А36

74.261.8

Л. С. Айзерман

А36 Беззаветность исканий. М., «Знание», 1979. 96 с. (Нар. ун-т. Пед. фак., 3. Издается ежемесячно с 1964 г.)

Эта книга о юноше, обдумывающем свое житье над страницами русской классики и современной советской литературы.

Как воспринимают юные те книги, которые стали в центре творческих обсуждений последних лет, как относятся к тем нравственным проблемам и решениям, которые выносят на суд читателя писатели, что принимают в жизни — обо всем этом рассказывается в книжке, написанной учителем литературы.

60300

74.261.8

© Издательство «Знание», 1979 г.

А вот несколько сочинений, авторы которых размышляют об Андрее Болконском. Но как по-разному он увиден, понят, прочувствован, воспринят.

«Я безумно полюбила Андрея Болконского, наверное, потому, что в нем всегда было много нерешенного, не было спокойствия, а был вечный поиск, искание своего «я». Меня очень волновал вопрос, обретет ли счастье и найдет ли смысл жизни Андрей Болконский. Толстой не дает однозначного ответа на этот вопрос. Но меня охватило непонятное радостное чувство, когда я прочитала эти слова, которые мне так хотелось услышать от князя Андрея: «Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух». Не о вечном небе думает в решительную минуту своей жизни князь Андрей, а о земле, о полыни, о струйке дыма. Князь Андрей, стремящийся всю жизнь к чему-то неземному и высокому, понял, что счастье всех — на земле. Но не повторит ли в будущем Николенька Болконский своего отца, не захочет ли своего Тулона, Аркольского моста? Ведь об этом говорит его сон: «Я сделаю лучше. Все узнают, все полюбят, все восхитятся мною». А если сравнить эти слова со словами Болконского-старшего: «Хочу славы, хочу быть известным людям, хочу быть любимым ими». Не одно ли это и то же? В эпилоге вновь возрождается то, что ушло со страниц романа со смертью князя Андрея».

«Потрясло меня небо над Аустерлицем. Серое, с тихо ползущими темными облаками. В нем есть какая-то спокойная уверенность, чуть-чуть надменность, величавость. Такое небо удивительно, это невозможно передать, это надо увидеть и почувствовать. В нем есть какая-то недосягаемость, что-то высокое и чистое, к чему надо стремиться. Я теперь очень часто, когда иду в школу, смотрю на мчащиеся потоки машин, на толпы людей, в какой-то странной возбужденности спешащих по своим делам. Каждый занят сам собой. Все бегут, спешат, боятся опоздать. И над всей этой суетой — аустерлицкое небо. Спокойное, медленное небо. В нем есть что-то, что нам не дано».

«Я не могу принять Андрея Болконского с его страданиями и нравственными мучениями. Они кажутся мне надуманными и нежизненными. В наш век вряд ли найдется человек, который, взглянув на небо, скажет, что вся эта жизнь — «суета сует», не так надо жить, а по-другому. Думаю, что современный человек, посмотрев на чистое, безоблачное небо, на зеленеющий дуб, на девочку, весело смеющуюся, не пересмотрит взгляды на жизнь. Я не могу принять того, что Наташа, взглянув в окно и увидев прекрасный вечер, затаила дыхание и долго не хотела уходить. Конечно, все это прекрасно, но это мне чуждо. Я, например, не буду сидеть на подоконнике и говорить своему брату о красоте вечера и т. д. Я думаю, что даже влюбленные лет через десять не будут говорить, что закат красивый, воздух мягкий, а будут говорить, что ветер умеренный, температура ниже нуля, давление ртутного столба 750 мм. Вот что более соответствует нашему времени».

«Когда я прочел «Войну и мир», одно я чувствовал совершенно четко: есть что-то невероятно близкое мне в стремлениях, переживаниях, исканиях героев. Особенно одного — Андрея Болконского. Этот герой мне близок всем. Я вместе с ним мечтал о Тулоне, вместе с ним прозрел на Аустерлицком поле, полюбил Наташу и порвал с ней, я переживал, глядя на прощение князем Андреем Наташи, и был неимоверно удивлен смерти Андрея Болконского. В каждом поступке Андрея Болконского я видел себя. Но... ближе всего мне был князь Андрей в его худших поступках. Да, я радовался его прощению Наташи, но разве можно это сравнить с тем чувством, когда князь Андрей порвал с ней. Я восхищался Андреем Болконским порывающим, а не прощающим. Для меня гораздо ближе князь Андрей, сгорающий честолюбием, чем познающий тщетность этих стремлений. Я видел правильность этого продвижения к истине, к этой переоценке ценностей, но они меня не убеждали. И хотя я знал, что князь Андрей поступил несправедливо, не простив Наташу, я, оказавшись на его месте, поступил бы так же».

Как видите, и здесь мы встречаемся с тем же: глубоко личностным восприятием литературного героя. Когда речь идет о восприятии художественной литературы, это естественно (мы не говорим сейчас о том, что это личностное восприятие может быть и обедненным, и искаженным, и ложным, и что поэтому задача преподавания литературы — идя от этого непосредственного, живого восприятия, личного отношения, восприятие это обогатить, уточнить, насытить всеми красками созданного писателем художественного образа).

Совершенно очевидно при этом, что наряду с индивидуальными особенностями восприятия художественного произведения существуют и некоторые типические.

Несколько лет назад, закончив на уроках литературы анализ драмы А. Н. Островского «Гроза», я предложил девятиклассникам в течение урока ответить на вопрос: «Волнует ли «Гроза» современного читателя и зрителя?» Больше половины писавших принимают «Грозу» и Катерину:

«Ее естественность, честность, чистота, незаурядность и достоинство могут служить примером».

«Ее характер, твердый, сильный характер, который не может смириться с насилием, со злом, не может не волновать нас».

«Героизм и мужество необходимы людям любого времени».

«В пьесе Островского нас прежде всего поражает характер Катерины. Если ей не нравится жить в доме Кабанихи, она и не будет здесь жить: «Не хочу здесь жить, так не стану, хоть ты меня режь!» Если она любит Бориса, то так, что ей нипочем людской суд: «Коли я для тебя греха не побоялась, побоюсь ли я людского суда?» Характер Катерины открытый, прямой. А в наше время не всем хватает душевных сил, чтобы совершить какой-нибудь решающий поступок. И современному зрителю будет интересно посмотреть, как разворачиваются события в драме».

Но почти половина писавших ответила, что сегодня читателя и зрителя «Гроза» не волнует.

«Драма Катерины — драма того времени. То, что произошло с Катериной, могло произойти только тогда. Только тогда можно было сказать: «Нет, мне что домой, что в могилу — все равно... в могиле лучше».

«То, что Катерина изменяет нелюбимому мужу, не волнует современную молодежь. Ведь сейчас не считается грехом уйти от нелюбимого мужа».

«Сейчас невозможно выдать женщину замуж за нелюбимого человека. Правда, некоторые матери не разрешают выходить замуж своим дочерям, если жених не нравится. Но их, как правило, не слушаются. А если невестка не уживается со свекровью, то она просто уезжает от нее. А ситуация, возникшая в «Грозе», если и возникает в современной семье, то никогда не приведет к самоубийству».

«В наше время Катерина попросту развелась бы с Тихоном через загс и уехала бы с Борисом».

«Для меня, советской девушки, такой проблемы, как жить с нелюбимым мужем, не существует. Для меня (пока) все просто и ясно: любишь — живи, не любишь — уходи».

«Гроза» не волнует, она, по-моему, просто вызывает интерес зрителя к событиям, ставшим историей. Зритель обращается к «Грозе» скорее для того, чтобы познакомиться с еще одной стороной жизни XIX века, а не для того, чтобы найти в пьесе ответ на интересующий его вопрос. Нет там такого ответа».

Судя по этим сочинениям, мне не удалось донести драму Островского до всего класса. Но думаю, что одна из причин не просто в отношении части класса к «Грозе» и Катерине (а такое отношение типично для многих современных девятиклассников: о подобном «неприятии» Катерины не раз писали учителя и методисты), не только в понимании или непонимании текста самого художественного произведения.

Главная причина здесь, на мой взгляд, внелитературная: не все в классе понимали и чувствовали, как это важно и как это трудно и сегодня остаться верным самому себе, своему свободному чувству, своей нравственной бескомпромиссности, не обменять и не разменять их на вроде бы и благополучную жизнь. Именно поэтому бесконечно далекой показалась части девятиклассников Катерина Кабанова. К тому же сплошь и рядом Катерина воспринимается сквозь призму современного быта. Каждый год слышу я на уроке одни и те же вопросы: «Почему Катерина не ушла от Тихона?», «Почему не вернулась она к матери?», «Почему не уехала в другой город?»

Мы говорили об индивидуальных различиях в восприятии художественного произведения и об одном из проявлений типических тенденций этого восприятия. Но каковы же те общие, исходные позиции, которые и определяют отношение старшеклассников к литературе классической и современной?

Передо мной сочинение девятиклассницы на тему «Искусство в моей жизни».

«Меня в искусстве привлекает именно его назначение — отражение жизни. И жизни разной, именно самой жизни. Когда вполне понимаешь и чувствуешь то, что хотел донести автор, испытываешь ко всему прочему и радость. Потому что это замечательно — видеть до самых корней и понимать жизнь.

Где, как не в искусстве, сталкиваешься с тем, что пережила, с подобными чувствами, мыслями, вопросами, жизненными загадками и, наоборот, с тем, что не испытала, иногда с тем, что никогда не испытаешь. Всегда при этом волнует вопрос: как можно, как надо, как бывает, почему и зачем и в то же время такие вопросы: как не надо, как не должно, как не может быть? Все это раскрывает искусство.

Человека волнуют разные мысли, человек испытывает и переживает разные чувства. Случается, мы заблуждаемся сами в себе, в своих чувствах. Но случается и так, что только чувствуешь, а дать объяснение своим чувствам не можешь. И объяснение всему происходящему в человеке может дать искусство.

Когда я читаю очень хорошую книгу, я уже не отличаю, не делаю границы между реальностью, тем, чем живу я лично, и тем, что происходит на страницах книги. В это время я живу одной общей жизнью с героями этой книги, переживаю так же, как если бы это происходило и случилось со мной.

Искусства бы не было, если бы через него перед нами не ставили очень серьезные жизненные вопросы, которые мы иногда «обходим стороной» или вовсе не замечаем и не задумываемся о них.

Для меня искусство не имело бы никакого значения, если бы не заставляло грустить, радоваться, смеяться, плакать. А происходит это потому, что в искусстве раскрывается то, что близко человеческой душе».

В сочинении этом хорошо выражено то, о чем писало большинство. Читаю сочинения девятиклассников на тему «Далекое и близкое в литературе классической и современной».

«В моей жизни прочтение Лермонтова, — написано в одной из работ — ступень вверх. Он заставил меня перестрадать вместе с ним все. Я стала жить в Лермонтове, в его системе оценок». «Он заглянул в мой ум, в мою душу, — пишет девятиклассница о Толстом, — как никто, даже я сама, никогда не смогла бы заглянуть. Роман «Война и мир» открывает нам самих себя», «У него, — читаю я о Баратынском в другом сочинении, — я нашла такие строки, что поразилась, как это мог написать человек, живший более века назад, так обо мне, о наших насущных вопросах». «От героев произведений, — размышляет другая ученица, — ждешь гораздо большего, нежели от простого человека: решения каких-то своих проблем, ответов на важные вопросы. Потому-то я и бываю так рада, просто вчитываюсь в каждую строчку; когда вдруг узнаю, что не только я, но и еще кто-то живет и волнуется моими волнениями, когда я чувствую, что образ мыслей героя книги мне очень понятен, потому что я сама так мыслю».

Это — по-разному выраженное, разными примерами подтвержденное — во всех сочинениях. В литературе, не только современной, но и прошлого века, ищут себя и открывают себя. Даже в книгах о вчерашнем дне волнует то, что созвучно дню сегодняшнему. И прежде всего ищут в книге ответы на основные, краеугольные вопросы духовного бытия, нравственного самосознания.

«Конечно, нас волнуют больше те проблемы, которые перекликаются с нашей жизнью. Вопросы, главные вопросы жизни, теперь, как и раньше, так же остро стоят перед нами (только в другой, может быть, форме): цель жизни, место человека в ней, достижение цели, человечность. Эти глобальные проблемы человечества решают многие герои классических произведений».

«Сейчас у меня такой возраст, когда хочется объять все необъятное, хочется понять и узнать все и всех, но почти всегда получается, что скользишь только по поверхности, хватаешь верхушки, а глубины нет. И если мне это удалось хоть в какой-нибудь мере преодолеть, то только благодаря Чехову. Он открыл мне ту глубину, которой мне всегда не хватало. Через его рассказы, через его драматургию смотришь на жизнь и на людей совершенно другими глазами».

«Каждый раз, когда мне было плохо, по-настоящему плохо, когда дисгармония проявлялась не в чьей-то чужой жизни, а в своей личной, когда отрицание не доставляло наслаждения, а было нестерпимо мучительно, когда оно становилось не маской, а сутью, я шла к «Войне и миру» и «Анне Карениной». Только там я находила единое целое, весь мир. Только там я могла обрести столь необходимое мне утверждение гармонии».

«Проблемы счастья, личности и общества, гармонии личности, поиски смысла жизни, проблемы взаимоотношений человека с людьми мучают меня, связывают, ответа на них я не могу найти, лишь новые и новые появляются. И, не видя разрешения проблем, переживая от боли, мук и пытаясь найти ответы, все чаще перечитываю в последнее время Пушкина, Лермонтова, Достоевского, Толстого, Чехова, Бунина».

«Деловым людям» от Штольца до Лужина передовая русская мысль противопоставляла человека дела, вдохновленного высокими идеалами. «Дело прочно, когда под ним струится кровь».

Анализируя статью «Базаров», мы особо обратили внимание девятиклассников на слова Писарева о том, что Базаров никогда не возведет науку в кумир, «не даст ей приобрести самостоятельное значение». Люди, подобные Базарову, «всегда готовы выйти из ученого кабинета лаборатории... углубляясь в тщательное исследование специальных вопросов науки, эти люди никогда не теряют из виду того великого мира, который вмещает в себя их лабораторию и их самих, со всею их наукой».

Потом, читая «Что делать?» Чернышевского и знакомясь с врачом, естествоиспытателем, ученым, гражданином и общественным деятелем Кирсановым, мы еще раз увидим, что такое настоящий ученый для передовых современников Сеченова и Пирогова.

Закончив чтение и анализ на уроках романов «Отцы и дети» и «Что делать?», мы обратились к современности, к дням нынешним, к тем произведениям современного искусства, в центре которых — ученый.

В одном из московских кинотеатров по заявкам зрителей вновь шел фильм Тарковского «Солярис». Всем классом мы отправились в этот кинотеатр.

О чем же этот фильм? Какие проблемы волнуют его создателей? Вот что говорили потом на уроке девятиклассники:

— Меня удивляет, что люди в фильме все земные. Они ничем не отличаются от людей нашего века. Они такие же родные, как и все мы. Мне всегда казалось, что человек будет каким-то другим, новым. Но «Солярис» перечеркнул все мои неверные мысли и сказал: «Человек всегда останется человеком!»

— Идея фильма: самое главное — жить и действовать по-человечески. А ценность человека прежде всего в его нравственном облике. Человек должен в любых условиях оставаться человеком — вот смысл фильма «Солярис».

— Тарковский говорит нам, что у человека не может быть иных мерок, кроме мерок человеческих, земных.

— В прологе перед нами самая настоящая Земля. Мы видим дом, лес, озеро, лошадь. Идет дождь, он мочит яблоко, мочит осу. Все это так близко, так знакомо. Все это наше, земное. Смысл жизни заключается в том, чтобы познать себя здесь, на земле, чтобы понять и осознать свое, земное, а потом уже что-то нести обитателям других планет. И в эпилоге Океан как бы награждает Криса за его страдания, за его раскаяние, создает ему образ маленького кусочка родной земли, как бы говоря ему: «Здесь узнай и найди себя. Именно здесь смысл твоих поисков. Дорожи своей совестью».

— Это стало для меня главной темой фильма: человеку нужен человек, не просто сотрудник, а друг, понимающий, любящий и верный. И вместе с любовью к людям через весь фильм проходит любовь к земле, к природе во всех проявлениях и верность этой любви. И от этого героями ленты становятся лошадь, собака, пруд, ненавязчиво вошедшие в настроение и ритм картины. Фильм несет светлую веру в человека, в его связь с природой, со всем человечеством. Жизнеутверждающе звучит в нем нота добра и любви.

— Фильм не научно-фантастический, а философский. Фильм не столько о будущем, сколько о настоящем — о человеческих отношениях, о гуманности, о духовной выносливости, и еще о том самом сокровенном, чем наделяет нас природа, — о человечности.

Углубляя эти первые впечатления, спрашиваю учеников, в чем суть конфликта между Крисом Кельвином и Сарториусом.

— Конфликт Криса и Сарториуса — это конфликт человека, не потерявшего свои основные человеческие качества: умение любить и ненавидеть, грустить и радоваться, с человеком, утратившим все это, с человеком, для которого наука заслонила все человеческое, который, в сущности, превратился уже в очень умного робота, не способного чувствовать и переживать.

— Для Сарториуса результаты исследования превыше всего. Крис Кельвин не потерял человеческой гуманности и не может жертвовать всем для науки.

— Исследования выполняются для науки, но наука призвана служить людям. Грань дозволенного существует и в науке, и нельзя переступать ее границы. Сарториус потерял чувство этой грани, для него все средства хороши, если они действуют во имя науки. Сарториус теряет человеческие качества, остается холодный расчет, жестокость, бесчувствие к чужим страданиям. Для него наука, познание, работа на «Солярисе» — самоцель.

Суть главного конфликта фильма осмыслена точно.

Для Сарториуса существует только одно — познающий Разум. И над ним не может быть никакого морального контроля. Чувства, совесть, гуманизм — все это отношения к познанию, науке совершенно не имеет. Больше того, мешает ей, противостоит ей. «Человек обречен на познание. Все остальное блажь», — говорит он.

Океан Соляриса материализует воспоминания землян, причем не просто воспоминания о прошлом, а такие воспоминания, которые они стараются упрятать подальше в глубины души от самих себя. Образы памяти, облеченные Океаном Соляриса в плоть, предстают как воплощение совести, как зов ее и укор. Среди этих материализованных фантомов — Харри, жена Криса Кельвина, брошенная им и покончившая с собой. И сейчас она рождает в Кельвине терзания совести, воскрешает в нем все лучшее, человеческое, что в нем было, и пробуждает в нем истинную любовь.

Для Сарториуса же Харри — копия, матрица человека, и ее нужно убрать любой ценой, чтобы не отвлекаться от эксперимента, чтобы не мешала она познанию. Убрать во имя науки, во имя торжества познающего Разума.

Но для Кельвина избавиться от Харри — это значит избавиться от нравственной памяти, от укоров совести, от любви, от человечности, от всего, что чуть не было им утрачено и что так мучительно обретается вновь. Для Кельвина нет такой научной задачи, нет такого познания, в жертву которому можно было бы принести Совесть, Нравственность.

«Для него, — как хорошо сказал летчик-космонавт Георгий Гречко, — правота техническая не равна человеческой».

Фильм Тарковского о торжестве нравственности, совести, человечности. Он о тех безусловных ценностях, которые человечество должно сохранить и без которых развитие всепознающей мысли может обратиться во зло. Этот фильм о будущем обращен к нашим дням, он утверждает необходимость идейности, совестливости, гражданской ответственности, нравственности как важнейших духовных первооснов науки, техники, всей современной жизни. И в этом его гуманистический пафос.

«Эпоха НТР,— писал недавно на страницах «Правды» Даниил Гранин,— эпоха сложных систем, сложных ситуаций, где больше надо раздумывать над своими поступками... Разве сегодня не существует вопроса, зачем человек живет, к чему стремится, что он, один человек, может в этом мире? Думается, что именно новые научные знания, машины, космос — все то, что мы вкладываем в довольно расплывчатое и тем не менее необходимое понятие «НТР», — все это заставляет, как никогда раньше, остро задаваться извечным вопросом о смысле человеческого бытия».

В повести развертывается спор, прав ли Мороз. Завроно Ксёндзов спрашивает: «Что он такое совершил? Убил ли он хоть одного немца? Особенного подвига за этим Морозом не вижу». Убил немца или не убил? Он сделал больше, чем если бы убил сто. Он жизнь положил на плаху. Сам. Добровольно. Вы понимаете, какой это аргумент? И в чью пользу?», — отвечает ему Ткачук. Действие повести происходит в Западной Белоруссии. Советская власть там к началу войны еще не окрепла. И когда схватили ребят, распустили слух, что-де Советы руками детей воюют, детей на заклание обрекают.

Мороз понимал, что немцы обманут, но пошел к ним потому, что не мог бросить своих учеников, веривших ему, потому что был учителем, потому что не мог позволить, чтобы на Советскую власть пала тень».

«Мороз пришел к врагам не потому, что боялся нареканий соотечественников — никто не стал бы обвинять его, он пришел по своей собственной совести. Он пришел, зная, что, не приди он сейчас, не пройдет и дня в его грядущей жизни, когда бы совесть не грызла его. Он пришел, зная, предвидя тот день, когда бы он встал перед виселицей с пятью детскими телами. Он пришел, предчувствуя те бессонные ночи, когда бы он с криком просыпался от одного и того же, в тысячный раз являющегося кошмара, картины той самой виселицы с изуродованными, раскачиваемыми ветром телами. И это не слабость».

«Мороз не мог поступить иначе. Он на всю жизнь перестал бы уважать себя, если бы не был в последний час вместе со своими учениками. Ведь он понимал, что это его воспитание сказалось в том, что ребята не смогли смириться с хамством, унижением, поруганием человеческой личности и захотели действовать, мстить... Он просил их не делать этого, видя, что силы неравны, но раз это уже случилось — он не смог отказаться от самого себя, от своих убеждений, привитых детям».

«Самым строгим судьей этого поступка может быть сам Мороз. Он и в жизни судил себя строже всех, а не соверши он этот поступок, он со стороны других, может быть, был бы прав, но сам себе он не простил бы этого никогда. Всю жизнь свою уча детей гуманности, он и смертью своей дал прекрасный урок ее».

«Мороз понимал, что он должен быть там, со своими ребятами, которые терпят пытки и мучения. Если бы он не пошел сам в лапы к немцам, его бы всю жизнь пытала прежде всего совесть. Хотя он и не знал, что ученики готовят убийство полицая, но он понимал, что это он воспитал ребят такими и должен быть с ними. Мороз пошел, потому что он понял горе матерей, понадеявшихся на учителя. Он пошел, потому что так диктовала ему совесть, так он считал нужным. Мороз совершил подвиг человечности, он остался верен своему делу, своим ребятам. «Надо, чтобы в человеке что-то было...» А в Морозе была душа, воспринимавшая чужую боль, как свою.

Эти знакомые строки Некрасова можно отнести и к делу учителя Алеся Ивановича Мороза. Его дело дало свои результаты, он очеловечил мальчишек, которые стали героями. Добрые семена, посаженные Морозом, проросли».

Читая книги советских писателей, мы показываем школьникам, что наша сегодняшняя жизнь оплачена жертвами, принесенными лучшими людьми страны во имя революции, героическим самоотвержением и самоограничением советского народа в годы пятилеток и военных испытаний. Без этого нельзя понять ни советской литературы, ни нашей современной жизни.

И мы должны убедить наших детей в том, что бывают такие испытания в жизни народа, страны, а иной раз и отдельного человека, когда требуется самоограничение, даже умение жертвовать собой. Ко в принципе наш идеал счастья чужд идеалу жертвенного аскетизма и самоограничения. Наоборот, удовлетворение все растущих материальных и духовных потребностей советского человека партия считает своей важнейшей задачей.

«За нами, товарищи, — говорил на XXIV съезде партии Л. И. Брежнев, — долгие годы героической истории, когда миллионы коммунистов и беспартийных сознательно шли на жертвы и лишения, были готовы довольствоваться самым необходимым, не считали себя вправе требовать особых жизненных удобств». Но, продолжал далее Л. И. Брежнев, «то, что было объяснимым и естественным в прошлом, — когда на первом плане стояли другие задачи, другие дела, — в современных условиях неприемлемо»[9].

Именно в то суровое время, когда советские люди, отказывая себе во многом и многом, сознательно шли на жертвы, и жили герои книг, изучению которых отведено больше всего времени на наших уроках литературы в десятом классе. Но читают эти книги сегодня школьники, живущие в иное время.

Когда на уроках литературы в десятом классе мы говорим о романе Николая Островского «Как закалялась сталь», то наши ученики смотрят на него глазами сегодняшнего молодого человека. И это вполне естественно. Но в полной мере понять роман, читая его лишь с позиции дня нынешнего, невозможно. Сегодня десятиклассники куда хуже видят то, чего Корчагин и его поколение не имели, чего они были лишены (а не имели они многого из того, что есть у нынешних их сверстников), нежели то, что дала им революция и Советская власть. И тогда в Корчагине видят не обретение счастья, а жертву во имя счастья будущего человечества. Вот почему так важно посмотреть на роман «Как закалялась сталь», вообще на книги 20-х и 30-х годов и их героев не только с высоты 70-х годов, но и с высоты ушедших десятилетий.

Помните яростное выступление Ивана Жаркого на митинге молодежи Шепетовки? «Моя фамилия — Жаркий Иван. Я не знаю ни отца, ни матери, беспризорный я был, нищим валялся под забором. Голодал и нигде не имел приюта. Жизнь собачья была, не так, как у вас, сыночков маменькиных. А вот пришла власть советская, меня красноармейцы подобрали. Усыновили целым взводом, одели, обули, научили грамоте, а самое главное — понятие человеческое дали. Большевиком через них сделался и до смерти им буду».

Самое главное — понятие человеческое дали — вот она, точка отсчета.

Разве не об этом же говорит фурмановский Чапаев? «Я, к примеру, был рядовым-то, да што мне: убьют аль не убьют, не все мне одно?.. Таких, как я, народят сколько хочешь. И жизнь свою ни в грош я не ставил... Триста шагов окопы, а я выскочу, да и горлопаню: на-ка, выкуси... А то и плясать начну, на бугре-то. Даже и думушки не было о смерти. Потом, гляжу, отмечать меня стали — на человека похож, выходит... И вот вы заметьте, товарищ Клычков, што чем выше я подымаюсь, тем жизнь мне дороже... Не буду с вами лукавить, прямо скажу — мнение о себе развивается, такое што вот, дескать, не клоп ты, каналья, а человек настоящий, и хочется жить по-настоящему-то как следует...

Разве не это же ощущение стало решающим, окончательно определившим путь фадеевского Морозки в революции: ...он вдруг почувствовал себя большим, ответственным человеком...»! Удивительно емко и точно сказал об этом в своей поэме о Ленине Маяковский:

Да, они были очень многого лишены, люди того поколения. Но они впервые осознали себя людьми, хозяевами жизни, творцами истории. И вовсе не считали себя обездоленными. Наоборот, жизнь для них, как потом и для тех, кто «вышел строить и месть в сплошной лихорадке буден», открылась в ее высшем смысле, они обрели цель ее, ощутили такую полноту человеческого бытия, «знали такие радости духа (об этом хорошо сказал писатель Федор Абрамов), которые часто не снились сегодняшней молодежи».

Ленин писал, что революция — это «праздник угнетенных и эксплуатируемых. Никогда масса народа на способна выступать таким активным творцом новых общественных порядков, как во время революции. В такие времена народ способен на чудеса, с точки зрения узкой, мещанской мерки постепеновского прогресса».

«Веселое время» — скажет потом об этом периоде Аркадий Гайдар.

«Хорошо!» — назовет свою поэму о революции Владимир Маяковский и провозгласит в ней: «Радость прет... Жизнь прекрасна и удивительна».

«Павел был глубоко счастлив», — напишет в конце своего романа Николай Островский.

Но время это было и сложным, трудным, трагическим. Острота борьбы, предельное напряжение сил, исключительно тяжелое положение страны не могли не породить исторически вынужденный аскетизм — в быту, образе жизни, нравственных представлениях.

Это самоограничение, во многом определившее и этические позиции, и эстетический вкус, и характер самой жизни, ничего общего не имеет с аскетизмом религиозного схимника, умертвляющего свое тело.

Не уход от мира, не бегство от него, а яростное вторжение в мир. Не сознательное обеднение жизни, а борьба за предельную полноту ее для всего мира, всех людей. Не отказ от счастья, а обретение его.

И вместе с тем — было и это — вынужденное самоограничение. То, о чем сказал поэт: «Но я себя смирял, становясь на горло собственной песне».

И именно потому, что революционный аскетизм масс был исторически вынужденным, он не мог не быть и исторически преходящим. Уже роман Островского «Как закалялась сталь» запечатлел, как жизнь вносила коррективы в нравственные представления, как уточнялись они.

Встретившись вновь с Ритой Устинович, Павел скажет ей: «Книги, в которых были ярко описаны мужественные, сильные духом и волей революционеры, бесстрашные, беззаветно преданные нашему делу, оставляли во мне неизгладимое впечатление и желание быть такими, как они. Вот я чувство к тебе встретил по «Оводу». Сейчас мне это смешно, но больше досадно». И потом в споре с Вольмером: «Я тоже голосую за год жизни против пяти лет прозябания, но и здесь мы иногда преступно щедры на трату сил. И в этом, я теперь понял, не столько героичности, сколько стихийности и безответственности. Я только теперь стал понимать, что не имел никакого права так жестоко относиться к своему здоровью. Оказалось, что героики в этом нет. Может быть, я еще продержался бы несколько лет, если бы не это спартанство. Одним словом, детская болезнь «левизны» — вот одна из основных опасностей моего положения».

Закончив уроки, посвященные роману Островского, я обратился к поэме Ярослава Смелякова «Строгая любовь». Мне важно было показать десятиклассникам, как под влиянием времени изживалась эта детская болезнь левизны в нравственных представлениях и эстетических вкусах, как изменилась сама жизнь, как, не изменяя своим идеалам, изменялись и сами люди. Они, ученики, кончающие школу, должны знать, что есть измена и есть изменения, должны уметь отличать временное, преходящее от основного, главного, определяющего.

И вместе с тем в сочинениях ясное и твердое понимание: достаток, говоря языком математики, условие необходимое, но недостаточное для хорошей жизни. «Можно ли сказать, что человек, у которого есть машина, живет лучше, чем тот, у кого ее нет?» «Имея все, человек может жить плохо и быть несчастным». «Даже если у всех людей будут прекрасные квартиры, хорошее материальное положение, то вряд ли можно будет тогда сказать: «Все живут хорошо». Подобные высказывания во многих работах девятиклассников.

«Сейчас многие думают, что если семья полностью обеспечена, то, значит, она и живет хорошо. А вот посмотрите на некоторые семьи: все у них есть, а нет самого главного. Чего? Жизни хорошей, не ладится она. Почему? Нет согласия в семье. По-моему, в наше время жить хорошо — значит быть не только полностью обеспеченным, но и иметь счастье в семье. Не будет, никогда не будет у тебя хорошей жизни, если дома все вверх дном».

«Вот сейчас часто приходится слышать от взрослых: «Боже мой! Как вы сейчас живете хорошо, счастливо (имеют в виду современную молодежь), разве мы так жили? У нас не было ничего, а у вас-то и телевизоры, и магнитофоны, и мотоциклы — чего только нет». А разве в этом заключается «жить хорошо»?

Хорошо жить для авторов сочинений — это прежде всего иметь возможность реализовать свои человеческие возможности. Вот почему преобладает в сочинениях мысль о радости работы, счастье труда. Подчеркиваю — радости, счастье.

«Все хотят жить хорошо, а удается немногим. В этом есть своя закономерность. Я думаю, что люди ошибаются где-то, и все мечты, все планы идут под откос. И думаю, что трагедия начинается с неправильного выбора профессии. Человек, начиная работать не по душе, не живет, а существует. Работа отпадает, остается только дом. Но все взаимосвязано, и неудачи на работе озлобляют человека, не дают правильно выбрать подругу жизни. Выбрал неправильно — дома тоже нет».

Может быть, это сказано чересчур прямолинейно. Но нельзя не согласиться с пониманием того, что отношение к труду определяет самочувствие человека не только на работе, но и в жизни вообще. Ведь действительно удовлетворенность работой или неудовлетворенность работой оказывает сильное влияние на отношение человека к миру вообще, к себе.

«Труд должен приносить человеку прежде всего радость. Человек должен трудиться, сознавая, что его труд необходим, и заниматься той профессией, в которую он может вложить душу».

«Необходимо найти такое дело, в котором ты никогда не разочаруешься, которое станет частью тебя, источником твоих радостей, а не только заработка».

«Я мечтала быть детским врачом и приносить детям радость выздоровления. Я мечтаю быть историком и приносить пользу людям, открывать им прошлое, а может быть, будущее. Я думаю, что если бы каждый человек работал или занимался тем, что его радует, волнует, воодушевляет, то все люди были бы счастливы и жили бы хорошо».

«Получать радость от своей работы и не делать ее из-под палки», «делать то, что тебе по душе, в чем находишь удовлетворение», «жить хорошо — это заниматься любимым делом, отдавая ему все свои силы» — этот мотив проходит через все размышления о труде, работе, профессии.

За этим отношением к труду стоит отношение к жизни вообще, которая воспринимается как радостный дар. «Жизнь должна быть полной», «жить хорошо — жить полнокровной жизнью» — только так, другой жизни они не хотят.

Эта жажда бытия, ощущение жизни как радостного праздника порой тревожит старших, настораживает, иной раз даже пугает. Кто не слышал осуждающее: «Больно много они хотят».

Герои книг, о которых мы говорим в школе, будь то Рахметов или Гриша Добросклонов, Павел Власов или Павел Корчагин, во имя борьбы, во имя идеи отказались от многих радостей бытия. «Сознательно мирские наслажденья ты отвергал». Эти строки Некрасова можно отнести ко многим героям русской и советской литературы.

Сегодня наш идеал счастья, как мы уже говорили, чужд идеалу жертвенного аскетизма и самоограничения, он предполагает гармоническое развитие всего богатства человеческой личности.

«В соответствии с коммунистическим идеалом «Свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех, — читаем мы в Конституции СССР, — государство ставит своей целью расширение реальных возможностей для применения гражданами своих творческих сил, способностей и дарований, для всестороннего развития личности».

Низменным идеалам буржуазного мира — проповеди преуспевания, счастья комфорта, мещанской сытости — мы противопоставляем высокие духовные идеалы гражданственности, человеческого благородства, самоотверженного труда. Но, провозглашая идеалы высокой сознательности, гражданского служения родине, человеческой самоотверженности, мы вовсе не зовем к жертвенному самоотречению от жизненных благ, от полноты бытия, от человеческих радостей, от личного счастья.

Удовлетворение все растущих материальных и духовных потребностей советского человека партия считает своей важнейшей задачей. Интересы отдельного человека, потребности личности, стремления индивидуума — все это не только не чуждо интересам общества, но стоит в центре общественных интересов.

В чем видит человек радость бытия, каковы его потребности и стремления — вот сердцевина проблемы.

Мы утверждаем бесценность отдельной человеческой личности, право человека жить для своего счастья, для себя. Но само это — для себя — понимается нами не узкокамерно, а широко, многогранно.

Индивидуалист убежден, что общество, предъявляя к человеку свои требования, обуздывает личность, ограничивает ее, не дает ей раскрыться и развернуться во всей полноте стремлений и желаний. На самом деле происходит как раз наоборот. Стремление разорвать общественные связи, отречься от долга гражданина и патриота, освободиться от требований века неизбежно ведет к обеднению человека, оскудению души.

Служение обществу, выполнение гражданского долга не обедняет личность, не ограничивает ее, а становится необходимым условием ее истинного богатства. Чем шире и глубже социальные связи человека с людьми, обществом, родиной, тем всестороннее может раскрыть и реализовать он свои возможности, тем многограннее развивается он как личность.

«Человек достоин того, чтобы жить роскошно, нам чужда аскетическая ограниченность, — писал выдающийся советский педагог В. А. Сухомлинский. — Жизнь потеряла бы для нас всякий смысл, если бы мы не были в определенном смысле и корыстолюбивыми. Но наше корыстолюбие лишь тогда нравственно оправдывается, когда оно является добыванием духовных богатств для того, чтобы стать красивее, роскошнее и в конечном счете щедрее». В другом месте Сухомлинский говорил о том, что «ребенок не может жить без переживания радости, без надежды на радость, без веры в радость, без представления о радости». Но, добавлял он тут же, «речь идет не о той радости, которую переживает маленький человек, когда удовлетворяют все его желания: что захотелось — то и бери... Речь идет о той радости, которая расцветает в жизни, в нашем поведении из человечности, сердечности, бережливости, заботы о живом и красивом».

Так что вовсе не нужно тревожиться, настораживаться, пугаться, когда в детях, подростках, юности видим мы страстное стремление к жизни яркой, праздничной, радостной. Восприятие бытия как радости нормально и естественно. Вся суть в том, насколько полно и очеловечено это восприятие.

Семьдесят лет назад М. Горький писал: «Все более и все чаще в человеке борются два взаимно друг друга отрицающие стремления: стремление быть лучше и стремление лучше жить. Объединить эти два призыва в стройное одно — невозможно при существующей путанице жизни»[12]. Сегодня мы можем и должны эти в течение столетий разорванные начала соединить воедино. Как жить, кем быть, каким быть, как все это неразрывно связано и что именно каким быть — главное, определяющее человеческую жизнь — это понимают некоторые ученики.

«Жить хорошо и быть настоящим человеком — эти слова для меня одинаковы по смыслу».

«Как может принести удовлетворение то, чего ты добился или добиваешься нечестным путем, идя на компромиссы с совестью».

«Не обязательно жизнь человека должна быть геройской, но она должна быть честной».

«Жить хорошо — это жить честно, быть настоящим человеком».

«Пусть ты не оставишь о себе памяти в истории, пусть твоя жизнь пройдет тихо и незаметно, но она должна быть прожита честно и прямо».

«Талант человечности. Как нам не хватает именно этого таланта, самого великого и самого дорогого из всех талантов на свете. Уметь понимать чужие радости, чужое горе. Чтобы чужое стало своим, свое — чужим».

«Люди не властны над многим. Нельзя обвинять человека, у которого нет хорошей крепкой семьи, красивой квартиры, любимых детей. Это в конце концов от людей иногда не зависит. Но над своими чувствами человек должен властвовать! Нравственная распущенность — грех, расплата за который ужасна, а ответственность ни на кого переложить нельзя».

И все же в сочинениях, мною прочитанных, требования к жизни (точнее сказать, ожидание от жизни) преобладают над требованиями к себе.

И это не может не беспокоить.

Тем более не может не волновать, когда среди юных встречаешься с желанием урвать побольше, а дать поменьше, с эгоистическим равнодушием к людям, с бессердечностью, с цинизмом. Я слышал на уроке, читал в сочинениях не только такие размышления: «Как может принести удовлетворение то, чего ты добился или добиваешься нечестным путем, идя на компромиссы с совестью». Слышал, читал иное. Скажем, такое: «Сейчас главное — наращивать шкуру, чего добились в жизни мои тонкокожие родители?» Или вот такое: «Совесть — атавизм. В борьбе за существование люди, отягощенные совестью, не выдерживают нервных перегрузок и вымирают».

Как видим, речь должна идти не об обуздании желаний, стремлений, потребностей, а о воспитании подлинно человеческой полноты их. «Забота о повышении жизненного уровня народа,— говорил Л. И. Брежнев на XVIII съезде комсомола, — это центральное направление внутренней политики партии. При этом мы имеем в виду и рост материального, и рост культурного уровня жизни людей. Одно нельзя отрывать от другого.

Мы отвергаем как проповедь бедности и аскетизма, так и культ потребления, психологию мещанина, для которого копейка, по меткому выражению Горького, есть солнце в небесах. Материальные блага для нас не самоцель, а предпосылка всестороннего развития личности. Поэтому важно, чтобы подъем благосостояния сопровождался обогащением внутреннего мира людей, формированием правильного понимания цели и смысла жизни».