную темень, сомкнулась над светлой головой.

Крик из горла не шел, только стон чуть слышный; тело словно застыло букашкой в смоле. Людмила дергалась и брыкалась, но понимала, что не шевелится, а когда попробовала вдохнуть поглубже, точно воды ледяной хлебнула.

Задрожала, закашлялась, на колени рухнула и нащупала влажными, склизкими пальцами гладкий холодный мрамор.

Тихие шаги бранным боем в ушах простучали, и появились перед лицом Людмилы босые стопы Черномора. Чистые, бронзовые, с красивыми длинными пальцами.

– Чтоб не скучалось тебе в унылых покоях, – раздался его глухой голос, – будешь жить как все, в гареме.

И исчезли ноги, туманом рассеялись.

Людмилу все еще трясло. С трудом оттолкнувшись руками от пола, она поднялась на колени, затем на пятки села и осмотрелась.

Странствие завершилось. Не было вокруг ничего диковинного, волшебного. Только те самые столпы каменные, которые княжне даром не сдались, окна арочные, заостренные, да скамейки мягкие, цветастыми подушками обложенные.

Сидели на этих подушках прелестные девы в белых шелках, что птицы на жердочках, и все как одна на Людмилу пялились.

«Вот и кончилась сказка».

Деханка подошла к ней следующим днем.

И не то чтобы Людмиле не терпелось поболтать с кем-то из двух десятков наложниц, которые смотрели на нее с тем же молчаливым любопытством, что и белочки во фруктовом саду, все ж этой она почти обрадовалась.

Пусть даже начала девица с приказа:

– Не петь.

Людмила моргнула растерянно:

– Совсем?

– Нет, – закатила глаза деханка. – Это – не петь.

«Этим» была песня Фиры, так что напевала Людмила – к слову, тихо и в дальнем уголке гарема, – конечно же, на деханском, просто повторяла, как услышала, как запомнила каждую строчку, может, не слишком точно и правильно, зато от души.

И кто бы что ни говорил, песня помогала. Напоминала о доме, несмотря на суть свою чужеземную, о подруге, о Руслане…

Деханка тоже о них напоминала, вот ведь странность. Наверное, потому что походила на Фиру что сестра родная. Чуть выше, смуглее, округлее во всех местах нужных и, несомненно, постарше, зато с такими же веснушками, волосами огненными и глазами древесными, переменчивыми: с одной стороны солнце посветит – они мягкие и зеленые, как листва, с другой – темные и, как кора, жесткие.

Вот бы она еще и ведьмой оказалась! Не такой, как Фира, дар свой презирающая, а всамделишной, яростной и могучей… Тогда бы они точно отсюда выбрались.

– Зло звать, – продолжила деханка. – Демона.

Людмила фыркнула, вновь подругу сердечную вспомнив. Вот и она так говорила… не про призыв, конечно, но про злую одержимость. Похоже, в их краях ничего-то не понимают в любви.

– Как имя твое? – спросила Людмила, не привыкшая не знать ничего о собеседнике, и подвинулась, освобождая место рядышком на скамейке.

Деханка замешкалась, смутилась будто, но все же присела и ответила:

– Дамнэйт.

– Красиво… А я Людмила. Так вот, Дамнэйт, не демона я зову, кем бы он ни был, а мужа. Он у меня витязь, всем на зависть, и точно ни перед чем не остановится, пока меня не отыщет. Прямо как в песне… Я не готов ни сдаваться, ни праздно…

– Не петь! – вскрикнула Дамнэйт и для верности рот ей ладонями зажала.

– Х-м-шо, х-м-шо, – промычала Людмила, и чужие руки исчезли. – Фух, да что такого в этой песне?

На них смотрели. Тишком, искоса, но все без исключения. Куда ни глянь – из-за каждой яркой занавески чье-нибудь личико торчит.

Дамнэйт насупилась:

– Раз не знать, зачем петь? – И, похоже, уйти собралась, но отчего-то передумала. – А про мужа – врать. Не красть Черномор мужних. Девы чистые нужны, и только.

Людмила зарделась, но головы не опустила. Еще не хватало чистоты стыдиться!

– Я не вру, так уж вышло, это долгий сказ… А Черномору-то зачем столько дев?

Хохотнула Дамнэйт, по-мужицки почти, и хитро прищурилась:

– Скоро узнать. А потом… Нет печаль, нет забот. Пока домой рваться – нужна, как перестать – забыть про тебя колдун. Гулять, жить, радоваться. Дворец большой, богатый.

– То есть… вы тут все перестали рваться? И Черномор к вам больше не приходит?

Мысли путались. Зачем приручать птицу, если прирученная тебе не нужна и неинтересна? Зачем деву в клетку сажать и забывать про нее?

– К Мерьем ходить, – прошептала Дамнэйт и на белокожую черноволосую девицу кивнула. Кудрей у той было так много, что, казалось, она и встать-то не сможет, завалится под их весом обратно на подушки. – Мерьем врать, что дом любить, что отец скучать, а самой и тут гоже.

Голова от всех этих странностей гудела, но одно Людмила поняла наверняка: быть очередной пойманной пичужкой в Черноморовом птичнике ей не нравилось. Не нравился страх, что поселился в сердце после купания в черной жиже. Не нравилась власть в руках колдуна, в его улыбке… Не нравилось даже то, что не было на дворцовых дверях замков, – ведь отсюда все равно никуда не деться.

Но Черномор девался. Просачивался черным дымом. А вчера и Людмилу с собою по изнанке выгулял…

И если нужно для того особое чаровство, осталось выяснить, какое именно.

Мальчишка прихрамывал, и Руслан чуть было снова его за ворот не сцапал и обратно в пещеру не зашвырнул. Ишь, бродяга великий выискался. Как до Бурана-то дошел, полверсты, не меньше, без стонов и жалоб?

Но, словно заметив его взгляд – или взаправду подглядев мысли, – малец обернулся, мурмолку еще глубже на глаза нахлобучил и проворчал:

– Не калечный я. И не болит совсем, к рассвету и следа хромоты не останется.

Руслан с сомнением хмыкнул. Рассвет червленый, тревожный, уж забрезжил в кронах деревьев да пополз по земле и небу туманной дымкой. Но если хотелось кому-то страдать с упоением, мешать тут – зряшное дело. Руслан на таких «героев» уже насмотрелся.

– Отстанешь – искать не буду, – все же предупредил он.

И малец фыркнул, как жеребенок:

– Пока только ты отстаешь.

И первым на поляну выскочил, где Буран мокрую после дождя траву щипал.

Здесь и спал Руслан этой ночью, умаявшись бродить по округе в поисках пещеры отшельника, в которого под конец почти перестал верить, здесь бы и до утра остался. Но что-то разбудило, потянуло сердце, задергало, и почудились ему мерцающий средь деревьев огонек и запах, громкий такой, будто костер жгли совсем недалече.

Сейчас-то понятно, что никак не мог он пламя пещерное увидеть и почувствовать, а значит… что?

Сам волхвенок начаровал, мечтая в странствия пуститься?

Да нет… не хотел он себя выдавать, не подпускал близко, все в плащ кутался да и теперь прикрывается им, что девица стыдливая.

Тогда чаща чудила? Лешак заиграл?

Не все ль равно?

Руслан старательно мысли ненужные отгонял, толку в них не видя. «Ежели случилось все так – прими, – говорил отец. – Ежели коробит нутро – борись». Просто и ясно. Пока что нутро оставалось спокойно, довольно даже. Пусть не целый волхв в попутчиках, всего лишь половинка (а то и треть), но уже не в одиночку против Нави идти.

И не сможет Владимир обвинить Руслана в обмане: не звал он друзей с собой, не брал дружину, а что мальца какого-то в лесу подобрал, так, почитай, спас его от волков зубастых, разбойников бездушных, грибов ядовитых и голодной смерти. Не бросать же было!

Вот сумеет ли волхвенок помочь – вопрос другой, позаковыристее, и тут гадать бесполезно, только на деле проверять.

– Красавец! – воскликнул он, к Бурану подлетев, и тот, вот диковина, не взбрыкнул, не ощерился, морду мухортную под руку его подставил, занежился.

А ладони-то у мальчишки тонкие, хрупкие, у девок домашних и то мясистее… И сам собою короткий, тощий, как не переломился еще под закинутым на плечо мешком.

Сколько ж ему лет?

Вроде не совсем дитё, но даже голос на место не встал, то внизу гудит, то почти до писка взмывает, петуха дает. И ведь не вглядишься в лицо, не рассмотришь как следует – оно чумазое такое, словно малец с рождения воды чистой не видел и разве что в болоте купался, так что из-под шапки и не волосы торчат, а застывшие куски грязи.

– Как звать тебя? – спросил Руслан, и волхвенок дернулся, застыл, затем руку от морды конской отдернул и под плащ спрятал.

– Иром зови, – откликнулся наконец, не оборачиваясь, попятился и в землю уставился, камень сапогом всковырнул.

– Ну что, Ир, мечтал о странствиях? Так взбирайся в седло.

Малец замычал и головой мотнул:

– Сам садись. Я пока на своих пойду. В лесу больно не поскачешь, так что не отстану, я быстрый.

– Если за Бурана переживаешь, он и не таки… – начал Руслан, но его перебили:

– Что я, девка, в одном седле с тобой тереться? Сказал же, пешим пойду.

Ах вот оно что.

– Много ты знаешь о девках, седлах и битвах страшных, когда раненого побратима на себе везешь. Но дело твое.

Кажется, Ир облегченно выдохнул. Мешок с плеча сдернул, протянул – рука дрожала, пока на весу его удерживала – и на Руслана покосился.

Тот усмехнулся. Хотел было сказать, что раз такой ловкач, то и поклажу пусть сам тащит, но не стал. И без того под этим взглядом извергом себя чувствовал, который над ребенком измывается. Так что взял мешок, к луке седла привязал, потрепал Бурана по холке и на спину ему вскочил.

– Отстанешь…

– Да помню, помню, – проворчал Ир, в мятель заворачиваясь. – Искать не будешь.

Руслан бы искал, пусть недолго, и все же… но говорить об этом точно не собирался.

– Куда?

– На восход.

– Не устал? – спросил он через десяток верст, когда дыхание Ира хриплым сделалось, а шаг – медленным.

Кочки и деревья поваленные явно давались ему тяжелее, чем Бурану. Да, промчаться по лесу как по полю широкому не получилось бы, и все ж Руслану приходилось сдерживать коня, который иначе и меж стволов шел бы куда проворнее, даром что здоровенный.

Ир глянул на него исподлобья, шапку стянул, лоснящееся от пота лицо обтер ею – только грязь размазал – и снова нахлобучил до самого носа.

– Не устал, – ответил хрипло.

Упрямец.

– Как ты в ученики к волхву попал? – спросил Руслан еще версты через три.

Ехать в молчании ему не нравилось, а сам Ир заводить беседу не спешил и вообще вдруг каждое слово стал взвешивать.

– Отдали.

– Родители?

– Угу.

– Вот так просто отправили в пещере жить? Неужто не обливались сердца кровью?

Ир хохотнул, но горько как-то, отравленно, и пробурчал едва слышно:

– Не у всякого родителя есть сердце.

Этого Руслан понять не мог. Может, потому что видел в жизни лишь счастливые семьи – даже родители Третьяка, нарекавшие детей по очереди рождения, все ж любили их до беспамятства, – а может, просто страшился сам создать несчастливую. Выбрать не ту женщину. Не ощутить родства душ. Не передать эту связь сокровенную сыновьям и дочерям. А то и вовсе озлобиться…

«Но теперь о том можно не волноваться. С такой, как Людмила, не познает счастья только дурак».

Мысль отчего-то не грела, только бередила нутро, и Руслан снова заговорил, рассеивая неуютную тишину утреннего леса. Шорохи да шелесты никуда не делись, но… где трели птичьи? Где стрекот жучков и писк грызунов подземных?

– Когда спасем жену мою, увидишь, какой должна быть мать. Нет девы краше и скромнее.

– Какая она? – Впервые в голосе Ира интерес прорезался.

– Я же сказал…

– Ну да, красивая и скромная. И все?

Руслан нахмурился, повод невольно в кулаке стиснул, но тут же расслабил пальцы.

– Добрая. Чистая…

Слова подбирались с трудом, и в душе поднимался гнев. С чего он вообще должен отвечать на глупые вопросы?

– Была у меня лошадка, – промолвил Ир с тоской, верно, и правда была. – Красивая, добрая, чистая… но, как видишь, я на ней не женился.

– Ах ты!.. – Руслан замахнулся, уже зная, что не дотянется – так резво малец отскочил от Бурана, – и руку пришлось опустить. – Мудрец выискался. Подрасти сперва, хоть одну девку пощупай, а потом о делах взрослых рассуждай.

– Пф, дела взрослые… Не надо мне никого щупать, чтоб знать: в человеке всякого полно и не все тебе по сердцу придется. Так что если любить, то не за скучные добродетели, которые и так в каждую девицу вкладывают, а за другое.

– Какое «другое»? – почти прорычал Руслан.

И чего он этого словобреха в пещере не бросил? Неужто сам с мавками не расправился бы? Да и к мавкам ли они идут али просто по лесу шляются, пока волхвенок не наиграется в бродягу?

– А вот такое…

Ир вдруг осекся, головой завертел, и Буран следом уши навострил, заржал тихонько.

– Озеро рядом, – прошептал Ир.

– Так поторопимся!

– Ш-ш-ш, там есть кто-то… только не…

Но Руслан уже разглядел меж деревьями отблески глади озерной и погнал туда коня во всю прыть.

– Окаём суемудрый… выпороток безголовый… дурак, ох, дурак…

Фира лезла сквозь кусты прибрежные и бормотала, не боясь ни шорохом себя выдать, ни голосом, ибо железо по ту сторону громыхало так неистово, что ее все равно не услышали бы. Она раздвинула ветви с пахучими бутонами, чихнула от попавшей в нос пыльцы и сквозь набежавшие слезы уставилась на драку.

Не удивилась даже, что именно Рогдай явился к озеру с ними в один час. И что набросился на Руслана как обезумевший.

Руслан защищался, видно было. Подстраивался под чужие удары, чужую волю и все норовил ход боя переломить, но пока безуспешно. Вот скрестились мечи – искры посыпались, вот взвился на дыбы Буран, и вороной конь горца отшатнулся, но тут же кругом врага обошел в надежде, что хозяин успеет ударить сзади.

Странная то была битва, медленная, тягучая. Или, может, у всадников всегда так: не до ловкости им и резвости, когда не только мечом, но и жеребцом правишь.

Вмешаться хотелось, но было страшно. Не выдать себя – навредить Руслану. И все же Фира выползла из кустов на берег, пальцы в землю рыхлую погрузила и затаилась, силу призвав.

«Жди, жди…»

Когда же вспомнил Рогдай об излюбленной своей тактике – не ездока, лошадь губить – и замахнулся не на Руслана уже, а на Бурана, время пришло. Зарычала Фира, огонь из сердца вытолкнула, погнала по венам и дальше, в землю, разломы и трещины представляя. И берег и впрямь встряхнулся да лопнул поперек, как полено под топором.

Вороной вскинулся так внезапно, что не успел Рогдай поводья перехватить, накренился в седле больше обычного да и повалился наземь. А Руслан возьми да и спрыгни следом! Еще и Буранушку шлепнул, прочь отсылая, подальше от трещины и меча вражеского.

– Встань и со мной сражайся, не с гнедым моим! – воскликнула Руслан, и кабы не оставались руки Фиры в земле зарыты, она б уже по лбу себя хлопнула.

«Сама-то многим лучше? – проглумился голос в голове. – Говорили тебе: утопи…»

– Говорили, говорили, – хмыкнула Фира, – а вот кто… тут еще разобраться надо.

Рогдай меж тем уже поднялся, сноровисто, плавно, и впрямь как лев горный, и доспех тяжелый не помешал. Поднялся и снова в бой ринулся, но на сей раз Руслан успел атаковать первым, задать ритм, так что теперь именно он давил, рубил и оттеснял соперника к воде, а тот знай только отбивался.

Меч огромной, тот, что грозил Фире во вспышках молний, не успел, не помог, когда клинок Руслана вошел в прореху между наручью и прикрытым плечом и разделил свободную руку Рогдая надвое. Не отвалилась нижняя часть, но ломтем на жиле локтевой повисла.

Горец не издал ни звука, а вот Фира вскрикнула, задышала глубоко, часто, боясь, что вывернет ее наизнанку от вида брызнувшей во все стороны крови. Впрочем, от боли еще никто не убегал, так что закачался Рогдай, замедлился и не мог уже с той же ловкостью отражать удары. Только сжимал целой рукой меч все крепче, с ноги на ногу переваливался и бледнел на глазах.

– Ты недостоин ее, – прохрипел Рогдай, но зря на слова отвлекся.

Следующим замахом Руслан перерубил ему левое колено.

Горец на другое рухнул, клинком попытался в землю упереться, но не удержался, завалился навзничь в воду озерную, что бережок омывала.

– Недостоин, – повторил шепотом, в небеса уставившись, и забулькал, когда новая волна по лицу его пробежала, разметала волосы черные, будто водоросли, по глади.

Руслан подошел к нему вплотную, утопив красные сапоги в иле, посмотрел на горца сверху вниз… И Фира так и не узнала, хотел ли он завершить начатое одним точным ударом или просто видом наслаждался и ждал, когда Рогдай сам дух испустит. Не узнала, потому что сей же миг уцепились за плечи и гриву его пальцы когтистые, бледные, уцепились и вглубь потащили в четыре руки. Мелькнули над водой рыбьи хвосты: один, второй, третий. И пронесся по округе визг, такой высокий и режущий, что не вынесла Фира, ладони из земли выдернула, зажала уши.

Руслан так и стоял у самой кромки, смотрел, как исчезают в пучине черный с серебром доспех Рогдая, окровавленное тело его, а потом вдруг сам наручи отстегнул, колонтарь сбросил и, в рубахе да портках оставшись, вперед шагнул. Еще и еще, почти по пояс в воду окунулся.

Заржал встревоженно Буран. Фира застонала, ладони от головы убрала – визг все еще дрожал в воздухе, но теперь не такой острый, – поднялась еле-еле и, спотыкаясь, рванула к берегу.

– Оставьте его!

Естественно, ее не послушали. Когда Фира влетела в воду, Руслан уже по грудь погрузился. И по телу его закаменевшему, по лицу бездумному видно было, что окликать его, трясти и образумливать бесполезно.

– Прочь, рыбины! – снова крикнула Фира и, ладони к озерной глади прижав, чары наружу выплеснула.

Финн учил всегда ярко воображать итог желанный, тогда все как надо получится – так и вышло с разломом на берегу. Но тут она даже подумать толком не успела, не то что мысленно все детальки обрисовать. Вот и забурлила вода, вспенилась, греться начала, да так быстро, что надо было скорее Руслана вытаскивать, пока они оба не сварились.

– Ведьма! – завизжало озеро сотней голосов, и Фиру кто-то схватил за голень, оцарапал, вниз потянул.

– Пусти нас обоих, – захрипела она, с трудом голову над водой удерживая. – Пусти, иначе… всех… в уху… превращу…

Расползались вокруг космы мшистые, будто щупальца осминожьи, на бурлящих волнах колыхались, путались. Затем поднялись над водой огромные круглые глаза.

– Зачем он тебе, ведьма? – спросила мавка, и заплясали вокруг головы ее пузырьки.

«Кто б знал», – усмехнулось нутро.

– Нужен, – просто ответила Фира.

И, чувствуя, сколь горячей сделалась вода, невыносимо почти, сбросила чары.

Сразу полегчало.

Не горела больше кожа, улеглись волны, и повсплывали тут и там остальные мавки, бледные что покойницы, с разъеденными гнилью лицами.

– На зов идет, – прошипела одна.

– Послушный, – кивнула другая.

– Оставь, – попросила третья.

– Мой, – отрезала Фира и, за плечо безвольное ухватив, потянула Руслана назад, к берегу.

Зачарованный, он и впрямь был на диво послушным, даже жаль стало снимать этот морок. Она вывела его подальше от озера, на травку усадила, а сама снова к мавкам обернулась.

Там уже не одни глаза и волосы над водой торчали, а головы целиком: тощие, вытянутые, с носами плоскими, ощеренными пастями и острыми мелкими зубами. Дюжины голов.

– Как нам в Навь попасть? – спросила Фира.

– Утонуть? – отозвалась ближайшая к берегу мавка.

Пошутила, что ли?

– Вам это не больно-то помогло.

Зашипела нечисть, забила хвостами, клыками защелкала.

– Нет тут хода, – наконец раздался ответ неохотный. – Ведьма, как ты, но древнее, мощнее, все давно залатала.

Фира и не знала, что ведьмы такое могут. Значит, и она тоже? И если залатываешь… то и открыть в силах?

– Ты не сдюжишь, – фыркнула мавка, опередив вопрос.

Веры ей, конечно, было мало, но без наставника, без слов нужных, Фира все равно и пытаться не стала бы. Не хватало только случайно Явь и Навь местами поменять.

– А ведьма ваша где-то тут поблизости живет?

Завертелись мавки, переглядываясь.

– Где солнце рождается, – сказала одна.

– Где смерть твоя дожидается, – рассмеялась другая, и все они разом с громким всплеском исчезли под водой.

Прекрасно. Значит, дальше на восток…

Усталость навалилась такая, что ноги едва не подогнулись. Фира вздохнула, склонилась на миг, в колени ладонями упершись, потрясла головой и только теперь ощутила, что нет на ней шапки. А когда выпрямилась и заозиралась в ее поисках, затылок вдруг что-то стиснуло, и к лицу прижали мокрую, пропахшую потом и лошадью тряпку.

И заелозили по коже, сминая нос, растирая губы, глаза вдавливая.

Фира не глядя руками замахала, замычала, сплюнула нити вонючие, на язык попавшие, и наконец вырвалась, отскочила.

– Смотри, Буран, Ир-то у нас не просто так грязью обмазался, – раздался голос Руслана, холодный настолько, что мог бы остудить кипящее озеро, и она медленно подняла на него взгляд. – Хитро, хитро, что тут скажешь… Дельфира.

Похоже, ошиблись мавки, не на востоке ждала Фиру смерть, а прямо здесь и сейчас.

От рук южного князя, мокрого, белого-белого и едва стоящего на ногах, но уже схватившегося за ножны.

Гулять по жилой части дворца в одиночку или с недовольной Дамнэйт оказалось совсем не так приятно и занятно, как странствовать с Черномором. Краски и формы окрестные восхищали, но не поражали, а горницы одна от другой отличались мало.

Хрусталь и мрамор кругом, шелк и парча, мех, бархат и ворс ковровый. А еще треклятые подушки.

Как-то, правда, выполз им под ноги змий зубастый о четырех лапах – Людмила даже имя его припомнила, крокодел лютый, – но засим волшебная живность закончилась.

– Анешки зверь, – сказала Дамнэйт, когда крокодел смерил их надменным взглядом, проковылял мимо, звеня повязанной на шею цепью с каменьями блестящими, и за ближайшей дверью скрылся. – Выпросить подарок.

– И часто колдун вас дарами балует? – спросила Людмила.

Не то чтобы ей было интересно или тоже хотелось… Но Черномор как исчез, так и не появлялся который день, даже за кудрявой Мерьем не пришел, а она ждала и в тоске своей Людмилу винила. Та же старалась пореже в общей ложнице мельтешить и тоже… Нет! Не тосковала, конечно, но подбиралась вся, в новую комнату ступая, вдруг именно здесь…

– Подарок за ласку, – ответила Дамнэйт, и Людмила моргнула, не сразу сообразив, о чем речь, слишком уж глубоко задумалась.

А когда поняла, охнула и прижала ладони к загоревшимся щекам.

– Нет страх, – рассмеялась Дамнэйт. – Не тронуть, сама пойти. Все ходить.

Порой понять ее было очень сложно, но Людмила решила, что сейчас ее успокаивают. Черномор не тронет, пока она сама не попросит, а просить она, естественно, не собиралась.

В мыслях было совсем, совсем иное.

Сегодня она потащила Дамнэйт в северное крыло. Где-то здесь, по словам наложниц, клубились чары чернокнижные, а значит (возможно), и сам он обитал или хотя бы колдунские его вещицы, на которые страсть как хотелось посмотреть. Где-то же должно все это добро храниться?

Людмила сомневалась, что отыскать сокровищницу будет просто – иначе б не позволили им беспрепятственно по дворцу бродить, – но все еще надеялась на чудо.

– Под лежачий камень вода не течет, – сказала она Дамнэйт, когда та заартачилась, узнав о цели вылазки.

– Зачем под камень вода?

– Затем, что ты скоро сама в подушку с кисточками превратишься и не заметишь. Идем же!

Вздохнула деханка и сдалась.

Вот только заскучала быстро, когда все комнаты на их пути оказались такими же, как другие: яркими, сочными, тканями занавешенными и до унылого обычными.

– Что искать? – всплеснула она руками. – В гарем всё есть. Мягко, сыто, спокойно.

– Угу, так спокойно, что жить не хочется.

Людмила всегда первым делом окна проверяла, вот и теперь к арке остроконечной подбежала, наружу выглянула и скривилась. Не было здесь ни прутьев, ни ставен, ни стекол – выпрыгивай, не хочу. Но покуда крылья не отросли, делать это явно не стоило.

За каждым из сотен окон простиралось лишь небо бескрайнее, будто дворец парил в облаках, а не на земле крепкой стоял. Дамнэйт уверяла, что так всегда было, но ведь не привиделся же Людмиле тот сад фруктовый! Те сливы ароматные и белки назойливые. Она касалась мягких листьев и теплых плодов, слушала птичьи трели…

Теперь же только ветер трепал волосы и дышать отчего-то было труднее, и сколько ни расхаживала Людмила по просторам дворцовым, так и не сумела найти ни прежние свои покои, ни хоть малость на них похожие.

Дамнэйт проворчала что-то на деханском, ногой по ковру потопала, руки на груди скрестила.

– Вниз? – не то спросила, не то предложила, и Людмила поджала губы.

– Только вперед.

Северное крыло было меньше прочих, и обошли они его вдоль и поперек еще до полудня. Но поскольку не осталось боле сторон света, Людмила не могла просто развернуться и уйти, так что упрямо направилась к самой первой двери.

– Нет! – воскликнула Дамнэйт. – Быть уже. Хватит!

– Я видела горницы лесные, гуляла по облаку, пробовала на вкус дворец халифа. – Людмила намертво вцепилась в холодную резную ручку, будто боялась, что ее силком отсюда уволокут. – Тут кругом чудеса, так неужто не может за той же дверью вдруг оказаться что-нибудь иное?

– Нет. Там чудеса, где Черномор. Остальное – камень, шелк и тишина.

Деханка глянула на нее с грустью и прочь пошла.

– Ну и ладно, – пробормотала Людмила. – Все равно найду выход, а ты сиди сиднем.

Потом зажмурилась, вдохнула глубоко-глубоко и распахнула одновременно дверь и глаза.

Комната была прежняя. Наверное.

Как вообще понять, когда столько их перевидала?

Людмила губу закусила, зорко в детали вглядываясь, стараясь все до единой запомнить, от занавесей солнечно-желтых до странной крохотной скамейки на пузатых ножках, будто для домовика сколоченной. И снова в сень выскользнула.

Когда же повернула ручку во второй раз, сердце дрогнуло.

Нет, не появился за дверью ни сад, ни пруд, ни терем росский, все будто бы на своих местах осталось, но… Всё, да не всё.

Платок на зеркале багряный висел, а теперь синим сделался.

Улыбнулась Людмила, захлопнула дверь и отворила в третий раз.

Платок был там же и тот же, а вот скамейка от окна к стене переместилась.

На четвертый раз стали алыми занавески. На пятый – за окном закат разгорелся. На шестой – обнаружился на полу кот, толстый, рыжий и полосатый. Он лениво вылизывал лапу и на смех Людмилин даже ухом не повел.

В седьмой раз ей так не терпелось что-нибудь новое, еще более волшебное, увидеть, что от прыти ручка дверная чуть в ладони не осталась, и все равно к открывшейся картине Людмила оказалась не готова.

Преобразилось все.

Расстелился по каменным плитам ковер восточный, узорчатый; потолок взмыл на несколько саженей, окна вслед за ним вытянулись, и плескалась за ними ночь. Испарилась вся утварь, кроме огромной мягкой скамьи, укутанной в ткани расписные, а в печи изразцовой, невесть откуда взявшейся, за серебряной решеткой уютно потрескивало пламя.

Кот же лежал теперь на подоконнике, но вот лапу вылизывал все ту же.

Смех в горле застрял, затих, спрятался, и Людмила медленно через порог шагнула. Даже мысли у нее не возникло закрыть и открыть дверь заново.

Пожалуй, теперь комната была меньше, чем любая во дворце. Уже, теснее. Зато в высоту – можно было пять Людмил друг другу на плечи поставить, и последняя все равно бы потолка не коснулась. Но самое главное: здесь витала жизнь. Прямо чувствовалось: то не очередная пустышка, красивая и необитаемая, нет. Кто-то сидел на этой скамье, смотрел на пламя, гладил кота…

Людмила и сама бы его погладила да в окошко привычно глянула, но стоило о таком подумать, как кот вскинул морду и зашипел.

– Тоже мне недотрога, – прошептала она и, показав ему язык, к печи подошла, в горнило заглянула.

Дров не было, и плясал огонь над крошечным прозрачным камешком, словно от него и питался.

– Там чудеса, где Черномор, – тихонько повторила Людмила и распрямилась резко, ибо промчался вдруг понизу ветер, взметнул подол ее и у ног улегся.

Неслышно отворилась дверь.

Людмила к боку печному, горячему, спиной прильнула, дыхание затаила и во все глаза перед собой уставилась. Но миг за мигом пролетал, а в комнату никто так и не зашел.

Или так только казалось…

Дверь с шумом захлопнулась. Примялся ковер, как трава под сапогом, и еще раз, и еще, и еще, пока дорожка следов до скамьи не добралась, а потом вздохнул кто-то тяжело, громко, и начали появляться в воздухе… ноги в потешных широких портках да все остальное тело в рубахе прозрачной.

Последней нарисовалась борода, что удерживала на весу шапку, явно только что с головы снятую.

Шапку синюю и странную, верно, тоже волшебную. Вроде и тюрбан, какие Людмила на послах ховиренских видела, а вроде и на шелом воинский похожа, только вместо тульи опостылевшая кисточка болтается.

Черномор вздохнул еще раз, рукою шапку перехватил и без всякой заботы на скамью швырнул, а потом и сам рядышком плюхнулся. Раскинулся, пальцами за спинку мягкую зацепился, запрокинул лицо к потолку.

Затих.

Уснул ли?

Огонь печной уже не грел, обжигал, стоять недвижимо сделалось невозможным, и тогда Людмила решилась. В три шага к скамье подлетела, одним рывком до шапки дотянулась, а следующим уже на голову себе ее нахлобучила.

Не успели дернуться ни Черномор, ни борода его, а княжна уже без следа растворилась.

– Людмила! – не прокричал даже, взревел колдун, и расщепилась борода на десяток черных щупалец, и бросились они во все концы комнаты, добычу выискивая.

Но непроста оказалась шапка – да и когда это шапки-невидимки простыми бывали? – не только от глаз Людмилу сокрыла, но и ловкости ей добавила, так что увернулась она от одной плети, от другой и от следующей, и кубарём до двери крутанулась. А вот что дальше делать, не знала.

Успеется ли в сень выскользнуть, чтоб не сцапала ее борода?

– Людмила… – уже тише, спокойнее повторил Черномор и вдруг отозвал щупальца, снова на скамье раскинулся, улыбнулся, а через миг и вовсе расхохотался. – Хитрая маленькая княжна!

Людмила застыла, к стене прижавшись, ладонью ручку дверную стиснула, готовая прочь ринуться. Но отчего-то на месте осталась.

– Дыши, княжна, – все еще посмеиваясь, сказал Черномор. – И уходи без опаски, возвращайся только. Разгадала же, сколько раз дверь открыть нужно, чтобы ко мне попасть?

Она кивнула, лишь потом сообразив, что незрима.

– Семь, – не прошептала, выдохнула.

– Умница. Ступай же.

Третьего дозволения Людмила ждать не стала – ветром из комнаты вылетела и по дворцу промчалась, остановившись лишь в южном крыле перед занавесью, за которой гарем скрывался. Дышать, кажется, тоже начала только здесь. Аж пополам сложилась, так горело и перекручивалось от бега нутро.

За тканью журчали голоса наложниц, серебрился смех, даже пел кто-то – наверное, не деханскую песню, ибо прервать ее никто не спешил. И Людмила, потянувшаяся было к шапке, передумала. Так и вошла в гарем невидимкой да поплыла мимо постелей, вазонов и фонтанов к уголку облюбованному.

Но если и желала она подслушать по пути, о чем девицы шепчутся, то горько разочаровалась: речь вокруг лилась сплошь чуждая, иноземная и разноликая настолько, что неясно, как они вообще друг друга понимали.

Дамнэйт, как всегда, в шелка укутанная, сидела на своей скамье, на Людмилину глядела и хмурилась. Тепло на душе от ее беспокойства стало. Людмила улыбнулась и решила, что еще кружок по гарему сделает, любопытства ради, затем шапку за порогом снимет и вернется, успокоит деханку.

Но тут рядом с ней Велеока уселась, еще одна росская девица, беловолосая, тонкая и воздушная, которая за все дни с княжной словом не перемолвилась, только косилась на нее и нос морщила, как от запаха дурного. Людмила винила наряды, кои неизменно выбирала из кучи тряпья – сарафаны пятнистые, один другого уродливее, – однако, может, и что иное тут крылось.

Зависть? Ревность?

Не была она столь наивна, как полагали многие, и в тереме всякое замечала, разве что от Фиры лишь свет видела, а сама… сама посмела подумать…

Людмила головой тряхнула – шапка большая, для мужского чела сотворенная, мигом на глаза сползла – и прислушалась.

– …и леший с ней, – бубнила Велеока. – Разозлила, поди, колдуна, тот ее и пристукнул.

– Кто из нас не злить его? – отмахнулась Дамнэйт. – Все живой.

– А кого из нас он в покои отдельные селил? Кого Навью водил не в один мирок, а в десятки? То-то же. Где интереса много, там и ярость пуще.

– Ну а вдруг… сбежать?

Велеока фыркнула:

– Да и скатертью дорожка! А ты… неужто с нею хотела?

И тогда Дамнэйт рассмеялась, звонко, искренне, как не смеялась ни разу при Людмиле:

– Ох, не смешить! Дура быть, чтоб дворец покинуть. Что хорошего там ждать?

– А княжна твоя дура и есть. Слыхала я, как она про мужа тебе врала…

Уши горели, и Людмила, сминая шапку, руками их стиснула – облегчить жар да заглушить слова гадкие. Зачем они так? За что? Никому ведь ничего плохого ни сказать, ни сделать не успела, оттого обида только сильнее распалялась, и вот уже кипели в глазах слезы.

Людмила скорее бросилась вон, пока не разрыдалась в голос и себя не выдала, за занавеску выскользнула – будто ветер ее колыхнул – и поняла, что идти-то дальше и некуда.

Не к Черномору же, в самом-то деле!

Так и бродила она по сеням да горницам, пока остывали щеки и сохли слезы. На полатях сидела, в окна смотрела, подушки раскидывала и руки в фонтаны опускала, чтоб наблюдать, как стекают капли по незримым пальцам. Хотела крокодела отыскать, за ним походить, вдруг знакомы зверю тайные тропы, но тот будто испарился. Зато встретилась в одной из комнат троица павов с хвостами раскидными, узорными – видно, подарок еще одной наложницы.

На север Людмила не шла упрямо, но, очередную дверь распахивая, вдруг подумала: а нужен ли вообще этот север? Ежели зачарованы колдунские покои, не все ли равно, через какой ход в них попадать?

Проверить хотелось до зуда в ладонях, так что нет, семь раз кряду за ручку дергая, Людмила не к Черномору стремилась, просто любопытничала. И хмыкнула, вместо безликой безжизненной ложницы знакомую печь увидав. И кота, только нынче спящего. И спящего же на скамье Черномора.

Казалось, он как сидел перед ее уходом, так и завалился набок и в грезы уплыл, потому голова на подушке лежала, а стопы в ковре утопали. Разметались по шелку короткие темные локоны, свернулась клубком под грудью борода.

Не удержалась Людмила, через порог шагнула, уселась перед скамьей и, щеки кулаками подперев, на колдуна уставилась.

Раньше думалось, что старик почти, пусть и статный. Ну, может, как один из больших братьев, когда уж и детки подрастают и своих деток готовятся народить. А теперь, пока не вилась вокруг эта змея волосатая, пока не морщился лоб, не кривились губы, стало ясно… да молодой же совсем! Дай Явь, со средненьким Мстиславом в летах сравнялся, а тому аккурат перед свадьбой Людмилиной двадцать шесть минуло.

Или обманулась она чарами?

Фира вон говорила, что наставник ее не одну сотню зим прожил, похоже, как и жена его, и оба до сих пор прекрасны – пусть не в вечной юности, но в зрелости. А сама Людмила хотела бы вот так, ни на морщинку, не стариться? И в какой миг предпочла бы застыть: в нынешние осьмнадцать или годков через пять?

Мысли в голове ходили ленивые, тягучие, одна в другую перетекала, с третьей сливалась и новою обращалась. Людмила придремала почти, когда разомкнулись вдруг губы колдуна и голос его раздался:

– Не сбегай.

Она распрямилась, шапку нащупала, выдохнула облегченно – на месте, – потом поняла, что Черномор-то так и не открыл глаза. Неужто она такая шумная?

– Не сбегу, – нехотя отозвалась Людмила. Он улыбнулся, и она добавила: – Расскажи, чем я особенная.

Стыдно сделалось оттого, сколь надменно слова прозвучали. Людмила застонала мысленно, но вслух ничего говорить больше не стала.

– Наложницы треплются? – понял все Черномор и наконец ноги на скамью закинул, на спину перекатился, потянулся сладко. – Не подслушивай. Я таким тоже баловался – одно расстройство.

– Расскажи!

– Ладно, ладно… – Он улыбнулся шире, а веки так и не поднял. – Жизни в тебе столько, что даже мне не вытравить.

– А ты… хочешь?

– Нет. Но могу. Погляди на остальных: что с ними сталось? Я приносил во дворец певчих птиц, а теперь окружен курями, что вовек не взлетят и не запоют.

Нутро взвилось, перекорежилось. Не получалось своей особенностью наслаждаться, слишком живо представилось, как следующим днем сидит перед колдуном новая девица, и уже Людмилу он обзывает курицей.

– Говорят, – процедила она, – ты покидаешь их, приручив. Где ж тут летать с подрезанными крыльями?

– Злишься, – вздохнул Черномор. – Не нужно. Я ухожу не потому, что сумел их приручить, а потому, что они приручились.

– Вздор какой…

– Нет-нет, дослушай. В каждом из нас огонь плещется: у кого – ослепительный, у кого – тусклый. Я бы хотел день за днем раздувать пламя своей избранницы и получать взамен то же, а они все… погасли и покорно приготовились во мне сгореть.

Было видно, как тяжело ему не вскочить, не открыть глаза, не подкрепить взглядом каждое слово, и все ж зачем-то Черномор продолжал лежать.

– Чего же ты ищешь? С такой девой не жизнь будет, а вечное сражение.

– Это ли не истинное счастье?

– Но я-то не хочу сражаться! – всплеснула Людмила руками.

– О, ты этого жаждешь, только научена другому. – Он рассмеялся. – И мальчишку своего выбрала чужим умом, не разглядев, что он-то как раз твой огонь своей унылой водой затушит.

– Чушь!

Людмила на ноги вскарабкалась быстро, неловко, чуть в юбке не запутавшись, к выходу подбежала и даже порог переступила, но замерла. Обернулась:

– И как много во мне огня?

– Хватит целый мир дотла спалить.

Дверь за ее спиной захлопнулась.

Так и не посмотрел Черномор ей вслед, так и не приподнялся.

Людмила отсчитала несколько шагов направо, свернула в тихий закуток, прошла еще столько же и новую дверь открыла. Семь раз.

А перед последним стянула с головы шапку.

– Почему ты не смотришь на меня?

Черномор скривился:

– Знаю, что не увижу.

– А ты проверь.

Ни убегать, ни прятаться Фира не стала. Пожалуй, не поверила, что Руслан и впрямь меч достанет и замахнется. А еще такое облегчение вдруг накатило, что хоть в пляс пускайся.

Теперь ведь не придется больше ни шапку жаркую натягивать, ни голос силком грубить – горло от этого будто колючками заросло, и до сих пор там что-то возилось, покалывало и покряхтывало. Ну и о мытье давно мечталось: зудела кожа, на лице грязь коркой застыла (не помогла княжья тряпка вонючая) и с волос кусками отваливалась. Про запах и думать было страшно…

Озеро, конечно, часть пыли дорожной забрало, но нырнуть бы в него еще разок да побарахтаться. Фира даже покосилась на воду, да только с места не двинулась – не из-за Руслана, все еще за рукоять меча цеплявшегося, из-за мавок скорее. Пусть отступили они, но всегда передумать могут, и мало ли какая еще дрянь тут водится.

В затылок ткнулась лошадиная морда, защекотало шею челкой, и Фира невольно улыбнулась. Думала, Буран ластится, но тут приметила его вдали, за плечом Руслана, и обернулась резко.

Так и есть: вороной Рогдая. Смотрит с тоской, страшно так, и ждет чего-то.

– Не трогай его, – проворчал Руслан, когда Фира к морде черной потянулась, и больные глаза прикрылись.

– Переживаешь за ту, кого убивать собрался?

Она так и замерла к нему спиной. Захочет ударить – легко получится.

– Еще чего. Просто… не трогай. Злой зверь.

– Злые люди. А зверь друга потерял, горюет и даже месть вершить не пытается.

Вороной вдруг головой тряхнул, вскрикнул коротко и, отступив, забил копытом, захлестал по бокам хвостом, зазвенел сбруей. Фира помнила, как сверкали в свете молний навешанные на него железки, а сейчас во всей красе их разглядела, ахнула и бросилась снимать.

Пластины, к седлу прилаженные, такие тяжелые, что она под ними чуть не переломилась. Цепи толстые, через круп и холку перекинутые, отчего шерсть под ними свалялась, облезла, и выступили на израненной коже кровавые капли. Побрякушки, в гриву вплетенные, на клинки крохотные похожие, – Фира все пальцы изрезала, пока их выковыривала.

Вороной терпел. Даже приплясывать перестал, похрапывал только иногда, словно от быстрого бега. А когда она потянулась подпругу отстегнуть, заржал и попятился.

– Что ты? Тише, тише. – Фира ладонь к морде коня прижала, погладила, и он затих. – Без седла легче будет.

– А ехать ты как без седла собралась? – подал вдруг голос Руслан.

Он стоял все там же, только теперь расслабился будто, измятый плащ поверх мокрой рубахи накинул, пальцами большими за пояс зацепился.

– Куда ехать? – буркнула Фира, коротко на него зыркнув через плечо.

– Туда, откуда явилась. Как ты вообще в такую даль забралась без лошади?

Она невесело рассмеялась:

– Дымом черным, вестимо. Это ты услышать хотел? – И снова к подпруге сунулась, но вороной отпрянул. – Да что с тобой?!

– Оставь зверя в покое. Не хочет или не может он без ездока и, похоже, после подлого асшини готов даже ведьму принять.

Началось…

Фира зажмурилась на миг, лбом в теплую конскую шею ткнулась и наконец со вздохом повернулась к Руслану:

– И что дальше?

– Я уже сказал… – нахмурился тот.

– То есть отпускаешь меня?

Он фыркнул, свистом Бурана подозвал и, сдернув с седла мешок, наземь его швырнул.

– С собой точно не зову. Я ведь…

Руслан осекся, вниз уставился, и злая улыбка на губах его расцвела.

Фира понять ничего не успела, как он уже шагнул к мешку и поднял выпавшую из него на влажную траву косицу. Волосы огнем в солнечных лучах заискрились.

– Кто остриг-то тебя, позорница? – Руслан потряс косой, будто змею пойманную душил. – И с собой зачем патлы поволокла? Неужто прирастить обратно надеешься?

«Кликни мавок, скажи, что передумала, пусть забирают этого межеумка», – ожил таинственный голос, и на сей раз послушаться его ой как хотелось. Но Фира молчала. Смотрела на Руслана, на косу свою и удивлялась, как вообще могла предположить, будто с ним вдвоем в пути легче будет.

– Поди, братец твой расстарался? – не унимался Руслан. – Слыхал, в ваших краях за ведьмовство и не так карают. Как же он тебя теперь замуж выдаст, остриженную? И прежде не девка была, смех один, а теперь…

Фира меж тем подошла к мешку, достала и проверила гусли да перо, что в оконце резное сунула, а когда убирала их, невредимые, заметила блеснувший в складках сложенного платья крестик. Надо же, не потеряла…

Когда она распрямилась, повесив толстую нить с крестом на шею, а мешок – на плечо, Руслан как раз многозначительно притих.

– Все сказал? – тихо спросила Фира.

– Ну что ты. У меня для тебя еще много слов имеется, да только стоит ли воздух сотрясать.

Мериться с ним взглядами Фира не стала. Косу вырвала из чужой руки, крутанулась на пятках и обратно к вороному пошла. Поклажу свою пристроила, на другой стороне седла бурдюк с водой обнаружила и напилась от души. Увы, загасить бушующий внутри огонь не вышло, но она все же не собиралась давать ему выхода. Чуть не до крошки зубы стискивала…

– Смиренность твоя меня не обманет. Я знаю, только ты могла это перо…

– Она сама! – рявкнула Фира, да так громко и внезапно, что Руслан вздрогнул, а внутри кто-то хохотнул.

Теперь бы умолкнуть вновь, но искра выскользнула, и поползло пламя во все стороны – обратно не запихнешь.

– Людмила сама перо это пожелала! А как я отказала, так, видать, другого доброхота нашла и провела обряд древний. Я предупреждала об опасностях, но… виновата все же, что не рассмотрела сразу ее одержимости. Не помешала. Не спасла. Виновата… И не таращь на меня глазенки, княжич, не проймешь. Хоть заорись о гнили моей ведьмовской, правда оттого кривдой не сделается.

Выдохшись, Фира ногу в стремя вставила и на коня вскарабкалась – еле-еле, столь огромным он оказался. Как таким править-то?

– Ложь… Моя Людмила никогда бы… никогда бы грязью себя не испачкала…

Выглядел Руслан паршиво. Бледность сменилась багровой яростью, голос треснул, ладони кулаками обернулись, готовые крушить и ломать.

– Грязью? – рассмеялась Фира, вида его не испугавшись. На высоте мир вообще виделся иначе, и чудилось, что на спине черного великана никто ее не достанет. – То был ворон вещий, а не упырь болотный. Чего, по-твоему, хотела она от пера?

– Его подложили. Метку оставили для зла…

Как есть баран упертый. Ну хоть о зле теперь говорил неопределенном, а не в нее пальцем тыкал.

– Ага, потому явилось зло не в терем, где перо осталось, а в супружью ложницу. – Фира покачала головой. – Вещие перья жгут, чтоб в грядущее заглянуть и тревоги развеять. Как думаешь, что за сомнения княжну накануне свадьбы терзали?

И только она за повод взялась, только посмотрела в сторону нужную, как вороной именно туда и направился.

Умный конь. Посмекалистее некоторых людей так точно.

– Яргород в другой стороне! – крикнул Руслан, и затопотал по земле Буран, Фиру нагоняя.

– А кому в Яргород надобно? – бросила она через плечо.

– Тебе!

Деревья близ озера росли густо, тесно, так что не смог князь рядом ехать, но и за чужим хвостом плестись не вынес, на соседнюю тропку перебрался и теперь через несколько стволов на Фиру поглядывал.

И орал, куда без этого.

– Не смей на восток скакать!

Она брови подняла, хмыкнула:

– Земля, чай, не куплена. Да и ты мне не указ. Скачу, куда хочу.

– Пожалеешь, ведьма!

– Уже жалею… – проворчала Фира, – что не отправила тебя из пещеры прямиком в топи. Что от мавок спасла. Что собственной косой не придушила.

Неизвестно, услыхал ли Руслан, но хотя бы затих, задумался. Впрочем, она не обманывалась и мудрых выводов от него не ждала.

Умыться хотелось нестерпимо, и Фира прислушивалась, не журчит ли где поблизости ручей, не течет ли речка. Отжать бы да раскинуть мокрую одежду на ветвях, обсохнуть… Но покуда плетется рядом эта бестолочь, разве ж получится? Сам мокрый насквозь, а о привале явно не помышляет.

– Чего ж ты тащишься со мною бок о бок? – не сдержалась Фира, когда поредела чаща так, что теперь между ними если и мелькали деревья, то одно-два раз в полверсты. – Лес большой, а за ним вон поле золотится. Оттуда можно на восток нестись, не видя друг друга.

Руслан не ответил, только зыркнул хмуро, и ее чуть смех не разобрал. Да ведь он не знает, что на том востоке делать! Она и сама представляла смутно, как старую ведьму искать и уговаривать ее прореху в Навь прорезать, но хотя бы могла на месте покумекать. А князь? Снесет старухе голову и будет потом затылок над ее телом безжизненным чесать.

– Что смешного, ведьма?

Похоже, скрыть веселье Фира все ж не сумела, а Руслану не хватило мочи и дальше отмалчиваться.

– Ты, княжич. Поприще скоморошье по тебе плачет…

Она б и еще чего добавила, но вдруг резануло по глазам солнце, прежде кронами зелеными отгороженное, и ветер в лицо ударил горячий. И будто не они из чащи в поле выехали, а само поле подступило, нахлынуло, отшугнув деревья.

Хлестнули по ногам золотые колосья, замотал головой конь, в пшеницу как в воду вплывая, и Фира, ладонь к челу приложив, вдаль вгляделась. Там снова начинался лес, густой, разносольный… Тот же самый? Словно поле посередь него нашили, как заплату на портки. А еще гора высилась широкая да кособокая, со всех сторон деревьями, как стражниками, окруженная.

Фира коня левее направила, и тот послушно на межу зеленую выбрался да по ней пошел, медленно, нехотя. Немудрено – палило так, что Фира сама готова была оплыть, как свеча. Но, может, хоть обсохнуть получится…

– Полдень, – проворчал Руслан, пристраивая Бурана рядом с ведьмой на черном жеребце. На нем она еще мельче и неказистее казалась, будто дитя на папкиного коня взгромоздилось. – Опасно здесь. Пошевеливайся, что ли…

Забота о ней не то чтобы в радость была, но долг жизни сам собой не отдастся. В конце концов, от мавок Руслан и впрямь не ушел бы. Да и та трещина в земле, что отвлекла Рогдая, явно не просто так появилась.

Это ж, получалось, целых два долга… И перед кем?!

Руслан вздохнул.

Ладно, с косой он погорячился. Со словами некоторыми – тоже, но не признаваться ж в этом теперь. Да и в сказки про Людмилу и перо до конца не верилось, так что с ведьмой все ж следовало настороже быть.

Ну и спасать ее по возможности, коли сама не понимает, что через поле полуденное не идти, а лететь надо.

Солнце как раз на самую высь вскарабкалось и распустило лучи во всю мощь.

– Опасно? – Ведьма повертела головой. – Здесь любую опасность за десяток верст видать.

– Знать, не все о земле нашей ты прояснить успела.

Она плечи расправила, нос задрала:

– Например?

– Например…

Руслан попытался припомнить, как ему самому о таком рассказывали в детстве. Предостерегали, запугивали. И разумеется, следующим же днем они с братьями в поле рванули да до темноты средь ржи проплутали, так и не встретив ни деву прекрасную, ни старуху с серпом. Но оттого в истории о них только сильнее поверилось.

Теперь же и говорить ничего не пришлось, ибо, пока Руслан с мыслями собирался, впереди на меже исказился воздух, изломился свет, задрожал и не светом вдруг оказался, а платьем белым, в лохмотья изодранным.

– Например, о полудницах, – хрипло закончил Руслан.

Вскачь оба коня пустились разом, даже подгонять ведьму не понадобилось: похоже, она тоже успела рассмотреть хозяйку поля во всех деталях. И лицо ее, одним боком прелестное, другим – до нутра прогнившее, и язык длинный, острый, что до груди болтался, и волосы златые, венком из трав украшенные да детскими косточками. В черных провалах глаз полудницы что-то возилось, белело; в руке, ловя солнечные блики, покачивался серп.

– Что ей нужно?! – прокричала ведьма, когда они, слетев с межи, помчались к лесу через поле наискось.

– Урожай бережет…

Руслан обернулся. Нечисть шла за ними по следу из примятой лошадьми пшеницы. Плыла, земли босыми ступнями не касаясь, и вроде медленно, что перышко на ветру, но отчего-то нагоняла неотвратимо. Моргнул Руслан – и уж не десяток саженей меж ними, а пять. Моргнет еще раз – и полудница руку потянет, готовая Бурана за хвост ухватить.

– Так может… топтать его… не лучшая затея?

Ведьма от скачки задыхалась, и конь ее храпел, а ум от тряски, верно, повредился, потому что она вдруг резко в сторону подалась, накренилась в седле, будто вниз головой собралась повиснуть, и так и понеслась дальше боком, ладонь под хлещущие колосья подставив.

– Дура! – рявкнул Руслан.

Кажется, в ответ донеслось невнятное «сам такой».

А потом пшеница завизжала.

Не нечисть, не зверь какой, в землю зарывшийся, не жуки-вредители – все поле целиком, от одного края до другого, каждый стебелек, каждая чешуйка на каждом колоске. Визг поднялся такой, что взметнулись над лесом испуганные птицы, а сам Руслан чуть с коня не сверзился и наверняка оглох.

Зато, когда оглянулся вновь, уже не вязалась за ними полудница – по полю металась, то в одном месте, то в другом вспыхивал на солнце ее серп, трепетали на ветру обрывки платья, словно никак не могла она найти источник крика.

Источник боли…

Ход, однако, замедлять все равно не стоило. Руслан убедился, что ведьма с горем пополам обратно в седло подтянулась, и вместе они под сень деревьев ворвались. А уж там он с Бурана спрыгнул, ее с вороного стянул и встряхнул за шкирку:

– Ты в своем уме?!

И, поймав взгляд ее недоуменный, опомнился.

– Что? – моргнула ведьма. – Я не навредила… отвлекла просто.

Не навредила… отвлекла… и причину для гнева ему получше настоящей придумала.

Да, пусть так и будет. Пусть за пшеницу и нечисть он переживал, а вовсе не за одну безголовую попрешницу, которая чуть шею себе не свернула.

«Это все долг».

Хорошая мысль, правильная. И жаль, не удалось в этот раз хоть половинку выплатить. Напротив, кажется, за Русланом теперь еще третья жизнь. С другой стороны… будь он один, сошелся бы с полудницей напрямую: меч верный, добротный против серпа нечистого – тут и сомневаться в исходе нечего, а потому никаких доимок.

Руслан пальцы расслабил, рубаху влажную выпуская, и отступил.

– Почему мы у озера ход в Навь искали? – спросил о другом совсем, о важном и безопасном.

Ведьма ворот одернула и на поле сквозь деревья покосилась:

– А она сюда точно не зайдет?

– Точно, не покинуть ей поля. Ну так?..

– Где нечисть, там тонко… но мавки сказали, что ведьма древняя закрыла…

– Это я слышал, – перебил Руслан, хоть слышал он немного и смутно, но суть уловил. – Так, может, здесь где-то есть дыра, и не придется старуху искать?

Она нахмурилась, присела и, ладони к земле прижав, замерла. Надолго замерла, явно какие-то чары творила, ибо побледнела вся, осунулась и дышать начала часто-часто, а когда распрямилась, покачнулась и за седло коня своего ухватилась.

– Тут… не чувствую… не вижу. Словно кто-то большой рядом, все собой заслоняет.

– Полудница?

– Нет… Он живой. Сильный.

Руслан лоб потер и тихонько выругался. Большой и сильный – это чудесно, когда руки до драки чешутся, но сейчас о другом мечталось. Людмилу скорее отыскать, увезти из этого края, сплошь лесами покрытого, и навсегда от рыжей занозы избавиться.

А потому стоило поспешить.

Руслан огляделся и усмехнулся. Гора, издали казавшаяся щуплой и невысокой, вблизи стеной неприступной сделалась. Они как раз стояли у ее подножия, к которому деревья льнули как к родному, и если б решили обходить, потеряли бы пару дней точно.

Но он помнил, что гора звалась Ушком – в честь игольного, не иначе, – и на любой карте сквозь нее завсегда путь прокладывали.

– Значит, не шумим. Где-то тут должен быть вход в пещеру. Не переживай, там, говорят, столько нор в камне, что быстро на другую сторону проскочим. Пройдем сквозь гору и…

– Нет! – Ведьма глазища выпучила, в поводья вцепилась и головой замотала для верности. – Нет, нет, нет.

Руслан нахмурился:

– Почему?

– Шутишь? Я тебе про чудище здешнее говорю, за чьей силой никаких чар и граней не разглядеть, а ты в нору горную зазываешь! Где, по-твоему, оно живет?

– Уж точно не под горой!

Он засмеяться хотел, но даже хохотнуть коротко не успел – вздрогнуло Ушко, взрыкнуло и затихло.

Ведьма изогнула бровь:

– Полагаю, это зайчик проскакал.

– Слушай, это просто пещера. К мертвому волхву же ты залезла!

– Мертвый волхв меня сожрать не мог, а Горын может.

– Го… что?

– Горын под горой. И это я плохо знаю вашу землю?

Руслан со стоном глаза закатил, беспокойного Бурана под уздцы взял и махнул на каменную стену:

– Большей чуши в жизни не слышал. Идем. Змей мертв давно! Все три черепа над княжеской скамьей висят.

Словно в насмешку Ушко снова зарычало, взревело почти, и на сей раз затихало долго, медленно, эхо над лесом рассеивая.

– Я в обход, – пробормотала ведьма, – а ты Горына дождись да все ему расскажи, и про смерть его, и про черепа над скамейкой.

– Мой отец лично помогал великому князю убить чудище! – разозлился Руслан. – Горын мертв!

– Тогда это сын его. – Она глупо хихикнула. – Горыныч, значится.

– Ха-ха.

Он зажмурился на миг, не веря, что идет на поводу у стриженой луарской ведьмы, но все же сдался.

– Если застрянем – потеряем время… – начал угрожающе, но она отмахнулась:

– Да, может, старуха где-то под боком тут и живет. Отойдем подальше от этих твоих нор, попробую еще раз землю прощупать.

И, в седло взлетев, направила коня налево вдоль стены, но особо к камню черному не приближаясь, словно и впрямь ждала оттуда появления одной из змеевых голов.

Руслан видел, что ведьма устала. И про ногу ее хворую помнил – ведь не прикидывалась, – и про бледность недавнюю, и про дыхание тяжелое. А еще приметил, как она порой плечо свое нюхает или короткую прядь волос разглядывает и морщится.

Может, и не зря они поверху пошли, тут хотя б на ручей наткнуться можно, привал устроить, в себя прийти после стольких занятных встреч… Как бы ни гнала вперед тревога, вряд ли Людмила обрадуется, если он явится с ее мертвой подругой на загривке. И не отделаться уже от ведьмы, не отослать ее, не бросить. Поздно.

Теперь до самой Нави они связаны…

– Знаешь, что меня волнует? – спросил Руслан, когда звуки леса, молчание и редкие взрыки горы окончательно наскучили.

– Откуда ж пронзить мне высокие думы целого князя. – Ведьма преувеличенно тяжело вздохнула.

Ехала она чуть позади, так что лица так сразу не разглядишь, а оборачиваться намеренно Руслан не стал. Много чести. Пусть себе ерничает.

– Что с доспехом моим сталось? Помню, снимал колонтарь, наручи сбрасывал, шелом… и ничегошеньки потом на берегу не нашел.

– Значит, мавки уволокли.

– А плащ не тронули?

– Плащ-то им зачем? – так искренне удивилась ведьма, будто каждый дурак сие разуметь обязан.

Плащ не нужен, а железо на дне – в самый раз.

– А ты…

Договорить Руслану не дали.

Не понял он, чары то были или ловушка хитрая, но бревно появилось в воздухе словно из ниоткуда и смело его с коня с такой силой, что внутри что-то хрустнуло.

«Вот уж где колонтарь бы пригодился», – отрешенно подумал Руслан, и черная гора, о которую он ударился здоровым виском, кажется, затащила его в свои недра.

Их было трое, и узлы они вязали отменные – Фира уже все запястья стерла, а веревку ни на волосок не ослабила.

И ведь ее-то они даже не очень старались обездвижить – так, обмотали слегка и у камня бросили, – каково ж тогда Руслану придется, когда он очухается и попытается освободиться? Ему и руки за дерево завели, и тело к стволу привязали, и ноги скрутили так, что он теперь скорее на гусеницу походил, чем на человека. Еще и рот заткнули тряпкой и поверх платком затянули, словно знали, что князь первым делом гневно орать начнет.

Догадливые…

Заорать ему не удалось, а вот мычание получилось вполне грозным.

– О, пришибленный проснулся, – обрадовался рыжий бородач, и ввысь, и вширь одинаковый.

Из троицы татей был он самым мерзким на вид и притом самым улыбчивым и неустанно являл миру покосившиеся гнилые зубы.

– Как раз вовремя, – кивнул второй, чуть повыше, чуть поуже и много красивее.

Если можно счесть красивым пегого мужичка, усеянного проплешинами, что шапка мухомора пятнами.

– На кой он нам сдался? – проворчал третий, самый молодой и невзрачный из них.

Ни волосы его русые, ни лицо простецкое будто нарочно в памяти не застревали, и всякий раз, отворачиваясь, Фира понимала, что уже ничего о нем и сказать-то не может.

Ну разве что обругать за это нелепое нападение.

Пожалуй, ей повезло ехать позади. Поймала б грудью подвесное бревно, как Руслан, и закончился бы на том ее героический путь. А так всего лишь наземь грохнулась, когда испуганный конь на дыбы встал, после чего получила удар по темечку, мешок на голову и несколько верст тряски на животе поперек седла.

С другой стороны, для Руслана день незаметно пролетел, а Фире пришлось час за часом терпеть шуточки похабные и вонь, когда плешивый склонялся к ней, дабы рассмотреть получше, и силиться не сойти с ума от неизвестности.

Последнее особенно угнетало, так что Фира тоже с удовольствием послушала бы, на кой она и Руслан сдались разбойникам. Может, и сама бы спросила, рот-то ей отчего-то не заткнули, но была слишком занята веревками и попытками призвать силу.

Только вот земля молчала, как ни вонзала она в нее пальцы, как ни утыкалась в траву лбом, носом и губами, сколько ни шептала тайные слова. Весь мир молчал, и проклятый дар с ним вместе – не то Фира выплеснула все у озера и в поле, когда полудницу отгоняла, не то змей подгорный не давал развернуться.

Как бы там ни было, выход другой предстояло искать.

Когда Руслан замычал и задергался, она с трудом оттолкнулась связанными руками, села и, к валуну боком привалившись, в который раз огляделась.

Поляна лесная не особо изменилась с тех пор, как их сюда привезли на закате, разве что солнце окончательно спряталось, и горел теперь посередке костер, превращая и без того не самые приятные лица разбойников в жуткие маски, а плавное покачивание теней – в пляску чудовищ.

Пахло мясом, явно жженым и вряд ли вкусным, но нутро сжалось и заворчало от голода. Пить тоже хотелось, и про бурдюк седельный вспомнилось, а следом – и о вороном да Буране. Не видать их было у деревьев, где дремали горбатые и тощие кони татей, и вообще нигде не видать. Не ржал, не храпел никто во мраке леса – и если вороной как Фиру признал, так и к кому другому мог потянуться, то Буран точно без боя не сдался бы.

И коли нет его тут…

Фира ком горький сглотнула и повернулась к Руслану.

Тот все еще боролся с путами, извивался, и гневный взгляд его в отблесках костра пугал сильнее, чем разбойники. Отчего-то казалось, что именно на нее он злится, ее винит в пленении и собственной беспомощности, ее готов растерзать.

Впрочем, когда бывало иначе?

– Не трепыхайся, гридь, – посоветовал ему бородач и под ноги себе сплюнул.

Сидел он, как и плешивый, на поваленном дереве у огня, тогда как молодой за их спинами взад-вперед расхаживал.

– Детель у нас к тебе имеется, – продолжил бородач. – Сдюжишь – и ристай дальше, куда ристал, скупь с девкой своею.

– Эй! – возмутился молодой, остановился даже, плечо его стиснул.

– Не лезь, ослоп, – прошипел бородатый, руку его стряхнув. – Все я помню, не о том сейчас…

Похоже, это юного татя успокоило, а вот Фиру, напротив, только растревожило.

Она, конечно, прислушивалась к их тихим разговорам, но не могла теперь припомнить ничего, что касалось бы ее напрямую. Так, чушь всякая: кто хворост пойдет собирать да какая мошкара нынче приставучая. Потому, если и пообещали мужики отдать пленницу молодому, это случилось много раньше, не на поляне.

Плешивый на миг их краткой перепалки глаза ладонью прикрыл, покачал головой и поднялся:

– Оба умолкните. Недоумки…

Затем обошел костер и перед связанным Русланом замер, загородив его, избавив Фиру от взгляда злобного. Даже полегчало ненадолго… Но и лица разбойника теперь не видно стало, а голос его словно к самой земле опустился, что листва под ногами зашуршал, и пришлось затаить дыхание, чтобы не пропустить ни слова.

– Дельце плевое для такого, как ты. Обернешься быстро – и заберешь свою подстилку стриженую. Ну пощиплет ее малой в кустах, явно не он первый, зато оба живыми уйдете.

Замечательно.

Взор дымкой багровой заволокло, нутро задрожало, а сердце загрохотало так, что Фира чуть главное не прослушала. О том самом дельце, за которое Руслан, верно, возьмется, раз уж это путь к свободе. Нет, даже мысли у нее не возникло, что он ее тут бросит, – выручит наверняка, но вряд ли будет сильно переживать, если за то время Фиру кто-нибудь «пощиплет в кустах».

«Явно не он первый…»

«Не маловат он для твоих утех, принцесса?»

– Девка у тебя ученая, знатно ты ее натаскал, не визжит, не плачется, не бранится. Думал уж, безъязыкая, но проверил: на месте всё. – Плешивый на корточки присел, склонил голову набок, по-птичьи, и продолжил: – На месте и останется, чтоб и дальше тебя ласками радовать, но токмо если в нору змеиную сходишь и кой-чего оттуда принесешь.

Вот оно.

Фира едва не расхохоталась и так резко на камень откинулась, что затылок прострелило болью.

«Согласится, дуралей», – простонал внутренний голос.

«Или, едва развяжут, в драку кинется», – подумала Фира, так и не решив, сама с собой она спорит или кого другого в уме пригрела.

«В драку? В драку – это хорошо… только без князя обойдемся».

Голос притих, не успела она осмыслить слова странные, а плешивый меж тем распрямился и к огню отступил, позволяя вновь посмотреть на Руслана, все такого же злого, но неподвижного, будто задумчивого даже.

– Меч и конь, как понимаешь, тоже с нами останутся, в лесу сокрытые. Коли не за лядью своей воротишься, так за ними. – Разбойник на прежнее место подле бородатого сел и ладони озябшие к костру протянул. – Помычи, как устанешь с вервью возиться, распутать-то все равно не получится. А мы пока отдохнем слегка да позабавимся…

Тени скользили по лицу ведьмы, прятали ее, но Руслан видел, что она пялится в пустоту, не моргая, словно боится и на сиг веки сомкнуть. А вот одежду рассмотреть не мог, как ни старался. Не появились ли на грязной рубахе новые пятна, не ранена ли, непутевая…

Ноги ей едва скрепили парой витков веревки, руки связали спереди, так что позволяли путы устроиться поудобнее, но вместо этого ведьма как-то неловко к камню огромному привалилась, перекосилась вся.

И это злило. Не само ее положение, а вид слабый, растерянный. Как будто и не ведьму тати схватили – принцессу заморскую! – а и впрямь простую гулящую девку, с которой можно всласть позабавиться. Не сверкали колдовской зеленью глаза, не трескалась земля под ладонями, не шли из лесу волки лютые на зов ее.

Потому что не было никакого зова.

Руслан гневался, кричал мысленно и смотрел неотрывно; дважды пробитая голова гудела, лысеющий тать, вернувшийся к костру, бормотал что-то и копался в мешке.

Что он ведьмин, стало ясно, когда появилось из горловины скомканное платье. Мужик расправил его, встряхнул, едва подол в огне не подпалив, и рассмеялся визгливо, что парась:

– Гляди, Горятка, красотища какая. – Затем бросил платье молодому. – Держи. Приоденешь бабу, ежели на портки не встанет. Хотя, как по мне, лучше совсем все содрать.

Юнец вспыхнул, надулся, но тряпку к груди прижал, словно на себя примерил.

Следом из мешка достали косу, и вся троица, верно, опешив, как на диковину драгоценную на нее уставилась.

– Экое чудо… – протянул бородатый толстяк, выхватывая волосы из рук подельника. – Токмо на кой ляд? Думашь, прирастет?

Ведьма вроде не шелохнулась, а вроде и напряглась, словно к прыжку приготовилась. Руслан тоже подобрался, дернулся, зарычал бы, да только и мог мокрый от слюны ком во рту языком отталкивать, чтоб не стошнило.

«Прирастет?..»

Разве не о том же он сам спросил? Разве не оказался таким же нелюдем?

Тогда, на берегу, ведьма смолчала, а теперь не сдержалась.

– Верни, – промолвила тихо, сипло, будто впервые за долгое время рот открыла.

Толстяк ощерил черные зубы:

– Не прирастет. – И швырнул косу в огонь.

Рыжее с рыжим сплелось, заискрилось, сплавилось. Руслан замычал снова, вперед рванулся, сквозь боль в груди ушибленной, но вервь держала крепко.

– Что-что? – старший тать ладонь к уху приложил, склонился. – Жаждешь к змею за нас сходить?

Руслан кивнул так истово, что шея хрустнула. О, он жаждал… жаждал вырвать три грязные глотки, и даже странно, что от эдакой страсти узлы еще не истлели.

– Дивий ты, гридь, – фыркнул толстяк. – Глазенки так и пышут. Посиди пока, охолони, мож, дотумкаешь, шо мы не дурачье, просто так тя свободить. – Затем толкнул плечом старшего: – Чего там еще-то есть, Збигень?

Тот улыбнулся криво и вынул из мешка последнее сокровище – гусли, и Руслан настороженно затих. Он помнил, как трепетно ведьма поглаживала деревянное крыло, проверяла, нет ли трещин и сколов, и если сейчас и его в костер…

Она явно о том же подумала, завозилась, ноги связанные подогнула, ладонями в землю уперлась. Вскочить только не успела, ибо Збигень рявкнул:

– Горятка! Тащи сюда девку, вот и забава нашлась.

Юнец в три шага возле ведьмы очутился, за ворот ее ухватил и так и поволок к остальным, чуть приподняв, чтоб пальцами за траву не цеплялась. Она зашипела, попыталась вывернуться и кулаками в бок его ударить, но вскоре уже рухнула на расстеленный у огня плащ.

– Кто ж так с бабою, а? – вздохнул толстяк. – Как ты ее ать-то собрался, шаврик?

– Сказали ж, тащи… – проворчал Горятка и снова за спины к мужикам отошел, будто спрятался.

Зачем же он утеху себе затребовал – что так и было, Руслан не сомневался, – если боится ее, как упыря кровожадного? И зачем Збигень лапы к ней потянул?..

Кажется, на сей раз зарычать получилось – так велика была ярость на путы треклятые и собственную никчемность. Руслан рванулся изо всех сил, дернул руки, и крякнул палец, вышла из ямки косточка. Боль до локтя прострелила и затихала медленно-медленно, но теперь ладонь получалось повернуть. Пока не высвободить, но все же…

– Не шали, гридь, – коротко зыркнул на него Збигень, и мелькнувший в его руке нож рассек веревку на ведьминых запястьях.

Та отпрянула сразу, на зад плюхнулась и, руки к груди прижав, кожу покрасневшую потерла.

Теперь пламя озаряло ведьму всю целиком, и Руслан приметил и надорванный рукав рубахи, и губы, до крови искусанные, и полные злых слез глаза, и щеки, побелевшие так, что даже веснушки с них смыло. Глянула она в костер, где уже ни единого рыжего волоска не осталось, и тут же потупила взор. Вряд ли из стыда или страха, скорее, сокрыть хотела вспыхнувшую там буесть.

– Играй, девка.

Збигень швырнул ей гусли, и ведьма едва успела их подхватить в пяди от земли. Стиснула дрожащими пальцами, зачем-то в щелку середнюю заглянула, наконец расслабилась и бережно крыло на коленях пристроила, подогнув прилаженный к бокам ремень.

– Ежели расстараешься, Жилён заради тебя даже спляшет.

Толстяк – очевидно, Жилён – согласно закивал и осклабился.

– Сплясать хотите… позабавиться… – хрипло произнесла ведьма, и Руслан, заслышав этот голос морозный, навий, на месте татей точно бы призадумался.

Но Жилён только шире разулыбался, Збигень визгливо хохотнул, а юнец Горятка даже осмелился из тени выйти и на бревно подле них присесть.

– Играй, девка, – повторил старший, и ведьма не стала мешкать.

Покачнулась и…

Руслан испугался, что бросится сейчас на мужиков дикой кошкой, да свернут они тощую шею. Заворочал рукой еще отчаяннее, почти вытянул, как вдруг зазвенели струны, повинуясь порхающим над ними пальцам.

Ведьма не запела, заиграла только, и совсем не так, как давеча на пиру. Там гусли не то урчали, не то поскуливали раненым зверем, и пусть не понимал Руслан сути, но чувствовал в каждом звуке боль, тревогу и тоску. Теперь же струны гремели сталью, мечами на поле бранном скрещивались, грозили, требовали…

Чудилось даже, будто весь лес им помогает: каждый скрип и шорох в бой бубенный превратились, каждый вскрик ночной птицы – в слово.

И не было в этой гудьбе для татей ничего хорошего.

Ведьма играла все быстрее и быстрее, кажется, едва поспевая за внутренним вихрем, и глаз так и не поднимала, но Руслан знал, что сейчас они зеленые-зеленые. Сочилась эта зелень из-под полуприкрытых век, дымкой вокруг головы мерцала, не таяла.

Значит, все ж начала чаровать.

И как чаровать…

Когда Горятка подскочил и на Збигня прыгнул, Руслан как раз сбросил вервь с запястий и пытался руки по стволу вперед перетащить. Получалось паршиво, к дереву его примотали на славу. А как разгорелась драка, так и вовсе не до пут на миг стало.

Конечно, старший тать молодого быстро отпихнул, отбросил, но, вместо того чтобы прикрикнуть на него да за ухо отодрать, внезапно достал нож. И когда снова рванулся к нему Горятка, руками по воздуху молотя что мельница, Збигень чуть присел, плечо его перехватил и одним коротким взмахом вогнал клинок ему под мышку.

«Хороший удар, – отрешенно подумал Руслан. – Точный».

Пожалуй, и его бы хватило, но тать останавливаться явно не собирался. Пока хлопал Горятка ртом, не то вдохнуть, не то заорать пытаясь, Збигень вынул нож и снова всадил его в уже окровавленную плоть. И снова, и снова, и снова.

Руслан насчитал дюжину ударов, прежде чем безжизненное тело юнца наземь рухнуло, а Збигень подтер слюну багровой липкой рукой и к Жилёну повернулся.

Тот словно и не заметил поначалу, так гудьбою заслушался. Разрумянился, осоловел. Но стоило старшему только шагнуть ближе, тут же нож из сапога вытянул и подскочил.

И с ним расправиться столь же скоро не получилось.

Пока кружили они вокруг огня, пока сходились и расходились, пытаясь зацепить друг друга клинками, пока одеревеневшая ведьма щипала струны, Руслан времени даром не терял. И руки наконец к бокам подтянул, и палец большой, распухший, на место вправил, и камешек рядом подходящий отыскал, ибо не выходило до узлов добраться, пришлось вервь расковыривать.

Дело спорилось, вот только медленнее, чем хотелось. И время, почитай, совсем иссякло, когда неповоротливый с виду Жилён умудрился изогнуться и сначала по локтю старшего резануть, так что рука его повисла плетью, а потом и вогнать нож под подбородок. Мелькнула сталь во рту приоткрытом, расщепила язык надвое, превратив в змеиный, и Збигень остекленевшие глаза выпучил, застыл.

Верно, в тот же миг дух его Марена уволокла, хотя в глотке еще несколько ударов сердца хрипело и булькало. Затем Жилён клинок выдернул, отпихнул покачнувшееся тело и сам отступил… прямо в костер.

Сапог его гореть отказывался, шипел только нехотя, потрескивал и перекашивался, а вот портки занялись сразу же, точно смолой пропитанные. Пламя обрадовалось, на вторую ногу перекинулось и выше поползло, к рубахе, на сто рядов заштопанной, и рыжей нечесаной бороде. Вонь и копоть поднялись, заклубился дым черный тягучий, но все так же звенели гусельные струны, и все так же не издавал ни звука Жилён.

Просто стоял, огнем объятый, и улыбался.

От запаха по горлу дурнота вскинулась, и Руслан, стряхнув с себя ошметки веревок, тряпку с лица сорвал, на бок перекатился и… выдохнул. Ничего не стравилось, только сжалось нутро и расслабилось тут же.

А гудьба меж тем оборвалась.

Руслан распрямился, покосился на полыхающее тело, успевшее упасть, глянул на ведьму, пугающе неподвижную, и бросился развязывать ноги. Когда же смог наконец подняться и к костру подбежать, ведьма уже стояла на четвереньках и, содрогаясь всеми косточками, извергала изо рта густую, что кисель, мутную жижу.

– Ве… Дельфира, – позвал Руслан, когда поток прекратился.

Имя ее вспомнилось не сразу, и он поморщился. Разве ж можно о человеке вот так, безымянно, пусть даже мысленно?

«Дельфира. Фира… Привыкай».

Она не ответила. Губы рукавом утерла, на пятки села и на брошенные в траву гусли уставилась, как на еще одного мертвеца.

– Руби, – прошептала наконец.

Руслан нахмурился:

– Что?

Хотелось опуститься рядом, за плечи ее обхватить, встряхнуть, но вот этой блажи точно поддаваться не стоило.

– Голову. – Фира усмехнулась. – Ах, да… они же где-то спрятали твой меч.

– Что ты несешь?!

Она вскинула на него вмиг потускневшие глаза и улыбнулась так жутко, будто у Жилёна научилась:

– Ведьма доказала, что она – зло… убийца… Руби!

Руслан зажмурился на миг, вздохнул, потом за руку ее сцапал и на ноги вздернул.

– Ведьме голову сносить бесполезно, – пробормотал, поднимая гусли.

– Тогда…

– Утихни. Рубить-то не стану, а откусить могу.

Удивительно, но Фира послушалась. Моргнула растерянно, оборачиваться начала, будто осмотреться хотела, но передумала. Застыла снова.

– Уходить надо, – проворчал Руслан. – Смрад невыносимый.

– Я не нароч…

– Тихо. – Он оттащил ее подальше от костра и от тел разбойников, лоб потер, поморщился. – Огонь погасить сможешь?

Жилён стал мостиком меж костром и поляной, и теперь пламя расползалось по округе ватагой рыжих червяков. Возиться и перекапывать все это не было никакой мочи.

Фира кивнула, вряд ли осознавая суть вопроса, присела и коснулась травы кончиками пальцев. И ушли языки пламени под землю, растворились в корнях, сгинули. Даже с черного, безликого теперь, мертвеца огонь сполз, что вода стекла.

Только вонь никуда не делась.

– Вряд ли они далеко Бурана привязали.

Руслан в темноту леса вгляделся и, не успела Фира начать бормотать что-то о помощи, о том, что «может прощупать», пальцы в рот сунул и свистнул. Сначала промолчала ночь, а затем где-то на севере раздалось тихое ржание.

– Идем… И держи. – Руслан протянул гусли, но Фира вдруг отшатнулась от них, за плечи себя обхватила, головой затрясла. – Что?

– Я… нет, ничего.

Она врала и крыло принимала нехотя, с опаской. Но все же забрала, в ладонях подержала, будто прислушиваясь к чему-то, скривилась и наконец под ремень подлезла, закинув гусли за спину.

Боле уносить было нечего, и копаться в вещах татей никто из них не собирался.

Когда же отвязали они коней чужих, восвояси отправили и сами шагнули во мрак чащи, Руслан все же не удержался, протянул руку. Хотел по плечу Фиру потрепать, но мазнул пальцами по тонкой ключице, отпрянул.

– Еще пара мгновений – и я бы сам их убил, – сказал, прокашлявшись. – Медленно и мучительно.

– Ну да, конечно. – Она засмеялась, и на душе потеплело, хотя впору было оскорбиться эдаким неверием.

– Убил бы. Вояки из них так себе, зато узлы вязали славные. – Руслан поджал губы, чтобы не улыбнуться. – Не любопытно, что они хотели уволочь из норы подгорной?

Фира застонала:

– О, нет, ни капельки. Но если неймется, отведи меня к Бурану, а сам ступай.

– Пожалуй, в жизни должно оставаться место тайне…

Фира не знала, рада она вновь на вороном сидеть или нет.

Убеги он – и был бы свободен. Не воспротивься разбойникам – не получил бы на бока страшных ран, которые расходились и сочились кровью при каждом вздохе.

Она успела лишь слегка их затянуть – конь под ее ладонями успокоился, зафырчал, прикрыл глаза, – когда Руслан руки ее отдернул:

– Хватит.

Подумалось, что брезгливо ему после увиденного. И без того ведь не жаловал ведьм, а теперь…

– Береги силы, – добавил Руслан, словно оправдываясь. – А то угодим в новую ловушку, и будешь опять полдня связанная валяться.

– Сам-то… – вяло огрызнулась Фира, не веря ни единому слову.

Она ведь и его пыталась исцелить, хотя бы грудь, где что-то чернело, клубилось и явно болело, но тут Руслан и вовсе отпрыгнул от нее как от чумной.

Силы ее берег? Как же!

– Я не валялся, а шаги обдумывал. И если забыла, освободился сам, никто с меня путы не срезал.

За сим разговор иссяк, невредимый и жаждущий движения Буран застучал копытом, и пришлось трогаться в путь, хотя Фира с радостью бы прилегла под ближайшим кустом и не размыкала глаз до рассвета. Но оставаться в этом лесу ей и самой не шибко хотелось.

Слишком густой сделалась тьма, вязкой, в такой и дышать становилось трудно. Сооруженные Русланом светочи помогали, рассеивали мрак и не давали коням переломать ноги, но Фира молилась, чтобы поскорее если не солнце взошло, то хотя бы луна из-за туч выглянула.

Гусли жгли спину, будто не кусок дерева, а связка углей раскаленных, и от этого в душе поднималась злость.

На себя, на слабость и трусость собственные.

В бою не меч убивает – человек. И не струны сегодня чарами заискрились, а именно она, Фира, ярость свою в гудьбе выплеснула. Боль за косу сожженную, ненависть к мужикам грубым и их обещаниям, стыд за то, как протащили ее по поляне, словно псицу блохастую, и к ногам бросили.

«Гордыня», – усмехнулось нутро.

«Честь», – возразила Фира.

Она не собиралась убивать. Не знала даже, что умеет вот так заражать чувствами, и только когда рухнул замертво первый, когда схлестнулись в схватке второй и третий, поняла, чья злость их на это толкнула. Поняла, но не сумела остановиться.

Потому глупо было теперь гуслей бояться и без конца ремень дергать, мечтая их сорвать, выбросить. Руслан вон меч свой вернул и доволен, хотя совсем недавно убил этим мечом Рогдая и явно не его одного.

Но князь в ладах с самим собой, а Фира… ведьма. И это ей полагалось в костер шагнуть, а не безголовому татю.

– Ты опять его лечишь? – грозно спросил Руслан, и Фира вздрогнула.

Соврала:

– Нет.

– Ладонь светится.

Она было убрала руку с шерсти лошадиной, но передумала, обратно вернула:

– Он меня несет, я исцеляю, все честно.

– Я не дал бы тебе на хворого коня залезть, – вздохнул Руслан. – Раны пустячные. Он от доспехов горца сильней страдал.

– А со мной вообще страдать не должен.

Князь попыхтел, пробурчал неразборчивое что-то и умолк.

А вот лес, напротив, словно оживать начал, говорить, шелестеть и тропы путать.

Фира помнила, что гора высилась справа, так они и продолжили ее обходить. Но когда миновали ручей, близ которого деревья сделались шире и выше, и выбрались в редкий чахлый подлесок, то черная глыба вдруг по другую сторону оказалась.

Кони беспокоились, храпели яростно даже на спокойном шаге, и не усмиряли их боле ни слова ласковые, ни чары. А еще Фира со счета сбилась, сколько верст они уже прошли, сколько часов пролетело, а небо не то что в багрянец рассветный не окрасилось, не посветлело даже.

– Похоже…

– Мы бродим кругами, – закончил за нее Руслан.

От голосов их вспорхнул с ветвей бусый сыч, ухнул раздраженно и растворился во тьме.

– Мне беречь силы или все ж узнаем, что нас путает? – спросила Фира.

– Может, поешь сперва?

Она сглотнула и зажмурилась.

Поесть надо было, и Руслан уже предлагал ей хлеб и мясо из сумы своей седельной, но горький смрад, пусть и остался далеко позади, из памяти никуда не делся.

Сгоревший Жилён пах как жертвенные птицы на капище и как снятая с вертела дичь на пиру. Не было разницы между зверем и человеком, и Фира сомневалась, что однажды сумеет позабыть ту вонь – и страшную улыбку его – и взять в рот хоть кусочек.

– Колдовских сил еда не прибавит, – солгала она, загнав подальше мысли о наставнике и его советах.

«Пустой живот все на себя тянет. Оголодаешь – ни искры не высечешь».

В конце концов, до смерти голодной ей далеко, и пока еще плещутся в крови чары.

– А вот тишина мне не помешает, – продолжила Фира, спешившись.

Князь тоже на землю спрыгнул, коня по морде потрепал и замер в отдалении, не проронив ни слова. Нынче он был на диво послушный. Если б еще и к мечу опять не тянулся…

Фира прошла вперед по тропе, мрак светочем разгоняя; коснулась одного ствола – пальцы в мох что в воду окунулись, коснулась другого – проскакал по ногтям жучок, и опять все стихло. Она присела, готовая, как всегда, к земле воззвать, как вдруг вспыхнули меж деревьев два огромных желтых глаза, таких ярких, что свет от них озарил все вокруг получше княжевой горящей палки.

И стало ясно, что там, где Фире виделись кривые ветви, на самом деле стоял взлохмаченный седой мужичок, тонкой березкой как посохом в пыль упираясь.

На оголенных плечах и груди его прямо сейчас, в ночи, набухали почки и листочки распускались. Выскакивали из-под сероватой кожи грузди и поганки, будто после дождя грибного. Копошились в длинной белой бороде муравьи и крошечные змейки, а на приплюснутой макушке, как на кочке болотной, важно раздувалась жаба.

Старик моргнул – будто закрыл и снова отворил ставни, а потом повел длинным носом, поморщился и дунул. Поднявшийся ветер взметнул Фире волосы, бросил в лицо пригоршню пыли и светоч затушил без труда, как лучину.

Она потерла глаза, отбросила бесполезную палку и, стараясь не сильно разглядывать голого старика, до земли поклонилась:

– Здравствуй, дедушка Леший.

Тот в ответ закряхтел, затрясся – не то смеялся, не то войско лесное призывал, чтоб растерзать чужаков. Фиру так и подмывало обернуться и предупредить Руслана не вмешиваться, но, похоже, он и без того не собирался помогать. Как затих без пререканий, так и помалкивал и не приближался.

– Прости, дедушка, что владения твои топчем, не со зла. Ищем мы ведьму древнюю, что Навь чует и грани латает. Ежели знаешь, как добраться к ней, прошу, не путай тропы, дай пройти. Отплатить мне особо нечем, но угощеньице для тебя оставлю.

Еды Руслан с собой прихватил, верно, на целую дружину. Было странно, что разбойники мешки его не распотрошили, но, похоже, и так считали все это добро своим, до поры в лесу припрятанным.

Вот только… Фира не помнила, чем стоит угощать лешего, а от чего он в ярость впадет.

Может, князь подскажет…

– Ближе, – проскрипел не то старик, не то весь лес целиком.

И снова ветер поднялся, зашелестел листвой, затрещал ветками; взвыли вдалеке волки.

Фира замешкалась, и кочка под ногой ее вздыбилась, вперед подталкивая, чуть ли не в объятия голой нечисти. Она еле успела сама шаг сделать, покачнулась да руками взмахнула, чтоб не рухнуть.

– Лучше, – довольно крякнул старик.

Глаза совиные стали еще больше, еще круглее, и отделилась от витого тела рука с пальцами-сучьями да попыталась за грудки Фиру ухватить, но вдруг отпрянула, будто обжегшись.

Леший взвизгнул, глаза захлопнулись, и чаща вновь погрузилась во мрак.

– Чужая… – зашептало со всех сторон.

– Чужая… – запричитало.

– Что нужно здесь…

– Пусть идет… пусть идет…

– Нет…

– Чужая…

– Проводи… проводи…

– Ведьма любит чужих…

Фира отступила на шаг, на второй, третий. Крестик под рубашкой стиснула и головой завертела, пусть и понимала, что бесполезно это, ни згу, ни ладонь собственную в пяди от носа не разглядишь.

А ведь где-то должен стоять Руслан со светочем, должен быть виден… но тьма будто и его поглотила без остатка.

Закричать? Окликнуть?

Фира воздуха в грудь набрала и уже рот приоткрыла, как вдруг вспыхнул недалече огонек, затем еще один и еще – словно иглой черную простыню прокалывали, и сочился с другой стороны свет. То расступались деревья, пригибались кроны, и открывалось наконец взору ночное небо, полное звезд. Даже серп луны внезапно из мрака выкатился, покачнулся неловко и застыл в вышине.

И в серебристом мерцании его теперь и дорога была видна, прямая, будто людьми проложенная, и неказистый тын в ее конце, а за тыном – изба с покосившейся крышей, будто юнец залихватски мурмолку набекрень надел.

Из окошек лился свет, и по двору, причитая и постанывая, ковыляла сгорбленная старуха.

Мгновение Фира видела ее так ясно, будто их и два аршина не разделяли, а в следующий миг вдруг очутилась далеко-далеко, благо всё на той же дороге, и избушка теперь размытым пятном покачивалась – на сваях она, что ли? – впереди, в просвете меж деревьев.

– Молодец! – На плечо опустилась тяжелая ладонь Руслана, и Фира вздрогнула, обернулась.

– Что?

– Лихо ты, говорю… – Он руку убрал, затылок потер, будто смутившись, прокашлялся. – Идем?

– Погоди, постой! – Фира посмотрела на коней, привязанных у обочины, снова на Руслана глаза подняла, нахмурилась: – Что ты видел?

– Да… ничего такого. Ты стояла, сидела, потом огонь затушила, и тут же расступился лес.

Шутник леший… но насколько жестоки его проказы?

К ведьме древней он их привел или к кому похуже? А может, она и есть самое жуткое в этом лесу?

– Не стоит туда идти, – пробормотала Фира.

– Глумишься? – Руслан руками взмахнул, взметнулся огонь вместе со светочем, и она ухватилась за крепкое предплечье, повисла почти, к земле его опуская.

– Мы тут как на ладони, – прошептала. – Давай в лес уйдем, подумаем…

– Нечего думать! Это просто изба. Ведьма там живет или нет, нам…

– Я старуху видела, – перебила Фира.

– Тем паче. Разве не ее мы искали?

– Я просто…

– Идем. Никто тебя там не съест.

Она пальцы разжала, отошла, лоб потерла и вздохнула:

– Хорошо, но сначала я одна.

– Почему это? – возмутился Руслан.

– Может, это просто одинокая женщина? Напугать ее хочешь видом своим разбойничьим?

Он недоуменно оглядел себя, скривился. Забыл, видать, что и в бою, и в озере мутном побывал, и в пыли повалялся, и что рубаха вся в грязи и прорехах, а плащ теперь скорее на древнюю ветошь похож, чем на ткань дорогую.

– Ты тоже хороша, – не остался Руслан в долгу, и Фира кивнула:

– Да, но я маленькая и безобидная.

– Ага, расскажи это… – Он осекся, затих.

Поди, про татей хотел напомнить, но застыдился.

– Я все равно следом пойду, – проворчал упрямо. – У тына подожду и постучусь, ежели быстро не воротишься.

Фира головой покачала устало, но в спор не полезла. Хочет – пусть топает. Не удержишь такого остолопа вдали от злых чар.

– Огонь погаси.

Тын был горячим, будто солнцем за долгий день нагретым, и спину Руслану запекло довольно быстро. Он поморщился, вперед подался, но сидеть так стало еще неудобнее, так что он тут же привалился обратно.

Зато не холодно, уютно почти.

«В избе, верно, еще уютнее, раз не спешит ведьма обратно», – пронеслась мысль, и Руслан фыркнул, прихлопнув комара на щеке.

Да, Фира не торопилась. То ли с сестрой по колдовству заболталась, то ли отнюдь не пустыми были ее опасения… Не пора ль уже и самому в дом заглянуть да проверить?

Руслан в небо глянул – месяц ни на вершок не сдвинулся, – вдаль посмотрел, попытался припомнить, до скольких успел досчитать, и не смог. Значит, точно пора.

Калитки поблизости не нашлось, но перемахнуть через хилую плетенку было проще простого, так что он на верхнюю жердочку оперся, оттолкнулся и прыгнул. Вот и всё. А что хрустнул тын да просел – так и незаметно почти.

Руслан ладони отряхнул, плечи расправил и не таясь к избе пошагал. Высоко-то она как, будто на пригорок взгромоздилась, хотя внизу только две ребристые подпорки. Он затылок почесал и пригнулся, чтоб разглядеть получше: занятные, четырехпалые, будто лапы куриные – верно, искусный зодчий их ваял.

Искусный, но на голову хворый. Вон и дверь вырезал в сажени от земли, а до крыльца не додумался.

Тишиться, как велела Фира, и опасаться не знамо чего Руслан не собирался. Задрал голову к оконцу горящему и крикнул:

– Хозяева!

Избушка вздрогнула, покачнулась, но никто не ответил.

– Хозяюшка! – повторил Руслан. – С добром иду, подругу ищу.

Тишина.

– Коль у тебя она, впусти – в долгу не останусь.

Изба снова задрожала, будто заворчала даже, и вдруг подогнулись куриные ножки, вдвое сложились, и грохотнул порог, с землею встретившись. Взметнулась во все стороны пыль, завихрилась по двору дымкой, а когда осела, Руслан стоял перед распахнутой настежь дверью.

Плеснул на улицу свет из сеней, повеяло теплом, запахло яблоками и травами, и так нестерпимо внутрь потянуло, что ноги сами собой через порог понесли. Руслан только и успел в ночь обернуться, убедился, что двор и дорога пусты, затем под притолокой пригнулся и в горницу ступил.

– Хозяева! – позвал снова, хотя на первый взгляд не было никого в доме, и даже вертеться особо не пришлось, чтоб всю хороминку от угла до угла увидать.

Если тут и впрямь обитала древняя ведьма, то не шибко-то она нажилась на чарах своих поганых. Да, пол покрывали волчьи шкуры, но истоптанные, истертые, подгнившие по краям, с темными подпалинами повсюду. На окнах не было ни ставенок, ни занавесок, из утвари же лишь перекошенный поставец с плошками у дальней стены горбился да тянулся поперек комнаты узкий стол со скамьей.

А вот чего тут было в избытке, так это трав: сухие пучки гроздьями со стропил свисали, свежая россыпь на куске ветоши под окном маялась, какие-то стебли и лепестки торчали тут и там из щелей. И свечей хозяйка не пожалела, столько их запалила, медовых, пахучих, что странно даже, почему старая скрипучая изба еще не вспыхнула, как полено в печи.

Кстати, об этом…

Руслан вперед шагнул, разом покрыв половину горницы, крутанулся на месте, нахмурился.

Печи-то как раз и не было, хотя снаружи он отчетливо видел торчащую из съехавшей крыши трубу.

– Хозяйка! – крикнул он грозно: взяли-таки свое гнев и беспокойство за одну безголовую девку.

Знал ведь, что глупо делиться и одну ее сюда отпускать.

Никто не откликнулся, но почудилось вдруг, что всхлипнула стенка, единственная пустая, без окон и проросших сквозь брусья трав. Руслан к ней подошел, склонился, прислушался.

– Фира? – пробормотал неуверенно и ухом к дереву прижался, да тут же провалился в пустоту.

Исчезла стена, как и не было, в воздухе развеялась, и Руслан без опоры в ногах запутался и кулем на пол рухнул. Изловчился только ладони подставить, но мягче оттого не стало. И тише – тоже.

Содрогнулась избушка, накренилась и будто… вставать начала?

Руслан тоже подскочил, руки расставил, чтоб не упасть снова, а то тёс под сапогами разъезжался, и наконец оглядел вторую, сокрытую, половину дома. Более темную – лишь пара жирников по углам мерцала, – но и более просторную.

Так вот куда весь скарб нажитый подевался! Тут и полочки висели со всякой всячиной, и полати свежими простынями манили, и сундук распахнутый стоял, полный свитков и книг, да не простых, в дорогих сафьяновых переплетах. А еще исходила паром деревянная лохань с водой, рядом с которой аккуратной кучкой лежала перепачканная мальчишеская одежда.

Дюже знакомая…

– Фира! – крикнул Руслан, и стон повторился, только теперь громче.

Ближе. Прямо из огромной изразцовой печи, из хайла которой торчали маленькие босые ступни. Ерзали, пальчиками перебирали, пятками по загнетке постукивали.

– Ох ты ж…

Руслан к печи бросился, за голяшки хрупкие ухватился, только теперь заметив, что они связаны, и потянул. Но никак не ожидал, что так легко, будто смазанная, Фира оттуда выскользнет, и что накренится резко избушка в нужную сторону, да покатятся они оба кубарём аж на светлую половину горницы, по пути опрокинув лохань, и до самого стола, благо приросшего к полу.

Врезавшись спиной в крепкие ножки, Руслан тут же Фиру к себе подгреб; как мешок, зажал под мышкой и подниматься начал.

– Од-м-да, – невнятно промычали под рукой.

– Что?!

– Од-м-ж-да, – повторила Фира.

И Руслан, сглотнув, свободной ладонью по полу зашарил, собирая разлетевшиеся вещи.

Да, одежда – это правильно. Одежда – это хорошо. На одетую на нее хоть смотреть можно будет, а то сейчас лицо пылало от одного только ощущения влажной горячей кожи под пальцами.

Завернув сапоги и портки в рубаху и сунув этот ком под вторую руку, Руслан наконец подскочил и осторожно, пытаясь приноровиться к покачиванию неугомонной избушки, к двери направился.

Получалось шаг вперед и два – назад. Пол скользким сделался от разлившейся из лохани воды, доски гнулись, скрипели и трескались; раскачивались пучки трав, по щекам хлестали, глаза резали.

Так что, когда вывалился Руслан в сени и к порогу подошел, на раздумья никаких сил не осталось.

– Не уроню, – пообещал он.

И, услышав возмущенное «М-м-м?!», на плечо Фиру закинул и сиганул в пропасть.

Снизу ноги избушки не казались настолько длинными, а вот сверху лететь пришлось немало. Да к тому ж не на месте она шаталась, а шла вразвалочку, и, когда Руслан приземлился, с болью, с хрустом, заботясь лишь о том, чтобы не уронить и не придавить ношу, их тут же накрыло тенью и комьями грязи обсыпало.

Слева топнула, зарылась когтями в землю одна куриная лапа, справа – другая. Руслан мельком глянул вверх, на поросший мхом испод, и, со стоном приподнявшись, к тыну припустил.

Позади заскрежетало, заухало, закряхтело, и вновь раздалась тяжелая поступь избушки, так что, подгоняемый звуками страшными, через изгородь в этот раз Руслан без всякой опоры перемахнул. И помчался дальше по дороге, туда, где коней оставил. Туда, где можно будет снять с плеча голую девицу и не придерживать ее больше за… за…

– Стой! Да стой же! – пробился сквозь свист ветра в ушах голос Фиры. – Не выйти ей дальше тына!

Услыхал он не сразу, еще позже осознал и только через дюжину шагов остановился. Выдохнул. Обернулся. Избушка и впрямь дальше изгороди не пошла, так и стояла за плетенкой, покачивалась, скрипела, бранилась будто бы. И старух никаких окрест не виднелось, никто не бежал за ними, не размахивал дряблыми руками, не сыпал проклятиями.

Но не сама же Фира в печь полезла!

А еще Руслан вдруг понял, что за пределами двора она от мычания к речи людской перешла.

– Думал, тебе рот завязали, – проворчал он, развернувшись, и пошагал дальше, к Бурану, силуэт которого уже мерцал в предрассветной мутной дымке.

– Чары. – Фира поерзала. – Может, отпустишь и развяжешь?

Руслан даже не замедлился, только голову чуть отвернул, чтоб не касаться щекой ее… ягодиц.

– А ведьма что?

– В лес пошла за какой-то вкусной травкой. Сказала, к утру обернется, а я как раз подрумянюсь.

К утру… Значит, мало времени, но есть еще.

– Отпусти, а?

– Почти пришли. Как же она тебя одолела-то?

– Я… бессильна в доме другой ведьмы.

– Ну да. И поесть, поди, не отказалась, и помыться.

– Слушай, я…

– Нет-нет, я все понимаю, сам был бы не прочь. Просто от той, кто с такой опаской в дом шел, ожидал большей прозорливости.

– Ах так?! Это просто изба… никто тебя там не съест, – передразнила Фира, извиваясь, точно гусеница, но тем лишь крепче затягивая узлы. И касаясь его слишком часто. Слишком много. – Сам вломился в горницу что медведь в берлогу. А если б не вышла ведьма? Вдвоем бы запекались!

Руслан вздохнул и прикрыл глаза.

Откусить рыжую голову хотелось все сильнее, так что он прекрасно понимал старуху. Милую, наверняка добрую, просто голодную… И разве не должно князю помогать немощным и обездоленным? Разве правильно отбирать ужин у одинокой пожилой женщины?

– Я сейчас отнесу тебя обратно.

Фира умолкла, но дергаться не перестала, благо они как раз добрались до коней. Руслан как мог аккуратно поставил ее на ноги подле вороного, бросил сверток с одеждой на седло, парой взмахов разрезал путы и отступил к Бурану, так ни разу и не посмотрев…

Ладно, может, одним глазком, да и то случайно.

Одевалась Фира быстро, нервно. Ежом пыхтела, посапывала, но, вот ведь чудо, говорить больше не рвалась. А когда кончила и в седло взобралась, тут Руслан сам не выдержал:

– Полагаю, в Навь нас тут не проведут.

– Нет. Но женщины за готовкой болтливы. – Фира поводья тронула, и вороной в чащу свернул. – Есть прореха, которую никому не залатать, вот и эта ведьма туда не совалась.

Руслан направил Бурана следом, головой покачал:

– Что ж там такое?

– Не знаю. Чудовище, как ты любишь? Дойдем и посмотрим.

– На восток?

– На восток.

Ладно, не стоило брать цветочный отвар из рук старухи, а раздеваться и лезть в воду – тем более. Но нутро уже едва ли не выло от голода, и кожа от грязи чесалась так, что хотелось ее содрать, да и ведьма отнюдь не казалась злой, скорее… родной какой-то.

И встретила тепло, и утешила, помочь с Навью пообещала, и вся от макушки до пят так напоминала няньку Дотью, что Фира не устояла. Поверила. Теперь-то понятно было, что зря, но крепость задним умом еще никого никогда не выручала…

Стыд жег почище стенок печных, и частило неловко сердце, не от поступка даже, не от дурной слабости своей, а оттого, что валялась перед Русланом в одну веревку одетая.

Он-то, знамо дело, притворился, будто не видел и не трогал ничего, но Фире казалось, что каждое его касание навсегда в тело ее ожогами въелось. Вот так влюбится однажды, пред мужем рубаху скинет, а там повсюду следы княжьих ладоней.

Позорище!

И все ж Руслана хотелось поблагодарить. И за спасение, и за молчание, и за то, что после полудня привал у реки устроил, позволил смыть с себя запах трав, которыми ведьма ее от души натерла, и даже вздремнуть.

Хотелось… но Фира так и не осмелилась открыть рот. Боялась, что вместо добрых слов опять гадость какую ляпнет, ибо самодовольная улыбочка князя так и выпрашивала…

Заговорила Фира, лишь когда снова в путь трогались, и она, подтянувшись в седло, вдруг заметила привязанные сбоку гусли.

– Ты и их от ведьмы спас… – пробормотала удивленно, сама не зная, рада ли этому спасению.

Вроде и да, а вроде и ляд бы с ними да с пером вещим, в оконце спрятанным. Резное деревянное крыло неустанно напоминало о мертвых разбойниках, отчего снова ныло в груди и глаза щипало.

Но Руслан только брови вскинул:

– Кого?

– Гусли.

– А ты разве брала их в избушку?

Брала.

Или нет?

В голове было мутно с самой встречи с лешим, и Фира не могла сказать точно, стягивала ли ремень с плеча. Вот про крестик помнила… как спугнул он хозяина чащи, да как ведьма пыталась его сорвать, а не сумев, лишь рукой махнула, мол, огонь печной, особенный, все по местам расставит.

Фира нахмурилась:

– Не знаю.

– Видать, нет, раз тут они. – Руслан развернул Бурана на восток и бросил через плечо: – Я забрал только тебя да портки твои.

Вот ведь… про портки обязательно надо было упомянуть!

К вечеру поредела чаща, подлеском сменившись, и тропа стала шире, крепче, не петляла почти и уверенно вела к темному облезлому холму, за которым снова разрастались ветвистые дебри и явно ждало что-то интересное.

Важное. Волшебное.

Фира это всем сердцем чуяла и этого же страшилась. Не задавались у них как-то встречи с важным и интересным, а с волшебным – тем паче.

Руслан же без всякого дара тоже что-то ощутил, насторожился, сам спешился и ей велел. Так и шли к пригорку манящему молча, тихо, коней под уздцы ведя. Шли, пока Фира не замерла как вкопанная, а вместе с нею и вороной.

– В чем дело? – недовольно вздохнул Руслан, и она кивнула, подбородком на находку пакостную указав.

То был посох, ничем не примечательный, обыкновенная оструганная жердь, чуть изогнутая в середке, неказистая. И подумаешь, торчит поперек дороги, всякое случается: может, какой старец проходил тут в непогоду, всадил ее во влажную прожорливую землю, да не сумел вытянуть.

А вот венчавший макушку череп – другое дело.

Такой гладкий и белый, что даже в густых сумерках виден отчетливо. Человеческий. Не обглоданный зверьем, а очищенный с трепетом и заботой, как любимое платье или клинок.

Удивительно жизнерадостный череп.

Он скалился и подмигивал светлячком, приютившимся в пустой глазнице, и чудилось, что вот-вот щелкнет зубами и заговорит.

Фира попятилась и мотнула головой:

– Я туда не пойду.

Руслан остановился так резко, что пыль под сапогами взметнулась облаком, а Буран недовольно заржал.

– Что? Ты же сама сказала, на восток!

– Найдем иной путь. Без… – Фира махнула на жердь с черепом, – таких вот украшений.

– Украше…

Руслан наконец тоже его заметил – так бы, глядишь, снес и даже не моргнул, – щеку почесал, прищурился, усмехнулся, а потом и вовсе заржал не хуже коня своего.

– Прости… ох, прости… – выдавил сквозь хохот. – Стриженая да в портках… забываю порой… что ты девица пугливая.

– Я пугливая?!

Фира подбородок повыше задрала, руки на груди скрестила и покрепче ногами в землю уперлась, решив, что теперь уж точно с места не сдвинется. Так и будет стоять и слушать крики бравого князя, который не внял разуму и в чащу потопал.

В чаще таких любят. Будет у нечисти пир.

О том, как сама днесь в печь к оголодавшей старухе угодила, Фира предпочитала не думать. Другое это. К тому же кто ее в ту избу отправил?

– А ты дурак непуганый, раз простого знака прочесть не в силах.

Руслан, все еще посмеиваясь, поближе к жерди шагнул, склонился к мерцающей белой кости, пальцем по ней постучал:

– И что же тут начертано? Не вижу ни одной руны.

– Начертано: «Бегите. Дальше – только смерть».

А может, и не дальше. Может, уже здесь…

Зябко сделалось. Фира плечи потерла и по сторонам глянула, но деревья оставались спокойны, шелестели на ветру едва уловимо, будто засыпали со светилом вместе. И не щерил никто в полумраке зубы, не мелькали меж стволами горящие глаза нежити, не стучали по корням, камням и палым веткам острые когти.

Лес как лес…

– Это просто лес, – вторил ее мыслям Руслан. – И просто тропа, сотни раз сотнями ног хоженная. А это… – он вдруг ухватился за посох, играючи его из земли вытянул и в ладони взвесил, – просто стариковская подпорка. Не съест она тебя. – И вдруг подле Фиры очутился и сунул его прямо ей в руку. – Держи вот…

Никогда бы она не взяла эдакую пакость, оттолкнуть хотела, но пальцы сами собой на изгибе жерди сомкнулись, точно намертво вросли в дерево, и побежала тут же по жилам сила, потянулась, откликнулась, признала родство ведьмовской вещицы. Так что Фира даже не удивилась, когда крутанулся череп на посохе, что игрушка-вертушка, раз, другой, и вспыхнул в глазницах свет, двумя желтыми лучами к пригорку ринулся, рассек вечер да так и застыл в воздухе, подрагивая.

Пальцы жгло не то огнем, не то холодом, но разжать их так и не удавалось, а вскоре Фира и пытаться бросила.

Ибо жжение быстро стало теплом, пробравшимся в самое сердце.

Таким правильным и уютным, что не все ли равно, от чего оно исходит?

– Хороша подпорка, – пробормотала Фира и наконец взгляд от черепа оторвала, настороженная молчанием Руслана.

– Назад, – произнес он и даже попробовал ее за спину себе задвинуть, но не тут-то было.

Фира изогнулась, руку его стряхнула и отскочила – пронзавшие сумрак лучи света подпрыгнули вместе с нею и вновь в пригорок уперлись. Тогда-то она и увидела то же, что и Руслан…

Увидела и обомлела.

Потому что холм, к которому они так стремились, и холмом-то не был. Потому что высь пронзало отнюдь не чахлое лысое деревце, а навершие железной тульи. И тулья эта, поросшая мхом, временем изъеденная, перетекала в необъятный наносник, а уж под ним болтались, путаясь в диких кустах, остатки бармицы[14] и мерцали влагой распахнутые… глаза.

Глаза человека… если бывают люди такими огромными, что одна лишь голова обхватами могла с княжьими хоромами потягаться.

Что это голова, Фира не сомневалась. И рот у нее был (приоткрытый), и уши (торчащие из неопрятных, изломанных седых волос), и пусть бледнели на щеках грибы, пусть проросли под кожу ветви и травы, пусть сплелась борода с корнями деревьев и под землю ушла, а в дырах шелома свили гнезда птицы, все же…

Голова моргнула, резко, стремительно, хотя казалось, что веки ее должны опускаться всю ночь, а потом весь день подниматься. Прищурилась. Хрипнула.

И пошла земля под ногами рябью, задрожала, даже накренилась будто бы.

Захрапел вороной, взвился на дыбы Буран, застучал в воздухе копытами, попытался вожжи вырвать, но Руслан держал крепко, уверенно.

– Приглуши путевик, девка, – загудел мир, заколыхался.

Фиру чуть не снесло порывом ветра, так что пришлось посох снова в землю вонзить да ухватиться за него обеими руками, присесть слегка, пригнуться.

– Ну и кто там ко мне пожаловал? Кто сон мой потревожил? Не вижу, подойдите ближе.

Голова не говорила, пела. Как гора поет перед обвалом, как река – разбиваясь о крутые пороги. И приближаться к чудищу совсем, совсем не хотелось.

Зачем?

Столь дивный голосок и за дюжину верст расслышишь, а они и так уже подошли почти вплотную. Кабы не посох, кабы не череп, и не заметили бы, как шагнули в гостеприимно распахнутый рот…

– Коли не видишь, откуда знаешь, что девка? – прокричал в ответ Руслан, и Фира обреченно уткнулась лбом в костяной затылок все еще сияющего черепа.

Ой дурак…

– Кто ж еще путевик приметит да возьмет.

Голос – чуждый, дивий, сокрушительный – тише и мягче сделался, приноровился будто к хрупким маленьким гостям, позаботился о них. Дышать стало легче, стоять – тоже, и Фира, распрямившись, решила ответить той же любезностью. Чуть наклонила посох, чтобы не бил свет в огромные глаза, да попыталась призвать тепло от ладони обратно в кровь, и сияние покорно померкло. Не угасло совсем, но теперь тусклые лучи в дорогу упирались, а мягкий дрожащий круг света лишь краем задевал разметавшуюся окрест косматую бороду.

– Спасибо, – пропела Голова, кажется, еще тише, осторожнее, и Фира с Русланом переглянулись.

– Мы подойдем, – пообещал он, – но сперва скажи, кто ты!

Снова вздрогнула земля, мелькнули в сумраке зубы, словно горная гряда заснеженная, – засмеялся великан:

– Обмельчали князья росские, растеряли ум да память предков. Это ж надо, волота не признать.

– Про волотов-то я слыхал. – Оскорбленный Руслан грудь выпятил и вперед шагнул, раз, другой, так что Фире пришлось хватать вороного и идти следом. Не оставлять же дурня в темноте. – Даже кости их видел. И ничем-то, кроме размеров, они от людских не отличаются, все как у нас, руки, ноги, голова. Тебе же явно чего-то не хватает аль оно в земле зарыто?

Теперь свет захватывал и искривленный рот великана, и встопорщенные усы, и нос с гневно раздутыми ноздрями.

– А ты копни да проверь, – прорычала Голова, – коли и впрямь воин, а не мальчишка с батькиным мечом.

Похоже, этого хватило бы, будь Руслан один. Он и за рукоять уже схватился, и к Бурану отступил, готовый в седло взлететь, но Фира оказалась проворнее. Выбежала вперед, путевик вскинула, снова озарив все лицо великанское, отчего он скривился и прищурился, и заговорила быстро-быстро:

– Не сдул ты нас дыханием, хотя мог, не утащил под землю корнями, не проглотил, потому верю: не желаешь зла. Так выслушай и помоги нам в Навь пробраться!

– В На-а-авь, – протянула Голова. – Откуда ж мне ведать про такие пути-дорожки?

Руслан все еще пыхтел недовольно за спиной, но хотя бы помалкивал, и Фира продолжила:

– Волот в полный рост все три мира видит, не обмануть его туманами и завесами, не обвести вокруг пальца чарами. Если кто и сумеет нас провести, то только ты.

– Как любезно заметил твой спутник, для полного роста мне кое-чего не хватает…

– Это не ответ.

Затихла Голова, и весь лес – вместе с нею. Даже ветерок вечерний к ногам прилег, затаился.

– Что нужно вам в Нави? – раздался наконец тяжкий вздох.

– Его жена, – Фира кивнула на Руслана. Тот будто поспорить хотел, но только губы поджал, и она добавила: – Утащил ее черный дым прямиком со свадьбы, и если зна…

– Черномор! – взревела Голова, и выпорхнули из прорех в шеломе птицы, да земля под ногами заходила ходуном.

Фира за коня ухватилась и, глянув вниз, едва не застонала. Не было там уже никакой дороги, давным-давно они на бороду перебрались.

– Кто это? – оживился Руслан, будто и не замечая, сколь близко они подошли к волотовой пасти.

Так близко, что еще чуть-чуть – и ничего, кроме заросших искривленных губ, и не видно станет.

– Черномор… – повторила Голова спокойнее, а в третий раз почти нежно, с любовью: – Черномор. Брат мой меньший. Колдун коварный. Предатель. Навь приютила его, силу подарила невиданную, с тех пор и странствует он по миру, дымом обращаясь, да хватает все, что приглянется.

– Ты знаешь, как найти его? – спросила Фира, и вновь ощерились крупные зубы в ухмылке.

– Лучше. Я знаю, как его одолеть. Эй, воин! Подойди к левому моему уху.

Фира боялась, что Руслан опять препираться начнет, но его послушание настораживало еще больше. Казалось, назвав имя, Голова в тот же миг из врага в верного соратника превратилась, а из чудища – в милейшее, безобидное существо.

И вряд ли остановить Руслана получилось бы, даже если б Фира очень захотела. Так что она просто смотрела, как подбегает он к огромному левому уху и делает все, что велит волот: склоняется, чуть не по пояс закапывается в бороду и выползает обратно, волоча за собой… меч.

Пожалуй, слишком маленький для великана. И великоватый для человека.

Фира такой точно не удержала бы, даже если б на миг умудрилась поднять, но Руслан справлялся. Вынул широкий клинок из ножен, камнями расшитых, взвесил в руке, крутанул и снова спрятал, напоследок нежно огладив золоченую рукоять.

– Добротный меч, – сказал, возвращаясь к Фире, и Голова поправила:

– Волшебный. Ты хотел знать, где тело мое? На севере, там, где братец обманом заставил меня прилечь да этим самым мечом рассек шею. Ты хотел знать, что сталось с плотью? Сгнила, а кости горным хребтом обратились. Голову же Черномор сюда перенес.

– Но… – Фира сглотнула, – зачем?

– Чтоб видел, как меняется Явь, черствеет, портится. Да чтоб клинок стерег, ибо только им можно лишить Черномора силы.

– И ты так просто его отдашь? – не поверил Руслан.

Голова фыркнула:

– Тебе бы не отдал, как не отдал сотням храбров, что кидались на меня с копьями и стрелами, как на зверя. Походи по округе, полюбуйся их черепами. Но девица твоя… попросила.

Руслан с сомнением на Фиру покосился, и она ответила тем же.

И такой малости довольно, чтобы получить оружие против зла? Попросить?

Тем более когда речь о родном брате…

– И как нам одолеть великана? – усмехнулся Руслан. – Тоже уговорить прилечь и пилить шею, пока голова не отвалится?

– Во-первых, не шею, а бороду. В ней сила его, в ней все чары. А во-вторых, Черномор не так уж и велик. Карликом он уродился.

– Полагаю, карликом в сравнении с тобой… – Фира потерла переносицу.

Спросить хотелось о многом, но мысли путались, и, в отличие от Руслана, ее никак не воодушевляло то, что теперь им известно имя. Что толку от имени? От меча волшебного? И даже если каждое волотово слово – правда, слишком многое еще оставалось сокрытым…

– Как отыскать нам Черномора? – наконец вздохнула она.

– Ну, с этим по ту сторону разберетесь. – Голова покряхтела, помычала, дернула носом и, добавив: – Добро пожаловать, – во всю ширь распахнула рот.

Так резко, что дернулась борода под ногами, и Фира чуть не рухнула, в последний миг за Руслана ухватилась. Он тоже покачнулся, устоял и на пасть раззявленную воззрился:

– Он хочет, чтобы мы…

– Угу.

– То есть прямо туда…

– Ага.

– И попадем в Навь?

– В Навь, в Правь, к Марене на пир, к Перуну на битву… кто ж знает?

Язык волота, мокрый, толстый, подрагивал от напруги, словно тяжко было вот так прижимать его, открывая глотку. С зубов ровных, но подгнивших капала слюна, и Фира подумала, что войти туда – все равно что шагнуть в пещеру, сокрытую от мира водопадом.

Ну хорошо, чуть попротивнее…

– Думаешь, об этой прорехе говорила ведьма? – спросил Руслан.

– Думаю, нас просто хотят сожрать.

– Зачем? У него и живота-то нет.

Как ни странно, от слов его стало спокойнее. И впрямь бессмысленно как-то…

Волот меж тем, очевидно, устав ждать, захрипел и начал закрывать рот. Пусть медленно, словно давая последнюю возможность передумать, но неумолимо.

– Сейчас или никогда, – пробормотала Фира, покрепче сжимая путевик и ухватив коня под уздцы.

– Сейчас, – согласился Руслан и потянул за собой Бурана.

Никому из них и в голову не пришло в седло вскочить.

В конце концов, невежливо врываться в чужой рот верхом.

В Дотьиных сказках Навь завсегда представала злой и сумрачно-огненной, как адская бездна в церковных книгах и проповедях. Как неизбежное будущее Фиры в каждом разговоре с отцом. Потому она не ждала бескрайнего синего неба, нежного ветерка и зеленых лугов, не ждала вообще ничего привычного для Яви, но и к непроглядной тьме не готовилась.

Бугристый дрожащий язык волота давно сменился крепкой ровной… дорогой? Промелькнул над головой язычок малый, похожий на каплю, да сомкнулись позади челюсти, отсекая живой мир, но чернота не спешила рассеиваться.

Путевик послушно сиял, шарил лучами по округе, вертелся череп, раздражая и без того напряженных коней, вот только озарять было совсем нечего.

Мрак – он и есть мрак. Пустой и неподвижный.

Даже смрад, сперва принудивший Руслана и Фиру уткнуться носами в сгибы локтей, теперь развеялся, не оставив после себя ни единого отзвука.

Вороной шел молча, только билось громко сердце и раздувалась беспокойно широкая грудь. Может, не внове ему Навь – быт горцев оставался для Фиры тайной, – а может, спасала ее ладонь на теплой холке и толика чар, что проникали в лошадиную кровь, бежали по телу и окутывали ум звериный нежным шепотом: «Все хорошо… все хорошо».

С Бураном было сложнее. Он фыркал и ржал, дергался, рвался не то вперед, не то назад, в вечернюю Явь, и, верно, потому Руслан так долго не подавал голоса – все силы на коня уходили. Но все ж заговорил, когда стук копыт стал размереннее и тише.

– Похоже, нас все-таки проглотили.

Слова взмыли куда-то высоко-высоко и рассыпались вокруг осколками эхо.

Фира вздохнула:

– Тогда б мы, пожалуй, падали.

– Кто этих великанов знает…

– Ты. – С уст сорвался невеселый смешок. – Сам же вопил, что они как люди.

– Я не вопил!

– Еще как. И сейчас вопишь, тш-ш-ш.

Руслан явно хотел ответить, но гордость позволила только злобно пыхтеть, и Фира сжалилась.

– Путевик светит, значит, путь есть, – сказала она. – Рано или поздно даже тьме приходит конец.

«Только не пришел бы он сначала нам…»

Этого она добавлять не стала, лишь направила коня левее, когда череп чуть повернулся, смещая свет. И даже не сразу заметила, что чернота уже не такая густая. Вот мелькнула в желтоватом луче россыпь камешков на тропе, проступила из мрака заросшая травой обочина, покачнулась ветка…

Навь проявлялась медленно, нехотя, словно опасалась пускать в себя незваных гостей, но в конце концов глазницы путевика стали тухнуть, а мир вокруг, наоборот, расцвел красками.

Самыми обычными, живыми, понятными, отнюдь не похожими на нянюшкины байки.

Здесь властвовал день.

Небо было ясное, до слепоты лазоревое, с выцветшим пятном солнца в вышине, а дорога, изъезженная телегами, истоптанная ногами и копытами, широкой лентой вилась даже не меж деревьями – меж усыпанными червлеными бутонами кустами, от каждого из которых веяло сладостью и солью.

Буран походя сунул морду в один куст, тут же отпрянул и чихнул, забавно тряхнув головой.

– Будешь знать… – беззлобно проворчал Руслан, хмуро оглядываясь.

Фире тоже не нравилась эдакая лепота, даже во тьме было спокойнее. А тут и птички щебечут, и вон заячья шерстка мельтешит в зелени, и дышится так легко… что еще тревожнее на душе и беды невольно ждешь со всех сторон.

– Это точно Навь, – Руслан не спрашивал, утверждал. – Чувство, что в паутине липну.

– А так и не скажешь, – тихо отозвалась Фира.

Она тоже липла. С каждым шагом словно добровольно все глубже погружалась в топь и не могла остановиться. Нет, идти тяжелее не стало, просто кожу кололо и свербело под ребрами, но разве могло на изнанке быть иначе?

Тропа вела их на холм, все выше и выше. Внизу темным ковром расстилался лес, неотличимый от того, другого, явного, а по другую сторону…

Фира даже замерла на вершине, пораженная открывшимся видом, и вороной рядом с ней заржал.

– Всякого я ожидал, но это… – Руслан тоже остановился, сдвинул брови еще сильнее – а может, они давно срослись от вечного недовольства – и руку в бок упер. – На кой нечисти город?

Город и вправду был.

Раскинулся на берегу озера настолько прозрачного, что, казалось, даже отсюда, верст с пяти, проглядывалось илистое дно, вспоротое крабами и рыбешками. Вода омывала две красноватые скалы, безупречно гладкие, будто руками людскими обточенные, и замыкала круг где-то далеко-далеко, у бесконечной песчаной пустоши.

– Почему обязательно нечисти? – пожала плечами Фира. – Мало ли кого Навь приютила… Мы же здесь.

– Надеюсь, ненадолго. Идем?

Она понимала сомнение в обычно уверенном голосе Руслана, понимала его опаску. Слишком уж приветливо выглядел город, слишком уж… незнакомо?

Избы расписные выстроились кольцами, одно в другом, словно хороводы водили и остановились отдышаться. Посередь торчал одиноким деревцем терем, такой тонкий и высокий, что того и гляди крениться начнет и набок завалится. Бурлило торжище, наверняка шумное, пусть на вершину холма и не долетало ни звука, и сновал по улицам народ в алом, белом и золотом, бегал, суетился. Казалось, все разом из домов высыпали, и теперь городок походил на встревоженный муравейник.

Но самое главное, не было здесь врат, через которые можно въехать гостем. Не было стен, ни внутренней, ни внешней, или хотя бы низенького частокола. Как будто не злая Навь окрест раскинулась, а безобидная добрая сказка. Или же все, кого стоило опасаться, уже находились внутри…

– Не успокоишь меня, что это просто город? – Фира взобралась в седло и криво улыбнулась.

– Это просто город, – проворчал Руслан, – пусть даже полный темных тварей.

– Ну спасибо…

Радоваться бы, что прибавилось в нем осмотрительности, но если даже твердолобый бесстрашный князь насторожился, то верно стоило готовиться к худшему.

Фира направила вороного вниз по тропе, сзади застучал копытами Буран, и вскоре земля утоптанная сменилась звонким камнем. Дорога, мощенная разномастными белеными осколками, подалась вширь и сделалась прямой что стрела. «Цок-цок-цок» летело по округе, возвещая об их прибытии не хуже церковных колоколов, но никто не бежал навстречу, не взмывали в воздух луки и мечи, не выл тревожно горн.

А вот праздничный гомон с каждым мигом становился все громче, все радостнее. Разливалась над крышами песня, стучали бубны, выплескивался в просветы меж домов счастливый смех. Теперь Фира видела золотое солнце на красных стягах, что хлестали по ветру над домами, и могла различить отдельные слова в веселом шуме.

– …у лета на макушке!

– …у Купалы под юбкой!

– Неделя, длись! Огонь, ярись!

Фира с Русланом замедлились, переглянулись и вслед за каменной тропой нырнули меж двумя избами.

– Неделя? – прошипела она, когда кони так сблизились, что едва не огладились боками. – Не могла уже седмица пролететь!

Свадьба была в неделю[15], и с тех пор прошло… Фира потерла лоб, пытаясь сосчитать, сколько раз день менялся с ночью. Получалось плохо, но седмицей там точно не пахло.

– Ну, Купалу мы тоже славили уже давненько, так что вряд ли стоит доверять здешнему счету, – усмехнулся Руслан. – Видать, у нелюдей свои порядки.

– Да что ты заладил! Здесь вполне могут жить лю…

– Тпру-у-у, господа хорошие! – Стоило выехать на узкую и на удивление пустынную улочку, как из ниоткуда выскочил вихрастый босоногий мальчишка и замахал руками перед лошадиными мордами. – Только не верхом!

Вороной гордо фыркнул, Буран чихнул в мальчишескую ладонь, а Фира вздохнула. Признавать правоту треклятого князя не хотелось, но придется, если здесь все такие же, как этот встречающий.

Не то чтобы нелюдь, но…

– А пешим, значит, можно? – спросил Руслан, словно не замечая ничего диковинного.

– А тож! – разулыбался малец.

– И мечи не заберете? – не унимался Руслан, еще и вцепился одной рукой в ножны на поясе, а другой – в ремень, что волотов дар за спиной удерживал.

– На что нам твои мечи? Своих предостаточно.

– И что ж, коней в чистом поле теперь бросать?

– Зачем в поле? Мы ж не дикие. – Мальчишка отступил, до земли поклонился, а распрямившись, подмигнул. – За мной, гости дорогие. Конюшни у нас туточки, за углом.

Ну просто мечта, а не город, невиданное радушие. Еще б не мелькали в светлых кудрях провожатого крохотные рожки и не были глаза его белыми-белыми, такими, что смотреть жутко… может, тогда б Фира и задумалась о ночлеге и ужине. Теперь же хотелось свернуть обратно на дорогу, перемахнуть через холм и углубиться в лес по другую сторону.

Увы, Руслан уже спешился и повел Бурана вслед за мальцом – зря она так хорошо подумала о его осмотрительности, ничуть ее не прибавилось. Сама Фира предпочла плестись за ними верхом и только у самой конюшни сползла на землю, закинула на спину гусли, поудобнее перехватила путевик, который все это время сжимала так крепко, что пальцы заболели, и огляделась.

Звуки веселья тут сделались громче, ярче, и другие горожане нет-нет да и пробегали по перекрестной улице, но так быстро, что рассмотреть их глаза никак не выходило. Вроде и люди, в рубахах, портках и сарафанах, а вроде и кто их разберет? Вряд ли мальчишка один такой особенный.

На всякий случай Фира к дару потянулась, боясь, что тот не откликнется, но капля силы послушно помчалась по крови, уколола кончики пальцев и развеялась. Ничто ей тут не мешало, ничто ее не тревожило…

– Чудодейка, всамделишная! – так искренне обрадовался мальчишка, подскочив к Фире, что ей стало неловко отшатываться, пусть белые глаза по-прежнему пугали. – А цветы в небе зажигать умеешь?

– Цветы?

От растерянности она и насторожиться позабыла, хотя стоило. Вот как он почувствовал ее чары? И почему зубки у него такие мелкие, острые? И еще дюжины вопросов должны были прийти в голову, но Фира могла только смотреть в курносое детское лицо и моргать.

Мальчишка чем-то напоминал Борьку, только помладше годка на три и не такой высокий. Совсем коротышка, если уж честно.

– Да, цветы, огненные, в небе! – Он взмахнул руками, не то изображая цветок, не то показывая, где именно искать небо. – Нам старый чудодей показывал, красотища!

– Прости, я… я такого не умею.

– Эх…

Вздыхал малец явно для вида и расстроенным ничуть не казался. По крайней мере, улыбаться не перестал и коней заводил в конюшню приплясывая.

– Идите-идите, не волнуйтесь, я о них позабочусь, – бросил через плечо. – Их тут и дружок уже заждался. Да, Кхас? Смотри, кого я тебе привел.

Фира не удержалась и заглянула в затененный сарай, заваленный сеном, – вот и вся конюшня. Мальчишка уже успел привязать Бурана и сейчас возился с вороным, а неподалеку лениво перебирал копытами, видимо, упомянутый Кхас – серый в яблоках красавец с густой черной гривой, заплетенной во множество косичек.

Косички покачивались, нанизанные на них бусины стучали друг о друга, конь фырчал. В углу, на земле, лежало чуть присыпанное соломинками седло да стояли набитые седельные мешки.

Еще один гость?

– Где-то я его видел, – произнес рядом Руслан, и Фира вздрогнула, отстранилась.

Когда только успел подкрасться? Еще и склонился так близко, почти коснулся губами уха…

– Настучать бы тебе по лбу… – проворчала она, отвернувшись и пошагав прочь, навстречу шуму и веселью. – Но да, очень знакомый конь.

– Эй! – Руслан догнал ее в один прыжок. – За что по лбу-то?

– И мечи не заберете? – передразнила Фира.

– Ну так обычный вопрос…

– И нелюди уже не страшны, как погляжу.

– А чего их бояться-то? Чудь – она и в Нави чудь…

Значит, не померещилось.

Фира на миг зажмурилась, потерла переносицу и дальше пошла.

– Я о таком только в быличках и слышала, – пробормотала.

– А мой прадед к ним в гости хаживал. – Руслан горделиво расправил плечи и замедлился, приноравливаясь к короткому шагу Фиры. – Но то когда было… теперь все ходы в волшебный град завалены. Помню, братец младший все зазывал нас в горы, сокровища чудские искать, а оно вона как получается. Ушла чудь под гряду в Яви, а вышла в Нави.

– Может, все не так. Может, мальчик тут один такой, – из чистого упрямства возразила Фира, хоть и сама себе не верила, и Руслан рассмеялся:

– Придумаешь тоже! Чудь белоглазая неделима.

Об этом в быличках тоже сказывалось.

О небольшом, накрепко связанном друг с другом народе. О белых глазах и звериных чертах: у кого хвост лисий под юбкой, у кого волчьи когти в сапогах, а у кого и птичий клюв вместо носа. Одни описывали чудских как низеньких, бледных и неказистых, другие пели об их красоте и стати; одни страшились их как нежити лесной, другие верили в их мудрость и искали зачарованный град, чтобы спросить совета.

Но в чем сходились все сказы и побывальщины, так это в несметных богатствах чуди. Не нуждалась она в злате, каменьях и шелках, потому и стекались сокровища в их пещеры рекой.

Дотья любила поучать этим ребятню: «Не по жажде непомерной нам воздают, не по страсти. Чтобы править умом и сердцем, нужно не хотеть власти. Чтобы получить многое, надобно к малому стремиться». Фира слушала няньку открыв рот, и не потому, что все понимала и принимала, просто наслаждалась ее низким напевным голосом. А вот Людмила всегда спорила, ведь ежели не желать, то как оно исполнится? Ежели молчать, то как узнают боги о твоей требе?

Чудь белоглазую она почитала за везучих дураков, но на сокровища их, верно, поглазеть бы не отказалась. Так что Фира почти радовалась, что подруги рядом нет: разочаровалась бы она, ибо не виднелось пока нигде никакого злата, никаких шелков…

В избах, что попадались им на пути, не было дверей, так что разглядеть убранство труда не составляло. Точнее… нагие стены и облезлые печи, вот и все, что имелось внутри. Хотя росписи на ставнях вполне можно было назвать «богатыми».

А одежда, которую Фира заметила еще с вершины холма, вблизи оказалась пусть пестрой, но заношенной до дыр. Встретившего их мальчишку в Яргороде нарекли бы оборванцем за короткие потрепанные штаны и неподпоясанную мышиную рубаху. Прочие же чудские, что порой проносились мимо в плясе, парами и поодиночке, держась за руки и сцепившись змеей, мало чем отличались. Смердские платья, босые ноги, бесконечно счастливые лица…

Такие, что хотелось ухватиться за любую свободную ладонь, бежать следом и напитываться этим счастьем.

– Неделя, длись! – пропела рядом худенькая девица с двумя толстыми пшеничными косами до пят и закружилась на месте, прикрыв глаза и раскинув руки.

– Огонь, ярись! – подхватил ее под мышки да поднял в воздух светловолосый юнец, чем-то похожий на Руслана, если того уменьшить в полтора.

Что и говорить, чудские и впрямь все как на подбор были невысокими, так что Фира в кои-то веки чувствовала себя обыкновенной, а вот князь неловко передергивал плечами, словно и сам желал уменьшиться.

Или боялся кого-нибудь пришибить ненароком.

Девчонка меж тем рассмеялась, выкрутилась из рук мужских и ринулась прочь с криком:

– У Купалы нету пары, и ты свою поищи!

Юнец бросился следом, и оба скрылись за вторым кольцом домов, за ними промчалась стайка нечесаной ребятни, и Фира устремилась туда же. Им нужен был городской голова или хоть кто-то, кому следовало представиться и испросить приюта, и где ж его искать, как не в самом сердце?

– Думаешь…

Руслан еле увернулся от очередного юркого мальчишки, протиснувшегося между ними, чуть не упал и выругался.

– Думаешь, стоит у них спросить? – начал снова, теперь шагая с Фирой вплотную и даже придерживая ее за плечо, отчего разом делалось и смешно, и стыдно.

– Конечно, – пробормотала она. – Мы гости и не можем задержаться здесь просто так…

– Я не о том. Думаешь, подскажут они, где искать этого… – имя далось Руслану с трудом, но он все-таки закончил: – Черномора?

Фира закатила глаза:

– Во-первых, очень мило, что ты готов советоваться, я почти прослезилась. А во-вторых, Навь – не росская деревушка. Вот спросили б у тебя про какого-то колдуна луарского или деханского, указал бы дорогу?

– Я, кроме тебя, других и не видел.

– Я не колдун.

– Да. Ты… чудодейка.

– Так и знала, что тебе понравится слово. – Фира вздохнула. – Лучше уж ведьмой зови.

– Зачем? – Руслан вскинул брови и, наконец отлепившись от нее, насвистывая, пошел впереди. – Я уже к имени привык.

А в следующий миг их смело, разделило, закружило и растворило в летящей по улице толпе. Кто-то схватил Фиру за руку, и второй она крепче прижала к груди путевик, теперь едва не целуясь с черепом.

– Быстрей! – прокричали над ухом. – Пока солнце с макушки катится, пока пары под дубом ладятся!

– Что? – Фира мельком глянула на круглоликую девицу с торчащими из смоляных кудрей кошачьими ушами, которая волокла ее за собой, и завертела головой в поисках Руслана. – Куда?..

– Фира!

А вот и он. Бежит недалече, облепленный малышней что репейником и донельзя растерянный.

Фира рассмеялась, чувствуя, как что-то разгорается в груди, ширится, едва не ломая ребра изнутри сладкой болью, и растекается теплом по жилам.

– Быстрее, быстрее! – кричали со всех сторон, и постепенно бурная людская река стала тонким длинным ручейком, петляющим меж домами.

За левую руку Фиру тянула все та же девчонка, за рукав правой, занятой путевиком, ухватился русый веснушчатый паренек, за ним мчалось еще несколько хохочущих юнцов, и только человек через семь пристроился к змейке Руслан. Довольным он не выглядел, но хоть хмуриться перестал и за мечи не держался – только за детские ладошки.

Ручей не пересекал город напрямки посередь, а перетекал на каждую круговую улицу, обегал некоторые избы, давал крюк, завязывался узлом и, вновь распрямляясь, устремлялся к следующему кольцу. Словно была у ведущего неведомая карта с отмеченной дорогой или треба нарисовать на земле узор множеством смазанных следов.

Солнце палило нещадно, аж слезы на глаза наворачивались, и тепло в крови разрослось до неугасимого пламени, то ли от бега, то ли от ощущения свободного полета, так что Фира не то что ничего не видела, но и не желала видеть и позабыла почти, кто она, что она и зачем сюда явилась. Не было разницы, кто сжимает ее пальцы – верилось ему безоговорочно. И не было мира за пределами извилистой змейки, за границей ветра, что свистел в ушах, трепал волосы и лизал щеки.

Останавливаться Фира не хотела.

Потому едва не задохнулась, когда хватка с обеих сторон сначала ослабла, а потом и вовсе исчезла. Земля под ногами накренилась, дернулась, и Фира, сделав еще несколько неловких шагов, в конце концов не удержалась и рухнула на колени. Уперлась ладонями в траву, влажную, острую, глубоко втянула носом ее аромат и, запрокинув голову, снова рассмеялась.

По щекам катились горячие слезы, тело сделалось тяжелым, деревянным, а вот душа, напротив, казалось, готова была упорхнуть прочь от малейшего дуновения. И дар… только теперь она в полной мере ощутила все его грани, все края, все оттенки.

Вот же он!

Мерцающая зелень, слепящая синева.

Не какой-то очаг глубоко внутри, как представлялось прежде, а вся она. Каждый рыжий локон, каждый ноготок, каждая веснушка на запястье. Почему наставник о таком не рассказывал? Отчего не показал, как увидеть суть?

Фира обтерла лицо тыльной стороной ладони, выдохнула и собралась было оглядеться, когда солнце вдруг померкло, загороженное кем-то высоким, темным, широкоплечим.

– Знал я, что в чудьих краях можно встретить кого угодно, но луарскую принцессу найти не ожидал.

Она подняла глаза, прищурилась, разгоняя туманную дымку, и ахнула: уперев руки в бока и широко улыбаясь, над ней стоял степной хан Ратмир.

Их притащили не к главному терему, не на торжище и не на капище, если тут таковое вообще имелось, а прямиком к водной кромке. Выволокли на берег, усеянный неровными пятнами травы, разжали руки и разбежались кто куда под смех и беспрестанные выкрики.

И никто лишний раз не посмотрел на Фиру и Руслана, будто не возвышался он над всеми на добрую голову, будто не мерцала ее кожа колдовской лазорью, будто не очевидна была их инаковость. Не сторонились их, как чужаков, а именно не замечали, как тех, кто каждый день под боком, кто привычен и знаком. Даже безумный хохот упавшей на колени Фиры никого не смутил и не привлек.

Никого… кроме лядова степняка.

Откуда он только выполз?!

Омытый солнцем, что вечный идол, улыбчивый… как помог Фире на ноги подняться, так и прилип и не отставал до сих пор. Дальний берег уж закатным багрянцем залило, а хан Ратмир все рядом с ними околачивался. Шутил и никак с руками сладить не мог, все норовил то за локоть Фиру тронуть, то локон ее рыжий с лица убрать, то невзначай бедра коснуться.

Переломать бы эти руки…

И чего он сразу в драку не бросился, как Рогдай, было бы куда проще. Нападать же первым Руслан не стал, хотя оба меча потяжелели, приманивая, призывая, требуя крови. Но обижать мирных и гостеприимных хозяев битвой не хотелось, да и степняк был с виду безоружен и дружелюбен, излишне даже, все говорил, говорил и не затыкался.

О том, что Навь вовсе не такая, как он ожидал, и что вода в озере как молоко парное, и что мед здесь самый сладкий, яблоки – самые сочные, а люди – самые милые, пусть и страшно по первости им в глаза смотреть. Говорил, что скоро будут купания лунные и пропустить их никак, никак не можно. Подумалось еще, что, пока Ратмир соловьем заливается, они и луну полную пропустят, и новый рассвет, и целую жизнь.

– Старейшины в тереме сидят, но не надо вам к ним, – рассказал он наконец. – Просто оставайтесь, здесь рады гостям. Ешьте, пейте…

– Ты теперь за хозяев решаешь? – проворчал Руслан, и Фира стукнула его кулачком в плечо.

– Не слушай княжича, это был долгий путь. А ты давно здесь?

Ратмир нахмурился было, точно пытаясь вспомнить, но тут же вновь разулыбался и махнул рукой:

– Да нет. Тоже измаялся в дороге, в болото угодил, еле сторговался с водяным, чтоб не на дно меня утащил, а в Навь перебросил, и тут сразу город… Отдохну и дальше отправлюсь.

– Куда?

Руслан прикрыл глаза и запрокинул голову, подставляя лицо ветерку.

Они так и остались на берегу, сидели на земле, наблюдали за чудью, что продолжала славить Купалу и складывать костры, много костров, и набивали животы едой. Кормили и поили тут и впрямь отменно и от широкой души, шустрые девицы без конца меняли пустые блюда на полные и подливали пиво в чарки. И никто так и не спросил, кто они, откуда и куда путь держат. А вот Фира у степняка спросила…

Проклятье.

Надеяться, что он не ответит, не приходилось. Надо было самому рассказать, но как-то не было повода, исключая те разы, когда она называла Людмилу женой Руслана, а теперь уж поздно. И неясно даже, отчего так муторно в груди, тошно. Ведь не врал он, просто умолчал, когда понял, что Фира не слышала указа великого князя.

Есть ли ей вообще до того дело? Помогала б она, кабы знала всю правду?

– Если честно, еще не знаю, – ответил меж тем Ратмир. – Думал у чудских дорогу спросить, но у них один Купала на уме. Может, завтра попробую. Должен же кто-то припомнить любителя красть девиц.

– Так ты тоже Людмилу ищешь! – воскликнула Фира. – Как благородно!

Руслан фыркнул и тут же яблоком прикрылся, захрустел, хотя мог бы многое рассказать о чужом благородстве и о жадных до чужих жен людишках. Один такой уже с мавками на дне ладится, а еще один… может, тоже где-то по Нави бродит?

Фарлаф. Брат Фиры…

Почему-то вспомнилось о нем только сейчас, и вонзилась в сердце новая игла. Мысль никак не складывалась, но беспокойство зрело, ширилось, набухало.

– Идем с нами, – продолжила Фира. – Вместе мы любой путь и любого вора одолеем.

Руслан сдержал рык и залпом опустошил чарку.

Только этого не хватало…

– Вряд ли это честно. – Ратмир почесал кудрявый затылок. – Кому ж тогда достанется?..

– Слава спасителя? – перебил Руслан. – Не тревожься, хан, и подлости от меня не жди. Ступай своей дорогой, а мы пойдем своей. Кто-нибудь да управится.

Их взгляды встретились, и степняк, не то догадавшись о чем-то, не то надумав ненужное, хитро ухмыльнулся:

– Согласен. Кто-нибудь.

Фира брови тонкие сдвинула, посмотрела на одного, на второго, еще сильнее нахмурилась:

– Но…

– Идем плясать, принцесса, – в тот же миг вскочил на ноги Ратмир. – Раз уж попали на праздник, глупо сиднем сидеть.

И потянул ее за руку, но Фира вывернулась, завалилась спиной на Руслана, силу не рассчитав, и рассмеялась:

– Полон град девиц, найдешь, с кем сплясать. Я потом приду…

– Это обещание, – подмигнул Ратмир и, покосившись на Руслана, ушел к хороводам и кострам, что с каждым сигом разгорались все ярче и трещали все громче.

Солнце село, но на берегу их красноватый свет озарял всех и вся: каждое белоглазое лицо, все рога, крылья и хвосты. И Фиру тоже, румяную, смущенную. Она едва не лежала у Руслана на коленях, и он застыл, пораженный этой близостью и тем, как разочарованно сжалось сердце, когда она села прямо и даже чуть отодвинулась, прокашлявшись.

А мысль дурная, про нее и Фарлафа, так и не сложилась, схлынула под напором новых, еще более дурных и ненужных.

– Он мог бы нам помочь, – произнесла Фира тихо. – Глупо ревновать к былому. Людмила досталась тебе, и Ратмир уже ничего не поделает.

– Дело не в ревности, – ответил Руслан чистую правду.

Не ревновал он, но злился, ибо где ж тут справедливость? Фира стала его спутницей и помощницей, только его. Так что нечего всяким степнякам тянуть руки загребущие к ее волосам, локтям и бедрам. Пусть собственную ведьму ищет!

– А в чем?

– Я ему не доверяю.

– Ты никому не доверяешь, – вздохнула Фира и, помолчав, вдруг спросила: – Почему ты не убил старуху? Там, в ходячей избушке…

– Что? – Такого Руслан точно не ожидал и озадаченно потер бровь. – Так ее ж в доме не было, и мы еле удрали.

– Вот именно, удрали… – Фира глянула на него исподлобья и снова перед собой уставилась. – Ты не бежишь от зла человеческого, а она человек. И ведьм ненавидишь, так почему не вернулся, не убил?

«Потому что ума лишился, пока нес тебя голую и дрожащую. Потому что не мог после оставить посередь леса одну, а с собой тем более бы не потащил. Потому что вообще не подумал о дурацкой старухе, желая лишь увести тебя подальше».

Какой ответ ей больше понравится? Какой не выставит его межеумком?

– Я не ненавижу ведьм, – пробормотал Руслан вместо всего.

– Значит, только меня, – грустно улыбнулась Фира, и он вскинулся, но пока подбирал слова и силился пропихнуть их через сжавшееся от возмущения горло, к ним подскочила малышка лет пяти.

Крохотная, щекастая, в золотом сарафане, расшитом живыми цветами, из-под которого торчали забавные, покрытые мягкой шерсткой стопы.

– Ты чудодейка? – спросила она громко и звонко, глядя на Фиру огромными белыми глазами.

– Да, – рассмеялась та. – Но цветы в небе зажигать не умею.

– Да кому они нужны, – отмахнулась девчонка и, поманив Фиру пальцем, заставив наклониться вперед, водрузила ей на голову пестрый венок. – Купалова неделя, негоже сидеть, идем.

Руслан понял, что на сей раз она не откажет, еще до того, как Фира поднялась. И знал, что Ратмир непременно очутится рядом, едва она вольется в один из хороводов. И уж даже не сомневался, что сам будет скрипеть зубами, глядя на их пляски перед костром, слушая их смех.

Все сбылось до словечка, разве что прыгать со степняком через пламя она отказалась. Зато сам он сигал туда и обратно за милую душу, красовался, удаль свою выпячивал. И после каждого раза хватал Фиру за руки и кружил, подбрасывал, вертел.

Хотелось бы, чтобы в эти моменты она не выглядела такой счастливой и не цеплялась за широкие плечи в черном кафтане, и чтобы не вихрились искры над их головами как благословение высшее, и чтобы чарки не пустели так быстро и не оседал хмель на языке горечью пепла.

Когда запыхавшаяся Фира вернулась и остановилась подле Руслана, тот как раз силился подняться и уйти. Куда – не знал, просто уйти. Может, ввалиться в один из пустых домов и забыться сном, может, отыскать девиц, что пиво разливали и куда-то запропастились, а может, в воду нырнуть да охладиться.

Но вместо этого поерзал и излишне резко велел:

– Не пляши с ним.

Фира с трудом оторвала взгляд от костров, что вздымались все выше и выше, и повернулась к Руслану.

– Увезет, – продолжил он, – будешь одной из десятка жен взаперти сидеть да пироги печь.

– Десяток? У степняка? – Она изогнула бровь. – Я слышала, они однолюбы. И что такой дома жену на руках носить будет, а в бою плечом к плечу с нею встанет.

Руслан поморщился и посмотрел на Ратмира, в который раз играючи перемахнувшего через огонь.

Да, будет. Да, встанет. С такой как не встать?

Но стоило вспомнить, как гарип, хохоча, потащил рыжую по кругу, и ладонь сама собой к рукояти меча тянулась. Того, что побольше, чтоб наверняка…

– Может, и так. Тогда тем более не пляши.

– А с кем же плясать тогда? – Фира подбоченилась, нахмурилась будто бы, но в зеленых глазищах плескалось веселье.

И Руслан сам не понял, почему только что он сидел, а в следующий миг уже крепко сжимал ее руку и несся к самому огромному костру. Подумал только: «Вырвется, закричит, заплачет».

А она засмеялась. Звонко, счастливо.

И от земли оттолкнулась ведьминской силой – это он уже потом догадался, что не сдюжил бы сам так взлететь и пламя должно было не просто пятки им лизнуть, а поглотить обоих по пояса.

Обошлось, надо же…

Когда же приземлились по другую сторону огня, когда отзвенели-отболели от столкновения с твердью косточки, когда взвились вокруг и угасли алые искры костра и синие всполохи чар, тогда-то и пришло осознание.

Сердце кувыркнулось в груди.

Руслан посмотрел на руки свои, которыми сжимал тонкие дрожащие пальцы Дельфиры, затем на ее побледневшее лицо, где и следа улыбки не осталось, и медленно отступил.

– Это навий град, – прошептала Фира. – Здесь не считается.

И, развернувшись, бросилась в темноту.

Ноги сами понесли следом, но Руслан очухался, остановился резко, взметнув пыль, и только наблюдал, как размываются ее очертания и замирает вдалеке у воды понурая тень.

– Она не знает, – прозвучал позади голос Ратмира, и Руслан поморщился, но оборачиваться не стал.

Уточнять, чего именно Фира не знает, – тоже.

– Владимир отослал ее прежде, чем пообещал награду спасителю.

– А ты решил не рассказывать…

– К слову не пришлось. – Он наконец поглядел на степняка, не в меру задумчивого. – Тебе какое дело?

– Ну, судя по всему, про наказ идти в одиночку ты тоже умолчал, а это уже мое дело. Разве ж это честно?

Кулаки зачесались, задрожали в ножнах мечи, и Руслан отступил на шаг.

– Без дружины, без друзей, – напомнил он тихо. – Фира – ни то, ни другое.

– Верно, – прищурился Ратмир. – Она ведьма. Та, от кого в пути пользы больше, чем от целого войска. И речь шла о любой помощи.

– Правда? – Руслан изогнул бровь. – Думаешь, Владимир осерчает на такую мелочь, когда я дочь его верну да расскажу, как встретил в пути принцессу, возомнившую себя воином, и не бросил умирать в лесу? Считай, двух девиц вместо одной спас.

Он сам не понимал, что несет. Грудь горела, будто клинком вспоротая, скручивались узлами кишки от собственных мерзких слов, но лучше так, чем и впрямь садануть кулаком по улыбчивой степной морде.

– Хитрец ты, князь, ой хитрец. – Ратмир покачал головой. – Только я еще посмотрю, сколько счастья тебе эти уловки принесут.

Поймав его взгляд в сторону так и стоявшей у воды Фиры, Руслан разжал и снова стиснул затекшие пальцы.

– Мое счастье – не твоя забота.

– И то правда. Я лучше о своем позабочусь.

Степняк хохотнул, согнулся до земли в шутовском поклоне и, насвистывая, пошел туда, куда без конца косился. К ней…

– Похоже, Людмила тебе больше не нужна? – пробормотал Руслан так тихо, что и не надеялся на ответ.

Но Ратмир, не сбавляя шага, бросил через плечо:

– А тебе?

И пошагал себе дальше.

Следить, как одна тень приближается к другой, Руслан не стал. Не стал слушать едва уловимый шорох их голосов, что расплывался по ветру, как лепестки по воде. Не стал думать о том, отчего ж это так неприятно.

Завертелся на месте в поисках девицы с пивом, заозирался и, когда схватила его ладонь другая, тонкая и хрупкая, не дернулся, покорно поплелся, куда повели.

В толпу, к крикам, огню и хороводам. Даже изобразил пару притопов и прихлопов да пробежался по кругу, но легче на душе не сделалось и камень с сердца не исчез. А вот Фира и Ратмир – очень даже.

Когда Руслан наконец отважился посмотреть в их сторону, берег был пуст.

– У солнца на макушке!

– У Купалы под юбкой!

– Неделя, длись!

– Огонь, ярись!

Фира швырнула по воде плоский камешек, который вертела в руке с самого восхода, и сосчитала прыжки. Одиннадцать. Больше, чем вчера и за ночь до этого. Больше, чем в любую из бесконечно повторяющихся лядовых недель.

Зачарованных.

Надо же было так глупо попасться… Гульба, еда, пиво – и они сдались без боя. Рухнули на траву, что тюки соломенные, да расслабились.

«Отдохнем и завтра двинемся в путь».

Ага, как же!

Нет, может, и двинулись бы, вот только «завтра» в этом месте пока не наступило ни разу.

Фира поняла все быстро – ну, или как минимум быстрее прочих, но пару дней таки бегала змейкой по городу, плясала у огня и купалась в теплом, почти горячем озере. Пару дней ей было весело и счастливо, несмотря на смурного Руслана, который только и делал, что пытался напиться до беспамятства, и вездесущего Ратмира, который хоть и смешил, но настораживал.

А потом пришла третья неделя. И четвертая. И пятая. Сегодня была шестая, так что еще одна, и можно всю седмицу в неделю переименовывать. Но ждать этого благословенного момента Фира не собиралась. Выход был, оставалось его только найти.

Не то чтобы она еще не пробовала…

И с местными говорила, но получала в ответ только улыбки и уже набившие оскомину выкрики. И уходила за пределы городских колец, но, какую бы дорогу ни выбирала, в итоге всякий раз возвращалась на берег. И уплыть силилась, вдруг вообразив, что выход как раз меж двух скал и находится, но как ни гребла руками и ногами до изнеможения – дальше пары-тройки шестков не забралась.

Конечно, она бы все равно не бросила здесь князя и хана, которые отчего-то не замечали странностей, как их ни убеждай, да и коней тоже, но обида за каждую неудачу впивалась в сердце колючками, и разорвать колдовской морок в какой-то миг стало не просто важнее всего на свете – важнее самой жизни.

Только мысли умные, полезные в голову не шли, а вот неумные и бесполезные – запросто. Стоило застучать бубнам, зазвенеть струнам и голосам, и сразу почти забывалось о пленивших их чарах и о том, что где-то там – возможно, совсем рядом – ждет спасения Людмила. Ведь что такого ужасного в еще одном круге подле костра? В еще одной чарке? В еще одном венке, по воде пущенном?

Разве не заслужила она праздника? Разве не заслужила счастья? Пусть и слегка омраченного той неловкостью, что притаилась меж нею и Русланом дикой кошкой.

Колдовать Фира тоже пыталась. Прежде всего, чтобы его встряхнуть, привести в чувство, заставить вспомнить о жене да о главном стремлении. Но, казалось, князь и без того все помнил, но минувшие дни слились для него в один короткий привал.

– Мы даже вздремнуть не успели, – бормотал он всякий раз, как Фира пыталась вытащить его прочь из города. – Неужто сложно утра дождаться?

А утром все начиналось заново.

Впрочем, поспать им действительно так и не довелось, но что страшнее – даже не хотелось. Тело до сих пор ощущалось легким, бодрым и полным сил, в том числе ведьмовских, жаль только, не на что было их потратить. Отчаявшись влить каплю дара, а вместе с ним и разума в твердокаменный лоб Руслана, Фира занялась землей, деревьями, кустами – всем, что обычно легко откликалось на зов и помогало.

Но здешняя природа лишь поглядывала с любопытством да отвечала на касания предостерегающими уколами, мол, не лезь, целее будешь.

Пришлось отступить, но не сдаться.

Выход есть всегда. Всегда…

– Негоже сидеть в Купалову неделю, – прозвучал над головой тихий голос, мелькнула сбоку алая юбка, и рядом опустилась на колени русоволосая румяная девица с тремя толстыми косами и беличьими ушами.

– Глумишься? – покосилась на нее Фира.

– Удивляюсь. Разве ж не нравится тебе у нас?

Такой вопрос ей задавали не единожды. По пять-шесть раз на дню подходил кто-нибудь из безымянных чудских – ибо имена они берегли лишь для любимых и богов – и пытался понять, отчего это Фира так яро прочь рвется.

Объяснять она устала. Не понимала чудь таких слов как «надо».

Вот и Белка на ее молчаливый злобный взгляд только глаза закатила, ноги из-под себя вытащила, вытянула да улеглась на спину, руки за голову закинув.

– Дурная ты, чудодейка. Нет места краше и счастливее.

– И в чем тут счастье? – не удержалась Фира, подбирая с земли новый камешек. Толстый, кривой… не поскачет. – В бесконечной гульбе?

– А ты еще раз к старейшинам сходи, может, ответят. – Девчонка рассмеялась так сильно, что засучила в воздухе босыми ногами, и Фира вздохнула.

Значит, все же глумится.

Чего уж, поди, весь город над нею потешался, когда она третьего дня в терем поперлась, ибо сказал же Ратмир, что там сидят старейшины. Но то ли придумал он, то ли сам был обманут, и терем оказался еще более пустым, чем все окружные избы. Ни скамеечки, ни половичка – стены голые да провалы окон. И, естественно, никаких мудрых стариков.

Таковых тут вообще не водилось.

– Вот и схожу, – проворчала Фира, швырнув камень в озеро. – Разнесу ваш терем… весь ваш город в щепки.

– Можно подумать, нам нужны эти клети. – Белка чуть поуспокоилась, снова села и, опершись ладонью о землю, склонилась к Фире. – Оставь борьбу, расслабься, живи. Вспомни первый день, первую ночь, как светло было на душе, как трепетно и сладко, как слилось над огнем твое сердце с сердцем любимого…

– Что?! – Она отпрянула так резко, что завалилась на бок, и, спешно неуклюже поднявшись, начала отряхиваться от травы. – Не любимый он мне, и ничего у нас не… не сливалось!

– Как скажешь. – Белка ловко вскочила следом и улыбнулась. – Как бы то ни было, нас много, и мы празднуем, а значит, чары сильны настолько, что даже вашему волотовому мечу их не…

Она не договорила. Осеклась, побледнела, но улыбаться не перестала, только задрожали слегка губы от напряжения.

– Не… что? – вкрадчиво уточнила Фира, подступая ближе, но теперь уже Белка отшатнулась.

– Ничего, – фыркнула. – Чары сильны. Не мы их создавали, не нам их разрушать. Тем более не тебе. Благодарна и рада будь, что из всех уголков в трех мирах именно сюда попала.

После чего подобрала юбку, развернулась и побежала к своим, что уже устали петлять меж домов и высыпали на берег, где вскоре разгорятся костры. Где-то средь них бродили и Руслан с Ратмиром… Точнее, Руслан-то бродил, недовольный и хмурый, а Ратмир, верно, как и прежде, скакал и веселился.

Фира одернула рубаху, потуже завязала пояс и решительно пошагала в толпу, на полпути умудрившись растянуть губы в подобии улыбки – ни к чему напрашиваться на излишнее внимание суровым видом сейчас, когда забрезжило впереди решение всех терзавших ее бед.

И такое простое… как сама-то не дотумкала?

У выложенных камнями огневищ, над которыми уже высились кучи веток, пришлось замедлиться: детвора здесь летала неугомонная, так и норовила сшибить кого-нибудь с ног или на спину сигануть да на шее повиснуть. Благо сегодня Фиру никто не оседлал, а толкнули всего-то пару раз, и то ненароком.

Лицо уже онемело от глупой улыбки, когда почти у самых изб, под изогнувшимся коромыслом тонким деревцем, нашелся Руслан. Он сидел, как всегда, окруженный плошками и крынками, но, на удивление, не ел и не пил, а задумчиво разглядывал свои начищенные до блеска красные сапоги.

– Помню их грязными, – сказал он, вскинув голову, когда Фира остановилась рядом.

– Разумеется. – Она вздохнула и протянула руку. – Идем, нужно кое-что проверить.

– Что проверить? – тут же раздался позади голос Ратмира.

Он будто следил за каждым ее движением и молниеносно оказывался рядом. Потому-то Фира и высматривала не его, а Руслана, знала, что второй сам объявится.

– Не тебя зовут, – огрызнулся Руслан, поднимаясь без помощи, и Фира неловко спрятала ладонь за спину. – Ступай себе дальше.

– Вообще-то, и его тоже. – Она потерла переносицу, по очереди глянула на степняка да на князя и покачала головой. – Меч прихвати. И не вздумайте гавкаться, а то обоих здесь брошу.

И пошла к просвету меж домов, не сомневаясь, что вскоре ее нагонят.

Путь предстоял недолгий, ведь если не кружить по каждому кольцу и всякую избу не огибать, чем развлекались местные по утрам, город делался совсем крошечным, и с одного края на другой можно было добраться за несколько частей[16].

Конечно же, чудские наблюдали и усмехались – наверняка полагали, что Фира опять старейшин ищет, – но не вмешивались и не вязались следом, ибо зачем? Как сказала Белка, чары сильны… А если и удастся кому прорваться, вряд ли чудь сильно расстроится. Не было в ней жестокости, но и понимания тоже, лишь слепая вера, что это лучший край в трех мирах, а потому глуп всяк, кто прочь стремится.

Фира стремилась, еще как.

Руслан и Ратмир – не особо, потому и плелись за ней скорее из любопытства и переругивались вяло, без всякого задора, так что даже осаживать их не хотелось. Сейчас они многого не помнили… Руслан – как протащил Фиру над огнем, будто жених невесту, а после в пьянство ударился. Ратмир – как попытался поцеловать ее у воды и получил в нос. Все это случилось вечером поздним, а потому вечером в их головы и вернется, сольется с воспоминаниями других недель, словно они лишь сегодня прибыли и даже переночевать не успели.

Фира гадала, сколько должно миновать времени, чтобы событий стало слишком много, чтобы не помещались они в один день, чтобы наслоились друг на друга, смешались, перекорежились и из ушей полезли, так что даже распоследний окаём догадался бы о чарах.

Пожалуй, ей столько не выдержать…

– Принцесса, если ищешь старейшин, – отвлекся от детской ругани Ратмир, – они…

– Да-да, я знаю, – перебила Фира, не оборачиваясь, и прошла мимо терема.

– Понимаю, вид у чуди непривычный, – решил поговорить и Руслан, выскочив вперед и теперь шагая справа от Фиры. – Но страшиться их не стоит…

– И это знаю.

– А вот кого стоит, так это водяных, – прильнул к ней слева Ратмир. – Один такой меня сюда и забросил и только чудом не сожрал. Вот уж кровожадный народец, никогда бы не подумал.

– Серьезно? – Руслан хмыкнул. – Не подумал бы, что нечисть кровожадна? Да ты мудрец каких поискать.

– А ты будто со всей нечистью лично знаком и все обо всех ведаешь…

Фира на миг прикрыла глаза и ускорила шаг, да без толку. Где с ее ножками от огромных мужских шагов убежать. И как Людмила выдерживала, когда не то что эти двое, а целых четверо остолопов за сердце ее сражались?

Щеки обдало стыдливым жаром, и Фира тряхнула головой. Нет, и сравнивать не стоит, подле нее они кружат совсем по иному поводу, а если и бодаются, то лишь потому, что привыкли и не в силах остановиться.

Когда показались невдалеке конюшня и бессменный рогатый мальчишка у ее дверей, дышать стало легче. Почти добрались…

– Эй, чудодейка, – крикнул он и махнул рукой, – цветы в небе зажигать не научилась?

Фира только глаза закатила и молча прошла мимо. Спрашивал он не впервые – в конце концов, она каждый день навещала коней, – но впервые не получил в ответ короткое «нет» и рассмеялся.

А вот Руслан промолчать не сумел.

– Когда б ты успела? – проворчал он и, похоже, собрался обратиться с тем же к мальчишке, но Фира слегка толкнула его плечом и прошипела:

– Тш-ш, просто шагай.

Руслан прищурился, губы поджал, того и гляди лучиной вспыхнет, но гнев на ее приказной тон придержал – явно до поры до времени.

– Так куда мы? – Ратмир тоже посерьезнел, а когда Фира вывела их на каменную дорогу, что спускалась сюда с холма, и вовсе нахмурился. – И зачем?

– Затем.

Фира отсчитала десять шагов и замерла. Как показали прежние вылазки, еще чуть-чуть – и тропа подернется дымкой, размоется и выплюнет их на городской берег. А так… вполне безопасно.

– Принцесса, ты, конечно, прекрасна, но…

– Руби, – велела Фира, отступив и уставившись на Руслана.

Тот растерянно повертел головой:

– Что рубить?

– Просто… достань тот самый меч и рубани по воздуху.

– Все, прекрати. – Руслан гневно сверкнул глазами и руки на груди скрестил, мол, ты тут еще поприказывай. – Это уже за гранью…

– Пожалуйста.

Он осекся, позабыв прикрыть рот, не то словом обескураженный, не то тем, как нежно Фира коснулась его локтя, как просительно заглянула в лицо. Она и сама от себя такого не ожидала – и тем паче не готовилась к горькому трепету, от которого все нутро свернется клубком, – но объяснять все снова не было сил.

Не поверит. Высмеет. Забудет.

Все повторялось из раза в раз, и ни Руслан, ни Ратмир не запомнили ни единой ее попытки вырваться из чудского града, ни единой фразы о чарах и закольцованной неделе, ни единого яростного вскрика. Но обид и боли в Фире за это время скопилось столько, что, верно, они уже давно по венам вместо крови текли и мешали внятно мыслить и объяснять.

«Просто услышь меня. Просто поверь. Просто сделай…»

Руслан медленно опустил руки, затем потянулся за спину и легко вытянул из ножен огромный волотов меч.

– Ударить… по воздуху? – уточнил настороженно, и Фира, от волнения утратив дар речи, отчаянно закивала.

Тут же опомнилась, отскочила, кивнула еще раз.

«Пожалуйста…»

Вслух опять не получилось, и она стиснула ладони, переплела пальцы, лишь бы за крестик не схватиться.

Руслан меж тем пожал плечами, замахнулся и ударил.

Встретилась сталь с камнем дорожным – искры посыпались, по округе звон разлился… и засим все. Замершее было сердце встрепенулось и болезненно сжалось.

– А что нужно-то? – влез Ратмир и тоже обнажил меч. – Может, я попробую?

– Не может. – Руслан перекинул волотов дар из одной руки в другую, явно красуясь, чуть не уронил, но виду не подал. Острием в тропу уперся, на рукоять локоть водрузил и осклабился: – Спрячь свою щепку, не позорься.

– Часто такое от девок слышишь?

– Хватит! – Рыдания сжимали горло, душили, и Фира прикрыла глаза. – Перестаньте…

Повисло молчание, в котором особенно неприятными показались птичьи трели, что долетали с холма, и городской гомон. Фира сглотнула, проморгалась и попросила:

– Попробуй еще раз. Только… не забывай, что рубишь чары.

– Чары?

– Да. Помнишь же, этот меч снес голову великана, и он же способен лишить силы колдуна, коли отрубить им бороду. Рассекай не воздух, рассекай невидимые нити…

– Это как-то… – Руслан скривился, и закончил за него Ратмир:

– Дико. Но я справлюсь.

И даже к рукояти потянулся, намереваясь перехватить меч, но князь не дремал.

– Вот еще! – оттолкнул загребущую руку и, не мешкая, замахнулся и рубанул снова.

И на сей раз вслед за острием пробежала по воздуху золотая молния, померцала пару сигов, будто прореха в ткани, да тут же срослась. Фира вскрикнула, не то радостно, не то разочарованно; Руслан хмыкнул, Ратмир протянул невнятное: «О-о-о», и оба воззрились на нее.

– Ладно. Хорошо… – Фира вздохнула. – Объясняю в последний раз. Пусть вы ничего не помните, но как же мне все это опостылело…

– Ну что, испытала силу наших чар? Убедилась?

Фира подняла глаза на подбоченившуюся Белку и ухмыльнулась:

– Ты ж говорила, что не вами они созданы, так чем гордишься?

Та носик сморщила, ушами дернула и пошла дальше, бросив через плечо:

– У Купалы нету пары, а ты, пока с двумя милуешься, ни одного не захомутаешь.

Злиться на девчонку не хотелось, и Фира лишь проводила ее взглядом да откинулась спиной на то самое деревце, под которым даве тосковал о грязных сапогах Руслан. Отсюда прекрасно был виден весь берег, все костры, вся чудь… а в ином она и не нуждалась.

Пусть собираются, пусть пляшут, а Фира им подсобит… подыграет.

Опутавшие город чары и впрямь оказались на диво сильны – сколько ни махал Руслан мечом, сколько ни рубил воздух, а прорехи все зарастали одна за другой. В пылу он даже Ратмиру позволил попробовать, но и у того не вышло рассечь колдовские нити надолго, а Фира и вовсе не смогла поднять меч, как ни жилилась. Лишь один разрез продержался почти целую часть: когда Руслан за спиною Фиры встал, ее ладонями рукоять стиснул, сверху своими накрыл, и ударили они вместе…

Но того было мало, слишком мало.

Потому она теперь и сидела на берегу, тревожно поглаживая гусли, и жалела, что так много ела в эти дни. Опять ведь наизнанку вывернет… опять прополощет.

– Это просто гусли, – едва слышно прошептала Фира, – нет в них зла. Не должно быть.

И в ней самой тоже.

Потому все выйдет совсем не так, как с разбойниками – тогда она просто разум потеряла от горя и боли, а сейчас не позволит никому и ничему в нутро свое забраться, поднять муть, толкнуть на недоброе.

Руслан отчего-то верил, что так и будет, да, к слову, затею с гудьбой он и предложил. Похоже, считал, что для Фиры сплести подобные чары равно что свечу запалить, а она не стала спорить. Радовалась только, что ни он, ни Ратмир пока не забыли все услышанное и увиденное и готовились покинуть навий град как можно скорее.

Надо было сказать, что в лесу все вышло ненарочно… надо было придумать что-то другое. Но в голове все вертелись слова Белки: «Нас много, и мы празднуем, а значит, чары сильны», и двоякости в них не было и в помине.

Если чары питаются гуляньями, значит, надобно хоть ненадолго их прервать.

– Ты будешь петь?

Фира вздрогнула и глянула на малышку с мохнатыми ногами, которая каждый вечер дарила ей венок. Вот и сегодня собранные в корону цветы свисали с согнутого детского локотка, отчего девочку слегка кренило набок.

Мышка. Так Фира звала ее про себя – раз уж имена чудские скрывают, надо хоть как-то их величать.

– Нет, только играть. Это мне?

Мышка кивнула, уже знакомым жестом поманила Фиру вперед и надела венок ей на голову:

– Это шестой.

– Я помню.

Цветы пахли… почти ничем. Немного кислинки, немного сладости, а дальше – пустота, хотя в первый день от одуряющих ароматов венка кружилась голова и путались мысли.

Пожалуй, и все прочие запахи и вкусы к концу седмицы притупились. Еда наполняла живот, но не утоляла голод, мед не дурманил, песни не веселили, и спать хотелось невыносимо: не телу – душе, уму, сердцу.

– Конечно, помнишь, ты же чудодейка. – Мышка фыркнула, прям как взрослая. – Еще один подарок – и ты исполнишь мое желание.

Фира вскинула брови:

– Правда?

– Так положено.

– А если б не была чудодейкой?

– Тогда какой смысл дарить? Все равно забудешь. Идем, хочу гудьбу твою послушать.

И Мышка потянула ее за руку, заставив подняться, и потащила за собой к толпе.

На полпути вдруг спохватилась, зыркнула на Фиру снизу вверх:

– Это еще не желание. Это просто так.

– Я поняла. – Та улыбнулась через силу и слепо уставилась перед собой.

«Я не готова, рано, рано…»

Ноги потяжелели, взор затуманился, костры и люди вокруг них превратились в разноцветные мутные пятна, а сердце подпрыгивало так высоко, будто силилось через рот выскочить.

– Гудьба будет веселая? – донесся из дымки тонкий голос Мышки.

«Нет».

– А ты какую хочешь?

Девочка притихла, призадумалась.

– Не знаю, – ответила наконец. – Диковинную? Чтоб никто прежде такой не слыхал, чтоб только для нас.

– О… – Фира сглотнула. – Разумеется. Только для вас.

Она понятия не имела, что собирается играть, но знала, какое нужно донести чувство, пока сама его не позабыла напрочь.

Наверное, это и случается с путниками в граде чудском, это и терзает их души, заставляя славить солнце неделю за неделей в попытке вернуть утраченное. «Дай нам наесться, дай нам напиться, дай нам уснуть» – не о том ли все их песни?

Возможно, не вся чудь перебралась сюда из-под горы. Возможно, кто-то из пляшущих у костра некогда проходил мимо и застрял, а потом глаза его побелели, тело покрылось шерстью и нутро окаменело, неспособное боле получать истинное удовольствие от радостей земных, вот и бежит он по кругу за неуловимой надеждой.

Ужель так и становятся чудью? Ужель и у Фиры отрастет клюв или хвост, если задержаться здесь подольше?

Проверять она не собиралась и шаг чуть ускорила, покрепче прижимая к груди гусли.

Она не навредит. Просто напомнит им о важном и прекрасном. Просто поможет всем ненадолго… уснуть.

– Эй! – крикнула Мышка, когда народу вокруг стало больше, а кожа потеплела, зацелованная жаром от костров. – Чудодейка погуды несет, гудеть будет!

Голоса чуди взвились выше пламени, звуки переплелись, и неясно стало, кто улюлюкал, кто смеялся, кто радовался и подбадривал. Но совсем недовольных вроде не было, и Фира выдохнула.

Только бы получилось…

Только бы не подвели струны, только бы не позабыли обо всем Руслан с Ратмиром, что должны коней из города вывести, только бы хватило сна на всех. Как поведут себя те, до кого гудьба заколдованная не дотянется, думать было боязно, и Фира не думала. Она просто усыпит большинство, а там уж… ноги в руки и наутек.

Мышка потянула ее за руку, и Фира села, где стояла, на утоптанную сотнями сотен хороводов землю. Ноги скрестила, пристроила сверху гусли, глаза прикрыла и, не дожидаясь, когда умолкнут бубны да стихнет гул людской, потянулась к струнам.

И к чарам.

Не как тогда, в лесу, невольно, по злобе, а нарочно да с мыслями о мягких перинах, сладких грезах и нянюшкиных колыбельных.

В детстве, до приезда в Рось, Фира ничего такого не слышала и поначалу пугалась, когда старая Дотья усаживалась подле и начинала не то курлыкать, не то ворковать – слова в ее колыбельных завсегда были странные, будто только что выдуманные, а уж для чужачки тем паче звучали диво. Но, как ни странно, успокаивали они на славу, так что теперь, стремясь окутать этим сонным мороком всех вокруг, Фира мысленно повторяла:

«Ай, люли-люленьки,

Прилетели гуленьки…»

Что там дальше, уже не помнилось, но для верного чувства и того хватило.

Ай, люли-люленьки – дрожат струны, кружит перезвон, с огнем ладится, над головами тает.

Прилетели гуленьки – умолкают бубны, крики шепотом обращаются, а потом и вовсе стихают, и теперь лишь ветки в кострах трещат да гусли гудят.

Фира не торопилась, чтобы не упустить ведьмовскую нить, не рассыпать бусины сна по траве, где их затопчут и не заметят. Фира не открывала глаз, снова и снова щипая струны и напевая про себя заветные слова, чтобы не сбиться с пути и не вплести в гудьбу что лишнее, тягостное, плохое.

Она не смотрела, не вслушивалась, не думала. Одна глупая мысль – получается? уснули? али рано еще? – могла все загубить, но в конце концов пришла и ее пора, и как только пробралась она в голову, Фира тут же пальцы от струн отдернула и распахнула веки.

Чудь спала.

На земле, клубками свернувшись или раскинув в стороны руки и ноги, привалившись друг к другу и поодиночке, посапывая и похрапывая. Белые глаза впервые за эти дни были закрыты, груди мирно вздымались, а на прекрасных лицах цвели улыбки.

«Хорошо хоть, теперь никого в костер не послала, – вдруг раздался внутри голос, давний знакомец, кажется, не появлявшийся с самого попадания в Навь. – Представляешь, если б кто уснул на ходу – и прямо в пламя?..»

Фира представила, ужаснулась и такие слова про себя подумала, что голос только охнул и не нашелся с ответом. Сердце забилось тревожно, суетно. Она завертелась на месте, заозиралась, но, к счастью, близ огня никого не было. Видно, никто не рухнул, как птица подстреленная, и, когда навалилась дрема, каждый успел выбрать местечко по душе.

По крайней мере, каждый из тех, кто нынче вышел на берег, а остальные… если таковые в городе остались, встречаться с ними не стоило.

Фира подскочила, гусли за спину забросила и к избам ринулась, огибая спящую чудь, перепрыгивая через разметанные крылья и хвосты. И уже на втором круге ей в спину донеслось:

– Эй, чудодейка! Почему так тихо? Что там?..

Дослушивать она не стала, лишь побежала быстрее, почти не глядя по сторонам, – благо самый краткий путь к холму въелся в память намертво. Пока этот некто доберется до берега, пока поймет… Фира успеет, все успеет.

– Ты не торопилась, – прозвучало вдруг так близко, что она вскрикнула, дернулась в сторону и чуть не грохнулась, но сильная, крепкая рука удержала, и Руслан хмуро добавил: – Ты чего?

– Что ты тут делаешь? – зашипела Фира и, быстро зыркнув по сторонам, снова сорвалась на бег.

Не время лясы точить, пусть на ходу оправдывается.

– Думала, я брошу тебя одну? – Руслан несся рядом без всяких усилий и дышал легко, ровно, в отличие от Фиры. – Ну как не получилось бы? Чудь не злая, конечно, но на эдакое колдовство любой бы осерчал.

– Угу. Коней вывели?

– Да, степняк стережет.

– Рубить чары пробовали?

– Когда? Я за тобой следил, а оставлять меч этому…

Он не договорил, но хмыкнул под конец многозначительно, и Фира со стоном нырнула в просвет меж домов. Дети малые, право слово!

Ратмир, окруженный лошадьми, как султан наложницами, ждал ровно там, где они недавно пытались пробить проход. Возможно, стоило выбрать другое место – поближе к берегу, поближе к спящей чуди, – но тянуло именно сюда. К дороге. К холму. К границе. Фира почти ощущала сковавший город кокон; казалось, если протянуть руку очень медленно и осторожно, то даже получится коснуться колких чар.

А значит, должно получиться и разорвать их.

– Быстрее, – велела она, подлетев к вороному и прижавшись к его теплому боку. – Руслан!

– Да здесь я, здесь…

Руслан обнажил меч, расправил плечи и, бросив на Фиру последний взгляд, резко рассек клинком воздух перед собой. Она истово верила и надеялась, но даже не предполагала, что после первого же удара концы разрубленных нитей вспыхнут золотом и в стороны расползутся.

– Подожди! – крикнула Фира, когда Руслан замахнулся вновь, ибо нужды в том не было. – Подожди…

Длинная узкая прореха мерцала и ширилась на глазах, словно искра упала на полотно, и теперь чары тлели и разлетались по ветру пеплом. И вскоре перед ними зияла огромная дыра посреди ничего, за которой так же властвовал вечер, но будто бы не такой поздний – тающие солнечные лучи еще цеплялись за траву и камни и озаряли тропу.

Фира первая взобралась в седло, следом взлетели на коней и Ратмир с Русланом, все еще стремящиеся обогнать друг друга, победить в каком-то неведомом споре.

– А теперь, – начал хан, когда вороной, Буран и Кхас перенесли их на другую сторону, – я надеюсь услышать вашу занимательную историю. Про великанов, волшебные мечи и бородатого колдуна. Похвалите мое терпение, извелся весь уже, но молчал.

Руслан в ответ проворчал что-то грубое, а Фира обернулась.

Дыра вроде как стала меньше, срасталась словно, и в этом золотом кольце, как на дне колодца, виднелись очертания чудских изб и размытая тень рогатого мальчишки.

Он просто стоял и… кажется, махал им вслед рукой.

Получив дозволение не возвращаться в гарем, Людмила сама выбрала новые покои. И пусть они мало походили на те, первые, с фруктовым садом за окном, зато оказались светлыми и просторными, и никто здесь не смотрел косо, не смеялся за спиной и в лицо, не закатывал глаза и не говорил гадостей. А еще, не сталкиваясь с наложницами каждый день, можно было вообразить, будто их и вовсе не существует.

Не то чтобы Людмила в этом нуждалась, но отчего-то всякий раз, выскальзывая в сень и семь раз открывая ближайшую дверь, первым делом пыталась невзначай выведать, навещал ли Черномор Мерьем или кого другого. Мол, как там у них житье-бытье, не тоскуют ли, не упрекают ли его в невнимании…

Щеки при этом полыхали кострами, ладони делались влажными и скользкими, и думалось, что все-то Черномор видит и понимает, все-то читает по ее лицу. Но, похоже, не отличался он такой уж прозорливостью, ибо не щурился в ответ с подозрением, не улыбался даже, не глумился над ее уловками, лишь спокойно сказывал, что у девиц есть все необходимое и встречи с ним не больно-то им надобны.

Хорошо бы так…

То есть Людмиле, конечно, без разницы, кому там чего надобно и кто куда ходит, но хорошо, если все довольны.

Вот сама она была к этому крайне близка, потому что снова могла видеть чудеса Нави и говорить с Черномором без утайки почти обо всем на свете. Почти…

Он все еще мрачнел, стоило заикнуться о прогулке в Явь, но хоть в хляби черные боле не окунал, да и в конце концов Людмила перестала напрашиваться. А вот смотреть и слушать не перестала. Рано или поздно упомянет он нечто важное, дельное, или ненароком покажет спасительный выход, или вовсе смягчится и поймет, что негоже отвергать целый мир, что там тоже полно чудес и даже для колдуна найдется уголок.

Кто-то явно внушил ему обратное, и Людмила гневалась на неведомых обидчиков едва ли не сильнее, чем на самого Черномора, так привыкшего окружать себя тайной, что не пробьешься сквозь эту стену, не достучишься. Только один раз, единственный, когда она упомянула ораву родных братцев, в которых так сложно не запутаться, он вдруг явил ей свою боль. Мимоходом, на краткий миг, но, почитай, слегка раскрылся.

– Мой брат называл меня мелким, ничтожным и недостойным, – произнес без всякой злобы, но с улыбкой, от какой обыкновенно мурашки бегут по коже и в груди холодеет, а Людмила взяла да залюбовалась. – Говорил, что я позор всего рода, как будто я в ответе за то, каким уродился.

Она не сразу уловила суть, потом нахмурилась и оглядела его с ног до головы. Лицо опять потеплело, но не признать очевидное Людмила не могла: Черномор был прекрасен, а брат его, верно, сам уродился межеумком, раз думал иначе.

Или речь шла о нутре колдовском?

Она встряхнулась и, с трудом оторвав взгляд от широкой груди, едва прикрытой шелковой рубахой, всмотрелась в темно-вишневые глаза:

– Ты был другим, и это его гневило?

– Да! – воскликнул Черномор почти удивленно, словно не ожидал понимания, но тут же добавил куда спокойнее: – Впрочем, время все расставило по местам. Я здесь и полон сил, а он лишен всего, кроме головы, и обречен вечность наблюдать, как гниет и разлагается его любимый мирок.

– Боги справедливы, – неуверенно пробормотала Людмила, и он усмехнулся:

– Ну да, боги.

То был важный разговор, сокровенный. Хоть так и осталось неясным, что стряслось между братьями, да и после Черномор к прошлому уже не обращался, все ж именно в этот миг Людмила будто узрела его настоящего. Раненного тем, кто должен был оберегать.

Не потому ли драгоценности его – девы прелестные со всех концов света – ныне томились взаперти, сокрытые от грязи и жестокости Яви? Не спасал ли он их, сам себе в том не признаваясь?

Людмила много размышляла о его выборе и порой выдумывала наложницам суровых отцов, коварных мачех и нелюбых женихов, а потом вспоминала о себе и встряхивалась. Разве ж ей самой довелось со злом столкнуться? Разве не была ее жизнь светла и беззаботна? Разве грозило ей что-то ужасное или смертельное, кроме… скуки?

Вот в нее в последние дни верилось все сильнее, и после каждой беседы с Черномором, после каждой прогулки, после новых неведомых уголков Нави, наполненных ароматами чар и свежескошенной травы, лунным светом и березовым соком, облаками и бабочками, утренней росой и звездной пылью, образ Руслана мерк и размывался. А может, становился как раз таким, каким и был всегда, пока Людмила сама его яркими цветами не раскрасила.

«Мальчишку своего выбрала чужим умом, не разглядев, что он-то как раз твой огонь своей унылой водой затушит».

Слова, прежде вызывавшие возмущение, теперь все чаще всплывали в голове и откликались в сердце… почти согласием.

Людмила отнюдь не радовалась похищению, но часто воображала, где была бы теперь, кабы не вороново перо да дым колдовской, и как смотрела бы вокруг, если б не узрела в вещих чарах грядущее. Пожалуй, увез бы ее Руслан к южным берегам и сам бы не узнал, что не их то дорога. Не их судьба. Не их счастье. Возможно, они бы до седых волос смотрели друг на друга с нежностью и не горевали об упущенном, но поскольку все уже переменилось… разве так уж плохо в краю волшебном задержаться? Тем паче той, что всю жизнь в тереме проторчала!

Так что Людмила искала выход, конечно, искала, но и чувства, искрившиеся в груди, на кончиках пальцев и на языке, давить не собиралась. Она жаждала большего: чтоб сбивалось дыхание и горела кровь, чтоб каждый новый день как новый мир и чтобы без оглядки на других, которым все равно не угодишь, как ни старайся.

Словом, очутившись в плену, Людмила упивалась свободой. Пока не поняла, что морок этот пострашнее истинной темницы.

Все началось и закончилось на дне морском, скрывавшемся за лазоревой дверью с белыми полосками.

Стоило Черномору ее открыть, и вода, густая, темная, заколыхалась в проеме, который заполняла до краев, запузырилась, позвала. Людмила не сразу поняла, куда шагает, а когда опомнилась – море уже было повсюду. То ли давило со всех краев, то ли ласкало, то ли обнять силилось.

Людмила ахнула невольно, но ничего не услышала, и не хлынула вода ни в рот приоткрытый, ни в нос, не полилась в нутро, не оборвала дыхание.

«Мы – дым, – раздался в голове голос Черномора. – Мы – пыль».

Губы его оставались сомкнуты и кривились слегка в полуулыбке, глаза мерцали алым, а борода, что зверь прирученный, шныряла вокруг, оплетала их тела, сближая, и снова распрямлялась да резвилась, принимая форму всякого, кто проплывал поблизости. То стайкой рыбок приплясывала, то изгибалась коньком, то распадалась на части и важно колыхалась в воде, будто щупальца осьминога.

Людмила подалась вперед, и шаг ее оказался плавным, но быстрым – не мешала толща морская идти, подбадривала. Только сарафан дурил, к коленям поднимался, и волосы, нынче не собранные в косу, все норовили вверх да в стороны расползтись и переплестись с игривой бородой Черномора.

Людмила попробовала было с ними бороться, но оставила затею и потянулась к деревцу диковинному, которое бросилось в глаза первым делом. Не то каменное, не то хрустальное, светлое и прозрачное, а может, и не деревце вовсе, а нечто такое, для чего в речи людской еще имен не придумано. Оно рвалось ввысь из песка, растопырив бугристые ветви, и слегка покачивалось, когда мимо проплывала очередная рыба. И коснуться его хотелось до зуда в ладонях, но Людмила поостереглась.

«Правильно, – одобрил Черномор. – Ужалит».

Он так и шел рядом, медленно, степенно, будто посуху прогуливался, пока Людмила металась туда-сюда, пытаясь рассмотреть все-все-все и ничегошеньки не упустить.

Вот мальки светящиеся, кружат, плещутся, в занятные узоры выстраиваются, и от мельтешения их на смуглой коже Черномора пляшут звезды. Вот появляется из-под камня клешня и, схватив незадачливую рыбешку, утаскивает ее в свое логово. А вот цветок, самый настоящий, с лепестками острыми, золотистыми, покачивается на толстом шипастом стебле, а в сердцевине его раковина, раскрытая и пустая.

Жизни на дне оказалось так много, и такой она была упоительно сказочной, немыслимой, что от восторга у Людмилы закружилась голова. И она не запомнила, в какой миг вдруг очутилась в объятиях Черномора и ощутила на губах соль и горечь его губ.

Подумала только: «Нет».

Но, верно, думать под водой не стоило, ведь если колдун говорил с нею без слов, то и слышал все прекрасно.

Море рухнуло на них, как из ведра выплеснутое, и в следующее мгновение Людмила уже стояла мокрая и дрожащая на мраморном полу перед закрытой лазорево-полосатой дверью. Потяжелевшие рубаха и сарафан облепили тело и обжигали холодом, волосы прилипли к щекам и в рот набились, а по плитам вокруг расползалась лужа стекающей с Людмилы воды.

– Ловка ты, княжна, – прозвучал голос Черномора уже не в мыслях ее, наяву. – За нос водить, разум туманить.

– Что? – просипела она, но вряд ли была услышана.

Черномор шагнул ближе, и еще, и еще, а Людмила, глядя в лицо его застывшее, заострившееся, хищное, отступала, пока в стену спиной не уперлась.

– Но в Правдоморе не обманешь, не слукавишь. – Он навис сверху, склонился близко-близко, усмехнулся. – Чего ж не хватило тебе? Подарков? Никому я не давал столько, сколько тебе. Внимания? Я не спускал с тебя глаз, не оставлял одну. Разговоров? Я душу перед тобой вывернул.

«Это когда?» – так и рвалось с языка, но Людмила его прикусила и губы дрожащие поджала, чтоб не расплакаться.

Если Черномор и впрямь «душу вывернул», то той души там с гулькин клювик.

– Я испугалась, – прошептала Людмила, и он улыбнулся шире:

– Хороша-а-а. – Затем покачал головой и отстранился. – Похоже, ошибся я. Не огонь в тебе плещется – то просто блики от холодного и бездушного стекла.

– Так отпусти, – не сдержалась она.

– Что?

– Отпусти, коли не нужна, коли не радую.

Черномор смотрел на нее один бесконечный миг, после чего отвернулся и прочь пошел, напоследок бросив:

– Какая б ни была, все равно моя. Не отпускаю.

От этих слов, таких знакомых, пропитанных мечтой и жаждой, под кожу въевшихся, затряслись и подогнулись колени. Людмила на мокрый пол сползла, затылком к стене прижалась и зажмурилась. Глаза жгло, но слезы пересохли, и рыдания как застряли в горле, так и остались там колючим комом.

«Ты просто помни, что моя

и я тебя не отпускаю…»

Вот он, твой дракон, забирай, пользуйся. Чего ж затосковала?

Людмила медленно голову набок свесила и посмотрела на свою лежащую на полу руку. На зажатые в ней небольшие серебряные ножны, которые бездумно, от страха, сорвала с пояса Черномора. На самоцветы в сверкающем перекрестье кинжала. На свое крошечное перевернутое лицо в самом крупном и самом багровом камне.

Вот и внутри нее все было так же перевернуто и скукожено. И так же обливалось кровью.

Губы все еще горели от неслучившегося поцелуя, щеки – от стыда за отказ свой, разум – от возмущения, ибо разве ж не вправе Людмила отказать? Пожалуй, это Навь сыграла с ней злую шутку, запутала, затуманила взор. Черномор был прав – ведь смотрела она, трогала, улыбалась, – но…

Боги, как же просто с ним ощутить счастье неистовое и как просто ему не угодить!

Оступиться.

В первый раз за это ее окунули в жижу черную. Во второй – в воду соленую.

Третьего Людмила ждать не собиралась.

Терем был простой и сложный, высоченный, но будто приплюснутый, не то деревянный, не то каменный, с широким тяжелым крыльцом, заросшим корнями и вьюнком, и тощей кривой башенкой на макушке, на которой точно чешуйчатая шапка сидела двускатная крыша. Неказистый, но притягивающий взор, одновременно и добротный, и словно наспех из лоскутов сшитый.

На терем хотелось смотреть. И хотелось бежать от него, сверкая пятками, но, скорее, потому что из выжженной дочерна земли вокруг тут и там торчали ржавые обломки мечей, осколки колонтарей да обглоданные кости.

Пожалуй, в одном только обманчивом лунном сиянии Фира могла ничего и не заметить, но путевик в ее руке, будто в насмешку, медленно поворачивал «голову», и лучи света из пустых глазниц исправно озаряли одну страшную находку за другой.

Чудесное местечко. Приветливое.

Фира вздохнула, окинула взглядом темные окна, чуть посеребренные снаружи лунной дымкой, и отступила к вороному, с которого едва успела слезть.

– Едем дальше.

– Зачем? – Руслан, напротив, оставил Бурана у полусгнившей коновязи и приблизился к крыльцу. – Есть кто живой?!

Крик его вспугнул восседавшую на печной трубе сипуху, и она серой тенью растворилась в ночи, напоследок укоризненно похлопав крыльями.

Фира поморщилась:

– Когда кругом столько мертвых, с живыми встречаться уже не хочется.

– Ты опять…

– Кто? Что? – сонный Ратмир встряхнулся и отчаянно заморгал, словно на миг все же погрузился в дрему. – Мы заходим или нет?

– Нет!

– Да! – ответили Фира с Русланом разом, и степняк вскинул руки:

– Не надо так вопить. Продолжайте свои любовные игрища, но, если можно, решайте побыстрее. Так спать хочется, что я готов рядом вон с той милой косточкой прикорнуть.

После чего вопреки речам своим тоже привязал Кхаса, явно намереваясь остаться.

Фира его понимала. Похоже, дни в граде чудском не прошли бесследно, и теперь на нее – на всех них – навалилась такая усталость, что не хватало сил даже возмутиться словам о «любовных игрищах». Она только еще раз вздохнула и уткнулась лбом в лошадиную шею.

– Вы правда готовы встретиться с хозяевами, которых не тревожит подобный вид из окна? – пробормотала, вяло взмахнув рукой.

– Может, это хозяева тут и лежат рассыпанные, – не очень-то уверенно отозвался Руслан. – Слишком все вокруг… заброшенное.

– Угу. Словно поле брани.

– Это же просто терем!

Фира со стоном распрямилась и закатила глаза:

– А раньше была просто изба. Просто пещера. Просто тропа. Как ты жив-то до сих пор?

– Между прочим, череп, которого ты так испугалась на «просто тропе», тебе верно служит. – Руслан подбоченился и грудь выпятил что гусак. – А в избе ты неплохо отдохнула, помылась…

– …И согрелась прямо в печи, да, – перебила Фира. – Давай иди! Может, тебя здесь тоже помоют, натрут травами и согреют.

– Она тебя натерла? – Он склонил голову и изогнул бровь. – Правда?

– Кривда! Если ты настолько глуп, чтобы… Проклятье! Ратмир!

Только что степной хан стоял неподалеку, сонно покачиваясь, а теперь уже открывал кособокую рассохшуюся дверь терема, как-то умудрившись миновать скрипучее крыльцо и не привлечь внимания.

– Мы едем дальше! – прикрикнула Фира, но Ратмир уже скрылся с глаз, а Руслан лишь разулыбался:

– Идем. Ты же не бросишь в беде это милейшее существо, чудодейка?

– С каких пор ты считаешь хана милым?

– Хана? О нет, я про чудище, сожравшее хозяев терема. На гарипа-пустобреха мне плевать.

– Глумила, – фыркнула Фира и всплеснула руками. – Хорошо… хорошо! Но если мы не выберемся…

– Знаю, – кивнул Руслан. – Стребуешь с богов для меня самое жуткое наказание.

Она только плечом дернула, привязала коня и быстро, пока не передумала, взлетела на крыльцо. Надо же, и впрямь не скрипит, а с виду такая развалина…

Руслан тотчас оказался рядом, и друг за другом они просочились в приоткрытую дверь вслед за Ратмиром.

– Мы даже не постучали, – прошептала Фира, вглядываясь в полумрак сеней.

Отчего-то путевик здесь словно обессилел и едва окутывал их двоих тусклым прерывистым мерцанием. Все остальное же вязло в темноте, как в черном болоте, лишь углы да грани – сундуков, балок, поставцов – мутными пятнами плавали на поверхности.

– Полагаю, если б тут кто-то был, давно бы вышел навалять вам за крики, – пробормотал Ратмир, не пожелавший или не осмелившийся уйти далеко.

Фира подняла посох повыше, и круг света выхватил из бездны его чуть накренившуюся фигуру: хан стоял, скрестив руки на груди и опершись плечом на балясину.

– Никого нет, я звал. Предлагаю каждому найти уютный уголок и не встречаться до утра.

– Согласен, – тут же отозвался Руслан, а Фира только и успела выдать:

– Но…

Однако Ратмир уже развернулся и растворился в чернильной жиже, затопившей терем сверху донизу.

– Как можно глаза закрыть, когда?..

– Я постерегу твой сон, – внезапно выпалил Руслан и умолк, а на озаренном желтым светом лице застыло недоумение.

Словно он сам не понял, зачем такое ляпнул.

– Что?

– Я… постерегу. Ты спасла нас, я ведь вспомнил… многое… по дороге. – Слова явно давались ему с трудом, но Руслан упрямо их выдавливал. – Ты нас вытащила. И если боишься, что ночью из сундука выползет чудовище или затаившийся хозяин, я…

– Ничего я не боюсь, – перебила Фира, задрав подбородок. – Просто… ложницы надо проверить.

Руслан не ответил, но к лестнице за нею пошел, а когда Фира отвела руку с посохом, в темноте за спиной раздался тихий смешок.

Весело ему.

Что один, что второй… безголовые, а еще бравыми воинами слывут.

К счастью, опасения оказались напрасны: Фира открывала дверь за дверью, обходила с путевиком горницу за горницей – и да, заглядывала в сундуки, полные пыльных рубах и сарафанов, а не чудищ неведомых, – но ни единой души не встретила. И в последней, самой маленькой и чистой, комнатке в третьем жилье[17] она и решила остаться. Гор скарба тут не было, перина оказалась мягкой, и от удара ладонью пыли из нее вылетало гораздо меньше, чем из прочих.

Много ли им надо?

Прилечь поверх старых истлевших простыней в одежде да подремать до рассвета, до которого оставалось часа три, не боле.

– Не надо меня стеречь, выдумал тоже, – проворчала Фира, когда Руслан вдруг начал озираться, словно и впрямь собирался остаться подле и искал местечко поудобнее.

– А как же.

– Я сейчас стану опаснее всей нечисти вместе взятой, так что ступай… куда-нибудь.

Он явно хотел что-то сказать, но только открыл и закрыл рот, зыркнул из-под сведенных бровей и, крутанувшись на пятках, рванул на себя дверь.

– Погоди! – спохватилась Фира, и Руслан остановился.

Спина прямая, одна рука створку хлипкую стискивает, другая – рукоять меча.

– Я понимаю, что неловко тебе с Ратмиром странствовать. Если… если бередит он сердце твое ревностью, утром можем разойтись.

– Ах, так?! – Руслан обернулся так резко, что чуть дверь с корнем не выдрал. – Решила с ним отправиться?!

– Что? – Фира отпрянула. – Нет! С тобой, конечно. А он пусть… сам Людмилу ищет, вдруг да получится. Верно, не остыли еще его чувства…

Хотя с чего тогда степняк к ней самой целоваться лез, оставалось неясным, но ведь в такой путь не пускаются забавы ради.

– Чувства… – Руслан улыбнулся криво и головой покачал. – Много их таких, с чувствами, вьется вокруг. Но если им что и нужно, то не сама Людмила. Ни один ее не любит. Ни один не знает!

Стоило промолчать. Опустить взгляд, отвернуться, вновь отправить его восвояси – ведь ушел же почти, зачем только остановила? Но Фира не удержалась.

– А ты… знаешь? – спросила тихо.

«А ты… любишь?» – добавила про себя.

В ответ же услышала только скрип своей двери и хлопок соседней – Руслан решил прикорнуть прямо за стенкой.

Глаза саднило и царапало, будто под веки кто-то от души насыпал острого песка. Фира с трудом их разлепила через боль и снова зажмурилась, еще и руку перед собой выставив, ослепленная бьющим со всех краев светом.

Не может быть, она же едва прилегла!

С перины ее как ветром сдуло. Все еще не в силах как следует оглядеться, Фира нащупала путевик и, спотыкаясь, устремилась к зыбким очертаниям двери, которые еле различала сквозь прищур и набежавшие слезы.

– Руслан? – позвала сипло, выбравшись в сень. – Рассвело давно!

Ответа не услышала и, стукнув пару раз костяшками по косяку, толкнула соседнюю дверь. Тогда-то глаза сами собой распахнулись, презрев жжение и боль, ибо рассвета за крошечным оконцем Руслановой ложницы не было и в помине. Впрочем, как и самого Руслана поблизости.

А вот что было…

Белый шелк, чистый, свежий, укрывавший постель и с потолка свисавший лентами невесомыми, да рассыпанные повсюду розовые лепестки. И запах, резкий, сильный, в котором горечь полыни со сладостью яблок переплеталась.

А еще светлячки.

Тысячи тысяч светлячков, так густо усеявших стены, что казалось, будто вся комната сияет подобно солнцу.

Фира отшатнулась, попятилась прочь из хороминки, чуть не упала и, упершись посохом в пол, огляделась. Светлячки были повсюду: копошились в углах, резвились в воздухе, плясали над головою, диковинным узором всю сень оплетали до самой лестницы. И дальше. Ниже.

Осторожно, дабы ненароком никого не раздавить и не сбить на лету, Фира пошла за их потоком, за их мерцанием. По ступеням – блестящим, новехоньким, супротив вчерашних, до дыр прогнивших, – мимо второго жилья да прямиком к нижней горнице, которую впотьмах толком-то и не разглядела. А поглядеть было на что.

Богат оказался терем, в парчу и золото одет, каменьями усыпан. Словно и не терем, а сундук с приданым девичьим, что мамки и няньки летами накапливали. И резьба на балясинах имелась затейливая, и зверье – не живое, из хрусталя да стекла сотканное – вдоль стен красовалось и ловило гранеными лапами отблески светлячков; и цветы повсюду росли, вот эти уже живые, раскидистые, с листьями-лопухами и бутонами разноцветными.

Фира такой красоты и таких излишеств сроду не видывала и, пожалуй, отважилась бы что-нибудь потрогать и рассмотреть поближе, если бы в этот миг не уловила гудьбу.

Тонкий струнный перезвон, ощутимый скорее кожей и нутром, чем ухом.

Шаг, второй – и вот уже слышен голос:

– Счастье пряду… милого жду…

Непонятно только откуда. Отовсюду сразу?

Казалось, и звери хрустальные поют, и цветы пахучие, и занавеси шелковые, и терем дрожит, отзывается, словно теперь он уже не терем, не сундук, а гусельное крыло, и Фира внутри болтается, что перо ворона, спрятанное в ее собственных гуслях.

Песня звучала все громче, все ярче, но слова размывались, теряли буквы и обращались невнятным, пусть и по-прежнему прекрасным мычанием. Фира какое-то время еще пыталась их разобрать, но затем поняла, что чем больше вслушивается, тем туманнее становятся мысли, а это грозило бедой не только ей, но и…

Руслан!

Она встряхнулась, проморгалась, и светлячковое сияние чуть отступило, померкло, а гудьба хоть не утихла вовсе, но бусинами вокруг рассыпалась, с воздухом переплелась и застыла в затылке ровным, едва уловимым звуком.

Идти было тяжело. Куда ни повернись, всюду пред Фирой представала все та же дурманящая комната, все те же стекляшки и блестяшки, все те же ткани и камни, все те же девицы простоволосые в белых рубахах…

То есть нет, девиц прежде не было. Или заметны они стали только теперь?

Фира почти обрадовалась живым людям, почти вздохнула с облегчением, почти бросилась к ним, а потом разглядела, что они не просто кругами ходят, не просто ногами машут и бесконечно длинными рукавами пол метут, а вьются подле двух полуобнаженных мужей. Трутся, ластятся, выгибаются и мурчат что кошки.

Волосы девиц, густые, серебристо-лунные, колыхались вокруг них, по воздуху как по воде плыли и скрывали от Фиры лица мужчин. Но она и так знала, кто это. Знала, кто сидит вразвалочку на широкой скамье, кто к нежным пальчикам тянется, кто впитывает девичью ласку.

И даже рот открыла, чтобы окликнуть их по именам, когда одна из дев вдруг застыла, обернулась и, обнажив в оскале мелкие острые зубы, уставилась прямо на Фиру.

– Прочь! – взвизгнула так тонко и громко, что ту едва не смело порывом ветра. – Прочь! Чужая!

Миг – и девица уже не посреди горницы с остальными, а точнехонько перед Фирой стоит, до синевы бледная, с потемневшими запавшими глазами и запекшейся в уголках губ кровью.

– Прочь… – повторила она, на сей раз свистящим шепотом. – Тебе здесь не место…

Сердце уже и не билось толком, скорее тревожно дергалось, но Фира сумела не отступить, не покачнуться даже. Только путевик перед собой выставила и к чарам потянулась, но глазницы его остались все такими же непроглядно черными.

Дар спал.

А сама Фира?

– Мы не хотели тревожить ваш покой, – пробормотала она. – Отпустите их, и мы…

– Покой?! – снова завизжала девица, подступая ближе. – Покой… глупая девчонка!

И замахнулась невиданно быстро – будто и не рука человеческая взметнулась, а размытая тень. Фира не успевала ни отскочить, ни увернуться, но хоть тут посох пригодился. Она подтолкнула его вперед, и изящная, хрупкая с виду ладонь, сжатая в кулак, обрушилась на несчастный череп, расколов его как орех.

Хлынули во все стороны костяные осколки, хрустнула, разломившись, палка, и Фира, разжав пальцы, все же упала навзничь.

– С ведьминской побрякушкой против проклятой? – расхохоталась девица. – Да ты и впрямь глупа…

И, приподняв подол рубахи, нарочито медленно занесла босую ногу над Фирой, будто та была букашкой, которую надобно раздавить.

«И раздавит ведь», – промелькнула мысль, пока Фира слепо ощупывала пол и пыталась дозваться силы, но лишь в глухую стену упиралась. Не было здесь ничего настоящего и живого. Ни горсти земли, ни цветочного лепестка, ни росинки. Верно, даже светлячки явились из чертогов Марены-Смерти, а потому помощи от них ждать не стоило…

– Дажка, нет!

Фира и не заметила, как рядом очутилась еще одна девица, такая же серебристая, бледная и черноглазая, и одним рывком оттащила первую на целую сажень.

– Не лезь, Смеда, ей тут не место, – огрызнулась Дажка и попыталась вырваться, но вторая удерживала крепко, сведя ей локти за спиной.

– Так пусть уходит.

– Да? И остальных разбудит?

– Сестренка…

Фира слушала их краем уха, а сама меж тем тихонько отползала к лестнице.

– Путников не было так давно, – прохныкала Дажка. – Может, и не будет больше…

– Они нам не нужны.

– Нужны!

– Не такие… У одного сердце занято, даже под мороком уйти пытается. У второго ветер в голове. А третий, – Смеда вздохнула, – и вовсе девка.

– Так пусть умрет! – Дажка снова задергалась в руках сестры, и Фира наконец вскочила на ноги и во всю прыть припустила вверх по ступеням.

Вслед ей что-то кричали – наверняка грозили смертью, – в затылке все еще свербела навязчивая песнь, а светлячки гасли целыми пятнами, словно не желая показывать путь, так что во втором жилье Фиру снова окутал мрак.

Но она не остановилась. Вцепилась в перила и бежала дальше, пока на последней ступеньке из ниоткуда вдруг не выросла перед ней одна из дев в белом, излучающая холодный серебристый свет. Пожалуй, Смеда, но кто их разберет…

– Не бойся, – произнесла она нежно и удержала Фиру за плечо, когда та чуть не сверзилась вниз. – Я расскажу тебе, как проснуться.

– Почему?

Смеда пожала плечами:

– Потому что вы нам не нужны.

И, поманив Фиру мерцающим пальцем, поплыла к ложнице, где она уснула.

– А твоя сестра?..

– Больше тебя не тронет. И другие сестры тоже.

Точно. Другие. Там же плясало не меньше десятка девиц. Кружили подле Руслана, трогали…

– Вас?..

– Двенадцать. – Смеда отвечала на незаданные вопросы, что начинало раздражать, но, явно подглядев и эту мысль, она обернулась и улыбнулась. – Прости, в твоей голове такой кавардак. И имя. Одно и то же. Руслан – это?.. Да, точно. Значит, тобою занято его сердце?

– Нет.

– Уверена?

– Что нужно делать? – проворчала Фира, чувствуя, как теплеют щеки. – Как просыпаться?

– Тебе – проще простого, мы не держим. Как легла и уснула, так ляг и проснись. А мужчин придется уколоть. – Смеда замерла у нужной двери и, взяв Фиру за руку, что-то вложила ей в ладонь. Что-то тонкое, невесомое и холодное. – Вот, сожми крепко, не вырони.

Фира кивнула, стиснув пальцы так крепко, что перестала их ощущать, и уже толкнула створку, но что-то удержало, заставило снова заговорить:

– Сестра твоя назвала себя проклятой…

– Мы все таковы.

– Я ведьма. И у нас есть меч, рассекающий любые чары. Если объяснишь…

– Чары чарам рознь, – грустно улыбнулась Смеда, и черные глаза ее заблестели. – Наше проклятье особенное. Отцовское.

О бедах с отцами Фира знала не понаслышке, и все ж от такого ответа едва сама не заплакала.

– За что он так?..

– Он хотел богатств и получил их от одного древнего существа, а взамен сторговал наши души, на что не имел права. Потому Кащ… древний не в силах нас забрать, но и проданную жизнь не воротишь. И вот мы ни там, ни сям, а здесь, в ловушке.

– Но должен же быть выход!

– Он есть. – Смеда дернула плечом и отвела глаза. – Любовь.

– Но…

– Нет, то, что делают сестры, неправильно. Слишком много лет прошло… Они устали, запамятовали, запутались, вот и соблазняют путников во сне в надежде освободиться.

– Но нужна иная любовь, – прошептала Фира.

– Совсем иная, – хмыкнула Смеда. – Настоящая. Да только кто о нас узнает? Кто нас полюбит издали? Кто придет?

– А если?..

– В твоей голове слишком громко, ведьма. И боли так много, что еще и наша ни к чему. Ложись. Просыпайся. И иголку держи крепко, не потеряй. Как уколешь пальцы друзьям своим, так они и очнутся. – Смеда вдруг прищурилась и улыбнулась хитро, задорно, сразу превратившись в совсем юную девчонку. – Впрочем, одного можешь и поцеловать. Так тоже получится.

– Вот еще! – воскликнула Фира, но попыхтеть и повозмущаться не вышло – рядом уже никого не было.

Она не стала оглядываться, ждать или звать. Кто знал, надолго ли Смеда успокоила диких сестричек, так что в любое мгновение они могли ворваться сюда толпой и довести начатое Дажкой до конца. Или того хуже – залюбить Руслана и Ратмира до смерти. Тогда уж коли не коли…

Фира прикрыла за собой дверь, на ощупь добралась до перины и смежила веки, готовая к долгому ожиданию. Но успела только заволноваться, поймет ли вообще, что уже проснулась, как нутро вдруг сжалось, скрутилось, съежилось, и вырвался оттуда яростный поток пламени. По горлу промчался, разомкнул губы… и Фира села на постели, почти оглохшая от собственного вопля.

Отзвуки его все еще колотились о стены ложницы, залитой серым утренним светом, в лучах которого лениво мерцали… не светлячки – пылинки. Комната вновь была старой, затхлой и позеленевшей от плесени, а сквозь прохудившуюся крышу Фира отчетливо видела клочки хмурого сизого неба. Благо хоть дождь не пошел…

Она поморщилась, сползла на пол и потянулась было к путевику, но вместо него нащупала лишь осколки черепа и переломленный пополам посох. Вот тебе и сон, вот тебе и греза.

И получалось, что и Руслан с Ратмиром, коли с ними что-то там произойдет…

Фира так быстро очутилась в соседней комнате, что будто сквозь стену прошла. И над Русланом, бледным, неподвижным, склонилась не думая, а об иголке, все еще зажатой в окаменевшей ладони, вспомнила, только когда коснулась его губ своими.

Ее – пересохли и потрескались.

Его – оказались мягкими и теплыми, и даже усы с бородой почти не кололись.

Руслан застонал, заерзал, и Фира отпрянула так истово, что спиной на стену налетела и вскрикнула коротко, не то от боли, не то от осознания…

Зачем? Зачем?! Зачем она это сделала?

– Что?.. – прохрипел Руслан.

– Скорее, – выдохнула Фира, пряча взгляд. – Знаю, ты бы хотел вернуться обратно в сон, но надо вытаскивать Ратмира.

– Сон? Я… там…

– Ага, видела. Скорее!

Руслану пробуждение явно давалось тяжелее, неохотнее: Фира уже тянула его вниз по лестнице, а он еще и глаз толком не открыл, так и клевал носом на ходу, все норовя ей на пятки наступить или проломить и без того изломанные временем ступени. Будь это другой миг, другой день, она бы уже давно хорошенько его встряхнула, обругала, а то и в лоб дала, чтоб очухался поскорее, но теперь даже обернуться и посмотреть на него не отваживалась.

Какой ляд ее дернул? Зачем?

И почему губы до сих пор горят от такого краткого касания?

– Права ты была, – низким, тягучим голосом произнес Руслан, когда они наконец спустились, и Фира застыла, пораженная истинным видом заброшенной, захламленной горницы.

Не было здесь ни цветов, ни зверей хрустальных, ни парчи, ни каменьев – лишь зловонные кучи тряпья, горы черепков и осколков и скособоченная, застеленная ветошью скамейка, на которой и спал, раскинув в стороны руки и ноги, Ратмир.

– Дурное место, паршивое, – продолжил Руслан. – И сны навевает поганые…

– А я думала, тебе понравилось, – пробормотала Фира, с трудом разжав побелевшие пальцы и взяв с дрожащей ладони тонкую золотую иглу. – Такие прелестницы вокруг вертелись.

– Что?.. Ты…

– Тш-ш. – Она склонилась над Ратмиром. – Всё потом.

И легонько кольнула его иглой в подушечку среднего пальца.

Слушать о своей правоте неприятно было. Фира ведь сама не догадалась к дару прибегнуть заранее, сама сдалась под напором усталости, сама на перины завалилась, все сама. А теперь придется еще поведать Руслану об истинности дурманного сна, о девах, проклятых без всякой вины, о том, как должно снять это проклятие…

Устоит ли он перед искусом? С его-то неизживными благородными порывами…

Фира вздохнула.

Она и сама с трудом держалась, и только мысль о Людмиле и о долгом, слишком долгом пути не давала ринуться в эту битву.

«Тем паче не мужчина ты», – напомнил внутренний голос, и с таким поспорить тоже было трудно.

Не мужчина. Зато эти двое…

Ратмир в себя приходил много быстрее и веселее. Смеялся все, дескать, как же сладко здесь спалось и, мол, надо бы непременно в терем заглянуть на пути обратном. Смеялся до тех пор, пока они на коней не сели и Фира не сказала, что двенадцать серебристых дев и впрямь спят где-то внутри. Спят и не чают пробудиться.

То был короткий сказ и, пожалуй, слишком невероятный, но она все же готовилась к неизбежному. И почти не удивилась, когда Ратмир после недолгого молчания губы поджал и спешился.

– Останусь я.

– Зачем? – А вот хмурый вид Руслана стал неожиданностью. – Не хватило ласки?

– А ежели и так? – Ратмир хмыкнул. – Это у тебя в голове одна, в сердце – другая, а я свободен как ветер и, может, сумею помочь.

– Что за чушь ты…

– Подумай вот о чем, – тихо заметила Фира, не давая побагровевшему Руслану закончить. – Если путники умирали во сне, как и мы, поддавшись мороку… то кто кости их и доспехи по округе разбросал? Кто еще обитает здесь кроме сестер проклятых?

– Вот и узнаю, – беззаботно отмахнулся хан и, тронув Фиру за ногу, к крыльцу попятился. – А вы спасите княжну. Верно, заждалась она уже, как бы не передумала с вами в Явь возвращаться.

От тоски защемило сердце. И ведь Фира сама даве предлагала разъехаться, расстаться, но все ж бросать Ратмира здесь совершенно не хотелось.

– Надеюсь, свидимся, – произнесла она, едва сумев растянуть губы в улыбке.

– Даже не сомневайся, принцесса. Я еще спляшу на ваш… на твоей свадьбе. А за поцелуй украденный прости.

И хан степной, с ног до головы покрытый пылью и прахом, отвесил шутовской поклон и через мгновение скрылся в тереме. Так же, как в первый раз. Один.

– Украденный поцелуй? – грозно переспросил Руслан, и Фира вздрогнула, не сразу осознав, что он о другом поцелуе.

Не о том, что она сама украла и до сей поры не могла оттереть с полыхающих губ.

– Глупость, – пробормотала она. – Он и дотронуться не успел.

– А ты бы хотела?

Фира покосилась на нахохленного князя, похлопала вороного по шее и натянула повод:

– Я хочу уехать отсюда как можно дальше и как можно скорее. А ежели тебя так волнуют поцелуи хана, ты еще успеешь его догнать.

То был неловкий час для тайной встречи, особенно в корчменной. Вчерашние выпивохи давно разбрелись, новые – еще не ощутили жажду, и из десятка столов лишь за одним сидели два сапожника, жевали пересушенную утку и громко спорили о «кожедубстве добротном». Да еще бродяга храпел на козьей шкуре у огня, источая запахи всех пройденных дорог и порой дергая торчащей из-под ветоши босой пяткой, – видать, хозяин тут совсем уж сердобольный, коли не к свиньям его отправил, а к очагу пустил.

Но этой троицы все одно бы не хватило, чтоб средь нее затеряться. Чтоб спрятаться за спинами широкими да сокрыть разговор за хмельными выкриками или – о, это было бы чудесно – похабной шумной дракой.

Наина предпочла бы прийти сюда в сумерках, когда уставшие от тяжких забот и сварливых баб мужики заливают разгоряченную кровь пивом и тянут мозолистые лапы к подавальщице, а на темную, укутанную с ног до головы фигуру если и глянут, то с насмешкой и презрением, и уж точно не запомнят лица. Сколько таких безымянных путников повидал Нижгород? Скольких еще повидает?

Но в сумерках Наине полагалось улыбаться и греть мужнюю постель, потому под низкий, дочерна закопченный свод корчмы она ступила еще до полудня.

Сапожники тут же прервали спор, воззрились на нее как на шатуна заблудшего и так и пялились, пока Наина пробиралась к угловому столу – подальше от их ушей и вони бродяги – и усаживалась ко всем спиной. Затылок жгло от этих взглядов, ладони мокли и сердце испуганно трепыхалось, словно и впрямь верило, что какой-нибудь мужик немедля рванет в Яргород да расскажет Финну, где женушка его шляется. Знали ли они вообще Финна? И что изловчились рассмотреть под епанчой[18], такой широкой, что Наина и сама из ее глубин видела все больше пятна и тени?

Напрасный страх, надуманный. Даже явись она сюда с непокрытой головой и спляши прямиком на их столе, на костях утиных, Финн никак не сумел бы про то услыхать. Но, конечно, скидывать куколь[19] и плясать Наина не собиралась.

Она ждала.

Берестянку мальчишка отнес еще с вечера, и даже ежели не прельстили ее слова луарца, то встревожить должны были точно. Кто-то выведал, где он притаился. Выведал, что не рыщет он по свету в поисках княжны. Кто-то его поймал.

Наина хмыкнула, чуть успокоившись, и провела ногтем по засаленной столешнице.

Мерзкое местечко… И человечишка под стать, так что сидеть с ним именно здесь будто бы вдвойне ужасно, а будто бы и в самый раз. Недостоин он палат княжеских, даже избы смердской недостоин, а ведь принц всамделишный, голубая кровь.

Прогнило что-то за морями, коли на принцев их без слез и отвращения не взглянешь.

Весь мир прогнил. Потому ты и туточки, а не дома за шитьем. Потому и с любовью борешься.

Наина фыркнула и встряхнулась, прогоняя мысли непрошеные, глупые.

Не с любовью она боролась. Пусть душа пока этого не понимала, пусть противилось и ныло беспрестанно сердце да тянулось к Финну день ото дня сильнее, голова знала правду. Голова помнила. Голова не прощала.

– Жрать-то нать?

Бородатый седой корчмарь подступил так близко, что пузом Наине в плечо уперся, и она дернулась, отшатнулась, едва со скамьи не сверзившись. Не от внезапного его появления и не от запаха даже – жир и пот давно пропитали все вокруг, так что от любой вещицы поблизости несло так же, как от корчмаря. Просто трогать Наину мог только муж.

От чужого же касания – мимолетного, невинного, нечаянного – нутро скручивалось до дурноты, до багряной пелены перед глазами и грозило наизнанку вывернуться.

– Нет, – прошептала Наина и, сгорбившись и толкнув по столу монету, быстро спрятала руку обратно под плащ. – Господарь скоро придет, принесешь ему… чего-нибудь.

Мужик крякнул, сцапал деньгу и ушел, а вот господарь не торопился.

Колупай лободырный.

Нет, все же стоило, как и задумала изначально, змием крылатым к нему в оконце впорхнуть: погреметь чешуей железной, пошипеть, ядом на пол капнуть. Оконце-то это прямо тут, одним жильем выше. Луарец, он ведь только и горазд за чаркой подвигами хвалиться, а от такого верно б перетрухал да вывалил глазенки из черепа – знатная была бы потеха.

Но вот если б завизжал средь бела дня… Сбежался бы народ – а ну как девку какую насильничают, – шум бы поднялся, и разговора тогда точно не вышло бы. Вот почему Наина от шутки отреклась, а в каком другом обличье подниматься к принцевой ложнице да услужливо в дверь стучать – много чести.

Пусть сам ползет. Пусть верит, что ему великую услугу оказывают. Пусть принесет ей сокровище. Может, хоть на это он сгодится.

Лучи, проникающие в корчму даже сквозь годами не мытые окна, накренились сильнее – солнце перевалило за полдень. А значит, вскоре придется возвращаться в Яргород, к мужу, дабы не заметил он побега. Наина вздохнула, глаза прикрыла, и мерцающие пятна под веками тут же слились в образ Финна.

Прекрасного Финна. Великого Финна. Любимого Финна.

Она ненавидела думать о нем, а не думать не могла. Ненавидела любить его и любила так отчаянно, что холодность быстро стала самым верным наказанием, кое Финн охотно применял за малейший проступок. И в ранние лета, когда Наина еще не понимала, что с ней творится, она могла часами скрестись под запертой дверью, лишь бы вновь на него взглянуть. Лишь бы вновь коснуться.

Пожалуй, только здесь, в Роси, муж пресытился ее раболепием, ее слезами и… что-то сделал.

Наина помнила то дивное чувство, когда ослабла привязь: мир сделался таким большим и ярким, что смотреть больно, простая вода отныне казалась сладкой, как ягодный сок, а тело вдруг наполнилось воздухом, мыслями и желаниями. Желаниями иными супротив прежнего, единственного: всегда и во всем угождать Финну.

Она все еще любила его. Все еще жаждала его взглядов и слов, его рук и губ. И все еще была не в силах отлучиться далеко или надолго – назад тянуло так яростно, что однажды Наина, застигнутая в этот миг без сапог, до мяса стерла ноги, пока домой бежала. Но теперь Финн не следил за нею так пристально. И теперь она могла думать.

Задавать вопросы. Осознавать. И пестовать расцветшую внутри ненависть.

Покамест лишь в уме, но скоро, совсем скоро Наина откроет этой ненависти путь и к душе, и к сердцу.

Финн должен заплатить…

Любимый, любимый Финн, разве ж можно допустить, чтобы с ним стряслось дурное?

И Великий князь заплатит. И весь Яргород, если не вся Рось.

Сколькие из них, из этих жалких, разряженных да раскрашенных околотней, смотрели Наине в глаза? Скольких она беззвучно молила о помощи, о спасении? Скольким Финн пожимал руку, другой в тот же миг отвешивая оплеуху жене?

– Пришибленная она у тебя, – шептали гости. – Тихая что смерть. Взял бы себе девку из местных.

– Так я эту люблю, – смеялся в ответ Финн.

И, пожалуй, любил. Иначе зачем приворожил так накрепко?

Наина смутно помнила, какой была прежде. Кажется, веселой, болтливой, безудержной. И, кажется, не приняла она чувства Финна, тогда еще молодого и неотесанного, поглумилась над ним, позабавилась.

Сама, сама виновата! Как еще ему было тебя добиться? Как еще показать, дурехе, путь истинный?

Увы, чары стерли многое из того прошлого, оставив взамен единственный облик, будто не жила она до него и не станет жить после. А потом Финн ошибся, ослабил колдовские узлы, дал зерну прорасти, и Наина с тех пор не давала ростку зачахнуть.

Главное – не забывать… не забывать, кто он.

Любимый… родной… желанный…

Беспощадный тать и вымесок, которому не уйти от кары.

Раскинуть сеть было сложно. Переплести пути – еще сложнее. Наина почти не покидала дома и всякий раз, замысливая недоброе против мужа, как будто плоть с себя срезала наживую. Спасали лишь обманчиво невинные поступки – рассказать сказку, добыть перо, починить гусли, – каждый из которых вел к неизбежному. К ее победе.

И если тот, кому полагалось свершить последний шаг, теперь не явится…

– Я не терплю угроз, – тихо и вопреки словам испуганно прозвучало рядом, и на скамью напротив уселся Фарлаф Мавлерон, принц Луарский.

Такой же бледный и рыжий, как его сестрица. Такой же мерзопакостный.

– Наставник, мы жену твою тревожим.

– Повнимательнее, Фира, рассыплешь нити.

– Но она так смотрит…

– Я ее прогоню.

Сколько надежды принесла в их дом эта девчонка… и сколько разочарования. По первости Наина и впрямь глаз с нее не сводила – вдруг да заметит, вдруг да поймет, вдруг да поможет, – но чем чаще наведывалась Фира к учителю, тем яснее становилось: она хуже прочих. Глупая, мелкая, слепая тварь.

Но ничего, и от нее будет толк. И от братца ее непутевого. И от каждого, кто в заботах о себе готов остальных топтать без зазрения совести.

– Угроз? – Наина куколь на лоб сдвинула, открывая принцу лицо, и улыбнулась ласково. – Что ты, милый, я лишь вестница, и, сдается мне, ты будешь рад этой встрече.

Не улыбайся ему… не смей… как можно! Пора к любимому… он ждет, тоскует…

Рвота булькала в горле, губы дрожали, и Наина вновь спряталась под епанчу. Нужное Фарлаф уже увидал – вон как осоловел, того и гляди лапы потянет.

– Возможно, я не так ловко читаю по-росски, – он прокашлялся, – но слова «ты пожалеешь» точно разобрал.

– Конечно, пожалеешь, если не выслушаешь меня. Если не узнаешь о предательстве подлом, что уже за спиною твоей клубится, вот-вот нависнет сверху молотом да раздавит.

– Как поэтично. – Фарлаф хмыкнул и руки на груди скрестил. Глазенки блеклые сощурились. – И кто же готовит это подлое предательство?

– Не серчай только на вестницу, но… – Наина опустила голову, зная, что сейчас похожа на бесформенную кучу тряпья, – твоя сестра.

Стол содрогнулся – то луарский принц саданул по нему кулаками. Зашипел тут же, отпрянул и руки отбитые потер.

– Что задумала эта… это… отродье?

– Боюсь, не ведаю я всего, – вздохнула Наина, – но слухи по Яргороду ходят всякие… Дескать, помогает ведьма Дельфира князю Руслану и вот-вот они княжну домой приведут.

– Проклятье!

Фарлаф подскочил, но, верно, привлек взгляды сапожников, да и корчмарь уже спешил к «господарю» с дымящимся ковшом и ломтем хлеба, так что пришлось опять плюхнуться на скамью.

Наина только скривилась. Как же жалок он, как омерзителен…

Не чета любимому…

– Вранье, – наконец продолжил Фарлаф, когда толстяк удалился. – Не осмелилась бы она. Да и южанин… разве ж стал бы нарушать указ великого князя? Разве ж принял бы помощь?

– Сказываю, что слышала, милый, не сердись. К тому ж сомнения твои легко развеять, а заодно и наказать предательницу, коли всё правдой окажется.

Наина ожидала вопросов. Да, принц слыл чванливым глупцом, но ведь должен же был хоть на миг задуматься, кто перед ним, как нашла его да как узнала об их с Фирой уговоре. Но вместо этого Фарлаф гневно впился зубами в хлеб и прочавкал, выплевывая крошки:

– Ну давай. Удиви меня.

Расцарапать бы ему рожу…

И вернуться к любимому!

Наина плечами передернула и вперед подалась, на стол облокотившись. Лицо снова чуть приоткрылось – пусть любуется, пусть слышит не слова, но их суть.

– Знаешь ли ты колдуна княжьего, Финна великого? Так я жена его и тоже кое-что в чарах смыслю. Не сердись токмо, не дергайся, проклятый это дар, и лишь помощью добрым людям могу я душу от скверны очистить. Ты добр и благороден, принц Луарский, потому я здесь.

Фарлаф пыхтел и жевал, Наина говорила, шептала почти, не забывая по сторонам коситься, но сапожники уже ушли, бродяга спал, а корчмарь не высовывался.

– Прими же мои уменья, как бы ни были они тебе противны.

– Колдовство? – поморщился Фарлаф.

– Ворожба невинная. – Наина медленно подняла и опустила ресницы. – Раскину я косточки да перышки и тотчас скажу тебе, в каком краю искать сестрицу. Даже помогу туда домчаться в мгновение ока. Ежели застанешь ее с Русланом и Людмилой, то и накажешь всех разом.

– На битву с Русланом меня сговариваешь? – насупился принц. – А не он ли заслал тебя, ведьма?

– Не будет битвы, что ты. А как оно будет… расскажу, коль согласишься.

– Ну ладно. – Он отряхнул ладони друг о друга и снова руки на груди скрестил. – И в чем твоя корысть? Про очищение души я уже слышал, теперь давай правду.

Наина почти искренне улыбнулась. Надо же, и у дураков случаются просветления.

– Не то чтобы корысть… пустяковая просьба. Я поведаю тебе, как наказать сестру, забрать Людмилу и убить Руслана, а ты отдашь мне меч, что при нем будет.

– Что, больно ценный? – тут же подобрался Фарлаф.

Аль принцам за морем сокровищ не дают?

– Ничуть. Большой, конечно, но, сам увидишь, безделушка, с твоим и вовсе не сравнится. Мне ж дорог он как память.

Наина затихла, и он с ответом не торопился. Все в куколь ее пялился и будто даже… думал? Похвально, но как же некстати.

Света в корчме стало совсем мало, солнце за город укатилось, а скоро и за холм спрячется, и коли не успеть домой к верному часу…

Любимый осерчает.

– Уговор, – наконец произнес Фарлаф и тоже на стол локтями оперся. – Но если обманешь, ведьма…

Наина выдохнула.

– Не обману, милый, не обману. Таким счастливым тебя сделаю, что еще деткам сказывать будешь о доброй чаровнице.

Шапка-невидимка исчезла.

И как бы забавно это ни звучало, Людмиле было не до смеха – сердце переполнял гнев.

Она ведь ею даже не пользовалась!

Ну, может, пару раз надевала, чтобы промчаться по северному крылу и ощутить дарованные чарами силу и ловкость. Но больше не подслушивала наложниц и за Черномором не подглядывала, как бы ни подмывало, как бы ни тянулись руки к столику у окна, на котором все эти дни и хранилась шапка, покачивая на ветру кисточкой золотой.

Черномор хотел видеть Людмилу, и она позволила, а потом как дурочка верила, будто, не отняв украденное, он проявил доверие. Доброту. Любовь?..

Вот только уничтожить всё это оказалось слишком уж просто. Хватило одного короткого «нет».

Пожалуй, кабы не это «таинственное» исчезновение, Людмила бы еще долго собиралась с духом, потерянно бродила по дворцу, сама с собою спорила и однажды, устав от грусти и сомнений, семь раз открыла дверь. Она бы объяснила, мол, мысль ведь что птица певчая – как ни плени ее, все одно упорхнуть может, – и разве ж гоже зло таить за такую вот невольную думу. Она бы рассказала, что всем нутром к Черномору тянется, что понимает его как никто и никогда-никогда нарочно не обидит.

Она бы позволила себя поцеловать, а то и… сама бы поцеловала.

Но шапка исчезла, а кинжал в серебряных ножнах остался, под перину спрятанный, и неустанно напоминал о том, как скор колдун на суждения и расправу. О том, что с ним Людмила останется в той же клетке, в какой всю жизнь провела. О том, что всякий ее выбор должен чужой воле подчиняться.

«Не отпускаю».

– Да кто тебя спрашивает!

Людмила искала. Теперь гораздо рьянее, чем прежде. Искала волшебные ходы и сокрытые лестницы, ощупывала стены и срывала занавески, распахивала двери по пять, десять, пятнадцать раз и смотрела, как меняются горницы.

Но пока нашла только книгу на чуждом языке, явно позабытую одной из наложниц, и несчастного заплутавшего крокодела. Угрюмого, заплаканного. Все это надо было вернуть хозяйкам, и, как ни странно, затея заглянуть в гарем уже не казалась столь ужасной. Ведь Людмила явится туда не тайком, под мороком, а с гордо поднятой головой и… попробует выведать у девиц что-нибудь важное.

Дамнэйт немногое ей поведала, другие лишь витающие в северном крыле чары припомнили, но вдруг самые тихие и молчаливые живут здесь дольше и знают больше? Вдруг не останутся они равнодушны к ее беде?

Перед крокоделом пришлось не одну часть отплясывать, чтобы он поднял-таки мокрые от слез глаза и слегка шевельнулся. Зато, когда Людмила поцокала языком и быстро отступила, зверь припустил за ней так резво, что дальше она летела, сверкая пятками и не оглядываясь. По звону цепей понимая, что он не отстает.

В общем, «с гордо поднятой головой» не вышло. В шелка и сладкий дым гарема Людмила ворвалась с топотом и писком и лишь подле Анешки остановилась, за спиной ее спряталась, в плечи тонкие вцепилась и, присев, оттуда глазела на подоспевшее чудище, что к ногам хозяйским льнуло, ластилось.

– Dobry, – запричитала Анешка, склонившись и едва ли не сунув руку в приоткрытую крокоделью пасть, – łagodny.

И тут же сбежались к ним все наложницы до единой, со всхлипами и бормотанием на колени рядышком опустились и всё наглаживали жесткую зеленую шкуру, жалели страдальца, а он лишь глаза прикрывал и млел от ласки.

Людмила с трудом разжала хватку, отступила и прокашлялась:

– Простите, я…

Тишина воцарилась мертвая, и все взгляды к ней устремились. Взгляды недобрые, прищуренные.

– Простите, – сглотнув, повторила Людмила, – я лишь вернуть его хотела, такой грустный был. И вот… потерял кто-то.

Она вынула из-под мышки книгу и, медленно положив ее на скамью подле Анешки, попятилась еще на пару шагов.

Наложницы смотрели. Молчали. Поджимали губы и дули щеки.

А потом заговорили все разом, закричали почти, повскакивали, пальцами в Людмилу тыча, и такой гвалт поднялся из разномастных речей, что голова закружилась.

Похоже, не видать ей ни сочувствия, ни ответов.

Людмила выставила перед собой ладони, словно и впрямь ожидала, что девы, слабые и трепетные, бросятся на нее с кулаками, и спиною к выходу пошла, то на углы натыкаясь, то в шелковых занавесях путаясь. А наложницы следом потянулись, ни на миг не прерываясь, как только не охрипли их нежные голоса.

В конце концов Людмила и вовсе крутанулась на пятках и бежать бросилась, чувствуя, как закипают в глазах слезы. Опять… опять! Показывать их этой волчьей стае она точно не собиралась – это зверя грозного они утешали, а ее бы, верно, разорвали на куски.

– Погоди! Стой! Да погоди же!

Оклик она уловила не сразу – от воплей уши будто схлопнулись, закрылись от всяких звуков, – а уловив, все ж замерла, лицо рукавом обтерла и с опаской обернулась. По мрачной длинной сени к ней спешили две наложницы. Беловолосая и чернявая, крошечная и высокая, они не бежали – быстро-быстро семенили и друг подле друга смотрелись как день и ночь.

– Ловка ты, княжна, – запыхавшись, проворчала Велеока, наконец остановившись и привалившись плечом к стене. – Еле нагнали.

Смуглая спутница ее, похожая на Черномора, как сестрица младшая, лишь свела брови и скрестила руки под внушительной грудью.

– Опять кричать будете? – вздернула подбородок Людмила и подбоченилась. – Или драться?

Пожалуй, с парой девиц она бы управилась – как ни оберегали княжну, как ни прятали, а в детские лета она ой сколько тумаков мальчишкам раздала. Ну и получила, конечно, тоже. А совсем недавно, когда посадские Борьку задирали, Людмила еще вперед Фиры на защиту ринулась, правда, потом заметила Руслана с побратимом и…

Пришлось юбку оправить и гордо стоять в сторонке, пока все самое веселое и задорное доставалось другим. Полный гордости и уважения взгляд Руслана тогда мало утешил.

Теперь же не было его рядом, а злость – жгучая, живая – была, так почему не…

– Больно надо, – фыркнула Велеока, остужая разгоряченную кровь, и покосилась на подругу. – Меня вообще Зугур заставила.

Та, заслышав свое имя, кивнула, пропела что-то на тягучем гортанном языке и снова в упор уставилась на Людмилу.

– Что? Что она сказала?

– Ну… – Велеока вздохнула, потерла лоб и, бросив на Зугур еще один тоскливый взгляд из-под руки, пробормотала: – Говорит, ты беду принесла.

Чудесно.

– Могу унести.

– Вот и унеси! – Велеока вскинулась, распрямилась, но тут же получила удар смуглым кулачком в плечо. – Ладно, ладно… как бы так… Мы не знаем, что ты сотворила, но Черномор… осерчал.

– Дамнэйт сказывала, что часто он серчает, – ответила Людмила. – На каждую из вас.

– Да, но…

– И чем же гнев на меня так плох? Думала, вы плясать от счастья будете.

– Какое уж тут счастье!

Велеока всплеснула руками, а Зугур вновь запела, быстро-быстро и пылко-пылко, так, что Людмила глаз от нее отвести не могла. От лица подвижного. От резвых губ. От зубов белых.

– Зугур говорит, – тоскливо начала Велеока, когда речь оборвалась, – что ей нельзя домой возвращаться, никак нельзя.

– А кто ее заставляет?

– Ты. То есть Черномор, конечно. Сказано тебе, осерчал. Явился даве что лешак взъерошенный, громил, крушил, орал. Мол, надоели ему наши страдания, и мы сами тоже надоели, и скоро отправит он каждую в край родной.

Сердце дернулось, кубарём закружилось, задрожали губы, готовые в улыбке расплыться, а потом Людмила поняла… что это ничего не значит.

Он отсылает всех, ибо нуждается лишь в ней? Он отсылает всех и ее тоже? Он отсылает всех, а ее бросит здесь одну в наказание? Или следующим же днем наворует по свету новых наложниц?

– А вы… – Людмила знала ответ, но все ж упрямо закончила, – не хотите домой?

– Что ждет нас там, княжна? – скривилась Велеока. – Лишь горе да насмешки. И прежде ни у одной счастия не было, а теперь… Кто возьмет порченую замуж, кто подарит детей?

– Но… вы можете странствовать! Можете делать что угодно! Явь – она ведь огромная, разная, яркая, а тут клеть сытая, да и только.

– Эх, говорила я Зугур, не поймешь ты. Нам спокойно здесь, княжна. Нам тепло.

Зугур снова на имя свое откликнулась, но на сей раз прошипела что-то короткое и резкое.

– А кого-то в «краю родном» и вовсе казнят по возвращении, – покосилась на нее Велеока.

Людмила ахнула:

– За что?!

– За «странствия», – хмыкнула Велеока. – Но мы шли к тебе не за жалостью, а за помощью. Ты же рвалась обратно в Рось?

Людмила нахмурилась и… кивнула слабо.

– Так убегай, и, может, тогда Черномор позволит нам остаться. Все ж не на нас он осерчал.

Она сдвинула брови еще сильнее и перевела взгляд с одной наложницы на другую:

– Я ведь и так пыталась, а вы глумились…

– А теперь совет дадим. – Велеока получила еще один тычок от Зугур и закатила глаза. – Да рассказываю я, рассказываю… Зугур попала к Черномору не с пустыми руками. Был при ней один коврик занятный, отцом подаренный, летучий.

– И далеко я на нем улечу?

– Дослушай сперва! Летает он меж мирами, и Черномор, помнится, сильно тогда обрадовался да сболтнул при нас, дескать, сможет теперь не только дымом в щели заглядывать, но и по Яви ходить в людском облике. Забрал он ковер-самолет и порой… нет-нет да промчится на нем за окнами и скроется в облаках.

Душа не ныла уже – выла. И домой рвалась, и к Черномору, и забиться в темный угол пыталась, чтобы не думать, не решать, не уходить… А с уст меж тем сами собой слова срывались:

– Как же раздобыть мне этот ковер?

– Разве ж не водил тебя Черномор в свою ложницу? Вот там он и расстелен. Червленый, с золотыми волнами и кольцами да с кисточками по краям.

– Он же огромный! – воскликнула Людмила.

– Мы все еще о ковре? – Велеока прыснула, но тут же собралась. – Прости. То просто чары. Поднимешь уголок – и станет он таким, как надо.

А потом развернулась и, не прощаясь, потянула Зугур прочь.

– Стойте, но…

– Улетай, княжна. К отцу, к братьям, к мужу, коли не соврала. Так всем лучше будет.

Всегда ли во дворце было так зябко? Всегда ли так темно?

Людмила передернула плечами, руками себя обхватила и прошла мимо очередной двери. От одной мысли открыть ее – раз, второй, третий и еще четырежды – сердце начинало стучать столь истово, что сень перед глазами расплывалась.

«Но ведь никто не заставляет тебя улетать немедля… только загляни, убедись… Может, и нет там никакого ковра».

Но Людмила знала, что он есть. Помнила. И даже не сомневалась, что, коли приподнять уголок, ковер тут же уменьшится и воспарит.

Кто б стал шутить о таком, когда от выбора ее зависят судьбы? Жизни?

Опять этот лядов выбор, но теперь точно только ее, ее собственный. Никто не придет на выручку, не даст совета, за спиной не спрячет. Людмила осталась одна. И она ведь уже решила всё, давно решила! В гарем бежала вопросы задавать, а обратно брела с ответом и дырой в груди.

«Ты хотела услышать, что выхода нет. Не ждала, что они сами помогать бросятся».

Как есть не ждала.

Дюжины дверей уж промелькнули мимо, дюжины блестящих ручек сверкнули в полумраке, а Людмила всё брела неведомо куда. Даже не к покоям своим – в какой стороне они вообще находятся? – и не к любому другому знакомому и полюбившемуся месту во дворце. Ей хотелось просто идти, но знание пыльным плащом тянулось следом, и убежать от него не получалось.

Выбор был очевиден. А значит, выбора опять не было.

Мысли носились в голове как суматошные, изгибаясь, переплетаясь, в узлы скручиваясь, и, устав от эдакой неразберихи, Людмила вскрикнула, топнула ногой и, не оставив себе ни мгновения на раздумья, распахнула первую попавшуюся дверь.

Тонкая створка от напора скрипнула и покосилась, и Людмила, захлопнув ее, снова за ручку дернула. И снова. И снова.

Каморка сменилась утренней светлицей. Светлица – горницей ночной. На третий раз вспыхнуло в очаге пламя. На четвертый – спрыгнул с подоконника кот. Пятый и шестой Людмила не запомнила – так последнего страшилась. И наконец предстали пред ней покои Черномора.

И ковер огромный, от порога до скамьи, червленый, узорчатый, но если прежде Людмила в узор не вглядывалась, то теперь видела, что то в самом деле золотые волны и кольца. И клятые кисточки на углах, куда без них.

Черномора в ложнице не было, и от разочарования и облегчения задрожали пальцы. Людмила встряхнула ладонями, о сарафан их обтерла и, прежде чем шагнуть вперед, зачем-то вынула из-за пояса краденый кинжал.

«Неужто осмелишься?»

Она шикнула сама на себя, отчего умывавшийся посреди комнаты кот вскинул недовольную морду, и переступила порог.

Покои ничуть не изменились с того самого дня, когда Людмила попала сюда впервые. И пахло здесь точно так же: дымом и фруктами, деревом и табаком. Казалось даже, что стоит прислушаться, и зажурчат в воздухе их с Черномором вечерние беседы: о мечтах и горестях, о прошлом и грядущем, о вечном и мимолетном.

Людмила вздохнула и медленно прошла к узкой стороне ковра. Кот проследил за ней мрачным взглядом и не шелохнулся.

– Кыш. – Людмила взмахнула рукой, кот зевнул и, завалившись на бок, растянулся в длинную мохнатую корчагу. – Ну как знаешь.

В следующий миг она присела и двумя пальцами поддела край ковра, толком не понимая, чего ждать. Потому вскрикнула и отшатнулась, когда пол в ответ накренился и затрясся, а ковер взмыл вверх на добрый аршин и на глазах начал ужиматься.

Воспаривший кот с грозным мявком сиганул на скамью.

– Не думал, что отважишься, – раздался знакомый голос, пока Людмила силилась прийти в себя, и она подскочила.

Завертелась на месте, сначала быстро, потом еле-еле, выставив перед собой руку с клинком и вглядываясь в углы, как будто и впрямь надеялась различить в сумраке невидимку. Как будто и впрямь дерзнула бы на него напасть.

Ковер меж тем усох до размеров скатерти, да так и застыл посреди ложницы, покачиваясь, точно лодочка на волнах.

– Покажись! – велела Людмила и крутанулась к двери, откуда донесся тихий смешок.

– Такая грозная. Прям поленица[20]. – Но тут же голос зазвучал уже у окна: – И что же дальше станешь делать? Убьешь меня?

– Может… – Горло перехватило, и Людмила прокашлялась, прежде чем закончить: – Может, и убью.

– Надо же. – Теперь казалось, что Черномор на тысячу частей распался и говорил сразу во всех углах. – А я ведь надеялся. Верил.

– Во что?

– В тебя. В нас.

– Мы – это глупость. Я пленница, ты господин. И не будет иначе, ежели мы оба из этой клети не выберемся.

Людмила все поворачивалась и поворачивалась по кругу, что мельница, и руку не опускала, хотя та уже тряслась от усталости.

– Так ты с собой меня зовешь? – вновь развеселился Черномор, но проскользнуло в его голосе и еще что-то. Темное. Злое. – В палаты княжьи приведешь, папеньке да братьям представишь? И муженьку заодно.

– Зачем ты так…

– Я?! Я зачем? Знаешь, я всё гадал, когда девицы тебе про ковер расскажут, а они молчали. Пришлось подтолкнуть, припугнуть. Но вот наивный я дурак, верил же, что меня выберешь, что пойдешь на жертвы.

– Я бы не пожертвовала жизнью чужой! – закричала Людмила. – Зугур убьют, если прогонишь!

– А кто сказал, что не позабочусь я о них? Что прямо в пекло брошу, а не подыщу каждой местечко потеплее?

Она вдохнула резко, до слез, и руку с кинжалом начала опускать, но тут же снова вскинула.

– Ты играешь мной. За поводья дергаешь!

– Я учу тебя выбирать. Чтоб сама решала, чего желаешь. Чтоб не шла замуж за первого встречного.

– Я сама его выбрала. – Прозвучало жалко, глухо. – Сама.

– Ой ли? Сама взяла и ткнула пальцем в того, кто не увезет тебя далеко от дома, в край чужой и незнакомый. Экий подвиг.

Теперь Черномор будто под потолком завис, и слова его, падая сверху, по макушке стучали молоточками.

– Но я… хочу странствовать. Хочу весь свет посмотреть.

– Хочешь, но боишься.

– Ты не знаешь меня.

– А ты себя знаешь? Сама-то верила, что придешь сюда, что ковер поднимешь? Сколько дверей тебе по пути попалось? Две дюжины? Три? Возле скольких ты замирала, едва дыша?

– Ты… ты… – Рыданья, сдавливавшие грудь, сменились пыхтением возмущенным. – Ты шел за мной?

Черномор рассмеялся:

– Ты так забавно топала ногами. – Но тут же посерьезнел вновь: – Решайся же. Сбежишь – и я тебя настигну.

– И в чем тут выбор?

– Выбор последствий.

Людмила вскрикнула, затрясла головой:

– Ты нарочно путаешь меня, мешаешь думать! Нарочно заставляешь то ненавидеть, то… – Она осеклась.

– То… что? – шепнул Черномор, почти касаясь ее уха, стоя за спиной, и потому Людмила шагнула вперед.

Прочь.

– Сдается мне, ты так жаждешь огня, что сам его разводишь… – И беззвучно охнула, когда кинжал, который она так и не опустила, вошел в живую плоть.

– В самое сердце.

Воздух вокруг рукояти задрожал, и из мутной мерцающей дымки медленно проступила сначала нагая, пронзенная клинком грудь, по которой медленно стекали ручейки крови, а затем и весь Черномор. В одной руке он держал сдернутую с головы шапку-невидимку, второй удивленно трогал багровый камень в навершии кинжала. Закинутая на плечо борода свисала до пола бесполезной тряпкой.

Почему она не помешала? Почему ничего не сделала?

– Сердце… выше, – выдохнула Людмила, отступая. – А ты… бессмертен.

– Но ранить меня можно. Тем паче словом. – Черномор поднял взгляд и покачнулся. – Ты…

А потом рухнул на скамью.

– Я не убила тебя. – Обомлев, Людмила наблюдала, как сходят краски с его лица, как стекленеют глаза и белеют губы. – Не убила же?

– Прости, любимая, но нет.

Любимая.

Людмила всхлипнула и отскочила еще дальше.

– Я выбираю свободу, – пролепетала и, подтянув к себе ковер, плюхнулась на него животом.

– Изящно, – хмыкнул совсем бесцветный Черномор и наконец одним рывком выдернул кинжал из раны. – Ты выбрала погоню.

Но встать сразу не смог, а Людмила меж тем, вцепившись в передние кисточки, потянула их в сторону окна. Створки его сами собой распахнулись, едва ковер приблизился, по глазам хлестнул ветер, и душа в пятки ухнула.

А дальше были только ужас и восторг, облака и горы, луна и неутомимая мысль: «Я не убила его. Не убила. Боги, спасибо, что я его не убила».

Когда Фире не было и шести, в замке появилась безглазая старуха. Кто такова и откуда принесли ее ветры, уже позабылось, зато помнилось, как тянулись к ее каморке слуги и господа, а выходя, крестились и плакали.

Фира слепую побаивалась и ночами с криком просыпалась от одного и того же кошмара: белый скрюченный палец манил ее во тьму, где ждала старуха в алом саване; она улыбалась беззубым ртом, а после сдергивала с лица повязку, и из бездонно-черных глазниц на Фиру бросались змеи. Полчища змей.

– Ты проклята, тринадцатое дитя, – шипел неведомый голос в тех снах, и кто-то скулил так тонко и жалобно, что сердце рвалось на куски.

Летели дни, челядь шепталась, что чужеземка ведает все обо всех, ибо на землю Творцом послана: славить имя его, нести слово его, множить паству его.

Месяц спустя отец велел ее повесить и сжечь.

– Я властитель сих земель и не слышу Творца, – сказал он старшему принцу Изайе. – И она не слышит.

– Но она столько знает…

– Ведьма. – Отец сплюнул. – Запомни, сын: голоса в голове всегда от лукавого, даже если порой говорят тебе правду.

Изайя важно кивнул, а Фира, прятавшаяся за тронным балдахином, подумала, что она, похоже, не ведьма, поскольку не слышит голосов. Во сне не считается! Значит, напрасно тычут в нее пальцами, напрасно розгами секут, поносят напрасно.

На казнь ее не взяли – Фарлаф ходил и сказал, что кинул в повешенную огрызком яблока и попал прямо в пустой глаз, – а кошмары со временем развеялись, сменившись другими. И долгие годы Фира о том не вспоминала, пока всё ж не проникли в ее голову чужие голоса. Сначала один, который скрепя сердце можно было счесть за собственный, но со вторым так уже не получалось.

Он появился на рассвете, когда они с Русланом миновали темный хвойный лес, обступавший терем спящих дев, и выбрались к извилистой бурной реке, за которой расстилалась долина. Пленительная, цветущая, окаймленная белыми заснеженными горами, точно клыками древнего чудовища, и манящая запахом трав.

Фире настолько хотелось поскорее туда перебраться, что лишь воспоминания о прошлом броде не давали с разбега в воду сигануть.

Сивушка… Стрела в ее шее… Перуновы молнии и гром… Рогдай, ныне и сам успокоившийся на дне…

– Наугад бредем, – проворчал Руслан. – Как искать дорогу верную без путевика?

Смурной, нахохлившийся, вроде на коне боевом сидит, а со стороны – будто малец на деревянной лошадке.

Губы дрогнули, и Фира отвернулась, скрывая улыбку.

То были первые слова его после терема. Первый взгляд открытый, пусть и исподлобья. Первый шаг… к примирению?

Не то чтобы они бранились, но Руслана явно что-то тревожило и гневило. Скорее всего, Фира. Он все дергался, поджимал губы, зыркал на нее коротко, украдкой, и явно размышлял о чем-то не шибко приятном. То ли о сне, где в плену дев увидал, то ли о чем похуже. А потом и вовсе начал пальцы свои рассматривать – в поисках прокола? – и коситься на Фиру с новой силой.

Запомнил все же? Почувствовал? Разозлился?

Сама же она чуть успокоилась.

Много всякого случилось в этом пути, многое еще случится, но на то Навь и изнанка, чтоб душу бередить. И не потащит Фира обратно в Явь все эти волнения и стыд, не потащит. Прямо здесь всё перемелет и выплюнет, чтоб не тяготила эта ноша плащом пыльным на плечах.

Так что она даже хотела вопроса о поцелуе и над ответом думала, но наверняка решила только одно: не говорить о чувствах своих невместных. Ненужных. Предательских. С ними ей надо было разобраться самой. Ведь не Руслана то беда, что сердце при нем заикаться вдруг стало и тоскливо мечтать о глупостях.

– Я слушаю мир, природа-матушка непременно поможет, – промолвила Фира, потом поняла, что шум реки, вдоль которой они ехали, поглотил все до буковки, обернулась, повторять начала: – Я слу…

И осеклась, действительно услышав.

Да только вряд ли природу. И точно не первый свой внутренний голос, неугомонный, ехидный и злой. Она услышала шепот. Причитания слезные. Ругань отборную. Но все это звучало так тихо и далеко, что не разберешь ни слова, будто притаился говоривший в самой глубине ее черепа, под толщей памяти, тревог и суетных мыслей.

– Что? – насторожился Руслан, и Фира вскинула руку, к молчанию призывая.

Головой завертела – вдруг да не внутри кто бранью сыпет, а снаружи, – но лес по левую руку оставался темным и неподвижным, а звуки долины по правую всё так же заглушала река, о пороги бьющаяся.

– Кто-то… – пробормотала Фира и снова притихла, ибо с каждым шагом вороного шепот становился отчетливее, слова наливались силой и цветом, словно всплывали на свет с мутного дна, и наконец почудилось в голосе что-то знакомое.

До боли родное.

– Я… я слышу ее, – выдохнула Фира, сама себе не веря.

Разве возможно такое? Разве в силах одно только желание оказаться рядом с подругой простереть между ними ниточку, донести отдаленный зов?

– Кого? – Руслан сел прямее, поводья стиснул так, что на костяшках кожа побелела и натянулась.

– Людмилу. – Фира уставилась на него и придержала вороного. Не упустить… не потерять бы эту связь. – И она… очень зла. Сквернословит.

Ругалась княжна всегда отменно, но на сей раз выдавала такое, что у Фиры щеки вспыхнули как береста в костре.

– А это точно она? – Руслан изогнул бровь. – Людмила никогда…

– Да-да, конечно. – Она затолкнула неуместную досаду поглубже и склонила голову. – Что такое «беспелюха»?

Он моргнул:

– Эм… разиня? Но… почему ты ее слышишь? Как?

Фира хотела было пожать плечами, но тут поверх брани Людмилиной зазвучал иной голос, ее собственный, и слова, сказанные не так давно, но будто бы целую жизнь назад: «Подумай, вспомни – и я услышу даже в другом мире».

Ритуал предсвадебный! Ягодный сок, под кожу впитавшийся. Чужие, дивьи чары.

Другого мира не понадобилось. Они обе очутились в одном.

– Это… – Фира не знала, как объяснить, да и не успела.

Когда Людмила сначала затихла совсем, а потом вдруг вскрикнула, исчезло всё, кроме незримой верви, которая тянула Фиру вперед, к ней на выручку.

Вороной пустился вскачь, позади застучал копытами Буран; Фира пригнулась и прикрыла глаза, доверяя рукам своим и коню. Доверяя проклятому дару.

«Быстрее… Вперед… Правее…»

Кожу обожгло ледяными брызгами – вороной влетел в воду и чуть замедлился, и Фира прижала ладони к его разгоряченной шерсти.

«Здесь можно… здесь безопасно…»

Сердце кувыркалось, билось о ребра, но не от скачки даже – от ужаса. Только бы поспеть, только бы не оборвался путь в пяди от завершения.

Когда же она наконец распахнула глаза, река осталась за спиной, под копытами коней дрожала твердая, укрытая зеленым ковром земля, а впереди, у пригорка мшистого, расхаживала взад-вперед расхристанная княжна, всплескивая порой руками и будто даже не замечая несущихся к ней всадников, не слыша их.

– Людмила! – воскликнул Руслан, и Фира, задыхаясь от чувств, выпрямилась и натянула поводья.

Вороной и Буран перешли на шаг, и вскоре Руслан выскочил из седла едва ли не на ходу и к Людмиле бросился.

Та, видно, не сразу поняла, кто зовет ее, кто бежит навстречу. Отшатнулась сначала, замахала руками, чуть не рухнув навзничь, а потом с рыданьями бросилась в его объятия.

– Руслан!

Вороной сделал еще пару шагов и замер.

Фира спешилась, ухватила за повод второго коня, да так и стояла меж ними, пока цеплялась княжна за плечи Руслана, пока кружил он ее, над землей приподняв, пока утешал, по волосам растрепанным поглаживая.

Она вся была чумазая и помятая, в сарафане цветастом, оборванном, с исцарапанным лбом, но такая красивая, что пером не опишешь.

В глазах закипали слезы. Слезы радости, конечно же, счастья безмерного и облегчения. А что во рту горько сделалось да защемило сердце – так то пройдет. Развеется временем, порастет травой и забудется.

Фира улыбнулась, а Людмила, оторвавшись-таки от мужа и обтерев лицо, вдруг заметила ее, остолбенела, но затем на бег сорвалась и так яро на нее накинулась, что едва с ног не сшибла.

– Фира, Фира, Фирочка… – приговаривала княжна, щеки ее целуя и в глаза заглядывая. – Я так громко тебя звала, так надеялась, что услышишь, так серчала…

– Я слышала, – хмыкнула Фира. – Похабница.

Людмила чуть отстранилась, сжимая ее ладони, и рассмеялась:

– Только нянюшке не рассказывай! – Затем к Руслану обернулась и не то чтобы помрачнела сразу, но посерьезнела, брови свела, закусила губу, задумавшись. – Спешить надобно. Надеюсь, знаете вы, как в Явь вернуться, а то эта лядова борошень мне противится!

– Ля… – Он нахмурился, за взглядом ее проследив: – Что это?

– Ковер-самолет. – Утягивая за собой Фиру, Людмила подбежала к кустам калиновым, окрест пригорка разросшимся, и легонько поддела мыском сапога расписной красно-золотой коврик. – Чуть не расшиб меня, поганец. Над всей Навью протащил да туточки сбросил и лежит теперь, ветошью прикидывается.

Солнечные кисточки на углах в ответ вздыбились, задрожали и снова затихли.

– Видали? – Людмила подбоченилась и, согнувшись, прикрикнула: – Я тебя в бане мужицкой гвоздями прибью! А лучше Дотье на растерзание отдам. Распустит на ниточки, рубахи мне разошьет. Послушные, хорошие рубахи…

Под конец голос ее надломился и совсем поник. Казалось, Людмила вот-вот разрыдается.

Фира к себе ее притянула, обняла, голову светлую к плечу прижимая:

– Не нужен нам никакой самолет. Кони есть, добрые, резвые. А просвет меж мирами… мы найдем.

Людмила всхлипнула, коврик приподнялся на вершок и опять упал, а Руслан растерянно почесал бровь.

– А как он мо?.. – начал, но договорить не успел.

Налетел вдруг ветер, могучий, яростный. Примял траву, пригнул ветви к земле, посрывал с них листочки нежные да спелые ягоды. Посерела долина пестрая, потемнела – то небо тучами заволокло.

Пригнувшись и прикрыв ладонью глаза от пыли и хлещущих по лицу волос, Фира вдаль вгляделась. Туда, где двигалось что-то, стремительно приближаясь.

– Не успели, – вздохнула присевшая рядом Людмила.

– Что это?

– Не что… кто…

Руслан гостя тоже приметил, как и испуг Людмилин. Потянулся было к мечу на поясе, но затем прищурился и другой достал, из-за спины.

Волотов дар.

В тот же миг Фира поняла, кто мчится к ним, без коня и ковра волшебного сам собою летит по воздуху, и различила бороду иссиня-черную, длинную-длинную, что за спиной его развевалась точно стяг боевой.

Людмила вскрикнула, но не на колдуна при том смотрела, а на меч в руках Руслана.

– Не убивай его, – прошептала так тихо, что даже Фира с трудом расслышала, а тот, кому предназначались слова, и подавно ухом не повел.

Навстречу Черномору шагнул, словно не терпелось ему с ним схлестнуться.

– Это ведь он тебя похитил? – силясь перекричать воющий ветер, спросила Фира.

– Да, но… – Людмила распрямилась и повторила громко, отчаянно, Руслану в спину: – Не убивай его!

– Не тревожься, любимая, не убью, – ответил вместо него Черномор, в один сиг очутившись перед противником и двумя ногами земли коснувшись. – Только заберу свое.

Пожалуй, не таким Фира представляла колдуна постылого и уж точно не ожидала увидать его посередь долины полуголого, босого, в одних только шароварах.

«На брата совсем непохож», – мелькнула глупая мысль.

А следом и голос лукавый очнулся: «Так ты на лицо смотри, не на тело».

Фира тряхнула головой, схватила Людмилу за руку и потянула к беспокойно ржущим коням:

– Скачи прочь, мы справимся с…

– Нет! – Людмила вывернулась и к мужчинам бросилась, но те уже схлестнулись.

Скрестились над головами мечи: один хоть волшебный, но простой с виду и второй, не уступающий ему размером, но мерцающий золотом и серебром, словно из луны и солнца сотканный.

Сотканный из чар.

Теперь уже Фира вскрикнула, ибо где ж Руслану против колдуна выстоять, против чародейства черного. Вот и покачнулся он, отпрыгнул и напал снова. И гневался, видно было, сверкал глазами, рычал что-то, но слова уносил ветер. А Черномор лишь отбивался играючи и улыбался притом без всякой злости, забавлялся.

Людмила кружила подле них, все норовила под руки подлезть, посередь вклиниться, но то спотыкалась вдруг, то над землей взмывала и переносилась на добрую сажень прочь, а то и борода Черноморова, живая, резвая, ее отталкивала.

– Не суйся! – велел колдун, утратив всякую веселость.

Верно, не так легко оказалось и Руслану не уступать, и княжну отгонять от мечей острых.

Фира не спускала со всех троих глаз, присев и в траву пальцами вцепившись. Мысли от страха крошились, путались, и никак не получалось направить чары на одного только Черномора, только ему навредить. Ежели расколоть землю, как знать, не помешает ли то Руслану и не толкнет ли Людмилу прямо на клинок…

– Где ты взял этот меч? – спросил Черномор, отразив очередной удар.

– Под головой! – Руслан шагнул в сторону и напал снова. – Волота!

– Эх, братец. Никому нельзя верить.

Колдовской меч засиял ярче и будто больше стал, и шире, и длиннее.

– Он велел бороду рубить. Сил тебя лишить. – Руслан перехватил рукоять поудобнее и впервые помедлил, прежде чем вперед кинуться. – Но, по мне, лучше шею.

Вскрикнула Людмила, потянулась к чарам Фира, а Черномор рассмеялся:

– Экий храбрец!

И с такой мощью на Руслана обрушился, что отбросило того прочь на десяток аршинов, а выпавший из руки его меч у ног Людмилы приземлился.

Вспыхнул в последний раз и развеялся без остатка серебристо-золотой клинок колдуна, сам же он шагнул к Руслану и ладонь засиявшую пред собой выставил:

– Я могу закопать тебя одним взмахом.

– А я – тебя, – прошептала Фира, и чары хлынули из ее пальцев, лазоревой молнией рассекли землю, и та вздыбилась под ногой Черномора.

Он мог бы устоять, не покачнувшись даже, но не то удивление, не то самодурство повело его дальше, и вот тогда угодила стопа в трещину, и рухнул колдун как подкошенный.

Фира уже была рядом. В бороду, по тверди хлеставшую, вцепилась обеими руками, потянула на себя что было сил да рявкнула:

– Руби!

И в тот же миг отшатнулась, зажмурившись и глаза предплечьем прикрывая от ослепительного жгучего света. Казалось, он затопил не то что долину – весь мир, но спустя три удара сердца тепло его померкло, отступило, и Фира разлепила влажные от набежавших слез веки.

Первым она увидела Руслана, который медленно поднимался на ноги. Затем – колдуна, лежавшего чуть поодаль, и отсеченную его бороду, что мертвой черной лентой тянулась от поникшей его головы к самой Фире. И, наконец, Людмилу…

Она стояла подле Черномора, дрожащими руками с трудом удерживая меч, пусть острие его и упиралось в землю. Через мгновение пальцы ее разжались, и тяжелая рукоять рухнула на траву.

Тучи рассеялись, ветер утих. Над долиной снова сияло солнце, шумела в паре верст река, мирно покачивались на ветвях калины алые ягоды.

– Я мог его… закопать, – раздался тихий голос Черномора, и Людмила, всхлипнув, опустилась перед ним на колени:

– Знаю. Спасибо… – и груди его коснулась так трепетно, что Фира, не выдержав, отвела взгляд.

Руслан тоже на них смотрел. На диво спокойно, внимательно. Затем сунул в ножны на поясе меч, который успел достать, развернулся и пошел к Бурану.

Фира поднялась, шагнула следом, но замешкалась и отступила, тут же ощутив, как что-то дернулось под сапогом. То Людмила тянула к себе Черноморову бороду, в комок собирала, прижимала к сердцу.

– Ты ведь не умрешь? – спросила она тихо.

– Нет.

– А почему лежишь?

Колдун хмыкнул и, чуть приподнявшись на локтях, спиной на камень оперся, так что теперь Фира видела, насколько он бледен да как запали в череп темные глаза.

– Скоро встану.

– Правда?

– Правда. – Он протянул руку и нежно отвел взъерошенные пряди с лица Людмилы. – Я приду за тобой.

– Думаешь, я стану покорно ждать на месте? – Она шмыгнула и нос ладонью подтерла.

– Найду тебя где угодно.

– Вот это уже интереснее…

– Ты выбрала погоню, маленькая княжна.

И с такой страстью они воззрились друг на друга, что у Фиры всё нутро перекрутилось и съежилось. Она неловко прокашлялась, по сторонам глянула и все ж пошла к Руслану, который с седлом возился, ремни подтягивал и слишком уж старательно не смотрел в сторону Людмилы и Черномора.

«Ему больно», – подумала Фира.

«Скорее, неловко», – откликнулся неугомонный голос, и она лишь плечами передернула.

Молча подошла к вороному, молча поправила седло, молча проверила, крепко ли привязаны гусли. И только отрыла рот, чтобы сказать что-нибудь, что угодно, когда заметила краем глаза спешащую к ним Людмилу.

Собранную, натянутую как тетива. Губы поджаты, брови сдвинуты, под одной мышкой борода скомканная, под другой – свернутый ковер.

– Мы идем в Явь, – объявила княжна, остановившись перед ними так резко, что пыль из-под сапожек взметнулась.

– Как? – склонив голову набок, уточнил Руслан.

Такой невозмутимый…

Людмила приподняла руку с ковром:

– Черномор… сказал, что делать. – Она посмотрела на Фиру: – Силы твои ведьмовские нужны. Чуть-чуть совсем. А дальше ковер сам все сделает, проведет сквозь пелену, только держаться за него надо. И за коней, коли не хотите их здесь оставить.

Руслан рассмеялся:

– И ты ему веришь?

– Никому нельзя верить, – повторила Людмила недавние слова колдуна и, одним взмахом развернув ковер, едко улыбнулась. – Но что нам мешает попытаться?

Наверное, Руслану полагалось страдать и злиться, а он с трудом сдерживал смех. Пофыркивал только с Бураном на пару и недоумевал, отчего ж так долго не понимал и не принимал очевидного.

Не в колдуне было дело. Не в том, как тот смотрел на Людмилу, не в том, как она под мечи бросалась, чтобы защитить его – не Руслана же! – да потом бороду поганую на груди баюкала. И не в том, что не дрогнуло сердце ни от встречи долгожданной, ни от предательства неприкрытого.

Пожалуй, потому, что он тоже предал.

Предал мыслями, чувствами, стремлениями.

А еще раньше придумал себе несуществующую Людмилу, блеклую и безликую, и носился с этим образом как с оберегом, вот только защищающим не от зла, а от жизни.

Правы были девы спящие, что в тереме Руслана обхаживали: глупый, глупый князь.

– Мы исцелим тебя от любви, – говорили они, касаясь плеч его, зарываясь тонкими пальцами в волосы. – Мы поможем тебе проснуться.

И, верно, помогли, ибо, когда открыл он глаза, когда посмотрел на отчего-то перепуганную Фиру, что к стене жалась и ладонью прикрывала рот, все прояснилось.

Не Людмила была в его мыслях, пока он раз за разом поднимался со скамьи и уйти силился. Не ее лицо стояло перед глазами и помогало брести сквозь тот обманчивый, тягучий, дурманный сон. Не ее голос звучал в голове как самая прекрасная из песен. И не ее поцелуй доселе на губах горел, заставляя невольно к ним рукой тянуться и вспоминать… надеяться, что не пригрезилось ему, что все взаправду было.

Теперь Руслан прозрел. И мог сравнить ледяную ярость, что овладела им от прощальных слов степного хана, и спокойствие при виде пылких переглядываний Людмилы и ее колдуна. Нет, обида была, противная, колкая, и даже гнев вскинул голову да толкнул в битву, но схлынуло всё это так быстро и безболезненно, что до сих пор странно.

За ковровую кисточку Руслан брался с улыбкой. Другой рукой за Бурана ухватился и пожалел, что третьей нет, вот бы еще и Фирину ладонь стиснуть. Не то чтобы она казалась готовой, но…

Ведьмовство подействовало. Ковер, ладьей меж ними повисший, встрепенулся, распрямился и медленно поплыл вперед, вспарывая воздух что клинок. Свет задрожал, переменился, словно солнце за миг с востока на запад перекатилось, и вместо травы нога Руслана опустилась на крепкую, утоптанную тропу.

И за сим всё. Никаких тебе чародейских всполохов, никакой внезапно обрушившейся тьмы, только запахло иначе. Не лучше, не хуже… привычнее. Людьми, лошадьми, сдобой, кожей дубленой и железом – неподалеку явно было селение.

Шагавшая первой Людмила обернулась, на Руслана с Фирой глянула, потом за спины им… и разочарованно скривилась. Он подумал бы, будто не вышло ничего, но прекрасно знал, что ее расстроило обратное.

Вышло. И не нашла она вдали поверженного Черномора – только лес, на опушке которого они очутились.

Снова захотелось смеяться, но сил не осталось даже на такую малость. Внезапно заныли ребра и подвернутая в бою нога, а прорезанная на боку рубаха давно пропиталась кровью. Благо хоть под плащом не видно.

Переход без остатка слопал целый день и не подавился. Колдун там отдыхал под рассветным солнышком, а Явь уже готовилась к закату и дождю, небо хмурилось, деревья тревожно шелестели, друг к другу гнулись, перешептывались.

– Мы точно вернулись? – спросил Руслан, пока Людмила заворачивала треклятую бороду в ковер и привязывала этот тюк к седлу Бурана.

– Да. – Фира обхватила себя за плечи. – Я тут бывала. Видишь дуб? Через пару верст от него будет село. Кабанчики, кажется. А дальше до Яргорода еще верст тридцать. Быстро доберемся.

– Ты замерзла…

– А река тут есть? – перебила Людмила, протискиваясь между ними. – Или озерцо какое. Мне умыться нужно.

– Да… – Фира повертела головой. – Ручей был. Идем…

Руслан только вздохнул, наблюдая, как две тонкие фигурки исчезают меж деревьями. Глупо и неприятно было отпускать их одних, но ежели следом увяжется, пожалуй, точно по лбу получит.

Потому он привязал коней, присел меж встопорщенных корней, что распороли землю и на свет выбрались, и стал слушать. Ручей, видно, совсем неподалеку бежал, потому что девичьи голоса звучали пусть неразборчиво, но не так уж тихо, и на душе делалось спокойно от их перезвона.

Руслан сунул в рот травинку, откинулся на шершавый ствол и руки за голову забросил, только теперь осознав, что все закончилось.

Но всё ли?

Многое еще предстояло сделать, многое сказать, и более всего пугал разговор не с Людмилой и даже не с великим князем. Проклятье, да проще было сызнова весь путь пройти – от пещеры и мавок, мимо избы куроногой и Горыныча с разбойниками до всесильного колдуна, – чем объяснить словами все, что в душе творилось.

Да и нужно ли это кому-то кроме него?

Руслан еще толком не прочувствовал Явь, не надышался ее сладостью и горечью, а уже почти скучал по Нави. Скучал… по Фире. И вспоминал эти последние версты от терема до Людмилы, мысли свои никчемные и трусость, коя не пристала князю.

Кабы ведать заранее, что конец близок, может, и открыл бы рот, а так…

Он смотрел на Фиру тайком. Устало, обреченно.

Ненавистная рыжая девчонка оказалась опаснее самых умелых воинов, с какими Руслану доводилось биться, и страшнее всей нечисти и нежити, что попадалась им на пути.

Она улыбалась, и хотелось кричать, потому что нельзя прикоснуться. Она поднимала взгляд, и хотелось бежать прочь, потому что за собой ведь не позовет.

И схватить в охапку хотелось, унести, спрятать.

– Ведьма, – пробормотал Руслан, но если прежде от слова этого все внутри содрогалось от бешенства, то ныне самому неловко сделалось от прозвучавшей в нем теплоты.

– Я здесь.

Он вскинулся, обернулся.

Фира с Людмилой появились на опушке, держась за руки, и только при виде него расцепились. Первая на месте осталась, а вторая протопала прочь на сажень-другую, на землю плюхнулась, скрестив ноги, и принялась пальцами влажные волосы не то расчесывать, не то драть. Морщилась, шипела, шмыгала и всё подтирала ребром ладони подтекающий нос.

– Стемнеет скоро, – заметил Руслан. – Торопиться надо. Заждались нас.

– Меня не было пять седмиц, – буркнула Людмила, поднеся к глазам особливо спутавшиеся пряди, будто надеялась их разделить силой взгляда. – Лишний час никому сердце не разобьет.

«Как знать…»

– Пять? – Фира нахмурилась. – Нет, мы… мы долго добирались, и град чудской, опять же, но не могло столько пройти!

– Ну, Навь обманчива. – Людмила фыркнула и оставила волосы в покое, откинув их за спину. – Может, и годы пролетели, и нет уже ни Яргорода, ни людей нам дорогих. Тогда тем более некуда спешить.

И вроде без досады говорила, со злой радостью даже, но вдруг сморщилась, что прошлогодний паданец, и разрыдалась.

Фира тут же к ней бросилась, на колени рядом опустилась, обняла. А Руслан снова на дерево откинулся и прикрыл глаза. Его участие им точно без надобности. Разве что тоску их отчаянную на себя переманить, принять удар и схлопотать по полной.

Заслуженно, пожалуй.

Когда заиграли гусли, Руслан хмыкнул. Людмила все уши ему прожужжала о Фириной гудьбе, и, похоже, та решила утешить подругу как умела. Не запела только, а жаль… на пиру ему понравилось.

На свадебном пиру.

На пару с ребрами и душа заныла, заворочалась. Руслан стал было вставать, рукой в землю уперся, но вдруг накренился мир, перевернулся, завалился набок. Веки отяжелели, загрубели, но он все ж сумел их разлепить, глаза царапая, и понял, что сам лежит на боку.

Лежит и не может ни рукой, ни ногой шелохнуть, не то что целиком подняться.

А недалече и Людмила раскинулась, разметав мокрые спутанные волосы по траве.

Не упала только Фира. Как стояла на коленях, так и осталась, снизу вверх глядя на замершего перед ней… брата. Руслан не видел его лица, но признал рыжину да котту луарскую. А еще голос, когда Фарлаф склонился, сжал пальцами подбородок Фиры и ласково произнес:

– Спасибо за помощь, сестрица. Я бы не справился без тебя.

Струны звенели все громче. На Явь опустилась тьма.

Когда Фира открыла глаза, алый закат почти выцвел, и опушку окутывало серое сумрачное дыхание подступающей ночи. Лишь несколько последних солнечных лучей еще шарили по земле, словно надеялись зацепиться, удержаться, не растаять.

И именно в них, тусклых и мутных, Фира разглядела то, чего не могло случиться.

Никак не могло.

Она дернулась, и тяжелое тело откликнулось болью. Перевернулась на живот, вонзила пальцы в землю и подтянулась вперед, чувствуя, как ломаются, выдираются с корнем ногти, да только без толку. Один вершок – вот и весь ее успех.

Один вершок…

Чары и вовсе не отзывались, словно гусли проклятые, заколдованные, и их усыпили вместе с Фирой. Вместе с Людмилой. И Русланом.

Отчего ж она раньше все не поняла?

Фира запомнила, как услышала гудьбу. Подивилась еще, чего это Руслан к гуслям потянулся да как хорошо заиграл, как ловко. А потом Людмила закатила глаза и рухнула без чувств, и голос, постылый голос в голове довольно протянул: «Вот и пришел мой час».

Окаменело тело. Руки плетьми повисли, и Фира бессильно наблюдала, как появляется из леса Фарлаф, ведя на поводу огромного белого скакуна. Как приближается к ней. Как склоняется.

– Спасибо за помощь, сестрица…

Дальше она не слышала, хоть облик его расплылся и подернулся тьмой лишь через несколько мгновений. И не ведала, как очутилась вдали от остальных на этом пригорке, откуда все как на ладони…

И Фарлаф, который волотов меч к белому коню привязал да хлестанул его по крупу так, что конь вскачь сорвался и растворился в вечернем мареве. И Людмила, что уже болталась на Буране вниз головой, поперек седла. И Руслан…

Руслан был мертв.

Фира не видела его лица, не могла прижаться к груди и попытаться услышать стук сердца или прильнуть к губам, чтобы поймать дыхание, не могла даже до него дотянуться, но знала наверняка.

Руслан мертв.

Убит мечом ее брата. С обернутой алым бархатом рукоятью, с вытравленным на навершии крестом… убит во сне. Это ли не истинное зло? Это ли не кощунство?

Фира чувствовала, как крик ломает ее ребра, раздирает нутро, но из распахнутого рта не вырывалось ни звука.

Руслан мертв…

Лежит у самой кромки леса, раскинув руки, точно в полете, и этот мерзкий, сверкающий в почти увядших солнечных лучах меч торчит из его неподвижной груди.

Темное пятно на белой рубахе. Растрепанные ветром волосы.

Мертв…

Она вогнала пальцы глубже в землю и снова подтянулась. Затем переставила руки дальше на локоть. И еще раз, и еще. А после просто расслабилась и покатилась вниз кубарем, ничуть не заботясь об острых камнях, что обдирали лоб и щеки, да о палых ветках, что иглами кололи бока.

Руслан мертв.

Приземлившись на четвереньки и ощутив наконец свое избитое, истерзанное тело, Фира даже пожалела, что не свернула по пути шею. Зачем ей эта глупая жизнь, когда…

Она завыла. Сначала так тихо, что и сама с трудом расслышала, потом все громче и громче, пока вой не стал звериным, пока не обратился жутким воплем, не разнесся по Яви эхом и не спугнул дремавших в кронах птиц. Они взмыли над лесом, сбились в темное шумное облако и умчались прочь.

Фарлаф, шагавший к Бурану, обернулся, недоуменно вскинул брови и расхохотался:

– Вот так видок, сестренка! Истинная ведьма.

А Фира с рыком попыталась встать. Подломилась нога, все еще слабая, вялая что кисель, и вторая согнулась следом, так что Фира обратно на землю рухнула, еле успев подставить ладони, но тут же подскочила вновь. И снова. И снова. Пока не окрепли разбитые колени. Пока не очнулись от дремы чары и не хлынули в кровь. Пока не оказался Фарлаф так близко, что можно было до него одним рывком добраться и голыми руками придушить, но Фира не стала.

Замерла недалече и просто смотрела.

На лицо его, утратившее всякую веселость, на волосы растрепанные рыжие, им обоим матушкой подаренные, на меч окровавленный, который Фарлаф успел выдернуть из груди мертвого Руслана.

Брат тоже смотрел в ответ. Растерянно, недовольно.

– Я сохранил тебе жизнь! – воскликнул наконец. – Цени!

– Зачем? – хрипло спросила Фира.

– За… что за глупости?!

– Зачем? – повторила она и шагнула вперед.

Фарлаф отступил:

– Лучшее наказание. – Голос его надтреснул. – Так ведьма сказала. Велела повыше тебя отнести, чтоб увидела все, как очнешься. Чтоб прочувствовала! Только рано…

– Ведьма? – перебила Фира, и ладони ее занялись пламенем.

Не звала она его, не просила, но как горела и корчилась в муках душа, так и руки теперь горели.

Фарлаф шарахнулся в сторону, запнулся, устоял и попятился, суматошно дерево за спиною нащупав и вцепившись в него что в оберег.

– Наина, – выдохнул он, трясущийся меч пред собою выставив. – Ее зовут Наина.

– Что еще?

– То есть?

Фира рукой взмахнула, и сорвавшееся с нее пламя плетью алой обернулось да хлестнуло брата по запястью, вынудив разжать пальцы. Меч упал в траву, о камешек звякнул.

– Что еще?

– Она… она следила за тобой и князем. – Фарлаф вжался в ствол всем телом. – Все видела, все слышала. Она могучая ведьма, не чета тебе!

– И что, теперь героем в Яргород вернешься? На вдове женишься? Думаешь, пойдет она за тебя?

– Вдове? – Он усмехнулся, пусть и дрожали трусливо губы. – А князь твой о правде-то умолчал! Не жена ему Людмила, не признал Владимир ритуал. Вот кто вернет княжну домой, тот и мужем ей станет.

Это многое проясняло. Рогдая. Ратмира. Самого Фарлафа, вдруг возжелавшего выслужиться. Но Фира от новых знаний не ощутила… ничего. Будто выгорело нутро до пустыни черной, будто не осталось в ней ни капли жизни.

Ни капли света.

– И зачем тогда… убивать? – Слово далось с трудом.

– Не будь дурой, Дельфира. То нам обоим на пользу. – Фарлаф, не то осмелев, не то почуяв слабину в ее дрожащем голосе, от дерева отлепился да вперед шагнул. – Я привезу отцу княжну. Ты останешься на воле и сможешь… демон знает, о чем ты там мечтаешь, но давай. Ты свободна!

– Свободна. – Фира кивнула. – Да, свободна…

И вновь рукой взмахнула. Хлестнула по воздуху еще одна огненная плеть, подняла из травы меч и в ладонь ее вложила. Фарлаф даже вскрикнуть не успел.

Хватило шага, чтоб рядом с ним очутиться и живот его пронзить клинком, окропленным Руслановой кровью.

– Свободна от заветов Творца.

Брат выпучил глаза, захрипел, в плечи Фиры вцепился. Потекли по гладкому подбородку струйки алые, густые.

– Т-тварь… – Фарлаф пошатнулся.

Фира вытянула меч и с криком вонзила его снова, снизу вверх, под ребра, чувствуя, как сталь раздирает тугую плоть, как режет жилы, ломает кости. А потом отступила, разжав пальцы.

Фарлаф рухнул лицом вперед. Рукоять в твердь уперлась, и он повис, на клинок насаженный, в пяди от земли. Застыла поникшая голова, лишь блеклые рыжие волосы покачивались на ветру, оглаживая шелестящие травинки, сплетаясь с ними; темнели на зелени пятна крови.

Щеки обожгло, и Фира коснулась влажной кожи. Она плакала и не понимала этого. С самого пробуждения мир был затянут пеленой и размыт, потому слезы ничего не изменили.

И Руслан… всё еще мертв.

Она медленно повернулась и побрела к нему, ног не чувствуя. Опустилась рядом на колени, упала на грудь широкую, вдавилась в нее с такой силой, будто это могло заставить биться растерзанное сталью сердце.

Но оно молчало.

Руслан был…

Рыданья всё же вырвались из искривленного рта, сотрясли тело, и Фира, подвывая, одну дрожащую ладонь к кровавой ране прижала, другой коснулась торчащего из земли у его плеча корня.

– Матушка, прошу…

Но сколько ни лились чары из пальцев лазоревыми волнами, сколько ни омывали мертвую плоть, Руслан не шелохнулся. Не вздохнул.

Фира всхлипнула, отстранилась. Затем вскочила и к коням бросилась.

Возле Бурана замерла на миг, послушала мерное дыхание Людмилы, по волосам ее погладила:

– Прости, я скоро.

И к вороному подбежала да гусли с седла сорвала.

Проклятые демонские гусли, над поломкой которых еще совсем недавно Фира сокрушалась. И которым так радовалась, принимая целехонькие из рук Наины.

Прав был отец: голоса в голове всегда от лукавого.

– Ты слушаешь, ведьма? – прошипела Фира, к струнам склонившись. – Али уже без надобности? Но ежели слушаешь… знай, я приду за тобой.

А затем с воплем яростным обрушила резное крыло на ближайший камень. Раздался треск, пара струн лопнула, хлестнув по пальцам, и Фира, замахнувшись, ударила по камню снова. И снова, и снова, пока не полетели во все стороны щепки, пока не остались в руках лишь жалкие обломки, пока запертое внутри перышко не взмыло над камнем, а потом медленно не опустилось вниз, прямо в подставленную ладонь.

Фира стиснула кулак, отряхнулась и кинулась обратно.

Чары уже кипели в крови, вырываясь наружу пламенем. И тлело перо меж пальцев, так что, когда Фира опять возле Руслана присела, остался в руке только пепел. Она сдула его, по ветру развеяла и запрокинула голову, в небеса вглядываясь.

– Приди, страж, – одними губами промолвила. – Призываю тебя, приди.

То был старый сказ, древний настолько, что Дотье его еще прабабка напевала, а той – ее прабабка. И не то чтобы Фира верила в каждое его слово, но разве ж мало повидала она за этот путь чудес? Разве ж мало диковинного узрела? И разве не отдал ворон ей перо добровольно, как в том самом сказе про стража граней, верного спутника Марены?

Но напрасно Фира ждала его с небес, напрасно всматривалась и вслушивалась, надеясь различить хлопки огромных крыльев, а может, и карканье грозное. Ибо ворон не прилетел, не обрушился на нее с высоты…

Он возник из ниоткуда, из пустоты выткался, из воздуха прямо перед лицом, по щекам хлестнул четырьмя крылами и наконец присел подле Руслана. На него уставился, на Фиру взгляд перевел, склонил голову, сверкнув гребнем костяным, и моргнул всеми шестью глазами.

– Привет, вещий. – Фира хотела улыбнуться, но всхлипнула и на миг рот рукой зажала. – Прости… прости, что потревожила. Прости, что призвала.

Ворон каркнул, и она закивала судорожно, в рубаху Русланову вцепилась и взмолилась:

– Прошу, спаси его. Ты с Мареной знаешься, меж гранями странствуешь, ведаешь, где живую и мертвую воду искать. Я не знаю, для чего ты перо мне даровал, но ежели в благодарность… помоги.

Ворон снова посмотрел на Руслана. Затем отлетел в сторонку, на месте закружился, все крылья расправив, и вдруг на спину Фарлафа вспорхнул, впился когтями в плоть, разрывая котту, и на Фиру воззрился.

– Что? Нет, не его… Руслана…

Ворон встряхнулся, каркнул дважды, и послышалось ей в этом карканье: «Беру. Служить».

– Тебе… нужен слуга?

«Марена», – отозвался ворон.

– Хорошо… Хорошо.

Фира руки к груди прижала, наблюдая, как впиваются когти птичьи в спину брата ее еще глубже, почти вырывают хребет, да как поднимает ворон тело бездыханное над землею вместе с торчащим из груди мечом и растворяется в воздухе.

А в следующий миг воротился вещий уже один.

Пролетел над Фирой, каркнул раз – выпала наземь из клюва склянка крошечная, прозрачная.

«Мертвая», – прозвучало в голове.

Полетел обратно, каркнул еще – и выронил вторую, которую Фира успела подхватить.

«Живая».

И взметнулась черная тень в небеса да истаяла там без остатка.

Фира воду живую отложила, мертвую подняла и зубами пробку деревянную вытащила. Осторожно, медленно, чтоб ни капли не расплескать. А как спрыснула водою той грудь Руслана, так и затянулась рана прямо на глазах, только рубаха осталась багровой от крови и прорезанной.

Дрожащими пальцами Фира выдернула пробку из второй склянки, спрыснула его водой живою и застыла, боясь пошевелиться. Боясь спугнуть чудо.

Тянулась часть за частью, ночь накрыла лес и опушку темным шелком, и Фира светоч в ладони запалила, так яро вглядываясь в лицо Руслана, что защипало глаза.

И наконец веки его дрогнули, а грудь приподнялась от первого тихого вздоха.

Грудь саднило сильнее, чем после удара разбойничьим бревном. Казалось, Руслана на живую взрезали, ребра раздвинули, в нутре покопались и всё обратно зашили. Но не было на коже ни стежков, на царапин, ни кровоподтеков. Даже рана, в бою с Черномором полученная, и та затянулась, только дыра в рубахе осталась.

И еще одна появилась, прямо над сердцем. Может, оно и ныло так отчаянно, что мешало дышать?

Ощупав себя с ног до головы, Руслан ладонями от земли оттолкнулся и вскочил, но тут же запнулся о корень и за дерево ухватился. Мир кружился и норовил вновь его навзничь опрокинуть. Прямо к Фире, что как сидела на траве рядом в миг его пробуждения, так и не шелохнулась – только колдовской огонек в ее руке подрагивал, гоняя тени по застывшему лицу.

А вот и губы пошевелились, но Руслан не расслышал ни звука. Встряхнулся, отпрянул.

– …хорошо? – всё ж прорвалось тихое слово в плотный кокон облепившей его тьмы.

Он моргнул и отступил еще на шаг, не отрывая от Фиры взгляда.

Она смотрела в ответ прямо и спокойно, но мерцающий зыбкий свет искажал ее черты, превращая их в зловещую маску.

Или же обнажая истинную ведьмовскую суть?

– Где Людмила? – прохрипел Руслан.

Глаза уже привыкли к ночному мраку, да и луна выползла из-за так и не разразившихся дождем туч и пролила на опушку каплю серебристого сияния, так что он сумел различить две крупные размытые тени – коней. Даже уловил их сопение. А вот Людмилы нигде не было.

Фира охнула и тоже поднялась, суетно, неуклюже:

– Она… на Буране. Я… отвлеклась. – Рукой махнула и шагнула было в ту сторону, но Руслан выставил перед собой ладонь, покачал головой:

– Не двигайся.

И сам пошел проверять.

Людмила лежала животом поперек седла, нечесаные всё еще влажные волосы до самой земли свисали, с травою путались. Руслан склонился, отвел пряди, осторожно коснулся жилки на шее. Сердце княжны билось сильно и ровно, а на перевернутом лице блуждала улыбка, словно снился ей чудеснейший сон.

– Надо было ее снять, но я… – прозвучало за спиной, и Руслан вскинулся, обернулся:

– Я же сказал: на месте стой!

Фира отшатнулась. Ведьмовской огонек задрожал пуще прежнего, вместе с тонкими пальцами, на которых приплясывал.

– В чем дело? – спросила она.

Руслан глянул по сторонам:

– Где твой брат?

– Мой… брат?

– Не рядись, я всё видел и слышал тоже. За деревьями прячется аль вперед поскакал да у Яргорода тебя встретит?

Фира вдруг кулак стиснула, сминая светоч, и он рассыпался сотней искр, что чуть покружили окрест да истаяли. Теперь ночь скрывала и ее лицо тоже, а вот треск льда в тихом голосе скрыть не смогла.

– Фарлаф мертв.

– Ну да. – Руслан фыркнул. – Помер от досады и на коне своем белоснежном в чертоги Марены ускакал.

– В чем ты винишь меня?

«В том, что мысли мои захватила и душу наизнанку вывернула. В том, что позволила обмануться дважды».

– Ты меня зачаровала? – Он хотел укорить, а получился вопрос, такой жалкий, такой… надежды полный. – Приворожила?

Растрепанная темная фигурка наконец отмерла и отдалилась. И отступала всё дальше и дальше, пока едва не растворилась в ночи. Раздался сиплый смешок, и еще один, и еще, а потом Фира залилась хохотом.

– А что… – выдавила сквозь всхлипы, – ты воспылал ко мне любовью? Ай да я… ай да коварная ведьма.

Руслан прикрыл глаза – всё равно ведь не разглядеть ничего, а на слух… на слух смех был злой, жуткий, дивий. Такой же, какой и его самого пробирал при мысли о собственной глупости.

Он уж понял, что Фира для брата расстаралась, в путь отправилась, жизнью рисковала. Оно ж похвально даже, доблестно. Может, пообещал ей что Фарлаф, а может, их холодность и даже неприязнь была игрой, на таких вот дурачков рассчитанной. Руслану хватило пару раз их рядышком увидеть, чтоб поверить и позже не усомниться.

Теперь же он сомневался во всем. Настоящей ли была та Фира, что за этот путь под кожу въелась и в сердце пробралась? И сколько ненавеянной правды в его мыслях, его желаниях, его… любви?

Смех ее затих, и Руслан вздохнул, открыл глаза, нащупал Бурановы поводья:

– Я ухожу и Людмилу забираю с собой.

– Что, не терпится снова мужем ей стать? – откликнулась темнота. – Смотри опять не потеряй, а то даже великому князю не под силу туда-сюда обряды разрушать.

Значит, никчемны и глупы были его терзания – Фира давно всё знала. Конечно, знала, коли с Фарлафом заодно.

Руслан стиснул и разжал кулаки и на коня взлетел позади Людмилы. Затем перевернул ее, усадил, к груди прижав бережно, и в последний раз во мрак вгляделся. Туда, где надрывно дышала невидимая Фира.

– Если братец твой где-то там притаился, я его убью.

Она промолчала, и Руслан направил коня на тропу.

Через пару саженей чуть обратно не повернул. Через десяток – так впился в поводья, сдерживаясь, что отнялись пальцы. Через полверсты – мысленно тряс Фиру за хрупкие плечи и требовал ответов.

Почему Людмила все еще спала, а Руслан очнулся? Почему не убили его, раз уж Фарлафу так не терпелось княжну заполучить? Почему Фира лишь смеялась, так и не сказав, были ли… были ли эти клятые чары? Был ли приворот ведьмовской?

Руслан, почитай, ей открыто в любви признался, а она…

Две версты пролетели в мучительных раздумьях. Вот остались за спиной Кабанчики с одним горящим окном на двадцать изб; дорога сделалась шире, хоженей, а мысли – тише и тяжелее.

Повернуть вспять уже не тянуло, только игла предательская всё глубже под ребра всаживалась, будто давил кто. Того и гляди вскоре насквозь прошьет сердце, тогда и рухнет Руслан замертво, и нарекут его посмертно самым глупым князем всея Роси.

Самым доверчивым.

Самым ничтожным.

Ибо мало ему было жену потерять в первую же часть в супружеской ложнице, мало домой нелюбую возвращать и вздыхать о брошенной на лесной опушке ведьме, так еще и мечталось… ошибиться.

Руслан поудобнее Людмилу перехватил, зарычал тихонько и лоб потер, когда на него плюхнулась первая капля.

Не сдержалось небо, по швам поползло.

Когда же впереди наконец показалась Яргородская стена, утыканная светочами, что чудской берег – кострами, полотнище в клочья разорвалось, и обрушился на землю всю ночь собиравшийся дождь.

К рассвету Фира промокла насквозь, но с места не сдвинулась.

Так и сидела в корнях под деревом, где умудрилась за считаные мгновения потерять Руслана, вернуть к жизни и снова потерять. Теперь уж, ясно, навеки.

Внутри было пусто и гулко, снаружи – грязно и громко. Гневался Перун. Может, и на нее, чужачку, что Творца предала, пролила кровь братскую не поморщившись, а от боли скорчилась, только когда чувства ее девичьи неверием растоптали.

Но разве ж то не кара за все деяния ее мерзкие? От семьи, от прошлого отреклась, а здесь, в нынешнем да грядущем, никому не нужна оказалась. Вот и швыряется молниями Перун, гонит отступницу прочь со своих земель, как Руслан погнал из своего сердца одним острым взглядом, одним вопросом.

«Приворожила?»

Обрадоваться бы, что возникли мысли у него такие – значит, горит что-то в груди, колется, трепыхается, – но не всё ль равно, коли Фира в сути своей настолько ему противна, что, несмотря на тягу, Руслан в худшее готов поверить?

Вот и осталось только рыданья смехом прикрывать да в тени прятаться. И молчать, чтоб не посыпались изо рта бусины-оправдания, которыми ничего не изменишь.

Пожалуй, Фира могла открыть всё, что стряслось на опушке, в лицах и красках расписать, как скоморох бывалый, но лишь сильнее разбередила бы душу. Раз уж считает Руслан ее ведьмой злобной, способной на волю чужую посягнуть, раз надумал ей сговор с Фарлафом да корысть какую-то, что толку на шею вешаться. Никакие слова эту пропасть меж ними не залатают, никакие подробности.

Верно, оно и к лучшему.

К первым лучам воды небесные иссякли и слезы – тоже. Фира рубаху и портки отжала, волосы закурчавившиеся пригладила и на шелестящий лес уставилась. Замечталась.

Жаль, ковер колдовской вместе с Бураном в Яргород отправился, и вряд ли близ селений водится нечисть – поди, за ночь бы выполз кто-нибудь, кабы водилась, – но ежели уйти подальше, поглубже, ежели снова прореху в Навь отыскать…

Может, хоть там ей найдется место.

В бесконечной неделе. В безудержном счастье. В звенящей пустоте.

В плечо ткнулась лошадиная морда, Фира вздрогнула и обернулась.

– Прости, дружок, – потрепала вороного по губам. – Глупые мысли, знаю. Трусливые. К тому ж есть у меня еще одно дельце неоконченное.

До Кабанчиков она шла пешком, коня под уздцы придерживая. Шла медленно, наблюдая, как солнышко над холмами всходит, да в сиянии его согреваясь. День явно ожидался жаркий, душный после ливня.

И радостный для многих. Для великого князя – так точно.

У самого села поперек дороги раскинулось древо ветвистое, видать, бурей ночной поваленное, и обходить его пришлось вдоль плетеного тына, за коим избы прятались. И откуда тут же показалась седая всклокоченная голова дряхлого деда.

Он покачивался, стоя не то на чурке покатой, не то на лохани перевернутой, цеплялся шишковатыми пальцами за край изгороди и подслеповато щурился на солнце.

– Эй, малец, – окликнул, едва Фира оказалась рядом. – Ты в град верхний аль оттуды ужо?

Она остановилась:

– Туда.

– Так не сбрехал скакун, опять гульба буде?

Под ребрами ёкнуло, и Фира поморщилась.

– Какой скакун?

– Дык с первым лучом под тыном разорался: мол, веселись, честной народ, новый пир да свадебка грядут, а он-де – вестник княжий. – Старик ткнул себя в затянутый бельмом глаз и языком поцокал. – А кто его разберет, вестник али шушь болотная, спросонья-то.

– Ряженным в вестников головы секут, – пробормотала Фира. – Так что, верно, и впрямь…

– А ну слезай оттудова, окаём старый! – вдруг рявкнули со двора, и деда что ветром сдуло.

Затем над тыном всплыла голова помоложе, женская, в платке цветастом, фыркнула и тоже исчезла.

Фира постояла немного, ошалело вслушиваясь в шипящую брань за плетенкой, и поспешила вернуться на дорогу.

Значит, пир да свадебка…

Быстро они.

Садиться на коня не хотелось: слишком коротким будет путь верхом, слишком скорой – возможная встреча. Но тревога нарастала, и мысли о Наине, тихой, покорной Наине, искривлялись что в глади озерной и тьмой подергивались.

Фира не понимала, за что жена наставника на нее обозлилась – а без злобы точно не обошлось, раз помогла она Фарлафу советом, раз загодя зачаровала гусли, раз подглядывала да подслушивала.

И еще был меч.

Волотов дар волшебный, унесенный белым конем в неведомую даль. Не к Наине ли?

Может, и наставник к тому причастен? Может, то и вовсе великого князя указ, не простившего Фире побега, а Руслану – потери княжны?

Думы, одна другой тягостнее, переполняли голову, в висках стучали бубнами, бередили сердце. И вот бы им пораньше появиться, не потерялась бы тогда целая ночь, не потратилась бы на жалость к себе и никому не нужные слезы.

Фира в седло забралась, бока вороные пятками тронула и рысью к городу на холме устремилась. Но не ждала она, что за пару часов пути пред вратами посадскими уже такая толпа соберется.

Всё ж быстры гонцы Владимира. И, видать, еще до рассвета во все концы разлетелись о возвращении Руслана и Людмилы возвестить. Вот и стекался народ спозаранку – солнцу до полудня еще ползти и ползти, – чтоб товары свои первее на торжище раскидать, медом княжеским дармовым угоститься, а то и в детинец пробиться да на княжну спасенную поглазеть.

Посад гудел – издалека слышались стук топоров и окрики мастеров да подмастерий. И очередь гудела, бурлила что пчелиный улей, переругивалась. Поскрипывая, подкатывали во конец ее телеги груженые; купцы побогаче пыжились вперед пробиться, распихивая люд локтями и палками, но вряд ли кому удалось.

Народ, до зрелищ жадный, обойти себя ни за что не позволит.

Дружинники же, на вратах деньгу за проход изымающие, словно нарочно не торопились. Пока Фира, спешившись, стояла в самом низу забитой дороги и силилась придумать, как бы проскользнуть в город, очередь разве на пару пядей и продвинулась.

Можно было, конечно, и в седло вернуться да обочиной всех обскакать, а там уж, верно, узнают ее и пустят. Но… как примут? Многое ль успел рассказать Руслан? Сильно ли гневился Владимир? Ждал ли Фиру хоть кто-нибудь?

– Ты, чо ли? – прозвенело вдруг слева, и она невольно повернулась.

Не думала, что именно ее окликают, а поглядишь ты. Стоит в сторонке чернявый пацаненок с корзинкой вдвое себя боле и на Фиру пялится. Имени его она не помнила, но что из пасадских кто-то – знала наверняка. Не то дрались когда-то, не то на речку вместе бегали…

– Ну, я, – ответила, с тропы шагнув и вороного за собой в траву утоптанную утягивая.

Прореха в очереди тут же заросла.

– М-м-м. А чего ждешь? – Малец прищурился.

– Ну… я как все, – пожала плечами Фира.

– М-м-м. А чо грязная?

– В лесу гуляла.

– М-м-м. А коса где?

– У нечисти лесной на услугу обменяла.

– М-м-м. А на какую?

– Говорю, как явится к вам в чащу один такой маленький, темненький да болтливый, вы его сразу – ать – и на суку повесьте. Ты ж в лес как раз? За ягодой?

– Ну да, мамка пироги княжне печь собралась и… Эй! Меня-то за чо?

– Забавы ради. – Мальчишка вспыхнул возмущенно, Фира хмыкнула и на ворота кивнула: – Кто там?

– М-м-м. Из храбров кто-то. Один лысый, другой лохматый. Важные. – Он почесал затылок. – Всех перетряхивают, будто кто чудище лютое в портках пронести попытается да на княжну натравить.

– А ты ее видел?

– Милку-то? Отколь? Нынче мамка с тятькой раньше петухов разорались, с тех пор и гоняют.

– А Борьку видел?

– Этого видал. У кузнеца пасется, кое-то рухло кованое дожидается. Для пиру.

– Позови.

Фира потянулась было к седлу, но вспомнила, что у нее не то что монет – вообще никаких вещей не осталось. Ничегошеньки. Даже крестик, столь долго прожигавший грудь стыдом и обещанием кар небесных, и тот сгинул где-то меж Навью и Явью.

– Пожалуйста, – добавила Фира. – Я потом…

– Да лан, – перебил мальчишка и корзинку у ног ее бросил. – Стереги.

После чего припустил обратно к вратам.

Фира подхватила корзину, отвела вороного еще дальше от дороги и в траву уселась, отгоняя прочь мысли мрачные. Ни к чему на пустом месте тревогу множить. Вот придет Борька да расскажет, что в детинце творится, какие слухи витают, какие тучи сгущаются.

Там уж можно и решать…

Он появился прямо из толпы, вперед гонца мелкого вынырнул, отмахнулся от разоравшихся сельчан и к Фире ринулся. Когда подоспел чернявый, Борька уже сидел с нею рядом и обнимал за плечи.

– М-м-м. Так вы тож… того? – Мальчишка поиграл бровями.

– Брысь, – шикнул на него Борька, и тот, подхватив корзину, со смехом побежал вниз с холма.

Как он ее обратно-то потащит? С ягодами…

Фира встряхнулась, оторвала взгляд от быстро уменьшающейся фигурки и снова посмотрела на Борьку:

– Соскучился?

– Не то слово. – Он чуть отстранился да в лицо ее уставился столь внимательно, что неловко сделалось. Затем вдруг руку протянул и потрепал ее стриженые волосы. – Жаль.

– Что, – горько усмехнулась Фира, – теперь замуж не возьмешь?

– Вот еще! К тому ж, когда мне тятька разрешит жениться, у тебя уж новая коса отрастет, краше прежней.

– Я тогда буду старая-старая.

– Да ты и сейчас не молодуха.

Она хохотнула и пихнула Борьку плечом, но посерьезнела тут же.

– Так, значит, снова свадебный пир?

– Да неясно ничего. – Он почесал нос, поморщился. – Людмилу вроде как спящую привезли, когда она там очнется.

– Но вестников послали…

– Это да.

– А про меня… про меня что говорят?

Борька глаза отвел, засмущался будто:

– Ты не серчай только. Я Дотье-то шепнул, куда ты удрала. Она, знамо дело, бранилась так, что уши сворачивались, но всем вокруг сказывала, мол, слегла Дельфира в тоске по подруге. Выходит, никто и не заметил даже…

На душе стало разом светло и тягостно. Ибо неведение то спасительное до поры до времени. То ли самой признаться великому князю придется, то ли Людмила раньше расскажет, то ли Руслан…

– И сколько я уже тоскую? – спросила Фира.

Борька пожал плечами:

– Чуть боле седмицы? Ага, точно. Колдун северный всё обряды какие-то свершал, чтоб Милку-то отыскать. Всякий день в палаты хаживал, докладывал. А как начал Владимир гневиться, так и возвестил колдун, что на десятый день путь откроется и поведет он храбров и княжичей за княжной. Сегодня, значится, и есть десятый день, и раз уж справился Руслан, то и колдун не явился.

Фира вздрогнула. Снова на очередь шумную, бурную посмотрела – казалось, та стала еще больше да вширь разрослась.

– Просто… не явился?

– Ну да.

– Я… мне нужно к нему. – Фира поднялась, неловко за вороного цепляясь, отряхнулась, на Борьку покосилась. – Отведешь его в конюшни?

– Да, но… – Тот тоже подскочил и словно только теперь коня заметил. – Ого. Это ж… у горца такой был.

– Он и есть. Позаботься о нем, пожалуйста.

– Ла-а-адно. А тебе-то к колдуну зачем?

– Всё потом.

– Слушай, я тогда не отважился сказать, испугался, а…

– Потом, Борь.

Он вздохнул. За повод потянул и пробормотал:

– Идем, Тарики, вновь устроим тебя в господарских конюшнях.

Фира замерла:

– Как ты его назвал?

– Тарики. Так горец называл. По-нашенски вроде как «Мрак».

– Ну, вот и познакомились…

Обойти очередь удалось только с криками и боем. Мрак, конечно, дело свое сделал и особо буйных расшугал, но руками всё ж поработать пришлось, и помяли Фиру хорошенько, так что перед Драганом и вторым храбром, Беляем, она предстала в еще более плачевном виде, чем прежде. Если такое вообще возможно…

Пока Борька беспрепятственно проводил через ворота коня, Драган отвлекся от купца, укутанного в шелка что тряпичная кукла, и на Фиру уставился:

– Слыхал, ты в тереме тоскуешь.

– Ага. – Она скривилась, попыталась пригладить совсем распушившиеся пряди, но плюнула. – Можно?

– Кто ж тебя остановит, – ухмыльнулся Драган.

Беляй, огромный мужик со светлыми, вечно сбившимися в гнездо волосами, фыркнул, и Фира проскользнула мимо, получив в спину еще парочку ругательств из толпы. А как в посаде очутилась, так махнула Борьке и бросилась направо по окраинной улице до самого тупика, где изба наставника приютилась.

Фира еще за калитку не шагнула, а сердце уже кувыркнулось испуганно.

Живучка ползучая, весь двор наставника оплетавшая, поникла и будто выцвела, посерела и пахла теперь не сладостью, а бедой. Не застриг ушами охлупень на крыше, не отворилась приветственно дверь. Зато крыльцо заскрипело так, что ушам больно сделалось, словно клинками по ним резанули.

Фира последние ступени перескочила, створку дернула и замерла, когда из сеней на нее плеснуло холодом. Занемело лицо, по коже мурашки прыснули, и задеревенели ноги, не желая переступать порог.

Она хотела крикнуть, позвать наставника, но рот открыла и не осмелилась отчего-то. Но все ж вдохнула поглубже и шагнула вперед.

В избе было пусто и мрачно. Пробивающиеся сквозь прикрытые ставни полоски света изрезали хозяйский кут на темные ленты, и приплясывала в узких мерцающих столпах пыль. Казалось, если дальше пойти, то они и тело людское изрежут, но Фира зубы стиснула и к бабьему куту проскользнула. Да только здесь решилась наконец подать голос:

– Финн?

Никто не откликнулся.

– Наина?

И вновь тишина.

Фира уж собралась на улицу вернуться да кругом избу обойти, когда вдруг углядела в полу за печью откинутую деревянную крышку и первую ступень крутой лестницы – остальные терялись в темноте.

Ход в подклеть…

Нутро дергалось и ежилось, когда Фира, держась за грубые края проема, осторожно спускалась вниз. Грязные сапоги скользили на ступеньках, и пару раз она чуть не сверзилась вниз, но всё ж изловчилась и в итоге спрыгнула на пол, уже не заботясь о шуме. И тут же к дару потянулась, свет в ладонь призывая, – после чудского града, когда удалось во всей красе ощутить свою силу, да после Фарлафа, когда пламя само льнуло к пальцам, это давалось с каждым разом всё проще и проще.

Засияла кожа, поднялся над ладонью бледный мерцающий дымок и во все углы расплылся, медленно выдергивая из черноты поставцы со склянками и шкатулками, подвешенные на стропилах мешочки, заваленный всякой всячиной стол со скамьей и… лежащего на полу Финна.

Руки его, изодранные до мяса, будто зверем исцарапанные, были раскинуты в стороны, глаза – широко распахнуты, а в груди, обтянутой некогда белой рубахой, зияла огромная темная дыра.

Словно кто-то всадил в нее лапу когтистую и вырвал сердце.

Фира всхлипнула, отшатнулась, рот рукой зажала, и в тот же миг свет колдовской угас, а дар тренькнул, что порванная струна, и затих где-то в костях. Она тянулась к нему снова и снова, но чары корчились и упирались, не то испуганные чем-то, не то… кем-то скованные.

– Я ждала тебя, сестра, – раздалось за спиной, и Фира, объятая тьмой как пламенем, закричала от боли.

Всё казалось ненастоящим: и ложница светлая, и перина мягкая, и взвар сладкий, поутру румяной девкой принесенный. Да и сама девка тоже. И даже Третьяк, вломившийся к Руслану спозаранку с медвежьими объятиями и бесконечным потоком вопросов.

Все они виделись в каком-то мареве, по краям размывались, с тенями смешивались, и думалось, что, может, и не вернулся Руслан из Нави, так и остался не то в зачарованном чудском граде, не то в плену у Черномора.

Сидит теперь в темнице, улыбается, слюни пускает.

Всё казалось ненастоящим.

Возможно, потому, что, как ни вертелся Руслан – невольно, конечно, без умысла, – как ни косил глаза, как ни протягивал руку… а Фиры рядом всё одно не было. Не было той, что за минувшие дни стала единственной неизменной истиной и крепкой опорой. Той, что и плечом к плечу с ним шагала, и за собой вела путевым огоньком.

Без нее весь мир подернулся навьим мороком, и Руслан не знал, как скинуть его и вернуться к прежней жизни, к прежним заботам и радостям.

Он потянулся, отмахнулся от крепких лапищ Третьяка и, шагнув к лоханке у окна, плеснул себе в лицо ледяной водою. От мыслей дурных не избавился, но хоть дрему прогнал.

– Уж больно ты целехонький после такого странствия, – прищурился побратим и швырнул в Руслана чистую рубаху. – На вот, прикройся. А то ж не поверит никто, что с ратных подвигов воротился. Давай хоть морду синяками разукрашу?

– Пусть не верят, – буркнул Руслан, но оделся.

Тело и впрямь не ныло, не жаловалось, ни одна косточка, ни одна жила, а ведь он был уверен, что как минимум до зимы хромать придется.

– Ладно. Тогда мы просто тряпье твое походное на шест насадим и будем размахивать им как стягом. – Третьяк поднял с пола скомканную рубаху, грязную, пропахшую костром, сталью и дорогой, и, расправив ее, затряс перед собою. – Мол, глядите все, сколько крови пролил наш князь удалой, сколько боли стерпел, только чудом выж…

Он осекся. На ладони ткань накинул, поближе к лицу поднес и присвистнул:

– Нет, а правда. Как ты выжил-то?

– То есть? – Руслан, повязав пояс, шагнул к побратиму.

– Ну, вряд ли меч мог вспороть рубаху и о кожу сломаться. Да и прореха червленая… Сколько ж крови вытекло?

Руслан выхватил тряпицу, перед собой растянул, нахмурился.

Про дыру над сердцем он помнил, а вот к цвету не приглядывался – просто сбросил с себя всё, прежде чем на перину завалиться и забыться сном, впервые за долгое время обыкновенным, не колдовством навеянным. Но… белого и впрямь почти не осталось. И не только на боку, где его задел сияющий клинок Черномора, но и вся грудь была кровью залита.

– Я… не помню.

Сердце встрепенулось. Слова хлынули в голову бурным речным потоком, переплетаясь, в вопросы складываясь – в те самые, что Руслан уж задавал себе, пока вез Людмилу сквозь ночь к родному дому.

«Почему не убили его, раз уж Фарлафу так не терпелось княжну заполучить?»

А может, всё ж убили?

Разве мог луарец мимо спящего, беззащитного врага пройти? Разве скрылся бы незнамо куда, давая возможность очнуться и забрать Людмилу?

– Так что, тебя навьи твари оживили да заштопали? – Третьяк попытался забрать рубаху, но Руслан снова скомкал ее и отбросил прочь. – Настолько с ними подружился?

– Не с ними…

Похоже, он как есть межеумок. И по дурости своей не то думал, не то говорил, не то делал и не то слышал.

«Фарлаф мертв».

– Вот дуботолк… – пробормотал Руслан.

– Если ты про себя, то спорить не стану, но…

– Мне надо идти.

Из ложницы он выскочил как ошпаренный, затем под ошарашенным взглядом Третьяка вернулся, схватил меч и снова выбежал прочь.

– Эй, погоди! – донеслось вслед, но Руслан лишь бросил через плечо:

– Я быстро.

Да так резво через сень припустил, что чуть не посшибал суетящуюся челядь.

На улице народу меньше не стало – наоборот, прибавилось. Все куда-то шли, что-то кричали, чем-то гремели. От света солнечного хотелось прикрыться, от шума – зажать уши, но Руслан только по сторонам зыркнул, пытаясь сообразить, куда идти, и рванул к конюшням.

Сердце уже не билось – надсадно корчилось, и казалось, ежели хоть на сиг замедлиться, задержаться, то уж ничего не исправишь.

«Думаешь, она там сидит и ждет твоего возвращения?» – зубоскалило нутро, и раны, чарами заживленные, будто снова раскрывались и сочились кровью.

Дурак, дурак, дурак…

– А ну стой, князь! – прозвенел недалече высокий женский голос, но Руслан только прибавил ходу. – Стой немедля!

– Потом! – выкрикнул он.

– Сейчас! – рявкнули в ответ, и рукав его тонкие пальцы сцапали, останавливая и разворачивая.

Руслан вздохнул, брови сдвинул, руки на груди скрестил:

– Ну?

Перед ним, подбоченившись, замерла Людмила. Умытая и причесанная, в шелка и бусы укутанная, красивая до невозможности и… до скрежета зубовного несвоевременная. Что опять взбрело в ее светлую пустую голову? Что понадобилось именно теперь?

За спиной ее мялась старая нянька, поджимая губы и потирая сухие ладошки, словно из последних сил сдерживаясь, чтоб непутевую за косу обратно в терем не уволочь. Еще чуть дальше шушукались вятшие девицы, ресницами хлопали и пальцами в Руслана тыкали. Ну и народ днешний никуда не делся, притих только, навострил уши. Даж из дверей сараюшек головы повысовывались, чтоб ничего не упустить.

Проклятье… конюшня ведь была в двух шагах…

– Если ты решил, – зашипела Людмила, подавшись к Руслану и кулачком по груди его стукнув, – будто сговорился с отцом, а я послушно пойду, куда велят, как козочка на веревочке, то…

– Тихо. – Он перехватил ее запястье, отвел руку. – О чем ты?

– Я не хочу за тебя замуж! – воскликнула Людмила, вырвавшись. – Да и вообще замуж не хочу!

– Так и я жениться не намерен. – Руслан подумал и добавил: – На тебе.

Она открыла было рот, вздыбила полную воздуха грудь, словно собиралась снова разораться, но тут, похоже, услышала и выдохнула:

– Совсем?

– Совсем.

– А как же свадьба?

– Какая?

– О которой все треплются.

– Ну так спрашивай с тех, кто треплется. – Руслан по сторонам зыркнул, и застывшая челядь бросилась врассыпную, не шелохнулись только нянька Дотья да девы, за спиной ее в кучу сбившиеся. – Я еще не говорил с Владимиром.

Людмила дернулась и топнула ногой:

– Так поговори! Меня никто никогда не слушает…

– Хорошо. – Руслан отступил, поразмыслил и всё же решился спросить, тихо-тихо: – Ты не видела Фиру? Не вернулась она в град?

Вдруг не придется далеко искать. Вдруг да отсыпается она в тереме. Или уже рассказывает великому князю о том, за какого остолопа тот чуть не выдал дочь.

Людмила нахмурилась, к побледневшей няньке обернулась и снова на Руслана накинулась:

– Ты ее потерял? Какого лешего?! Как умудрился только?! Да откуда ж вы беретесь, такие выпоротки?..

– Княжна! – ахнула Дотья, а Руслан отпрянул подальше от колких быстрых кулачков Людмилы.

Она замерла напротив, тяжело дыша и раздувая ноздри, точно кабаниха, готовая из кустов выскочить, и он задумчиво склонил голову набок:

– Ты всегда была такая буйная?

После чего под возмущенное пыхтение побежал дальше, к спасительным конюшням.

Никто не мешал, не лез под ноги, не окликал боле, не отвлекал, разве что сам Руслан подле птичника замешкался, вспомнив, как целую жизнь назад наблюдал здесь за Фирой, что с задранной юбкой на лестнице болталась. О чем он думал тогда? Какие слова поганые ей говорил?

А после много ль хорошего она от него слышала?

Руслан встряхнулся, за угол свернул да в конюшню влетел, тут же запнувшись о брошенный кем-то кнут и едва кубарём по земле не покатившись. Устоял, выругался и шагнул было к Буранову стойлу, как вдруг заметил краем глаза высунувшуюся и вновь исчезнувшую за другой огородкой кудрявую голову. Не хотел лезть, противился, но все ж подошел и позвал сынка огнищанского, с трудом имя его припомнив:

– Борис?

Из стойла донеслось фырканье двойное – лошадиное и людское. А следом голос недовольный:

– Все Борькой кличут.

– Хорошо, Борька. – Руслан в проем заглянул: – Ты не видел…

И застыл, что вкопанный, наконец осознав, что мальчишка не просто черного коня расчесывает, а именно вороного. Того самого, что бок о бок с Бураном весь путь прошел и из Нави вернулся. Вон и седло, цепями горца изрезанное, на соломе лежит. Слишком большое и неудобное для Фиры, как она только в нем удерживалась…

– Где она? – выпалил Руслан, и конь заржал, замотал головой, ушами задергал.

– Кто? – Борька выскользнул из стойла и щетку в руке подбросил.

– Фира, – обернулся к нему Руслан. – Это ее конь.

– Ну что ты, князь. Это скакун асшини. Такие великаны только у горцев и водятся…

– Борис…

– Борька!

– Да хоть Горько! Где Фира?

– Тебе зачем?

Руслан вдохнул поглубже, переносицу пальцами сжал, зажмурившись на миг, и выдавил:

– Пожалуйста. Это важно.

– Ну, коли так… – Борька руки за спину спрятал, на пятках покачнулся, помолчал, но все ж буркнул: – К наставнику она пошла.

Руслан кивнул и почти прочь ломанулся, но замер:

– К какому?

– Да вроде один он у нее. Финн, колдун северный.

– Ясно. И где его искать?

– На окраине посада, в самом дальнем углу, изба добротная, ставенки синие, живучка кругом. До ворот скачи и налево. Через торжище, пожалуй, быстрее б было, но там нынче такая толпа, что…

– Понял, спасибо.

Руслан кинулся к Бурану, но и того уже, знамо дело, расседлали давно, начистили, накормили до сонных блестящих глаз. Помянув лешего, Руслан огляделся, заметил конюшего, что только завел в распахнутые двери пегую лошадь, и подбежал к нему, вырвал поводья:

– Скоро верну.

Мужик только моргнул и руки вскинул, зато Борька вдруг рядом очутился и заблеял, стиснув Русланово запястье, не давая в седло вскочить:

– Я признаться хочу, а никто не слушает, хотя оно, может, тоже важно. Я уж и Фире сказать пытался, а она «потом, потом», и думаю сейчас, ну как зря не настоял, они ж и в доме одном живут.

Виски заломило, застучало в затылке. Сговорились все, что ли, под руку Руслану лезть, то с обвинениями, то с излияниями душевными?

– Ни слова не понял, – пробормотал он. – О ком ты?

– О Наине! Это ж она перо вещего ворона добыла, а я… я Людмиле передал. – Борька вдруг отскочил, набычился, будто к драке готовясь. – Да, виноват! Но я ж не знал! Думал, подарок к свадьбе, да Милка и сама всех упрашивала, так ей этого пера хотелось…

– Та-а-ак. – Руслан потер лицо. – И кто такая Наина?

Мальчишка нахмурился, снова на месте покачнулся:

– Ну дак… жена Финна, наставника-колдуна. Говорю ж, в одном доме живут, а Фира туда отправилась, едва узнав, что Финн к великому князю не явился.

– А должен был?

– И да, и нет… Потому и не лезу я, чего напраслину возводить. Людмила ж вроде как сама всё, а Наина… добрая такая, красивая. Но вдруг…

– Красивая. Конечно.

Борька бубнил еще что-то, но дальше Руслан слушал вполуха, а потом и вовсе перестал разбирать слова, ибо голос мальца вдруг стал единственным звуком в Яргороде.

Оборвался топот людской, стих плеск воды, замолчали киянки, топоры и цепы. И гомон челяди растворился в этой тиши без остатка, будто разом всем рты заткнули – даже не шептал никто.

Руслан перевел взгляд с Борьки на конюшего, который наружу высунулся да так и застыл в проеме, зад отклячив.

– Что там?

Мужик не ответил, и Руслан, выпустив поводья, в три огромных шага на улицу вышел.

Никто народ не затыкал, все были живы и здоровы, просто… молчали, застыв столпами древесными. И все как один в небеса пялились, запрокинув головы и рты раззявив.

Руслан тоже вверх посмотрел, и зашлось сердце тревожным боем.

Небо темнело на глазах, хмурилось, но не тучи сгущались над градом, не дым костров синь заволакивал – тени. Полчище теней слеталось к детинцу со всех концов и закручивалось над ним черным вихрем.

И были у теней тех плоские зубастые пасти и руки длинные, когтистые, что порой из воронки мрака вытягивались и по воздуху как по железу скребли, с искрами и пакостным скрежетом.

Руслан вперед шагнул и к мечу потянулся, не зная, будет ли толк от клинка против тени.

Народ меж тем потихоньку отмирать начал, вскрикивать да пятиться, и вскоре все до единого врассыпную бросились, кто – к дверям ближайшим, кто – к палатам княжеским.

А Руслан остался с одной только мыслью: «Фира…»

Солнечный свет в подклеть не проникал, и лишь мерцание свечей слегка рассеивало тьму и дрожащей каемкой оплетало склонившуюся над столом Наину. Что она делала, Фира разобрать не могла, но видела, как мелькают в ее руках сверкающие нити и большие острые иглы, слышала, как звенят склянки, шуршат ткани и стучат косточки, чувствовала запах крови, земли и трав.

Глаза слезились, трещала голова – похоже, Фира ею все же приложилась о сундук или поставец, когда рухнула под напором хлынувших со всех сторон чар. И, верно, долго еще валялась по полу, корчась от боли, ибо многое вокруг успело перемениться.

Опустели полки, исчезли с балок мешочки и пучки – теперь все запасы Финна осколками, обрывками, пятнами и лужами вдоль стен рассеялись. Да и он… от скамьи в самую середку комнаты переместился.

Вряд ли сам.

Свечи, опять же, откуда-то появились, и деревянные и железные заготовки для оберегов Наина со стола смахнула, заменив клубками, шкурами, камнями и… сердцем.

Да, теперь Фира наконец поняла, во что именно ведьма вонзала иглы, к чему пришивала кости, что поливала зельями смрадными.

Сердце. Темное, влажное, блестящее. Оно вздрагивало, когда нить проходила сквозь скользкую плоть, будто билось, и грудь наставника в тот же миг тоже приподнималась.

Не сдержавшись, Фира всхлипнула, завозилась, попыталась стряхнуть с себя путы, но не веревками ее связали – колдовством. Так что не шелохнулись подогнутые ноги, не высвободились сведенные за спиной руки, не откликнулся загнанный в самую глубь тела дар. Фира как сидела на земляном полу, к ступеням боком привалившись, так и осталась на месте.

– Очнулась, – проворчала Наина, не поднимая глаз. – Не ори только, не отвлекай.

И такой голос у нее был… холодный, ломкий что лед весенний, чуждый этому миру. Будто сама Смерть из-за завесы выглянула и устами ее молвила как своими. Может, в чертогах Марены только так и говорят – может, и Фарлаф нынче выдыхает не слова, а льдинки, – но… Наина?

Пусть редко она открывала рот при Фире, но все ж случалось и такое, и всегда то была обыкновенная речь. Тихая и ласковая. Человеческая.

Фира сглотнула, кивнула зачем-то и прошептала тут же:

– Финн… он мертв?

Наина вскинула голову и изогнула бровь:

– Есть сомнения?

Лицо ее тоже изменилось. Осунулось, заострилось и… посветлело, что ли? Будто выцвела смуглая кожа, как живучка круг крыльца, посерела. А вот шея, что в вырезе рубахи алой виднелась, и руки остались все такими же золотистыми.

«Просто свет обманчивый игры затеял», – подумала Фира и заговорила вновь:

– Он шевелится.

– Правда?

Наина хмыкнула, занесла над сердцем иглу и, не отрывая глаз от тела Финна, кольнула. Грудь его опять приподнялась.

– Надо же. Забавно. Но утешить тебя не могу.

И она к нитям вернулась, едва не мурлыча, будто платок мужу любимому вышивала, а не сердце его, из груди вырванное, вновь и вновь пронзала насквозь. Вскоре оно и дюжина мелких – звериных? – косточек, переливчатой нитью связанные, в единый узор собрались, зеленью вспыхнули, и Наина подскочила. Занесла ладони над жутким своим творением, забормотала под нос на языке чужом, рычащем, и засмеялась, когда сердце с костями в воздух взмыло, дрогнуло, и разнесся по комнате его мерный стук.

На это биение Финн уже не откликнулся, не шелохнулся.

Наина обошла стол по кругу, пнула скамью, что на пути попалась, к стене отбросила, затем схватила нож, размашисто ладонь свою резанула и снова над сердцем занесла.

Кровь не капнула – ручьем полилась, и засияла зелень колдовская так нестерпимо, что Фира на миг зажмурилась и отвернулась, а когда снова открыла глаза, из костей, как из адской бездны, хлынула тьма.

Не потоком сплошным, но клочьями. Тенями размытыми, что покружили под потолком, поскребли балки черными когтями и прочь ринулись прямо сквозь стены.

«Тук-тук-тук», – билось сердце, и с каждым ударом всё ярче разгорались свечи, а тьма рассеивалась, но Фира знала, что чем светлее в подклети, тем гуще мрак над городом…

Она снова задергалась, привстать попыталась, но только и сумела локтями в лестницу упереться и взгромоздиться на первую ступень.

– Зачем? – прошептала, а потом и крикнула: – За что?!

Наина, любовавшаяся деянием рук своих и чар, обернулась так резко, что длинные несобранные волосы плетью комнату рассекли и жгутом улеглись на ее плечо.

– Зачем? За что? – повторила она, а потом подбежала к Фире, через мертвого мужа перескочив, склонилась, впилась в щеки ее ледяными влажными пальцами и зашипела: – Не смей притворяться, будто не ведаешь. Не смей в невинную шкуру рядиться!

Кровь все еще сочилась из пореза на ее ладони, Фире на шею капала, затекала под ворот.

– Ты любила его, – всё ж удалось шевельнуть смятыми губами. – Я видела…

И Наина, расхохотавшись, разжала хватку и отступила:

– Ты… ты… видела? Видела?! Глупая тварь! Что ж тогда ничего не сделала? – Она вдруг подле Финна очутилась, уселась на него верхом и на грудь раскуроченную облокотилась, запястья под подбородком скрестив. – Что ж не подошла к нему и не сказала: о, наставник мой ненаглядный, почто ты мучаешь бедную женщину, почто не снимешь поганый приворот? А он бы тебе ответил, мол, конечно, дорогая ученица, сей же час, сей же миг, только еще разок отведу ее в ложницу, еще разок полюбуюсь, как пляшет она для меня нагишом в лунном свете, еще разок бедра и плечи ее так облапаю, что до холодов следы не сойдут. Еще разок… и еще… и еще…

Фира не могла дышать. Схлопнулись ребра, сдавили нутро, и только тихий хрип вырывался из горла. Она неотрывно смотрела на перекошенный рот Наины, на глаза ее блестящие, но не от слез – от гнева и ненависти, и верила каждому слову, пусть и корчилась душа в муках от этих знаний.

«Наставник не стал бы, – хотелось думать.

Но тут же вспоминались безоговорочная преданность и трепетные взгляды его жены, которые уж точно не могли за сиг подобной яростью обернуться.

Щеки Наины заалели, губы искривились в оскале, и она, ухватив Финна за грудки, подтянула его к себе, нос к носу:

– Ты бы ведь никогда не пресытился. Никогда не отпустил. Хотел досуха меня выпить, до самой последней капельки. Всю радость, всю молодость!

А потом закричала, исступленно, отчаянно, и затрясла его мертвое тело что чучело соломенное, всё сильнее и сильнее, пока не застучал затылок об пол. Снова. И снова. И снова. До хруста.

Фира прикрыла глаза, чувствуя, как срываются с ресниц слезы. И зажала бы уши, чтобы не слышать этот вопль, но руки онемели настолько, будто их вовсе не было.

Наконец Наина умолкла. Поднялась, судя по шороху. Приблизилась.

– Так что ты видела, маленькая ведьма, любовь мою или его подлость? Что все вы видели? – Голос ее сделался низким, грубым, надтреснутым. – Ах, какая у Финна блеклая и скучная женушка. Немудрено, что носу из избы не кажет. На такую и руку поднять незазорно.

– Я… не знала, – выдавила Фира, наконец вскинув на нее взгляд. – Никто не знал.

– Потому что всяк только о своей шкуре печется, верно? – Наина улыбнулась и к плечу голову склонила. – Понимаю, понимаю… И, пожалуй, тоже не стану о других заботиться. Идем, пора прогуляться.

Она щелкнула пальцами, и незримая сила Фиру за шкирку вздернула, подержала в воздухе и медленно опустила на одеревеневшие ноги. Та покачнулась, едва не застонав, когда противная колючая волна от стоп до бедер прокатилась, и выдохнула с облегчением.

– Куда идем?

– Как куда? На людей посмотреть, себя показать. А то ж никто меня настоящую и не видывал, пускай полюбуются. – Наина замерла, словно нежданно что-то вспомнив, к сундуку метнулась, крышку откинула и достала оттуда… волотов дар. – Еще своим сокровищем хочу похвастаться, пусть завидуют. Это особенный меч, знаешь?

«Конечно, знаю. То ведь мы, дураки, его для тебя добыли».

– Да, – ответила Фира вслух. – Он… разрубает любые чары.

– Верно, – протянула Наина, без труда удерживая меч одной рукой на весу, словно он не тяжелее перышка. – Любые. Даже самые гадкие и сильные, вроде приворотов. Идем же скорее!

Не выпуская рукояти, она первой по лестнице вскарабкалась, и только когда скрылся в проеме подол черного сарафана, Фиру потянуло следом. За грудь дернуло, словно там и притаился узел невидимой верви, а руки вдруг вперед перебросило и снова сковало. Неужто чтобы она нос себе ненароком не расквасила?

Из подклети Фира выбиралась едва дыша, но пыль все так же плясала в полосках света, что сквозь ставенные щели сочился, а значит, день еще не миновал. И тьма, из сердца колдуна и костей родившаяся, не накрыла город, не отравила воздух… Так ведь?

– Куда делись тени? – спросила Фира, остановившись посередь кута, пока Наина уже в сенях на дверь, замерев, пялилась и словно не решалась ее открыть.

– Тени? – Она обернулась. – Ах, эти тени… Сейчас увидишь.

И с такой силою пнула створку, что с петель сорвала, а потом прошлась по ней, плашмя рухнувшей, как по мосту и с крыльца сбежала, утягивая за собой Фиру.

Посад… молчал.

Не доносился от ворот гул толпы, не громыхали мастерские, не исходили паром и жаром кузни, не гудело торжище. Собаки и те не лаяли, и вообще ни один зверь дворовой не подавал голоса. Такой звенящей тишины Фира даже в навьем мороке не слыхала и, пока плелась за Наиной по вымершим улочкам, всё надеялась хоть одно лицо увидать, хоть одного человека.

И наконец увидала.

Двоих сразу, по разные стороны дороги раскинувшихся, но в этих иссушенных, облепленных серой ломкой кожей скелетах с трудом можно было узнать людей. Только одежда и выдавала мужчину и женщину.

Фира вскрикнула, вновь забилась в путах, в землю пятками упираясь, но Наина не остановилась и не оглянулась. А через несколько домов и вовсе на добрый аршин воспарила и так и летела дальше по воздуху, не давая натянутой верви ослабнуть.

Куда стремится она, без слов было ясно.

К детинцу, над которым клубилась тьма. К сердцу Яргорода.

– Не правда ль, похорошел град, очистился? – бросила Наина с высоты.

– Эти люди тебе ничего не сделали! – закричала в ответ Фира.

– Мы же договорились уже: если миру плевать на меня, то мне – на мир.

– Так чего ж волочешь меня за собой? – Она снова попыталась вырваться, но только на колени рухнула и еле успела подняться, пока ее не потащили дальше лицом по земле. – Если виновна я в слепоте, так меня и убей, а других не трогай!

– О, ты виновна. Вы все виновны. – Наина рассмеялась и махнула рукой еще на одно иссушенное мертвое тело, на бочке с водой повисшее. – Но, в отличие от этого рупоса, ты мне еще нужна.

– Зачем?

– Да ладно, разве ж плохо мы поболтали в пути, пока княжну разыскивали? Неужто не терпится разорвать эту дружбу?

– Зачем? – повторила Фира громче.

Голос дрожал и срывался, и тошнота уж в горле булькала, норовя выплеснуться.

– Не свои же силы тратить на этот сброд, – наконец ответила Наина и, через плечо короткую улыбку бросив, полетела дальше.

Фира то шла за ней, то бежала и по сторонам старалась боле не смотреть, не бередить душу, а вот внутрь себя заглядывала – чары пыталась призвать, выманить. Крепко их Наина запрятала – ни единой искорки не удавалось почувствовать, – а может, просто уж не осталось никаких чар, все по невидимой верви утекли в чужое тело.

Дорога размывалась из-за набежавших слез, расписные избы и пестрые стяги стали лишь мутными пятнами, а стук сердца в ушах напоминал о том, другом, что в подклети билось, подпитывая тьму, и заглушить его хотелось всё отчаяннее. Но даже он не помешал Фире расслышать жизнь, едва они к стене града днешнего приблизились.

Не бурную и веселую, скорее тихо вскипающую от гнева, но всё же жизнь. Голоса, глухие удары, короткие, резкие выкрики и топот ног.

Закрытые ворота Наина взмахом рук распахнула, и в тот же миг Фира не только ощутила, как что-то вырвали из ее груди, будто дыхание отняли, но и увидела ту самую вервь, что вилась вокруг, опутывая запястья и плечи к бокам прижимая, и вдаль тянулась. Сверкающая золотом, тонкая, что шелковая нить, но такая прочная…

«Если видишь, то можешь и разорвать».

Только веры одной могло оказаться мало…

Почти все укрылись в домах, в палаты княжьи набились, что рыба в бочку, заполонили гридницу да всякую сараюшку. Может, и впрямь верили, будто защитят стены от теней бесплотных, а может, лишь стремились оттянуть неизбежное, ведь видели, что случилось с замешкавшимися.

Как залилась тьма в их глаза, рты и уши, как прошила тела насквозь, и упали наземь уже не люди, но сухие древние останки.

Народ затих, только стучал где-то волхвов бубен, верно, к богам взывая.

Но все ж не опустели улицы детинца, высыпали на них храбры Владимира, верные воины княжичей, да его, Русланова, дружина. Все при мечах да с задранными головами, дабы не позволить боле ни одной тени спуститься в город и жизни людской испить.

Вот только битва предстояла бесконечная.

Крошилась тьма под напором железа, на куски распадалась и развеивалась по ветру, но, похоже, снова возрождалась в вышине, ибо, сколько ни сражались мужи, сколько ни махали клинками, меньше черный вихрь не становился, и отделялись от него все новые и новые тени.

А еще после всякого удара меч словно леденел и кожу жег невыносимым холодом, так что приходилось то и дело менять руку.

Руслан видел, что и другие делают так же; у одного из княжичей, что вместе с отцом за город бились, правая ладонь в какой-то миг и вовсе почернела да перестала слушаться, и он теперь левой справлялся.

Пока справлялся.

Владимира берегли, обступили кругом, не давали меч поднять, на что он гневался и все громче выкрикивал приказы.

– Вы меня еще в тереме заприте, остолопы! – гремел над головами его голос. – Чего они медлят?

Тени и впрямь все больше игрались, дразнили, а ежели спускались, то поодиночке, забавы ради, хотя явно могли единым махом весь град накрыть.

– Ждут, – пробормотал Руслан скорее себе, чем великому князю, стоявшему слишком далеко.

Но кое-кто оказался ближе и услыхал, да спросил, по плечу его хлопнув:

– Чего ждут?

Руслан вздрогнул и оглянулся.

– Куда ж без тебя…

Не видел он, когда хан степной в Яргород воротился, но не удивился даже. Такой завсегда в самую гущу влезет да побарахтается.

– Так чего они ждут? – повторил Ратмир, не отрывая глаз уж от чернильного вихря.

– Кого. – Руслан руку его с плеча стряхнул. – Хозяина.

– Думаешь, тот бородатый колдун не пережил потери?

– Нет.

О колдуне он даже не вспомнил, по крайней мере, о бородатом. А вот другой, северный, на ум пришел. И жена его, о которой Борька болтал без умолку. И Фира, которая в гости к ним поперлась.

Кабы не велел Владимир закрыть ворота, едва весь люд по домам разбежался, Руслан бы уж в посаде был. Да и что толку от врат и засовов, когда враг не посуху ходит, а в небе кружит?

И в тот же миг, словно боги в мысли его заглянули, распахнулись створки с треском и грохотом. Отлетели в стену скобы железные, что попречник удерживали, и вплыла в детинец, ногами земли не касаясь, ведьма.

Иного слова и не найдешь.

Тонкая и гибкая, что плеть, в сарафане черном, облепившем длинные ноги как вторая кожа, и в алой рубахе. Волосы черные по воздуху рассыпаны, зубы в оскале обнажены, а глаза сияют подобно светочам, искры вокруг рассыпая.

Загудели воины, зароптали, кто-то выдавил глухо:

– Наина…

Но Руслан и сам уже догадался, и с его уст совсем другое имя сорвалось:

– Дельфира…

Она вошла в ворота, отстав от ведьмы на пару-тройку саженей. Всё в тех же портах и рубахе, в каких он оставил ее в лесу, грязных и оборванных; вся покрытая пылью, паутиной и кровью.

Живая…

Только руки к бокам прижимает и запястья перед собой держит, будто связанные.

По сторонам Фира не смотрела – только перед собой, и на лице ее, перепачканном и изрезанном дорожками слез, застыло то самое упрямое выражение, к которому Руслан уже так привык и по которому скучал безумно.

– Что она?.. – начал Ратмир, но Руслан руку вскинул, заставив его умолкнуть.

– Ну здравствуйте, соседушки любимые! – пропела меж тем ведьма, и тени, заслышав голос ее, встрепенулись, задергались, закишели в небе, что черви в земле. – Слыхала, снова у вас пир, и снова без меня.

– Отзови тварей, Наина! – крикнул Владимир и попытался из плотного кольца храбров выбраться, но те не поддались. – Что нашло на тебя? И где твой муж?

– Му-у-уж? И всех-то волнует этот жалкий слизняк. Нет у меня больше мужа. Да не пугайтесь вы! Я, может, следующего пришла выбрать. Что скажешь, Владимир, чем я тебе не великая княгиня?

Ведьма остановилась и ниже опустилась, и пусть не коснулись стопы тверди, зато острие зажатого в руке меча в нее и уперлось.

Тогда-то Руслан его и заметил. Тогда-то и признал и понял, на что Фира так упорно смотрела, словно притянуть силилась.

Он Ратмира локтем пихнул и, на ведьму покосившись, одними губами промолвил:

– Меч.

Степняк кивнул.

Но не успели они и шагу ступить, как кто-то из княжичей нетерпеливых – Вышеслав вроде бы – рявкнул:

– Убить!

И воины его, вскинув клинки, к ведьме бросились.

Та лишь рукой взмахнула – и добрая их дюжина отлетела прочь, по воздуху кувыркаясь. Взмахнула второй – и десяток теней на оставшихся ринулись да за удар сердца иссушили их до донышка. Осыпались на землю мечи да шеломы, повыскальзывали из доспехов обтянутые кожей изломанные скелеты.

А Фира, так и стоявшая чуть поодаль, выгнула спину и с болезненным криком рухнула на колени.

– Стоять! – крикнул Владимир, когда новая дружина оружие вскинула, и воины покорно замерли. – Чего хочешь ты, Наина?

Ведьма задумчиво склонила голову, постучала пальцем по алым губам и наконец улыбнулась:

– Тебя. Не в мужья, не бойся, этого счастья мне навек хватило. Нет… – Она проплыла чуть вперед, и Фира, не успевшая подняться, лицом в пыль повалилась.

Руслан дернулся, но удержался, на степняка глянул. Они уже обходили ведьму с двух сторон, готовые меч отнять, и, похоже, не только Руслан заметил блеск протянувшейся меж девами золотой нити.

Ратмир изогнул брови и снова кивнул. Не почудилось, значит.

– Нет, – повторила ведьма уже без улыбки, – я хочу тебя… на коленях. Хочу тебя сломленного. Пред большей силой беспомощного, какой была я все эти годы. Хочу тебя… мертвого.

Вновь тревожно взвились голоса, да громче стала требная песнь волхва, словно не терял он надежды божьего грома дождаться, но спокойный ответ Владимира все равно не потонул в гомоне.

– Хорошо, – ответил великий князь. – И других ты не тронешь?

– Почто они мне? – Наина фыркнула. – Безвольное стадо. Рыба-то с головы гниет. Ну что, выйдешь ко мне из-за спин широких?

– Да.

– Отец! – кинулся к нему Мстислав, а за ним и Всеволод с другого конца.

Но Владимир лишь руку вскинул, прикрикнул:

– Стоять!

И княжичи остановились.

Расступились храбры, зубы стискивая. Руслан и сам бы ими поскрипел да от крепкого словца не удержался, но ведьма была уже так близко…

– Сдается, ты и впрямь великий, – пробормотала она. – Жаль, не все достойны твоей величайшей заботы.

И в тот же миг, как шагнул Владимир из круга воинов, а ведьма торжествующе рассмеялась, Руслан с Ратмиром напали.

Степняк по левому боку ее клинком полоснул, Руслан – по правой ладони, что меч сжимала, и выпал тот из ослабших пальцев, в пыль камнем рухнул. Подхватить его сразу, однако ж, не вышло.

Завизжала ведьма, взлетела выше, и Ратмира невидимой силой в хлипкую стену сарая отбросило, проломив которую он и скрылся с глаз. А к Руслану сразу несколько теней устремилось.

Первую он разорвал одним ударом, вторую едва задел, а еще одна о чужой клинок разбилась.

– Что ты творишь? – прорычал Третьяк, вставая к Руслану спиной, помогая ему отбиваться.

Остальные были заняты тем же – забавы кончились, и тени на град полчищем обрушились.

Руслан не ответил. Наина уже спускалась обратно к мечу, и лишь отчаянным рывком удалось рукоять из-под нее выхватить.

– Меж нами! – раздался хриплый голос Фиры, но Руслан уже опустил клинок на мерцающую нить.

– Знаю.

Хлынул свет золотой во все стороны, на миг рассеяв каждую тень в детинце и ведьму вопящую загнав в самую высь, в сердце побледневшего, почти прозрачного вихря. Но недолгим было сияние, и, пока воины силились отдышаться да глаза ладонями прикрывали, тьма начала сгущаться вновь.

– Мне нужен меч.

Проморгавшись, Руслан посмотрел на Фиру, что уже стряхнула остатки пут колдовских и стояла пред ним, протягивая руку.

Хотелось ее обнять. Хотелось запихнуть в ближайшую дверь и снаружи заколотить досками. Хотелось…

– Скорее! Теперь она свою силу в них вливает.

– Да… да… – Он ослабил хватку, и тонкие грязные пальцы обхватили рукоять волотова меча. – Что ты будешь делать?

– В ее доме алтарь. – Фира глянула в небо, где парила распятая ведьма, вокруг которой вились тени, с каждым кругом становясь все чернее. – Нужно его разрушить.

– Я могу! – Руслан запястье ее сжал, навис сверху, в глаза всмотрелся.

– Нет. Там безопаснее, чем здесь. – Фира растянула дрожащие губы в улыбке. – И хоть какой-то толк от меня будет.

– Ты…

– Я за конем! – бросил проскочивший мимо Ратмир, и Руслан едва не застонал с досады.

Лешак вездесущий.

– Ты только не умри, – тихо попросила Фира.

– Больше не умру.

Она вспыхнула, за спину ему уставилась и кивнула кому-то. Оглянувшись, Руслан успел заметить ответный кивок великого князя, но тот тут же отвернулся и заорал:

– Готовсь! Сейчас хлынут!

– И правда хлынут… – Фира отступила, меч за собой волоча. – Я все исправлю.

– Ты ничего не…

И опять степняк не дал договорить, подоспев верхом на Кхасе. За руку ее в седло перед собой подтянул, меч тяжеленный забрал и подмигнул:

– Домчу как ветер, только путь указывай.

Руслан не слышал, откликнулась ли Фира, – они уже мчались к вратам, – да и недосуг стало глазеть и уши развешивать. Спускалась с небес обозленная ведьма, и тьма с раскинутых рук ее точно гниль поганая на землю стекала.

Похоже, не будет боле разговоров и требований.

Только ненависть черная супротив каленого железа.

Дыхание выровнялось лишь после десятка разрубленных тварей. Теперь-то Фира точно далече, и не ринулся за ней никто, не заметил, не вспомнил. Глядишь, и успеется. Руслан пот со лба смахнул и на новую тень кинулся. Вот бы ему еще чуть-чуть продержаться…

Не только ему, им всем.

Мелькнула рядом лысая голова Драгана, а следом лохматая – Беляя. Оба так яростно орали, вспарывая чернильные кляксы, что отбери у них мечи, и голыми руками бы справились. Третьяк привычно прикрывал Руслану спину, чуть дальше бились княжичи и Владимир.

Вот вскрикнул кто-то, прощаясь с жизнью, вот зарычал другой, а следом рухнули Руслану под ноги доспехи Лада – самого юного из его дружины, – и тело хрупкое, до дна испитое, прямо в них прахом и рассыпалось.

Еще немного…

Он ведь не надеялся, что получится, не верил даже. Просто хотел, чтобы Фира ушла отсюда, укрылась, спряталась. Пусть вернется в святилище этой твари, туда-то тени точно не сунутся. Пусть присядет на миг, выдохнет… и если не убежит прочь, в безопасность, плевать, что со степняком, – а она не убежит, Руслан точно знал, – то хоть сил наберется.

Много ль ведьма из нее высосала? Оставила ли хоть каплю?

Он не надеялся ни на что, лишь пытался рассчитать, на сколько ударов его еще хватит. С каждым из них меч тяжелел, словно вбирал в себя всякую тень, которую рассекал на части, и ледяная корка на пальцах Руслана крепла, твердела, ползла все дальше по рукам.

Дойдет до локтей – тогда уж ни согнуть, ни разогнуть их не получится.

Неважно.

Кто-то другой подберет меч и продолжит рубить черную гниль, пока тоже ледяным истуканом не обратится. И так снова, и снова, и снова.

Много кругом отменных воинов, не победить ведьме их всех до единого. А Руслану бы еще чуть-чуть продержаться, пусть только Фира уедет подальше…

Новая тень прямо из-под ног его выскользнула. Дымом взвилась, засочилась мерзкими смоляными каплями, подразнила очертанием людским и тут же в лицо бросилась – Руслан едва замахнуться успел.

Ударил, разорвало железо мутный воздух на клочки, а вот тень… ее рядом уже не было.

Ни ее, ни других изменчивых черных пятен, что кружили над детинцем скверной, в уши и рты заползали, лишая кожу людскую красок, а сердца – биения.

Замер Руслан, поймал взгляды Драгана и Беляя – верно, такие же растерянные, как у него, – а потом чуть не рухнул наземь, сметенный воплем, накрывшим город. С трудом на ногах удержался, мечом землю вспорол, заиндевелой ладонью в колено уперся. И только тогда вверх посмотрел.

Там, над головою, мелькали тени, в поток единый сливаясь, закручиваясь, и кружила в этом черном вихре распятая ведьма. Рот ее был распахнут, хотя вопль уж стих, глаза стали блеклыми бельмами, космы извивались в воздухе змеями, и гниль цеплялась за них отращенными руками, сотней сотен рук.

Черные пальцы с когтями-лезвиями рвали рубаху алую, а следом – и темную, исцелованную солнцем кожу. Сдирали до мяса, жил, костей… Ведьма не кричала больше, лишь голову запрокидывала все сильнее да глядела глазами белыми все выше, словно к Прави взывая, но коли не пришли боги к детям любимым на выручку, то над тварью темной, поди, и вовсе только посмеивались.

Руслан и отдышаться не успел, а гниль уже обтекла истерзанную ведьму блестящей жижей, свернулась жгутом, что простыня в руках прачки, и прыснула во все стороны, словно напруги не выдержав.

Не каплями теперь – хлопьями.

Пеплом серым, что таял, едва касаясь земли.

Ворона неволить – завсегда дурная затея, и, похоже, один любопытный ворон прекрасно о том знал, потому по сеновалу над птичником расхаживал не таясь, еще и с гордостью, а на девиц громких и суетных поглядывал с недовольством.

Ворон не вещий был, самый обыкновенный, и бесед их надрывных, сокровенных не то что не принимал, не понимал даже. А вот трели птичьи под полом – вполне, вот и норовил раскидать солому и клюв в щель меж досок просунуть.

– Кыш, дурень пернатый! – Людмила платком на него махнула, ворон отскочил, и она вновь на спину откинулась, руки за голову завела да потянулась сладко. – Эх, век бы так пролежала.

– Угу. – Фира покосилась на нее и хмыкнула. – Ты хоть полчасика продержись.

Самой ей так точно хотелось только лежать и только здесь. Подальше от глаз людских, от голосов, от прикосновений. Не видеть, не слышать, не чувствовать и, желательно, не думать, но последнее совсем не давалось, потому лучше уж мысли эти не в пустоту излить и не кому попало, а подруге верной.

Ну то есть… так Людмила сказала. И на сеновал ее затащила да такой горой вопросов засыпала, что как бы хоть на треть до вечера ответить. И ей, и себе тоже.

Фира поерзала, руки на животе скрестила и, так и не найдя слов, о другом заговорила:

– Борьку-то на гульбу отпустят?

– Вряд ли. Ох как они орали! – Людмила на локте приподнялась, глаза выпучила и надула щеки, видимо, Стоума изображая, отца Борькиного. – Будешь знать, как с ведьмами якшаться! Так зад надеру, до седых волос бабу оседлать не сможешь!

И с хохотом обратно в солому завалилась.

Фира же только улыбнулась криво и вздохнула:

– Верно, и со мной якшаться теперь нельзя.

– Ты что! – Людмила под бок ей подкатилась, голову на плечо опустила, обняла крепко. – Стоум знаешь как тебя любит? Только о твоей доблести и талдычит, Томица того и гляди заревнует.

– Еще слаще…

– Ой, да она скорее его пристукнет, чем к тебе сунется. Но ты не балуй и отвлечь меня не пытайся. – Хватка ее усилилась, пальцы Фире в бок впились. – Говори прямо, пойдешь за Руслана?

– Да что ж ты мучаешь меня?! – Она отстранилась, села, на балку спиной опершись, и на Людмилу воззрилась исподлобья. – Не звал никто, чтоб идти куда-то.

Та фыркнула, отмахнулась:

– Позовет.

– Угу.

– Увидишь!

– Угу.

– Я вот видела.

– Угу… – Фира вскинулась. – Что?

Людмила тоже села, ноги под юбкой скрестила и улыбнулась хитро:

– Ага! Интересно стало?

– Выдумываешь всякое…

– А вот и нет. Своими глазами видела, какими вы счастливыми будете. – Она мечтательно прикрыла глаза. – Волосы у тебя длиннее, чем теперь, а у него шрам на брови откуда-то – видать, не усидит, снова в битву сунется. У моря вы, синего-синего, и волны на песок набегают, на стопы ваши босые. Стоите рука в руке, сначала вдаль смотрите, а потом как давай лобызаться…

– Эй! – Фира ладони к щекам горячим прижала, потупилась. – Хватит. Не надо так…

– Думаешь, вру? Кто из нас перо вещее жег, ты или я?

– Ты…

Вообще-то, Фира тоже жгла, но не как Людмила, огнем обычным, лишь края опалив, а чарами, до пепла, ибо не в грядущее заглянуть силилась, а ворона призывала. Вот только никому-никому не желала о том рассказывать. О смерти Руслана, которая до сих пор ей во снах являлась. О братоубийстве, что грубым шрамом на сердце застыло. Об одинокой ночи в лесу…

Руслан многое понял, но ни о чем не спрашивал, и за молчание это Фира любила его еще сильнее. Даже слов покаянных от него не ждала, но Руслан всё ж шепнул их, когда мгновение выдалось.

Только одно за минувшую седмицу и слишком короткое, чтобы понять и поверить.

– Вот и не спорь тогда! – Людмила вскинула подбородок, но тут же слегка поникла. – Увидела я вас и разозлилась, признаю. Аж в глазах потемнело. Вот и не погасила перо вовремя, вот и попалась как дурочка, еще и на тебя поутру вызверилась, но…

– Все хорошо.

– Погоди. Сама отвечать не хочешь, дай хоть мне излить душу. – Она потерла лоб, выдохнула. – Так вот… коли б случилось все заново повторить, зная, как ты счастье свое обретешь, я б ничего не поменяла. Сама бы в Навь бросилась!

– Ради меня? – Фира голову склонила и прищурилась. – Или за Черномором?

– Вот еще! Мне нынче не за ним, а от него деру давать надобно.

– Думаешь, явится?

Людмила самодовольно улыбнулась.

– Только меня уже тут не будет.

– Дурная ты. А еще на птичку ругаешься… – Фира протянула руку к вышагивавшему рядом ворону, тот каркнул и выпорхнул в открытые воротца. – Можем вместе сбежать. Куда угодно…

– Опять ты за свое! Руслан…

– Да не в нем дело. Во мне. Я пустая какая-то. Будто… – имя далось с трудом, но Фира все же выдавила, – Наина не только силу из меня вытянула, но и часть души. И если чары вернулись, то остальное вместе с ней и сгинуло. Кому я нужна такая?

– Всем? – Людмила вперед подалась и ладони ее своими накрыла. – Ничего не сгинуло, это просто вина. Надуманная, между прочим. Ничего дурного ты этой ведьме не сделала.

– Я через день к ним в дом хаживала…

– И что? Руслан такой нерасторопный, что ты, поди, и не целованная до сих пор, так разве ж могла что разобрать в чужих чувствах? Или увидеть колдовство наставника, древнего и могучего?

– Я разбила алтарь, и ее…

– …Сожрала собственная злоба, – закончила Людмила. – Не ты и не твои чары.

– Злобу ту мы все и вырастили.

– Ну давай еще поплачем о ней! А не о тех несчастных, которых даже жечь не пришлось – сами в прах обратились. Не о семьях их, что лишились любимых. Не о…

– Я поняла. – Фира склонилась к княжне и лбом ко лбу прижалась. – Поняла. Просто… нужно время.

– Дельфира! – донеслось с улицы, и Людмила прыснула:

– Кажется, его-то у тебя и нет.

– Фира? – снова позвал Руслан.

– Давай спускайся, он не уйдет, так и будет орать.

– Тш-ш, он же не знает, что я точно здесь.

– Я знаю, что ты там. – Руслан заговорил чуть тише, но все еще слишком громко для ясного людного дня. – Тебя видели.

– Нигде от чужих глаз не скрыться, – покачала головой Людмила и, отстранившись, подтолкнула Фиру к воротцам. – Скорее, пока толпа не собралась.

Она застонала, но поползла к торчащей в проеме лестнице. За тетивы ухватилась, вниз глянула и замешкалась.

Руслан… просто стоял. Вверх не смотрел, под ноги себе пялился, руки за спиной сложив и чуть покачиваясь с носка на пятку. Прям как мальчишка…

– Спускайся, – промолвил совсем чуть слышно. – Я подожду.

И Фира решилась. Перебросила одну ногу, вторую, да так резво по тетивам скатилась, что рухнула бы, если б не подоспевшие вовремя крепкие руки.

– Поймал, – пробормотал Руслан, развернув ее к себе да так и замерев.

Слишком близко.

– Спасибо.

Он помолчал.

– Прячешься от меня?

– Ото всех, если честно.

– Мучают?

– Говорят слишком много.

– Я тоже поговорю. Можно?

Фира поджала губы, чтобы не улыбнуться, и кивнула, не забыв в просвет покоситься.

Зря тревожилась Людмила о толпе – никому не было дела до тихого закутка меж сараем и птичником. Если кто и проходил мимо, то даже головы не поворачивал, да и забот у днешних сегодня выдалось так много, что не продохнуть.

Главное – не шуметь и не высовываться, и, может, про них и вовсе позабудут.

На веки вечные…

– Я дал тебе много времени, чтобы остыть и простить меня за… опушку, – начал Руслан. Фира дернулась, но он палец к губам ее прижал и продолжил: – Дурные слова, поганые мысли. Я о приворотах и не знал ничего толком, пока воочию не увидел, и никогда боле не подумаю, что ты на такое способна.

Она замерла, не дыша почти, и Руслан опустил руку.

– Я не спрошу, как ты спасла меня, если сама не захочешь. Не напомню про брата, коли сама не заговоришь. Я никогда тебя ни словом, ни делом не обижу, только… кивни вечером на пиру.

– К-кивнуть?

– Да. Когда попрошу Владимира отдать тебя мне.

Наверху отчетливо фыркнули, но Руслан и бровью не повел.

– Ты под его защитой, так нужно.

Фира моргнула, загоняя обратно подступившие слезы:

– Зачем я тебе?

– Люблю.

И она, не выдержав, воскликнула горько:

– Ты порывист, князь, пусть то и благородные порывы. Виноватым себя мнишь, вот и мечешься. Вчера Людмилу любил, а нынче…

– Я не любил Людмилу! – Руслан плечи ее обхватил – вроде крепко, но невесомо. – Любил лишь мысль о ней. О семье, о счастье с прекрасной нежной девой.

– Она такая.

– Да ну?

– И что? Теперь этот образ на меня примеряешь? Я тоже не нежная.

– Врешь. Просто нежность твою надобно заслужить. А еще ты отважная.

– Как и Людмила.

– И добрая.

– Людмила тоже.

– Еще раз про нее скажешь – я тебя в седло закину и не спросясь увезу. Пусть Владимир шлет за нами погоню.

– Но она… – Фира осеклась, сама уже не понимая, зачем спорит.

– Права ты была, – вздохнул Руслан, – я плохо ее знаю, но кое-что сказать могу. Людмила не стала бы в минуту опасности первым делом цепи с чужого коня стаскивать. А спасать ненавистного дурного князя от мавок – тем более. И уж точно не рыдала бы над татями, что на честь ее покушались. Ну и, уж прости, она не бросилась бы за тобою в Навь сломя голову. Скорее, отправила бы отцовскую дружину.

– Может, оно и правильней…

– Плевать. – Руслан лицо Фиры ладонями обхватил, склонился низко-низко. – Будь хоть все девы добрые, нежные и бесстрашные, но я смотрю вокруг… и вижу лишь тебя. Знаю тебя. Чувствую. Веришь?

Она глаза прикрыла и кивнула еле-еле – настолько не хотелось шевелиться. Хотелось лишь стоять вот так и запах его вдыхать. Нагретого железа и кожи, кедра и печеных яблок.

Руслан тихонько рассмеялся и наконец прильнул к губам Фиры своими, теплыми, мягкими, такими родными, будто уже раз сто целованными. И она подалась вперед, за шею его обхватив.

– Конечно, я б дружину отправила, – прозвучало недовольное над их головами. – Не дура, чай, не умеючи за меч хвататься. Но вы не отвлекайтесь. Боги, ну наконец-то…

Корзно давило на плечи, душило, к скамье пригибало, и Людмила ерзала под ним, но никак не могла устроиться поудобнее. То в боку кольнет, то ногу перекрутит, то щека зачешется – а поди вытащи руку из-под этой брони парчовой! Еще и вспотела вся – платье насквозь мокрое, как плясать в таком, когда час настанет?

Но отец и Чаяна сидели рядом, чинно и ровно, не дергались, не кривились. Братья тоже как колы проглотили, вот и Людмиле приходилось из последних сил сдерживаться, чтоб попросту не нырнуть под меховой ворот, не раздвинуть полы и под стол не уползти.

Если хочет она сегодня быть услышанной, надобно потерпеть.

Подумаешь, еще и нос зачесался…

Она чихнула, слишком звонко в воцарившейся тишине, и, поймав суровый взгляд отца и насмешливый – Чаяны, состроила рожицу понадменнее, прям как у братца Мстислава. Верно, за княжьим столом только с такой и положено сидеть.

– Хан Ратмир из степей восточных, – разнесся по гриднице голос великого князя, и курчавый улыбчивый степняк вперед шагнул, оставив за спиной тех, кого еще не успели наградить и одарить милостью.

Руслана, Дельфиру, нескольких храбров, один из которых в битве с тенями руки лишился. Скоро и их черед настанет, а пока…

– Ты хотел стать мне сыном, хан, – продолжил отец, – и в скорбный час без раздумий отправился дочь мою искать в дальних далях.

За столами длинными, так снедью заставленными, что как еще не переломились, одобрительно загудели.

– И хоть вернулся ты без Людмилы, но вернулся и град наш от тварей темных защитил. За то проси, чего хочешь, не откажу, коль в силах буду.

Глаза Ратмира вспыхнули, улыбка стала шире, и поняла Людмила, что он давно уж решил, чего попросит. В этом они были похожи, только ее, увы, никто награждать не собирался.

– Спасибо, великий князь, за слово доброе. – Хан поклонился до полу, а распрямившись, добавил: – Не попрошу я многого, одну лишь… песню.

– Песню? – Отец нахмурился.

Зашептался народ; Людмила, никак такого не ожидавшая, моргнула, а Фира позади степняка лицом в плечо Руслана уткнулась. Не то слезы скрывая, не то смех.

– О двенадцати девах проклятых, – ответил Ратмир, – о сне их беспробудном, о дорогах, что в терем их ведут, да о том, как снять чары гадкие.

– Слыхал я о таком, – неуверенно пробормотал великий князь.

– А я бывал в том тереме, да только слишком черство оказалось мое сердце, чтоб справиться с проклятием. Но разве ж можно бросить дев в беде? Потому о малости прошу: позволь баюнам твоим поведать сказ. Пусть сложат песню да по свету разнесут, и, верю, вскоре сыщется спаситель.

– Ну… – отец прокашлялся, на Чаяну глянул и кивнул, – отчего ж не поведать. Валяй, баюны у меня знатные.

Ратмир еще раз поклонился, попятился да растворился средь толпы, как не бывало.

Вот же… сам скоморох, зачем ему другие?

Людмила едва не рассмеялась, но тут опять заговорил отец:

– Князь Руслан. – И тот, с трудом от Фиры оторвавшись, шагнул к столу. – Ты многое свершил для нас, Руслан. Тебе обязаны мы ясным небом над Яргородом, и лично я обязан жизнью дочери и потому сдержу слово данное, коль готов ты взять…

– Нет!

Никогда еще гридница не ведала такой тишины, как после этого выкрика Людмилы, но сдерживаться боле она не могла. В корзно, конечно, не нырнула, но застежку золотую сорвала да ткань дубовую с плеч сбросила и побежала круг стола, чтобы встать подле Руслана перед великим князем и выпалить:

– Сдержи слово, отдай меня мне!

– Что?

– Ты обещал… обещал вознаградить спасителя, так вот она я. Сама спаслась, сама из плена вырвалась, отрубила колдуну бороду и всех нас в Явь вернула. Так что ж ты другого хвалишь? – Людмила на Руслана покосилась и прошептала: – Прости.

А тот только руки вскинул и отступил, улыбку не скрывая.

– Для начала, – грозно прогрохотал отец, – в плен ты тоже угодила сама.

– Но слово твое не о том было.

– Людмила, сядь.

– Отец!

– Ну хорошо, и что же ты сама с собою делать станешь?

Кто-то хохотнул, но Людмила не обернулась даже – сердце забилось так истово, что, верно, и снаружи было заметно.

– Я повидаю свет, – выдохнула она, – пройдусь босой по скалам, по степи промчусь на скакуне, увижу море, пустыню и снег в горах, людей увижу самых разных, самых…

– …Опасных, – закончил за нее великий князь. – А муж? А дети?

– И это тоже будет, когда настанет час.

– Садись.

– Пожалуйста! Ты обещал…

– Людмила!

Она стиснула кулаки и зажмурилась, чувствуя, как катятся по щекам слезы, но смахивать их не стала. Посопела тяжело и, взглянув еще раз на отца, за стол вернулась. И в тот же миг…

– Ну что ж, Руслан, коль дочь моя сама себя спасла и ныне за себя в ответе, у нее и спрашивай, пойдет ли за тебя.

Дыхание перехватило. Людмила к отцу развернулась и во все глаза на него уставилась, боясь поверить.

– Дыру прожжешь, – проворчал тот тихо-тихо. – Потом поговорим.

– Спасибо, – так же тихо откликнулась она.

И дальше слушала вполуха. Казалось странным, что никто в Людмилу не тычет пальцем – разве ж не сыплются из глаз ее счастливые искры? Разве ж нет за спиной птичьих крыльев, готовых вознести ее в небеса?

Теперь усидеть на месте стало еще сложнее, но она старалась. Ради Фиры, которую Руслан как раз подвел к великому князю и назвал своею.

– Верно дед мой сказывал, – вздохнул отец, – куда ребенка ни толкай, он всё одно свою дорогу отыщет. И ты, Дельфира…

– Прости.

– Родитель твой, должно быть, осерчает. Мало того, что сын в Нави сгинул, так теперь еще и ты домой не вернешься.

При упоминании брата Фира побелела, но Руслан руку ее сжал и тем словно сил придал.

– Я бы и так не вернулась, ты знаешь, Владимир. Рось давно стала мне домом. Но ежели отец пойдет войной…

– Ох, брось! – Великий князь расхохотался. – Что ж мне тогда, еще и горцев с мечами ждать? О спорах стариков не тревожься, мы сами всё решим. И если люб тебе южный князь…

Она вспыхнула, но взгляд не отвела, кивнула:

– Люб.

– Ну так ступайте!

Людмила выдохнула, когда Руслан с Дельфирой отошли в сторонку и головы друг к другу склонили. Какой же гнев подобная картина вызвала в ней в ту ночь злосчастную и какую нежность вызывала теперь… А может, то просто радость от обещанной свободы еще не развеялась, но, как бы то ни было, улыбка не сходила с уст.

Храбров награждали долго и все больше златом, а потом отец наконец махнул скоморохам, и загремели в тот же миг бубны, струны зазвенели, повскакивал со скамеек народ.

И Людмила вскочила, отца в щеку клюнула, Чаяне подмигнула, растрепала волосы паре братцев и под их возмущенные окрики к подруге кинулась.

– Он отпустит меня, отпустит! – запрыгала, ладони ее в своих стиснув. – Ты слышала, слышала?

– Все слышали, – пробормотал за плечом Дельфиры Руслан, и та легонько локтем его пихнула, да без толку. – Только храбров с тобой отправят полгридницы – не разглядишь ничего за их спинами в странствии своем.

Людмила фыркнула:

– Это мы еще посмотрим. – И потянула Фиру плясать.

Пусть помучается наглый князь, потоскует, подумает.

Но он долго думать не стал – уже через пару кругов руку невесты сцапал, к себе ее притянул и сам закружил, а Людмила со смехом на пустую скамью повалилась. Она ведь только и успела спросить у Фиры:

– Не жалеешь?

И услышать короткое:

– Нет.

И сердце-то не болело почти, не ёкало. По крайней мере, не за этих двоих, с такой любовью друг на друга смотревших, что даже слепец то почувствует и отвернется стыдливо. А вот от иных дум становилось немного горько, и рука невольно к запястью тянулась, на котором…

– Значит, по степи на скакуне промчаться? – Рядом опустился Ратмир, спиной к столу прислонился, локоть на него закинул. – С удовольствием покажу тебе все наши просторы.

Людмила тоже на стол облокотилась, прищурилась:

– Думаешь, одна пропаду?

– Нет, но… степи наши полны опасностей.

– Я побывала в Нави!

– Я тоже. А еще встречал кульдыргыш, а ты – нет.

– Кульды… – Людмила запнулась, попыталась повторить слово про себя, но плюнула. – И кто это?

– Заставляющая смеяться.

– Звучит… безобидно.

– Тебе понравится.

Она вдруг осознала, что во взгляде Ратмира нет прежней страсти, только хитринка и интерес искренний, такой простой и понятный. Он смотрел на Людмилу открыто и ждал ответа, но, пожалуй, не огорчился бы, откажи она прямо здесь и сейчас.

– Степь… – промолвила она и улыбнулась. – Почему бы и нет.

– Ты не пожалеешь, княжна, – подмигнул Ратмир и на баюнов зыркнул, что сгрудились в углу, верно, в этот же миг песнь про спящих дев сочиняя.

– Не пожалею.

Людмила потерла правое запястье, а потом незаметно коснулась левого. Но не кожи, а тонкой косицы, что повязала туда незадолго до пира.

Косицы черной, из частички Черноморовой бороды сплетенной.

«Найду тебя где угодно».

«Что ж, колдун, начинай искать».