Большинство маленьких девочек мечтают о сказках, в которых прекрасный принц увозит принцессу далеко-далеко от всех бед мира. Принцессу, которая, пережив душевную боль и потерю вселенского масштаба, наконец-то, обретает свое причудливое счастье.

Моя история совсем не похожа на это.

Моя жизнь была пронизана мучительными потерями, мое сердце с ранних лет было пронзено непреходящей болью.

У меня не было прекрасного принца, который спас бы меня. Вместо него был совершенно другой мужчина.

Можно было бы подумать, что человек со списком совершенных грехов, достаточно длинным, чтобы обогнуть землю, запятнал бы меня. Утащил бы меня вниз, в бездны ада.

Вместо этого он улучшил себя, чтобы спасти меня.

Затем случилась трагедия, и я прибегла к некоторым из тех самых грехов, которые он уже давно оставил позади.

Я никак не могла знать, что для меня это станет концом. Но также послужит началом.

Уничтожив невинную девушку, которой когда-то была, я узнаю правду.

Однако правда не всегда освобождает.

Иногда она затягивает в ловушку.

И провоцирует тебя.

А иногда, как бы человек ни старался, правда приводит к грехам, которые невозможно смыть.

ДОКТОР ЛИАМ КИНГ

ПУНТА БЛАНКА, ПАНАМА

НАСЕЛЕНИЕ: 473

ДОКТОР ЛИАМ КИНГ

36 ЧАСОВ СПУСТЯ

Как раз в тот момент, когда я проверяю ее раны, чтобы убедиться, что нет никаких признаков инфекции, глаза женщины распахиваются. Быстро моргая, она, похоже, пытается сфокусироваться на окружающей обстановке.

Ярость и боль отражаются на ее лице. Незнакомка тут же тянется рукой к месту установки капельницы, и я крепко сжимаю ее запястье, чтобы она не выдернула иглу.

— Остановись.

Я хочу, чтобы женщина послушалась моего приказа, но та не слушается. И она намного сильнее, чем должен быть человек в ее состоянии, и мне приходится крепче сжать ее запястье, так сильно, что я боюсь поранить ее.

— Перестань двигаться, или снова откроются твои раны.

Пока она борется с моим захватом, один рывок, должно быть, причиняет ей невыносимую боль, потому что ее глаза закатываются, а тело обмякает.

Твою мать. Ее пульс бьется ровно, что уже намного лучше, чем раньше, но у меня такое чувство, что она повредила одну из своих ран.

Я выжидаю мгновение, прежде чем схватиться за ограничители, которые мне не приходилось использовать уже много лет. С тех пор как мне пришлось обрабатывать рану Сандро, местного кузнеца.

Пробегаю глазами по ней, внимательно осматривая женщину, и замечаю, что рана на ее боку снова открылась. Проклятье. Я удерживаю ее противоположную руку и ногу, прежде чем устранить беспорядок, который она навела в моей работе на передней части раны. Как только заканчиваю, фиксирую ее вторую руку и ногу.

Сделав шаг назад, я смотрю на то, как она лежит. Ее пальцы периодически подергиваются, но лицо остается спокойным.

Потом снимаю латексные перчатки и выбрасываю их в мусорное ведро. Сжав напряженные мышцы затылка, я медленно выдыхаю, желая, чтобы напряжение спало хотя бы на долю секунды.

Конечно, это бесполезно. Особенно когда мой взгляд устремлен на женщину, лежащую с ограничителями в моей смотровой комнате.

— Из всех вещей, которые могут быть выброшены на берег перед моим домом…

Она

ВОСЕМЬ ЛЕТ

ЮЖНАЯ АФРИКА

ДОКТОР ЛИАМ КИНГ

ЧЕТЫРЕ ДНЯ СПУСТЯ

— Зрачки в норме. — Я убираю фонарик в карман, продолжая говорить в свой микро-диктофон. — Пульс на нижней шкале, но в остальном нормальный.

Это может быть нормой для нее, как это часто бывает у тех, кто религиозно относится к своим физическим упражнениям.

Пока проверяю показатели женщины, я размышляю, очнется ли она сегодня. В течение последних двух дней она то приходила, то теряла сознание. Но после первого эпизода это ограничивалось морганием глаз, после чего та закрывала их. Ее тело прошло через стресс, и оно само по себе делает то, что ему нужно, чтобы исцелиться.

Единственное маленькое утешение — ко мне не заходил ни один пациент. Я не знаю, как объяснить появление загадочной женщины, которая привязанная лежит в одной из смотровых комнат.

Как только я откладываю свой стетоскоп в сторону, краем глаза улавливаю движение. Широко раскрытые голубые глаза смотрят на меня, обладая острой осведомленностью, сдобренной настороженностью.

Выключив диктофон, убираю его в карман как раз в тот момент, когда женщина приоткрывает губы, чтобы заговорить.

Ее голос срывается на нескольких слогах.

— Где я?

— Вы в моей клинике, в моем доме.

С небольшой паузой я спрашиваю:

— Хотите воды?

Женщина обводит взглядом комнату. У меня создается впечатление, что она каталогизирует все, что видит, прежде чем вернуть свое внимание ко мне.

— Почему я привязана?

— Потому что вы разволновались, что привело к открытию одной из ваших ран. Это было сделано для вашей безопасности. — Киваю, указывая жестом на ограничители. — Я могу снять их, если вы пообещаете не волноваться.

— Кто вы?

— Доктор Кинг.

— Пожалуйста, снимите их. — Ее руки беспорядочно двигаются против ограничителей. Пульсометр дико пищит.

— Полегче. Я сниму их. Вам нужно быть осторожной, чтобы не усугубить раны. — Я расстегиваю ограничители, пристально рассматривая ее.

Пациенты в таком состоянии могут быть непредсказуемы, а значит, мне нужно быть начеку.

— Где именно я нахожусь?

Бешеные голубые глаза сканируют комнату, пока я снимаю ремень, прикрепленный к смотровому столу. Женщина вращает запястьем, нежно растирая кожу. Уверен, что она замечает небольшие предметы, украшающие стены.

Мои пациенты гордые, и, когда они не могут заплатить мне наличными, продуктами или мясом, они предлагают свое искусство.

В верхней части одной стены висит небольшая, но красивая картина с изображением красного ара. На другой висит уникальная работа, где художник создал плоскую глиняную копию скорпиона, а также еще одна картина с туканами. Несколько скульптур стоят на книжной полке в дальнем углу.

Голос становится еще более резким, и она поспешно добавляет:

— И что случилось со мной?

— Вы находитесь в Панаме. Точнее, в Пунта Бланке, которая находится на побережье Тихого океана. Недалеко от границы с Коста-Рикой. И я надеялся, что Вы сможете рассказать мне о том, что с вами произошло.

Она продолжает оглядывать комнату, ее глаза возвращаются ко мне каждые несколько секунд, отслеживая мои движения.

Через некоторое время я снова предлагаю:

— А теперь, как насчет воды? Я уверен, что у Вас пересохло в горле…

— Вы знаете мое имя?

Каждый мускул в моем теле напрягается.

— Простите?

Ее грудь вздымается, и это движение явно причиняет ей боль, но ее губы упрямо сжимаются.

— Как меня зовут?

В этих голубых глазах теперь горит тревога, страх, в то время как страдание практически сочится из ее голоса.

— Вы… не знаете своего имени? — спрашиваю я медленно, внимательно следя за ее реакцией.

— Нет, — женщина шумно сглатывает, ее глаза наполняются слезами. — Я ничего не помню.

Блядь.

Я подкатываю свой стул поближе и сажусь рядом с ней. И, глядя на нее, пытаюсь понять, полностью ли она честна.

С годами я научился быть подозрительным, особенно живя в более густых, отдаленных джунглях, граничащих с побережьем.

— Ну, что я могу Вам сказать, — небрежно переплетаю пальцы, — Вы не беременны, у Вас стоит внутриматочная спираль для контроля рождаемости, и анализ, который я провел, показал, что у Вас нет никаких заболеваний, передающихся половым путем. У Вас также первая группа крови, а рентген показал несколько переломов костей — как ранее полученных, так и текущих. Два Ваших ребра с правой стороны показали текущие переломы, вероятно, полученные во время Вашего… несчастного случая.

Я делаю паузу в поисках хоть малейших признаков понимания, но ничего не получаю. Ничего, кроме того, что вижу, как выражение ее лица меняется от ужаса.

— Я извлек две пули из Вашего плеча и еще две из бока возле бедра. Вы также получили серьезное ножевое ранение. Рентген показал, что недавно Вы ломали указательный палец на левой руке. Он уже зажил.

Женщина смотрит на свою руку, которая теперь слегка дрожит, как будто у нее выросла собственная голова. Я не утруждаю себя информированием ее о других костях в ее теле, которые указывают на предыдущие переломы.

Сломанное левое запястье.

Перелом у основания правого локтя.

Переломы большинства мелких костей правой стопы.

Сломанный нос.

Сломанная челюсть.

Выпрямив пальцы, она шевелит ими, прежде чем встречается глазами с моими. В ее голосе сквозит нотка паники.

— Я должна помнить что-то подобное, не так ли?

Я снова вглядываюсь в ее черты в поисках признаков обмана, но ничего не нахожу.

Я имею дело с женщиной, у которой тяжелый случай амнезии.

Сукин сын.

Она

«Панама».

«Я в Панаме».

«Пунта Бланка».

Я прокручиваю это в голове, надеясь на что-то — на узнавание или хоть какой-то намек на воспоминание о том, что я была здесь раньше или планировала визит.

Ничего. Абсолютно ничего.

Стены, выкрашенные в безвкусный белый цвет, несколько сертификатов в рамках, подтверждающих лицензию доктора Кинга на медицинскую практику. Почти все остальное — это различные произведения искусства.

«Панама. Я в Панаме». Я повторяю это про себя, но снова безрезультатно.

Смотрю на свои руки, на одной из которых закреплен порт капельницы, и провожу большим пальцем по указательному пальцу. Тот, который, по его словам, был недавно сломан. Паника нарастает во мне, поднимаясь все выше и выше.

Бип-бип-бип-бип! Звук прибора, очевидно, контролирующего мой пульс, эхом отдается в комнате, и мое сердце бешено стучит в груди.

— Эй!

Голос доктора Кинга пробивается сквозь мое беспокойство. Встречаюсь с его глазами.

— Вы не сделаете себе ничего хорошего, если будете волноваться.

По моей щеке скатывается слеза. Я зажмуриваюсь от приступа стыда, вызванного этим маленьким проявлением слабости.

«Ты сильная и храбрая». Эти слова мелькают у меня в голове, звучат чужеродно и в то же время как-то знакомо. Подавив желание позволить слезам вырваться наружу, я делаю вдох и вздрагиваю от жгучей боли в левом боку.

Доктор поднимается, пристально глядя на меня.

— Я могу увеличить Вам дозу обезболивающего…

— Нет. — Это слово слетает с моих губ автоматически, как будто из памяти, к которой я не могу обратиться.

«Дыши через боль».

— При всем уважении, доктор, я бы не хотела быть бессвязной в… состоянии, в котором я нахожусь.

Уязвимость окутывает меня удушающе толстым слоем, и комок беспокойства подкатывает к моему горлу.

— Как я здесь оказалась?

— Я совершал свой обычный обход перед наступлением ночи и нашел Вас выброшенной на берег.

Тревога охватывает меня. «Какого черта?»

— Поначалу Ваш пульс был очень слабым, но я принес Вас сюда и сделал все возможное, чтобы подлатать.

В голове у меня все переворачивается, так как меня охватывает смятение по поводу моей нынешней ситуации. Внезапно меня осеняет мысль.

— Вы обращались в полицию?

Доктор продолжает пристально смотреть на меня, предположительно оценивая мое эмоциональное и психическое состояние.

— У меня есть сомнения по поводу обращения к властям, потому что, буду с Вами откровенен…

Миллисекундная пауза подчеркивает его ответ, взгляд доктора становится более напряженным.

— Ваши травмы соответствуют травмам человека, связавшегося с недоброй стороной закона. А здешняя полиция не всегда контролирует территорию. Я знаю нескольких хороших полицейских, которые не берут взяток, но их все равно меньшинство, и это не всегда лучший путь.

Разжав пальцы, он упирается ладонями в согнутые колени, при этом вращающийся табурет издает слабый скрип при легком движении.

— Другая проблема — возможность того, что тот, кто это сделал, все еще ищет Вас. — Он позволяет своим словам повиснуть между нами, и они полны ужасающих возможностей.

Я слежу за ходом его мыслей, и хотя мой голос остается серьезным, страх закручивается внутри меня в тугой узел:

— И, если мы расскажем полиции — даже если они хорошие — и это дойдет до тех, кто действует незаконно, это может привести того, кто это сделал, прямиком сюда.

Этот человек уже спас мне жизнь. Я, конечно, не могу отплатить ему тем, что приведу к его двери все то дерьмо, в которое была втянута.

— Но я оставляю это на Ваше усмотрение, — добавляет доктор Кинг. — В конечном счете, это Ваше решение, хотите ли Вы, чтобы я связался с властями.

Выражение его лица остается бесстрастным, но глаза остры, как лазер. У меня создается впечатление, что этот человек внимательно слушает мои ответы и читает выражение моего лица, чтобы оценить мои мысли.

Однако мне не нужно сомневаться в своих силах. Мне определенно точно не хочется, чтобы он предупреждал полицию — по крайней мере, пока не получу более четкого представления о своих обстоятельствах. И я лучше представлю себе весь риск, связанный с этим.

— Нет. Пожалуйста, не связывайтесь с ними. — Мой ответ ясен и лаконичен. Это единственное, в чем я уверена.

В голове проносится нить паники, когда я прокручиваю в голове ужасную реальность моей ситуации.

— Вернется ли ко мне память?

Доктор медленно выдыхает, слегка прищурив глаза, словно пытаясь сформировать лучший ответ, который не отправит меня в еще большую панику и тревогу.

— С травмами головы невозможно сказать наверняка. Лучшее, что можно сделать, это принимать это день за днем. Будьте терпеливы. Разум устойчив.

Засунув пальцы под простыню и слегка сдвинув ноги, я тут же благодарю за возможность двигать конечностями, даже если это причиняет некоторую боль. Именно сейчас я замечаю кое-что еще, на что сначала не обратила внимания.

Я вздрагиваю.

— У меня есть катетер?

— Я решил, что так будет лучше, учитывая степень Ваших травм и то, как долго Вы были без сознания. — Мужчина делает небольшую паузу. — Как только Вы почувствуете себя достаточно хорошо, чтобы двигаться без сильной боли, мы его удалим.

Его взгляд обладает странным противоречием: он одновременно нервирует и действует как уникальная ласка. Золотистые искорки смягчают его строгие карие глаза, а темная щетина покрывает его челюсть, добавляя ему неоспоримой привлекательности.

Когда я отвожу взгляд, мое внимание останавливается на моих руках, прослеживая капельницу, затем манжету на кончике пальца, контролирующую мой пульс. Внезапно меня поражает вид моей голой левой руки. Прежде чем я успеваю озвучить свой вопрос, доктор Кинг отвечает мне.

— У Вас не было ни документов, ни украшений — ни обручального кольца, ни каких-либо других татуировок, которые можно было бы идентифицировать. Я проверял заявления о пропаже людей, но ничего не совпало с Вашим описанием.

В моем сознании царит замешательство, на меня обрушиваются вопросы, на которые у меня нет ответов.

«Кто мог так поступить со мной? Что, черт возьми, произошло? Неужели меня никто не ищет?»

Крик разочарования подступает к моему горлу, требуя вырваться на свободу, но я делаю все возможное, чтобы заглушить его.

Поэтому делаю неглубокий вдох, помня о своих ребрах. Меня все равно пронзает копьем боли, но я решительно сжимаю челюсть. Внутренне я знаю, что я — сильная и как-нибудь справлюсь с этим.

— Мне жаль. — Я поднимаю взгляд на доктора Кинга.

В его глазах мелькает удивление.

— За что?

Моя гордость может чувствовать себя такой же израненной, как и мое тело, но моя благодарность все же должна быть озвучена.

— За то, что доставила Вам столько хлопот.

Доктор крепко сжимает челюсть, и я думаю, не интерпретирует ли он мои слова как оскорбление.

— Это моя работа — заботиться о людях.

Затем, быстро вернувшись к нашему разговору, он говорит:

— Я продолжу проверять объявления о пропавших людях, чтобы посмотреть, не появится ли что-нибудь, что соответствует Вашему описанию.

— Спасибо.

Я перекладываю голову на подушку, замечая то, чего не замечала раньше. Когда осторожно тянусь к голове, мои ребра протестующе ноют с одной стороны, а раны борются за мое внимание с другой.

— Почему на мне шапочка для душа? — я морщу нос, сделав едва заметное движение, и мои волосы слегка сдвигаются в ее пределах. — Мои волосы кажутся такими… песчаными?

Это еще мягко сказано. Возможно, сейчас это наименьшая из моих забот, но мои волосы кажутся отвратительными, а кожа головы слегка зудит.

Он снова соединяет пальцы вместе.

— Мне нужно было попытаться убрать песок из Ваших волос, поэтому я использовал немного пудры. Мне не хотелось, чтобы песок попал в раны и возникла опасность заражения.

Мои веки опускаются от истощения — умственного, эмоционального и физического.

— Может быть, завтра я смогу их помыть? — даже несмотря на охватившую меня апатию, в моем голосе безошибочно угадывается надежда.

— Мы можем что-нибудь придумать. — Доктор склоняет голову набок, его взгляд удивительно проницательный. — Как насчет небольшого обезболивающего, просто чтобы снять напряжение?

Я приоткрываю губы, чтобы возразить даже против этого, но он умело продолжает:

— Вы не сможете отдохнуть достаточно хорошо, чтобы вылечиться, если будете испытывать постоянный дискомфорт.

Я на мгновение задерживаю на нем взгляд, прежде чем мягко ответить:

— Если бы Вы были на моем месте, Вы бы так поступили?

Удивление мелькает в его чертах так быстро, что я задумываюсь, не привиделось ли мне это.

— Честно?

Я слегка киваю, но тут же жалею об этом. Моя голова, словно ее пробили до самого ада и обратно, начинает непрерывно пульсировать.

— Честно.

Мужчина окидывает мое прикрытое тело своими карими глазами, как будто каталогизирует мои травмы.

— Если бы у меня были Ваши травмы, то да. Я бы принял что-нибудь, чтобы снять напряжение.

Снова сканируя комнату, я напрягаюсь, пытаясь увидеть дальше дверного проема.

— У Вас есть другие пациенты?

— Сейчас нет.

Осторожно повернув голову на подушке, чтобы изучить его, я делаю неглубокий вдох, мои ребра протестуют против этого едва заметного движения.

— Хорошо. Только немного чего-нибудь от боли. Пожалуйста.

Доктор кивает и поднимается с табурета. Подойдя ко второму набору шкафов, установленных над столешницей и раковиной, он достает из кармана ключи и освобождает серебряный задвижной замок. Затем берет флакон и шприц, чтобы добавить в мою капельницу, после чего снова запирает шкаф и убирает ключи в карман.

Он работает уверенно, и, когда его глаза встречаются с моими, меня охватывает чувство комфорта.

Выражение его лица остается нечитаемым — спокойным и собранным.

— Отдохните немного.

Доктор снова смотрит на меня аналитическим, врачебным взглядом.

— Если Вам что-то понадобится или боль станет слишком сильной, просто позовите меня. Я буду у себя в кабинете, буду работать.

— Спасибо, доктор.

Он выключает свет, но оставляет включенным вентилятор на потолке, чтобы легкий ветерок танцевал по моей коже.

— Отдыхайте, — его глубокий голос остается в комнате еще долго после того, как он исчезает из виду, заключая меня в надежный кокон.

И я поддаюсь желанию заснуть, зная, что этот мужчина будет охранять меня.

ДОКТОР ЛИАМ КИНГ

Часто невозможно предсказать, когда пойдет дождь во время сезона дождей, и будет ли он сильным или слабым. В один день осадков может выпасть совсем немного, а на следующий может начаться ливень.

Прямо сейчас дождь почти оглушительно барабанит по металлической крыше, и звук эхом разносится по дому.

В своем маленьком кабинете я сажусь в кресло и открываю нижний ящик стола. Подняв фальшивое дно, достаю то, что там спрятано.

Положив предметы на стол, я некоторое время смотрю на них, прежде чем вставить обойму в пистолет.

Сколько раз я размышлял об этом? Вначале эта перспектива преследовала меня с каждой секундой и совершенно по-разному. Потом все резко изменилось, и я использовал это как топливо. Я использовал это, чтобы двигаться изо дня в день.

Черт возьми… Бесчисленное количество раз я предвкушал момент выстрела. Даже жаждал этого. Представлял, как спусковой крючок будет ощущаться под моим пальцем, когда я, наконец, положу конец этой пытке.

Держа пистолет в руке, я провожу большим пальцем по предохранителю, вперед-назад. Предохранитель стоит. Предохранитель снят. Предохранитель стоит. Предохранитель снят.

Одна пуля в голову. Это все, что нужно, чтобы покончить с этим. Это будет быстрее, чем ожидалось, но я покончу с этим раз и навсегда.

«Или ты сделаешь это?» Я стискиваю зубы от внутреннего голоса, насмехающегося надо мной, как чертов ублюдок.

На периферии я улавливаю движение. Мои видеомониторы темные, кроме одного — комнаты, в которой находится женщина.

Я пристально смотрю на экран, прежде чем нажать на кнопку управления, чтобы увеличить изображение и включить звук.

Хныканье. Маленькие, избитые руки сжимаются и разжимаются. Ее красивое лицо морщится в агонии, по щекам текут слезы. Проклятье.

Ловко ставлю пальцами пистолет на предохранитель, потом нажимаю на спуск и извлекаю обойму из пистолета. Надежно спрятав его в потайное отделение ящика стола, я выхожу из кабинета.

Я пожалею, что не довел дело до конца. Знаю, что пожалею. Но сейчас я нужен этой женщине. Пусть потом она злится на меня сколько угодно, но я дам ей еще одну дозу обезболивающего.

Ее очевидная тревога по поводу ее ситуации и известие о ее ранах скрутили мои гребаные внутренности в узлы. Не имея ни малейшего представления о том, кто она, черт возьми, такая и как сюда попала, ее пульс, возможно, несколько раз сбивался, но эта женщина настойчиво пыталась взять себя в руки. Ее скрытая сила видна даже человеку с самым близоруким зрением.

И независимо от того, что я планирую сделать, эта женщина — ее ситуация — взывает ко мне. Я мог бы свалить всю вину на свою обязанность врача соблюдать клятву Гиппократа, но это была бы чертова наглая ложь.

Что-то в ней уже внесло смятение в мои планы.

Я разберусь с последствиями — как моей собственной неспособности нажать на курок, так и того, что я пошел против ее желания получить больше обезболивания — в другой раз.

А пока мне нужно позаботиться о таинственной пациентке.

Роман Медведев

ГЛАВА ОРЕКСКОЙ БРАТВЫ

Сергей Виноградов — гребаный панк, который считает себя умнее всех. Он верит, что непобедим. Что укрепляет и улучшает наследие, оставленное его покойным отцом Михаилом.

Я встречаю его пристальный взгляд своим собственным, участвуя в извечном соревновании по мерению членов между мужчинами.

Внутренне я усмехаюсь над его манией величия.

— Я говорил тебе, что хочу искоренить все следы, но тебе нужно было действовать изо всех сил, как маленькому хулигану на детской площадке.

Челюсть Сергея сжимается от моего вопиющего оскорбления, но он ничего не отрицает. Потому что знает, что это правда.

— Ты позволил единственной вещи, которую я хотел, ускользнуть от тебя.

Губы Сергея плотно сжимаются, пока он произносит каждое слово с рычанием.

— Не стоит беспокоиться. У меня все было под контролем с самого начала.

Он наклоняется ближе, бросая на меня то, что, как я предполагаю, тот считает угрожающим прищуром, но меня это не пугает.

— Тебе нужно помнить о конечной цели.

Моя улыбка наполнена чистой злобой.

— О, я помню цель с предельной ясностью. Мы объединим наши организации и будем править вместе. — Я опрокидываю рюмку водки и поднимаюсь со своего места.

В его выражении лица мелькают неуверенность и раздражение.

— Куда, блядь, ты собрался?

Я застегиваю пуговицу пиджака.

— Наш разговор окончен, не так ли? — прежде чем он успевает произнести еще одно бесполезное слово, я открываю дверь. — Мы будем на связи.

Затем, поскольку я не могу удержаться, добавляю: «Партнер», прежде чем закрыть за собой дверь.

Спускаюсь по ступенькам на улицу, мои люди окружают меня со всех сторон, и я напоминаю себе, что это необходимо.

Иметь дело с таким долбанным ссыкуном, как Сергей, необходимо для достижения моей конечной цели.

Ему не нужно знать, что мой план предусматривает его устранение, когда все будет сказано и сделано.

Потому что, в конце концов, я получу то, чего заслуживаю.

Я получу власть, контроль, известность и признание, которые мне причитались.

То, чего у меня никогда не было из-за него.

Она

Во сне мне восемь лет, и мои глаза прикованы к лицу матери.

Она смотрит на меня, ее волосы влажные от окровавленной раны на лбу.

Воздух пропитан запахом мочи. Я подслушала однажды, как некоторые соседские мальчишки говорили о том, что видели, как люди мочатся, когда им было страшно.

Теперь я поняла, что они имели в виду.

Мама умерла, и у меня никого не осталось. Ее глаза раньше были такими красивыми, а теперь они смотрят в пустоту.

Хочется заплакать, как ребенку, но знаю, что это бессмысленно. Мои губы дрожат, когда я глажу ее волосы.

— Я люблю тебя, мама.

Надеюсь, она слышит меня с небес. Надеюсь, она скучает по мне так же сильно, как я уже скучаю по ней.

Кровь течет из ее раны на груди на мое платье, и я приветствую это, потому что это последнее, что у меня остается от нее.

Это все, что у меня осталось.

Мои щеки мокрые, но я не пытаюсь их вытереть. И держу ее так долго, как только могу.

Мозолистые кончики пальцев нежно касаются линии моих волос, прежде чем хриплый мужской голос приказывает мне отдохнуть.

Мгновение спустя я радуюсь облегчению от боли мучительных ран моего тела и сердца. Когда нежные пальцы мужчины прокладывают дорожку между моими бровями, мое напряжение ослабевает еще на долю секунды.

— Спи. — Его успокаивающий голос убаюкивает меня, позволяя отключиться от душевной боли.

Забвение овладевает мной, когда кончики его пальцев снова проводят по линии моих волос, оставляя после себя только одно ощущение.

Безопасность.

ДОКТОР ЛИАМ КИНГ

— Женщина, — я пригвождаю ее жестким взглядом, сжимая челюсть одновременно в неверии и раздражении, — ты пытаешься искалечить себя?

Если бы глазами можно было плеваться пламенем, то именно это она бы делала прямо сейчас.

— Мои ноги все еще прекрасно работают.

Упрямый наклон ее подбородка действует мне на нервы, потому что она изо всех сил пытается скрыть боль, которая искажала ее черты.

Убедившись, что повязки, наложенные накануне вечером, не сняты и нет признаков прорывного кровотечения, я отправляюсь в соседнюю смотровую комнату, чтобы взять дополнительные средства для обработки ран, поскольку запасы в шкафу на исходе. Как только снова вхожу в комнату, то застаю ее за снятием пульсоксиметра.

В этот момент я бы не исключил, что она попытается сама удалить капельницу и катетер.

— Еще слишком рано.

Можно подумать, что мой твердый голос «я здесь доктор» вызовет некоторое согласие. Но опять же, я имею дело не с обычным пациентом.

Страдающая амнезией, получившая множественные травмы и не имеющая никаких документов, — это самое далекое, что я могу получить от своих пациентов здесь.

«Христос. Из всех проклятых пляжей мира… И это чертово время…» Проводя пальцами по волосам, я испытываю искушение дернуть их — только от разочарования.

Наши взгляды сталкиваются, ни один из нас не хочет отступать. Я складываю руки на груди.

— Готова ли ты потерпеть неудачу в своем исцелении, если у тебя снова откроется рана? Неужели твоя гордость того стоит?

Мышцы на ее челюсти напрягаются, и в любое другое время я мог бы восхититься упрямством этой женщины, которое отражает мое собственное.

— Я хочу вытащить этот чертов катетер.

Разочарование переходит в отчаяние, между ее темными бровями образуется складка.

— Я бы все отдала, чтобы просто пересесть с этой кровати и помыть голову, доктор Кинг.

— Хорошо. — Я делаю длинный вдох. — Я сниму его, но ты не будешь ходить без посторонней помощи.

Женщина открывает рот, но когда я с вызовом поднимаю брови, закрывает его.

На извлечение катетера уходит мгновение. Тело напряжено, она бросает взгляд на стену. И я ее понимаю. Неудобно иметь катетер, не говоря уже о том, чтобы быть уязвимой таким образом.

Вымыв руки в маленькой раковине, я говорю ей:

— Самый простой способ сделать это — вывести тебя на заднюю террасу и усадить в кресло. Там есть душ под открытым небом со съемной лейкой. К тому же, ты сможешь подышать столь необходимым свежим воздухом.

Она вздыхает.

— Звучит замечательно.

После того как вытираю руки, поддерживая, я сажаю ее вертикально на кровать. Меня пронзает странный толчок, когда она цепляется за мое предплечье для равновесия. Пока привожу ее в положение, когда ее ноги свисают через край кровати, пытаюсь понять, какого хрена я делаю.

Она — пациентка, и она — женщина. Ничего примечательного, не считая обстоятельств, связанных с тем, как та попала под мою опеку. Так что же, черт возьми, в ней такого, что заставляет мое тело реагировать на нее так, словно она человеческий эквивалент кошачьей мяты?

Старый больничный халат, облегающий ее тело, велик ей. Я специально выбрал его, чтобы он не был тесным и не натирал ее раны. В халате она кажется еще более хрупкой, ткань практически полностью скрывает ее тело. Когда одна сторона сползает вниз, обнажая одно хрупкое плечо, мой чертов член просыпается.

И все из-за плеча. «Какого хрена?»

Когда женщина касается босыми ступнями кафельного пола, я вижу, что ее ноги слегка дрожат, но она позволяет мне обхватить ее рукой за спину. И все это время воюю сам с собой, чувствуя себя чертовски жутким ублюдком из-за того, что возбудился в такой момент.

— Полегче. — Я подталкиваю подставку для капельницы, двигая ее вместе с нами, пока она делает два осторожных шага.

— Теперь я в порядке. — Она бросает на меня взгляд, и я знаю, что та собирается сказать, еще до того, как слова срываются с ее губ. — Я уверена, что смогу добраться туда сама.

Упрямая женщина.

— Если ты поранишься под моим присмотром, представь, как я буду выглядеть.

Женщина выдыхает, и я наблюдаю, как она сосредоточенно смотрит прямо перед собой. Это хороший признак того, что ребра сегодня не причиняют ей сильного дискомфорта. Похоже, ее раны быстро заживают — по крайней мере, в том, что касается швов. Сшитая кожа срастается лучше, чем у обычного человека.

Сейчас меня больше всего беспокоит, что она перенапрягается и повторное открытие ран, возможные признаки инфекции, а также то, что ее раны заживают так быстро, что кожа нарастает поверх швов.

С последним придется повозиться, но это меркнет по сравнению с остальным.

Когда мы подходим к раздвижной двери, ведущей на заднюю террасу, она упирается рукой в дверную раму и на мгновение замирает. Ее губы сжаты в тонкую линию, глаза отведены. Женщина снова упрямо поднимает подбородок.

— Я в порядке. Мне просто… нужна секунда.

Я сжимаю челюсть, потому что она и так чертовски сильно давит на себя. И хотя эта мысль проносится у меня в голове, за ней тянется нить восхищения.

Она такая чертовски сильная. Ни разу не разрыдалась. Ни разу не вела себя как беспомощная жертва.

— Хорошо. — Ее голос вырывает меня из моих мыслей, я все еще поддерживаю ее руками. Стальная решимость очерчивает ее красивые черты. — Я готова продолжать.

У этой женщины стальной хребет, и по капелькам пота на ее лбу понимаю, что это потребовало больших усилий. Я мог бы рассмеяться, если бы не был в равной степени раздражен и обеспокоен.

Нам удается выбраться на террасу, и я усаживаю ее на один из деревянных стульев и рядом размещаю подставку для капельницы.

— Хорошо?

Слегка откинувшись в кресле, женщина закрывает глаза и медленно выдыхает.

— Да.

Осторожно снимаю шапочку с ее волос, не забывая о заживающей ране возле виска. На ее губах появляется намек на улыбку, в то время как солнце светит на нас своим сильным теплом. Я словно наблюдаю, как ее упрямая решимость тает, открывая более мягкую версию ее самой.

Легкий ветерок овевает нас, отбрасывая прядь ее волос на щеку. Не задумываясь, протягиваю руку и убираю ее. Она распахивает глаза, встречаясь со мной взглядом, и все во мне замирает на долю секунды, прежде чем я отшатываюсь.

«Какого хрена?»

— Мне нужно взять полотенце и шампунь. — Я бросаю на нее острый взгляд, и мой голос становится твердым. — Не двигайся.

Легкий кивок — это все, что я получаю в ответ. Она откидывает голову на спинку стула и снова закрывает глаза.

Ее рот, больше не сжатый от решимости или дискомфорта, слегка изгибается вверх, как будто она с удовольствием впитывает солнечное тепло. Мои пальцы дергаются от желания провести по ее губам и…

Поспешно оторвав от нее взгляд, я заставляю себя войти в дом и взять все необходимое, пытаясь стряхнуть с себя все гребаные чары, наложенные на меня этой женщиной.

Пока иду по дому, мои мысли бешено скачут. Я знал, что этот момент наступит — что мне придется помогать ей с некоторыми более интимными делами из-за ее травм. Но чего не ожидал, так это моей реакции на это — на нее.

Собрав все необходимое, я возвращаюсь к ней на террасу и расставляю все по местам, прежде чем отрегулировать температуру воды. Отсоединив лейку душа, я пускаю воду на ее волосы, и она вздыхает от удовольствия.

— Боже, как приятно, — выдыхает она, ее глаза все еще закрыты.

Я использую щедрое количество шампуня и тщательно намыливаю ее волосы, мягко массируя кожу головы. Стон, сорвавшийся с ее губ, доходит до меня и хватает меня за яйца. «Ебаный Христос».

Я заставлю свой член вести себя прилично. Это так чертовски непрофессионально. Никогда раньше так ни на кого не реагировал, так что же, черт возьми, в этой женщине такого, что я выхожу из себя из-за одного долбанного стона?

Смыв шампунь с ее волос, я осторожно прочесываю пальцами длинные пряди, чтобы убедиться, что смыл всю грязь и песок. Она тянется к моим прикосновениям, как чертов котенок, и я замираю. Женщина распахивает глаза, сталкиваясь с моими, ее щеки окрашиваются в красный цвет.

— Прости. — Она вздрагивает, прежде чем зажмурить глаза. — Просто это так приятно.

Я продолжаю промывать ее волосы, но мои движения кажутся скованными. Неловкими. Потому что никогда не делал этого для женщины, и это вдруг кажется мне таким… интимным. Хотя это не так.

Она моя чертова пациентка. Вот и все.

Как только вода становится чистой, я беру маленькую баночку с кондиционером и наношу его, распределяя его от кожи головы до кончиков волос. Тщательно смыв его, продолжаю проводить пальцами по ее волосам. В этом нет необходимости, но я не в силах остановиться.

— Я уже чувствую себя другой женщиной.

Ее мягкие слова, завуалированные благодарностью, обволакивают меня. Она открывает глаза, но я избегаю ее взгляда, сосредоточившись на своей задаче.

— Как ты думаешь, я могу принять душ?

В ее тоне сквозит надежда, и я стискиваю зубы, заставляя себя сдерживать угрызения совести от осознания того, что мне придется ей отказать.

— Пока нет.

— О.

Краем глаза вижу, как выражение ее лица поникло от разочарования. Это действует на меня, словно нежная рука, сжимает мои гребаные яйца в твердой хватке. И это то, что выталкивает из меня слова, прежде чем я успеваю подавить этих ублюдков.

— Хотя я могу помыть тебя губкой. По крайней мере, пока твои раны не затянутся настолько, что можно будет принять душ.

Меня пронзает дрожь, и я резко выключаю воду.

«Блядь, блядь, блядь. Что, черт возьми, я делаю?»

Я хватаю полотенце и заставляю себя не вымещать на ней свое разочарование, пока вытираю полотенцем ее волосы.

— Это было бы… здорово.

«Почему, черт возьми, у нее такой задыхающийся голос?»

Откинув полотенце на соседний стул, я беру расческу с широкими зубьями, по-прежнему решительно избегая ее взгляда.

— Я постараюсь быть нежным, но лучше попытаться распутать все колтуны.

— Спасибо, доктор Кинг.

Ничего не отвечаю, просто сосредоточенно провожу расческой по длинным шелковистым прядям. Когда второй раз цепляюсь за клубок волос, я морщусь.

— У меня не очень хорошо получается.

Когда я аккуратно кладу одну руку ей на голову, пока распутываю волосы, заметно, как она напрягается. Я бросаю взгляд на женщину, но та невидящим взглядом смотрит вдаль.

— Такое чувство, что мне это уже говорили раньше.

Я отгоняю инстинктивное желание моего тела замереть, когда между ее бровями образуется складка, показывающая ее замешательство.

— Я просто не могу вспомнить, кто это сказал.

Она

«У меня не очень хорошо получается».

Слова доктора Кинга сначала эхом отдаются в моем сознании, прежде чем трансформируются в другой тембр. Другой мужчина говорил мне те же самые слова…

Я напрягаюсь, пытаясь вспомнить, но эта мысль искажена. Голос мужчины с легким акцентом, его слова воспроизводятся снова, но с едва заметным дополнительным намеком на ясность.

«У меня не очень хорошо получается, малыш».

Доктор Кинг прочищает горло, вуаль осторожности пронизывает его суровый голос.

— Это может быть хорошим знаком. Возможно, часть твоей памяти пытается вернуться.

Я крепко сжимаю пальцы на коленях, заставляя беспокойство, просачивающееся сквозь меня, утихнуть.

— Я надеюсь на это.

Он, наконец, заканчивает расчесывать мои волосы, делая это с такой осторожностью, что у меня перехватывает дыхание. У него такой строгий характер, худощавое и мускулистое телосложение, что я никогда бы не подумала, что тот может обращаться со мной с такой нежностью.

— Готова вернуться внутрь?

Я встречаюсь полным надежды взглядом с его спокойным и вскидываю бровь.

— Чтобы принять ванну? — Я морщу нос. — Не хочу быть назойливой, но знаю, что от меня не может пахнуть розами.

Он хмыкает, отводит взгляд и проводит рукой по лицу. Это движение излучает дискомфорт, и это заставляет меня предложить:

— Если я смогу принять ванну, я обещаю ничем больше не беспокоить тебя.

Доктор Кинг смотрит на меня своими карими глазами с такой пронзительной силой, что у меня перехватывает дыхание. Они вспыхивают чем-то неразборчивым, мышцы его челюсти напрягаются, прежде чем он бормочет:

— Ты мой пациент. Если тебе некомфортно, это может помешать исцелению.

С этими словами мужчина протягивает ко мне руки, готовясь помочь мне подняться с кресла, в то время как его слова скребут по внутренней поверхности моего черепа.

«Ты мой пациент».

Его ответ не должен меня беспокоить. Он просто констатирует факт.

«Так что же, черт возьми, со мной такое?»

Когда пытаюсь выпрямиться, мучительная боль пронзает меня насквозь, и я приоткрываю рот в беззвучном вздохе.

Доктор Кинг сжимает мои локти руками, твердо и в то же время мягко.

— Делай медленно и спокойно…

Его глубокий голос действует как успокаивающий бальзам. Не сводя с него глаз, я черпаю видимую в них силу. Силу, излучаемую его прикосновением.

— Не напрягайся. Расслабься как можно лучше.

Он помогает мне полностью принять вертикальное положение в кресле, и я позволяю своей прежней наглой решимости вернуться. Только теперь, после расслабляющего мытья волос, мое тело чувствует себя истощенным, пронизанным дискомфортом.

Я делаю все возможное, чтобы заглушить боль. Положив одну руку на середину моей спины, а другую — на место соединения шеи и верхней части спины, прикосновения мужчины успокаивают и меня, и мои нервы.

Доктор Кинг дает мне время собраться, прежде чем помочь встать на ноги.

— Я знаю, что это трудно. Но твое тело по своей природе разумно. Пока ты даешь ему то, что ему нужно, оно будет исцеляться.

Миллисекундная вспышка чего-то в его глазах дает мне понять, что он знает об этом не понаслышке.

Решимость возвращается, и я отчаянно хватаюсь за нее. И, стиснув зубы, сосредоточиваюсь на том, чтобы твердо поставить босые ноги на деревянный пол террасы.

— Я могу это сделать. — Я говорю это больше для себя, чем для того, чтобы уверить его.

— Я знаю, что ты можешь, — звучит его мягкий, но грубоватый ответ. Не знаю почему, но его уверенность подкрепляет мою уверенность.

С его поддержкой я поднимаюсь на ноги, постепенно выпрямляя тело, хотя и не в силах скрыть резкие вздрагивания, когда мои раны протестуют против моих движений.

Доктор Кинг внимательно осматривает меня.

— Есть головокружение? Тошнота?

— Нет.

Проходит мгновение, прежде чем он, наконец, кивает.

— Хорошо. Тогда давай не будем торопиться.

Осторожно ведя меня за собой, мы возвращаемся в дом и медленными шагами идем по коридору в комнату. Пот выступает у меня на лбу, когда я преодолеваю усталость и дискомфорт. «Еще несколько шагов. Еще несколько шагов».

По какой-то причине мне приходится доказывать доктору Кингу, что я сильная. Что я не слабачка и не сдамся, даже столкнувшись с такими экстремальными обстоятельствами.

Когда он помогает мне опуститься на мягкую поверхность каталки, я сжимаю губы, чтобы подавить облегченный стон.

— Позволь мне все подготовить, чтобы привести тебя в порядок и сменить повязки, — безмолвно просит меня взглядом доктор Кинг.

— Хорошо. — Это все, что я могу сейчас сказать, но, видимо, это его удовлетворяет. Как только он исчезает из виду, я испускаю долгий, медленный вздох облегчения.

Когда мужчина возвращается мгновение спустя, я чуть не хихикаю вслух.

— Ты собираешься мыть меня с помощью судна?

Без малейшего выражения он ставит его на столик на колесиках вместе с полотенцем и мочалкой.

— По крайней мере, оно чистое.

Смех вырывается наружу, и при его звуке доктор Кинг резко бросает взгляд на меня. Мышцы на его челюсти сильно напрягаются, когда он рассматривает мой больничный халат.

— Давай приведем тебя в порядок и наложим свежие повязки.

— Спасибо. — Надеюсь, что он слышит благодарность в моем голосе, потому что она искренняя. Я благодарна за все, что тот сделал и продолжает делать для меня.

Мужчина переводит взгляд на мои глаза, а затем возвращает к свободному больничному халату, который на мне, безмолвно спрашивая разрешения. Используя свою здоровую руку, я тянусь, собираясь стянуть материал с плеча вниз, чтобы открыть повязку, но боль в ребрах останавливает меня.

— Позволь мне. — На его ворчливые слова я сталкиваюсь с его взглядом.

Я медленно опускаю руку и отвожу взгляд за его плечо, сосредоточившись на картине с изображением тукана. Это не должно так нервировать, но это так. Доктор Кинг лечит меня и ухаживает за моим израненным телом уже несколько дней и не проявляет ничего, кроме высочайшего профессионализма. Но он все равно остается мужчиной. Мужчиной, которому предстоит еще раз увидеть мое обнаженное тело.

Доктор Кинг осторожно тянется к задней части халата, расстегивая его на каждом сегменте. Затем, спустив халат, аккуратно снимает его сначала с моего раненого плеча, затем с другого. Ткань спадает, обнажая мои груди, и вершинки сосков напрягаются от воздействия вентилятора на потолке. Не то чтобы он замечает это. Как врач, уверена, тот уже все это видел, но в таком положении я чувствую себя слишком уязвимой.

Оттягивая ткань и позволяя ей собраться у меня на коленях, мужчина бормочет:

— Я принесу тебе свежий, когда мы закончим.

С предельной осторожностью он опускает мочалку в судно с мыльной водой и выжимает ее. Затем нежно протирает ей мое тело, и я изо всех сил стараюсь подавить инстинктивную реакцию своего тела. После многодневного лежания здесь теплая мыльная мочалка кажется совершенно декадентской.

С каждым осторожным движением мочалки я расслабляюсь все сильнее. Но когда он проводит по моим грудям, я стискиваю зубы, когда мои соски напрягаются, словно жаждут его прикосновений.

«Что со мной не так?» Я не могу ответить на этот вопрос, потому что даже не знаю, кто я. И никак не могу понять, подходит ли мне этот мужчина и есть ли у меня вообще тип.

Разочарование бурлит во мне, как собственный разрушительный циклон, когда я отвожу взгляд и смотрю мимо него, внутренне ругая себя. Потом решительно напоминаю себе, что этот мужчина — врач, пока он интимно моет меня. Доктор Кинг, вероятно, лечил сотни людей — если не больше. Я точно не первая пациентка, с которой он сталкивается, и сомневаюсь, что буду последней.

Вымыв меня теплой, только что прополосканной мочалкой, доктор Кинг проводит мягким, как лепесток, полотенцем по моей коже, прежде чем отложить его в сторону. Взяв свежий халат из одного из шкафов, он протягивает его мне, его движения сопровождаются нерешительностью.

— Мне нужно осмотреть твои раны и сменить повязки, но я уверен, что ты захочешь прикрыться.

«Его голос стал более хриплым?» Нет. Возможно, это просто я и мои неуместные заблуждения.

Накинув халат на мои колени, он помогает мне прикрыть верхнюю часть груди, и я придерживаю его одной рукой, чтобы вернуть подобие скромности.

Мужчина снимает повязку с моего плеча, и я заставляю себя не реагировать на боль. Доктор Кинг осматривает мою рану, слегка наклонив голову.

— Влажность и отсутствие кондиционера повышают вероятность бактериальной инфекции, поэтому я слежу за всем, пока кожа полностью не заживет.

Его лицо приближается к моему, пока он проверяет, очищена ли рана, прежде чем наложить другую повязку. Моя потребность отвлечься от дискомфорта и удовлетворить свое любопытство заставляет меня изучать его профиль.

Темно-каштановые волосы с золотистыми прядями собраны на затылке, и мне интересно, как он выглядит, когда они свободно свисают. Острые угловатые скулы скрываются под толстым слоем щетины, покрывающей его подбородок и обрамляющей рот, привлекая мое внимание к его губам, которые немного бледнее, чем его загорелая кожа.

— Никаких признаков усиления покраснения или раздражения. — Он проговаривает это себе под нос, как будто мысленно записывает это.

Моя грудь сжимается от боли, когда он накладывает новую повязку, область вокруг раны все еще болезненна. Доктор Кинг переводит взгляд на мои глаза, хотя я не издала ни звука.

— Ты просто напряглась из-за меня.

Его пронизывающий взгляд впивается в меня, как будто он пытается определить каждый нюанс моей боли.

Я тщательно подбираю слова.

— Это немного… чувствительно, вот и все.

Мужчина кладет кончики своих пальцев на мой локоть, но большим пальцем делает два медленных движения по моей коже, словно молча предлагая утешение.

Закрепив свежую повязку и вернув на место мой халат, он снова поднимает глаза на меня.

— Как думаешь, ты сможешь снова встать, чтобы я мог проверить остальные травмы? Это не займет много времени.

Глубокие карие глаза с золотыми прожилками смотрят на меня так, что я чувствую прилив решимости. Я смогу это сделать. Как он и сказал, мое тело может исцелиться. Мне просто нужно терпеть дискомфорт.

Я киваю, поджимая губы, и принимаю его предложение стабильности. Положив руки на его плечи, обхватываю пальцами его бицепсы, собираясь с силами, и осторожно ставлю босые ноги на пол.

— Не торопись.

Его дыхание касается моего виска, как только я выпрямляюсь. Мои ноги дрожат, поэтому продолжаю держаться за него, и он не делает никаких движений, чтобы поторопить меня. Он просто терпеливо стоит рядом.

— Потихоньку.

«Я могу это сделать. Я могу это сделать». Мой внутренний голос побуждает меня встать прямее и опереться о край каталки. Как будто мои мышцы работают по заученной памяти, я принимаю стойку, ноги на ширине бедер.

Путешествую по нему взглядом, от линии щетины вдоль его челюсти и обрамления губ до простой хлопчатобумажной футболки, которая облегает его крепкий торс и спускается по мускулистым предплечьям. Без сомнения, доктор Кинг — привлекательный мужчина, высокий, стройный и мускулистый. Мое внимание привлекают его руки, которые, несмотря на мозоли и мелкие шрамы, обращаются со мной очень бережно.

Когда он поднимает мой халат, отводя его в сторону, чтобы осмотреть раны возле бедра, я забираю у него ткань. Доктор Кинг переводит взгляд на меня.

— Я могу подержать его, чтобы у тебя были свободны обе руки.

Он кивает в знак благодарности и продолжает осматривать рану.

— Все хорошо заживает. Никаких признаков инфекции.

Меня охватывает облегчение, но вместе с ним приходит осознание того, что он нежно держит меня за верхнюю часть бедра, а другой рукой придерживает противоположное бедро. И легкий шорох от его прикосновения… О, черт.

Доктор Кинг заканчивает обрабатывать мои раны и отступает. Я отпускаю свой халат, позволяя ему упасть и снова прикрыть меня. То открываю, то закрываю рот, раздумывая, стоит ли мне быть достаточно дерзкой, чтобы попросить еще об одной вещи.

— Давай уложим тебя обратно в постель и устроим поудобнее.

Как только я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом, он приподнимает бровь.

— Что случилось? У тебя сильная боль?

ДОКТОР ЛИАМ КИНГ

Я сканирую ее черты, прежде чем ищу на ее теле признаки того, откуда исходит боль, но ничего не нахожу.

Она все еще держится так же, как и вначале, и ничто не выдает ее. Поэтому я не могу понять, что ее беспокоит.

Женщина облизывает губы. «Она нервничает. Но почему?»

Она молча откидывается на каталку, и я автоматически протягиваю руку, чтобы поддержать ее. Я помогаю ей лечь, подложив подушки под спину, и она медленно выдыхает.

— Доктор Кинг? У меня… — Она замолкает с явной нерешительностью, но затем решительно поднимает подбородок. — У меня вопрос.

Я отвечаю медленно, осторожно.

— Хорошо.

Женщина открывает рот, прежде чем захлопнуть его, складывая губы в тонкую линию. Как раз тогда, когда я ожидаю, что она отмахнется от своего вопроса, та выдает его в стремительном порыве.

— Знаю, что уже просила сделать все возможное, чтобы помочь мне, но чувствую, что мои ноги и под мышки становятся как у мохнатого мамонта, и я просто подумала… — Она резко останавливается, как будто у нее закончился запал, и краснеет.

А потом поспешно, но тихо, добавляет:

— Я хотела узнать, не мог бы ты помочь мне побриться?

Как только она задает свой вопрос, на ее щеках вспыхивает яркий румянец. И к черту все, если я не нахожу это чертовски очаровательным.

«Очаровательным? Господи. Что, блядь, со мной не так?»

Она просит меня побрить ей ноги и под мышки. Я сжимаю пальцы в кулаки, эта идея искушает меня так, как я и не думал, что это возможно.

— То есть, мне жаль. — Женщина запинается на словах, щеки заливаются более густым румянцем. — Это глупая девчачья затея, и, — она издает едва слышный смешок, — это не совсем входит в твои должностные обязанности, так что просто забудь об этом.

Ее попытка улыбнуться царапает по мне, как самая грубая наждачная бумага.

— Все в порядке.

«Что?»

— Что? — Она повторяет мою внутреннюю реакцию, голубые глаза расширены от удивления.

«Христос Всемогущий».

Я крепко сжимаю челюсть и перевожу свое внимание, быстро собирая все принадлежности, потом бормочу:

— Дай мне минуту, чтобы все убрать.

— О. Вау. Спасибо, доктор Кинг.

Я крепче сжимаю губы, чтобы удержаться от того, чтобы не ляпнуть: «Лиам». Чтобы не раздуть еще большее дерьмо, услышав мое имя на ее губах.

Почему это вообще имеет значение, почему меня это искушает, не имеет ни малейшего смысла. А это значит, что мне нужно быть более осторожным, чем когда-либо.

Мои движения лаконичны и быстры. Я беру свежую бритву и старый тюбик с кремом для бритья, прежде чем вымыть и наполнить теплой водой судно. Положив все эти предметы на столик рядом с ее кроватью, я лаконично приказываю.

— Не пытайся перенапрягать руку, если это слишком больно. И скажи мне, если я причиню тебе какой-либо дискомфорт.

Мышцы напрягаются под моей кожей, я тянусь к ее руке и осторожно поднимаю ее. Когда она делает неглубокий вдох, я в тревоге устремляю взгляд к ней, но ее взгляд прикован к бритве.

Она произносит слова медленно, с нотками удивления.

— Ты можешь просто воспользоваться теплой водой.

Голубые глаза переходят на мои, и она сосредоточенно хмурит брови.

— Я просто… вспомнила об этом. Что раньше я брилась просто под теплой водой в душе.

Я сжимаю пальцы вокруг бритвы, пластик впивается в кожу.

— Что-нибудь еще?

«Например, как, черт возьми, ты докатилась до такого состояния?»

Взгляд темнеет от разочарования, ее голос приглушен.

— Нет.

Я прочищаю горло.

— Со временем все вернется.

Она позволяет мне немного приподнять каждую из ее рук, ровно настолько, чтобы провести бритвой по области под мышек. Я не тороплюсь, игнорируя внутренний голос, который говорит мне, что я еще больше все порчу. Еще больше замутняю и без того застойные и грязные воды этих обстоятельств.

Приподнимаю низ ее халата, чтобы открыть одну длинную ногу, загорелую и упругую, и сосредоточиваюсь на том, чтобы оставаться как можно более профессиональным.

Но мое намерение превращается в дерьмо, как только я кладу руку на ее лодыжку, сбривая волосы, покрывающие ее стройную икру. Контраст моей более темной загорелой кожи с более золотистым загаром ее ноги привлекает мое внимание.

Когда слегка приподнимаю ее ногу, чтобы побрить нижнюю часть, я перевожу взгляд на ее лицо и вижу, что она смотрит в потолок, словно избегая зрительного контакта. Пальцы крепко сжаты, кожа на костяшках почти белого цвета, туго натянутая. Кажется, что она борется со смущением.

Я решительно возвращаюсь к своей задаче, ведя пальцами выше ее колена, пока продолжаю брить ее. Когда приподнимаю ее бедро, чтобы добраться до нижней части, халат сдвигается, и неоспоримый жар, исходящий от ее киски, опаляет меня, словно насмехаясь надо мной.

«Очнись, ты, ублюдок».

Я так сильно сжимаю челюсти, что у меня начинают болеть коренные зубы. Мне нужно покончить с этим, чтобы оставить ее отдыхать и установить некоторую дистанцию между нами.

Каким-то образом мне удается побрить всю ее ногу, прежде чем перебраться на другую сторону каталки.

«Почти готово».

Торопясь закончить дело, я сдвигаю ее халат, чтобы открыть другую ногу, но собираю слишком много ткани. И обнажается больше, чем длинная, худая конечность, и каждый мускул в моем теле замирает на краткий миг.

Я поднимаю на нее глаза и вижу, что она все еще смотрит в потолок. Похоже, та не знает, что передо мной открылся такой соблазнительный вид.

И я, как ублюдок, притворяюсь, что не знаю, что только что сделал.

Между медленными, аккуратными взмахами бритвы, ополаскиваю лезвие в теплой воде, украдкой скользя взглядом по краю ее обнаженной киски. Я почти могу различить легкий блеск на ее внешних губах. Как будто она тоже чувствует, чтобы, черт возьми, это ни было между нами.

Ужас начинает накатывать на меня, и вслед за ним приходит ощущение, что я облажался так, что потом это будет преследовать меня.

Я сосредоточенно щурюсь, внутренне ругая себя за то, что должен закончить брить ее чертову ногу и перестать пялиться на нее как подонок. Когда делаю последнее движение бритвой и пальцами обхватываю ее изящную лодыжку, что-то заставляет меня поднять взгляд, и тут я вижу это.

Ее соски настойчиво торчат сквозь ткань халата, словно борясь за мое внимание. И я знаю, что, возможно, это просто реакция на то, что она чистая и о ней заботятся, но, черт побери… Меня это заводит так, как я никогда не до этого.

Ее грудь поднимается и опускается с неглубокими вдохами. Вверх. Вниз. Вверх — соски плотно прижимаются к ткани. Вниз — лишая меня возможности увидеть их полное очертание под халатом.

Отпрянув от нее, я сжимаю судно с водой и бритву так, что побелели костяшки пальцев, и бросаюсь к стойке, чтобы избавиться от всего.

— Надеюсь, это поможет. — Мой голос резкий, с нотками ледяного холода.

Оборонительный. Потому что мне нужно убраться отсюда — подальше от нее. Если буду прикасаться к ней чаще, чем это необходимо, то я окончательно испорчу себе жизнь.

Это слишком рискованно.

«И какого хрена я веду себя как чертов подросток из-за этой женщины?»

Она прочищает горло.

— Спасибо, доктор Кинг.

Благодарность окрашивает ее голос, хотя он слегка хриплый.

— Благодаря тебе я чувствую себя более человеком. Гораздо меньше похожей на мохнатого мамонта.

Она издает крошечный, самодовольный смешок, но в ее словах чувствуется нервозность.

— Тому, что ты сделал для меня, наверное, позавидовали бы многие женщины. Я не уверена, что о тебе говорят, но если так, то им очень повезло…

— Мне нужно сделать кое-какую работу в моем кабинете в конце коридора. Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится. — Я отрывисто киваю, не позволяя своим глазам задерживаться на ней дольше, чем на мгновение. — А теперь, если ты меня извинишь…

— Конечно. — Ее тихо произнесенные слова приветствуют мою спину, потому что я уже переступаю порог.

Впервые, черт возьми, в своей жизни я убегаю от пациента. Потому что мне отчаянно необходимо оставить между нами пространство.

Моя главная задача — держать свои чертовы руки как можно дальше от нее.

«Да, удачи с этим».

А еще мне нужно игнорировать этого маленького ублюдка в моей голове, который издевается надо мной.

Она

Мой разум отвлекается от пустых образов моих снов, чтобы воспроизвести воспоминание из давнего прошлого.

Она

Две недели спустя

Выздоровление идет довольно быстро, благодаря доктору Кингу. И, хотя я слишком упряма, чтобы признать это, его настойчивые и строгие советы не позволили мне снова нанести себе травму.

Но даже сейчас я обнаруживаю, что хватаюсь за самые случайные события, пытаясь извлечь из них подсказки.

Когда автоматически прохожу через мысленный контрольный список, чтобы убедиться, что мои раны не инфицированы… откуда я знаю, что это нужно делать?

Я знала — даже до того, как доктор Кинг сообщил мне, — что на заживление моих ребер уйдет до шести недель.

Что мои огнестрельные раны будут заживать дольше, в то время как швы на левом боку и кожа на поверхности, скорее всего, заживут в течение двух-трех недель.

Возможно, я была медсестрой? Но это не объясняет мои раны. Может быть, я понадобилась наркоторговцам, чтобы залатать их, но они не хотели, чтобы после этого остались какие-то концы?

Боже, я ненавижу чувствовать себя неуправляемой. Любая уязвимость разъедает меня, как стая голодных волков, питающихся плотью раненой добычи.

Сейчас, когда доктор Кинг стоит в дверях спальни для гостей, я осматриваю спартанскую комнату с искренним восхищением. Потому что это значительное улучшение по сравнению с пребыванием в одном из двух кабинетов для осмотра пациентов дальше по коридору.

— Тут тебе будет удобнее. Здесь менее стерильная обстановка.

Должно быть, он принимает мою молчаливую благодарность за разочарование, потому что добавляет:

— Она ненамного больше, но…

— Это идеально, — спешу уверить его с улыбкой. — Спасибо.

И она идеальна. Доктор Кинг рассказал мне, что проделал большую работу над этим домом, в том числе переделал первоначальную главную спальню в две палаты для пациентов с общей ванной комнатой. Затем он превратил спальню в дальнем конце холла, выходящую окнами на океан, в новую хозяйскую спальню.

Доктор Кинг смотрит на меня в своей обычной серьезной манере, а затем отрывисто кивает.

— Я отправляюсь по своим обычным делам.

Потом он отступает назад, поворачивается и исчезает, скорее всего, в своем кабинете, чтобы собрать необходимое оборудование для выезда на дом.

Опускаю плечи в молчаливом поражении, потому что с того дня — который я теперь называю «фиаско с бритьем» — он стал замкнутым. В последние несколько недель мужчина был очень осторожен, когда ухаживал за мной.

Как будто я вывела его из зоны комфорта в тот день, сама того не осознавая. Без всякого намерения.

Другая возможная причина, однако, гораздо более ужасна. Потому что мысль о том, что он заметил мою физическую реакцию на его прикосновения, когда тот брил мое тело, наполняет меня сильнейшим ужасом.

Но я ничего не могла с этим поделать. Его мозолистые руки казались одновременно декадентскими и успокаивающими, и мои пальцы до сих пор покалывает от желания провести по его губам, окаймленным коричневой щетиной. Не мешает и то, что он приятен для глаз своей грубоватой красотой. Но последнее, что мне нужно, это влюбиться в мужчину, когда я даже не знаю своего собственного имени.

Подойдя к кровати, я опускаюсь на нее и чуть не стону от того, насколько более удобной она кажется по сравнению с больничной в моей прежней комнате. Знание того, что ночью я буду немного ближе к нему — две двери вместо четырех — успокаивает мои нервы.

Не то чтобы я беспокоилась раньше, но этот человек… обладает качеством, которое меня успокаивает. Возможно, это просто потому, что он — врач и кажется уверенным и знающим.

Пока я смотрю в пол, мои слова, произнесенные шепотом, едва слышны.

— Я в замешательстве. И не знаю, кто я. Но я очарована врачом, который заботится обо мне. — Я скривила лицо от отвращения. — Соберись, девочка.

При звуке шагов его босых ног, приближающихся к комнате, я бросаю взгляд на открытую дверь и вижу его с поношенной кожаной сумкой в стиле почтальона, перекинутую через широкую грудь. Его волосы приглажены и убраны назад, привлекая больше внимания к его точеным скулам.

— Я скоро вернусь.

Я киваю.

— Хорошо. Надеюсь, все пройдет хорошо.

Доктор Кинг колеблется, как будто хочет сказать что-то еще, но не решается. Постукивая рукой по дверному косяку, он указывает на меня, приподнимая подбородок.

— Будь осторожна и не переусердствуй.

Не сказав больше ни слова, он шагает по коридору. Я слышу характерный звук, с которым тот надевает шлепанцы, прежде чем доктор Кинг захлопывает за собой дверь, оставляя после себя одинокую тишину.

По какой-то непонятной причине какая-то часть меня вздрагивает от того, что я чувствую себя обделенной его отсутствием.

Я тоскую по человеку, который пишет дату на доске с сухой пергаментной краской, прикрепленной к стене коридора рядом с палатами пациентов. Это дает мне постоянство, и надеюсь, что когда-нибудь это вызовет воспоминания о дне рождения или юбилее. Все, что угодно, что может дать представление о моей личности, чтобы этот добрый доктор больше не возился со мной.

Мне нужно напоминать себе, что это соглашение не навсегда. Как только я верну себе память, мы пойдем разными путями.

Несмотря на странную связь, которую я чувствую между нами.

Несмотря на то, что его осторожные прикосновения, когда он осматривает мои раны, вызывают во мне дрожь.

Несмотря на то, что я жажду узнать о нем больше. Узнать, почему он кажется таким осторожным, таким суровым. Почему живет один, лишь изредка навещая пациентов.

Какой-то юношеский порыв заставляет меня подойти к дверной раме и положить руку на то место, где он совсем недавно прикоснулся к ней своей.

Бессмысленно размышлять о том, каково это было бы, если бы он прикоснулся ко мне добровольно, не из заботы как врач, а как мужчина к женщине.

Но я — просто раненая женщина, которую он спас и терпит до тех пор, пока моя личность не перестанет быть тайной.

Вздохнув, я опускаю руку на бок. Осторожно шагнув к кровати, опускаюсь на мягкий матрас. И, лежа на спине, смотрю на вентилятор, вращающийся под потолком.

Мое тело почти сразу расслабляется, мышцы теряют напряжение и обмякают. Веки тяжелеют, и когда погружаюсь в короткий сон, я приветствую не только спокойный сон, который не разрушает мои эмоции, как это часто бывает в кошмарах, но и человека, который в нем фигурирует.

Того самого человека, который теперь будет спать всего в двух дверях от меня.

ДОКТОР ЛИАМ КИНГ

Мой квадроцикл легко справляется с труднопроходимыми участками дороги. Наличие возможности передвижения на «квадрике» здесь просто необходимо, и передвигаться на нем гораздо быстрее, чем на моем внедорожнике.

Я останавливаюсь, ожидая, пока три бродячие коровы уйдут с моего пути на более узком участке грунтовой дороги. Поскольку они не торопятся и идут рядом, я на мгновение замираю на месте.

А это значит, что мои мысли тут же устремляются к ней.

Хотя я прекрасно знаю, что мое время быстро уходит, меня чертовски тянет к ней. Я жажду узнать, действительно ли та невинность, которой она обладает, настоящая.

Пока я пытаюсь держать дистанцию, я становлюсь жертвой ощущения зияющей дыры в центре моей груди. Потому что мне хочется проводить с ней больше времени.

Хочется узнать о ней все, что смогу.

В моей памяти всплывает воспоминание о том, как я проводил ее в свободную спальню. По тому, как ее лицо озарилось благодарностью за маленькую комнату, можно было подумать, что я подарил ей роскошный пентхаус. Женщина выглядела еще красивее, особенно теперь, когда была не так бледна от потери крови.

То, как она притягивает меня к себе, словно какой-то манящий луч, скручивает меня в гребаные узлы. Я не могу позволить себе чувствовать что-то подобное. Но эта странная связь заставляет меня осознать, что в чем-то мы очень похожи.

Примером тому служит то, как я все время поощряю ее есть больше. Во время первого приема пищи, когда она стала достаточно окрепшей, чтобы сидеть за кухонным столом, проявилась ее нерешительность. Женщина боялась съесть слишком много пищи, и это выводило меня из себя.

Но в то же время я ее понимал. Я тоже ненавижу быть в долгу перед другими и избегаю этого любой ценой.

Именно поэтому я ненавижу ту чертову ситуацию, в которую я попал.

В моей памяти снова всплыл проклятый разговор с ним.

Она

И снова, во время глубокого сна, мой разум переключается с пустых образов на воспроизведение другого воспоминания из моего прошлого.

В этом воспоминании я совсем маленький ребенок.

Она

СПУСТЯ НЕДЕЛЮ

— Спасибо, доктор Кинг. — Я внутренне сокрушаюсь из-за задыхающегося голоса, но не могу подавить свое волнение.

Конечно, это связано с получением настоящей одежды, но это большое событие после того, как я практически несколько недель подряд жила в больничном халате.

Он отвечает в своей обычной холодной, отчужденной манере.

— Нет проблем.

Несмотря на то, что он держит под рукой ассортимент пожертвованной одежды на случай чрезвычайных ситуаций, мне нужно было немного больше, чем подержанные мягкие хлопковые майки и сарафаны свободного покроя.

Он сделал все возможное, специально отправившись в ближайший город, чтобы купить для меня трусики, хлопковые шорты и майки.

Подержанные майки идеально подходят, несмотря на то, что они меньше. Потому что они служат идеальной альтернативой бюстгальтеру для женщин с маленькой грудью, таких как я. К тому же, они не раздражают свежезажившую кожу на моих ранах.

Я все еще чувствую себя неловко из-за того, что ему пришлось проделать такую долгую поездку в город ради меня — и купить мне нижнее белье. Поговорим об унизительном опыте, хотя на данный момент мужчина уже видел каждый сантиметр моего тела.

С пакетом в руках, я впитываю взглядом новую одежду, которую он купил для меня, как ребенок в рождественское утро. Доктор Кинг взволнованно проводит рукой по голове и сжимает затылок, отводя глаза.

Он становится жутко неподвижным, взгляд устремлен мимо меня на кухню.

— Чем ты занималась?

Меня удивляет, как простой мягко произнесенный вопрос может таить в себе множество ледяных ноток.

С пакетом одежды, болтающимся в моих пальцах, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, чем он так недоволен.

Кухня безупречна, не то чтобы там был ужасный беспорядок, но я вымыла полы и вычистила столы. Поскольку окна всегда открыты, чтобы дул свежий ветер, пыль и песок постоянно собираются на поверхностях.

Вдоль сверкающих прилавков стоят две разделочные доски со свежими цуккини и брокколи, которую я нарезала на соцветия.

— Я не могу сидеть на месте и ничего не делать. И я заметила, что некоторым вещам не помешало бы немного ухода.

Румянец заливает мои щеки, когда он продолжает молчать, глазами смотря на приготовление еды, как будто это оскорбляет его лично.

Я нервно переминаюсь с ноги на ногу и произношу слова медленно, все более осторожно.

— Я прошу прощения, если сделала это странным.

Импульсивно пытаюсь разрядить обстановку и произношу:

— Клянусь, я не рылась в твоих неприличных вещах или что-то в этом роде.

Он переводит взгляд на меня.

— В чем?

Вот дерьмо. Я действительно сделала это странно. Неужели я обычно такая?

— Ну, знаешь… твой ящик с нижним бельем. — Мои слова едва различимы. — Я не рылась в нем, я имею в виду.

Пытаясь не расплакаться от полного смущения, я выпаливаю:

— Я мариную курицу в холодильнике и решила, что приготовлю ее на ужин с брокколи и цуккини…

— Ты не обязана этого делать. — Его слова резанули меня как самый острый нож. — Это лишнее. Тем более, что ты мой пациент.

Это только мое воображение, или он действительно сделал ударение на последнем слове? И неужели мужчина думает, что я пытаюсь внедриться в его жизнь, словно я его жена или девушка?

Я расправляю плечи и упрямо вздергиваю подбородок.

— Знаю, что в этом нет необходимости, но я зарабатываю себе на жизнь. Ты сделал все это, — я поднимаю пакет с одеждой в руках, — для меня, и я не могу вынести, если буду сидеть весь день и не делать ничего полезного. Самое меньшее, что я могу сделать, это помочь по дому и приготовить еду, когда ты весь день работаешь и бегаешь по делам.

Я выдыхаюсь, опуская плечи, и в его глазах мелькает тревога, которая быстро исчезает. Мой голос приглушен, когда я добавляю:

— Я не против. На самом деле, это действительно полезно для меня.

ДОКТОР ЛИАМ КИНГ

«Я не против. На самом деле, это действительно полезно для меня».

Я провожу рукой по лицу, щетина колется под ладонью, и отвожу взгляд от еды на стойке.

Блядь. Когда вручил ей эту одежду, она засияла, как будто я подарил ей какой-то бесценный бриллиант. Но в тот момент, когда заметил, что женщина сделала с этим местом — как она потратила время не только на то, чтобы вымыть полы, но и начать готовить к ужину, — меня это чертовски задело. Я чувствую себя так, словно меня атакует рой роющих норы клещей.

Однако сейчас она выглядит так, словно я дал ей пощечину. Женщина была так взволнована и счастлива, а я задушил каждую частичку этого.

Голос в глубине моего сознания поднимает свою уродливую голову.

«Все это не должно иметь значения. В конце концов, ты не несешь ответственности за ее счастье».

Она — женщина, которую выбросило на мой берег с огнестрельными ранениями. Которая ни черта не помнит, и все, что ее окружает, пронизано подозрениями.

— Может быть, мы можем забыть, что я все это сделала? — спрашивает она поспешно, и мне чертовски не нравится, что ее глаза сейчас тусклые. Что я погасил в них свет. — И просто притвориться, что я знаю свое место с этого момента.

Я сжимаю руки в кулаки, короткие ногти впиваются в ладони.

— Нет, все в порядке. — Слова появляются прежде, чем я осознаю это. И я бессилен остановить их. — Спасибо.

«Какого. Хрена?» Я пытался установить дистанцию между нами, а теперь расстилаю чертову красную дорожку для нее, чтобы она стала Сьюзи Хоуммейкер?

Я быстро поворачиваюсь, моя рабочая сумка все еще перекинута через плечо, и отодвигаюсь от нее. Дверь в мой кабинет сияет, как чертов маяк безопасности.

— Я просто не могу гарантировать, что буду свободен к ужину каждый вечер.

Ноги несут меня по коридору к моему кабинету, и я бросаю через плечо:

— Мне нужно работать.

— Хорошо.

Это все, что она говорит, но разочарование в ее словах сильно давит на меня.

— Еще раз спасибо за одежду, доктор Кинг.

С отрывистым кивком я вхожу внутрь и закрываю за собой дверь.

И думаю, какого черта я так переживаю из-за этой ситуации, когда знаю, чем она должна закончиться. Как все закончится.

И это произойдет. Скорее раньше, чем позже.

Она

ТРИ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Не зная, кто я, и не помня ничего о себе, я обнаружила, что попытки понять других — полезное отвлечение.

Очевидно, что выздоровление здесь, в его доме, означает, что мое внимание сосредоточено на человеке, с которым я сейчас живу. Человеке, который заботится обо мне и следит за тем, чтобы я полностью выздоровела.

Теперь, когда я достаточно поправилась, чтобы прогуливаться по пустынному участку пляжа, я получила новую порцию свободы.

Доктор Кинг всегда стоит на углу террасы, опираясь худым телом на перила, и ждет моего возвращения. Он так пристально наблюдает за мной, заботясь о моем благополучии. И знание этого обволакивает меня комфортом во время каждой моей прогулки.

И я не могу не надеяться, что он гордится моими успехами и что я не пускаю его тяжелую работу на самотек. Тем более, что очевидно, доктор Кинг — один из тех врачей, которые высоко ценят здоровье, и его тело показывает это.

Каждый день он бегает босиком по пляжу, а затем делает отжимания, упражнения на пресс и подтягивания. Я еще не видела, чтобы он отлынивал от тренировок, и признаюсь, что тайком наблюдала, как он подтягивается на турнике, установленном снаружи дома рядом с террасой.

Мало того, этот человек очень строго следит за тем, что он употребляет в пищу — только свежие, экологически чистые продукты и мясо, выращенное на свободном выгуле у местных фермеров.

Судя по тому, что я определила по другим сертификатам и степеням в рамках, развешанным на стенах его кабинета — я заглянула внутрь, пока он был в отъезде, пытаясь получить больше информации о нем — скорее всего, ему где-то между тридцатью и сорока годами. Я также заметила, что он не носит обручального кольца, но никогда не бывает без часов.

В его доме нет ни одной фотографии его самого или членов его семьи. Если бы не местные жители, дарящие ему различные безделушки или произведения искусства, я бы рискнула сказать, что это была бы довольно простая, утилитарная обстановка.

Если бы только моя интрига закончилась на этом так невинно. Но это не так.

Его золотисто-коричневая кожа блестит от пота, когда он приближается с обнаженной грудью, закончив свою ежедневную пробежку по пляжу.

И мои глаза наслаждаются этим зрелищем.

Его тело ни в малейшей степени не указывает на его возраст, по крайней мере, из-за того, что сухощавые мускулы напрягаются, когда он вытягивает руки и шею в стороны во время восстановления после пробежки.

Его грудь и спина испещрены шрамами, некоторые из них неровные, а другие более круглые и морщинистые, что еще больше разжигает мое любопытство.

Свои темно-каштановые волосы он обычно завязывает на затылке, особенно когда идет на пробежку или уезжает по вызову. Но когда тот их распускает, они падают прямым, гладким занавесом, а концы касаются линии челюсти.

Доктор Кинг довольно высокий, и это говорит женщина ростом пяти футов десять дюймов. Его руки, испещренные старыми шрамами и мозолями, касались меня с большей нежностью, чем я ожидала.

Его глаза, это именно то, что я нахожу самым очаровательным. Их цвет граничит с золотистым оттенком в зависимости от освещения и, возможно, даже его настроения. Временами, однако, я клянусь, они кажутся почти призрачными, как будто его протащили через недра ада, и он выжил, чтобы рассказать об этом.

Хотя доктор Кинг иногда может показаться грубоватым, он обладает терпением святого и является профессионалом в своем деле. Но я бы солгала, если бы сказала, что не признаю, что он бесспорно красив, суров, как может сделать человека жизнь в отдаленном районе, частично окруженном джунглями.

«Здоровое пребывание на солнце крайне важно для человеческого организма, особенно для выздоровления», — сказал он мне.

Итак, каждый день я сижу, впитывая витамин D по его приказу… а также впитываю его мужественный образ, чье тело — настоящее произведение искусства.

Но я также завидую, потому что мои мышцы дергаются от желания заняться спортом.

«Я регулярно занималась спортом?» Я осторожно провожу рукой по своему животу. Он не исхудал, но плоский, и есть мышечный тонус. Мышцы на бедрах и икрах тоже упругие.

— Мне знаком этот взгляд.

Я в тревоге вскидываю голову, и наши глаза сталкиваются.

— Что?

Он наклоняет подбородок в мою сторону.

— Ты хочешь начать включать в свою жизнь больше физических упражнений, чем просто ходить по пляжу.

В предвкушении я впиваюсь зубами в нижнюю губу.

— Хочу.

Схватив запасное полотенце, висевшее на перилах террасы, доктор Кинг вытирает им пот с лица и груди, а затем накидывает его на шею.

— Почему бы нам не начать с планки? Твое плечо сейчас в хорошей форме. Кроме того, планка поможет укрепить твой позвоночник и верхнюю часть тела.

Я отвечаю поспешно, с нетерпением желая удовлетворить это стремление сделать больше с моим телом.

— Хорошо. — Я вскакиваю со своего места, мои мышцы уже гудят от возбуждения.

Пока тот ведет меня по настилу, его взгляд внимателен. Доктор Кинг называет время для выполнения планки, и я одновременно горжусь и удивляюсь, что успешно удерживаю позу не менее шестидесяти секунд.

Доктор Кинг осматривает меня в поисках любого признака того, что мне больно или я переусердствовала, прежде чем, наконец, объявляет об окончании.

Его голос суров, слова, как всегда, отрывисты, но они все равно вызывают во мне тепло.

— На сегодня достаточно, принцесса планок.

Мои руки болят, как и живот, но это хорошая боль. Не та, из-за которой я могла поставить под угрозу свое исцеление.

Рот кривится в гордой улыбке, я хватаю руку, которую он предлагает, чтобы помочь мне подняться.

— Возможно, со временем я стану королевой планок.

Что-то неразборчивое сверкает в его глазах, посылая нежную дрожь по моему позвоночнику. Только сейчас я понимаю, что он все еще держит меня за руку. У меня перехватывает дыхание, и крошечная волна паники пронзает меня, потому что мне не хочется, чтобы он отпускал.

Это странно, как естественно чувствовать, что я прикасаюсь к нему и что он прикасается ко мне, но не как врач к пациенту. Подушечка его большого пальца скользит по моей руке, и мои соски напрягаются под слоями ткани майки и рубашки, а по коже бегут мурашки.

Когда мое тело слегка вздрагивает от осознания, он чувствует мою реакцию и мгновенно отпускает мою руку, прежде чем отступить назад.

Потом сжимает концы полотенца, висящего вокруг шеи, его брови хмурятся, когда он отводит глаза.

— Хорошая работа с планкой. Ты можешь добавить их к своим прогулкам по пляжу. Мы будем постепенно продвигаться дальше, добавив еще несколько укрепляющих упражнений.

А затем, резко повернувшись, он направляется к двери в дом.

— Мне нужно принять душ, прежде чем приступить к работе на сегодня.

Доктор Кинг исчезает из виду, его босые ноги почти беззвучно ступают по деревянному полу.

И снова я остаюсь, желая провести с ним больше времени и одновременно понимая, что как только ко мне вернется память, мое пребывание здесь резко закончится.

Внутри меня разгорается конфликт. Предательская мысль эхом отдается в моем сознании вместе с желанием, чтобы моя память продолжала задерживаться.

Вместе с этой мыслью приходит осознание того, что, возможно, я вовсе не хороший человек.

ДОКТОР ЛИАМ КИНГ

Обычно я не любитель холодного душа, но прямо сейчас у меня такое чувство, будто моя кожа полыхает пламенем, которое нужно немедленно потушить.

«Господи», — как же она меня завела. Вдобавок к тому, что она красива, эти ее бесхитростные глаза, такие ясные и голубые, которые смотрят на меня с намеком на желание и сводят меня с ума.

Но теперь, после того как я увидел ее физическую реакцию на меня… Я издаю стон и прислоняюсь головой к стене душевой. Возможно, она женщина с маленькой грудью и ей позволительно носить майку под рубашками, но сегодня ее соски дали о себе знать.

Они натянули ткань, тугие и идеальные, практически умоляя меня. Я мог бы провести ногтем большого пальца по одному из них и накрыть ртом другой, втягивая его в рот.

Охуеть. Я расставляю ноги, мои яйца уже болят, мой член толстый и тяжелый в моей руке. Изгибаю бедра, когда сжимаю член в кулаке у основания, делаю один толчок и провожу большим пальцем по покрытой венами головке.

Закрыв глаза, я опираюсь другой рукой о прохладный кафель и продолжаю поглаживать свой член. Это неправильно на стольких уровнях, но все, что я вижу — это она. Она невинно смотрит на меня. С самыми тугими сосками, которые мне так хочется пососать. Чей рот хотел бы попробовать на вкус.

Господи. Мне больно, мой член тверже, чем когда-либо. Я быстрее двигаю рукой, мой разум потерялся в фантазиях. Она лежит передо мной, ее киска выставлена напоказ, мокрая от того, что я трахал ее языком. Ее груди свободны, а соски так гордо торчат и сморщились от того, что я их посасывал.

Мой член пульсирует от фантазии о том, чтобы зарыться в нее по самые яйца. Мои движения ускоряются, когда я думаю о том, что бы я с ней сделал. Как начал бы с того, что приставил бы широкую головку своего члена к ее половым губкам, чтобы она стала влажной от ее влаги. Затем прикоснулся бы головкой к ее клитору.

Я не могу подавить свой стон.

— Блядь.

Мысленное видение ее раскинувшегося на столе тела вызывает во мне новый прилив возбуждения. Я бы поиграл с ней, слегка постукивая головкой своего члена по ее маленькому клитору, пока она не начала бы извиваться, умоляя о моем члене.

Мои движения становятся все более неистовыми, когда я представляю, как прижимаю головку прямо к ее входу и медленно проникаю внутрь, наслаждаясь ощущением того, как ее киска растягивается, чтобы вместить меня, пока я не буду погружен в нее по самые яйца.

«Лиам». Я представляю ее едва слышную мольбу, и это заставляет меня работать членом как сумасшедшего.

Блядь, блядь, блядь! Я кончаю так сильно, что у меня подкашиваются ноги, когда даю выход своей разрядке, позволяя ей смыться.

Грудь вздымается от резких, затрудненных вдохов, легкая дрожь пробегает по мне, когда я смотрю на воду, кружащуюся в сливе.

Я так чертовски облажался.

И все из-за женщины, не помнящей своего имени.

Она

Стук во входную дверь, эхом разносится по дому, пока я на улице греюсь на солнышке.

— ¡Hola, доктор Кинг! — окликает женщина. — Siento molestarle, pero tuve un pequeño accidente.

Глубокий голос доктора Кинга смешивается со скрипом двери, когда он приглашает ее внутрь.

— Está bien. Entra y te curaré.

В его голосе нет настойчивости, поэтому я предполагаю, что маленький несчастный случай, в который она попала, — это не вопрос жизни и смерти.

И тут же замираю, каждая молекула моего тела застывает на месте, где я сижу на шезлонге с видом на пляж.

Потому что я понимаю, о чем они только что говорили.

«Здравствуйте, доктор Кинг! Извините за беспокойство, но со мной произошел небольшой несчастный случай».

«Все в порядке. Заходите, и я вас подлечу».

Я знаю испанский? Ни хрена себе. Пытаюсь вспомнить, где я его выучила или даже когда, но опять ничего не получается.

Проклятье.

Легкие шаги ступают по полу вслед за его более тяжелыми. Его голос разносится по дому, когда я слушаю, как они заходят в одну из комнат для пациентов.

— Necesitas ser más cuidadosa cuando rebanas tus mangos. ¿Qué te dije sobre el uso de esos cuchillos sin filo? Sé lo que Santa necesita traerte para Navidad.

Вам нужно быть осторожнее, когда вы нарезаете манго. Что я говорил вам о том, что нельзя пользоваться тупыми ножами? Я знаю, что Санта должен принести вам на Рождество.

Сама того не осознавая, я бормочу себе под нос:

— Santa necesita traerme de vuelta mi memoria.

Санта должен вернуть мне мою память.

Мгновение спустя их голоса доносятся из комнаты и разносятся по коридору рядом с входной дверью. В тоне женщины сквозит признательность, ее благодарность очевидна.

— Muchas gracias, доктор Кинг. Te traeré algo de mi ceviche.

Большое спасибо, доктор Кинг. Я принесу вам немного моего севиче.

— No es necesario, pero soy un hombre lo suficientemente listo para no declinar.

В этом нет необходимости, но я достаточно умный человек, чтобы не отказываться.

Его тон застает меня врасплох. Он лишен всей своей обычной суровости. «Это потому, что он заинтересован в свидании с ней?» Странное чувство возникает в глубине моего живота. Оно странно похоже на… ревность.

Какое, черт возьми, значение имеет то, что с ним говорят? Я не знаю этого человека. Я даже себя не знаю, черт возьми.

Уронив подбородок на грудь, я зажмуриваю глаза, когда на меня обрушивается жестокая комбинация беспомощности и изоляции.

Я не знаю, кто я, откуда, и даже не знаю, помолвлена ли. Но мне хотелось бы думать, что я обладаю некоторой интуицией и знала бы, если бы у меня были отношения. И представляю, что, если бы это было так, он бы искал меня, не оставляя камня на камне. И все же каждый день доктор Кинг сообщает мне, что никаких объявлений о пропаже людей, подходящих под мое описание, не поступало.

Со вздохом откидываю голову на спинку шезлонга. У меня закрываются глаза, пока я впитываю прописанный им витамин D. Несмотря на то, что солнечное тепло проникает глубоко внутрь и что я пытаюсь успокоить свои беспокойные мысли, тревога проникает внутрь, посылая контрастный холод по моим венам.

Это напоминает мне, что в какой-то момент я исчерпаю свое гостеприимство, и доктор Кинг попросит меня уйти.

Это лишь вопрос времени.

Она

Разочарование преследует меня даже во сне, как будто какое-то место глубоко в моей душе уже знает, что ни одно из этих воспоминаний не даст никаких подсказок к моей личности.

По мере того, как сцена разворачивается в моем сознании, напряжение становится настолько ярким и ощутимым, что мои мышцы становятся каменными, а сердцебиение — неровным.

Она

— Ты приняла свои семена моринги?²

Доктор Кинг смотрит на меня поверх ободка своей чашки. Смузи из гуанабаны³ — это его основной напиток на каждый день.

У нас во дворе растет дерево гуанабаны, и он научил меня собирать спелые плоды. По его словам, плоды гуанабаны полны антиоксидантов, а еще говорят, что они в десять тысяч раз сильнее химиотерапии.

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть морщинку на носу, и сосредотачиваюсь на очистке кожуры манго.

— Еще нет.

Его взгляд, которым смотрит на меня, осязаем, он скользит по моей коже в электрически заряженном осознании.

— Я знаю, что у них горькое послевкусие, но они помогают справиться с воспалением и способствуют заживлению.

Я гримасничаю, продолжая чистить манго. Знаю, что доктор Кинг дает только те рекомендации, которые полезны для моего здоровья и благополучия. Он не дал мне повода сомневаться в нем, тем более что он практикует то, что проповедует, и принимает семена моринги после завершения ежедневной тренировки.

Доктор Кинг тянется сильной, загорелой рукой мимо меня к верхнему шкафу справа от меня. Он хватает маленький герметичный контейнер из нержавеющей стали и убирает его с моих глаз. Звук открывающейся крышки доносится до моих ушей за мгновение до того, как его ладонь попадает в поле моего зрения. В центре лежат два семечка.

Тяжелый вздох срывается с моих губ, как у непослушного ребенка, но когда я протягиваю руку, чтобы забрать их у него, он отдергивает руку.

Я вопросительно смотрю на него, но доктор Кинг поднимает подбородок и жестом показывает на мои руки, которые теперь слегка влажные от сока манго.

— Это может повлиять на вкус еще больше. Просто открой рот. — Он подносит ладонь ближе, и я послушно открываю рот, автоматически закрывая глаза, чтобы переждать вкус.

Два семечка падают мне на язык, и я смыкаю губы, жуя и глотая так быстро, как только могу. Открыв глаза, обнаруживаю, что доктор Кинг все еще стоит рядом. Его пристальный взгляд скользит между моими губами и глазами, обладая такой интенсивностью, что мои легкие сжимаются на вдохе.

Я наклоняю голову, заставляя себя сосредоточиться на своей задаче. Знаю, что бесполезно думать, что в его взгляде есть что-то большее, чем просто врачебная забота или интерес. Но правда в том, что есть редкие моменты, когда мне предлагают крошечный взгляд, который я не могу увидеть в любое другое время. Когда выражение его лица, хотя и нечитаемое, как всегда, но не такое жесткое и отстраненное, как обычно.

Именно поэтому я стала с нетерпением ждать завтрака каждый день. Не только ради свежих ломтиков манго и ананаса и спокойных минут в его присутствии, когда мы едим на террасе. Не только из-за вида на Тихий океан, когда утреннее солнце освещает небо.

Это из-за него. Из-за этой крошечной трещины в его обычном грубоватом поведении в начале каждого дня.

Кажется, что по утрам он больше наслаждается моим обществом, в то время как по вечерам все происходит совсем по-другому. Наоборот, вовремя ужина у меня создается впечатление, что он отчаянно нуждается в избавлении от моего присутствия.

Я делаю все возможное, чтобы ужин был готов к тому времени, когда он возвращается после домашних визитов и любых других поручений, которые тот выполняет. Результат в конце каждого дня стал своего рода ожиданием — хотя и разочаровывающим. Он благодарит меня за приготовленный ужин, но после этого оправдывается тем, что ему нужно просмотреть дела пациентов. И затем удаляется в свой кабинет с ужином, чтобы не появляться остаток ночи.

Это происходит не каждый вечер, но достаточно часто, чтобы я молча напоминала себе не надеяться на успех.

Но это не значит, что это срабатывает и не возникает ни капли разочарования. Прошлый вечер был одним из таких случаев. Потому что, хотя я и готовилась к этому, смесь разочарования и тоски обрушилась на меня подобно волнам, набегающим на близлежащую береговую линию.

ДОКТОР ЛИАМ КИНГ

Прошло более шести недель, с тех пор как я вытащил ее тело из прибоя.

Более шести недель она постоянно находилась в моем пространстве. Я наблюдал, как она выздоравливает и расцветает прямо на моих глазах.

Наблюдал за тем, как она восстанавливает силы, гуляя босиком по пляжу и делая планку, прежде чем, в конце концов, перейти к отжиманиям.

Наблюдал, как каждое чертово движение ее подтянутого тела дразнит меня, как ублюдка.

Все это вдохновляло меня неделями дрочить в душе на образ ее голых сисек и представлять, как погружаюсь в ее киску. Господи. Я не мастурбировал так много, с тех пор как был чертовым подростком.

Она — осложнение, которое мне не нужно и которого я не хочу.

Блядь. Отчасти это ложь, потому что я ловлю себя на том, что мне не терпится увидеть ее лицо каждое утро. И это не только из любопытства, вспомнит ли она что-нибудь.

На днях на кухне, когда я чуть не поцеловал ее… Мне потребовалась вся моя чертова сила воли, чтобы остановиться. Невозможно было не заметить желание в ее глазах и то, как она прильнула ко мне. Было бы легко отпустить себя и поддаться этому порыву.

Вот только это не остановилось бы на поцелуе. Не с ней. Я никак не мог поцеловать ее и не захотеть большего.

Никогда еще я не встречал такой интригующей и загадочной женщины. И опасной… не только в одном смысле.

Но она все равно все усложняет. С течением времени женщина создает все больше беспорядка.

Маленький голосок в глубине моего сознания дразнит меня. «Держа ее рядом, ты подвергаешь риску все, тупой ублюдок».

Сжав челюсть, отмахиваюсь от этого. Если я и веду себя как тупой ублюдок, то только потому, что каким-то образом, в отличие от других, ей удалось прорваться сквозь мою железную защиту.

Смотрю на часы, хмуря брови от беспокойства и страха, потому что она обычно рано встает. Каждое утро мы вместе пьем кофе на террасе перед завтраком. Ей нравится слушать волны и алых макак, которые летают над головой.

Когда мой телефон вибрирует в кармане, я едва сдерживаюсь от желания швырнуть эту чертову штуку в океан. Потому что знаю, кто звонит, даже не слыша его голоса.

Еще один взгляд на дверь ее спальни подтверждает, что сегодня она спит дольше обычного, поэтому я выскальзываю на террасу с видом на Тихий океан.

Хотя я говорю тише, чтобы она меня не услышала, в моем голосе сквозит неподдельный гнев.

— Какого. Хера?

Его ровный, отрывистый смех заставляет меня пожалеть, что я не могу дотянуться до телефона и задушить его.

— Иногда эти люди слишком много хотят. Это не в моей власти.

— Если это было под твоим наблюдением, значит, это было в твоих руках.

Его тон становится ледяным.

— Ты говоришь так, будто ты все еще номер один. Тебе следует следить за своим тоном, иначе кто-нибудь может решить отрезать твой язык.

— Мы с тобой оба знаем, что это вряд ли произойдет.

— Что? Ты следишь за своим тоном? Или кто-то отрезает тебе язык?

Я отвечаю на его вопрос молчанием, и это выводит его из себя. Это видно по его следующим словам.

— Твоя дерзость ни к чему не приведет.

— Это я буду решать.

Наступает пауза, прежде чем он добавляет:

— Просто помни, ты все еще должен мне. Я скоро буду ждать подтверждения.

Этот ублюдок завершает разговор, прежде чем я успеваю ответить. Швыряю телефон на стол с такой силой, что он подпрыгивает, прежде чем окончательно замереть.

Все еще находясь в состоянии повышенной готовности, мои мышцы напрягаются, когда я слышу, как она, наконец, выходит из своей комнаты.

Мне интересно, произойдет ли это. Если это тот день, когда она вспомнит.

Я чертов ублюдок, раз не хочу, чтобы та вспомнила. Потому, что хочу, чтобы она осталась здесь, со мной, вот так.

Она успокаивает меня. Осознание приходит внезапно, и мое черное сердце замирает в груди.

Мгновение спустя женщина появляется в поле зрения, одетая в обноски, которые должны выглядеть на ней уродливо. Но это не так. Вместо этого она выглядит… Блядь.

Проводя рукой по лицу, я устало выдыхаю. Потому что эта женщина может сделать бумажный пакет красивым.

Сарафан свободно облегает ее тело. Под него она надела облегающую майку, и хотя она может немного поддерживать ее идеальную грудь, она ни за что на свете не скроет ее от меня.

Да, я — гребаный извращенец, но я не могу испытывать угрызения совести по этому поводу.

Но я чувствую не только физическую тягу. Меня привлекают не только эти ноги, которые, кажется, тянутся бесконечно, или то, как она иногда собирает волосы в две длинные косы по обе стороны от лица, концы которых свисают поверх груди.

Она просто… выглядит так, будто принадлежит этому месту. Как будто могла бы принадлежать этому месту.

«Она выглядит так, будто может быть моей».

Я тяжело сглатываю, отгоняя волну собственничества, на которую не имею права. Оторвав взгляд от ее ног, изучаю выражение ее лица. В уголках ее глаз появляются легкие морщинки, а губы изгибаются в почти застенчивой улыбке, когда она протягивает нам две чашки кофе. Я выдыхаю, сам не осознавая, что задерживаю дыхание.

Прочищаю горло, внезапно занервничав. А я никогда не нервничаю, черт возьми.

— Buenos días.⁴

Осторожно я принимаю у нее кружки и ставлю ее чашку на ее обычное место, напротив меня за маленьким деревянным столиком.

Она садится.

— Gracias.⁵

Женщина довольно быстро освоила испанский, и слова слетают с ее языка, как будто она говорит на нем уже много лет.

Держа чашку обеими руками, она делает неуверенный глоток, а затем опускает ее. Когда та делает глубокий вдох, а в ее глазах загорается нотка сдержанного волнения, я крепко сжимаю мою собственную чашку.

— Кажется, я вспомнила свое имя.

Удивительно, что керамика не разбилась под моей хваткой и не разбрызгала горячий кофе повсюду.

— Александра.

Она

Наконец-то это случилось.

Это пришло ко мне в кошмаре. Я была ребенком, цеплялась за руку матери, и она умоляла меня, пока мы уворачивались от тел и пуль.

«Беги, Александра!» — Ее голос был почти заглушен окружающими выстрелами. — «Беги быстрее! Беги, Алекс, беги!»

Все встало на свои места, как недостающий кусочек головоломки. Это было правильно. Это звучало знакомо.

— Александра, — шепчу это имя своему отражению в зеркале, нанося зубную пасту на щетку. — Алекс.

Я не помню свою фамилию, но это уже само по себе похоже на победу. Надеюсь, что это признак того, что моя память будет продолжать постепенно возвращаться.

Когда покидаю свою комнату, я не сразу замечаю доктора Кинга, но обнаруживаю наполненный кофейник и две кружки рядом с ним. Наполнив их, выхожу на террасу и вижу, что он стоит возле маленького столика.

У меня перехватывает дыхание от того, как он смотрит на меня. Возможно, я просто заблуждаюсь, но, клянусь, в его взгляде мелькнула тоска. Однако она исчезает в мгновение ока, и я понимаю, что его взгляд был озабочен тем, как продвигается мое выздоровление.

Задаюсь вопросом, является ли это концом пути. Если теперь, когда я вспомнила свое имя, он отправит меня восвояси.

Какая-то часть меня протестует против идеи сказать ему, что я помню, чтобы у меня было больше времени для общения с ним. Но я не могу скрыть от него это после всего, что он для меня сделал. Это было бы нечестно.

Доктор Лиам заслуживает большего. Он заслуживает правды. Даже если я жажду проводить с ним больше времени. Даже если получаю удовольствие от того, что он позволяет местным жителям думать, что я теперь его девушка.

Знаю, что гораздо проще позволить им так думать, чем осмелиться объяснить, как я здесь оказалась, но мне хочется, чтобы это было правдой.

Мне интересно, каково это — быть с доктором Кингом. Узнать его досконально. Узнать человека, скрывающегося под толстым слоем фасада.

Когда мы занимаем свои места за столом, я набираюсь храбрости и после глотка восхитительного кофе, признаюсь.

— Кажется, я вспомнила свое имя. Александра. — Делаю паузу, но когда он не отвечает, я быстро добавляю: — Или Алекс.

Затаив дыхание, я жду его реакции. Он делает медленный глоток кофе, наблюдая за мной через край своей чашки.

— Тебе еще что-нибудь вспомнилось? — Он внимательно изучает меня. — Твоя фамилия или дата рождения?

Я вздрагиваю, весь восторг от откровения сдувается внутри меня.

— Нет.

Без даты рождения и полного имени я не смогу получить надлежащие документы, получить паспорт или любое другое удостоверение личности.

Проклятье. Один шаг вперед, но я как будто вернулась на исходную позицию.

Когда смотрю в свой темный кофе, у меня опускаются плечи. Доктор Лиам протягивает руку и кладет ее мне на предплечье. Когда я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, в глубине их мелькает удивление. Как будто он не собирался протягивать мне руку.

— Ничего страшного, если ты не можешь вспомнить больше.

Под типичной грубостью, к которой я уже привыкла, слова доктора Кинга действуют как успокаивающий бальзам на мое разочарование.

— По крайней мере, теперь я знаю, как тебя называть.

Моя улыбка слаба, но часть моего беспокойства рассеивается от его понимания.

— По крайней мере, это уже что-то.

Когда он убирает руку, сразу ощущаю потерю. Я делаю еще один глоток кофе, прежде чем продолжить.

— Ты сделал для меня больше, чем нужно, доктор Кинг, поэтому я понимаю, если ты хочешь, чтобы я убралась из твоего дома.

Он откидывается в кресле, у него взгляд оценивающий, и мне становится интересно, что именно во мне тот пытается расшифровать.

— Я сказал тебе называть меня Лиамом.

После крошечной паузы он добавляет:

— Алекс.

От того, как мое имя слетает с его губ, мое дыхание задерживается в горле. Я чувствую, что говорю почти шепотом.

— Хорошо, Лиам.

Его глаза приобретают более глубокий золотистый оттенок в ответ на то, что я просто произношу его имя. Когда он проводит рукой по своему лицу и густой щетине, я не могу не задаться вопросом, мягкая она или немного грубая.

— Мне нужно сделать несколько поездок на дом сегодня днем, но я вернусь после…

Бум, бум, бум! Внезапный удар кулаком по входной двери прерывает нас. Лиам вскакивает со своего места и бросается внутрь, к передней части дома.

— Доктор Кинг! ¡Necesitamos tu ayuda!

Доктор Кинг! Нам нужна ваша помощь!

Я следую за Лиамом, задерживаясь в коридоре, пока он открывает входную дверь. Двое мужчин вбегают внутрь, один прижимает руку к груди, его кисть обмотана окровавленной тканью, а другой обеспокоенно смотрит на происходящее. Лиам быстро ведет их в первую комнату, ближайшую к двери.

Я стою на пороге и слушаю их.

Лиам жестом указывает на смотровой стол, и с помощью друга раненый опускается на него.

— Что случилось? — спрашивает Лиам по-испански. Лаконичными движениями он моет руки в ближайшей раковине и быстро их вытирает.

— У Пабло соскользнуло мачете, когда он рубил платаны.

Лиам надевает пару перчаток, затем разворачивает ткань, покрывающую руку мужчины. Как только я вижу состояние кончика пальца мужчины, я делаю шаг в комнату, и слова без раздумий слетают с моих губ.

Все на испанском.

— Это только кончик, так что может быть небольшое повреждение нерва, но пока кость не задета, мы сможем…

Я захлопываю рот, когда шок рикошетом проносится через меня. «Откуда я все это знаю?»

Лиам поворачивается и смотрит на меня с того места, где он отложил салфетку, протягивая руку, чтобы достать принадлежности, чтобы поставить капельницу.

Я поджимаю губы и подхожу ближе, безмолвно умоляя глазами Лиама.

— Я могу помочь тебе, чтобы он провел меньше времени с ней в таком состоянии.

Он отрывисто кивает, жестом головы указывая на коробку с нитриловыми перчатками рядом с раковиной.

— Вымойся и присоединяйся ко мне.

Лиам ставит капельницу и помещает пульсоксиметр на указательный палец противоположной руки мужчины. Он сообщает Пабло, что дает ему жидкость и что-то, что снимет боль.

Вместе мы быстро очищаем и обеззараживаем палец и убеждаемся, что кость не повреждена. Затем я помогаю Лиаму наложить защитную повязку на рану и забинтовать ее.

Глаза мужчины тяжело закрыты, но, похоже, он не испытывает сильной боли. Его пульс остается ровным.

Я осторожно кладу руку на плечо мужчины и тихо говорю ему, что все будет хорошо.

Пабло смотрит на меня темными глазами.

— Eres un ángel hermosa.

Ты прекрасный ангел.

Лиам отвечает по-испански:

— Sigues siendo un hablador suave como siempre.

Ты по-прежнему красноречив, как и всегда.

Взгляд Пабло останавливается на Лиаме.

— Tu novia es tan hermosa como inteligente.

Твоя девушка так же красива, как и умна.

Глаза Лиама встречаются с моими.

— Tengo que estar de acuerdo contigo.

Я должен с тобой согласиться.

В глубине его золотисто-коричневого взгляда мелькает нотка страдания, но она исчезает в мгновение ока.

Так быстро, что я думаю, не привиделось ли мне это.

ЛИАМ

Она без малейших колебаний бросилась на помощь Пабло.

Пабло — хороший человек, честный человек. И если бы он знал, какое поганое дерьмо я натворил в своей жизни, то он, вероятно, использовал бы на мне свой мачете без угрызений совести.

Помимо того, что он один из самых порядочных людей, которых я встречал в своей жизни, он еще и самый проницательный. Фермер, который также служит городским проповедником, сам сказал мне, что давным-давно изменил свою жизнь — прошел «от тьмы к свету», как он говорит.

Но я не настолько глуп, чтобы думать, что его прошлое хотя бы отдаленно напоминает мое.

Ходят слухи, что он также немного экстрасенс — какой-то провидец — хотя, если бы вы спросили его об этом, он бы рассмеялся.

Я понял, что в слухах всегда есть доля правды. И чем больше узнаю этого человека, тем больше верю, что Пабло может обладать уникальным даром.

Когда он посмотрел прямо на Алекс и сказал ей, что она — прекрасный ангел, меня это задело.

«Если она прекрасный ангел, то кем, блядь, это делает меня?»

Первый раз Пабло постучал в мою дверь два года назад. Он принес мне бутылку домашнего секо — ликера из сахарного тростника — и настоял на том, чтобы выпить со мной после того, как я без проблем принял роды у его племянницы.

Это была моя своеобразная индоктринация для этого места. Как только это произошло, как только Пабло дал свое собственное одобрение, я стал одним из них.

Хотя местные жители здесь добры и вежливы, они настороженно относятся к приезжим и не расстилают красную дорожку, чтобы побудить кого-либо пустить корни и остаться. Они говорят по-испански, и те, кто знает английский, держат это в тайне, пока не доверятся вам.

Мне нужно было одно место, которое не пострадало бы от всех проклятых грязных поступков, которые я совершил. Чтобы меня окружали люди, которых не затягивала тьма, в которой я жил, казалось, целую гребаную вечность.

Я знал, во что ввязываюсь, приезжая сюда. Но хотел этого. Блядь, мне это было нужно. Для меня это было вопросом жизни и смерти, и я решил пойти своим собственным путем.

И должен был идти до конца, потому что альтернатива была неприемлема.

Ни на секунду не сомневаюсь, что Пабло каким-то образом не знает, что я вел хреновую жизнь. Что он не видит меня насквозь. Что не знает, что я сражаюсь с демонами.

Тот факт, что он чувствует это и все еще относится ко мне как к порядочному человеку, сам по себе чудо. Когда я уезжаю на несколько дней, чтобы пожертвовать своим временем и поработать в других, более бедных городах, Пабло никогда не задает вопросов.

Вот, что заставляет меня верить, что он знает больше, чем показывает. Это как негласное соглашение между нами. До тех пор, пока я не позволяю своей тьме овладевать его людьми и городом, я желанный гость.

И каждый проклятый день, который я пропускаю, не покончив с этим, означает, что я на один день ближе к тому, чтобы утянуть за собой Пабло и всех этих хороших людей.

— И снова я твой должник.

Улыбка Пабло усталая, но искренняя. Его английский с сильным акцентом, но безупречен.

Я качаю головой.

— Нет, амиго. Единственное, чего я хочу от тебя, это чтобы ты поправился.

И это правда. У меня более чем достаточно накоплений от моей предыдущей карьеры, чтобы держаться на плаву еще долгие годы.

Со вздохом его улыбка тускнеет, прежде чем он молча наклоняет голову в сторону Хуана, и мужчина выскальзывает за дверь. Пабло бросает взгляд мимо нас в коридор, где дверь Алекс остается закрытой. Я поблагодарил ее за помощь, прежде чем воспользоваться предлогом, что Пабло хочет поговорить со мной наедине.

Я отказываюсь признать, что как только Алекс вышла из комнаты, ее отсутствие стало ощутимым. Мне показалось, что на мою грудь навалился четырехтонный груз, даже зная, что она находится всего в нескольких дверях дальше по коридору.

Пабло понизил голос:

— Она хорошая женщина, но, как и у тебя, у нее тоже есть демоны.

Резко вдыхаю, потому что это первый раз, когда он говорит что-то так смело. Я выдерживаю его взгляд, не говоря ни слова… потому что не могу.

Я не могу позволить себе сказать ни слова.

Но я улавливаю смысл его слов. «Она хорошая женщина, но, как и у тебя, у нее тоже есть демоны».

Нет: она опасна. Берегись неприятностей, которые она принесет к тебе в дом.

Нет: Осторожнее с ней.

Когда его рот искривляется в знающей ухмылке, он качает головой.

— Она та самая. Она перевернет твой мир с ног на голову, сделает его беспорядочным. Заставит тебя все переосмыслить. Но, в конце концов, ты не захочешь, чтобы было иначе.

Вздохнув, Пабло поворачивается к сетчатой двери. Я держу ее открытой для него, но прежде чем тот выходит, он тихо бормочет:

— Dios está vigilance sobre ti.

Бог присматривает за тобой.

Затем он тихо выходит, чтобы Хуан отвез его обратно домой.

Я запускаю пальцы в волосы и смотрю на дверь, через которую только что вышли мужчины.

«Бог присматривает за тобой».

Его прощальные слова витают в воздухе, и я не могу не задаться вопросом, знает ли он, что Бог давно отказался от меня.

Она

Хотелось бы мне знать, занимаюсь ли я уборкой, когда испытываю стресс или просто чувствую себя… не в своей тарелке.

С тех пор как Лиам уехал по делам, я включила радио и обнаружила станцию, которой управляют местные эмигранты и которая исполняет различные песни на английском языке. Музыка составила мне компанию, пока я вытирала пыль, пытаясь избавиться от непрекращающейся боли в нижней части живота.

Только когда заканчиваю вытирать пыль в гостиной и делаю перерыв в туалете, я понимаю, какая я идиотка.

Пятно крови на внутренней стороне моего нижнего белья смотрит на меня в ответ.

— Черт, — бормочу себе под нос.

Быстро роюсь под тумбочкой, надеясь, что, может быть, у Лиама есть женские принадлежности, оставшиеся от подружки. К сожалению, я ничего не нахожу. Полагаю, как только получу свежую пару трусиков, я смогу скомкать туалетную бумагу и затолкать ее в них, пока Лиам не вернется, а потом спрошу его…

О, Боже. Как будто мои обстоятельства недостаточно плохи, теперь я должна просить его купить мне женские принадлежности. Поговорим о моменте унижения.

Исправив ситуацию настолько, насколько это возможно, я возобновляю уборку. Время летит незаметно, и я благодарна за музыку и занятость, чтобы отвлечься от мучающего меня вопроса на миллион долларов.

Кто я?

Когда звучат первые ноты новой песни, мои движения запинаются. Рука замирает, когда я тянусь за чистящим средством в большом шкафу с принадлежностями для уборки.

Селин Дион. «The Power of Love». Как так получилось, что я знаю эту песню, но не могу вспомнить свое собственное имя?

Как так получилось, что я знаю слова, но не могу вспомнить, что когда-либо слышала ее раньше?

Странная дихотомия меланхолии и привязанности овладевает мной, и я увеличиваю громкость, прежде чем направляюсь в ванную с чистящими средствами в руках.

Пока чищу раковину в ванной, это происходит прежде, чем осознаю это, но не могу подавить это. Я распеваю во все горло слова, несмотря на то, что сбиваюсь с ритма.

Слегка покачиваю бедрами во время работы, а на губах играет задумчивая улыбка. По своей природе я знаю, что эта песня особенная. Значимая.

Когда заканчиваю уборку, закрываю глаза и вкладываю все силы в окончание песни, мой голос отражается от кафеля в ванной. Печаль охватывает меня, когда я слышу последнюю ноту, и со вздохом открываю глаза.

Этот вздох превращается в резкий крик. Потому что я оказываюсь лицом к лицу с Лиамом.

— О, Боже мой! — Мои щеки пылают от жара. — Есть ли шанс, что ты сможешь притвориться, что этого никогда не было?

Его выражение лица такое же нечитаемое и спокойное, как всегда.

— Чего никогда не было?

Я облегченно выдыхаю. Он уже подыгрывает мне.

— Ладно, хорошо.

— Что ты просто запела Селин Дион в ванной?

Невероятно широко раскрыв глаза, я смотрю на него. Но это не только потому, что он затронул мой неловкий момент. Нет, дело в том, что в его голосе прозвучало что-то похожее на… веселье. И черты его лица не такие холодные и собранные, как обычно.

Прежде чем я успеваю насладиться этим небольшим нюансом, он подходит ближе. Брови опущены, Лиам выглядит одновременно свирепым и мрачным.

— Ты вспомнила песню?

У меня перехватывает дыхание, потому что создается впечатление, что Лиам ожидает объяснений, которые я не в состоянии дать.

— Я вспомнила ее. И это как-то важно. — Смятение и разочарование овладевают мной, окрашивая мой голос. — Но я не знаю почему.

Лиам на мгновение задерживает взгляд на мне, словно оценивая обоснованность моего признания. Затем моргает и делает шаг назад.

Проведя рукой по лицу, он прочищает горло, хмурое выражение омрачает его красивые черты.

— Я заметил, что у тебя возникли некоторые проблемы, поэтому хотел сообщить, что у меня есть некоторые предметы в шкафах в моих смотровых комнатах, если они тебе нужны. Это поможет продержаться до утра. Я схожу в аптеку и возьму все, что тебе нужно. Но они уже закрыты на сегодня, так что…

Проклятье. Он заметил трусики, которые я застирала и положила на открытую крышку стиральной машины. Я думала, что у меня есть еще время до его возвращения.

— Мне жаль…

Лиам угрожающе опускает брови, как будто мои извинения его злят. Затем, когда он сжимает свой затылок, ненадолго отрывая взгляд от моего, давая мне понять, что тот расстроен разговором.

— У тебя есть идея, что ты бы предпочла, чтобы я подобрал?

— Я… Честно говоря, первое, что пришло мне в голову, это то, что мне нужны прокладки, так что, думаю, это мой ответ.

Это, безусловно, самая неприятная встреча с ним, и это о чем-то говорит, поскольку этот человек удалил мой чертов катетер. Если бы только пол мог проглотить меня целиком прямо сейчас.

Почему меня это так смущает? Не то чтобы он не знал, что у женщин есть менструальные циклы. Он же врач, ради всего святого.

— Хорошо. Тогда я возьму их. Посмотрим, сколько я смогу раздобыть для тебя за это время.

Когда Лиам поворачивается, чтобы уйти, все мое тело расслабляется от облегчения. Но это длится недолго.

Он останавливается за порогом, стоя ко мне спиной, и в его голосе звучит незнакомое чувство, которое я не могу определить. Конечно, это не флирт, потому что это совсем не в его характере.

— Должен сказать, я никогда бы не принял тебя за поклонницу Селин Дион.

С моих губ срывается смешок, и как только он исчезает из виду, я закрываю глаза руками. О, Боже.

Сделав несколько быстрых глубоких вдохов, я изо всех сил пытаюсь избавиться от смущения. Через мгновение, пока я убираю принадлежности для уборки, Лиам проходит мимо меня на кухню с гигиеническими прокладками в одной руке.

Вместо того чтобы отдать их мне, он роется в дальнем угловом шкафу, пока я мою руки в кухонной раковине. И, когда вытираю руки полотенцем, Лиам говорит:

— Держи. Это должно помочь на время.

Он протягивает блокнот, прокладки и шоколадку, практически впихивая их мне. Я смотрю вниз на все, что сейчас сжимаю в руках, отмечая, что шоколадка, судя по этикетке, местного производства. Что-то таится в моих воспоминаниях, пытаясь вынырнуть на поверхность, но безуспешно.

— Ты не любишь шоколад?

Я перевожу взгляд на Лиама.

— Люблю. Спасибо.

Разочарование пронзает каждый дюйм моей души. Проклятье. «Почему я не могу вспомнить?»

Вдохнув, я повторяю более спокойным тоном:

— Спасибо, Лиам.

Прядь волос, выбившаяся из хвоста, падает вперед, когда я наклоняю голову в сторону. Он медленно поднимает руку, сверкая глазами, от чего я застываю на месте.

Охваченная собственным разочарованием, я заставляю себя улыбнуться, надеясь, что улыбка выглядит искренней, а не такой хрупкой, какой она кажется на моих губах.

— Такими темпами к концу я буду обязана тебе больше, чем своей жизнью.

На его лице мелькнуло осуждение, прежде чем он опустил руку на бок и сделал шаг назад. Выражение его лица непроницаемо, и я задаюсь вопросом, что я такого сделала, чтобы вызвать это.

— Мне нужно сделать кое-какую работу. Спокойной ночи. — Лиам поворачивается и исчезает в коридоре, направляясь в свой кабинет.

Возможно, он просто такой. Замкнутый. Сдержанный. Спокойный.

Но, клянусь, на долю секунды мне кажется, что он хотел убрать мои волосы назад.

Внутренне я смеюсь над этой мыслью. Потому что всего лишь женщина, которая сейчас находится под его опекой.

Независимо от того, жаждет ли какая-то часть меня большего.

ЛИАМ

Алекс поет.

Она, блядь, поет. И не слишком хорошо, но почему-то меня это не смущает.

Наоборот, это заставляет меня взглянуть на нее через другую призму. Которую мне не совсем удобно использовать.

Эта песня нашла в ней отклик, но я мог сказать, что Алекс не знает, почему. Это было написано на ее лице и ясно как день, когда она пела слова песни с закрытыми глазами.

Я отправился на ее поиски после того, как увидел ее нижнее белье, брошенное на крышку стиральной машины. И, когда подошел ближе и увидел слабые очертания крови, обругал себя.

Алекс здесь уже несколько недель, а я даже не подумал о том, что ей может понадобиться что-то для менструального цикла.

«Успокойся. Она не твоя гребаная подружка».

Желчь подступает к моему горлу от этого мгновенного отказа. Потому что, как бы я ни старался напомнить себе, что Алекс пока просто находится под моей опекой, этот блуждающий голос в моей голове дразнит меня. «Она нечто большее, и ты это знаешь».

Это объясняет, почему я дал Алекс шоколадку, хотел, чтобы у нее было что-то, что могло бы ее утешить. Чтобы попытаться облегчить ее смущение.

Вместо этого я поставил ее в неловкое положение, потому что удивил ее. И к черту все, если это не действует мне на нервы. Знать, что Алекс была застигнута врасплох тем, что я просто сделал для нее что-то приятное.

Я увлекся моментом… а я, блядь, знаю, что так делать нельзя. А потом просто собирался протянуть руку и убрать волосы, выбившиеся из ее хвоста. И был так близок к тому, чтобы прикоснуться к ней.

«Такими темпами к концу я буду обязана тебе больше, чем своей жизнью». Когда Алекс это сказала, у меня в животе все сжалось, как будто я получил ужасный приступ пищевого отравления.

Сидя перед компьютером в своем кабинете, я заставляю себя поднять файлы пациентов, которых видел сегодня, чтобы обновить их. Но мои глаза слепы к деталям. Вместо этого я вижу только ее.

То, как она пела, беззаботно и безудержно. Как откидывала голову назад с закрытыми глазами. Как получала радость от такой простой вещи, как песня.

«Был ли я когда-нибудь таким?» Если и был, то так давно, что это было похоронено под всем плохим дерьмом.

«Почему, черт возьми, меня так тянет к ней?» Этот вопрос повторяется в моей голове по кругу, не давая ответа.

По крайней мере, ни в одном из них я не признаюсь.

Она — пламя, а я — чертов мотылек. Каким-то образом с каждым днем Алекс все больше заманивает меня в ловушку.

Я предвкушаю встречу с ней каждое утро, когда Алекс только что из душа, и от нее исходит аромат шампуня и средства для мытья тела.

Я предвкушаю, как она будет работать на моей кухне, как будет гордиться тем, что готовит.

Господи. Я даже нервничаю каждую ночь, ожидая момента, когда она скажет: «Спокойной ночи, Лиам». Каждый чертов раз, как гребаный ублюдок, мой член твердеет от ее сладкого, мягкого голоса, произносящего мое имя.

Каждый вечер мне требуется все мое самообладание, чтобы уйти от нее и направиться в свой кабинет. Я готов отдать все, чтобы прижать ее к стене и почувствовать вкус ее рта, который преследует меня, заставляя думать, поцелует ли она меня в ответ.

Я бы прикоснулся к ее голой коже, и это точно не было бы в клиническом смысле. Я бы изучил каждый изгиб ее тела, прежде чем погрузить свой член в нее по самые яйца.

Закрыв глаза, я с тихим стоном потираю их тыльной стороной ладони. Господь всемогущий. Она завела меня так чертовски сильно. Но я бессилен остановить образы, проносящиеся в моем сознании. Представляю, что она почувствует, когда я окажусь внутри ее киски.

Блядь, блядь, блядь. Отодвигаюсь от своего стола, колеса моего стула скользят по деревянному полу. Я зашел слишком далеко и не могу себе этого позволить. Это чертова ошибка.

«Ты никогда не был таким раньше». Этому внутреннему голосу нужно отвалить на хрен.

Не знаю, что в ней такого, что пробивает мою защиту, но это нужно исправить.

Вожделеть женщину, которая не помнит, кто она такая, не только идиотизм.

Это чертовски опасно.

АЛЕКСАНДРА

Когда я сижу за столом в одиночестве, дом погружает меня в почти оглушительную тишину. Я затянула свой ужин дольше, чем положено, надеясь, что Лиам скоро вернется.

Словно заключенный в камере смертников, желающий насладиться каждым нюансом своей последней трапезы, я нарезала стейк из тунца с большей осторожностью, чем нужно, пока солнце быстро скрывалось за горизонтом.

Я не должна быть разочарована, особенно потому, что он мне ничего не должен. И он занимается благородным делом и заботится о своих пациентах.

Я рассеянно провожу пальцем по краю тарелки, и вид моей обнаженной руки служит мне отрезвляющим напоминанием.

Меня спасли, но у меня нет документов, обручального кольца или татуировок, которые можно было бы идентифицировать. Не было никаких заявлений о пропаже людей, подходящих под мое описание.

Никто не ищет меня. Никто не скучает по мне. И это откровение сковывает меня одновременно страхом и печалью — осознанием того, что я более одинока, чем предполагала.

Даже если я узнаю, кто я, что меня ждет? Что за жизнь была у меня раньше, если никто не заботится обо мне настолько, чтобы попытаться найти меня? Если никто не обеспокоен моим исчезновением?

«Страх — это откровение, Малыш. Он открывает истинную сущность человека. Когда ты позволяешь страху управлять тобой, ты отказываешься от контроля. В итоге ты передаешь эту власть другим источникам, будь то другой человек, группа людей или даже обстоятельства».

Из ниоткуда в моем сознании всплывает воспоминание о мягком, но твердом голосе, который произносит эти слова. Этот голос постоянно звучит в моих воспоминаниях. Он успокаивающий и заботливый, как голос отца.

Удушающий слой тихой неподвижности тяжело давит на меня. Вместе с ним приходит неприятное напоминание о том, что, в конце концов, мне придется отправиться в путь, оставив Лиама и этот дом, который стал для меня родным. Черт, это осознание просто пугает.

Перспектива не видеть его каждый день заставляет мое сердце разрываться на части. Осознавая, что я, возможно, никогда не увижу, как Лиам проводит рукой по щетине или запускает пальцы в волосы, когда кажется, что он пытается не смотреть на меня.

Вероятно, с моей стороны глупо выдавать желаемое за действительное — предполагать, что эти привычки являются попытками сопротивляться притяжению невидимой нити, связывающей меня с ним.

Несмотря ни на что, это произойдет — я оставлю все это позади. Оставлю его позади. И окончательность этой мысли грызет меня с бешеной жестокостью.

Вымыв тарелку и посуду, я с облегчением понимаю, что убралась, пока готовила ужин, и уже вымыла все остальное. Усталость поселяется глубоко в моих костях, когда я готовлю тарелку для Лиама, тщательно накрываю ее и ставлю в холодильник.

Вытерев стол и убедившись, что столешницы чистые, я иду в прихожую, где на стене висит доска с сухими маркерами. Лиам продолжает каждый день отмечать на ней дату.

И каждый день ни одно из моих воспоминаний не пробуждается написанной датой.

Взяв с подноса доски маркер, я открываю его и быстро пишу сообщение, чтобы он знал, что в холодильнике есть тарелка для него.

Когда я кладу маркер на место и отступаю назад, меня снова охватывает мысль о том, что это может быть последний раз, когда я делаю это.

Последний раз, когда я готовлю для нас ужин.

Последняя ночь, которую я проведу в отведенной мне комнате.

Потому что завтрашний день может раскрыть мою личность, и мое время с Лиамом резко закончится.

Злость яростно прожигает во мне путь, и я закрываю рот рукой, когда из глубины души вырывается рыдание. Бесполезно думать, что я могу попытаться остановить это.

Мои движения скованны и роботизированы, когда я тянусь к выключателю в коридоре. Темнота навевает смутные воспоминания о разговоре с человеком с успокаивающим голосом.

«Тьма — это аналог света. Просто нужно взглянуть на нее по-другому. Сосредоточься не на отсутствии света, а на тенях и на том, как они окутывают твое окружение».

Мой желудок сжимается, когда хныкающий крик вырывается наружу, и я бросаюсь в свою комнату, закрывая за собой дверь. Заползая на кровать, сворачиваюсь калачиком, плотно прижимая колени к груди, в то время как слезы текут по моим щекам, и рыдания вырываются из меня.

Как будто я так долго подавляла свое горе — заточила его глубоко внутри, — что теперь оно восстает против меня, крепко взяв в свои руки.

Папа. Это имя врывается в мое сознание, как приступ агонии, разрывающий мое сердце. Я подношу руку к груди, надеясь успокоить боль, которую принесло с собой воспоминание.

Голос, который продолжаю вспоминать, принадлежит моему папе, и я скучаю по нему. Кроме своего имени, это единственное, в чем я была уверена, с тех пор как очнулась в смотровой комнате Лиама.

Мой папа любил меня, и я любила его — я знаю это. И эта скорбная боль в груди говорит мне, что теперь его нет… и я совсем одна.

Боже, как бы мне хотелось, чтобы у меня был кто-то, кто заботился бы обо мне настолько, чтобы скучать по мне и искать меня. Как бы хотелось, чтобы меня не мучило столько вопросов без ответов.

Черт… как бы я хотела знать хоть немного о том, кем я была.

ЛИАМ

К тому времени, когда я возвращаюсь домой, солнце уже опускается за горизонт.

Как только покидаю свою последнюю пациентку Марипосу, освобождаю волосы от резинки. Никому из моих пациентов нет ни малейшего дела до мелких нюансов, связанных с моим внешним видом, но я чувствую, что, обязан хотя бы попытаться выглядеть полуцивилизованно и уместно.

Паркую квадроцикл под небольшим навесом и отпираю задний люк, доставая полученные «платежки». Конечно, несколько пациентов, которых я сегодня принимал, настаивали на том, чтобы заплатить мне наличными, но я никогда не настаивал на этом. Они гордые люди, и я принимаю любую оплату, которую они в состоянии предоставить.

Не то чтобы мне нужны были деньги. Это в сочетании с тем, что я заработал — и продолжаю зарабатывать, инвестируя в криптовалюту, — вот как я финансирую эту жизнь и как могу позволить себе иметь некоторые современные технологии, такие как рентгеновский аппарат и другие расходные материалы, которые эти люди не могут получить, не проделав значительный путь.

С сумкой, перекинутой ремнем через грудь, я беру маленький многоразовый матерчатый пакет, доверху наполненный зеленой фасолью от одного пациента, и засовываю бутылку домашнего вина от Марипосы под мышку, чтобы освободить руку, чтобы открыть дверь.

Как только вхожу в дом и снимаю шлепанцы, от запаха, который меня встречает, у меня перехватывает дыхание и урчит в животе. Возвращение после долгого рабочего дня к домашней еде — это нечто чуждое для меня.

Часть меня возмущается, что Алекс делает это, потому что, хочу это признавать или нет, но я буду скучать по ней, когда она уедет.

«Ты будешь скучать по ней, когда она уйдет». Этот надоедливый голос в моей голове снова заговорил. Ублюдок.

Но это правда. С каждым днем борьба становится все более напряженной, пытаясь оставаться закрытым для нее. Все труднее не делать того, что должен.

Я иду по коридору, прохожу мимо доски для сухого маркера у палаты первого пациента. Женские каракули на ней привлекают мое внимание.

Вверху по-прежнему стоит дата, которую я продолжаю писать для нее… и каждый день у меня сжимается живот от мысли, не вызовет ли это воспоминание. Не приведет ли это к концу.

Под датой, которую я написал сегодня, находится ее аккуратно написанное послание.

«В холодильнике для тебя на тарелке тунец и жареная спаржа.

Надеюсь, у тебя был хороший день».

Проходя мимо кухни, я замечаю в свете маленькой тусклой лампочки над раковиной, что все чисто. Вся посуда вымыта и сушится в посудомоечной машине. Столешницы и полы блестят от чистоты и заботы. Это похоже на… дом.

Невидимая тяжесть давит мне на грудь, затрудняя дыхание. «Вот каким он мог бы быть…»

Отложив пакет с зеленой фасолью и бутылку вина, я заставляю свои ноги двигаться и направляюсь к своему кабинету, чтобы сбросить сумку. Голод вынуждает меня двигаться быстро, я поворачиваю ручку двери и ставлю сумку на стул в кабинете. Распакуюсь позже. Сейчас меня зовет еда.

Я успеваю выйти за дверь кабинета, как звук останавливает меня на месте. Застыв на месте, жду, напрягая слух.

Вот он снова.

Мой взгляд падает на закрытую дверь Алекс, и мои пальцы дергаются, пока я размышляю между тем, чтобы ворваться в ее комнату и оставить ее, блядь, в покое, как и следовало бы.

Господи. Когда дело касается ее, я еще ни разу не играл по правилам и не делал того, что должен. Почему, черт возьми, должен начинать сейчас?

Когда за ее дверью снова раздается приглушенный пронзительный крик, я сдерживаю себя и прижимаю напряженные ладони к поверхности.

— Алекс?

Тишина встречает мои слова, в то время как беспокойство проникает в каждую фибру моего тела. Именно это заставляет меня распахнуть дверь в ее комнату.

Она лежит на своей кровати лицом вниз, обеими руками вцепившись в подушку по обе стороны от головы.

— Алекс? — настойчивость окрашивает мой голос, и она вскидывает голову, испуганные глаза находят мои.

Опустошенная. Это первое, что меня поражает. Ее влажные ресницы и покрасневшие, залитые слезами щеки усиливают ощущение, словно кто-то вырезает мои внутренности тупым ножом.

Так же резко, как она повернулась ко мне, Алекс отводит взгляд, пригнув голову и отпустив волосы, чтобы скрыть от меня свое лицо. Она прочищает горло и быстро садится, прижимая подушку к груди, словно это броня, защищающая ее от телесных повреждений.

Меня охватывает неуверенность, потому что Алекс явно не хочет, чтобы я был свидетелем этого момента, но мне нужно знать, не пострадала ли она.

— Ты поранилась?

Она снова прочищает горло, чтобы сказать: «Нет», но даже это единственное слово отягощено тяжелыми эмоциями.

Я сжимаю и разжимаю руки, хотя знаю, что бессмысленно пытаться сопротивляться желанию пойти к ней. Попытаться облегчить ее боль. Но я оказываюсь у ее кровати еще до того, как пониманию это.

Опустившись на край матраса, я размышляю, положить ли ладонь на ее колено или руку. Кроме своих пациентов, я никогда никого не утешал. Мне никогда не приходилось и не хотелось.

Но сейчас потребность успокоить эту женщину всепоглощающая. Это более необходимо, чем сделать следующий вдох. Необходимость исправить то, что заставило ее выглядеть такой чертовски сломленной.

— Пожалуйста. Алекс… скажи мне, что не так.

Ловлю себя на том, что умоляю — чертовски умоляю, если честно, — чтобы она сказала мне, что не так, чтобы я мог решить это. Чтобы мог убедиться, что она больше не будет плакать.

«Ты гребаный ублюдок», — снова заговорил мой внутренний голос. — «Ты обманываешь себя, если думаешь, что не будешь тем, кто заставит ее снова плакать».

Быстро отбрасываю эту мысль и поддаюсь порыву положить руку ей на колено. Ее кожа невероятно мягкая под моей ладонью, и я внутренне гримасничаю, зная, какими мозолистыми могут быть мои руки.

— Это глупо. Прости, что побеспокоила тебя, — наконец, произносит Алекс.

Но она все еще не смотрит на меня.

— Эй. — Я пытаюсь придать своему нормальному голосу мягкость, но чуть не закатываю глаза от тщетности своих усилий.

Я сделал своей миссией в жизни и в своем бизнесе — казаться невосприимчивым к эмоциям, маскировать любую реакцию, выглядеть спокойным. Все это стало одним из моих качеств. Оно было постоянным так долго, что я не уверен, что его можно убрать, даже частично.

Но ради нее — ради Алекс — впервые, я хочу попробовать.

АЛЕКСАНДРА

Мягкая подушка заглушает мои рыдания, и я иду на компромисс с собой, что позволю себе этот момент слабости, а затем пойду дальше. Потому что слезы ничего не решат. Это не излечит волшебным образом мою амнезию.

«Это не заставит Лиама открыться мне».

Эта шальная мысль прокрадывается в мое сознание, и от нее мне хочется биться головой о стену. Я не знаю, почему меня тянет к нему.

Возможно, это временное увлечение, но я не могу отрицать, что мне хочется понять, почему он все время такой грубый. Почему Лиам так тщательно скрывает свои эмоции — испытывает ли он вообще эмоции.

В горле пересохло и саднит, глаза раздражены, но, в конце концов, мой плач понемногу стихает.

— Алекс?

Я поднимаю голову, и мои изумленные глаза встречаются с глазами Лиама. Боже. Почему? Из всех возможных моментов он должен был прийти домой и найти меня…

Я отворачиваюсь, позволяя волосам упасть и скрыть мое лицо. Прочистив горло, сажусь, притягивая подушку к груди. Не знаю точно, почему я чувствую необходимость прижимать ее к себе, но это приносит мне утешение. Возможно, это печальная реальность того, что у меня нет ничего и никого, кто мог бы меня удержать.

У меня нет никого, кто бы меня держал. И независимо от того, насколько сильной стараюсь быть, пытаясь собрать воедино то, кем являюсь, я очень одинока. Признание этой реальности оседает, как тонна свинца в желудке.

— Ты поранилась?

Грубый, хрипловатый тон его голоса не выдает ничего — никаких настоящих эмоций, как обычно. Но я приветствую это, потому что это единственная константа, на которую я могу рассчитывать. Человек, который остается спокойным, его выражение лица не читается, с непроницаемой внешностью.

Я бы хотела быть похожей на него и быть своей собственной несокрушимой крепостью, окруженной батальоном жизни.

Я снова прочищаю горло, пытаясь избавиться от набухшего комка.

— Нет. — Я внутренне сокрушаюсь, как мелко и слабо звучит это единственное слово.

«Пожалуйста, просто оставь меня в покое». Чувство унижения нарастает подобно быстро накапливающимся паводковым водам. Я больше не могу выносить, когда он наблюдает за мной в таком состоянии. Заставляя слезы перестать литься, а дыхание выровняться. «Разве мужчины не остерегаются плачущих женщин?»

Когда матрас слегка прогибается рядом со мной, мой позвоночник напрягается от беспокойства.

— Пожалуйста… Алекс… скажи мне, что случилось.

Это невыносимо унизительно — видеть, как он наблюдает за мной в таком состоянии. Как будто обстоятельства и так не были достаточно плохими.

Когда Лиам кладет руку мне на колено, это действие вырывает дыхание из моих легких. Как бы я ни изголодалась по человеческому общению, как бы ни жаждала утешения, его прикосновение вызывает во мне противоречивую смесь эмоций.

Лиам прикасается ко мне из беспокойства, хотя мог бы легко заняться своими делами сегодня вечером и оставить меня одну. Я знаю, что у него, вероятно, есть работа, но сейчас Лиам здесь, со мной. Он выбрал меня вместо своей работы.

С другой стороны, это мое идиотское разочарование от того, что он здесь из-за беспокойства, вместо того чтобы быть здесь, потому что… тот скучал по мне. Потому что хотел посмотреть, не проснулась ли я и не составлю ли ему компанию, пока он съест остатки ужина.

Потому что он просто хочет проводить со мной больше времени.

Но я не могу признать ничего из этого. Это было бы не только смешно, но и, несомненно, вызвало бы неловкость. Поэтому вместо этого просто отвечаю:

— Это глупо. Прости, что побеспокоила тебя.

И это глупо. Во-первых, мне не следовало поддаваться на уговоры жалости.

— Эй.

Тот факт, что я замечаю небольшое изменение в его голосе, свидетельствует о том, как внимательно я к нему отношусь. Эта же самая перемена в интонации разрушает мою и без того слабую защиту.

Они разрушаются еще больше, когда Лиам добавляет:

— Один пациент подарил мне бутылку домашнего вина, которое вполне может оказаться дерьмом, но я буду эгоистом, если оставлю его при себе.

У меня вырывается жалкий смешок, и я поднимаю на него взгляд. В тот же миг мне дается доля секунды, чтобы увидеть трещину в его фасаде. Потому что в этот миг я замечаю малейшее смягчение в его суровом облике.

Просто из-за моего слабого смеха.

Я уверена, что между мной и Лиамом возникло одностороннее, мощное понимание.

— Я расцениваю это как «да», и ты присоединишься ко мне на террасе. — Лиам убирает руку с моего колена и резко поднимается. Его магнетическое присутствие и тепло уходят от меня, а я остаюсь с ощутимым отсутствием.

Он останавливается в открытом дверном проеме спиной ко мне. Эти шорты не должны так любовно облегать его стройные бедра, а хлопчатобумажная футболка подчеркивать стройные мышцы торса.

— Встретимся там через минуту.

Не дожидаясь моего ответа, Лиам исчезает из виду, его почти бесшумные шаги удаляются обратно на кухню.

Тишина заполняет мою спальню, пока я пытаюсь привести в порядок свои эмоции и мысли. Словно боги свидетели, папин голос эхом отдается в моей памяти.

«Деревья теряют листья каждый сезон, Малыш. И разве они теряют надежду когда-нибудь оправиться от потери? Нет. Нет, не теряют. Они знают, что это не конец. Знают, что для них есть еще что-то, но они должны быть терпеливыми».

Тепло разливается по моим венам, успокаивая меня, и я клянусь себе быть сильнее. Помнить папины слова.

Это не конец для меня. Да, есть много неизвестных, но я должна держаться за надежду обеими руками, как будто от этого зависит моя жизнь.

Потому что, в конечном счете, так и есть.

АЛЕКСАНДРА

Я опускаюсь в одно из кресел на террасе с видом на океан, пока Лиам ставит бокалы с вином на маленький столик.

Аккуратно налив вино в оба бокала, он садится. Лиам взбалтывает красное вино в своем бокале с привычной легкостью, и я легко могу представить его в дорогом костюме, обедающим в дорогом ресторане.

Подняв бокал, его взгляд останавливается на мне.

— За лучшие дни.

На моих губах появляется небольшая улыбка.

— За лучшие дни, — тихо повторяю я.

Первый вкус вина заставляет нас одновременно зайтись в кашле.

Прикрыв рот кулаком, он морщится, прочищая горло, а я смотрю на оскорбительную жидкость в своем бокале.

— Что это было?

Он хрюкает.

— Думаю, можно с уверенностью сказать, что Марипоса недолго будет заниматься виноделием.

Я прикрываю рот рукой, пытаясь подавить смешок, но он вырывается наружу.

Его внимание усиливается, и я спешу объяснить.

— Прости. Это было некрасиво с моей стороны — смеяться. Я не хотела быть грубой по отношению к твоим пациентом.

Я смотрю на свой бокал с вином, чтобы избежать его пристального взгляда, мой голос — задумчивый.

— Я восхищаюсь всеми, кто пробует себя в чем-то новом.

— Можно сказать, что ты именно это и делаешь.

Я поднимаю взгляд, сталкиваясь с его глазами.

— Что ты имеешь в виду?

Опустив свой бокал, он переводит взгляд на океан, находящийся менее чем в ста ярдах от нас. Лиам проводит рукой по волосам в манере, которая кажется мне почти взволнованной.

— Ты пробуешь свои силы в чем-то совершенно новом.

После секундного молчания он поворачивается, тени от лунного света играют на его чертах, и его задумчивое выражение создает у меня впечатление, что Лиам видит меня насквозь.

— Ориентируешься в новой для тебя жизни.

Я обдумываю его слова.

— Думаю, я никогда не смотрела на это так.

Когда его взгляд опускается к моему рту, я понимаю, что прикусываю нижнюю губу верхними зубами. Тоска вспыхивает в глубине его глаз, затем его рот сжимается в мрачную линию. Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть на океан, и снова проводит рукой по волосам, прежде чем подняться на ноги.

Меня охватывает чувство неловкости и разочарования, потому что я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу заканчивать вечер и снова уединяться в своей комнате. Вздохнув про себя, я тянусь за своим бокалом, собираясь отнести его на кухню, когда его голос останавливает меня.

— Оставайся здесь. Я разберусь с этим.

Лиам берет наши бокалы и бутылку вина, я смотрю на него, но он просто проскальзывает обратно в дом. Улавливаю звук бегущей воды в раковине и догадываюсь, что он ополаскивает наши бокалы.

Когда он появляется с теми же бокалами, но с другой бутылкой вина, мое прежнее разочарование рассеивается.

Поставив бокалы на маленький столик, Лиам осторожно наливает из новой бутылки вино.

— Забыл, что взял это в одной из моих поездок.

Он сосредоточен на разливании, выражение его лица не меняется от его обычного стоического качества.

— Могу гарантировать, что оно более приятное на вкус.

В его голосе звучит нотка юмора, и я не могу удержаться, чтобы не посмотреть на него. Позволяю своим глазам проследить за его чертами и губами, которые мне хотелось бы видеть изогнутыми в улыбке. Интересно, может быть, сегодня вечером он даст мне возможность взглянуть на Лиама Кинга, человека, а не на моего врача?

Когда вино налито, он занимает свое место и поднимает бокал, его загадочные глаза встречаются с моими.

— За лучшее вино и лучшие дни.

Крошечный смешок вырывается наружу, и я поднимаю свой бокал в знак приветствия.

— Я выпью за это.

Я делаю маленький, неуверенный глоток, и меня обдает ароматом. Намеки на вишню и ваниль заигрывают с моими вкусовыми рецепторами, но вместе с ними…

— Черная смородина.

Мой изумленный взгляд сталкивается с его взглядом, и он резко отводит свое внимание от бокала. Он лениво проводит подушечкой большого пальца по расширенному дну бокала.

— В этом вине ярко выражены черная смородина, вишня и ваниль.

— Оно очень хорошее.

Мне бы хотелось, чтобы он посмотрел на меня. Но как будто ему больно смотреть на меня дольше нескольких секунд. Неужели я заставляю его чувствовать себя неловко? Поэтому он избегает меня?

Смущаясь, я провожу рукой по волосам, пытаясь убедиться, что они не в полном беспорядке.

— Спасибо, что поделился со мной. — Я делаю еще один глоток, чтобы скрыть свою нервозность, но совершаю ошибку, фиксируя внимание на движении его большого пальца, поглаживающего бокал.

Я знаю, как его руки ощущались на моей коже в те моменты, когда он помогал мне сесть в кровати и подняться на ноги в первые дни моего выздоровления. Как тот прикасался к моей ноге раньше, кончики его пальцев касались моей кожи.

Как дура, мне следовало заметить каждый нюанс его прикосновения, но я была слишком поглощена болью, страхом или упрямой гордостью, чтобы признать большее. Быть посвященным в то, какими мозолистыми могут быть его руки и как они ощущаются на моей обнаженной коже.

Мне должно быть стыдно за эти мысли о нем — человеке, который одной рукой спас мне жизнь и предоставил мне убежище. Лиам сделал гораздо больше того, что сделал бы обычный человек. И вот я здесь, гадаю, как его прикосновение отразится на мне, и уж точно не в клиническом смысле.

Без унции раскаяния, не меньше. Черт. Мне нужно взять себя в руки.

Но меня мучает не просто жажда его прикосновений. Я пытаюсь понять, почему его глаза иногда обладают разрушительным призрачным качеством. Как будто он тоже может знать, каково это — чувствовать себя потерянным и изолированным в этом мире, как и я.

— Я знаю, что нам нужно. — Без лишних слов он поднимается с кресла и исчезает за раздвижной дверью.

Через минуту Лиам возвращается, снова садится в кресло, открывает прозрачный пластиковый пакет и протягивает его мне.

— Чипсы из подорожника. Сделаны в аэрофритюрнице, добавлено совсем немного гималайской соли.

Меня не удивляет, что даже в тех редких случаях, когда он потакает перекусам, они все равно остаются здоровыми. Этот человек поражает меня тем, что слишком хорошо осведомлен обо всем, что он кладет в свой организм.

Когда я протягиваю руку и беру две маленьких чипсинки, его слова окрашивает едва заметный оттенок самоуничижительного юмора.

— Я не из тех, кто развлекает. Ясное дело. Так что это лучшее, что я могу предложить.

— Это прекрасно. — Я смакую тонкую соленость и хруст, затем глотаю и делаю еще один глоток вина. — Еще раз спасибо.

Это первый раз, когда Лиам дает мне понять, что действительно хочет провести со мной время. После этого откровения наступает возбуждение, которое прогоняет часть моей нервозности.

Но затем мое волнение — а может быть, и вино — заставляет меня произнести:

— Мне нравится твоя музыка.

Когда его брови сходятся в суровую линию, я заставляю себя не съежиться под его пристальным взглядом.

— Она достаточно громкая, чтобы ты ее услышала?

Мышцы на его челюсти напрягаются, а глаза слегка прищуриваются.

— Обычно это происходит после того, как ты заснешь.

Я спешу уточнить.

— Она очень тихая, но у меня иногда… бывают проблемы со сном.

Его резкое выражение лица меняется на озабоченное.

— Из-за боли? — Лиам скользит глазами по мне, словно пытаясь определить, что именно физически меня беспокоит.

— Нет, — поспешно отвечаю я. — Это кошмары.

Я морщусь и добавляю:

— Или сны, если хочешь. Они часто будят меня, и я пытаюсь понять смысл всего этого.

Я вздыхаю и пялюсь в свое вино. Снижаю голос почти до шепота.

— Но у меня никогда не получается.

Он ничего не отвечает, позволяя тонким звукам природы окружать нас. Я не осуждаю его за то, что он ничего не говорит. Лиам врач, а не психиатр. Я должна разобраться в этом сама.

— Мои родители были большими поклонниками того, что они называли «классикой». — Его ответ отрывает меня от моих внутренних мыслей, интимность его голоса обволакивает меня своими объятиями.

Я смотрю на него, но он сосредоточен на своем вине. Лиам осторожно взбалтывает его, затем останавливается, следя глазами за движением, но у меня создается впечатление, что он погружен в свои собственные воспоминания.

— Одной из их любимых песен была «The Very Thought of You» Билли Холидей.

Почти улыбка украшает его губы, а голос становится более глубоким.

— Но песня Дина Мартина «You're Nobody Till Somebody Loves You» часто звучала в моем детстве.

Расслабленная гладкостью вина, шумом волн вдалеке, смешивающимся с цикадами, я прислоняю голову к спинке кресла и закрываю глаза, слушая ровный тембр его голоса.

Его тон меняется, неся в себе ощутимую нить меланхолии, когда он тихо признается:

— Они любили музыку.

Я практически слышу, как он тихо добавляет:

— И они любили меня.

Я открываю глаза только для того, чтобы столкнуться с его взглядом. У меня перехватывает дыхание не только из-за его пронзительного взгляда, но и потому, что я без вопросов понимаю, что он оплакивает своих родителей.

Не показывая ничего особенного, горе вяло излучается из него, как будто оно так давно засело в нем, что уже не требует бурного проявления, как это часто бывает со свежими страданиями.

Меня поражает, насколько разным может быть горе. Независимо от того, новое оно или старое, или от чего происходит, и все равно проникает глубоко в наши сердца. Моя скорбь по папе так свежа, как будто она никогда не исчезнет, даже если моя память подводит меня в воспоминаниях о нем так отчетливо, как мне хотелось бы.

Возможно, я не знаю себя, но знаю, что такое горе. Как и человек, сидящий здесь со мной.

— Если ты хочешь включить сейчас что-нибудь из этих песен, я не буду возражать, — пожимаю плечами, не пытаясь его ни к чему принудить.

Не отрывая от меня глаз, Лиам медленно проводит рукой по лицу и по щетине. Это движение создает впечатление, что он колеблется, обдумывая, стоит ли поддаться моему предложению. Наконец, Лиам медленно выдыхает и делает долгий глоток вина, после чего поднимается со своего места.

Подойдя к шкафам под наружной раковиной, он опускается на корточки и открывает одну дверцу. Порывшись внутри, Лиам достает небольшой радио-CD-плеер, подключает его и нажимает несколько кнопок.

— Первая — Билли Холидей.

Когда он занимает свое место, его взгляд искрится тоской — или, возможно, это я выдаю желаемое за действительное. Пока голос певицы тихонько звучит на заднем плане, Лиам сосредотачивает внимание на мне, и склоняет голову набок.

— Ты никогда раньше не слышала эту песню?

В его голосе звучит что-то, что я не могу определить, но это заставляет мой позвоночник напрячься. Я тщательно подбираю слова.

— Я не помню, чтобы слышала ее раньше. Только когда услышала, как ты слушал ее в своем кабинете.

Мое сердце замирает в груди, нервозность сжимает его. Каким-то образом я набираюсь смелости задать свой вопрос, потому что мне хочется узнать его лучше.

— Какими они были?

ЛИАМ

С тех пор как ее выбросило на мой пляж, я лажаю на каждом гребаном шагу.

Билли Холидей переходит в песню Перси Следжу «When A Man Loves A Woman». Мои пальцы напрягаются на бокале с вином, а волнение пульсирует во мне.

Она мне нравится. Блядь… она мне действительно нравится. С Алекс легко разговаривать — что является показателем для такого человека, как я.

Я не должен потакать ей во всем этом, потому что в конечном итоге это только усложнит ситуацию. Но ей каким-то образом удалось найти брешь в моей броне, то слабое место в моей защите, о котором я не знал.

То, которого у меня никогда не было.

Ни разу за все эти годы я не думал о том, чтобы открыться кому-то еще. Особенно кому-то вроде нее. Женщине, которая идет с тонной багажа. Которая не знает своего полного имени.

Мне даже не очень нравится разговаривать в обычной обстановке, но я здесь. Она каким-то образом вытягивает из меня историю.

Когда я опрокидываю в себя остатки вина, какая-то часть меня мечтает, чтобы сама жидкость прижгла боль, которая все еще не утихла. Или, по крайней мере, защитит меня от моей слабости. От слабости, которой я никогда не обладал.

Она.

Видя ее мягкие глаза и предвкушение, озаряющее ее прекрасное лицо, я задаюсь вопросом, как бы Алекс выглядела, если бы я поцеловал ее. Христос. Я сдвигаюсь в кресле, пытаясь ослабить напряжение на своем уже твердеющем члене.

— Они были великолепны.

Мой голос звучит хрипло и чуждо для моих собственных ушей. Возможно, это потому, что я не говорил о них целую вечность.

— Мои родители были влюблены с первого дня знакомства и не расставались. Все, кто их знал, всегда завидовали им, потому что, если ты был рядом с ними, ты просто… чувствовал это.

Алекс опирается локтем на стол, подперев подбородок рукой, и внимательно слушает.

— Это потрясающе.

— Да. — Я тяжело сглатываю, погружаясь в воспоминания. Схватив бутылку вина, снова наполняю наши бокалы, прежде чем сесть обратно.

Я смотрю в свой бокал и медленно потягиваю вино.

— Мама сказала мне, что ей пришлось перецеловать много жаб, прежде чем она нашла моего отца. Но это того стоило, потому что этот опыт помог ей узнать кого-то великого.

Уголки моих губ тянутся вверх, ощущение чужое и неловкое. Я был настолько одержим идеей прожить жизнь таким образом, имея в виду только одну цель, что не уверен, когда в последний раз улыбался или смеялся.

Я должен остановиться, потому что моя интуиция подсказывает мне, что я ступаю по тонкому льду. Он вот-вот треснет подо мной и отправит меня в смертельно холодные воды. Но вместо этого слова льются так, словно они только и ждали быть услышанными.

— Они ни дня не пропускали без того, чтобы не сказать: «Я люблю тебя». Ни друг другу, ни мне.

— Похоже, они потрясающая пара.

Горло саднит от эмоций, я прочищаю его, желая, чтобы мой голос звучал нормально и невозмутимо.

— Так оно и было.

Тишина действует как бальзам на все мои обнаженные, окровавленные эмоции. Господи, надеюсь, она не будет продолжать эту тему. Есть причина, по которой я не говорю о них.

Держа бокал в обеих руках, Алекс смотрит в него, как будто в нем хранятся секреты, позволяющие раскрыть ее собственные воспоминания. Но когда ее голос нарушает затишье, Алекс словно каким-то образом слышит мои внутренние мысли минуту назад.

— Могу я спросить, что с ними случилось?

Я вскочил со стула.

— Я должен…

— Мне жаль. Я не должна была перегибать палку. — Алекс вскакивает со своего места, все еще сжимая в одной руке бокал с вином, и кладет другую руку на мою руку. — Это не мое дело.

Ее взгляд умоляющий и такой чертовски невинный. И, черт возьми, ее сожаление настолько осязаемо, что наполняет воздух.

— Все в порядке. — Мои слова звучат отрывисто, но она не убирает руку. И именно это прикосновение, ее мягкость и тепло, заставляет меня чувствовать себя… нужным.

— Нет, не в порядке, — возражает она.

Озабоченность прочерчивает ее прекрасные черты, и я внутренне смеюсь, потому что ее ответ чертовски точен — только не в том смысле, который Алекс имеет в виду.

Быть нуждающимся — это не нормально. Конечно, не рядом с ней. Для нее.

Эффект от вина догоняет ее. Это видно по слабой невнятности ее слов.

— Я не имела права. Потому что мы оба знаем, что я…

Мое движение настолько стремительно, что я застаю ее врасплох. Ее вино плещется, немного переливаясь через край бокала.

Мои пальцы сжимают ее запястье, и я, наверное, смотрю на нее, как на сумасшедшую наркоманку. Но желание не дать ей закончить фразу сильнее, чем любой чертов запрещенный наркотик.

Я не думаю, просто действую, что противоречит всем моим правилам.

«Потому что мы оба знаем, что я…» Я обрываю ее прежде, чем она успевает закончить фразу тем, что, я уверен, было либо «твоим пациентом», либо «незнакомкой».

Неважно, что Алекс собиралась там вставить. Все, что я знаю, это то, что я не могу вынести, чтобы она принижала то, чем та является для меня.

«Для тебя она — ничто». Я сжимаю челюсти так сильно, что болят коренные зубы, и говорю этому внутреннему голосу: «Отвали».

Когда изумленные голубые глаза встречаются с моими, слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их осознать.

— Потанцуй со мной.

«Какого. Хера? Господи Иисусе, что, черт возьми, я делаю? Я не могу…»

— Хорошо. — Ее улыбка — плавная и такая чертовски красивая — действует как невидимые кулаки, сжимающие мои легкие. Она ставит свой бокал и тянется к моей протянутой руке.

Мое чертово тело предает мой разум. Знаю, что лучше этого не делать, но я бессилен прекратить тянуться к ней. Не в силах притянуть ее к себе, когда начинает играть «La-La Means I Love You» группы The Delfonics.

И она подходит. Эта женщина идеально вписывается в мои объятия, как будто ей суждено быть здесь.

Но это не так. Черт побери, я знаю это, но не могу перестать притягивать ее ближе. Ее стройное тело двигается вместе с моим в идеальном ритме, когда мы раскачиваемся.

Держа одну маленькую ручку в своей, а другую положив на ее бедро, я слегка наклоняю голову и закрываю глаза. Позволяю себе просто… быть с ней в этот момент.

Момент, которого я никогда не предвидел. Никогда не думал, что это возможно.

«Почему?» Я внутренне проклинаю эту чертову вселенную. «Какого хрена это должно было случиться со мной?»

Когда песня заканчивается, я отпускаю ее и отхожу в сторону. Чувство потери настолько ощутимо, что мои пальцы автоматически сжимаются в бесполезной попытке удержать тепло, которым она обладает так естественно.

— Мне пора идти спать.

Алекс улыбается, но улыбка не такая яркая, как тогда, когда я пригласил ее на танец. Христос. Свидетельство того, что она разочарована тем, что у нее нет больше времени со мной, вызывает у меня ощущение, будто кто-то киркой рубит мне грудь.

— Я должна попытаться немного поспать. Спасибо за это, — она поднимает бокал, — и за сегодняшний вечер.

Затем она поворачивается и проскальзывает через раздвижную дверь, тихо закрывая ее за собой.

Тишина настолько плотная, что грозит задушить меня, и я остаюсь с ее предыдущими словами, которые все еще звучат в моей голове. «Потому что мы оба знаем, что я…»

Несмотря на то, что это чертовски глупо — и зная, что я не имею права думать об этом, — мой разум переворачивает ее слова, и я представляю, как она заканчивает их совсем по-другому.

В том смысле, которого я не должен хотеть так сильно, как хочу.

«Потому что мы оба знаем, что я твоя».

Сергей Виноградов

ЛИДЕР БОЛШЕВСКОЙ БРАТВЫ

— Прошло слишком много времени. — Я выплевываю слова со злостью, вышагивая перед своим большим письменным столом.

Моим столом, а не отцовским. Мой больше и дороже, чем его. Скромность не подходит лидеру на этой должности. Настоящий лидер показывает это во всем, что он делает. Как он правит. Как наказывает.

Как он поступает с ублюдками, которые пытаются оспорить его мнение.

— Никто не посмеет проявить неуважение ко мне и остаться безнаказанным. — Я бросаю жесткий взгляд на своего заместителя. Мое самое доверенное лицо.

Бугров просто стоит, сцепив руки перед собой, и ждет моей команды. Этот человек понимает, как все это работает.

— Возьми с собой одного из наших лучших, — рассекаю рукой воздух. — Заканчивай.

— Со всем уважением, сэр… — Бугров колеблется, и на его лице появляется сомнение. — Это Бугимен.

Я знаю, на что он намекает, но мне наплевать.

Мое самообладание лопается.

— Он больше не представляет угрозы ни для меня, ни для кого-либо еще.

Ярость пульсирует в моих венах.

— Меня бесит его неподчинение, и этого нельзя терпеть.

— Да, сэр. — Бугров отвечает быстро и утвердительным кивком. — Я буду командовать людьми.

Я поворачиваюсь, и он принимает это как конец разговора, тихо выходя из моего кабинета.

Когда я смотрю в окно на раскинувшуюся передо мной лужайку, мои мысли переключаются в более позитивное русло. Смерть будет распределена соответствующим образом, и это помогает мне двигаться дальше к моей цели.

Медленная, удовлетворенная улыбка появляется на моих губах, когда я думаю о том, что должно произойти.

Я буду править с большим авторитетом и силой — так, как никогда не делал мой отец.

Никто и никогда больше не посмеет перечить семье Виноградовых.

И не только это, но и то, что никто никогда не посмеет сбежать от нашей Братвы и остаться в живых, чтобы рассказать об этом.

Я раз и навсегда разгребу все, что натворил мой отец.

АЛЕКСАНДРА

Никто из нас не упоминает о том, что я теперь называю «винным вечером».

И это прекрасно, потому что я явно перегнула палку. Последнее, чего мне хочется, это стать бременем для человека, которому я не только обязана, но и глубоко им восхищаюсь.

Прошло уже больше недели, и я благодарна, что всякая затянувшаяся неловкость прошла. Но не стану лгать себе и утверждать, что мне не хотелось бы, чтобы однажды вечером он пришел домой и попросил меня снова посидеть с ним на террасе.

Часть меня возмущена тем, что Лиам сделал это — что он дал мне возможность взглянуть на другую его сторону — потому что это только заставило меня жаждать большего.

— Я ухожу, — вклинивается голос Лиама, отвлекая меня от моих внутренних мыслей, пока я мою посуду.

Простая рутина, к которой мы привыкли за последние восемь недель, кажется такой естественной, как будто мы делали это раньше.

Я склоняю голову набок.

— Еще вызовы на дом?

Он кивает.

— Мне нужно проверить Мартину, Исельду и Джозефа.

Это его более пожилые пациенты, которым трудно передвигаться.

Мартина потеряла ногу после укуса ядовитой змеи, которую не успели вовремя вылечить, а Исельда страдает неподвижностью из-за ревматоидного артрита. Джозеф недавно упал, и с тех пор его тазобедренный сустав стал не таким, как прежде, что затрудняет ходьбу.

Сполоснув тарелку, я ставлю ее в сушку для посуды и вытираю руки о маленькое полотенце.

— Тебе нужно, чтобы я что-нибудь сделала, пока тебя не будет?

— Нет, это не займет много времени.

Окинув взглядом дом, я предлагаю:

— Если нужно сделать что-то, дай мне знать.

Человек может заниматься только таким количеством физиотерапии. Хотя я чувствую себя сильнее и способнее, меня мучает беспокойство, которое с каждым днем становится все более постоянным.

Лиам перекидывает длинный ремень сумки через плечо, ткань рубашки с коротким рукавом натягивается на его бицепсах. Его черты лица изрезаны сосредоточенностью.

— Ты могла бы помочь мне организовать шкафы с принадлежностями в палатах пациентов, если хочешь.

— Я могу это сделать. — Знаю, что мои глаза, наверное, блестят, как у ребенка на Рождество, но мне все равно. Лишь бы я чувствовала себя полезной. — Все, что может помочь.

— Хорошо.

Лиам рассматривает меня в течение секунды, прежде чем снимает ключ от запертых шкафов с кольца для ключей и протягивает его мне. Клянусь, в его взгляде мелькает настороженность, но через мгновение она исчезает.

Принимая у него ключ, я сжимаю губы, чтобы подавить резкий вздох, когда наши пальцы слегка соприкасаются. Покалывающее ощущение, которое возникает во мне от простого прикосновения, я объясняю тем, что изголодалась по прикосновениям, которые не были сделаны в профессиональной манере.

Это все, я уверена.

В его взгляде вспыхивает, как мне кажется, тоска, прежде чем он резко переключается в режим врача.

— Увидимся позже.

Мое горло сжимается от желания, чтобы он продолжал смотреть на меня так же, как минуту назад. Чтобы эта нежность в его чертах осталась, но только для меня.

Внезапно я возвращаю свое внимание к оставшейся посуде, которую мне осталось помыть.

— Увидимся позже.

Сетчатая дверь протестующе скрипит, когда Лиам выходит наружу, в то время как внутренняя входная дверь остается приоткрытой. Только когда он возвращается домой в конце каждого дня, он закрывает обе двери на ночь.

Как только за ним закрывается дверь, меня охватывает странное предчувствие. Как будто Вселенная пытается мне что-то сказать. Пытается предупредить меня, чтобы я была осторожна, пока Лиама нет дома.

Но от чего, я не уверена.

ЛИАМ

Вчера пришло еще одно сообщение.

АЛЕКСАНДРА

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

Ранним утром прошел дождь, оставив в воздухе свежий, чистый аромат. Сейчас, когда я смотрю на ярко-голубое небо без единого облачка, кажется, что дождя и не было.

Снаружи, на террасе, под успокаивающий шум разбивающихся океанских волн, я впитываю окружающее меня умиротворение. Это действительно значительно успокаивает мои нервы, но после вчерашней встречи с этим человеком меня все еще не покидает дурное предчувствие.

Я раздумывала, стоит ли рассказать об этом Лиаму, но он выглядел отстраненным и рассеянным, когда вернулся после посещения пациентов. Мое решение не говорить об этом было скорее для того, чтобы не быть для него еще большим бременем. К тому же мне было не на что опереться. Ничего, что я могла бы объяснить.

То, что я как-то понимаю по-русски и то, что случайный мужчина заставил меня чувствовать себя неловко, — это не так уж много.

Используя один из больших кухонных ножей, я работаю над нарезкой двух домашних, органических ананасов. Пациентка дала их Лиаму в качестве платы за рентген и наложение шины на два сломанных пальца ее сына.

Как раз, когда я приступаю ко второму ананасу, краем глаза улавливаю движение там, где густые джунгли граничат с одной стороны дома и террасы. Замерев на месте, я медленно поворачиваю голову, автоматически меняя хватку ножа.

— Что ты здесь делаешь? — говорю я едва слышным шепотом. — Ищешь неприятности?

Более двух метров отделяют меня от него. От убийцы. Хищника.

Медленно выдыхаю, и мое следующее движение молниеносно. Прежде чем успеваю осознать это, я смотрю через террасу на мертвую ямкоголовую змею, в голову которой вбит большой нож, пригвоздивший ее к доске на противоположном конце деревянного настила.

Триумф проходит через меня, и я чувствую, как мои губы растягиваются в довольной улыбке, прежде чем меня настигает осознание.

«Святое дерьмо». Каждая молекула в моем теле замерла. «Откуда я знала, что эта змея представляет угрозу? Ядовитая? Какого она была вида? Где я научилась так метать нож?»

Я подхожу ближе к мертвой змее и убираю нож. Подхватив обмякшую тушу, швыряю ее как можно дальше в густые джунгли. Затем спешу к умывальнику, чтобы вымыть нож и сполоснуть доску.

В голове крутятся вопросы, на которые я не могу ответить, и тревога пульсирует в моих венах. «Плохой ли я человек? Кто я на самом деле? Я та, кого Лиам отверг бы? Я та, кому не хватает морали и порядочности? Злая?»

Тревога закручивается внутри меня при мысли о такой возможности, хотя слабый внутренний голос опровергает ее.

Я стряхиваю лишнюю воду с ножа, остатки напряжения все еще пульсируют во мне, как вдруг раздается громкий скрип входной двери. Знакомые шаги Лиама, возвращающегося после посещения на дому пожилых пациентов и двух беременных матерей.

Вернувшись к столу, где меня ждет ананас, я медленно выдыхаю и быстро отрезаю куски от сердцевины. Затем разрезаю их на более мелкие кусочки.

— Привет.

Я не уверена, что мне когда-нибудь удастся подавить свою реакцию на звук его голоса. Возможно, это выдача желаемого за действительное или просто пребывание в тесном помещении в течение нескольких недель подряд, но клянусь, он обладает каким-то интимным качеством.

— Привет.

Я улыбаюсь, надеюсь, что улыбка не выглядит принужденной или подозрительной. Не уверена, что именно заставляет меня сдерживаться, чтобы не рассказать ему о том, что только что произошло, но это так.

Взглянув на него, я поражаюсь тому, насколько Лиам непринужденно красив. Его волосы взъерошены, как будто он проводил по ним пальцами, но одетый в простую хлопчатобумажную рубашку и шорты, он больше похож на серфингиста, чем на врача.

Бдительные глаза внимательно рассматривают меня, пока он отодвигает дверь и выходит, закрывая ее за собой.

Его взгляд скользит по ножу, все еще зажатому в моей руке, и вспышка чего-то неопределенного пробегает по его лицу.

— Ты вспомнила что-нибудь новое?

Я выдыхаю, мои губы сжимаются в разочарованную линию, и качаю головой.

— Нет.

Едва заметная пауза сопровождает мои слова.

— Не переживай из-за этого, Алекс.

То, как мое имя слетает с его языка, действует на мою кожу как нежнейшая ласка.

— Мозг устойчив, и я надеюсь, что твоя память вернется.

— Ну, по крайней мере, я хоть на что-то гожусь, — внося немного легкомыслия в свой голос, я жестом показываю на большую миску с нарезанными ананасами.

Проводя ножом по разделочной доске, я собираю обрезки в кучку и высыпаю одну горсть в другую миску из нержавеющей стали, чтобы выбросить в мусорное ведро.

Сосредоточив свое внимание на задаче, я говорю:

— Я подумала, может, мне сделать ананасово-манговую сальсу, раз у тебя есть ингредиенты.

Когда я оглядываюсь, его взгляд устремлен на меня.

— Ты знаешь, как это сделать?

— Да, конечно. Это одно из моих… — Я резко останавливаюсь, прежде чем мои губы приоткрываются от удивления. Потом кривлю губы в улыбке, и легкий смех вырывается наружу. — Это одно из моих любимых блюд. Я помню это.

Щеки краснеют от смущения, отвожу глаза, потому что ничего полезного в этом нет. Я знаю это, но просто обнаружив, что я помню, как его готовить, и что это то, что мне нравится, чувствую себя так, словно преодолела крошечный рубеж.

— Извини. Глупо волноваться из-за этого. — Мое бормотание сопровождается горстью обрезков ананаса, выброшенных мною в мусорную корзину.

Затем Лиам тянется сильной загорелой рукой и накрывает мою ладонь прежде, чем я успеваю схватить последнюю горсть, не обращая внимания на то, что мои руки пропитаны ананасовым соком. Я стою, застыв на месте при виде его руки, касающейся меня.

Не то чтобы Лиам не прикасался ко мне раньше, но это совсем другое ощущение. В этом больше намерения, как будто он вынужден прикасаться ко мне.

Его большой палец касается моей руки, и мое сердце начинает учащенно биться.

— Это не глупо. — Его тихий шепот скользит по моей коже. — Вовсе нет.

Затем, словно осознав, что он делает, его большой палец останавливается, и Лиам медленно убирает свою руку от моей.

Я не решаюсь посмотреть на него, боясь, что он увидит, как сильно я жажду его прикосновений. Мужчина делает шаг назад и замирает при звуке открывающейся раздвижной двери.

— Я приступлю к ужину. У меня есть форель, и мы можем съесть ее и домашние чипсы из тортильи с твоей сальсой. — заходит в дом и захлопывает за собой дверь.

— Звучит здорово.

Я занята тем, что ковыряюсь в крошечных кусочках кожицы ананаса, прилипших к разделочной доске. Все мои усилия уходят на то, чтобы сдержать широкую улыбку, которая так и чешется вырваться наружу. Потому что он не собирается сегодня ужинать в своем кабинете. Лиам действительно хочет поужинать со мной.

Я не должна испытывать такие чувства к человеку, которого даже не знаю, жаждать его внимания, как спасательного круга. Черт, я даже себя не знаю.

Но даже так, в глубине души я знаю, что это не какое-то поклонение герою за то, что он спас меня. За то, что тот заботится обо мне и позволяет мне оставаться здесь, пока мы надеемся, что моя память вернется.

Хотя знаю его не так давно, я знаю, что Лиам хороший человек. Человек, который помогает здешним людям практически за бесценок.

Я также узнала, что время от времени он ездит в другие бедные сельские страны, чтобы оказывать добровольную медицинскую помощь. Меня гложет чувство вины за то, что Лиам может пропустить одну из этих поездок, потому что тот застрял здесь со мной. Поскольку я все еще нахожусь под его опекой, другие люди, которым он может понадобиться, останутся без него.

Мне хотелось бы что-то предложить ему. Что-то большее, чем простая работа по дому, чтобы отплатить человеку, который жаждет успокоить мое одиночество и боль, которые я время от времени улавливаю в слабых проблесках.

Крошечная, ужасная часть меня надеется, что моей памяти потребуется время, чтобы вернуться, так что у меня будет больше времени, чтобы побыть с Лиамом. У меня будет больше времени, чтобы узнать его получше и снять те многочисленные слои, которые, как я инстинктивно чувствую, у него есть.

Пока я смотрю на разбивающиеся волны, тревожное зловещее предчувствие пробирается по моему позвоночнику, словно предупреждая меня быть осторожной в своих желаниях.

ЛИАМ

Алекс что-то скрывает.

Я знаю это, и мне чертовски хочется знать, что именно. Что бы она ни вспомнила — и я не говорю о проклятой сальсе — это выбило ее из колеи.

Что еще хуже, у меня мало времени. Я уже поклялся покончить с этим, но теперь ловлю себя на том, что колеблюсь.

Все из-за нее. Из-за Александры, потерявшей память.

Пока я смазываю рыбу растопленным сливочным маслом с чесноком и гималайской солью, Алекс снова входит и методично ставит на прилавок миску с нарезанным ананасом, а затем достает из холодильника нарезанное манго.

— Мне нужно немного поработать в кабинете, чтобы обновить истории болезни, пока рыба запекается.

Положив филе на лист для выпечки и накрыв его фольгой, я задвигаю его в духовку и ставлю таймер.

— Хорошо. А я пока займусь сальсой.

Когда я поворачиваюсь, чтобы выйти из кухни, ее голос становится нерешительным, когда она тихо зовет меня по имени.

— Лиам?

Я останавливаюсь и поворачиваюсь.

— Да?

— Спасибо. За все. — Ее голос пронизан искренностью. Она всматривается в мое лицо, но я не уверен, что она ищет. — Особенно за то, что был так терпелив со мной.

В моей голове проносится дюжина ответов, но только один — самый безопасный — вырывается из моих уст.

— В Пунта Бланке мы присматриваем друг за другом.

Алекс кивает, черты ее лица полны благодарности и легкой тоски. Именно последнее заставляет меня отвернуться и направиться в безопасное место моего кабинета.

Спасаясь от странного подводного течения между нами.

АЛЕКСАНДРА

Легкий бриз сопровождает равномерный, успокаивающий стук дождя по окнам и крыше, служащий фоновой музыкой.

Сегодня мы засиживаемся за ужином еще долго после того, как закончили. Я провожу кончиком пальца по основанию своего стакана с водой, слушая его рассказы о забавных казусах, которые случались с местными жителями и в которые ему приходилось вмешиваться.

Похоже, что ни один из нас не готов к тому, чтобы закончить вечер. Я беру одну из его старых книг Джеймса Паттерсона в мягкой обложке, а Лиам удаляется в свой кабинет. Клянусь, этот человек никогда не прекращает работать надолго.

Странное напряжение витает в воздухе между нами. Присутствует напряженная осознанность, как будто кто-то установил прожектор над головой, и теперь мы замечаем все, что раньше не замечали.

Перевожу взгляд с его лица на руки, прослеживая заметные вены на них и несколько бледных шрамов, разбросанных по пальцам. Мне интересно, как он их получил и не появились ли они от работы с мачете при обрезке больших фруктовых деревьев, как он часто делает.

«Лиам доминирует правой рукой, за исключением тех случаев, когда он пользуется чем-то, что может служить оружием. Ты видела, как он аккуратно зашивает швы или нарезает еду».

Палец замирает на стекле. Это происходит снова. «Откуда мне знать, чтобы сделать такое наблюдение?»

— Прости. Я тебе надоел.

Его слегка хрипловатый голос отвлекает меня от моих мыслей, и я поднимаю взгляд на него.

— Вовсе нет. Я просто… — Я запинаюсь и нерешительно заканчиваю. — Мне было интересно узнать историю твоих шрамов.

Не думая, я протягиваю руку и провожу подушечкой пальца по самому заметному шраму, который проходит над костяшкой его указательного пальца и изгибается вокруг.

Только когда Лиам напрягается под моим прикосновением, приходит осознание того, что я делаю. И хочу отстраниться, но что-то держит меня в плену его ощущений.

Проводя пальцем по его руке, я прочерчиваю дорожку по другим шрамам, наслаждаясь ощущением его кожи под моей. Когда Лиам накрывает второй рукой мою, останавливая движение, я моргаю, как будто он вывел меня из транса.

— Мне жаль. — Мои слова прозвучали поспешно, и я пытаюсь отстраниться, но он не дает мне этого сделать.

Лиам проводит большим пальцем по моей коже, вызывая дрожь. Эти темные глаза изучают мое лицо, как будто ища что-то важное, но в его чертах есть намек на мучение, которое я не совсем понимаю.

— Алекс. — Его голос грубый и хриплый, и мое имя звучит так, будто вырывается из глубины его горла, когда он отстраняется.

Поднявшись со своего места, Лиам относит свою тарелку к раковине и ставит ее на место. Он упирается руками в стойку.

— Мне очень жаль, но…

— У тебя кто-то есть? — внезапно выпаливаю я.

Тепло заливает мои щеки, но мне нужно знать, чувствует ли он это тоже — это безумное, непрекращающееся притяжение между нами.

Это, как если бы мы держались за противоположные концы толстой веревки для перетягивания каната, но каждого из нас тянет к середине, независимо от того, сколько усилий мы прилагаем, чтобы оставаться на своих отведенных сторонах.

— Нет, — Лиам отвечает быстро, без колебаний, его спина напряжена.

Все еще отвернувшись от меня, он сгибает пальцы в том месте, где они сжимают край раковины.

— Никого нет.

Собравшись с духом, я делаю глубокий вдох, прежде чем осмелиться прошептать:

— Возможно, я не помню своей фамилии, когда родилась, или была ли я раньше жаворонком или совой. Но мне все равно. Прямо сейчас я знаю, кто я такая. Здесь. С тобой.

Медленно, очень осторожно, я поднимаюсь со стула.

— Я знаю, что, наверное, буду чувствовать себя дурой, признаваясь в этом, если ты не чувствуешь того же, но я… чувствую, что между нами что-то есть.

Я делаю несколько шагов по направлению к нему, но останавливаюсь, как только оказываюсь в нескольких футах от него.

— После всего, что… произошло, я знаю, что ничто не гарантировано, и глупо сожалеть об этом. Так что хотела просто быть откровенной. — Втягиваю укрепляющий вдох. — И спросить, возможно, ты чувствуешь то же самое.

Когда Лиам не отвечает и не двигается, я заставляю себя улыбнуться, мой тихий смешок звучит хрипло.

— Что ж. Я официально сделала это неловким, так что…

Лиам разворачивается так быстро, что у меня даже нет времени среагировать. Большие мозолистые руки обхватывают мое лицо и приближают мой рот к его губам.

Он целует меня со страстью, от которой у меня перехватывает дыхание. Каждая клеточка моего тела замирает от шока, а затем тает, и я запускаю пальцы в его волосы, чтобы крепче прижать его к себе, в ужасе от того, что все это сон. Его поцелуй обладает дикой силой, которая обжигает меня своим огненным обладанием.

Когда его рот отрывается от моего, наше прерывистое дыхание смешивается, а его глаза пристально смотрят в мои. Мириады эмоций отражаются на его лице. Я вижу муку и желание, в то время как другие остаются неразборчивыми.

Мягкие губы, которые только что были прижаты к моим, теперь сжимаются в суровую линию.

— Я не должен был этого делать, Алекс.

«Не должен был». Потому что технически нахожусь под его опекой? Я всматриваюсь в его черты в поисках чего-то, что прольет свет на его рассуждения.

Я приподнимаю подбородок с хрупкой полуулыбкой, но отвожу глаза, чтобы сфокусироваться прямо над его плечом.

— Я понимаю.

Когда я пытаюсь отступить на шаг, Лиам не отпускает моего лица, и я смотрю ему в глаза.

Мускулы на его челюсти напрягаются, быстро сокращаясь, как будто тот пытается предложить свое собственное объяснение.

На этот раз его голос становится низким, хриплым, от которого у меня по спине пробегают мурашки.

— Я не должен был.

Интересно, он говорит это для моего блага… или для своего собственного.

Он слегка отодвигается, чтобы подушечкой большого пальца провести по моей нижней губе. Его внимание остается приковано к этому действию, и когда я под влиянием импульса легонько провожу зубами по губе, его ноздри раздуваются, а взгляд воспламеняется.

В одно мгновение он завладевает моим ртом, его язык проникает внутрь, чтобы скользнуть по моему. Все мое тело сжимается от желания, и я понимаю, что хочу от этого мужчины большего, чем поцелуй.

Гораздо большего.

Когда я оставляю между нами лишь малую толику пространства, наше неровное дыхание становится почти оглушительным в стенах кухни. Золотисто-карие глаза пылают интенсивностью, создавая впечатление, что он каким-то образом смотрит прямо сквозь меня.

Лиам накрывает мои губы своими, его шепот наполнен мукой.

— Это плохая идея.

Я тяжело сглатываю.

— Почему?

Я не могу удержаться, чтобы не прикусить его нижнюю губу, прежде чем провести по ней языком. Глаза, полные вожделения, держат меня в плену, пока он погружает пальцы в мои волосы, а большими пальцами скользит по моим щекам.

— Я не хочу причинять тебе еще большую боль. — Его хрипловатые слова звучат так, словно вырываются из него против его воли.

— Ты этого не сделаешь, — шепчу я, проводя пальцем по его нижней губе. — Почему-то я знаю, что ты этого не сделаешь.

Эмоции бурлят в глубине его взгляда, и я нежно целую его губы.

— Я хочу этого, Лиам.

Еще один легкий, как перышко, поцелуй.

— Я хочу тебя.

Неистовый звук вырывается из глубины его груди за мгновение до того, как он снова захватывает мой рот, наши языки сплетаются и пробуют глубокий вкус. Я хватаюсь за его крепкие бицепсы, и Лиам поднимает меня на стойку, становясь между моих ног.

Его поцелуй пробуждает во мне настоятельную потребность приблизиться и почувствовать его кожу на своей. Своими дерзкими руками ныряю под подол его хлопковой рубашки, прижимаясь к его твердому животу. От него исходит тепло, и мне хочется, чтобы ничто не разделяло наши тела.

Словно догадавшись о моих мыслях, Лиам отступает назад, чтобы стянуть с себя рубашку. Он позволяет ей упасть на пол, обнажая свою прекрасную бронзовую кожу. Но меня привлекает присутствие этих шрамов и неровных порезов. Не поэтому ли боль остается внутри него? Неужели он сбежал из своего прошлого, чтобы прийти сюда и творить добро?

Не задумываясь, я наклоняюсь вперед и целую один шрам под его ключицей. Затем следующий. Остальные, недоступные для моих губ, я трогаю кончиками пальцев, жалея, что не могла успокоить его боль тогда.

Когда я добираюсь до пояса его шорт, большие руки берут меня за запястья, останавливая. Встретившись с его глазами, я замечаю, что его измученное выражение смешивается с пылающим возбуждением.

Лиам скользит рукой к моему затылку, запутывая пальцы в моих волосах, натягивая их. Он оттягивает мою голову назад, с его губ срывается грубое ругательство, прежде чем он проводит зубами по моей шее сбоку.

Я сжимаю его крепкие бицепсы, выгибаясь от его прикосновений, а моя киска становится еще более влажной, ноющей от потребности.

— Лиам. — Его имя вырывается с придыханием, когда я молча прошу его о большем.

Его ответ вырывается из глубины груди, когда другой рукой скользит вниз по моему бедру, чтобы обхватить бедро. Большой ладонью проводит по обнаженной коже по краю моих шорт, пальцами проникает под ткань, дразняще поглаживая.

Он так близко к тому месту, где я хочу его, но все еще слишком далеко. Недовольный звук вырывается у меня из горла, и его рот прижимается к чувствительной коже чуть ниже моего уха.

— Если ты чего-то хочешь, ты должна это сказать. — Его голос танцует по мне, истирает мою кожу в своей собственной декадентской манере.

Когда он проводит рукой вверх по моей ноге, чтобы поиграть с резинкой моих трусиков, я не могу сдержать стон. Пальцами проникает под трусики, касаясь моего лобка, но не прикасаясь к тому месту, где я нуждаюсь в нем больше всего.

Лиам покусывает мочку моего уха, его теплое дыхание ласкает мою кожу.

— Ты должна сказать мне, Алекс.

Он прочерчивает пальцами манящую дорожку, дразня меня. Потребность наполняет мои вены, и я поворачиваю голову, захватывая его рот своим.

Наш поцелуй пылает, наполненный желанием и неотложностью. Не разрывая контакта, мы слегка сдвигаемся, наши рты наклоняются, чтобы почувствовать более глубокий вкус. Я веду его руку дальше под шортами, прижимая его пальцы к моей влажной киске.

Как только он сталкивается с моей влагой, Лиам стонет, прижимаясь к моим губам, и поцелуй становится огненно-горячим, практически обжигая меня до глубины души.

Он говорит мне в рот, его голос хриплый.

— Это то, что тебе нужно? — Лиам вводит палец внутрь, кончик пальца обводит мой вход преувеличенно медленно.

Я задыхаюсь.

— Пожалуйста.

— Это все, что тебе нужно?

Мои бедра двигаются сами по себе, пытаясь заставить его войти глубже, но он сопротивляется.

— Ты должна сказать это.

Я встречаюсь с его пылающими глазами.

— Мне нужно, чтобы ты прикоснулся ко мне, — тяжело сглатываю я.

Его глаза становятся более яркого золотистого оттенка.

— Да? Вот так?

Лиам вводит в меня толстый палец, и мои губы раздвигаются в беззвучном стоне.

— Блядь, — вырывается у него между стиснутых зубов. Он скользит глазами по моему лицу, а затем опускает их туда, где мои твердые соски проступают сквозь майку и рубашку, практически умоляя о внимании.

Когда он бормочет: «Ты меня погубишь», я опускаю взгляд ниже и нахожу заметную выпуклость в его шортах. Пьянящее чувство власти проникает в меня при виде этого зрелища, и я понимаю, что это из-за меня.

Грубый звук вырывается из глубины его груди, когда я двигаю бедрами, пытаясь заставить его палец войти глубже.

— Пожалуйста, — бесстыдно умоляю я. — Мне нужно больше.

Лиам вынимает палец из меня, и я не могу подавить свой протест, но он затихает, когда рывком спускает мои шорты и трусики с бедер. Я сдвигаюсь на стойке, помогая ему стянуть их.

Он берется за каждую из моих лодыжек, и ставит мои ноги ровно на стойку. Побуждая меня раздвинуть ноги шире, он проводит своими мозолистыми ладонями по моим бедрам, и я поддаюсь.

Нежно, Лиам проводит руками по внутренней стороне моих бедер, раздвигая мои внешние губки большими пальцами.

— Господи. Самая красивая чертова киска, которую я когда-либо видел. — Произнесенные хриплым шепотом, его грубые слова оплетают меня соблазнительной паутиной.

По мне пробегает дрожь, потому что он дает мне возможность увидеть его с другой стороны.

Это не Лиам Кинг, доктор. Это не Лиам Кинг, человек, отвечающий за мой уход.

Это Лиам Кинг, мужчина. Мужчина, который хочет меня так же сильно, как я хочу его.

Возможно, он не осознает этого, но, открыто выражая свое возбуждение, он возвращает мне немного власти.

Женщине, которая оказалась в плену бессильной ситуации.

ЛИАМ

Такая гладкая и совершенная, что у меня, блядь, слюнки текут от желания ощутить ее вкус.

Снова прижимаюсь губами к ее губам в поцелуе, грубом и чертовски требовательном, но сейчас я на взводе. Она чертовски нужна мне, а я ни в ком раньше не нуждался.

Оторвав свои губы от ее губ, я зарываюсь лицом в ее шею, проводя зубами по ее коже, а затем успокаивая ее языком.

— Ты хоть представляешь, как сильно ты мне нужна?

Мой голос звучит хрипло, как будто его извлекли откуда-то из глубины меня.

— Как сильно я нуждаюсь в этой, — провожу я кончиком пальца по ее отверстию, и она хнычет, — сладкой киске? Что я умираю от желания ощутить твой вкус?

Она выгибается навстречу моим прикосновениям, задыхаясь, когда я погружаю кончик пальца внутрь, едва заметно.

— Да, Лиам.

Я проталкиваю палец дальше внутрь, и, черт возьми, она заливает его.

— Ты сводишь меня с ума, черт возьми.

Ее шепот едва слышен.

— Мне жаль.

— Да? — Погружаю палец до упора внутрь, и она ахает. — Тебе жаль, что ты такая красивая?

Отодвигаясь, я двигаю пальцем в ее уютной киски, следя взглядом за выражением ее лица.

— Тебе жаль, что ты смотрела на меня такими невинными глазами и пыталась спрятать эти идеальные сиськи?

Когда я добавляю еще один палец, она вцепляется в мои руки.

— Ты извиняешься за то, что заставляешь меня так чертовски возбуждаться, просто дыша? — Трахаю ее пальцами, медленно двигая ими. — За то, что заставила меня трахать мою руку в душе, мечтая, чтобы это была ты?

Ее ресницы удивленно вздрагивают, а на щеках появляется румянец.

— Ты делал это?

Я хмыкаю.

— Да, блядь.

Я ввожу и вывожу пальцы еще несколько раз, прежде чем вынуть их. Они покрыты ее влагой. Затем я подношу их ко рту и слизываю с них ее вкус.

Алекс смотрит на меня, и ее глаза расширяются, когда я стону от ее вкуса на моем языке. Черт возьми, как же она хороша на вкус.

Мои слова прозвучали как резкий рык, когда я отнимаю пальцы от губ.

— Ты скрывала это от меня.

— Прости? — Ее ответ прозвучал скорее как вопрос, чем как извинение.

Я хватаю ее за руку и направляю туда, где мой член практически выпирает из-под моих шорт. Она обхватывает пальцами мою толстую длину, мой член сочится.

— Чувствуешь, каким твердым ты меня делаешь? Ты так возбудила мой член, что я истекаю, мне чертовски хочется погрузиться в тебя.

Накрыв ее руку своей, я направляю ее, чтобы она погладила меня по ткани, где теперь есть влажное пятно.

— Если тебе так жаль, тогда ты не откажешься показать мне эти прекрасные сиськи.

Движениями, граничащими с неуклюжестью, она обеими руками сжимает в кулак нижний край своей рубашки и майки, стягивая их, обнажая свою грудь.

При виде нее у меня перехватывает дыхание, и я не могу не пялиться на нее. Ее соски стоят так гордо. Они темно-розовые и такие чертовски идеальные.

— Я не… такая привлекательная. Я знаю.

Ее приглушенные слова заставляют меня поднять глаза и увидеть, что сама она отвернулась, плотно сжав губы. Противоречивые эмоции бурлят во мне, когда я рассматриваю ее обеспокоенное выражение лица, а затем ее торс. Как видимое напоминание о том, что ей пришлось пережить, эти шрамы гордо выделяются, отмечая ее плоть.

Положив руки ей на бедра, я притягиваю ее ближе к себе, ее ноги болтаются по обе стороны от моих. Мое действие пугает ее, и она хватается за мои плечи, чтобы не упасть.

Тон моего голоса не допускает никаких возражений, пока я веду руками по ее бокам, скользя ладонями по ее коже, а кончиками пальцев с благоговением обвожу каждый шрам.

— Это следы выживания. То, что пыталось убить тебя, но не смогло.

Мое горло болезненно сжимается, и я тяжело сглатываю.

— Но ты оказалась сильнее.

«Я могу только надеяться, что ты останешься такой же сильной».

Уязвимость наполняет черты ее лица, когда она смотрит на меня, ее голос едва слышен.

— Ты не считаешь их уродливыми?

Из глубины моей души поднимается звук, похожий на рычание.

— Женщина, никогда больше так не говори.

Мышцы тугие как от напряжения, так и от плотских намерений, и меня переполняет желание доказать ей, насколько она не уродлива.

Ее глаза расширяются от моего тона, и я провожу руками вверх, обводя изгибы ее грудей. Ее соски напрягаются под моими ладонями, и Алекс инстинктивно выгибается навстречу моим прикосновениям.

— Ни одна часть тебя не уродлива, слышишь меня? — выдавливаю слова между стиснутыми зубами.

Обхватив нижнюю часть одной груди, наклоняю голову, захватываю ее сосок губами и сильно сосу. Когда она выдыхает мое имя, мой член начинает течь еще сильнее.

Я ласкаю ее сосок языком, прежде чем всосать его, втягивая щеки, и ее колени сжимаются по бокам от меня. Боже, ее соски такие чувствительные, что я мог бы часами пробовать их на вкус и ласкать. Потом перехожу к другому и делаю то же самое, наслаждаясь тем, что являюсь причиной ее тяжелого дыхания.

Когда Алекс опускает руку по моей обнаженной груди и переходит на пресс, мои мышцы сжимаются в предвкушении. Но прежде чем она достигает цели, я сжимаю ее запястье одной рукой, останавливая ее.

Это может быть самой большой ошибкой, которую я совершу — на самом деле, я чертовски уверен, что это уже так, — но мне не хочется трахать ее на кухонном столе.

Я хочу, чтобы она была в моей постели. Хочу, чтобы моя фантазия воплотилась в жизнь.

На ее вопросительный взгляд прижимаюсь к ее губам коротким поцелуем, который должен был быть быстрым. Но как только чувствую ее вкус, я не могу не углубить его. Боже, она вызывает привыкание.

Наконец, я заставляю себя разорвать поцелуй и осторожно приподнимаю ее. Она автоматически обхватывает меня ногами и обвивает руками мою шею. Но меня по-настоящему волнует то, насколько мокрым она делает место ниже моего пупка и чуть выше моих шорт. Ее блестящая киска метит свою территорию, и у моего члена нет с этим никаких проблем.

Когда выхожу в коридор, Алекс прижимается губами к мочке моего уха. Когда она слегка посасывает ее, а затем легонько покусывает, я чуть не говорю: «К черту, добираться до спальни». Я могу стянуть шорты и вогнать в нее свой член прямо у стены.

«Доберись до спальни, мудила».

Не знаю, как мне это удается, но я, наконец, добираюсь до своей комнаты и кладу ее на кровать. Она лежит обнаженная и красивая, ее глаза наполнены эмоциями, которых я не заслуживаю.

Алекс красива и опасна, и она может стать моей смертью, но сейчас мне все равно.

Я лучше умру, зная, каково это — испытать нечто, близкое к раю.

АЛЕКСАНДРА

Лиам смотрит на меня с таким благоговением, что у меня перехватывает дыхание. Он не испытывает ко мне ни капли отвращения, как будто каждая отметина на моем теле делает меня еще более желанной.

Когда его глаза возвращаются к моим, он не отводит взгляд, пока расстегивает свои шорты и стягивает их вниз по стройным бедрам.

Когда Лиам обхватывает пальцами свой твердый член и медленно двигает рукой вверх, я резко вдыхаю. Между моих бедер проступает влага, а соски напрягаются в предвкушении и желании.

Мужчина неторопливо работает над членом, и он становится еще толще, пока я наблюдаю за ним. Как будто тот высечен из камня, каждый изгиб его мускулистого тела тщательно выточен, чтобы продемонстрировать его изысканное мужское великолепие.

Лиам сжимает в кулаке свою длину, влага течет по кончику, и у меня перехватывает дыхание. Возбуждение разгорается во мне, посылая голод по венам.

Его голос тихий.

— Я чист. Если ты хочешь, чтобы я взял презерватив, я возьму. Это твой выбор.

Он также знает, что у меня внутриматочная спираль и что я тоже чиста. И я знаю, что тот держит презервативы под рукой для пациентов, чтобы им не приходилось добираться до ближайшей аптеки, расположенной почти в часе езды.

Затем в его выражении мелькает что-то, что я не могу точно расшифровать.

— И я сделал вазэктомию.

Если бы обстоятельства были иными, я бы, возможно, задумалась над его признанием о вазэктомии. Задумалась бы над тем, почему Лиам сделал такой выбор. Но у меня нет права задавать ему вопросы… и это не имеет значения.

За последние несколько месяцев я поняла одну вещь — то, что я поняла, проснувшись без воспоминаний о том, кто я такая, — что в жизни нет ничего гарантированного.

Если это единственное мгновение, которое мне дано провести с ним, то я не хочу, чтобы между нами что-то было.

— Я хочу тебя.

Возможно, мой голос звучит мягко, но в нем звучат твердые намерения.

— Просто тебя.

Его глаза пылают, а рука ненадолго замирает, прежде чем Лиам возобновляет медленное движение вверх и проводит большим пальцем по покрытой венами головке.

— Тебе нравится наблюдать за мной? — Мышцы его брюшного пресса сокращаются, в то время как мышцы его сильных бедер напрягаются.

— Да, — выдыхаю я.

— Покажи мне.

Лиам переводит взгляд на вершину моих бедер, где я заметно намокла от желания. Его челюсть напрягается, глаза пылают.

— Вот так. Покажи мне, как тебе нравится смотреть, как я это делаю. — Он сжимает в кулак член и крепко держит сильными пальцами, пока гладит от основания до кончика.

Я еще немного раздвигаю ноги, чтобы вывести его из равновесия. Воздух становится густым от неприкрытого желания. Плотской потребности. Его глаза ярко горят, ноздри раздуваются, а мышцы на руках напрягаются.

Он располагается между моих бедер, его движения напоминают движения незаметного дикого животного, подкрадывающегося к своей добыче. Только в этом случае предвкушаю, что это я буду у него на прицеле. Я хочу его. Жажду его каждой молекулой своего тела.

Стоя на коленях между моих ног, он крепко держит свой член. Не отрывая от меня пристального взгляда, Лиам сильно ударяет толстой головкой по моей киске, прямо поверх моего клитора.

Это действие вырывает у меня вздох, вызывая дрожь по всему телу. Непреодолимая потребность овладевает мной, и хныканье вырывается из моих губ, когда тот снова и снова прикасается к моему клитору.

Возбуждение разливается по моим венам, как лесной пожар.

— Пожалуйста.

Мне нужно, чтобы он снял это напряжение внутри меня.

Он проводит разгоряченной головкой по моим скользким складочкам, оценивая мою реакцию.

— Это то, что тебе нужно? — Лиам слегка толкается в меня, и я качаю бедрами, подстегивая его.

Упираясь рукой в мой бок, он проникает на пару сантиметров, и мои руки движутся по собственной воле, скользя по его спине. Когда тот погружается глубже, наше дыхание эхом разносится по комнате, сопровождаемое только стуком дождя по крыше.

Я становлюсь все более влажной рядом с ним, мой клитор пульсирует в такт учащенному сердцебиению. Лиам сжимаем челюсти, его тело напряжено, когда он смотрит на меня сверху вниз, и я страстно прижимаюсь к нему.

Обхватив ногами его бедра, я молча подталкиваю его вперед. Он погружается чуть глубже, из него вырывается стон. Его слова хриплы от возбуждения, в них есть тончайшая ниточка скрытой привязанности, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Ты станешь моей смертью.

Затем он опускает голову, и наши рты сталкиваются в мокром поцелуе, наполненном неистовой потребностью, когда тот начинает двигаться. С каждым горячим толчком его члена наш поцелуй становится все более голодным, зубы сцепляются с глухим стуком, языки скользят и переплетаются.

Входя и выходя из моей нуждающейся плоти, он разрывает наш поцелуй и приближает свой рот к моему уху.

— Блядь… ты ощущаешься так чертовски хорошо. Такая тесная вокруг меня. — Его голос неровный, и меня возбуждает осознание того, что я оказываю на него такое воздействие.

Когда Лиам покачивает бедрами, от декадентского ощущения его толстой, твердой плоти у меня перехватывает дыхание. Мои внутренние мышцы трепещут вокруг него, затем я становлюсь еще более влажной. Его громкий стон говорит мне, что он заметил.

Его горячее дыхание обдувает раковину моего уха.

— Ты пытаешься погубить меня своей сладостью?

Нотка негодования окрашивает его слова, но я не могу уловить в них смысла.

— Черт побери, женщина.

Звучит так, будто он стискивает зубы.

— Мне хочется трахнуть тебя так сильно… все, как я и представлял.

Резкий вздох вырывается из его губ.

— Но я не могу. Не хочу причинять тебе боль.

Прежде чем успеваю что-то ответить, он переворачивает нас, все еще находясь глубоко во мне, пока я не оказываюсь распростертой на нем. Его взгляд почти обжигает меня жаром. Большими руками Лиам обхватывает мои бедра, прежде чем скользнуть по моей заднице, чтобы притянуть меня крепче к себе.

Его взгляд падает на то место, где соединяются наши тела, и я не могу удержаться, чтобы не посмотреть вниз.

Святое дерьмо. Губы моей киски обхватывают его твердую плоть, и когда я слегка приподнимаюсь, у меня вырывается стон от того, какой он блестящий и влажный от меня. Видение его толстой, покрытой венами плоти, исчезающей внутри меня, когда я снова опускаюсь на него, вызывает во мне еще один прилив возбуждения.

Пальцы крепче сжимают мою задницу, пока он наблюдает за мной полуприкрытыми глазами, вены на его шее вздуваются. Положив ладони на его твердую грудь, я работаю над его членом. Соскальзываю с него почти полностью, прежде чем опуститься обратно, снова принимая его глубоко в себя, и я не могу подавить судорожный вздох, который вырывается у меня из-за эротического ощущения.

Острый, оценивающий взгляд не отрывается от меня, выражение его лица, как обычно, ничего не выдает, за исключением того, что на его челюсти подрагивает мускул, а ноздри раздуваются. Его пальцы напрягаются на моей заднице при каждом движении вниз, но он не берет инициативу в свои руки. Лиам позволяет мне задавать темп.

Он позволяет мне быть с ним, даже когда его очевидная сдержанность берет свое. Жилы на его шее заметно напрягаются, и что-то вспыхивает в его глазах, прежде чем тот резко выпрямляется, сгибаясь в талии.

Поставив ноги на кровать, Лиам подтягивает колени, чтобы поддерживать меня сзади. Затем пробирается пальцами сквозь мои волосы и крепко сжимает мой затылок, в то время как делает сильный толчок бедрами.

При каждом мощном толчке вверх он проникает в меня невероятно глубоко, в то время как его другой рукой на моем бедре крепко прижимает меня к себе. Мои нервные окончания сходят с ума от ощущения, когда основание его члена трется о мой клитор.

Когда Лиам притягивает меня ближе, его нос касается моего, мои соски напрягаются еще сильнее. Резкие выдохи срываются с наших губ, когда каждый его толчок подталкивает меня ближе к краю.

— Проклятье… ты пытаешься меня убить? — хрипит Лиам, его голос наполнен мукой. — Работая этой невероятно тугой киской.

Его бедра упираются в мою задницу, его торс вровень с моей грудью, он везде, но этого все еще недостаточно. Мужчина делает еще один сильный толчок бедрами вверх, насаживая меня на свой член, и мои глаза почти закатываются в экстазе.

— Но мне нужно больше. — Его хриплые слова сопровождают очередной толчок, и мои мышцы напрягаются в предвкушении, так как я приближаюсь к краю. — Тебе тоже.

Еще один толчок, ощущения настолько восхитительные, что я покрываю его еще большим количеством своей влаги. Он хмыкает.

— Вот так. Позволь мне хорошенько оттрахать тебя. Так, как тебе это нужно.

Лиам прикусывает мою нижнюю губу, прежде чем успокоить ее своим языком, и вводит и выводит член бешеными, нуждающимися движениями. Мои внутренние мышцы сжимаются вокруг его плоти, и я становлюсь еще более влажной, смачные звуки разносятся по комнате, вызывая у него глубокий, горловой стон.

Он зарывается лицом в ложбинку моей шеи, рукой на моем бедре отчаянно удерживает меня, как будто боится отпустить.

Его толчки становятся все более дикими, голос становится хриплым, когда его горячее дыхание омывает мою кожу.

— Господи, женщина. Ты течешь. Ты просто умоляешь, чтобы я кончил в тебя.

Наше резкое, прерывистое дыхание почти оглушает.

— Разве это не так? Ты хочешь, чтобы я наполнил тебя? Хочешь, чтобы я залил эту киску хорошо и качественно?

Его слова заставляют меня резко упасть за край, мое тело сотрясает сильная дрожь. Моя киска плотно сжимается вокруг него, пытаясь втянуть каждый восхитительный сантиметр его члена с каждым судорожным движением. Мои губы приоткрываются в беззвучном вздохе, когда я теряюсь в своем оргазме.

Лиам кусает зубами мочку моего уха и дергает ее, прежде чем издает пьянящий стон, его тело напрягается, а бедра подрагивают.

— Блядь, — хрипит Лиам, когда меня заливает поток теплой влаги. Сильные руки крепко обхватывают меня, а дрожь сотрясает оба наших тела.

Я не знаю, как он умудряется оставаться в вертикальном положении, особенно удерживая мой небольшой вес. Мое тело — всего лишь податливая послеоргазменная масса, давящая на него.

Возможно, это эндорфины, текущие по моим венам, но то, как Лиам прижимает меня к себе, словно еще не готов отпустить, заставляет эмоции воевать в моей груди.

Лиам мягко сдвигает нас, позволяя мне свернуться калачиком, прижавшись щекой к его твердой груди. Обхватив меня рукой, он проводит кончиками пальцев по моему предплечью в нежной, рассеянной ласке. Мое тело насыщено, душа спокойна, и мягкая улыбка растягивает мои губы.

Надеюсь, он понимает, что независимо от того, что произойдет после этого — что бы ни принесло нам завтра — я буду дорожить этим моментом с ним.

Навсегда.

ЛИАМ

«Это изменит все». Этот зловещий голос в моей голове говорит мне то, что я уже знаю.

Пренебрежение осторожностью никогда не было моей сильной стороной. Это никогда не было моей чертой характера. Я всегда действовал с особой осторожностью и тщательным планированием.

До сих пор. С Александрой без фамилии, которую выбросило на мой берег.

Я все испортил, и мне на это насрать — и не потому, что я все еще нахожусь под кайфом от того, как глубоко погрузился в ее идеальную киску.

Это нечто большее. Даже больше, чем я хочу признать.

Именно из-за этого я не хочу ее отпускать. Мне невыносима мысль о том, что между нами должно быть пространство. Когда женщина свернулась калачиком рядом с моим телом, она ощущалась…

Блядь.

Вздрогнув, я закрываю глаза, благодарный, что та не подозревает о моей внутренней борьбе. Потому что правда в том, что Алекс чувствует, что ее гребаное место здесь. Как будто ей суждено было быть здесь, со мной.

— Итак… — ее голос приглушен, но в нем есть уникальное качество, которое поражает меня как нить юмора.

— Итак… — подсказываю я.

Я жду, что Алекс поднимет голову, но она не поднимает. Вместо этого чувствую, как ее щека, прижатая к моей груди, слегка шевелится.

— Я просто хотела сказать… спасибо тебе за то, что сделал мой первый раз таким потрясающим.

Теперь в ее голосе невозможно не заметить нотки веселья.

Я смотрю вниз на ее макушку.

— Твой первый раз, да?

Уголки моего рта приподнимаются от ее попытки пошутить.

Она слегка кивает мне.

— Определенно.

Затем Алекс добавляет:

— Ты мой первый, но не волнуйся. Я не начну планировать нашу свадьбу, давать имена нашим будущим детям или что-то в этом роде, — слегка хихикает она, и этот звук дразнит меня.

Я хочу больше. Хочу слышать, как эта женщина смеется. Быть причиной ее смеха.

Я хочу получить доступ к другим слоям Алекс, которые еще не видел. Но не могу.

Это было обречено с самого начала, а я только все усугубил. Мой желудок скручивается в узел, затягиваясь все туже и туже, постепенно причиняя боль.

Я прочищаю горло и заставляю себя говорить спокойным голосом.

— Что ж, это большое облегчение.

Ее ладонь лежит на центре моей груди, и ее тепло, кажется, проникает сквозь мою кожу. Как простое прикосновение может успокоить меня, умиротворить — это само по себе загадка.

— Поскольку я не знал, что это твой первый раз, то не подумал спросить, хочешь ли ты что-нибудь попробовать.

Вот дерьмо. Откуда, черт возьми, это взялось? Я просто копаю эту чертову яму еще глубже. «Заткнись нахрен, мудак».

— Хм… — Ее ответ вибрирует на моей коже. — Я так и не попробовала оральный секс.

Все мое тело содрогается. И, конечно, мой член начинает возбуждаться.

Конечно.

Алекс поднимает голову от моей груди и смотрит на меня голубыми глазами, которые, я знаю, будут преследовать меня вечно. Эти губы слегка изгибаются в тайной улыбке.

— Я заметила, что, возможно, ты согласен с этой идеей. — Она наклоняет голову в направлении моего члена.

Я прищуриваю глаза.

— Ты опасна.

«Черт возьми, Алекс. Почему мы не могли встретиться при других обстоятельствах?»

Она склоняет голову набок, и ее длинные волосы колышутся, сползая с плеча и рассыпаясь по моей груди.

— Правда?

Когда я не отвечаю сразу, что-то меняется в ее чертах, и улыбка тускнеет.

— Или… я могу просто вернуться в свою комнату.

Я не думаю. Не размышляю о последствиях. Просто реагирую, проводя костяшками пальцев по ее щеке, наблюдая, как напряжение заметно спадает.

— Тебе нельзя возвращаться в свою комнату. — Мой голос твердый, но он звучит хрипло даже для моих ушей.

— Мне нельзя? — Ее голос едва превышает шепот.

— Нет.

Заправив ее волосы за ухо, я провожу пальцами по ее обнаженному плечу. Ее пробирает дрожь, соски затвердевают, и я провожу подушечкой большого пальца по одному из них. Ее грудь поднимается и опускается, глаза затуманиваются от вожделения.

Тянусь к прикроватной тумбочке и беру несколько салфеток, прежде чем развести ее бедра в стороны. На ее щеках появляется румянец, но она позволяет мне вытереть ее, прежде чем я очищаю свой член.

Как только это сделано, притягиваю ее ближе, чтобы поцеловать. Это чертовски глупо, потому что я не только никогда не любил целоваться, но и затягивать с этим дальше — чертова ошибка. Я знаю это, но все равно не обрываю.

Оказывается, Алекс без фамилии имеет надо мной какую-то власть. И это не только потому, что у нее самая уютная киска, которую я когда-либо пробовал.

Когда я разрываю поцелуй, ее глаза прикрыты, и это вызывает во мне чувство собственнического удовлетворения.

— Хочешь попробовать оральный секс? — прошептал я ей в губы. — Я могу это устроить.

— Хорошо.

В ее глазах вспыхивает возбуждение. Ее быстрый, нетерпеливый ответ действует как спичка на сухой огонь, зажигая каждое мое нервное окончание. Господи, мой член уже пульсирует, готовый, черт возьми, к еще одному раунду с моей женщиной.

Блядь. Не с моей женщиной.

— Подползи сюда и подставь свою сладкую киску к моим губам, но лицом к моим ногам. Таким образом, мы оба сможем попробовать оральный секс одновременно.

Ее голубые глаза расширились, дыхание резко вырывается из ее приоткрытых губ, как будто я шокировал ее. Затем она поднимается на колени, чтобы облокотиться на меня и приподняться на кровати.

Когда ее киска оказывается над моим лицом, я провожу руками по ее бедрам, наслаждаясь дрожью, которая пробегает по ней. Скользя ладонями по ее худой, мускулистой попке, призываю ее опуститься ниже.

Как только эти смачные губы касаются моего рта, я начинаю пожирать ее. Она так притягательно сладка, а тихие звуки, которые она издает, сводят меня с ума, пока я трахаю ее своим языком.

— Лиам.

Проклятье. От того, как задыхаясь Алекс произносит мое имя, мой член уже течет. Одной рукой я тянусь вниз и крепко сжимаю свой член, желая, чтобы он успокоился. Она просто чертовски хороша на вкус.

Широко раскрыв рот, я ввожу язык как можно глубже. Ее внутренние мышцы сжимаются вокруг него, и это заставляет мой член течь сильнее. Святое блядство. Это последняя полубессвязная мысль, которая приходит мне в голову, прежде чем ее рот обхватывает мой член, глубоко вбирая его.

Горячая. Влажная. Тугая. Так чертовски хорошо. Господи. Такими темпами я кончу слишком рано.

Я хватаю ее за бедра и сильнее притягиваю ее киску к своему рту, чертовски желая заставить ее кончить на мой язык. Ее дыхание становится рваным, но Алекс не перестает скользить ртом вверх и вниз по моему члену, проводя языком по щели и создавая всасывание вокруг головки.

Непреодолимая потребность заставить ее потерять контроль заставляет меня безумно ласкать ее киску. Ее ноги напрягаются вокруг моей головы, и я знаю, что она все ближе. Затем просовываю свой язык как можно глубже, проникая в нее и выходя из нее. Когда я притягиваю ее еще ближе, она переходит грань.

Ее стоны вибрируют по моему стволу, она прижимается своей киской к моему рту, ее внутренние мышцы сокращаются. Она покрывает мой язык своей сладкой влагой, и я, черт возьми, не могу насытиться.

Алекс почти не сбивается с ритма, потому что секундой позже скользит своим ртом вверх и вниз по моему стволу в ритме, от которого у меня сжимаются яйца и сводит пальцы на ногах.

Когда она просовывает руку мне между ног и проводит пальцами, легкое, как перышко, прикосновение к чувствительной коже заводит меня.

— Блядь, блядь, блядь!

Я кончаю так сильно, что вижу звезды. Изливаясь в ее горячий, влажный рот, смотрю, как она высасывает меня досуха.

Облизав напоследок мою чувствительную головку, Алекс соскальзывает с меня и ложится на спину.

Груди вздымаются от затрудненного дыхания, мы молчим в течение долгого момента, и у меня нет других мыслей, кроме одной.

Я в полной жопе.

АЛЕКСАНДРА

Я чувствую себя разбитой, но самым восхитительным образом из всех возможных.

Не знаю точно, сколько времени пролежала напротив Лиама, положив голову в изножье кровати и закрыв глаза. Должно быть, я ненадолго задремала, пока он проводил ладонью успокаивающую дорожку от моего колена до икры.

Когда просыпаюсь достаточно, чтобы повернуть голову и посмотреть на него, я обнаруживаю, что он наблюдает за мной томным взглядом.

— Ну…

Один уголок его рта приподнимается.

— Ну…

Я понимаю, что это один из тех редких случаев, когда наблюдаю перелом в его обычном нечитаемом выражении лица. Это немного, но это что-то, и я лелею это, пряча в памяти, чтобы когда-нибудь вспомнить об этом.

Я не знаю, что делать дальше. Лиам сказал, что мне нельзя возвращаться в свою комнату, но это было раньше. Теперь, когда у нас был секс и оральный секс, и я сделала немыслимое и действительно задремала, должна ли я собрать свою одежду и уйти?

Как будто он выжал из меня всю мою прежнюю смелость после тех мощных оргазмов. Я отвожу глаза и смотрю в потолок, мой голос приглушен.

— Мне, наверное, пора.

Его ладонь, касающаяся моей кожи, останавливается, и он крепче сжимает пальцы на моей ноге.

— Ты думаешь, я с тобой закончил? — его слова прозвучали тихим вызовом.

Мой взгляд переходит на его напряженное лицо. В нем нет ни слабой ухмылки, ни прищура глаз. Я смотрю в лицо человека, который не сомневается в том, чего он хочет, и знает, как это получить. Решительный мужчина, чьи глаза властно скользят по изгибам моего тела.

— Нет?

— Вовсе нет.

Он делает паузу, задумчиво глядя на меня.

— Главный вопрос в том, закончила ли ты?

Я медленно качаю головой, предвкушая, что проглочу свой внятный ответ. Вспышка в его глазах кричит о злом умысле.

— Тогда чего ты ждешь?

Пораженная, опускаю взгляд на его быстро твердеющий член. О, вау. Когда он обхватывает пальцами ствол и медленно тянет его вверх, я резко втягиваю воздух. Между моими бедрами появляется влага, а соски напрягаются от предвкушения и желания.

Я не могу оторвать от него глаз, пока он неторопливо работает своим членом, становящимся еще толще на моих глазах.

— Почему бы тебе не подняться сюда и не посмотреть, насколько я еще не закончил?

В его глазах загорается блеск вызова.

Я медленно сажусь, и его пристальный взгляд путешествует по моей груди, его рука замирает в поглаживаниях, прежде чем Лиам встречается с моими глазами.

В этот момент понимаю, что, хотя это временно, я надеюсь когда-нибудь найти мужчину, который будет смотреть на меня так же, как Лиам Кинг.

Потому что, хотя тот держит свои эмоции и выражения под контролем, прямо сейчас он позволяет мне взглянуть на него.

И этот взгляд говорит о том, что он считает меня самой прекрасной из всех, кого он когда-либо видел.

ЛИАМ

Ее вкус остается на моем языке и губах. Это уникальный вкус, который я не уверен, что когда-нибудь забуду.

Алекс — уникальная женщина, которую я никогда не забуду. Самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Пока смотрел, как она засыпает, выражение ее лица было таким умиротворенным, что это вызвало зависть.

Я не спал спокойно уже целую вечность.

Положив руку на середину моей груди, Алекс потянулась туда, где я ослабил свою хватку. Как только эти маленькие пальчики обхватывают меня, мой член дергается. Черт побери, достаточно одного ее прикосновения, чтобы я дошел до края.

Я провожу ладонями по ее телу, гладя по новым шрамам и поднимаясь к ее груди. Розовые соски так и просятся, чтобы их снова пососали.

Проводя подушечками больших пальцев по затвердевшим вершинам, я приподнимаюсь и беру один из них в рот. Алекс резко втягивает воздух и прижимается своей киской к моему члену, подстегивая меня. Я усердно сосу, прежде чем с шлепком отпустить ее сосок и перейти к другому.

От ее киски исходит жар, обжигая меня. Я провожу рукой вниз по ее боку и обхватываю ее бедро, чтобы обхватить одну упругую ягодицу. Она выгибает свое тело, выставляя его напоказ еще больше. Именно в этот момент я осознаю дихотомию, которую она представляет.

Алекс от природы потрясающая. Ее тело может быть испещрено шрамами, как старыми, так и новыми, но глубоко внутри нее есть сила, которая добавляет ей привлекательности.

Я знаю мужчин вдвое больше ее, в которых не осталось бы сил бороться, если бы они были на том берегу, почти мертвые. Но не она.

В моей голове зловеще тикают часы, отсчитывая минуты, оставшиеся у меня с ней. Поэтому, когда она подводит мой член к своему скользкому входу, проводя головкой по своей киске, меня охватывает чувство срочности.

Потребность пульсирует в моих венах, и я сжимаю ее задницу обеими руками. Я выгибаю бедра, безмолвно умоляя. Когда она начинает медленно опускаться, сантиметр за гребаным сантиметром, мои мышцы напрягаются, когда я сопротивляюсь желанию поднять бедра вверх. Особенно когда она резко втягивает воздух.

Собственническое беспокойство заставляет меня вглядываться в ее лицо.

— Слишком больно? — крепче сжимаю ее бедра, чтобы не дать ей погрузиться глубже.

Эти голубые глаза безмолвно умоляют меня.

— Это хорошая боль.

Когда я приоткрываю губы, чтобы возразить, Алекс двигает бедрами, полностью погружаясь в меня движением, от которого мы оба шипим. Когда ее прелестные половые губки обхватывают основание моего члена, я, блядь, вижу звезды.

Христос Всемогущий. Ее тело, такое чертовски горячее и влажное, крепко обхватывает меня.

Алекс прерывисто выдыхает, голубые глаза отяжелели от возбуждения.

— Тебе кажется, что мне слишком больно?

В ее голосе есть нотки озорства, в то время как ее внутренние мышцы уже трепещут вокруг моего члена, делая меня тверже, чем когда-либо.

Никогда раньше мне не хотелось вогнать свой член так глубоко в женщину — не так, как сейчас. Черт, да я вообще никогда раньше не набрасывался на женщину, как чертов сексуальный маньяк. Даже несмотря на то, что Алекс немного вздремнула, кажется, что мой член не может насытиться ею.

Когда я смотрю на ее раскрасневшееся лицо, на волосы, ниспадающие на плечи, что-то незнакомое течет по моим венам. Первобытное чувство собственника.

Алекс упирается руками в мою грудь, приподнимается на мгновение, затем опускается, и мы оба издаем стон. Я крепко сжимаю пальцами ее бедра, и когда она собирается снова опуститься, выгибаю бедра.

Ее губы раздвигаются в беззвучном вздохе, и она практически насаживается на мой член.

— Вот так, — прохрипел я. — Намочи мой член своей сладостью.

Опуская руку вниз, я нажимаю большим пальцем на ее набухший клитор, и как только я обвожу его, она награждает меня еще большей влажностью.

— Блядь. — Мой голос резкий, неровный.

Ее движения становятся все более дикими, Алекс работает над моим членом, мой большой палец неустанно работает над ее клитором. Мое дыхание становится более затрудненным, в то время как ее собственное вырывается с учащенным ритмом.

— Ты сводишь меня с ума. Чувствую себя так чертовски хорошо. Я собираюсь так хорошо полить твою киску своей спер…

Мои слова обрываются, когда ее внутренние мышцы сжимают меня в карающей хватке. Святые угодники.

— Лиам.

Ее пронзительный крик моего имени — единственное предупреждение, которое я получаю, прежде чем ее охватывает дрожь. Ее киска сжимается вокруг моего члена, лишая меня последних остатков самообладания.

Перевернув ее на живот, я вгоняю в нее свой член, прежде чем свести ее ноги вместе, обхватив ее бедра своими. С каждым глубоким движением мне не нужно гадать, попадаю ли я в ее точку G.

— Лиам… о боже.

Ее стоны почти заглушены подушкой, но ее киска прижимается ко мне с каждым глубоким движением моих бедер.

Упираясь руками по обе стороны от нее, откидываю ее волосы в сторону, обнажая шею, и опускаю голову, чтобы прикусить и поцеловать ее кожу. Мой рот у ее уха, я прикусываю мочку ее уха зубами, прежде чем погладить ее языком.

— Женщина… ты пытаешься испортить меня этой киской, не так ли?

Она слегка хнычет, крепко прижимаясь ко мне.

— Ты хочешь заставить меня наказать эту киску за то, что она заставила меня кончить так скоро, да?

Ее голос задыхается.

— Пожалуйста.

— Пожалуйста, что? Пожалуйста, накажи эту киску? Это то, о чем ты просишь?

Я вхожу глубоко, используя каждую унцию моего самообладания, чтобы не кончить. Ей нужно намочить мой член еще больше, прежде чем она получит это от меня.

— Пожалуйста… Лиам… — Ее внутренние мышцы дрожат, а руки сжимают подушку.

Мои бедра неконтролируемы, когда я вхожу в нее так чертовски глубоко и выхожу из нее, что мы оба задыхаемся.

— Тебе лучше не дать мне кончить до того, как ты снова смочишь мой член. — Мои слова вырываются между стиснутых зубов. — Не смей. Блядь.

Она выдыхает:

— Так близко.

Когда я прижимаюсь губами к ее уху, мой голос хриплый от потребности.

— Как только ты дашь мне то, что я хочу, я раскрашу эту киску своей спермой.

Мои толчки становятся все более дикими.

— Она будет вытекать из тебя, а я буду заталкивать ее обратно туда, где ей самое место.

«Потому что ты моя».

Это чувство неожиданно поражает меня, и мой член утолщается внутри нее.

— Лиам… я…

О, черт. Дрожь сотрясает все ее тело, и ее киска сжимается на мне, как тиски, отправляя меня за грань. Еще несколько толчков бедрами, проникая так чертовски глубоко внутрь, — это все, что требуется, прежде чем я наполню ее сладкую киску всем, что могу дать.

Черт возьми, я не нарушил своего обещания. Потому что уже чувствую, как она пытается просочиться из наших соединенных тел.

Моя грудь вздымается, и я борюсь с осознанием того, что должен отодвинуться от нее, но не хочу. Не могу смириться с мыслью о том, чтобы вынуть из нее свой член. Такое ощущение, что я принадлежу ей.

«Какого хрена?» — дразнит внутренний голос, возвращая меня к реальности.

Мы не принадлежим друг другу. Мы далеки от того, чтобы принадлежать друг другу.

И неважно, как сильно я хочу, чтобы мы были вместе.

АЛЕКСАНДРА

Сон начинается так же, как и в прошлый раз: мы с мамой бежим, а потом я держу ее мертвое тело.

Затем он переходит в другую сцену. Мой папа спас меня. Он забрал меня из того ужасного места и дал мне новый дом. Более безопасный.

Папа позаботился о том, чтобы я выучила больше, чем обычные школьные предметы. Я научилась готовить, шить, охотиться, и он обучил меня «быстрому применению медицины на поле боя», как тот это называл.

Его постоянно мучила паранойя по поводу моей безопасности, и он ежедневно проповедовал мне об осознании ситуации. Папа беспокоился о моем благополучии, когда придет время, когда его больше не будет рядом. Когда я останусь по-настоящему одна.

Это была одна из многих причин, почему я удивилась, когда он усадил меня за стол, чтобы поговорить со мной о поступлении в близлежащий колледж.

«Я вижу, Александра», — печальные голубые глаза смотрят на меня. — «Я вижу это в тебе, желание получить от жизни больше». — меланхолия смягчает его взгляд. — «Я не могу защитить тебя от всего, что там есть, хотя и пытаюсь. Это эгоистично — не давать тебе возможности испытать жизнь самой».

Папа всегда поощрял меня быть чем-то большим — никогда не сомневаться в своих способностях или мечтах. Не позволять миру диктовать, что я могу или не могу делать или кем быть.

Внезапно в кадре появляется моя более взрослая версия, когда я стою над кучей грязи. Руки устало лежат на ручке лопаты, я смотрю вниз на недавно вырытую могилу, где покоится тело моего отца.

«Я люблю тебя, папа. Навечно и всегда».

Я резко просыпаюсь от того, что из моих глаз льются слезы. Горе прожигает во мне огненную дорожку, глубоко проникая в душу, и хотя не могу вспомнить о нем больше ничего, я знаю, что мне его не хватает.

Что я люблю его по-прежнему, очень сильно.

У меня болит в груди, потому что я верю, что, если бы папа все еще был на этой земле, у него были бы ответы для меня — какое-то решение моей дилеммы.

Пока лежу здесь в темноте, меня одолевает ощущение, что папа берет мою руку в свою. Я представляю, как он говорит: «Александра, тебя определяют не твои воспоминания. Ты определяешь себя своими поступками. По твоей честности. По твоему сердцу».

Еще одна слеза скатывается по моей щеке, и от желания увидеть его еще раз, услышать, как папа поддерживает меня своими мудрыми словами, у меня щемит сердце.

Внутренне ругая себя, чтобы взять себя в руки, провожу рукой по лицу и вытираю пальцы о хлопковую футболку, которую Лиам предложил мне надеть прошлой ночью. Я благодарна проливному дождю, его почти оглушительный звук, когда он хлещет по дому, заглушает мое неровное дыхание.

— Ты в порядке? — голос Лиама затуманен сном.

— Угу, — осторожно сгибаю пальцы, прогоняя слезы и бушующие эмоции. — Я собираюсь выпить воды.

— Хорошо, — замолкает Лиам, как будто уже погрузился в глубокую дрему.

Я тихо выдыхаю, собираясь сесть и направиться на кухню, но не успеваю.

В следующее мгновение Лиам накрывает своим тяжелым телом мое. А рукой плотно зажимает мне рот, и он скатывает нас с кровати. Его тело принимает на себя основную тяжесть нашего веса, когда мы приземляемся на пол, но не издает ни звука на неумолимой поверхности. Движение настолько быстрое, что у меня кружится голова, а сердце бешено стучит в груди.

Одетый только в трусы-боксеры, он перекатывается так, что оказывается лежащим на мне, его рука все еще закрывает мне рот. Я в ужасе смотрю на него снизу-вверх, в то время как его глаза мечутся по сторонам, и именно в этот момент я становлюсь свидетелем того, как передо мной появляется другой мужчина.

Когда Лиам, наконец, встречает мой испуганный взгляд, его губы сжимаются в суровую линию, прежде чем он наклоняет голову, чтобы прошептать мне на ухо.

— Здесь кто-то есть. Не. Издавай. Ни. Звука.

Лиам отстраняется, его глаза оценивают мою реакцию. Что бы он ни увидел, должно быть, его это удовлетворило, потому что он убирает руку с моего рта и засовывает обе руки под кровать, доставая что-то.

Глаза уже привыкли к темноте, и я шокировано распахиваю их, увидев, что тот держит в руках. Он щелкает рычажками сбоку каждого пистолета, прежде чем протянуть мне один.

— Если тебе придется использовать его, не медли. Стреляй на поражение.

Я беру пистолет, в то время как мои губы приоткрываются, чтобы сказать ему, что я ничего не знаю об оружии. Но прежде чем успеваю это сделать, Лиам накрывает меня своим телом, защищая как раз в тот момент, когда раздается приглушенный звук выстрелов.

Пули разбивают окна передней кухни, а затем стрельба продолжается с противоположной стороны дома, где легче пройти, так как джунгли отрезаны и находятся дальше.

Тяжелые шаги раздаются на задней террасе, отдаваясь эхом и громко поскрипывая даже сквозь дождь, и я понимаю, что слышу не одного, а двух мужчин.

Пока они делают паузу, чтобы перезарядить оружие, я задаюсь вопросом, не сбиты ли они с толку тем, почему никто не открывает ответный огонь.

Глаза Лиама встречаются с моими.

— Оставайся здесь в безопасности. Я позабочусь об этом.

Я недоверчиво смотрю на него.

— Ты не можешь…

Он запечатлевает на моих губах крепкий, горячий поцелуй, и его глаза становятся задумчивыми.

— Оставайся в безопасности ради меня.

Лиам поднимается, но чувство срочности заставляет меня потянуться, чтобы обхватить его затылок и притянуть обратно к себе. Прижимаясь своими губами к его губам в небрежном поцелуе, я тихо говорю ему в губы:

— Будь в безопасности ради меня.

Потом отстраняюсь, не сводя с него глаз. Мое горло перехватывает от эмоций, но я вкладываю легкомыслие в свои приглушенные слова.

— Мне нравится, когда ты рядом.

Очевидно, мне не удается скрыть свои эмоции, потому что выражение его лица смягчается так, как я еще не видела.

— То же самое.

Затем он беззвучно скатывается с меня и исчезает через дверной проем.

Не уверена, что побуждает меня к этому, но я не слушаю его слов, чтобы оставаться в спальне. Мне невыносима мысль о том, чтобы прятаться здесь, пока он сражается с тем, кто снаружи обстреливает дом пулями.

Подойдя к дверному проему и скрывшись в темном, неосвещенном коридоре, я бесшумно пробираюсь к концу. Заглядываю в гостиную, которая идет параллельно внешней террасе, и замечаю большие тени, отбрасываемые на комнату.

Полная луна освещает профили мужчин, их очертания показывают, что они держат по пистолету в каждой руке, и я опускаюсь на корточки.

— О, доктор Кинг? Я искал тебя. В частности, твоего маленького посетителя, — нараспев произносит один из мужчин. Его акцент отчетливо слышен в каждом произнесенном слоге, поскольку он говорит достаточно громко, чтобы его было слышно сквозь шум дождя. — Я знаю, что ты там.

Как только узнаю мужской голос, еще одна часть головоломки встает на свое место. Это тот русский, что был на днях.

Хоть я и нахожусь вне зоны их видимости, каждый волосок моего тела встает дыбом. Потому что это моя вина. Что бы я ни сделала — каким бы человеком ни была до этого — очевидно, это привело сюда этого русского психопата, который, похоже, намерен убить нас обоих.

Слова мужчины повторяются в моей голове. «Ты меня совсем не узнаешь, да?» Ты понятия не имеешь, кто я такой, да?

Я зажмуриваю глаза, желая вспомнить что-нибудь важное — все, что поможет мне понять, почему кто-то пытается нас убить. Разумеется, чудесный толчок памяти мне не дается.

— Ты слишком долго задерживаешься в своей компании.

Осколки стекла, рассыпавшиеся по террасе, хрустят под ботинками первого мужчины, подчеркивая его снисходительный тон.

— Такому умному человеку, как ты, следовало бы знать лучше.

Очередная порция пуль разбивает еще больше стекла в хаотичной и жестокой симфонии.

Открыв глаза, я распрямляю плечи, и во мне нарастает решимость. Черта с два я позволю Лиаму попасть под перекрестный огонь. Мне невыносима мысль о том, что он умрет из-за того беспорядка, который я принесла к его двери.

«Ты сильная и смелая, малыш. Никогда не сомневайся в себе», — звучит в моей голове голос папы.

Я замечаю Лиама в другом конце комнаты, с оружием наготове, но у меня есть прекрасная позиция для стрельбы в ублюдка, в то время как молчун держится позади, распыляя пули по всему пространству, где прячется Лиам.

Прежде чем я успеваю открыть огонь по мужчинам, слышу звук, когда один из них передергивает затвор на другом оружии, и волосы на моем затылке встают дыбом.

«Ни хрена себе». Это необычное оружие. О, нет. Это чертов пулемет.

Пули начинают летать, и хаотичные брызги осколков забрасывают гостиную. Дверная коробка, ведущая на террасу, с силой разлетается на куски, а в воздухе витает резкий запах пороха.

Я жду, внимательно следя за его пулями. Когда они отклоняются в противоположную сторону, я выпрямляюсь и делаю несколько первых выстрелов в болтливого русского.

Моя первая пуля попадает ему в левую щеку. Его голова дергается от удара, а вторая пуля задевает его шею. Следующие несколько пуль попадают ему в грудь, но злобный ублюдок дает понять, что не собирается сдаваться без боя.

С каждым быстрым выстрелом из моего пистолета я подхожу немного ближе, надеясь, что с близкого расстояния моя цель будет лучше и смертоноснее.

Паника охватывает меня, когда этот мудак разворачивается и целится в меня. На нетвердых ногах я отступаю назад, когда Лиам проносится мимо меня, стреляя в него. Он попадает ублюдку в челюсть, но тут его пистолет заклинивает.

Лиам отбрасывает в сторону свое оружие и бросается на мужчину. Я отступаю еще дальше, как только у меня заканчиваются патроны. И лихорадочно ищу что-нибудь, что можно было бы использовать в качестве оружия. Как раз в тот момент, когда мой взгляд падает на достаточно большой кусок стекла, заостренный с одного конца, сильная мускулистая рука обхватывает меня за шею.

Мой вздох беззвучен, когда ублюдок крепче сжимает руку на горле. Выронив пистолет, я хватаюсь за полосу мышц на своей шее.

Пятна закрашивают мое зрение, а легкие горят от сожаления. В голове мелькает мысль о том, что я так и не смогла сказать Лиаму о своих чувствах… и как я сожалею об этом.

Он будет моим самым большим сожалением.

Рука на моем горле внезапно ослабевает, и мои резиновые ноги не могут удержать меня в вертикальном положении. Я падаю на пол, задыхаясь от нехватки кислорода, отчаянно пытаясь втянуть в легкие как можно больше воздуха. Мокрая лужа быстро растекающейся крови, направляющаяся ко мне, привлекает мое внимание, прежде чем знакомые руки тянутся ко мне.

— Алекс. — Лиам аккуратно поворачивает меня лицом к нему, глазами неотрывно изучая мое лицо. — Ты в порядке?

Я могу выдавить из себя только слабый кивок, все еще набирая полные легкие воздуха. Его пристальный взгляд путешествует по мне, прежде чем остановиться на моем горле, и черты его лица темнеют так, как я никогда не видела. Я практически чувствую исходящую от него ярость.

— Ублюдок, — бормочет он, прежде чем провести большим пальцем по моему горлу. — Хотел бы я убить его снова.

Вздрогнув, я оглядываюсь вокруг и вижу, что оба мужчины лежат, не двигаясь, в лужах крови вперемешку с мозговым веществом.

Кровь мудака, который пытался задушить меня, находится всего в нескольких сантиметрах от того места, где я растянулась на полу. Во время продолжающегося проливного дождя дует легкий ветерок, быстро пропитывая каждую открытую поверхность.

Лиам сидит, низко опустив голову, и ладонями мягко возвращает мое внимание к нему. Его руки дрожат, обхватывая мое лицо, но вполне возможно, что это я сама дрожу.

— Алекс.

Он зажмуривает глаза, произнося приглушенное «блядь». Резко выдохнув, Лиам яростно сдвигает брови.

— Ты напугала меня до усрачки.

То, как он произносит это признание, создает у меня впечатление, что его возмущают подобные чувства.

Я прерывисто выдыхаю, в моем голосе слышится раздражение, в то время как от нервов он дрожит.

— Да, ну, ты попробуй, чтобы тебя чуть не задушили до смерти.

Его челюсть сжимается, в глазах вспыхивает что-то опасное, когда он отрывисто произносит команду.

— Черт возьми, женщина. Никогда больше так со мной не поступай.

Выброс адреналина вызывает всплеск враждебности на первый план. Мой голос повышается от негодования.

— Как будто я хотела, чтобы это произошло?! Ты…

Протянув ладонь, Лиам крепко хватает меня за затылок и прижимается своими губами к моим. Он эффективно обрывает мою тираду, но не это заставляет меня застыть на месте. Все дело в этом поцелуе.

Вкус отчаяния и страха.

Когда его язык ныряет внутрь, чтобы найти мой, поцелуй трансформируется, становясь многогранным. Присутствует едва сдерживаемая страсть, но она сопровождается еще одним оттенком эмоций.

Лиам отстраняется, прежде чем я успеваю попытаться расшифровать его, и прижимается лбом к моему. Его дыхание вырывается в резких выдохах.

— Господи, Алекс, — его измученный тон заставляет мое сердце бунтовать в груди. — Когда я увидел его… Господи, я никогда в жизни не был так чертовски напуган.

Поднимаю руку и провожу подушечкой большого пальца по его губам, которые, возможно, не произнесли трех слов, которых втайне жажду, но все равно признали, что я важна для него.

Лиам закрывает глаза, как будто для того, чтобы запомнить мое прикосновение. Грудь поднимается и опускается в глубоких вдохах, его янтарный взгляд встречается с моим. Что-то в его глубине посылает искры напряжения в мой живот.

— Алекс, я…

Внезапный звонок мобильного телефона заставляет нас замереть. Мы смотрим в ту сторону, откуда доносится звук, на ближайшее тело.

Лиам встает, помогая мне подняться, прежде чем осторожно переступить по усыпанному стеклом полу, чтобы достать телефон из кармана мужчины. С того места, где я стою, виден подсвеченный экран.

«НЕИЗВЕСТНЫЙ АБОНЕНТ».

Я почти уверена, что знаю, зачем они звонят — хотят узнать, удалась ли их попытка.

Но я не знаю, кто и зачем. Кому, черт возьми, могло понадобиться убивать меня? А Лиам — доктор, которого все здесь любят. Зачем им пытаться убить его? Только за то, что он заботился о моих ранах?

Лиам раскрывает телефон и включает громкую связь.

— Подтверди, — отдает резкую команду мужской голос на русском. Подтверди.

Мой взгляд сталкивается со взглядом Лиама, и хотя он не выглядит озадаченным, я определенно озадачена. По поводу всего этого. Почему люди преследуют меня? Что я сделала?

Лиам отвечает впечатляюще спокойным голосом. Должно быть, сказывается его медицинское образование, позволяющее ему сохранять хладнокровие под давлением.

— Ты провалился. А теперь самое интересное. Ты провалился. И теперь начинается самое интересное.

Закончив разговор, Лиам подбирает брошенный на пол пистолет. Затем прижимает телефон к расколотой дверной раме и несколько раз ударяет по нему прикладом. Как только устройство распадается на части, он извлекает крошечную карточку, а остальным частям позволяет упасть на пол.

Каждый сильный удар, который он наносит SIM-карте, вызывает ощутимую дрожь в моем теле.

Эта дрожь становится все сильнее, пока мои руки и ноги не начинают дрожать, как будто я только что довела свое тело до предела выносливости.

Слова выплескиваются из меня без раздумий.

— Мне жаль, Лиам.

Мужчина резко поворачивает голову, его брови сведены вместе. Он осматривает меня, как будто ищет доказательства чего-то, о чем я не знаю.

— За что ты извиняешься? — В его вопросе чувствуется сильная доля настороженности.

Дрожащей рукой я указываю на разрушенную заднюю часть дома.

— За все это.

Махнув рукой в его сторону, я добавляю:

— За то, что ты почти… — Мой голос срывается, и я отрываю от него взгляд.

Медленно выдыхая, я смотрю вниз на себя, где мелкие кусочки стекла прилипли к моим коленям и голеням. Там, где кровь мертвого человека теперь почти касается пальцев ног. Дрожь продолжает сотрясать мое тело.

— Я так боялась за тебя. И это все моя вина и… — У меня перехватывает дыхание, прежде чем остальные слова начинают звучать громче, мой голос граничит с истерикой. — Я даже не знаю, почему!

Только когда Лиам оказывается в поле моего зрения, я поднимаю взгляд. На его лице появляется тень удивления, но оно сменяется более нежным и задумчивым выражением.

Быстрым движением руки он отбрасывает в сторону осколки стекла, лежащего на соседнем стуле. Оно разлетелось на осколки и изуродовано пулями, но каким-то образом осталось целым.

Лиам большими ладонями мягко обхватывает мои бедра и поднимает меня, усаживая на подушку. Наклонившись передо мной, он осторожно кладет руки мне на бедра. Его мозолистые ладони теплые на моей остывшей плоти.

Его тон хриплый.

— Эй.

— Эй. — Мой голос звучит тонко и слабо, и, Боже, я презираю его.

От его простого прикосновения эмоции, которые я подавляла, бьются о мой оставшийся барьер, пока они не уступают. Не в силах больше фильтровать свои мысли и слова, они вырываются потоком.

— Я думала, что потеряю тебя.

Непролитые слезы жгут мне глаза, и я зажмуриваюсь от смущения.

— Я даже не знаю, почему они были здесь из-за меня.

Слезы текут по моим щекам, и я закрываю глаза, не в силах встретиться с ним взглядом.

Он, вероятно, ненавидит меня сейчас — как и должен.

Лиам обнимает мое лицо ладонями, большими пальцами проводит по моим щекам, вытирая слезы.

— Посмотри на меня.

— Я не могу.

— Алекс, посмотри на меня.

Когда он добавляет мягкое: «Пожалуйста», я, наконец, смело смотрю на него.

Его глаза изучают меня с глубокой напряженностью.

— У тебя нет никаких идей, почему они были здесь?

— Нет, — выдавливаю это единственное слово из сдавленного горла, наполненного страхом и чувством вины за то, что сегодня ночью из-за меня чуть не убили этого человека. Человека, чье прикосновение успокаивает меня так, что я не в состоянии описать.

Когда он берет одну из моих рук и прижимается поцелуем к моей ладони, мое сердце замирает в груди.

— Мне так жаль, Лиам.

Его голос звучит странно хрипло.

— За что ты извиняешься?

— За то, что я жалкая.

Звук вырывается глубоко из его груди, и он снова прижимается губами к моей руке.

— Ты только что помогла мне убить одного из тех, кто пытался убить нас. Это необычное явление, и в нем нет ни капли жалости.

Мой голос хрипит от раскаяния.

— Но я могла бы предупредить тебя. Я просто не подумала…

Все его тело напрягается, его голос становится осторожным.

— Предупредить меня, как?

Я слегка отстраняюсь, чтобы посмотреть на него снизу-вверх. Черты его лица напряжены, в выражении лица сквозит подозрение.

— Этот человек приходил сюда несколько дней назад. Он спрашивал о тебе, пока тебя не было дома. Тогда я не думала, что тебя стоит беспокоить, но теперь это случилось.

Я с трудом сглатываю растущий комок в горле.

— Мне так жаль, Лиам.

Жесткость в его мышцах немного ослабевает, но он не отпускает мою руку. Снаружи поток ливня, кажется, тише, как будто это как-то созвучно тому, что только что произошло. Прежде жестокий и карающий, а теперь дождь льет медленно и ровно, успокаивая.

Рациональная мысль отчаянно пытается пробиться сквозь плотную пелену шока, которая окутывает меня.

— Как ты научился говорить по-русски?

В его ответе нет ни малейшего колебания.

— У меня всегда был дар к изучению языков, но после путешествий по разным европейским странам я стал понимать их еще лучше.

Это многое объясняет. В некоторых миссионерских поездках врачи оказываются в разных уголках мира.

В глазах Лиама появляется затравленное выражение.

— Когда он душил тебя… — Покачав головой перед тем, как сделать длинный вдох, Лиам осторожно отстраняется и выпрямляется. — Нам нужно идти.

Мои глаза расширяются.

— Куда?

Мышцы на его челюсти напрягаются, и он проводит рукой по волосам.

— Здесь небезопасно. Мы должны отправиться в путь.

Я смотрю на него, разрываясь на части, потому что мой разум все еще лихорадочно пытается переварить все, что произошло.

— Алекс, у тебя больше шансов остаться в живых, если ты будешь со мной, а не будешь делать это в одиночку.

Лиам на мгновение замолкает

— Потому что они охотятся за нами обоими.

ЛИАМ

Если я еще не имел ни малейшего представления о том, насколько я облажался из-за нее, то это событие ясно доказывает это.

В тот момент, когда этот мудак обхватил ее за горло, и я увидел, как тело Алекс обмякло, пока я отбивался от другого русского зверя, все внутри меня сломалось. Как будто свидетельство этого дало последнюю трещину в моей защите, заставив все рухнуть.

Всплеск адреналина и ярости заставил меня открутить ублюдку голову, наслаждаясь характерным щелчком, прежде чем его тело бесформенной кучей свалилось у моих ног.

В первый раз у меня задрожали руки, но когда тело Алекс обмякло в объятиях этого ублюдка, это заставило его сместиться. Это позволило мне выстрелить ему в лоб.

Мое сердце словно готово выскочить из груди при одной мысли об этом моменте. Вспоминаю, как близко я был к тому, чтобы потерять ее.

Подхватываю ее на руки и несу в ванную, не обращая внимания на мелкие осколки стекла под ногами. Осторожно кладу ее на трюмо, мои чертовы руки дрожат, и мне приходится сцепить их по обе стороны от нее, прежде чем я могу начать обрабатывать ее раны.

Даже с синяком на шее, коленями и голенями, утыканными стеклом, и хрен знает сколько еще стекла застряло в подошвах ее ног, она все равно самая красивая из всех, кого я когда-либо видел. Строгая белая футболка, которую я одолжил ей прошлой ночью, теперь забрызгана кровью, но это ничуть не умаляет ее красоты.

Возможно, тремор все еще сотрясает ее тело, но она встретилась с убийцей ради меня. Эта отважная, смелая женщина попала под прицел ради меня.

В тот момент я подумал, что вот-вот потеряю ее. Независимо от ее прошлого и того, откуда Алекс родом, она изменила для меня все.

Независимо от того, какие планы строил раньше, я не могу продолжать идти по этому пути.

Я люблю ее. Я люблю женщину без фамилии, которую выбросило на мой пляж. Люблю женщину, которая отказалась позволить мне попытаться защитить ее от этих ублюдков в одиночку. Женщину, которая настаивала на помощи, которая без раздумий бросилась в бой.

Женщину, которая обезумела из-за того, что я в опасности. Потому что я ей небезразличен.

Может, она и не любит меня, но это не имеет значения. Скорее всего, Алекс никогда меня не полюбит. Хуже того, даже несмотря на то, что я выбираю для себя другой путь, больше шансов, что она возненавидит меня.

И вот так просто моя способность выполнить обещание, которое я дал много лет назад, рушится у меня на глазах.

Блядь. Мои внутренности скручиваются в узел, потому что, несмотря ни на что, в конце концов, есть только одна уверенность.

И в ней нет Алекс.

АЛЕКСАНДРА

Подводя меня к своему старенькому, потрепанному на вид «ленд роверу», Лиам открывает для меня дверцу со стороны пассажира.

Приступ зловещего предчувствия пронизывает меня, когда я устраиваюсь в машине с его одолженным рюкзаком, наполненным всем необходимым, и кладу его на колени.

Лиам захлопывает мою дверь и обходит машину спереди. Подняв две большие спортивные сумки с крыльца дома, он закидывает их на заднее сиденье, прежде чем сесть за руль.

Включив зажигание, он отъезжает от дома и направляется по длинной подъездной дорожке. Быстро припарковавшись, Лиам распахивает свою дверцу и выскакивает наружу, чтобы запереть ворота и повесить на них табличку, предупреждающую местных жителей о том, что тот отбыл в одну из своих медицинских командировок.

Со стороны подъездной аллеи дом скрыт от глаз обилием растительности, не оставляющей никаких признаков того, что он пережил.

Вернувшись в тишину автомобиля, Лиам смотрит на меня, и огни приборов освещают его точеные черты.

— Ехать придется долго, так что, если хочешь, можешь немного поспать.

Небольшая пауза.

— Или мы можем поговорить.

Тревога все еще мучает меня, и сон кажется невообразимым.

— Как ты научился обращаться с оружием?

— Давно, еще со времен службы в армии, — негромко хмыкнул Лиам и поправил ремень безопасности. — Но, кроме этого, ты видела, где я живу. Конечно, я не боюсь жить один в уединенном месте, но понимаю, что было бы глупо не быть готовым к худшему сценарию.

— Я бы сказала, что сегодняшняя ночь подходит под определение худшего сценария.

Его голос похож на низкий рокот

— Так и есть.

Проходит несколько секунд молчания, прежде чем Лиам переводит разговор на меня.

— Откуда ты знаешь, как обращаться с оружием?

Наступает короткая пауза.

— Или узнала, что я говорю по-русски?

Усталость борется с разочарованием, и я вздыхаю, прислонившись головой к окну.

— Хотела бы я знать.

Когда я закрываю глаза, мой голос становится тише.

— У меня такое чувство, будто я прохожу через все это с завязанными глазами. И все остальные знают, к чему я собираюсь прикоснуться или с чем столкнусь, но не могут меня предупредить.

Как будто его тоже охватило смятение, мое признание не встречает ничего, кроме слабого звука шин автомобиля, маневрирующего по дороге.

Я тяжело сглатываю, копаясь в себе в поисках остатков храбрости, и ослабляю почти карающую хватку рюкзака на коленях.

— Все, что я знаю, это то, что помощь в убийстве этих людей может преследовать меня всю оставшуюся жизнь. Но если бы я осталась в стороне и позволила тебе умереть, это преследовало бы меня гораздо больше.

Лиам едет по неровной дороге с привычной легкостью. Каменистая местность избавляет меня от беспокойства, и я заставляю себя сосредоточиться на этом, используя его как отвлекающий фактор.

Я чуть не вздрагиваю от удивления, когда его большая ладонь высвобождает мои пальцы из цепкой хватки рюкзака. Лиам переплетает наши пальцы, и в тот момент, когда наши ладони соприкасаются, напряжение, удерживающее меня в плену, ослабевает.

Мы молчим, каждый из нас погружен в свои мысли, а он все дальше уезжает от Пунта Бланки.

Лиам ни разу не отстранился. Он держит мою руку в своей, наши пальцы крепко переплетены, как будто мы оба боимся их отпустить.

ЛИАМ

Через два часа езды Алекс уснула. Черт, я как будто убаюкал ее, как только взял за руку.

Господи, я в полной жопе. Она выглядела такой маленькой и уязвимой, сидя на пассажирском сиденье и сжимая рюкзак так, словно от этого зависела ее жизнь. Если бы я не отрезал себя, я бы не смог удержаться от того, чтобы не потянуться к ней.

Я был ей нужен. И, черт… слишком давно я никому не был нужен.

Мой телефон внезапно завибрировал от входящего вызова. Посмотрев на нее и убедившись, что Алекс не проснулась, я убираю свою руку от ее и достаю телефон из кармана.

Мысленно отмечая время на автомобильных часах, я знаю, когда мне нужно завершить этот звонок.

Я говорю тихим тоном, чтобы не потревожить ее, но мой голос подобен холодной стали.

— Кто, черт возьми, посмел принести дерьмо к моей чертовой двери? Что случилось с вежливостью?

Мужчина издает насмешливый звук.

— Времена изменились, друг мой. Особенно после того, как ты убил моих людей.

Он делает паузу, его голос сочится гнусными намерениями.

— Теперь за ваши головы назначена цена.

— Какого хера? — процедил я сквозь стиснутые зубы. Рука сжимает руль с такой силой, что костяшки пальцев белеют.

— Твоя за то, что приютил ее, конечно, — хмыкает он, как будто все это его чертовски забавляет. — Ты действительно думал, что освобожден от ответственности, доктор Кинг? — Он мрачно усмехается. — Что правила на тебя не распространяются?

Я заканчиваю разговор прежде, чем они смогут пробраться сквозь маскировку, установленную на этом телефоне. Я не обманываю себя, думая, что у них за кулисами нет какого-нибудь гениального ботаника, который пытается отследить мое местонахождение.

Мне придется отправиться в одно из мест, где я не был уже много лет. Одно из двух, которые до сих пор не тронуты.

Я провожу рукой по волосам, жалея, что не завязал их. Но придется подождать. Этот участок дороги, может быть, и асфальтирован, но он идет вдоль побережья с достаточно резкими поворотами, чтобы на нем появились знаки «Peligro»⁶ и «Despacio»⁷, указывающие на опасность и необходимость снизить скорость.

Усталость начинает сказываться, но я упорно продолжаю движение, и, в конце концов, с благодарной легкостью проезжаю небольшой, неохраняемый пограничный переход в Колумбию.

Заправив бензин на станции, со спящей красавицей рядом, я сворачиваю на участок дороги, где нет полицейских и не так коварно. Так я смогу сократить время в пути, увеличив скорость.

Алекс окончательно просыпается, когда я завожу нас в Чоко, расположенный вдоль Карибского побережья Колумбии.

Моргнув глазами, она рывком выпрямляется на своем сиденье.

— Мне так жаль. — Она проводит рукой по волосам. — Я проспала целую вечность и даже не помогла тебе вести машину.

— По закону ты не можешь водить машину.

Ее плечи опускаются.

— Черт. Ты прав.

Алекс смотрит на меня, пока я сосредоточен на дороге.

— И все же. Я уверена, что ты устал.

— Я буду в порядке, — бросаю на нее взгляд. — Мы все равно уже почти приехали.

Она протяжно вздыхает.

— Слава богу.

С любопытством в голосе Алекс спрашивает:

— Куда мы едем?

Я раздумываю, как много рассказать, но, в конце концов, решаю:

— У меня есть одно место неподалеку, в котором я не был уже… некоторое время. Я купил его давным-давно, когда был моложе.

«Когда мне казалось, что я сбежал от этой жизни и от того ада, который с ней связан».

Когда я подъезжаю к закрытой территории, огражденной толстым, внушительным камнем, чувствую на себе ее любопытный взгляд.

Я ввожу код и жду, пока ворота откроются. Как только мой дом появляется в поле зрения, Алекс резко вдыхает.

— О, вау…

Признательность в ее голосе вызывает во мне странное чувство мужского удовлетворения. Ведь это все мое, полученное в результате тяжелой работы, которая почти уничтожила все хорошее в моей жизни.

Теперь, когда снова вляпался в это дерьмо, я не могу не задаться вопросом, действительно ли история, как говорится, повторяется.

А хуже того — перспектива того, что она снова унесет жизнь того, кого я люблю.

Женщины, которая рядом со мной.

АЛЕКСАНДРА

Когда ворота за нами плотно закрываются, Лиам паркует машину перед широкой лестницей, ведущей к главному входу в дом.

Выключив зажигание, он протягивает мне руку и успокаивающе сжимает ее.

— Давай зайдем внутрь. Нам нужно привести себя в порядок и перекусить.

В ответ у меня урчит в животе, и я прикрываю его рукой, мои щеки горят от смущения.

Один уголок его рта приподнимается

— Чем быстрее мы все устроим, тем быстрее я смогу что-нибудь приготовить для нас.

— Хорошо.

Лиам вытаскивает свои сумки из машины, и я следую за ним по ступенькам, ведущим к входной двери, перекинув лямки рюкзака через каждое плечо.

Лиам нажимает на другую клавиатуру, которая отпирает входную дверь и ведет меня в фойе самого роскошного дома, который я когда-либо видела.

В голове промелькнул образ маленького скромного дома с простыми и потертыми, но безупречно чистыми деревянными полами. Я стою посреди фойе Лиама, но мои глаза уже не видят просторов его дома.

Вместо этого я вижу только то, что запечатлелось в моей памяти — знакомое и гостеприимное. На одном из них лицо моего отца приветствует меня, в уголках его глаз едва заметные морщинки, они сияют любовью.

— Алекс? — голос Лиама вклинивается в мои воспоминания.

Я перевела взгляд на него.

— Извини.

— Все в порядке? — В выражении его лица промелькнула настороженность. — Я просто сказал тебе, что ты можешь спокойно принять душ. — Он указывает жестом на тускло освещенный коридор. — Вторая дверь слева. Все должно быть на месте, а полотенца — в ванной. У меня есть доверенный персонал, который этим занимается.

Я киваю, крепче сжимая лямки рюкзака.

— Звучит неплохо. Я просто… пойду приведу себя в порядок и встретимся здесь?

— Да.

У него настороженный взгляд, прежде чем Лиам бросает сумки рядом с собой и приближается ко мне. Я стою как вкопанная, пока он не оказывается лицом к лицу со мной, обхватывая руками мое лицо и сливаясь своим ртом с моим.

Прикосновения Лиама успокаивают меня, проникая глубоко внутрь, в мое сердце и душу. Мышцы сбрасывают напряжение, и я расслабляюсь в его объятиях. Знание того, что Лиам заботится обо мне, что раньше он опасался за мою жизнь и спас меня, значит больше, чем можно выразить какими-либо словами.

Я цепляюсь за его рубашку и с жаром отвечаю на его поцелуй. От его вкуса по позвоночнику пробегают восхитительные мурашки.

Когда мы, наконец, отрываемся друг от друга, он прижимается лбом к моему, наше дыхание становится затрудненным. Наконец, Лиам издает стон, отпускает меня и отступает назад. На его губах появляется едва заметное подобие улыбки.

— Продолжай, пока я не расслабился.

Я не могу подавить ухмылку, направляясь в сторону коридора.

— Не могу этого допустить.

Быстрый шлепок по заднице застает меня врасплох, и я оглядываюсь на него.

Хотя выражение его лица остается спокойным и нечитаемым, в его глазах пляшут огоньки, и это вызывает во мне трепет от того, что я открыла в нем эту более игривую сторону.

— Увидимся через несколько минут, — повернувшись, Лиам берет тяжелые сумки, сухожилия и мышцы на его предплечьях напрягаются.

Я пробегаю по коридору и быстро ныряю в комнату, куда он меня направил. Несколько минут спустя захожу в красивую душевую кабину в нише в смежной ванной комнате.

Теплая вода струится по моему телу, и это предупреждает меня о боли, оставшейся после ночи с Лиамом. То, как он манипулировал моим телом, чтобы получить самый глубокий угол, будь то для его языка или члена, было восхитительно.

Опустив подбородок на грудь, я позволяю горячей воде разогреть мышцы моей шеи. Смывая остатки мыла с кожи, наблюдаю, как подкрашенная вода мчится по кафельному полу к сливу.

Внезапно мое зрение затуманивается, и я инстинктивно сжимаю пальцы в кулаки, упираясь ими в стену душевой кабины, когда вспышка воспоминаний настигает меня со всей силой.

ЛИАМ

Мои мышцы подергиваются в знак протеста, и я ни капли не виню свое тело.

Мне хотелось остаться с Алекс после этого. Смотреть, как она вытирается полотенцем и проводит щеткой по своим длинным волосам. Побыть с ней в такой близости.

Чем больше нахожусь рядом с ней, тем тяжелее мне становится, зная, чем все это, скорее всего, закончится. Нет никакой гарантии, что я добьюсь своего. Фактически, шансы складываются против меня, даже если я хочу — больше всего на свете, черт возьми, — быть с ней. Каждая клеточка моего тела жаждет ее прикосновений, ее близости. Я хочу стереть все ее страхи и заставить ее улыбаться.

Но я не уверен, что это возможно.

Я поспешно натягиваю чистые спортивные шорты и футболку и тихо выхожу из спальни, пока она не закончила.

Потом спешу на кухню как раз в тот момент, когда прозвенел таймер духовки. Вытащив из духовки куриную лазанью, я с облегчением обнаружил, что та пахнет прилично. Она лежала в морозилке, и срок ее годности уже подходил к концу.

И уже заканчиваю расставлять тарелки, когда Алекс заходит на кухню. При виде нее я чуть не выпускаю из рук лопатку.

Высушенные полотенцем длинные волосы спадают на плечи. Футболка свободно болтается на ее миниатюрной фигуре, а шорты спускаются до середины бедра, привлекая мое внимание к тому, насколько они упруги и подтянуты. Но не это заставляет меня застыть на кухне, как проклятая статуя.

Дело в этом моменте. Она здесь, со мной, в месте, которое хранит столько воспоминаний. Давно я думал, что когда-нибудь остепенюсь и заведу здесь семью.

Видя, как Алекс входит на кухню и усаживается на один из барных стульев у островной стойки, я перебираю в уме возможные варианты. О том, как она сидит там, пока я готовлю ей яичницу по утрам. Говорим о наших планах на день. Или сидим вечером за обеденным столом с вином.

Или ее распростертое на моей кровати тело, извивающееся, пока я пожираю ее киску так хорошо, что она охрипла, выкрикивая мое имя. Или как она скачет на мне верхом в этой постели, работает с моим членом и доводит меня до безумия.

— Лиам?

Звук моего имени вырывает меня из моих блуждающих мыслей. Ее взгляд скользит по пистолету, который я на всякий случай кладу на стойку, прежде чем остановиться на моем лице.

— Могу я чем-нибудь помочь?

Я хмурюсь и быстро ставлю перед ней тарелку.

— Нет. Все готово. Это будет не самый питательный ужин, но пока я не смогу купить продукты, он сойдет.

Я беру две бутылки воды и ставлю их перед нашими местами, а затем сажусь рядом с ней.

Меня охватывает неловкость, и я не знаю, почему чувствую себя не в своей тарелке. Но как только Алекс протягивает руку и вкладывает ее в мою, переплетая наши пальцы, стеснение в моей груди ослабевает. Она слегка сжимает мою руку, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, что та смотрит на меня с таким выражением, от которого у меня перехватывает дыхание.

Алекс неуверенно улыбается.

— Спасибо. За все. Я просто… — Алекс наклоняет голову, волосы падают занавесом, прежде чем она снова поднимает глаза на меня.

Ее тон приглушен, но в ее словах звучит уверенность и эмоции, которых я, черт возьми, не заслуживаю.

— Я хочу, чтобы ты знал, что ты мне небезразличен, Лиам.

Потянув за руку, держащую мою, я тянусь другой рукой к ее затылку, приближая ее рот к своему. Я запечатлеваю легкий поцелуй на ее губах.

— Алекс, я…

То, что я собираюсь сказать, должно подождать. Потом хватаю пистолет со стойки и становлюсь между ней и входом в кухню.

— Не двигайся, мать твою.

Мой пистолет по-прежнему нацелен на человека, стоящего на пороге.

У этого ублюдка хватает наглости трепать языком, как будто он не знает, что я могу проделать дюжину дырок в его чертовом теле всего за несколько секунд.

— Ну, разве так можно приветствовать старого друга?

АЛЕКСАНДРА

Каждый мускул в моем теле напряжен, и я заставляю себя не дрожать от страха. Мне нужна трезвая голова, если они послали кого-то еще выследить нас здесь.

О, Боже. Неужели такой всегда будет моя жизнь? Бегать от людей по причине, которую я даже не понимаю?

Медленно, легко растягивая слова, мужчина отвечает:

— Ну, разве так можно приветствовать старого друга?

— Старый друг не появляется ни с того ни с сего спустя столько времени. — Сталь звучит в голосе Лиама.

Мужчина медленно поднимает руки вверх, расставив пальцы, и делает осторожный шаг к нам.

— Я слышал, что ты попал в небольшую передрягу. Подумал, не помочь ли мне.

Когда он делает еще один шаг, и свет на кухне освещает его черты, я резко втягиваю воздух от удивления, и спина Лиама напрягается.

Когда мужчина улыбается мне, черты его лица превращаются из невероятно красивых в сногсшибательные. Он легко мог бы сойти за модель, его лицо идеально, а тело мускулисто во всех нужных местах.

— Я Призрак. Приятно познакомиться.

— Ты станешь призраком, если не прекратишь двигаться и не объяснишь, как ты сюда попал.

Призрак закатывает глаза, но рот все еще искривлен в дружелюбной улыбке.

— Чувак, ты же знаешь, что я не могу раскрыть тебе все свои секреты.

Затем он оглядывает Лиама с ног до головы.

— Я думал, что найду тебя в дерьмовом виде, но… — Призрак наклоняет голову, переводя взгляд с Лиама на меня. — Похоже, то, что говорят о поиске любви, правда, да?

— Почему я должен тебе доверять? — Лиам выдавливает эти слова из себя сквозь стиснутые зубы. Он по-прежнему не сдвинулся ни на сантиметр.

Призрак испускает долгий вздох.

— Чувак. За ваши головы назначена цена. Я подумал, что вы засядете здесь и устроите мозговой штурм. А еще подумал, что тебе не помешает любая дополнительная помощь.

В воздухе повисла долгая пауза. Он наклоняет голову в сторону фойе.

— А еще я принес тебе еду получше, чем это дерьмо.

— Это так? — голос Лиама монотонный, он не уступает ни на йоту.

— Да, — ухмыляется мужчина. — Альбондигас из того места вниз по дороге.

Я заглядываю ему за спину и вижу на полу два больших пластиковых пакета.

— Сделаешь хоть одно неверное движение, и я тебя убью, понял?

От холода в голосе Лиама меня пробирает дрожь.

— Понял, — качает головой Призрак. — Ну и дела. Да ладно. Мы крутые или как? Я умираю с голоду.

Проходит несколько секунд молчания, прежде чем Лиам медленно опускает пистолет.

— Тащи сюда свою задницу.

Ухмылка Призрака становится невероятно широкой, возбуждение озаряет его лицо. Он берет пакеты и идет на кухню.

— Столовая?

— Конечно.

Как только мужчина исчезает из поля нашего зрения, и мы встречаем его только звуками шуршащих пакетов и открываемых контейнеров, Лиам поворачивается ко мне, пряча пистолет за пояс. Я соскальзываю с табурета и смотрю на него.

С нечитаемым выражением лица Лиам заправляет мои волосы за ухо и нежно целует меня в губы.

— Он?.. — осекаюсь, не зная, как закончить. «Он надежный? Можем ли мы ему доверять? Попытается ли он убить нас?»

— Я знаю его много лет, — скривил губы Лиам, тон был недовольным. — Он может быть чертовски надоедливым, но мы можем ему доверять.

Мы можем ему доверять. Это единственное слово — мы — гораздо приятнее, чем я ожидала. Потому что теперь он воспринимает нас как пару. Мы вместе.

Положив руки на его твердую грудь, я приподнимаюсь на цыпочки, намереваясь быстро поцеловать его. Как только наши рты встречаются, Лиам обхватывает меня рукой за талию, притягивая к своему крепкому телу. Другой рукой скользит к моему затылку и издает грубый звук в горле, прежде чем углубить поцелуй.

— Вы, голубки, не против свернуть это? Я немного проголодался.

Лиам разрывает поцелуй и со стоном прижимается к моим губам, а затем шепчет:

— Я собираюсь убить его.

Я не могу подавить легкий смешок, и когда Лиам отстраняется, у меня перехватывает дыхание. Его глаза весело блестят, оживляя его обычно безмятежное выражение, хотя губы остаются без улыбки. Но я наконец-то вижу, что Лиам гораздо менее сдержан.

Он проводит большим пальцем по изгибу моих губ, с благоговением следя глазами за этим движением.

— Мне нравится слышать, как ты смеешься. — Его пристальный взгляд встречается с моим, а голос звучит как интимная ласка. — И видеть, как ты улыбаешься.

— Правда?

На моих губах появляется обнадеживающая улыбка, потому что это похоже на прорыв в отношениях с ним.

Лиам кивает, его ладонь скользит к основанию моего позвоночника.

— Да. — Он подкрепляет это быстрым поцелуем, прежде чем схватить две бутылки с водой, а другой рукой схватить мою.

Мои глаза остаются прикованы к нему, пока он ведет меня в столовую, где нас ждет его таинственный друг. Мне очень хочется, чтобы мы остались наедине, потому что я бы с удовольствием продолжала целовать его без перерывов.

Лиам оглядывается, и выражение его лица темнеет от желания. Подняв наши соединенные руки к губам, он целует тыльную сторону моей ладони и понимающе подмигивает мне.

— Позже.

Я не могу не задаться вопросом, что именно принесет нам это «позже».

ЛИАМ

Прикончив альбондигас и свежеиспеченный хлеб, который принес с собой Призрак, мы принимаемся обсуждать происходящее дерьмо.

Этот человек, сидящий за столом, был рядом со мной, когда мы в свое время попали в неприятную историю. Оба бывшие военные. Когда нам исполнилось восемнадцать, мы нашли свою нишу — нас наняли в элитную службу безопасности, а затем мы стали наемниками, чаще путешествуя за границей, чем в Штатах.

То, что я был квалифицированным медиком, было бонусом. Поэтому довольно быстро получил место, продвигаясь по служебной лестнице. Трэвис получил свое прозвище Призрак за свою беспрецедентную скрытность и умение входить и выходить практически из любого места без следа.

Прошло совсем немного времени, прежде чем я понял, что работать на себя гораздо выгоднее. Мне не нужно было ни перед кем отчитываться, и я мог сам составлять свой чертов график. Мог обеспечить свою семью — и я это сделал. Убедился, что они в безопасности. Финансово обеспеченны.

Призрак поднимается со стула в своей фирменной ленивой манере «достигну своей цели, когда доберусь» и направляется прямо к тележке со спиртным, чтобы наполнить наши бокалы скотчем. Я внимательно наблюдаю за ним со своего места. Когда он возвращается с нашими стаканами, что-то привлекает мое внимание к Алекс.

Наши взгляды встречаются, и на долю секунды я задумываюсь, действительно ли она может меня читать. Может быть, Алекс уже настолько сроднилась со мной, что знает, о чем я думаю.

На ее лице появляется какое-то выражение, после чего она медленно поднимается со своего места. Потянувшись за пластиковыми пакетами, Алекс улыбнулась нам.

— Прошу меня извинить, господа, но я устала, так что пора заканчивать.

С пакетами в руках она делает шаг ко мне, но я уже стою на ногах. Наши губы встречаются, и ее рот изгибается в мягкой улыбке — не такой, как та, которую она только что подарила нам, а предназначенной только мне. Я чувствую себя большим псом, который только что совершил гордый круг вокруг своей самки. Да, я чертовский собственник, но мне все равно.

— Спокойной ночи, Лиам, — шепчет Алекс эти слова мне в губы, и мне требуется колоссальное усилие, чтобы отстраниться и отпустить ее.

— Спокойной ночи.

Смотрю на ее упругую попку, когда она удаляется через дверной проем, а в голове уже прокручиваются воспоминания о том, как я в последний раз держал ее в своих руках. Сжимать ее задницу, пока я нахожусь глубоко в ее киске, было бы чертовски хорошим способом закончить этот гребаный день.

Но у меня есть дела поважнее.

Когда я поворачиваюсь и опускаюсь в кресло, ехидная ухмылка Призрака меня не смущает. Не тогда, когда мое нутро бурлит так, как сейчас.

Я взбалтываю скотч в своем стакане, мой тон непринужденный.

— Так что же на самом деле привело тебя сюда?

Вместо того чтобы ответить на мой вопрос, Призрак задумчиво говорит:

— Я решил, что это единственное место, куда ты можешь пойти.

Эта все еще сохраняющаяся ухмылка действует мне на нервы.

— Ты довольно предсказуем, знаешь ли. Всегда одиночка. Никогда не хочешь просить кого-то о помощи.

Призрак делает медленный глоток своего напитка, глядя на меня поверх ободка. Опустив бокал, он издал многострадальный вздох.

— Ты знаешь, что привело меня сюда.

— Да? — Я прищуриваю глаза, мой голос становится резким. — Тогда ты также знаешь, что произошло менее двенадцати часов назад.

Призрак приподнимает плечо в полупожатии.

— Ничего не поделаешь. Я знаю, что ты был на волоске от смерти, но бизнес есть бизнес. Деньги есть деньги. — Один уголок его рта приподнимается в ухмылке. — По крайней мере, я сначала накормил тебя. К тому же, слышал, что ты уже не так быстро соображаешь, как раньше.

Я пригвождаю его к месту тяжелым взглядом и наблюдаю, как эта гребаная ухмылка умирает прямо на моих глазах.

Вместе с ней исчезает и наша предполагаемая дружба.

Однако он ошибается. Единственная причина, по которой эти русские ублюдки набросились на меня, заключается в том, что этот гребаный пистолет заклинило, и мне пришлось выбить из них все дерьмо, прежде чем завладеть их оружием.

О моем пальце на спусковом крючке ходили легенды, когда мы с Призраком работали вместе, и сейчас он точно не медленнее.

Должно быть, Призрак чувствует неуверенность, смешанную с чувством вины, потому что тут же переходит в оборону.

— Послушай, за каждую из ваших голов назначена гребаная награда в миллион долларов. Что, черт возьми, я должен делать?

Мне хочется наброситься на него, но не могу. Я просто чертовски устал от того, что меня никто не прикрывает. От того, что все эти годы шел в одиночку. Не то чтобы я хотел зависеть от кого-то еще, но, черт возьми, мне хотелось бы иметь возможность доверять своим друзьям и не беспокоиться о том, что они меня предадут.

«Забавно, что ты заговорил о предательстве». Вот он, этот чертов внутренний голос. Эта сволочь высовывает свою уродливую голову в самые неподходящие моменты.

Но он не ошибается. И это моя собственная чертова вина.

Вместо того чтобы кричать на Призрака, мой голос становится мягче, но в десять раз мрачнее и смертоноснее.

— Быть, блядь, другом. Это то, что ты должен делать.

Он бросает на меня взгляд, полный отвращения.

— Это роскошь с твоей стороны.

Призрак показывает кончиком подбородка на дверной проем, через который ушла Алекс, и его глаза вспыхивают гневом, когда он усмехается:

— Полагаю, ты ей все рассказал, да?

— Пошел. Ты. — Яд капает с каждого слова. — Я получил чертову пулю за тебя, ублюдок.

В его глазах вспыхивает раскаяние, но также быстро исчезает.

— Да, но… это было давно. А это чертова куча денег.

— Да. — Я смотрю на него, мое тело находится в уникальном состоянии — между напряжением и спокойствием, готовое к действию. — Это было давно.

— Не обижайся, парень, — аналитически смотрит на меня Призрак, и я понимаю, что время действительно изменило нас. Потому что я уже не тот человек, каким был тогда.

Я стал жестче и бессердечнее. Но сейчас у меня на руках больше, чем у него. Женщина в моей постели изменила меня так, как я и представить себе не мог.

Он может отвалить, думая, что может заявиться сюда и все испортить ради меня.

После того как я оставил все позади — включая Призрака и остальных, — моя паранойя сильно обострилась. Именно тогда я начал готовиться к худшему.

Держу пари, Призрак этого не знает, а это значит, что шансы могут быть в мою пользу.

Наши взгляды встречаются, и кажется, что все молекулы кислорода в воздухе замирают от напряжения между нами. Движение вперед происходит быстрее, и несколько сантиметров — это все, что мне нужно. Наверняка у него под расстегнутой рубашкой пистолет.

Я действую первым, выхватываю два «Глока» из магнитных кобур, прикрепленных к нижней части стола, и делаю два выстрела. Я, блядь, ни во что не целюсь, кроме как в его голову.

К тому времени, как он плюхается в кресло, его рука неловко лежит на полпути к оружию. На его лбу две дырки, а чертова стена позади него изуродована из-за того беспорядка, который устроили его мозги.

Узоры. Этот ублюдок продолжает меня бесить, даже когда он мертв.

— Алекс? — зову я.

— Да? — Ее голос неуверенный, настороженный.

— Мне неприятно это говорить, но нам пора уходить.

Я внутренне вздохнул.

— Опять.

— Хорошо. Я возьму свою сумку.

Вот и все. Никаких вопросов от нее. По крайней мере, пока.

Глядя в мертвые глаза моего бывшего друга, я бормочу себе под нос — или, может быть, нам обоим, кто, черт возьми, знает.

— Я не могу позволить никому забрать ее у меня.

Но, в конце концов, она уйдет. Это обязательно случится.

И каждый проклятый час приближает этот момент.

АЛЕКСАНДРА

Я не знаю, как Лиам все еще функционирует после того, как так долго не спал.

Бросая на него взгляд со своей стороны автомобиля, я хотела бы быть хоть чем-то полезной. Хотела бы сесть за руль, чтобы он мог отдохнуть.

Он вывел меня из дома, загораживая мне обзор, когда мы проходили мимо входа, ведущего в гостиную, и, я уверена, там была еще одна кровавая сцена.

Когда я спросила, Лиам сказал, что убрал Призрака и связался с кем-то, кто «приберется» после нашего ухода.

Теперь мы находимся в другой машине, которую он забрал из гаража, — черном внедорожнике с темными тонированными стеклами. Сиденья из темной кожи удобны, но выглядят более изношенными, чем внешний вид автомобиля.

Мы в пути уже по меньшей мере двадцать минут, и пейзаж быстро проносится мимо. Я не утруждаю себя тем, чтобы посмотреть на приборную панель, чтобы узнать, с какой скоростью Лиам едет, потому что мне отчаянно хочется поскорее оставить все позади.

Страх, сильный и яркий, охватил меня при звуках выстрелов. Мой желудок не только опустился на пол от страха, что я потеряла его, но это послужило еще одним ярким напоминанием о том, что у меня не хватило смелости сказать ему о своих чувствах.

Когда мгновение спустя Лиам выкрикнул мое имя, я чуть не упала в обморок от облегчения. Вслед за этим возникла настоятельная необходимость разобраться в прошлом Лиама. Потому что то, что произошло в его доме, было нетипичным.

Я напрягаю спину, готовясь задать вопрос, который вертелся у меня на языке, с тех пор как мы оставили тело Призрака в том доме. Но как только я приоткрываю рот, раздается низкий голос Лиама.

— Знаю, — медленно выдыхает Лиам. — Я больше не говорю о тех днях. Но я должен тебе объяснить.

Он поджимает губы, плотно сжимая челюсть.

— Особенно учитывая, что это подвергло тебя риску сегодня вечером.

Я выжидаю, чувствуя, что ему нужно собраться с мыслями.

Наконец, он говорит приглушенным хриплым голосом.

— После того как ушел из армии в качестве медика, я работал по контракту в частном охранном секторе. Так я и познакомился с Призраком.

Хотя его глаза по-прежнему устремлены на дорогу впереди, у меня складывается впечатление, что его разум сейчас погружен в прошлое.

— Мы вместе выполняли множество заданий. Иногда это было легко, но вскоре это превратилось в довольно опасное дерьмо.

Пауза повисает в воздухе.

— Тогда я решил идти своим путем.

Лиам взволнованно проводит рукой по волосам.

— Перед тем как я… закончил все сегодня, он сказал мне, что за нас обоих назначена большая награда.

— И поэтому он пришел? — паника подступает к моему горлу. — Чтобы убить нас и получить награду?

— Да.

Простой, спокойный ответ скрывает явное напряжение, исходящее от него. Лиам вцепился рукой в руль, натянув кожу на костяшках пальцев.

— Мне очень жаль.

Слова выплескиваются из меня в спешке. Я повторяю слова, на этот раз медленнее, и надеюсь, что он поймет мою искренность.

— Мне очень жаль, Лиам.

Лиам переводит взгляд на меня, а затем возвращает его к дороге.

— За что?

Я смотрю на него с недоверием.

— За что? За то, что тебя уже несколько раз чуть не убили, вот за что.

Во мне нарастает возбуждение, и мой голос повышается в истерике.

— Из-за меня — из-за моего дурацкого прошлого, которое я даже не могу вспомнить, — твой друг пытался убить тебя.

Лиам хмыкает.

— Он не был моим другом.

Сарказм слетает с моего языка без всякой мысли.

— Ну, очевидно, уже нет.

Когда Лиам смотрит на меня в темном салоне автомобиля, клянусь, уголки его рта приподнимаются в редком проявлении легкого веселья

— Очевидно.

Когда он ерзает на своем сиденье, одна рука остается на руле, в то время как другой он проводит по лицу. Это движение скрыто усталостью и только усиливает во мне еще большее сожаление.

— И это не твоя вина. Это случилось бы рано или поздно.

Нас окутывает тишина, пока я пытаюсь сопоставить то, что произошло за такой короткий промежуток времени, и то, что Лиам признался мне о своей предыдущей работе. Голова идет кругом, и я поддаюсь внезапному желанию задать наводящий вопрос.

Я стараюсь сформулировать его как можно более вежливо, учитывая характер вопроса.

— Это, конечно, не мое дело, но…

— Алекс, в нас стреляли и чуть не убили. И не раз, — говорит грубоватым голосом Лиам, но в нем есть нотка юмора. — Я думаю, мы уже прошли тот этап, когда нужно ходить на цыпочках вокруг да около.

— Хорошо, — медленно произношу это слово и делаю паузу. — Ты упомянул, что сделал вазэктомию. Мне просто… интересно, что заставило тебя сделать такой выбор.

Он медленно выдыхает и не сразу отвечает. У меня создается впечатление, что Лиам тщательно подбирает слова.

— Это было потому, что я видел так много плохого дерьма. Потому что был подвержен этому, и долгое время я считал себя слишком опасным.

Лиам делает небольшую паузу, затем его голос становится мягче, и я думаю, не сожаление ли окрашивает его тон.

— Я не мог рисковать тем, что могу привести ребенка в такую жизнь, пока я работаю в этой сфере.

— Гипотетически говоря… — колеблюсь я, стараясь придать себе немного легкомыслия. — Если бы в тебя все время не стреляли, и ты не спасался бегством, ты бы когда-нибудь подумал об усыновлении?

Когда я осмеливаюсь взглянуть на его профиль, черты его лица становятся задумчивыми.

— Честно говоря, не могу сказать, — голос приглушен, морщины обрамляют его рот, когда он бросает на меня взгляд. — Я никогда не думал об этом. Видимо, я больше традиционалист, чем думал.

— В каком смысле?

— В том, что на мой взгляд, я бы подумал об этом только в том случае, если бы нашел хорошую женщину, которая дополнила бы эту семейную картинку вместе со мной.

У меня перехватывает дыхание, когда я закрываю глаза и представляю, как это может выглядеть.

Если бы я была той женщиной, о которой он говорит.

Делаю медленный вдох и долго смотрю в лобовое стекло. Наконец, я прочищаю горло.

— Куда мы едем на этот раз?

— К другу.

Я поворачиваю голову и не могу удержаться от того, чтобы не посмотреть на него.

— Еще один друг?

Потому что воссоединение с предыдущим было не очень удачным.

— Да. Это недалеко отсюда, но я знаю, что там безопасно.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу.

— И ему можно доверять?

— Думаю, мы это узнаем.

Медленно выдыхая, я смотрю в окно со стороны пассажира.

— Это не внушает особого доверия.

Лиам издает что-то вроде хрюканья, звук такой чужой, но в то же время такой неповторимо теплый и насыщенный, что я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него.

— Ты только что смеялся надо мной?

Крошечные морщинки в уголках его глаз приветствуют меня, прежде чем он снова обращает свое внимание на дорогу.

— Да.

Интересно, удастся ли мне когда-нибудь раскрыть все слои этого человека?

— Никогда бы не подумала, что момент, когда я заставлю тебя смеяться, наступит тогда, когда мы, по сути, будем спасаться бегством. — Перевожу взгляд к его губам, мои слова превращаются в приглушенный шепот. — Если бы только я заставила тебя улыбнуться, это сделало бы все завершенным.

— И это все, что нужно? — уязвимость окрашивает его голос.

— В общем-то, да.

Лиам не сразу отвечает, пока, наконец, не произносит простое: «Ха», но оно сильно пропитано чувством благоговения.

Даже в присутствии его симпатии я не могу избавиться от зловещего чувства, которое нависает надо мной, как надвигающаяся буря. Поэтому просто прочищаю горло и перевожу разговор в другое русло.

— Итак… где находится дом твоего друга и сколько времени, по-твоему, займет дорога туда?

— Через границу в Венесуэлу. И если у меня получится, я доставлю нас туда примерно за четыре часа.

Откинувшись на подголовник, я смотрю на его профиль, освещенный светом приборной панели. Даже без сна и на пределе сил Лиам бодр, излучая уверенность и силу.

После того, что произошло в его доме, он мог бы запросто отправить меня восвояси. Лиам не обязан поддерживать меня в этом.

Однако несомненно, что, как бы я ни сожалела о том, что мое прошлое вылезло наружу и втянуло его в эту колоссальную неразбериху, я благодарна ему за то, что он рядом со мной.

Мой голос звучит приглушенно, к нему присоединяется лишь слабый звук шин, стучащих по дороге.

— Мне действительно жаль, что так получилось.

— Мне тоже жаль, — Лиам перегибается через консоль и берет мою руку, поднося ее к губам, чтобы поцеловать в тыльную сторону. — Отдохни немного.

Смех почти вырывается на свободу. Лиам один из тех, кто все это время не спал, и он говорит мне, чтобы я немного отдохнула. А я не уверена, что смогу, учитывая все произошедшее.

В моем голосе сквозит беспокойство

— Ты уверен, что справишься с управлением?

— Я обходился без сна и дольше. Со мной все будет в порядке.

Прижавшись щекой к сиденью и положив руку на его руку, я решаю на мгновение закрыть глаза.

Его большой палец нежно скользит взад-вперед по моей руке, и мое тело расслабляется. Только когда я почти погружаюсь в сон, его слова прокручиваются у меня в голове. «Мне тоже жаль».

По какой-то необъяснимой причине они выделяются, но я не могу точно определить почему.

— Спи, Алекс.

Мягко произнесенные слова Лиама парят надо мной, и ощущение того, что он прижимается с еще одним поцелуем к моей руке, а наши пальцы все еще соединены, устраняет любое затянувшееся напряжение.

Прежде чем сон полностью овладевает мной, я думаю о том, что мне нужно набраться храбрости и признаться, особенно если учесть, что впереди нас ждет неизвестность.

Я должна сказать Лиаму, что люблю его.

ЛИАМ

По крайней мере, хоть какая-то частичка удачи осталась, и я чертовски благодарен за нее. Я тащусь по дорогам с практически отсутствующим движением и добираюсь до дома за рекордное время.

Господи, как же я устал. Потребуется вся моя энергия, чтобы затащить себя внутрь. Я чертовски ненавижу то, что приношу дерьмо к его порогу, но он — единственный, кому я могу доверять в данный момент.

Подъехав к закрытому входу, я опускаю окно и вглядываюсь в маленький, незаметный кружок глазка камеры над клавиатурой.

Несмотря на то, что сейчас неподходящий час, он не медлит.

Из маленького динамика доносится хрипловатый голос Святого.

— Ну, если это не сам Король.

Он всегда говорил так, будто выкуривал по пачке сигарет в день и при этом никогда не притрагивался к дерьму. Черт, он не только отказывался вводить в свое тело или надевать на него что-либо, не являющееся органическим или чистым, но и был единственным парнем, который никогда не получал кайфа от посещения баров с сиськами или просмотра порно.

Отсюда и его прозвище — Святой. Казалось, его ничто не искушает.

Я надеюсь, что это и сейчас так.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь дать краткое объяснение, он опережает меня.

— Тащи свою задницу внутрь. Быстро.

Как только ворота начинают открываться, я, не колеблясь, тороплюсь ко входу в дом, где по бокам входной двери горят два светильника.

К тому времени, как я подъезжаю и паркуюсь, Святой уже стоит на крыльце в спортивных шортах и больше ни в чем.

Я выбираюсь из машины и внимательно осматриваю его поверх крыши, оставляя свою дверь открытой на всякий случай.

— Я знаю, что за нас объявлена награда, но…

Нахмурившись, он скрещивает руки.

— Вали уже сюда, черт возьми. — Он скользит взглядом по пассажирской стороне, прежде чем вернуться ко мне. — Мне плевать на вознаграждение.

— А вот Призраку точно нет.

Он хмыкнул.

— Он был наглым ублюдком, который всегда заботился только о себе.

Окинув меня оценивающим взглядом, Святой наклоняет голову в сторону своего дома.

— Иди в дом, пока не свалился. Ты дерьмово выглядишь.

Затем он разворачивается и направляется внутрь дома, оставляя дверь открытой.

Я заглядываю внутрь машины и вижу взъерошенную Алекс, на щеке у нее небольшой отпечаток от сиденья.

— Все в порядке? — В ее голосе слышатся нерешительность и озабоченность.

— Да. Давай зайдем внутрь.

Через минуту мы затаскиваем свои сумки, и Святой ведет нас в дальний конец дома.

— Это спальня для гостей. — Он подмигивает мне, но в остальном выражение его лица совершенно безмятежно. — Можно не беспокоиться об уровне шума, так как на другом конце все чисто. И, — он слегка постучал костяшками пальцев по стене, — эти малыши звуконепроницаемы и пуленепробиваемы.

Глаза Алекс расширяются, но она быстро приходит в себя и тихо говорит:

— Спасибо, что разрешил нам остаться здесь.

Он пристально смотрит на нее.

— Не стоит благодарности. Так поступают друзья. — Святой встречается со мной взглядом, как бы безмолвно подчеркивая его точку зрения.

Я протягиваю руку, и он хватает ее, притягивая меня для быстрого объятия, прежде чем отступить.

Опираясь на дверь, Святой переступает порог.

— Бери все, что тебе нужно. Что мое, то твое. Поговорим после того, как ты отдохнешь.

Я киваю.

— Ценю это.

Он закрывает за собой дверь с почти беззвучным щелчком. Я поворачиваюсь к Алекс, хватая ее за запястье.

— Пора в душ.

— Боже, да, — говорит она выдыхая.

После того, как мы сбрасываем одежду и заходим в душевую кабину с несколькими насадками для душа, часть моего напряжения, наконец, спадает. Мои конечности отяжелели, а теплая вода вызывает у меня своего рода летаргию.

Когда Алекс начинает мыть мою спину, мне приходится упереться руками в кафельную стену.

— Блядь… как же это приятно.

Даже мои слова звучат сонно, а ее руки двигаются по моему телу плавными, успокаивающими движениями.

Убедившись, что все тело чистое, она тихо приказывает:

— Наклони для меня голову.

Я соглашаюсь, и когда Алекс намыливает мои волосы, я ни за что на свете не могу подавить стон. Черт возьми, я мог бы привыкнуть к этому.

Ее смех звучит приглушенно, но тихим эхом отдается в душе, предупреждая меня о том, что я говорил вслух.

— Да? Что ж, открою тебе секрет: тебе необязательно обходиться без сна только для того, чтобы заставить меня сделать это.

— Серьезно?

— Да. Это так.

Алекс ополаскивает мои волосы, и я набираюсь сил, чтобы посмотреть на нее. Волосы прилипли к ней, капли воды стекают по ее телу. Когда я думаю, что она не может быть красивее, я оказываюсь неправ.

— Спасибо.

Эти два простых слова озаряют ее лицо, а на губах появляется мягкая улыбка. Прислонившись спиной к плитке, я собрал последний запас сил.

— Иди сюда.

— Но, Лиам…

Я притягиваю ее ближе, пресекая ее протесты.

— Позволь мне.

На ее лице отражается нерешительность, но, видимо, Алекс видит что-то в моем выражении, потому что шепчет:

— Хорошо.

Я намыливаю шампунем ее волосы, затем использую средство для мытья тела на каждом сантиметре ее тела. Как только Алекс ополаскивается, я выключаю воду, и она протягивает мне полотенце, прежде чем взять одно для себя.

Мы быстро чистим зубы и забираемся в постель. И оба стонем от ощущения чистых простыней.

Когда Алекс сворачивается калачиком рядом со мной, прижимаясь щекой к моей груди, я, наконец, вздыхаю с облегчением. По крайней мере, на данный момент мне предоставлена отсрочка от этого дерьмового шоу.

Я почти засыпаю, когда ее едва слышный голос достигает моих ушей. Сначала я задаюсь вопросом, не разговаривает ли она во сне.

— Я вспомнила, что мы с отцом после слов «Я тебя люблю» говорили: «Навечно и всегда».

Я заставляю свое тело оставаться неподвижным, а ровное дыхание — не прерываться, потому что интуиция подсказывает мне, что ее следующие слова скрутят мои внутренности в еще более тугой узел.

И я оказываюсь прав.

— Лиам… я люблю тебя. — Ее голос становится еще мягче. — «Навечно и всегда».

Сердце замирает в груди, а я разрываюсь между агонией и восторгом. Последнее побеждает, потому сглатываю нарастающий ком в горле. Я самый большой ублюдок на этой земле, но не могу заставить себя ответить. Чтобы дать ей понять, что я не сплю. Чтобы она знала, что я слышал ее слова.

Не могу, потому что в итоге нам обоим будет еще тяжелее.

Я никогда раньше не был влюблен. Черт возьми, даже никогда не подпускал к себе никого настолько близко, чтобы хотя бы подумать об этом.

Как будто ее признание выбило из нее последние остатки энергии, ее тело расслабляется рядом с моим, дыхание выравнивается, и Алекс погружается в сон.

Только зная это, я позволяю себе произнести слова, которые исходят из сердца, которое я долгое время считал холодным и мертвым.

Гребаная судьба ненавидит меня. В этом я убежден. После всего, с чем я боролся и победил, именно эта женщина ставит меня на колени.

Мой голос, тихий, но грубый, звучит так, как будто я вытаскиваю его из какого-то глубокого, далекого места.

— Я люблю тебя, Алекс.

Проталкивая слова сквозь горло, которое ощущается так, словно тысячи кинжалов яростно вонзаются внутрь, я шепчу:

— Навечно и всегда.

«Что бы ни случилось… даже если ты, в конце концов, возненавидишь меня».

ЛИАМ

Свет раннего рассвета пробивается сквозь жалюзи на окнах, подсказывая мне, что я проспал дольше, чем хотелось бы. Но, черт возьми, я пиздец как устал.

Тепло тела Алекс, прижавшейся к моему боку, заставило меня почувствовать, что я выиграл чертову лотерею жизни. В мгновение ока я представил себе будущее с ней.

Просыпаться вот так каждый день. Слышать, как она постоянно шепчет мне эти три слова. И погружаться в нее и заставлять ее кончать каждый чертов момент, когда я могу.

Шансы не в мою пользу — ни на йоту, — но я на мгновение цепляюсь за эту фантазию, глядя на нее в постели. С ее длинными темными волосами, разметавшимися по подушке, она похожа на ангела, распростертого на этих простынях.

Ангел, который не понимает, что погружает меня все дальше в ад, которого я никогда не испытывал.

Эта женщина — брешь в моей броне. Броне, которая была непробиваема долгие годы.

Осторожно сползаю с кровати, стараясь не разбудить ее. Почистив зубы, я натягиваю шорты.

Когда я иду за двумя сумками, мой взгляд задерживается на спящей Алекс. Не успел я опомниться, как оказался рядом с ней.

Как будто я выпустил на свободу что-то дикое и необузданное прошлой ночью. Теперь, признав это однажды, я не в силах подавить эти три слова, произнесенные шепотом.

— Я люблю тебя.

Несмотря на то, что она все еще находится в состоянии сна, на ее губах появляется улыбка. Это чуждое ощущение счастья захлестывает меня, но, как всегда, за ним следует сожаление.

Я заставляю себя отойти и взять свои вещи, беззвучно захлопываю за собой дверь спальни, оставляя свою женщину без присмотра.

Застыв на месте, я некоторое время смотрю на закрытую дверь. Сильное желание заставляет меня проигнорировать весь этот гребаный бардак и вернуться в дом. Притянуть ее к себе и разбудить своим ртом. Увидеть, как медленно открываются ее глаза, и услышать, как она шепчет мое имя.

Услышать, как она говорит, что любит меня.

Я провожу рукой по лицу и поворачиваюсь, направляясь по коридору в сторону кухни Святого. Не доходя до нее, прохожу мимо одинокой картины на стене, и она заставляет меня остановиться.

Красивая женщина в свадебном платье улыбается мужчине в смокинге. От избытка любви в ее глазах невидимый кулак с силой сжимает мое горло. Незнакомая тоска охватывает меня, потому что мысль о том, что Алекс может так смотреть на меня…

Блядь. Я с трудом сглатываю, но не могу оторвать глаз от картины, глядя на самую большую потерю моего друга.

Хотя он крадется и не издает ни звука при своем приближении, я чувствую его присутствие.

Мои слова звучат приглушенно.

— Она была прекрасной невестой.

— Так и было

Горе скрывает его слова, но в них есть и принятие. Гораздо больше, чем когда я видел его в последний раз.

— Некоторые из моих любимых воспоминаний произошли здесь. Это единственная причина, по которой я сохранил это место.

Я делаю шаг назад, имитируя его позу у стены напротив картины. София, его жена, любила этот дом с самого начала. Святой планировал, что они будут жить здесь и со временем создадут семью.

Аневризма, возникшая из ниоткуда, все разрушила.

Ходили слухи, правда, дерьмовые, что Святого преследует его умершая жена, но я знаю этого человека, и это не совсем так.

Я также знаю многое о призраках.

Святой потерял часть своего сердца в день смерти Софии, но если его что-то и преследует, то это жизнь, которую он надеялся прожить с ней.

Точно так же, как меня преследуют мои конечные цели, которые я точно не смогу достичь теперь, когда в моей жизни появилась Алекс.

Святой выпрямляется, прислонившись к стене. Подняв подбородок, он жестом показывает на мои сумки.

— Я вижу, ты принес кое-что вкусненькое. Давай спустимся в подвал и приступим к работе.

АЛЕКСАНДРА

Мои сны — это странная смесь моего прошлого, переплетенного с Лиамом.

— Папа, почему я не могу вспомнить, как выглядела моя мама? — Мой подростковый голос пронизан тревогой. Но папа, как всегда, знает, как меня успокоить. — Все как в тумане, когда я пытаюсь вспомнить ее.

— Малыш… Именно то, что находится здесь, — он постучал пальцем по центру своей груди, — и есть та самая память. Вспомни, что ты чувствовала, когда твоя мама крепко обнимала тебя и целовала.

В уголках его глаз появляются морщинки, когда он пристально смотрит на меня. Взяв мою руку в свою, папа зажимает ее между своими.

— Когда-нибудь, Алекс, ты не сможешь вспомнить мой образ по памяти.

На этот раз его губы кривятся в усмешке.

— И я уверен, что ты почувствуешь облегчение, если не будешь вспоминать лицо своего старика.

— Папа, — назидательно говорю я.

Он быстро становится серьезным.

— Хотя визуальные воспоминания могут поблекнуть, больше всего значат воспоминания, записанные в твоем сердце.

После паузы его глаза становятся нехарактерно туманными, а голос смягчается.

— Надеюсь, что я заслужил крошечное место в твоем сердце.

— О, папа!

Я бросаюсь к нему и обнимаю его так крепко, что он хрипит, но его руки обхватывают меня без всяких колебаний.

— Я люблю тебя, папа, — шепчу ему, еще не ослабляя своей хватки. — Ты всегда будешь в памяти моего сердца.

Улыбка в его голосе становится очевидной, когда он шепчет:

— А ты всегда будешь в моем.

Сцена исчезает, и я оказываюсь на пляже, пальцы ног погружаются во влажный песок. Лиам стоит в нескольких метрах от меня и ждет меня. Как только я делаю шаг в его сторону, песок под моими ногами превращается в мокрый цемент, не давая мне сдвинуться с места.

— Лиам! — кричу я, но мой голос заглушает шум разбивающихся волн. Внезапно он поднимает руку, и я понимаю, что тот держит пистолет и целится прямо в меня.

Мои легкие сжимаются, мои движения становятся неистовыми, когда я пытаюсь пошевелить ногами.

— Лиам! — снова кричу я. — Нет!

«Почему он это сделал? Я думала, он любит меня!»

Время замедляется, и я наблюдаю за выпущенной пулей. Сердечная боль и неверие заставляют меня замереть, когда пуля летит прямо мне в голову.

Слезы сожаления струятся по моим щекам, но мои последние слова звучат правдиво даже перед лицом этого предательства.

— Я люблю тебя, Лиам.

А потом все вокруг становится черным.

АЛЕКСАНДРА

Святой ни словом не обмолвился о том, сколько времени у нас ушло на то, чтобы подняться наверх на завтрак, за что я ему очень благодарна.

Он приготовил несколько вкусных омлетов, и после того, как мы с Лиамом настояли на том, чтобы прибраться на кухне, мы втроем вернулись в подвал.

Раньше я была отвлечена, но теперь, когда сосредоточилась на множестве оружия на большом столе, что-то сработало в глубинах моей памяти.

Я изучаю различные пистолеты, а рядом с ними — небольшое количество ножей. Мои пальцы подергиваются, как будто я обращаюсь к какой-то мышечной памяти. Хотя пистолеты, несомненно, мощные, я всегда предпочитала острое лезвие, поскольку моя меткость в метании ножей мне очень пригодилась.

Кровь стынет в жилах, а сердце замирает в груди до жуткого стука. «Откуда я вообще это знаю? Как у меня возникли такие предпочтения?»

Поднимаю руку и массирую виски, желая, чтобы я не чувствовала себя постоянно как человеческий пазл, в котором не хватает большинства кусочков. Фрагменты воспоминаний не приносят мне пользы. Это оставляет слишком много поводов для споров, для теорий.

Сейчас моя главная задача — понять, как остаться в безопасности и по возможности не впутывать Лиама.

Я наблюдаю за тем, как Лиам и Святой проверяют каждое только что вычищенное оружие и убеждаются в том, что его механизмы работают, в то время как меня одолевает зловещее предчувствие. По рукам и ногам бегут мурашки, и, как бы мне этого ни хотелось, я почему-то знаю, что это оружие мне еще пригодится.

И молча клянусь, что если это будет последнее, что я сделаю, я отплачу этому человеку за то, что он для меня сделал.

Лиам Кинг заслуживает этого… и даже больше.

— А теперь, — Лиам берет в руки «Глок», — вот как вставлять патроны.

Предлагая мне краткое руководство, он терпелив и в нем нет ни грамма дерзости или снисходительности, что я ценю. Показывая мне, как двигать затвор и заряжать патронник, Лиам добавляет

— Важно также иметь надежный хват.

Его задумчивый взгляд на мгновение останавливается на мне.

— У тебя был хороший хват еще в моем доме.

Слегка склонив голову набок, он слегка прищуривает глаза.

— А твоя стойка… Это было разумное распределение веса.

Я напрягаюсь, потому что слышу то, что он не озвучивает. «Как ты догадалась это сделать?»

Все, что я могу сделать, это посмотреть ему в глаза и сказать правду.

— Хотела бы я сказать тебе, как я догадалась это сделать. — Я не могу подавить дрожь. — Но не могу… потому что не знаю, как я узнала.

Лиам изучает меня, а Святой молча сидит на своем месте в дальнем конце стола. Он работает тихо, но эффективно, заряжая обоймы патронов в каждый пистолет.

Наконец, Лиам пробормотал:

— Когда-нибудь это вернется.

Движения Святого на долю секунды замирают, но я не придаю этому значения. Лиам выпускает обойму патронов и отводит затвор назад, чтобы извлечь одиночный патрон из патронника. Затем он передает пистолет и обойму мне.

— Давай. Теперь делай то, что я тебе только что показал.

Я бросаю взгляд на Святого и обнаруживаю, что он смотрит на меня с нечитаемым выражением лица, продолжая заниматься своим делом. Потом заставляю свои руки не дрожать, когда убеждаюсь, что дуло направлено вниз, прежде чем вставить боеприпасы и передернуть затвор.

— Хорошо. Теперь убери все.

Простая похвала Лиама хоть немного сдерживает рой нервов в моем нутре.

Я вынимаю обойму и патрон из патронника, а затем кладу пистолет на стол. Медленно выдыхая, я поднимаю взгляд на него, и он кивает.

— Главное, чтобы тебе было удобно с ними обращаться.

Маленький голосок в глубине моего сознания шепчет: «Мне удобно обращаться с ножами». Я мгновенно заглушаю его.

Лиам встает и кладет пулю на плоскую сторону. Он выглядит почти потерянным в раздумьях, играя с ней.

— Нам нужно разработать план.

Святой наконец заговорил.

— Я уже нашел, куда направляется главный засранец.

Мы с Лиамом переводим взгляд на него, и он продолжает.

— Он будет на окраине Орании, Южная Африка.

Глаза Святого поднимаются и на мгновение встречаются с моими, как бы оценивая мою реакцию. Также быстро он переводит взгляд на Лиама.

— Они все еще по уши в дерьме, связанном с отмыванием денег.

— Интересно.

— Я тоже так думал. И вот как, по-моему, это должно происходить. — Святой откинулся назад и сложил руки на груди. — Ты и я пойдем…

— Нет.

— Нет!

Мы с Лиамом одновременно выражаем протест, а затем бросаем друг на друга удивленные взгляды.

Обращаясь к Святому, я спешу объяснить.

— Послушай, я не то чтобы не ценю твое желание помочь, но это мой бардак, и я не могу подвергать риску кого-то еще.

Выражение лица Святого остается невозмутимым, даже когда в разговор вклинивается голос Лиама. По его тону видно, что он в ярости и не хочет вмешивать своего друга.

— Я уже сказал тебе «нет».

Святой откидывает голову назад, смеясь.

— С каких это пор я должен подчиняться твоим приказам?

Челюсть Лиама напрягается, в то время как они оба по-прежнему пристально смотрят друг на друга.

Я вынуждена вмешаться.

— Послушай, из-за меня Лиам уже дважды чуть не умер. Из-за меня его дом был изрешечен пулями. Из-за меня он в бегах. — Мой голос умоляющий. — Я не могу вынести, чтобы кто-то еще пострадал.

Святой пристально смотрит на меня, давая понять, что он в курсе моих мыслей.

— Ну, Алекс. Дело вот в чем. — Он качает головой в сторону, его пальцы ритмично барабанят по столу. — Друзьям нет дела до всего этого дерьма.

Его взгляд переходит на Лиама.

— Ты бы сделал то же самое для меня. — Святой говорит это как утверждение, а не как вопрос. — Значит, я должен быть автоматически вовлечен в это.

Лиам долго смотрит на своего друга, мускулы на его челюсти напряжены.

— Это еще предстоит выяснить.

Святой широко улыбается, как будто все уже решено и работает в его пользу.

— Хорошо.

Он поднимается с кресла и направляется к большому столу в дальнем углу, где стоят компьютер и три дополнительных монитора.

— А теперь давайте пройдемся по тем данным, которые я нарыл по этим ублюдкам.

ЛИАМ

После быстрого перерыва на обед мы приступаем к делу. Мы со Святым добродушно спорим… в основном по поводу тактики и исполнения, но, в конце концов, приходим к хорошей стратегии. К этому времени подошло время ужина.

Святой жарит стейки, а Алекс готовит картофельное пюре с чесноком. Затем он достает бутылку красного вина, и мы поднимаем тост за наш предстоящий план по борьбе с русскими.

Разговор идет на удивление легко. Не то чтобы я думал, что Алекс и Святой не поладят, но из-за множества неизвестных, связанных не только с ней, но и с нашими отношениями, я не был до конца уверен.

Святому она нравится — очень. Он чувствует себя рядом с ней спокойно, а это о многом говорит. Такие парни, как мы, не очень-то легко доверяют… а в некоторых случаях и вовсе не доверяют.

Когда наши тарелки и бокалы опустели, Алекс поднимается со своего места.

— Я начну мыть посуду. — Она собирает наши тарелки и исчезает из столовой на кухне. За дверью раздается слабый звук включенного крана.

Святой испускает долгий вздох.

— Она мне нравится.

Я молчу, зная, что это еще не все.

— Но я думаю, что ты чертов идиот, раз не сказал ей правду.

Я провожу рукой по своему лицу, и моя щетина скребется о ладонь.

— Я знаю. И расскажу, но мне нужно найти подходящий момент.

Он смеется приглушенно, без юмора.

— Не хочу портить тебе настроение, Король, но подходящего момента не будет, — медленно качает головой Святой, и в его голосе звучит раскаяние. — Не для этого.

Смирившись, я смотрю на открытую дверь в столовую. Потому что он прав. У меня мало времени, и я это знаю.

Беспощадная часть меня — вот что управляет этим шоу, заставляя меня пользоваться каждым чертовым мгновением, которое я могу получить с ней, потому что это, в конце концов, закончится.

И когда все будет уничтожено, я останусь не только без своего сердца и души, но и без единственной женщины, которую я когда-либо любил.

АЛЕКСАНДРА

Лиам выходит из ванной с полотенцем, низко обернутым вокруг бедер, и мое сердце подпрыгивает в груди при виде этого зрелища.

Очертания и изгибы его стройного, мускулистого тела завораживают меня. Кончики моих пальцев покалывает от желания прикоснуться к нему еще раз. Чтобы изучить каждый изгиб и выпуклость его плоти.

Горло сжимается от волнения при осознании того, что все это может скоро закончиться. Мы договорились, что завтра вечером уедем и отправимся в Южную Африку. Один из доверенных лиц Святого согласился предоставить ему свой частный самолет и небольшую команду, обойдя вопрос об отсутствии у меня документов.

Не то чтобы я сомневалась в этих двух людях и их возможностях, но неизвестно, во что мы ввяжемся.

Только что приняв душ, я откидываюсь на подушки, откинув одеяло прямо под ноги. Одетая только в футболку, которую дал мне Лиам, я чувствую, как мои соски твердеют под хлопком в предвкушении.

Смогу ли я когда-нибудь перестать хотеть этого мужчину? Перестану ли я когда-нибудь жаждать его прикосновений? Для меня это непостижимо.

Лиам склоняется надо мной, возвращая мои мысли к настоящему. Опираясь рукой на изголовье кровати, он смотрит мне в глаза.

— Мне не нравится этот хмурый взгляд. — Другой рукой тянется к моему лицу и проводит кончиком пальца по моим губам. — Я хочу, чтобы моя женщина была счастлива.

Из меня вырывается судорожный вздох.

— Я счастлива.

И это правда. Этот мужчина делает меня счастливой, даже среди хаоса и страха.

Он прижимается губами к моим губам, чтобы подарить такой нежный поцелуй, что у меня учащается пульс.

— Думаю, мне нужно больше работать. — И снова припадает губами к моим. — Убедиться, что ты так счастлива, что никогда не нахмуришься.

Я тянусь к нему, погружая пальцы в его волосы, и заставляю его углубить поцелуй. Лиам стонет мне в губы, языком скользит внутрь и играет с моим. Не прерывая контакта, он упирается одним коленом в кровать, прежде чем перекинуть другое, чтобы оседлать меня.

Прижав ладони к его груди, я слегка подталкиваю его, и он позволяет мне перевернуть его на спину, меняя наши позиции. Его полотенце распахивается, и наши совместные вздохи отдаются в тишине комнаты, когда наши обнаженные плоти встречаются.

Я оставляю дорожку поцелуев вдоль линии его подбородка, ведущую к мочке уха. Захватив ее между зубами, я легонько тяну, а затем успокаиваю языком. Его стон и руки, надежно сжимающие мои бедра, подстегивают меня. Я провожу языком по раковине его уха, и по его телу пробегает дрожь.

Лиам руками забирается под рубашку и сжимает мою попку своими ладонями, побуждая меня покачиваться на нем. Уже возбужденная и скользкая, я легонько провожу киской по его твердому члену — это одно плавное, томное движение.

Опускаясь губами вдоль его шеи, я оставляю после себя крошечные влажные поцелуи, продолжая скользить своей киской по стволу его члена.

Он крепче сжимает мою задницу.

— Ты, блядь, убиваешь меня. — Его дыхание вырывается через губы. — Ты держишь меня на взводе двадцать четыре часа в сутки. Нехорошо дразнить меня этой сладкой киской. Я могу потерять контроль.

Я останавливаюсь и поднимаю голову, мои глаза встречаются с его глазами с отяжелевшими веками.

— А что будет потом?

Его взгляд испепеляет меня таким жгучим голодом, что я удивляюсь, как он не испепеляет меня на месте. Мышцы на его челюсти быстро напрягаются.

— Я буду обращаться с тобой как гребаный пещерный человек. — Он шумно сглатывает. — А ты заслуживаешь гораздо большего.

Мое сердце замирает в горле, и я опускаю лицо, чтобы тихо прошептать ему в губы.

— Может быть, я хочу этого.

Наши глаза встречаются.

— Может быть, я хочу пещерного человека.

В мгновение ока Лиам запутывается руками в мои волосы, и наши рты сталкиваются, беззаботно клацая зубами, во влажном поцелуе, наполненном неистовой потребностью. Языки проникают внутрь, мы пробуем все на вкус, прежде чем он крепче сжимает мои волосы и отстраняет меня.

Выражение его лица наполнено злым умыслом и необузданной потребностью.

— Поднимись сюда и сядь мне на лицо. Дай мне попробовать эту киску на вкус.

Весь кислород высасывается из моих легких, но я каким-то образом двигаюсь, следуя его приказу. Потом выпрямляюсь и скольжу вперед на коленях, пока он задирает мою рубашку, а я помогаю ему снять ее и отбросить в сторону.

Лиам руками ведет меня выше по кровати, пока я не становлюсь на колени, а его голова не оказывается между моими бедрами.

— Держись за изголовье. — Его голос хриплый от предвкушения. — Я планирую заставить тебя кончить, выкрикивая мое имя. Хотя бы один раз.

«Хотя бы раз?» Это моя последняя мысль перед тем, как Лиам проводит кончиком языка по краешку моих губ, возбуждая каждое нервное окончание в моем теле. Крепко держа меня за задницу, он подводит меня еще ближе. Влажное трение его языка заставляет похоть бурлить в моих венах.

Притянув меня ближе, он проникает языком внутрь меня и перебирает одной рукой мой клитор, пощипывая чувствительную плоть между большим и указательным пальцами. Я руками сжимаю деревянное изголовье кровати так сильно, что ожидаю, что оно расколется на части. Из моего горла вырываются незнакомые звуки, а бедра беспокойно двигаются в поисках новых наслаждений.

Он пожирает меня — по-другому и не скажешь — своим ртом и языком. Сильные пальцы сжимают мою задницу, прежде чем он шлепает меня.

Мой рот формирует беззвучное «О», но я не в силах отрицать возбуждение, которое это вызывает во мне. Я пульсирую, становясь еще более чувствительной к его прикосновениям, и мои внутренние мышцы сжимаются. Он стонет, прижимаясь ко мне, и вибрации сводят меня с ума еще больше. Лиам снова шлепает по моей нежной плоти, и это заставляет меня покачиваться напротив его рта.

Соски начинают неудержимо пульсировать, и я отпускаю одну из рук от изголовья, чтобы дотянуться до их напряженных пик. Слегка сжимая их костяшками пальцев, я выгибаюсь, погружаясь чуть глубже в его язык.

Лиам ласкает мой клитор, обводя его кругами, затем теребя, в то время как его рот творит со мной свое порочное волшебство, его язык погружается внутрь и выходит наружу, все быстрее и быстрее.

Когда он в очередной раз шлепает меня по заднице, я успеваю только выдохнуть: «Лиам» — за долю секунды до того, как падаю за грань.

Он не прекращает эту божественную пытку, пока мои внутренние мышцы сжимаются и разжимаются от его языка. Как только спазмы ослабевают, отпускает мой клитор и лишь замедляет движения языком. Как будто он смакует вкус моего освобождения.

Когда я пытаюсь оторвать от него свое тело, Лиам недовольно хмыкает, а рука, обхватившая мою задницу, крепче сжимает ее.

Я приоткрываю губы, пытаясь втянуть столь необходимый кислород и сказать ему, что с меня хватит. Но прежде чем успеваю произнести эти слова, он слегка смещается и обхватывает губами мой клитор, посасывая его.

Обеими руками сжимаю изголовье кровати, дерево впивается в мои ладони. Мое прерывистое дыхание отдается эхом, сопровождаемое приглушенными звуками рта Лиама, сосущего и облизывающего мою нежную плоть.

Когда он проводит рукой по нижней части моей попки, спускается к центру, а затем проникает между ними, с моих губ срывается рваный стон. Два толстых пальца погружаются в меня, а его язык проводит по моему клитору, а затем сжимает его губы в диком поцелуе.

— О Боже! — Мои слова смешиваются, когда я напрягаюсь в ожидании разрядки. Его пальцы входят и выходят в ритме, который вот-вот заставит меня кончить, мышцы моих бедер напрягаются. Когда он создает сильное всасывание вокруг моего клитора, одновременно проникая пальцами внутрь меня, наслаждение захлестывает меня. Дрожь сотрясает мое тело, когда я скачу на его языке, покрывая его своим освобождением.

Я все еще дрожу, когда он осторожно опускает мое податливое тело вниз, прижимая нас грудь к груди. Лиам крепко обнимает меня, как будто боится, что я отодвинусь. Как будто у меня хватит сил, не говоря уже о желании сделать это. Все, чего я хочу, — это лежать здесь, в его объятиях, и желать, чтобы весь остальной бред этого мира исчез.

Мое дыхание вырывается с хрипом, похожим на его собственное, мое сердце бешено колотится в груди, и главное утешение — это его сердце, бешено бьющееся под моей щекой.

Он обхватывает меня руками еще крепче.

— Черт. Я никак не могу насытиться тобой. Самая сладкая маленькая киска, которую я когда-либо пробовал.

Дрожь пробегает по мне, его слова такие определенно по-декадентски грязные и возбуждающие. Неоспоримые толчки подо мной вызывают новую волну удовольствия, смешанную с удовлетворением, потому что его возбуждение означает, что ему это понравилось.

Когда я наконец нахожу в себе силы приподняться и опуститься дальше по его телу, его ноздри раздуваются, а челюсть сжимается.

Обхватив руками мои бицепсы, он останавливает меня на месте, нахмурив брови.

— Я не занимаюсь «сиськами за сиськи»⁸. — Желваки играют на его челюсти. — Я сожрал эту киску, потому что чертовски хотел этого.

Я поднимаю руку и окидываю взглядом его лицо, во мне просыпается смех и нежность.

— Я знаю, — тихо говорю я. — Но что, если я, — озорная улыбка играет на моих губах, — чертовски хочу прижаться к тебе ртом?

Лиам на мгновение закрывает глаза, словно решая, уступать или нет. Наконец, он выдавливает из себя:

— Ты меня доконаешь.

— Это значит «да»? — Мой голос тихий, но нельзя отрицать, что в нем звучит надежда.

Выражение его лица становится яростным, голос — гортанным.

— Я ни за что не могу сказать тебе «нет».

Триумф охватывает меня, и я опускаюсь все ниже по его телу, пока не оказываюсь лицом к лицу с его выдающимся возбуждением. Когда Лиам обхватывает толстый ствол и медленно надрачивает, я замираю от восхищения, увидев бусинку влаги на кончике. Затем опускаю голову и высовываю язык, впитывая его вкус.

— О, черт, — выдыхает он, пальцами отводя мои волосы от лица. — Этот язык меня доконает.

Глаза, сверкающие от вожделения, держат меня в плену, когда я приникаю губами к самому кончику. Его пресс напрягается и пульсирует, пока я скольжу ртом по его длине.

— Женщина… блядь, блядь, блядь. — Его голос подобен наждачной бумаге, он скребет по мне с желанием, наши глаза встречаются, когда я сильно обхватываю его член.

Лиам крепче сжимает пальцами мои волосы, выражение лица колеблется между пыткой и блаженством. Когда я провожу губами вверх и вниз в устойчивом ритме, его грудь вздымается с каждым вдохом.

Его слова сбивчивы, но сам факт того, что я оказываю такое воздействие на человека, обычно столь уверенного в себе и уравновешенного, пьянит и одурманивает.

— Черт возьми, этот рот…

— Ты разрушаешь меня…

— Как я буду жить без тебя?

Он медленно покачивает бедрами, с его губ срывается стон, мышцы его бедер превращаются в гранит под моими ладонями.

— Поднимись сюда. — В его голосе звучит нужда, а его глаза обжигают меня жаром. Жилы по бокам его шеи напрягаются. — Лучше бы эта киска оказалась на моем члене прямо сейчас.

Мое тело двигается еще до того, как я осознаю происходящее. Взяв его толстый член в руку, я подвожу его к своему входу и опускаюсь на него. Прилив декаданса захлестывает меня, когда я погружаюсь глубже, мои внешние губы растягиваются вокруг его толщины.

— Посмотри на меня, — хрипло приказывает Лиам, и я поднимаю на него глаза. Его взгляд скользит между моим лицом и местом соединения наших тел.

Его член пульсирует во мне, становясь все толще, и я выгибаюсь, пытаясь вогнать его еще глубже с каждым движением бедер.

— Ты чертовски красива.

Обхватив ладонями изгиб моей задницы, он крепко держит меня, в то время как его грудь поднимается и опускается с каждым тяжелым вдохом. Когда он двигает бедрами вверх, вгоняя свой член в меня и выходя из меня в почти отчаянном ритме, я пропитываю его еще большим количеством своего возбуждения.

Вены на его шее вздуваются, мышцы бицепсов напрягаются, когда он двигает мной по всей своей стальной длине.

— Потрогай клитор для меня.

Мои внутренние мышцы напрягаются вокруг него, и его челюсть сжимается в ответ. Я тянусь к своему клитору, средним пальцем обвожу чувствительную плоть, а его глаза следят за моими движениями.

— Вот так. — Его толчки становятся все более дикими, бедра раскачиваются сильнее, и я хватаюсь за оргазм, который находится совсем рядом.

Наше прерывистое дыхание эхом разносится по комнате, а истошный крик впивается мне в горло, когда его мощные толчки вверх отправляют меня за грань.

Дрожь сотрясает мое тело, и моя киска сжимает его невероятно крепко. Грубая рука обхватывает мой затылок, направляя меня к нему, и он прижимается своим ртом к моему в жарком, плотском поцелуе. Стон вырывается из глубины его груди за мгновение до того, как он изливается в меня, его бедра дергаются, тело напрягается.

Рухнув на него сверху, я нежно целую его, наше тяжелое дыхание смешивается. Одной рукой он обнимает меня, а другой лениво играет с моими волосами. Такое чувство, что мы находимся в нашем собственном маленьком мире, где ничто не может причинить нам боль.

Зарывшись лицом в его шею, я тихо шепчу:

— Я бы хотела, чтобы мы могли оставаться так всегда.

Его грудь вздымается и опускается подо мной в ровном, успокаивающем ритме. Неторопливо ведя пальцами по моему телу, он проводит кончиками пальцев по внутренней стороне бедра, над шрамом от ножевого ранения.

Когда Лиам наконец заговаривает, в его голосе звучит странная смесь страха и меланхолии.

— Я тоже. — Он испускает долгий, усталый вздох. — И я тоже.

АЛЕКСАНДРА

Мы с Лиамом отправляемся на кухню, чтобы выпить по стакану воды. По дороге он несколько раз останавливает меня в коридоре, прижимает к стене и целует, затаив дыхание.

На этот раз, когда тот разрывает поцелуй, он не отстраняется сразу, а обхватывает мое лицо руками. От его благоговейного взгляда у меня перехватывает дыхание, но пылкая нежность, звучащая в его голосе, лишает мои легкие кислорода.

— Я твой. — Лиам нежно целует каждый уголок моего рта. — Я весь твой. Обещай, что не забудешь об этом.

В его словах чувствуется странная срочность, но когда я поднимаю на него вопросительный взгляд, меня встречает только его напряженный взгляд.

— Я не забуду, — тихо отвечаю я и прикладываю легкий поцелуй к его губам. — Обещаю.

— Вы закончили целоваться? — раздается голос Святого, и я удивленно вздрагиваю, обнаружив его в нескольких шагах от себя в конце коридора. — Подумал, что можно выпить немного старого доброго колумбийского рома.

— Это мой сигнал взять воду и вернуться в постель. — Я быстро целую Лиама и проскакиваю мимо него. — Вы двое можете наверстать упущенное.

Святой опускает брови.

— Это приглашение было для вас обоих.

— Знаю. — Я похлопываю его по руке, проходя мимо него на кухню. — На самом деле я очень устала от… — Глазами автоматически нахожу глаза Лиама, и по моим щекам разливается румянец. Я возвращаю взгляд на Святого и вижу, что он прикрывает рот рукой, пытаясь скрыть улыбку. — От всего, что произошло.

— Точно. — Его рот подергивается. — Ну, тогда тебе лучше отдохнуть.

Я бросаюсь за угол и ищу убежище на кухне. Выпив свой стакан воды и услышав их голоса, доносящиеся через дверной проем, когда они удаляются в гостиную, я возвращаюсь в спальню.

Я не врала, когда говорила, что устала. Стресс от неизвестности взял свое, но с другой стороны — восхитительное изнеможение и боль от того, что Лиам взял меня.

Зайдя в спальню, я допиваю остатки воды из стакана и выключаю свет. Когда я забираюсь под прохладные хлопчатобумажные простыни, запах Лиама еще не выветрился, и сон приходит быстро.

ЛИАМ

— Часть меня чувствует, что я должен просто отдать это, — Святой держит алкоголь в одной руке, — и позволить тебе пить его прямо из бутылки.

Разочарование и отчаяние окрашивают его голос, и я понимаю, к чему он клонит.

Я чувствую то же самое.

Когда он добавляет:

— Ты точно роешь себе могилу еще глубже. — Я прижимаю тыльные стороны ладоней к глазам.

Я вздыхаю и наклоняюсь вперед в кресле, кожа при этом издает свой собственный сдержанный протест. Опираясь локтями на колени, я невидяще смотрю на деревянный пол, хмурясь так, словно он виноват в моих дерьмовых решениях.

— Каждый раз, когда говорю, что собираюсь это сделать, я, блядь, задыхаюсь.

Я опускаю подбородок на грудь в знак поражения.

— Я не могу этого сделать. — Мой голос становится тонким, едва слышным. — Я не могу так поступить с ней.

Святой молчит долгое время, позволяя моему признанию повиснуть между нами. Кубики льда звенят, по одному опускаются в каждый бокал, прежде чем он наливает ром. Затем подходит ко мне и протягивает руку, предлагая стакан. Я с благодарностью принимаю его и заглядываю в содержимое.

Когда он опускается в кожаное кресло напротив меня, раздается слабое поскрипывание.

— Хорошо, что я открыл новую бутылку. У меня такое чувство, что она тебе понадобится.

Когда я поднимаю голову, он поднимает свой бокал в знак тоста, его ухмылка отчасти забавна, отчасти покорна.

— За дерьмовые решения и за то, чтобы тебя трахали с любовью.

Темный, лишенный юмора смешок вырывается из глубины моей души, покорность охватывает меня. Я поднимаю свой бокал, готовый повторить его слова, но Святой останавливает меня рукой.

Когда он говорит на этот раз, его голос задумчивый, но твердый, и у меня складывается впечатление, что тот опирается на свой собственный опыт.

— Чтобы в конце концов все было хорошо.

Опустив брови, Святой вглядывается в мои глаза, словно пытаясь закрепить свои слова в моем мозгу.

— А если нет, то это не конец.

АЛЕКСАНДРА

Словно по волшебству, кто-то щелкает пальцами, вырывая меня из беспробудного сна и с головой погружая в кошмар.

АЛЕКСАНДРА

Я резко просыпаюсь, все мое тело содрогается от осознания происходящего, а на коже выступает холодный пот.

Ровное дыхание Лиама доносится до моих ушей, и я смутно припоминаю, что когда он пришел в постель, его сопровождал сильный запах спиртного.

Моя грудь вздымается от затрудненного дыхания, и я благодарна Лиаму за то, что он не знает о моем состоянии. Слепо глядя в темноту спальни, чувствую, что мое сердце стучит так дико, что эхо отдается в ушах.

Затем на меня обрушивается шквал воспоминаний. Я вздрагиваю от переполняющих мозг вспышек и прикладываю пальцы к вискам, чтобы унять боль. Но это не помогает. У меня пересохло во рту, когда вспоминаю, как я оказалась в этой ситуации и как оказалась на этой яхте.

Они убили папу. Человека, который спас меня и дал мне лучшую жизнь. Который мог в любой момент отказаться от меня.

Человека, который воспитал во мне стремление к самосовершенствованию, который поощрял мою жажду знаний и сформировал из меня ту женщину, которой я стала.

Злость так глубоко вонзается в мою грудь, что я прижимаю к ней ладонь, наполовину ожидая увидеть кровавую рану. Но ее нет.

Осторожно приподнимаясь, я с опаской смотрю на все еще спящего Лиама, и когда он не шевелится, меня охватывает облегчение.

Темное пространство комнаты служит своего рода барьером между моей нынешней реальностью и прошлым. Как будто отсутствие света в спальне служит фоном для моих возвращающихся воспоминаний.

АЛЕКСАНДРА

ПРОШЛОЕ

АЛЕКСАНДРА

НАСТОЯЩЕЕ

Мой разум лихорадочно соображает от осознания того, что я попалась на их уловку. Одна «Братва» дает мне информацию, чтобы устранить своего конкурента? Я внутренне смеюсь над своей наивностью. Как будто они впутывают в свои разборки посторонних.

Я села на яхту, глупо полагая, что убью Сергея и отомщу за смерть папы. Что все будет так просто.

А вместо этого я вошла в львиное логово, где мне подали золотое блюдо. Небольшим утешением является то, что ублюдок, который подошел ко мне в кафе, был одним из тех, кто устроил засаду в доме Лиама, и сейчас он мертв.

Я перекидываю ноги через край кровати, стараясь не разбудить Лиама. Когда он не шевелится, а только тихонько всхрапывает, я улыбаюсь, но улыбка быстро исчезает.

Потому что я знаю, что должна сделать, и для этого мне нужно оставить его.

Как можно тише и незаметнее я одеваюсь и укладываю в рюкзак только самое необходимое. Затем, даже когда желчь поднимается к горлу от этого поступка, засовываю пачку денег из бумажника Лиама в карман на молнии своей сумки.

Знаю, что Святой одолжит или даже даст ему денег, и молча клянусь, что если я вытащу нас из этой передряги, то отплачу Лиаму.

Накинув лямки на плечи, я в нерешительности встаю у изножья кровати. Уставившись на распростертого на животе мужчину в одних трусах-боксерах, обвожу взглядом каждый изгиб мускулатуры, к которому прикасалась моими ртом и руками. Его каштановые волосы разметались по подушке, губы слегка приоткрыты.

Я собираюсь покончить с этим, не только для себя, но и для Лиама. Я в большом долгу перед ним. Он не должен был вмешиваться в мои дела.

Быстро моргаю, желая, чтобы непролитые слезы испарились, потому что они не приносят мне пользы. Медленно я подхожу к кровати и шепчу:

— Я люблю тебя, Лиам Кинг, — зажмуриваю глаза от нахлынувшей на меня боли. — Навечно и всегда.

На краткий миг я предаюсь мечтам о нашем будущем. Мы проживем всю жизнь вместе, ухаживая за пациентами, отдыхая в отдаленной и спокойной обстановке его дома.

Наклонившись, я нежно целую его в щеку, запоминая ощущение его щетины на своих губах.

Когда выхожу из спальни и беззвучно закрываю дверь, сердце болит так, словно кто-то поднес к нему острый кинжал, осмелившись вырезать его прямо из моей груди.

Я заставляю себя идти по коридору как можно тише, держа в одной руке шлепанцы. Пройдя кухню, замираю перед закрытой дверью, ведущей в подвал.

Там целый клад оружия, но я заметила и несколько ножей. Было бы глупо не вооружиться каким-то образом, тем более таким, которому лучше обучена.

— Куда ты направляешься?

Я подпрыгиваю от непринужденно заданного вопроса, чувство вины просачивается сквозь каждую пору. Черт. Я поворачиваюсь и вижу, что к дверному проему прислонился Святой. Хотя его поза ничуть не внушительна, так как он непринужденно опирается плечом о дверной косяк, у меня все равно создается впечатление, что тот как гремучая змея, ожидающая удара.

Прислонившись к закрытой двери подвала, я тяжело вздыхаю.

— Я должна покончить с этим. И не могу втягивать его еще больше в свой бардак. Я… — мой голос срывается, и я прочищаю горло, — я слишком сильно люблю его, чтобы так с ним поступать.

Он мгновение рассматривает меня.

— Значит, ты собираешься отправиться туда одна? Что, без документов? Кто, по-твоему, позволит тебе сесть на рейс?

Я упрямо вздергиваю подбородок, несмотря на то, что он приводит веские доводы.

— Я разберусь.

Прищурив глаза, он мгновение не отвечает.

— К тебе вернулась память. — Он говорит это не как вопрос, а как наблюдение.

— Да.

— И ты планируешь отправиться в Южную Африку и в одиночку расправиться с Братвой. — И снова просто заявление.

Я медленно киваю, настороженно глядя на него.

— Да.

— Почему? — вызов в его голосе очевиден.

— Почему? — Я раздраженно вскидываю руку. — Потому что они разрушили мою жизнь, а теперь разрушают жизнь человека, которого я люблю!

Мои слова, похоже, не производят на него никакого впечатления, выражение его лица остается спокойным.

— Как они разрушили твою жизнь?

С трудом проглатываю комок растущих эмоций, угрожающий навсегда поселиться там. Двухтонный груз давит мне на грудь, когда я готовлюсь раскрыть то, в чем никогда не признавалась ни одной живой душе.

— Они убили моего отца. Как только я вышла на тех, кто это сделал, как только убила их — не прошло и года, как я получила информацию о человеке, отдавшем приказ о смерти моего отца.

Святой не задает никаких вопросов, и я благодарна ему за это, потому что все льется из меня. От признания вслух облегчение разливается по всем фибрам моего тела.

— Сын, который унаследовал «Болшевскую братву» от своего отца, заказал убийство моего отца.

Мои губы инстинктивно кривятся в усмешке, голос становится едким.

— Он не мог смириться с тем, что мой отец получил освобождение от работы на Михаила Виноградова.

Что-то мелькает в выражении лица Святого, но он внимательно слушает, пока я продолжаю.

— Мой отец был хорошим человеком, он сделал все возможное, чтобы искупить свою вину, работая на Михаила. Он изменил свою жизнь к лучшему.

Я сжимаю губы, когда боль пронзает меня насквозь, и это заставляет меня задуматься, перестанет ли когда-нибудь причинять боль потеря моего отца.

— Он был замечательным отцом.

— Когда он умер?

Что-то, чего я не могу расшифровать, вспыхивает во взгляде Святого.

— Как раз перед тем, как я закончила колледж, — выдавливаю слова из пересохшего горла. — Чуть больше двух лет назад.

— Хм… — это все, что он сказал за мгновение до того, как выпрямиться. Его взгляд задумчивый. — Ну, у меня есть несколько условий, прежде чем ты уедешь.

Когда я шевелю губами, чтобы возразить, он прерывает меня.

— Я должен дать тебе лучший курс по рукопашке. А потом я тебя накормлю. — Его тон не терпит возражений, в его голосе чувствуется окончательность. — Потому что ни один настоящий воин не пойдет в бой с пустым желудком.

Его голос становится стальным, непреклонным и таким ледяным, что у меня по позвоночнику пробегает дрожь.

— Но сначала я хочу знать, почему ты идешь одна.

Я на секунду зажмуриваю глаза, желая, чтобы мои эмоции остались под контролем.

— Потому что не могу остаться в стороне, зная то, что я знаю сейчас, и позволить Лиаму быть в опасности.

Он качает головой в сторону.

— Ты думаешь, он не может за себя постоять?

Я тяжело выдыхаю.

— Дело не в этом. Я просто…

Он терпеливо ждет, как будто у нас есть все время в мире.

Хотя мой голос звучит негромко, в нем чувствуется решимость.

— Если я этого не сделаю, и он умрет, я никогда себе этого не прощу.

Мои слова встречены мучительной тишиной, прежде чем Святой подходит ко мне, и я напрягаюсь, мое дыхание болезненно застревает в горле.

Он протягивает мимо меня руку к ручке двери в подвал, и выражение его лица наполняется решимостью.

— Давай начнем.

ЛИАМ

— Хождение взад-вперед, черт возьми, ни к чему хорошему не приведет. Если только тебе не нужна физическая нагрузка… — приподнимает бровь Святой, как будто проверяет, не прибавил ли я в весе. — М-м-м. Трудно сказать.

Отворачиваюсь от него и продолжаю вышагивать. Из меня сочится разочарование, и я запускаю пальцы в волосы, сжимая их и натягивая.

— Не могу поверить, что ты, блядь, позволил ей уйти.

Он испускает долгий, усталый вздох. Наверное, потому, что я говорил это уже не меньше дюжины раз.

У него дома.

По дороге в аэропорт.

Когда мы садились в самолет.

— Как ты мог просто, — я убираю руки с волос, сжимая пальцы в кулаки, — отпустить ее?

Святой барабанит пальцами по подлокотнику.

— Я же говорил тебе, что к ней вернулась память. Она хотела покончить с этим дерьмом и уберечь тебя.

Я смотрю на него так, словно он сошел с ума.

— И ты думал, что я не буду против?

Его глаза устремлены на меня.

— Отец этой женщины убил твою семью.

Он позволяет своим словам повиснуть между нами.

— Я был на их гребаных похоронах. И точно помню, как ты получил информацию о том, кто виновен в их смерти.

Наступает тишина, густая и приторная, с болезненными воспоминаниями, наступающими на пятки. Святой хлопает себя ладонью по центру груди.

— Я был там, когда ты поклялся отомстить убийце, — опускает брови Святой, меняя голос, становясь менее резким. — И я видел, как это дало тебе то, ради чего, блядь, стоит жить.

— Ты думаешь, я этого не помню?! — взрываюсь я, пригвоздив его стальным взглядом. Потом крепко сжимаю губы, раздувая ноздри, пытаясь успокоиться.

Мой голос стал менее громким, но я выдавливаю слова, крепко сжав челюсти.

— Юрченко был известен своим пристрастием к ножам и инсценировкой убийств как самоубийств.

Более того, он надрезал нужные точки на ладонях, чтобы их признали самоубийствами. Смерть от самопорезов, каждый раз попадая в важный орган.

То же самое говорили о моей семье. Что мой отец зарезал свою жену и дочь, прежде чем покончить с собой.

Эти болезненные воспоминания заглушают мой гнев на Святого, оставляя меня с осознанием того, что я облажался с Алекс. Что не признался, когда должен был.

И теперь все стало еще более запутанным. Потому что женщина, которую я люблю — женщина, чей отец убил мою семью, женщина, которую я поклялся убить, чтобы отомстить за их смерть, — бежит прямо на арену дьявола.

Опускаясь на кожаное сиденье, я испускаю тяжелый вздох.

— В глубине души я понимал, что уход на пенсию выставит меня не в лучшем свете.

Святой издает насмешливый звук, но я не обращаю на него внимания.

— Не ожидал, что они захотят, чтобы я работал на них настолько сильно, чтобы нанести удар по моей семье.

— Но это сработало.

Я смотрю на него и практически вижу, как в его голове крутятся шестеренки.

— Что ты имеешь в виду?

— Это сработало. Сергей сделал тебя своим должником благодаря этой сделке.

Наклонившись вперед в своем кресле, он переплетает пальцы и смотрит в пол.

— Послушай, я по своему опыту могу сказать, что после травмирующих событий в жизни человека эмоции зашкаливают. Ты хуже замечаешь самые очевидные детали и в итоге совершаешь… неосознанную ошибку.

Понизив голос на октаву, Святой бормочет:

— Ты справляешься с собой только одним способом, чтобы тут же снова окунуться в адскую бурю дерьма.

Воцаряется напряженная тишина, прежде чем он приподнимает плечо в полупожатии.

— Слушай… она сказала, что ее отец был хорошим человеком. Что он изменил свои взгляды. — Его глаза встречаются с моими. — Люди могут меняться, Кинг. Ты тому доказательство.

Каждая клеточка моего тела замирает от его слов. Мой голос приглушен, как будто я на самом деле боюсь озвучить свой вопрос.

— Ты думаешь, она говорит правду? — Мое горло грозит распухнуть, потому что, черт возьми, я уже скучаю по ней, а прошло всего несколько часов.

Он выдерживает мой взгляд.

— Я знаю, что такое страдание и потеря, когда вижу их. И твоя женщина закутана в это так туго, что удивительно, как она вообще может дышать, — испускает долгий вздох Святой. — Но я так же знаю, как легко не замечать вещей. Недостатки тех, кого любишь.

Проводя рукой по лицу, он смотрит на ковровое покрытие, и выражение его лица становится задумчивым.

— Тебе нужно понять, что для тебя важнее. Отомстить за свою семью? Или понять, что пришло время отпустить все и по-настоящему жить своей жизнью.

Он откидывается на спинку сиденья, кладет одну лодыжку на колено и поднимает на меня глаза.

— Ты должен сделать этот звонок. Пришло время сказать ему, что ты, наконец-то, придешь сегодня вечером, чтобы выполнить условия вашего соглашения.

Святой позволяет этому повиснуть между нами на мгновение, прежде чем закатить глаза. Я забываю, насколько хорошо он меня знает, даже после стольких лет. Его слова вырываются с долгим, прерывистым вздохом.

— Да, да, да. Я знаю, Кинг. И позволю тебе разобраться со всем, как только мы приземлимся.

Несмотря на то, что его голос действует мне на нервы, я не могу рисковать тем, что кто-то еще пострадает. Слишком много людей, о которых я забочусь, уже пострадали от рук Братвы.

Пришло время положить конец правлению Сергея.

АЛЕКСАНДРА

Я ни разу не была в Южной Африке с того рокового дня, когда папа нашел меня.

Я не в состоянии описать, почему этот особый аромат в воздухе кажется мне знакомым даже по прошествии стольких лет.

Даже окраины Орании выглядят сейчас глазами взрослого человека иначе, чем в детстве.

Воспоминания, хотя все еще туманные и несфокусированные, вырываются на передний план моего сознания, и от них у меня перехватывает дыхание, а горло горит от эмоций.

Он — мой биологический отец — был одним из самых честных полицейских. Хотя я помню, что постоянно желала быть достойной его любви, уже тогда я понимала, что его работа была его страстью.

Странная вещь в воспоминаниях заключается в том, что, когда они происходят из детства, не все сходится рационально. Иногда, прокручивая в уме те болезненные моменты, вы выделяете мелкие детали, которые ранее упускали из виду.

Теперь, когда я смотрю на дорогу, где все это произошло — где моя жизнь начала разваливаться, — мой разум перематывается назад, и я вижу вещи гораздо яснее.

Даже тогда, такая юная и невинная, я могла распознать любовь, которую разделяли мои родители.

Может быть, моя мама и хотела бы, чтобы муж чаще бывал дома, но ее любовь к нему была непреклонной. Каждый вечер она ждала его прихода домой и целовала его на пороге. Они часто расслаблялись за бокалом вина, и папа рассказывал о своем насыщенном дне.

Раньше я часто вылезала из постели и сворачивалась калачиком на лестнице в нашем доме, прислушиваясь к приглушенным голосам моих родителей.

Иногда он жаловался на своего сводного брата — моего дядю — и на то, что тот постоянно отказывается от его наставлений. В другие ночи папа рассказывал о своем рабочем дне.

Тогда я еще не понимала, но за два дня до того, как наша жизнь изменилась, отец говорил о том, что в районе появилась «Орекская братва».

— Твердых доказательств пока нет, но эти сведения заставляют меня задуматься… — сказал он моей маме.

Только спустя годы папа рассказал мне, что Братва занималась отмыванием денег и торговлей мощным оружием. Мой отец считал, что они были ответственны за подстрекательство к насилию со стороны местных банд, чтобы отвлечь внимание полиции от их операций.

Моего отца называли героем за то, что он пресек преступную деятельность в районе. Он только что начал расследование причин внезапного роста активности банд и насилия.

Интересно, знал ли он или ожидал, что все примет гораздо более жестокий оборот, когда мы в тот день подъехали к центру города?

Теперь, когда я осматриваю местность, мой разум прочно погружается в прошлое, и я точно вижу, что произошло.

АЛЕКСАНДРА

Толстый, крупнозернистый гравий окружающий заброшенный самолетный ангар, мягко похрустывает у меня под ногами. Мое внимание приковано к двум мужчинам, стоящим на страже по обе стороны от грузового автомобиля, который заехал и припарковался, простаивая на открытом пространстве.

Дизельный двигатель грузовика громко урчит, за рулем и в кабине никого нет. В нескольких метрах от него стоит вертолет, который, как я понимаю, Сергей планирует использовать для эвакуации, когда отмытые деньги будут погружены и отправлены.

Казалось бы, это место должно быть оцеплено гораздо жестче и с гораздо большим количеством людей, но если я чему-то и научилась, когда речь шла о Сергее Виноградове, так это тому, что его самонадеянность не знает границ.

Два охранника стоят по обеим сторонам большого автомобиля, их обзор затруднен из-за огромной высоты и размеров грузовика. Отсутствие у них бронежилетов говорит о том, что никто не ожидает неприятностей.

Когда я держу в руках оружие, на меня снисходит спокойствие от того, что оно привычно для меня. Когда Святой подарил мне ножи Боуи, чуть не прослезилась от благодарности и признательности. Может быть, я и не умею обращаться с пистолетами, но использовать их в качестве оружия умею более чем хорошо.

Стальные лезвия остры как бритва и позволяют быстро разрезать плоть, но именно зубцы вдоль верхних шипов гарантируют больший урон. Теперь, следя за тем, чтобы хватка была крепкой, но не слишком тугой, я успокаиваю свои нервы. Мне нужно быть максимально бдительной и готовой ко всему.

Готовой к бою.

Готовой к убийству.

Готовой к смерти.

Как будто свежий летний дождь очистил мою память, пробудив ее от сна, вызванного травмой, потому что я внезапно вспоминаю голос моего тренера по боевым искусствам.

«Запомни: переход от защиты к нападению и обратно — это навык, которым ты должна овладеть».

«Ты наносишь удар левой рукой в живот, а правой — по шее. Твоя цель — не дать противнику времени на восстановление».

«Использование двойного оружия и использование их по мере продвижения к атаке может отвлечь и запугать твоего врага».

Работающий на холостых оборотах двигатель скрывает все звуки моего приближения. Держась в тени вдоль здания, я быстро, но бесшумно подхожу к первому охраннику.

Он стоит лицом к грузовику, его тело находится под небольшим углом, и я пользуюсь этим преимуществом. Вонзая клинок в ребра, одновременно провожу другим клинком по его шее. Он хватается за горло, но уже слишком поздно.

Я выдергиваю из него второй клинок, и зубья пилы разрывают его плоть. Его колени подкашиваются, тело падает на землю. Кровь вытекает из его сонной артерии и с губ, пока он вдыхает жидкость. В слабом свете луны жизнь быстро угасает в его глазах. Он больше не представляет для меня угрозы, и я перехожу к следующему охраннику.

Слегка пригнувшись, я подкрадываюсь к передней части машины, чтобы получше его разглядеть, зная, что элемент неожиданности является ключевым в сохранении преимущества. Поэтому поднимаю камень среднего размера и бросаю его, ожидая его реакции, когда он приземлится у его ног.

Охранник так быстро вскидывает голову, что я боюсь, что он свернет себе шею. Рукой тянется к оружию в кобуре, но не достает его, а склоняет голову набок. Как будто он допускает возможность того, что камень в него швырнуло лесное существо.

Я с трудом подавляю фырканье. Очевидно, Сергей нанимает не мозги, а мускулы.

Он щурится в сгущающуюся темноту, осторожно приближаясь ко мне. Как только он равняется с передним бампером, я бросаюсь вверх, нанося удар в бок, и в то же время вонзаю другой клинок сбоку ему в шею, затем резко дергаю его вниз, вспарывая артерию.

Быстро.

Легко.

Болезненно.

Вытащив ножи из его тела, я позволяю его тяжелой фигуре потерять равновесие, и он падает на грузовик, кровь льется из его ран. Он скатывается на землю, и я перешагиваю через него, готовясь войти в ангар.

— Юрий.

Я дергаюсь от резкого, командного тона, который раздается прямо из ангара. Он достаточно громкий, чтобы быть услышанным поверх двигателя грузовика.

— Иди проверь!

Кажется, сейчас начнется настоящее веселье.

«Дыши», — срочно напоминаю я себе. — «Вот оно. Это ради папы. Это для того, чтобы Лиам был в безопасности».

Звучат быстрые шаги по бетону, прежде чем я замечаю тени двух мужчин, которые приближаются. Я сжимаю пальцы вокруг ножей, их стальные лезвия покрыты кровью. Кровь людей, которые следуют за злобным ублюдком и добровольно выполняют его приказы.

Когда первый из них видит тело своего товарища, скорчившегося у переднего пассажирского сиденья, он не окликает его, а бросается к упавшему человеку. Я прыгаю к нему и наношу первый удар ножом, но встречаю сопротивление.

На нем бронежилет. Приспосабливаясь к этой проблеме, я наношу удар другим ножом, перерезая ему горло и прокладывая прекрасный путь для истечения крови. Он падает на землю как раз вовремя, чтобы второй мужчина успел подойти ближе.

Даже в тени его глаза расширяются, прежде чем злобно сфокусироваться на мне.

— Ты маленькая сучка.

Когда он достает пистолет из кобуры, я поднимаю бровь в молчаливом вызове и показываю ему свои ножи. На мгновение мужчина сжимает пальцами кобуру, но потом достает нож, пристегнутый к поясу.

Один нож против двух.

Один человек, который, скорее всего, не настолько опытен в бою на ножах.

Словно по волшебству, я слышу в глубине своего сознания слова папы, произнесенные им шепотом много лет назад.

«Не позволяй никому себя запугивать. Ты — Юрченко. Красивая. Храбрая. Смелая. И никогда не стоит недооценивать себя. Верь в себя, и ты никогда не потерпишь неудачу».

Мудак щелкает лезвием, и оно сверкает в лучах лунного света, пробивающихся сквозь облака.

Моя улыбка полна злобного ликования, когда я дразню его.

— Мои покрыты кровью. Твои — тщедушные и неиспользованные. Очень похоже на что-то другое?

Черты его лица темнеют от ярости, но это то, чего мне хочется. То, что я могу использовать в своих интересах. Неконтролируемые эмоции, такие как ярость, могут завладеть человеком и ухудшить его навыки. Слишком горячая голова — и движения становятся неаккуратными. Ярость может ослепить человека и перечеркнуть все, чему он научился в бою.

Он не разочаровывает, когда бросается на меня, сжимая клинок в крепкой хватке. Я уклоняюсь от него, смещаясь в сторону, и вонзаю нож ему в бедро. Потом быстро выдергиваю его и отпрыгиваю в сторону, наслаждаясь моментом, когда тот почувствует зубья пилы на шипе клинка. Он издает резкий стон боли, но справляется с собой.

Этот придурок намерен заставить меня потрудиться.

Когда он вновь бросается на меня, я успеваю увернуться. Затем наношу удар по руке и ввожу острие другого ножа в нежную часть между горлом и нижней частью челюсти.

Набросившись, он рассекает мою правую руку около локтя, прежде чем я успеваю отскочить от него. Стискиваю зубы от жгучей боли. Когда мужчина смещается в сторону, его боевая стойка нарушена из-за раны на ноге, я перехожу в оборонительную позицию, и мы кружим друг вокруг друга. Знаю, что он пытается сделать, но тот не понимает, что я к этому готова.

Как только я оказываюсь спиной к грузовику с ножом наготове, он резким движением бросается вперед. Жду до последнего момента и поворачиваю верхнюю часть туловища в сторону, импровизируя и используя быстрые, повторяющиеся удары обоими ножами по его рукам и боковой части шеи. Он падает на землю, зажимая раны.

Шансов, что он выживет после пореза на артерии, практически нет, но это не моя проблема.

Я разворачиваюсь, готовая прорваться внутрь ангара, но сталкиваюсь лицом к лицу с дулом пистолета.

Мой взгляд устремлен не на лицо ублюдка, а к его пальцу на спусковом крючке. Двигаться или не двигаться… Будет ли его реакция быстрой или достаточно медленной, чтобы я успела уклониться и убить его первой?

Прежде чем я успеваю сообразить, как через секунду раздается приглушенный звук. От удара пули голова этого придурка откидывается назад, и из задней части черепа брызжет мозговое вещество и кровь.

АЛЕКСАНДРА

Тело падает на землю, открывая вид на Сергея и его ублюдочного помощника. Каждый из них нацелил на меня свои пистолеты.

Тот, кто сделал этот выстрел откуда-то сзади, возможно, помог мне, но я не могу поверить, что они не играют в свою собственную игру.

Потому что с этими ублюдками все так и есть. Игра на жизнь и смерть, и ни капли раскаяния.

Мой взгляд останавливается на помощнике, который стремительно надвигается на меня. Я оцениваю его, когда он останавливается в паре метров от меня. С двумя пистолетами в руках, пальцы на обоих спусковых крючках, я потрясенно моргаю, когда на меня обрушивается осознание.

Это тот самый ублюдок, который стрелял в меня той ночью на яхте. Тот, кто издевался надо мной все это время.

«По договору ты должна быть жива. В нем не говорилось, что в тебе не может быть нескольких дырок».

Его пристальный взгляд на меня порождает ощущение, будто по моей плоти ползают миллионы скорпионов. Однако мой тревожный ответ на этом не заканчивается. Блеск в его глазах создает у меня впечатление, что он посвящен в то, чего не знаю я. И ему не терпится похвастаться этим.

Его верхняя губа изгибается в усмешке

— Брось оружие.

Я выдерживаю пристальный взгляд ублюдка, наполовину задаваясь вопросом, не проделает ли он во мне еще раз все те дырки. Его палец сгибается на спусковом крючке как раз в тот момент, когда Сергей говорит командным голосом.

— Еще нет, Дэв.

Дэв. Наверняка это сокращенный вариант его имени. Заметное сужение черт его лица, напряженные линии, обрамляющие рот, говорят о том, что он не любит, когда Сергей говорит ему, что делать. Ни капельки.

Глаза становятся ледяными, его отрывистая команда хлещет, как кнут

— Я сказал, брось оружие.

Дэв не похож на типичного члена русской Братвы. У него странный акцент, нос более выпуклый на конце, а линия челюсти более округлая и гораздо менее выразительная.

С яростью, пылающей в моих глазах, я выдерживаю его взгляд и отбрасываю ножи. Он явно недооценивает меня, предполагая, что на этот раз я подготовлена не лучше.

Дэв прищуривает глаза, словно он изучает новый интригующий экземпляр.

— Ты снова предпочла ножи оружию, даже зная, что это риск. — Его голос задумчив, создается впечатление, что он скорее думает вслух, чем обращается ко мне

Едва заметным движением подбородка Дэв молча указывает на другого мужчину, которого я не заметила, задержавшегося на дальнем краю моего поля зрения.

Быстрые, решительные шаги его приспешника приближаются ко мне, а в голосе Дэва звучит то, что можно описать только как злобное ликование.

— Ты, конечно, понимаешь, что нужно обыскать тебя на предмет оружия.

Прихвостень вынимает единственный пистолет из кобуры у меня на пояснице и засовывает его себе за пояс, после чего обыскивает меня. Его руки задерживаются между моих бедер, и когда я напрягаюсь, его улыбка обнажает недостающий клык.

Поднимаясь, он грубо рвет застежку на липучке моего жилета, стягивая его с такой силой, что я чуть не теряю равновесие. Он отбрасывает его в сторону, и жилет с глухим стуком приземляется на пыльный бетон в нескольких метров от него.

Но он не проверяет мои ноги, в частности, лодыжки, полагая, что наличие босых ног свидетельствует о моей любительской подготовке. За это я ему благодарна.

Молча Дэв подходит ближе, все еще держа пистолет в руке, не сводя с меня глаз, как охотник, выслеживающий свою добычу. Я замечаю, что он выпрямляется прямо передо мной. Это заставляет меня задуматься, не использует ли он меня как живой щит против того, кто сделал этот выстрел несколько мгновений назад. Когда он приказывает мужчине «пойти проверить», меня разбирает любопытство: кто же этот человек — друг или враг?

Сергей по-прежнему сжимает в руке пистолет, теперь опущенный набок.

— Ты впечатлительна и находчива.

Он оглядывает меня с ног до головы, задерживаясь на окровавленных ножах, которые валяются на земле. Под ними собирается небольшая лужа красного цвета, окрашивая бетон.

— Полагаю, что лучше поздно, чем никогда. — Голос Сергея становится более ледяным и угрожающим, он вскидывает бровь. — Возможно, мы даже можем назвать это воссоединением.

— Пошел на… — Мой ответ прерывается, когда Дэв ударяет меня пистолетом, и жгучая боль проносится по правой стороне моего лица.

От удара я ударяюсь о стену, и вся тяжесть удара приходится на плечо. Ослепленная болью и ощущением влажной струйки, стекающей по щеке, я осторожно поднимаю руку, и пальцы оказываются в крови.

Сергей преувеличенно хмурится.

— Неподобающие выражения для дамы. — От его ехидного тона я едва сдерживаю желание броситься на него и выцарапать ему глаза. — Что теперь о тебе подумает Юрченко?

Я скриплю зубами, презирая звук папиного имени, слетающего с его грязных губ, но отказываюсь отвечать на его насмешку.

Сергей задерживает глаза-бусинки на мне, и ледяная угроза, сверкающая в их глубине, действует как скрежет когтей, вонзающихся в мою грудь.

— Ты не знаешь, с кем имеешь дело, не так ли, мисс Юрченко?

Он оставляет вопрос висеть в воздухе между нами, но если Сергей ожидает от меня ответа, то будет ждать вечно. Я отказываюсь играть с ним в эту чертову игру.

Все еще не сводя с меня глаз, Сергей идет странной, томной походкой. Два шага, затем пауза. Еще два шага и еще одна пауза. В это время выражение его лица становится гордым.

— Жил-был наемник по кличке Бугимен.

Еще два шага, и снова пауза.

— Его искали все, пока у него внезапно не проснулась совесть, — морщит нос Сергей, словно улавливая дурной аромат. Сделав еще два шага, он делает еще небольшую паузу, после чего его голос становится более мрачным и гнусавым. — Тогда он решил уйти на пенсию.

Он продолжает свой странный ритм шага.

— На какое-то время он исчез, но потом мы выяснили его местонахождение.

На лице Сергея отражается растерянность и отвращение.

— Живет на побережье Панамы, в джунглях, играет в докторишку.

Низ моего живота опускается, когда невидимые кончики пальцев исполняют зловещий танец вдоль моего позвоночника. Лиам. Он имеет в виду Лиама.

«Лиам — это Бугимен».

Сергей качает головой, веселье играет на его губах.

— Я снова предложил ему работу, но он все равно отказался.

Сергей осматривает меня с головы до ног, и его ухмылка становится шире, сквозь нее просвечивает злобная радость.

— У него были некоторые… личные проблемы. А потом случилось немыслимое.

Сменив выражение лица на фальшивую жалость, он приостанавливает свой шаг.

— Трагедия обрушилась на его семью. Его отец убил мать и сестру, а затем покончил с собой.

О боже мой. Невидимый кулак проникает внутрь моей грудной клетки, чтобы сжать мое сердце в своей непреклонной хватке.

— Но так получилось, что вскоре появилась важная информация, свидетельствующая о том, что это было не самоубийство.

Голос Сергея становится тише, источая неприкрытую угрозу.

— Мы связались с ним, чтобы сообщить, что его семья была казнена не кем иным, как, — он делает драматическую паузу, — Григорием Юрченко.

АЛЕКСАНДРА

Я в шоке откидываю голову назад.

«Что?! Пожалуйста, нет. Это не может быть правдой».

— Юрченко всегда был известен своим выбором оружия. — На его губах появляется насмешливая улыбка. — Он предпочитал ножи пистолетам. Как и ты.

Он внимательно осматривает свой пистолет, любовно проводит пальцем по стволу, а затем бросает быстрый взгляд на Дэва.

— Я не очень хорошо отношусь к тому, что меня обгоняют, поэтому взял на себя задачу найти Юрченко. И послал своих людей убрать его раз и навсегда.

Глубокий, звучный смех вырывается у него, но в нем нет ни капли юмора. Вместо этого он переполнен злобой

— Видишь ли, мой отец был слаб. Он не был настоящим лидером, как я. Он дал Юрченко уйти.

Неприкрытая ненависть сквозит в его голосе каждый раз, когда Сергей произносит имя папы, и это действует как острейший нож, пронзающий меня до костей.

— Мой отец не был похож на меня. Он принял неуважение Юрченко. Воспринял это с радостью, — кривит рот в отвращении Сергей. — И тогда я взял все в свои руки. Я навел порядок, наконец, после стольких лет.

— Ты ошибаешься.

Мой взгляд на мгновение скользит по Дэву и его инстинктивному поднятию пистолета, чтобы ударить меня, но он останавливается. Я смотрю на Сергея глазами, пылающими ненавистью.

— Это ты слабак и ненастоящий…

На этот раз основной удар принимает на себя моя челюсть, когда Дэв снова направляет пистолет мне в лицо. Я врезаюсь в стену, упираясь в нее ладонями, чтобы устоять на ногах.

На языке появляется металлический привкус крови, и я выплевываю ее. В глазах мудака загорается ярость, когда она попадает на носок его модной туфли, и я упиваюсь этим.

— Как видишь, Дэв более… физически развит, чем я, — поднимает одну руку Сергей, разводя пальцы в стороны. — Я считаю, что это, так сказать, ниже моего достоинства. Но я отвлекаюсь… Никто не знал о твоем существовании.

В воздухе повисает короткая пауза.

— Пока ты не пришла за моими людьми, — прищуривает глаза Сергей. — Как говорится, яблоко от яблони недалеко падает, потому что твои методы убийства моих людей были до жути похожи на методы Юрченко.

— Я поручил своим лучшим людям раскопать все, что можно, и вот, пожалуйста, мы нашли тебя, — склоняет голову набок Сергей, на его лице появляется мрачное веселье. — Но ты оказалась большим сюрпризом, чем мы ожидали.

Он переводит взгляд на Дэва, а затем возвращается ко мне.

— Шесть степеней разделения оказываются гораздо правдивее, чем можно себе представить.

Зловещее предчувствие пробирается у меня по спине, как будто я каким-то образом знаю, что его следующие слова нанесут удар.

— Особенно когда выясняется, что у вас с Дэвом много общего.

Меня охватывает смятение, и, должно быть, это заметно, потому что Дэв мрачно усмехается, возвращая мой взгляд туда, где он стоит в паре метров передо мной. Мы почти одного роста, хотя он чуть выше.

Выражение его лица вызывает у меня беспокойство. Невидимая сила заставляет меня отвести от него взгляд, и прослеживаю взглядом за медленным изгибом его рта, который складывается в широкую ухмылку. В его улыбке есть что-то странное, и она пробуждает обрывок воспоминаний…

Узнавание обрушивается на меня с силой товарного поезда, и у меня болезненно перехватывает дыхание в груди.

— Ты. — Это единственное слово, которое я могу произнести, мой голос почти неслышен.

Его ухмылка расширяется, и он издевательски произносит:

— Я.

Охваченная ужасом, я нахожусь в плену его пристального взгляда. Его высокомерие. Я почти задыхаюсь от его угрожающего присутствия.

Человек, которого я всегда считала злым. Сводный брат моего отца, мой дядя — Роман Чидози Медведев.

— Ты сбежала, — произносит каждое слово с яростью он, а его взгляд становится гранитным. — Ты не должна была.

Мой рот приоткрывается, и я едва в состоянии произносить связные слова.

— Это ты сделал? Ты подстроил это в тот день?

Расплавленная ярость заливает меня, мой голос становится все громче с каждым словом.

— Ты убил моих родителей!

Он усмехается, издавая насмешливый звук.

— Не делай вид, что ты оплакиваешь своего отца. Он практически возненавидел тебя с первого взгляда.

Я напрягаю позвоночник, чтобы не поддаться его колючей проволоке, а в голове крутятся мысли. Дядя Роман. Он редко появлялся, когда я была моложе. За все детство видела его, наверное, раза четыре, и всегда ненадолго, благодаря тому, что мама улавливала мой дискомфорт и вмешивалась.

— Почему?

Он смеется, как будто я имбецил, спрашивающая сумму один плюс один.

— Было необходимо сводить концы с концами, потому что я был на грани того, чтобы доказать, что я лидер, с которым шутки плохи.

— Твой отец всегда старался поступать правильно. Но он все время мешал. Совал свой нос в мои дела, — морщит лицо от отвращения Роман. — Он никогда не понимал моих амбиций.

Он делает паузу, резко прищуривая глаза, как будто я виновата в том, что он считает недостатками моего отца.

— Поэтому я играл с мелкими местными бандами, как со скрипкой, доказывая силу «Орекской Братвы». Доказывал, что могу вести за собой и быть достаточно сильным, чтобы, в конце концов, объединиться с «Болшевской Братвой» и поставить всех остальных на колени.

Эмоции в смятении, жаль, что у меня нет времени переварить это откровение. Потому что, как бы сильно я ни ненавидела этого человека, стоявшего передо мной, он также сыграл свою роль в моей жизни — в том, чтобы улучшить ее.

Без его гнусных действий я бы никогда не испытала на себе заботу и любовь папы.

Возможно, у меня не было бы ни понимания, ни уверенности в себе, чтобы вырасти в ту женщину, которой я стала.

У меня не было бы отца, который обожал и любил меня. Он защищал меня и в то же время предоставлял мне столько возможностей, которых иначе я бы не получила.

Но он украл мою мать. Украл часть моей невинности. Ни один ребенок не должен быть свидетелем убийства своих родителей.

Ни один ребенок не должен быть охвачен ужасом в разгар перестрелки.

Роман внезапно поднимает взгляд, фокусируясь на чем-то или на ком-то позади меня. Возможно, вернулся его придурок-лакей.

Когда я бросаю взгляд на Сергея, в его чертах сначала появляется удовлетворение, а затем что-то похожее на растерянность и, возможно, даже разочарование.

Сергей заговаривает первым, нарушая странно напряженную тишину.

— Ах, смотрите, что притащил кот.

— Ты выглядишь удивленным.

Этот голос… Каждая молекула моего существа замирает в шоке. Мне требуется вся моя выдержка, чтобы подавить свою реакцию. Но внутренне низ моего живота опускается к ногам.

Мне следовало лучше знать, чем думать, что он позволит мне сделать это одной. Хотя я знаю Лиама не так давно, человек, который готов в один момент пуститься в бега — и все ради женщины, не помнящей, кто она такая, — не потерпит, чтобы его бросили. Даже если бы мои намерения были чисты.

Сергей прищуривает взгляд.

— Скажем так, я не ожидал, что ты так… здоров для человека, который отказался от лечения.

«Отказался от лечения?»

Я пытаюсь понять смысл их разговора.

Лиам встает рядом со мной, и тот же самый укол осознания бомбардирует меня. Кончики моих пальцев подергиваются от желания дотянуться до него, но мое замешательство подавляет это, крепко удерживая.

— Это потому, что у меня больше нет рака, — говорит об этом спокойно Лиам, так буднично, что шок проникает до мозга костей, и весь кислород задерживается в моей груди.

На лице Сергея появляется удивление. Его глаза-бусинки практически впиваются в плоть Лиама.

— Как это возможно? Ведь тебе оставалось жить всего несколько лет.

Пожатие плечами Лиама, возможно, и не является физическим, но оно присутствует в его голосе

— Я еще не был готов к смерти. Решил попробовать и попытаться исцелиться.

На этот раз он приподнимает плечо, слегка пожимая им.

— Кто бы мог подумать, что жизнь в джунглях, где свежий воздух, много солнечного света и правильное питание могут меня вылечить. — Он не задает это как вопрос, но в его голосе слышится нечто большее, чем намек на вызов.

Проходит несколько секунд ошеломленного молчания, затем Лиам предлагает обманчиво непринужденным голосом:

— Ты, кажется, разочарован.

Лиам позволяет паузе затянуться.

— Ты же не планировал заставить меня подняться на борт, чтобы доказать что-то другим братвам, а затем убить меня, поскольку я все равно умирал, не так ли?

Отвращение окрашивает выражение лица Сергея, и на моих глазах оно становится еще глубже.

— Дела братвы не для того, чтобы ты был посвящен в них.

От подробностей, с которыми меня только что ознакомили, мой разум взбунтовался.

«Лиам был болен раком и должен был умереть? Что еще он от меня скрывал?»

Голос становится резким и требовательным, Сергей переключается на другую тему.

— Это, конечно, заняло у тебя достаточно много времени. В чем причина задержки?

Лиам не колеблется, выражение лица у него невозмутимое.

— Ты знаешь, почему так долго. Вы послали мудаков, чтобы они нас убили.

Я не могу удержаться и таращусь на мужчину, который не бросает на меня даже мимолетного взгляда. Как будто я для него ничто.

И в этот момент меня осеняет, что именно Сергей спросил Лиама.

— Что за задержка?

О боже милостивый.

АЛЕКСАНДРА

— Я вижу, ты складываешь кусочки воедино.

Я перевожу взгляд на Сергея, и меня охватывает новый приступ ужаса.

— Дааа… — Он растягивает слово, шипя, как змея. — Доктор Кинг заключил с нами сделку, что он выйдет на пенсию ради меня…

— Ради нас, — резко вмешивается мой ублюдочный дядя, его голос — чистый мороз.

Глубокие морщины отвращения прорезают рот Сергея, когда он продолжает, даже не взглянув на моего дядю.

— Только бы ему дали возможность убить убийцу своей семьи. Несмотря на то, что Юрченко погиб, как только мы нашли тебя, ты стала следующей по значимости. Дочь виновного должна страдать.

Мой рот приоткрывается в неверии, легкие сжимаются в груди, пока я в ужасе смотрю на мужчину, которому отдала свое сердце. Человека, который, как я думала, по-своему дорожил мной.

А все это было ложью.

Я не только была преподнесена ему на блюдечке с голубой каемочкой, но и сама отдалась ему. Добровольно.

В голосе Сергея звучит притворное беспокойство.

— А… ты не ожидала этого, мисс Юрченко?

Лиам даже не смотрит на меня. Он не удосуживается даже взглянуть в мою сторону. Словно уже считает меня никчемной.

Предательство душит меня, покрывая толстыми слоями, в то время как другая агония опустошает мое сердце, оставляя на его месте бесплодную пустошь.

Теперь передо мной совершенно другой человек. Хотя черты его лица, как обычно, тверды как гранит и нечитаемы, это единственное сходство с тем врачом, который приходил на дом к пациентам в шортах и футболке. С тем человеком, который принимал различные виды оплаты в обмен на медицинскую помощь.

Одетый во все черное тактическое снаряжение, Лиам похож на человека, которым он, вероятно, был до того, как обосновался в Панаме.

Возможно, мне наконец-то дали возможность увидеть настоящего Лиама Кинга. Бугимена, как его называли.

Наемник, который вышел в отставку, чтобы убить меня.

Мой желудок скручивает, когда я выдавливаю вопрос из себя, обращаясь к Лиаму с каменным лицом

— Когда? Когда они были убиты?

В его глазах не мелькает ни капли узнавания. Как будто я вообразила, что в нем горит огонь. Отблеск тепла, когда он смотрел на меня.

Ласку, когда он занимался со мной любовью.

«Нет».

Горечь стремительно нарастает во мне, почти закипая.

«Нет, он имел меня».

И не только в этом смысле.

Ледяное презрение звучит в моем голосе, когда я повторяю:

— Когда они умерли?

Его губы едва шевелятся, каждое слово выдавливается сквозь стиснутые зубы.

— Два года назад.

Решимость выходит на передний план, оттесняя часть моей боли.

— Когда именно?

— Десятое марта. — Челюсть сжата, мускул на ней напрягается. — Два года назад, десятого марта.

Крошечная ниточка безропотного спокойствия трепещет во мне от его ответа, но она омрачена болью.

Я удерживаю стальной взгляд Лиама своим, пока слова вырываются из моего горла, царапая внутренности каждой душераздирающей правдой.

— Ты солгал мне.

Я презираю то, как мой голос дрожит от эмоций.

— Все было ложью.

— У тебя есть к нему чувства! — Сергей запрокидывает голову, глубокий смех эхом разносится по просторам ангара, привлекая мое внимание. — Это лучше, чем я ожидал.

Он издает еще один смешок, но потом его веселье угасает, черты лица проясняются и становятся расчетливыми.

Окинув взглядом Лиама, он хмурится, как разочарованный родитель.

— Я назначил за тебя награду, потому что ты не выполнил приказ. Я дал тебе время помучить ее и распорядиться ею по своему усмотрению.

Глаза опасно сверкают, голос Сергея приобретает более смертоносный оттенок.

— Ты забываешь, что ты больше не работаешь на себя. Ты отвечаешь передо мной. А я говорю, что никто, связанный с Юрченко, не заслуживает жизни. — Яд сквозит в каждом слове, губы кривятся от отвращения. — Теперь у меня нет другого выбора, кроме как закончить все самому.

Сергей поднимает пистолет, целясь прямо в меня, но за долю секунды до того, как он выпускает пулю, Лиам отталкивает меня с дороги. Я теряю равновесие, отлетая в сторону, в то время как жилет Лиама поглощает удар пули.

Все происходит как в тумане: Лиам быстро достает два пистолета и дважды стреляет в Сергея, тело которого уже рухнуло на пол.

Я тянусь к стене, чтобы устоять на ногах, но сильная рука обхватывает меня, и дуло пистолета упирается мне в висок. Мой ублюдочный дядя отходит назад, подальше от Лиама, к открытой двери ангара.

Крепко держа меня, он снова использует меня в качестве живого щита. Лиам продвигается вперед, но останавливается, когда Роман предупреждает:

— Не делай этого, Кинг. Если не хочешь, чтобы ее мозги разлетелись повсюду.

Лиам заметно колеблется, но не опускает оружие. Усмешка Романа полна злорадства.

— Я планировал устранить Сергея достаточно скоро. Ты только что оказал мне услугу.

Он подводит нас ближе к месту, где стоит вертолет.

— Твоя мать и сестра очень страдали. Ты знал об этом, Кинг?

Черты лица Лиама — чистый гранит, но его глаза… Боже, как они разрываются от боли из-за мерзкой насмешки Романа.

Ублюдок выплевывает свои ядовитые слова, и его голос сочится высокомерием.

— И тогда ты сыграл нам на руку.

Мы находимся всего в нескольких шагах от вертолета, и я чувствую, как разочарование густыми волнами накатывает на Лиама. Роман продолжает удерживать меня, держа перед собой, слегка приседая, чтобы сравняться с моим ростом.

— Я думал, ты человек слова, Кинг. — В его насмешливом голосе слышатся едкие нотки. — Ты должен был убить ее. А не трахать ее несколько месяцев подряд.

Эмоции борются внутри меня, бурля горячо и быстро. Для Лиама все могло быть ложью. Но для меня это не так.

Я все еще люблю его — даже если хотела бы этого не делать. Даже если была всего лишь пешкой в этой больной, извращенной игре, в которую они все играли.

Роман крепче обхватывает меня рукой, заставляя мои легкие гореть. Теперь, обращаясь ко мне, его голос становится ледяным

— Это было несчастье, что тебе удалось уйти, когда я убил твою семью, но теперь я оставляю тебя в руках убийцы. Человека, который все это время планировал убить тебя.

В шаге от основания вертолета Роман резко толкает меня вперед, подталкивая к Лиаму, и стреляет из своего пистолета.

Жгучая боль пронзает меня, тело дергается, и я падаю к ногам Лиама. Лопасти вертолета начинают хлестать, хлестать, хлестать, готовясь к взлету.

Толстая красная полоса тянется вниз по моей руке, спускаясь ниже запястья, в то время как изнуряющая боль пронзает мой левый бок. Мое зрение затуманивается по краям, и я инстинктивно тянусь к боку, только чтобы сдержать шипение, когда моя рука встречает влагу.

Лиам нависает надо мной, лежащей на земле, его глаза яростно обшаривают мое тело, прежде чем вернуться к моему лицу.

— Хватай его. — Мой приказ прозвучал гораздо слабее, чем мне хотелось бы.

Лиам едва бросает взгляд на вертолет, когда он взлетает и быстро уносится в ночное небо. Мускулы на его челюсти дико напрягаются, и я прилагаю все усилия, чтобы сесть прямо, плотно сжимая губы, чтобы подавить мучительный крик, который вызывает это движение.

Когда он протягивает ко мне руку, я отдергиваюсь от его прикосновения, и с моих губ срывается болезненный звук, прежде чем я успеваю его подавить. Лиам сурово опускает брови.

— Будь осторожнее.

Осторожнее? Я внутренне усмехаюсь. В меня только что стрелял мой дядя-убийца и оставил с человеком, который планировал пытать и убить меня.

Недоверие, должно быть, отражается на моем лице, потому что выражение его лица застывает.

— Мне нужно убедиться, что пули не задели ничего важного.

Выпрямив спину, я поднимаю подбородок.

— Больше нет необходимости играть в игры.

Злость и сожаление разрывают мое сердце, и часть меня жалеет, что все могло быть иначе.

— Все, о чем я прошу, — если ты собираешься убить меня, сделай это быстро, — закрываю глаза, готовясь к этому.

Потому что, хотя он и оттолкнул меня от пули Сергея, его союз не со мной. Это совершенно ясно.

Наступает тишина, и каждая клеточка моего тела с каждой секундой становится все более напряженной, пока я сижу, согнувшись от боли. Страх, что он продлит это именно так, как планировал, захлестывает меня с силой, подобной цунами.

Внезапно на рану в моем боку оказывается давление, похожее на две тонны, и обжигающая агония с удвоенной силой пронизывает меня насквозь. Мне хочется оттолкнуть его, но все мои усилия уходят на то, чтобы сжать губы и подавить крик боли.

Мои конечности слабеют по мере того, как в глубине поселяется чувство завершенности.

«Это конец».

Единственное утешение — надежда на то, что я воссоединюсь с мамой и папой. Что ни физическая, ни эмоциональная боль, которую причинил мне Лиам, не останется надолго.

Черпая последние силы, я пытаюсь каким-то образом примириться с этим. Понять, что для меня это конец, и, хотя я столкнулась с человеком, который приказал убить папу, мне не удалось убить ублюдка, который много лет назад убил моих родителей.

Искушение потерять сознание плотно охватывает меня. Смутно я слышу голос Лиама, который отдает приказ, но кому именно, я не знаю.

Я приветствую темноту, когда она настигает меня.

ЛИАМ

Я выстрелил в Сергея, но не убил его — специально.

Потому что мне все еще нужны ответы.

Прижимая свою рубашку к ее ране, я туго закрепляю ее ремнем. Алекс теряет сознание от боли, но пульс у нее все еще сильный, и потеря крови не вызывает беспокойства, поэтому я бросаюсь туда, где распростерся этот придурок.

Я нажимаю ногой на мокрое месиво на рубашке Сергея, где его пронзили мои пули, и его глаза закрываются от стона, наполненного болью.

— Кто, блядь, убил мою семью. — Голосом, похожим на колючую проволоку, я выдавливаю каждое слово, которое звучит скорее как утверждение, а не как вопрос.

Сергей начинает смеяться, но смех переходит в удушливое кряхтение, когда изо рта вытекает кровь. Его глаза говорят мне, что он знает, что нет смысла лгать. Это конец для него.

— Дэв послал людей убить их. Он инсценировал все так, чтобы это выглядело как Юрченко, как раз после того, как я послал людей убить его. — Его голос хриплый, то затихающий, то усиливающийся. — Ты был нужен нам на борту, чтобы показать другим Братвам, что мы сильнее всех.

Бум! Его тело дергается от того, что я выстреливаю ему в лоб.

АЛЕКСАНДРА

— Отвали от меня на хрен!

Лиам поднимает руки в знак капитуляции, на его лице отражается беспокойство, когда я прижимаю подушку к животу.

— Мне просто нужно проверить твои повязки, прежде чем я…

— Нет. — Я лучше буду иметь дело с инфекцией, чем с его лживыми руками на мне.

Лиам опускает руки по бокам и зажмуривает глаза, как будто испытывает муки агонии.

— Свали. От меня. — Ненависть и боль пронизывают мои слова. — Отойди от меня! ¡Aléjate de mí! — Я повторяю эти слова на двух других языках, которые он поймет. — Я больше никогда не хочу тебя видеть. — В моем голосе звучит яд.

Лиам резко открывает глаза, которые кажутся тусклыми и безжизненными. Он долго смотрит на меня, прежде чем кивнуть и отвернуться.

Остановившись на пороге спальни, он остается спиной ко мне. Его голос мягче, чем я когда-либо слышала, в нем звучит поражение.

Но я не могу вызвать у него никакого сочувствия. Не после всей этой лжи.

— Святой вызвался присматривать за тобой. — В его следующих словах сквозит ирония. — Он точно предсказал, что ты захочешь, чтобы я ушел.

Повисает пауза.

— Когда ты поправишься, я знаю, ты захочешь закончить начатое. Он поможет тебе со всем, что потребуется.

Любопытство слишком сильно, и я вынуждена спросить:

— Закончить начатое?

Опираясь одной рукой на дверной косяк, Лиам кивает, по-прежнему глядя в сторону.

— Тебе нужно убить Медведева. Это он убил твою семью. — Лиам поворачивается и идет по коридору.

— Он убил и твою семью тоже. — Мой голос едва слышен, но Лиам, очевидно, слышит его и останавливается как вкопанный.

В поле зрения появляется его лицо, и если бы я не сдерживала гнев и чувство предательства, мне было бы больно за него при виде безутешного выражения поражения на его лице.

— Ты значишь для меня больше, поэтому я передаю свою месть в твои руки. — Его горло сжимается, пока Лиам блуждает взглядом по моему лицу, как будто запечатлевает его в памяти.

Его голос становится хриплым, словно ему физически больно говорить, и он тихо признается.

— Я люблю тебя, Алекс.

Кажется, что его глаза слегка блестят, но, возможно, это просто из-за освещения.

— Жалею, что не сказал тебе правду, но не могу жалеть о том, что все это привело тебя ко мне. Я не жалею, что люблю тебя. И никогда не пожалею.

Его признание ошеломляет меня, лишая дара речи. Но, похоже, Лиам не ждет ничего взамен, потому что он прочищает горло и смотрит в коридор.

— Заставь его заплатить за жизни, которые он забрал, Алекс. Добейся своего.

Затем Лиам исчезает из виду, шаги постепенно затихают в коридоре, прежде чем захлопывается дверь.

АЛЕКСАНДРА

— Прошел месяц, Святой.

Он улыбается, прежде чем отправить в рот кусок яичницы. Проглотив и запив его кофе, Святой откидывается на спинку стула.

— Я прекрасно знаю, сколько времени прошло.

Приподняв брови, он понижает голос до шепота, словно сообщает скандальный секрет.

— Я никогда раньше не проводил столько времени с женщиной, которая не была моей женой.

На мгновение он задумывается, и я беспокоюсь, что упоминание о ней может причинить ему страдания, но затем на его губах появляется нахальная ухмылка.

— Жаль, что ты женщина моего приятеля.

Я хмурюсь из-за его упоминания Лиама.

— Я не чья-то женщина.

Я взяла с него обещание не упоминать имя Лиама. Это может показаться мелочным, но я пытаюсь забыть этого придурка. Достаточно того, что надо мной нависает его друг, что само по себе является постоянным напоминанием.

Святой несколько раз перемещал нас не только потому, что за наши с Лиамом головы все еще назначена награда, но и чтобы быть уверенным, что Роман нас не найдет.

Я понятия не имею, где Лиам. Часть меня надеется, что его гложет чувство вины за то, что он предал меня, но другая часть меня содрогается при мысли о том, что Роман — или кто-то еще, если уж на то пошло, — может убить его.

— Знаешь, я хотел кое о чем тебя спросить.

Я напрягаюсь, настороженно глядя на него, но продолжаю молчать.

— Он сказал мне, что ты задала ему вопрос, и это вызвало мое любопытство.

Святой замолкает, внимательно изучая меня.

— Ты спросила его о конкретной дате убийства его семьи. Почему?

— Потому что я хотела получить подтверждение тому, что и так знала.

Он склоняет голову набок, его ответ звучит медленно.

— И ты его получила?

Я киваю.

— Получила.

— Десятого марта, два года назад.

Я встречаю его слова молчанием.

— Мой отец был убит за несколько месяцев до этого. В декабре.

Святой откидывается на спинку стула с задумчивым выражением лица.

— И ты не сказала ему об этом?

Стаскиваю резинку для волос, наматываю ее на запястье и собираю волосы в новый хвост. Я не притворяюсь, что он не замечает этого и не видит, что происходит на самом деле.

Я пытаюсь выиграть время.

— Нет. Это все равно не имеет значения.

Его брови опускаются.

— Почему ты так думаешь?

Я теряю остатки терпения, которые у меня были, когда говорю о человеке, который нанес мне такие смертельные удары по сердцу.

— Это, черт возьми, не имеет значения, потому что он солгал мне!

Я недоверчиво качаю головой.

— Как ты этого не понимаешь? Это был его план с самого начала! — Мой голос срывается, я чувствую себя побежденной, а глаза наполняются непрошеными слезами. — Он трахал меня с намерением убить.

Святой никак не реагирует на мою вспышку, только сочувствие проступает на его лице. Он, как обычно, спокоен и говорит:

— Я понимаю, но также думаю, что ты ошибаешься. Это очень важно.

Он позволяет своим словам дойти до меня, прежде чем его голос становится мягче.

— Для него это важно.

Поднявшись со своего места, Святой берет свою тарелку и чашку с кофе и поднимает бровь.

— Особенно, если бы он услышал это непосредственно от тебя.

АЛЕКСАНДРА

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

— В последние несколько недель ты все больше нагружаешь себя. Думаешь, это означает, что ты готова к следующему шагу?

Святой смотрит на меня поверх своего послетренировочного смузи. Он только что закончил раннюю утреннюю тренировку, и пот все еще выступает на его обнаженной груди.

На него тяжело смотреть. Не потому, что Святой меня привлекает, хотя он и вправду красавчик. А потому, что это возвращает меня в те времена, когда я жила с Лиамом, и он возвращался со своих утренних пробежек по пляжу.

— Зависит от того, каким будет следующий шаг.

Он шевелит бровями.

— Конечно, это нанести ущерб Медведеву и его команде.

Опустив взгляд, я смотрю на свой тост и провожу пальцем по краю тарелки. Место, куда стрелял Медведев, уже почти зажило, но это не компенсирует зияющую рану в сердце. Я не получила настоящую пулю в грудь, но Лиам мог бы с таким же успехом сделать это, учитывая, насколько это больно.

Боль в моем сердце не собирается утихать, и я задаюсь вопросом, пройдет ли она когда-нибудь. Неужели мне суждено терпеть эту душевную боль до конца своих дней.

Не поднимая глаз, я делаю глубокий вдох, и смятение окрашивает мои слова.

— Зачем ему отдавать его мне?

Святой закидывает ногу на ножку стула напротив меня и опускается на сиденье. Потом ставит свой смузи на стол.

— Он дает тебе возможность покончить с этим, Алекс.

Затем, устремив на меня многозначительный взгляд, добавляет:

— После того, как много лет назад поклялся отомстить за убийства своей семьи.

Выражение лица Святого смягчается, когда он кладет руки на стол.

— Я собираюсь поделиться с тобой кое-чем о любви. И ты можешь насмехаться над этим сколько угодно. Отмахнуться от этого. Но я был там, и говорю правду.

Он переводит взгляд на свои руки, где нежно обводит простую татуировку на безымянном пальце левой руки. В его голосе сквозит грусть.

— Он был рядом со мной, когда я потерял все, что когда-либо имело значение. А я, в свою очередь, был рядом с ним. Был рядом, когда он получил предполагаемую информацию и поклялся отомстить.

Испытывая ощутимую боль, вероятно, как от собственной потери, так и от потери друга, Святой поднимает взгляд и встречается с моим.

— Я знаю, что значит, что он отдает все это ради тебя, Алекс. Он отказался от этого, потому что твое завершение значит для него больше.

Между нами повисает многозначительная пауза.

— Потому что ты значишь для него больше, чем что-либо еще.

Внимание Святого снова переключается на его безымянный палец.

— Я бы пожертвовал всем ради своей женщины. — Он шумно сглатывает, и у меня на глаза наворачиваются слезы из-за свежей душевной боли, которая все еще держит этого человека в плену. — Он делает именно это. Без каких-либо условий.

Наступает долгая пауза, прежде чем его глаза встречаются с моими, и на губах появляется горько-сладкая улыбка.

— Он знает, что нет шансов, что ты простишь его. Но хочет, чтобы у тебя было все, что тебе нужно, чтобы двигаться дальше. Даже если это будет без него.

Я не отвечаю — не могу, потому что эмоции застревают у меня в горле.

Святой поднимается со стула, быстро допивая остатки своего смузи. Повернувшись, он ополаскивает стакан и ставит его рядом с раковиной.

— Мне нужно принять душ.

Он направляется в ванную, прежде чем бросить через плечо:

— О, и если поступит звонок, прими его для меня и запиши все, хорошо? Это быстро.

Исчезнув в ванной, Святой закрывает дверь с тихим щелчком.

Застыв на месте, я смотрю на дверь ванной. Какого черта? Включается душ, и до меня доносится слабое эхо пения Святого.

Обернувшись, я бросаю взгляд на сложную аппаратуру, расставленную на карточном столе, который в настоящее время служит ему кабинетом. К ноутбуку в изобилии подключены провода и гаджеты, и это выглядит так, словно магазин электроники выбросил большую часть своего инвентаря.

Звучит электронная мелодия звонка, заставившая меня подскочить от тревоги. На экране ноутбука мигает значок с длинной цепочкой цифр и надписью «Входящий вызов».

Страх пробирает меня до костей, когда я поднимаюсь со своего места и проскальзываю за ноутбук, игнорируя кресло. Святой говорил, что все должно быть быстро.

Как только принимаю вызов, на экране появляется изображение, и я понимаю, что это видеозвонок. И от открывшегося моему взору зрелища моя задница бесцеремонно плюхается в кресло.

Меня немного утешает, что он выглядит таким же ошеломленным, как и я.

— Э-э, я… не ожидал, что ответишь ты, — морщится Лиам, и я понимаю, что впервые вижу его не спокойным, собранным и умиротворенным. Он всегда был таким непроницаемым и замкнутым.

Но сейчас на его лице проступают тени уязвимости. Его волосы свободно ниспадают, обрамляя лицо, и мои пальцы так и чешутся пробежаться по ним.

Я делаю глубокий вдох, чтобы собраться с силами, и молюсь, чтобы в моем голосе не было эмоций.

— Святой только что пошел в душ. Он сказал, чтобы я сделала для него записи.

Карие глаза скользят по мне, как будто он изголодался по одному моему виду, прежде чем прочистить горло, готовый выложить всю информацию, о которой просил Святой. Но проблеск боли в его взгляде заставляет меня выпалить:

— Почему ты позволяешь мне пойти за Медведевым?

Он моргает, выражение лица заметно меняется, как будто тот готовится к эмоциональному удару.

— Сомневаюсь, что ты поверишь моим доводам.

— Попробуй.

— Потому что я люблю тебя.

Сердце замирает в груди, когда тоска разрывает его на части, и разбросанные осколки разлетаются во все стороны.

Его челюсть сжимается, в глазах появляется решительный блеск.

— Это моя единственная причина. Потому что я люблю тебя, Алекс. И хочу, чтобы тебе стало легче. Все, что угодно, что поможет тебе успокоиться.

— И чего ты ждешь взамен? — набрасываюсь на него, моя боль еще так свежа.

Его голос звучит так, словно он вырывается откуда-то из глубины его души.

— Ничего. — В этом единственном слове звучит законченность.

В его карих глазах вспыхивают золотистые искорки.

— Оглядываясь назад, я думаю, что с самого начала знал, что не смогу убить тебя.

Как будто сама мысль о том, что он мог причинить мне боль, причиняет ему страдания, его черты лица становятся опустошенными.

— Мне стало плевать на попытки заставить тебя заплатить за то, что твой отец убил мою семью.

Я крепко сжимаю губы, чтобы заглушить все, что мне так хочется сказать.

«Я скучаю по тебе».

«Я все еще люблю тебя».

«Черт возьми, почему я все еще люблю тебя?»

«Хотела бы я верить тебе, но не знаю, смогу ли когда-нибудь снова доверять тебе».

Лиам зажмуривает глаза, выражение его лица измученное. Проводя рукой по волосам, он сжимает затылок, наклоняя голову.

Когда его взгляд встречается с моим, из-за внутренней боли в глубине моих легких уходит весь кислород.

Его хриплый ответ заставляет меня осознать, что я высказала свою последнюю мысль вслух.

— Я знаю. И если ты когда-нибудь решишь дать мне еще один шанс, клянусь, я буду заглаживать свою вину перед тобой каждый чертов день до конца наших жизней. И докажу тебе, что ты можешь мне доверять.

Он сглатывает.

— Я пойму, если ты этого не сделаешь. Я не виню тебя. — Лиам удерживает мой взгляд, его голос становится нежным. — Но, черт возьми… Мне нужно, чтобы ты знала — несмотря ни на что, я буду любить тебя до конца своих дней.

Мы смотрим друг на друга, пока его слова доходят до меня, и они побуждают меня раскрыть правду.

— Мой дядя, Роман Чидози Медведев, заказал убийство твоей семьи. Это был не мой отец, не Григорий Юрченко. — Новая боль пронзает меня. — Сергей приказал убить его в декабре, перед тем как…

— Женщина, мне все равно, — выпаливает Лиам, постепенно повышая голос, на его лице появляется страдальческое выражение. — Неужели ты не понимаешь? Неважно, сделал это твой отец или нет.

Лиам плотно сжимает губы, раздувая ноздри, прежде чем понизить голос.

— Мне все равно, Алекс. Все, что меня волнует, — это ты. — В его голосе безошибочно угадывается поражение, хотя он повторяет это так тихо, что его едва слышно. — Все, что меня волнует, — это ты.

Дверь ванной резко открывается, и оттуда выходит Святой в чистых спортивных шортах. Он неторопливо подходит ко мне, хватается за спинку моего стула и смотрит на Лиама на экране.

— Привет, чувак. У тебя есть для меня информация?

— Да. — Взгляд Лиама скользит по мне, прежде чем сфокусироваться на его друге, и я вскакиваю, извиняясь.

Закрывшись в ванной, сажусь на крышку унитаза и упираюсь предплечьями в колени. Я по глупости думала, что выплакала все свои слезы из-за Лиама. Но вот я снова здесь, пока новые слезинки беззвучно падают на пол ванной, разбрызгиваясь по кафелю.

Голоса Святого и Лиама доносятся из-за закрытой двери, но я не обращаю на них внимания. Потому что все, что слышу, — это слова, которые не только проникли в мое сердце, но и эхом отдаются в моем мозгу.

«Но я хочу, чтобы ты знала — несмотря ни на что, я буду любить тебя до конца своих дней».

Несмотря на то, что чувствую, правда в том, что я знаю с абсолютной уверенностью, что буду любить Лиама Кинга… всегда.

АЛЕКСАНДРА

ЧЕШСКАЯ РЕСПУБЛИКА

Потребовалась чертова уйма приготовлений, чтобы сделать наш последний план как можно более вероятным.

— Я сделаю все, чтобы заставить его страдать и покончить со всем этим. Но мне не хочется видеть его чертово лицо. Просто хочется, чтобы это наконец закончилось. — Именно это я с самого начала сказала Святому и ни на йоту не отступила от этого.

Именно поэтому мы решили дождаться сегодняшнего вечера, когда Медведев и его люди будут находиться в стратегически важном месте. А именно — на заброшенном складе в глуши.

Неподалеку находятся другие заброшенные здания с обветшалыми фундаментами, покосившимися много лет назад. Мать-природа одолела их, лианы и сорняки пробираются сквозь разбитые окна и щели в обвалившихся стенах. Вокруг них на много километров нет ничего, кроме заросших полей.

Мы со Святым наблюдаем с безопасного расстояния, как машины подъезжают к периметру заброшенного склада. Один из приспешников выходит с пассажирской стороны темной тонированной машины и протягивает руку, чтобы открыть заднюю пассажирскую дверь. Медведев выскальзывает из дорогого автомобиля и идет к заброшенному складу.

Он останавливается возле одного из охранников, стоящих у входа, по обе стороны от двойных дверей. Склонив голову набок, Медведев рассматривает недавно установленные металлические решетки, приваренные к немногочисленным маленьким окошкам по обе стороны от главного входа.

Мы со Святым уже заварили задние двери, но он привез с собой специальный эпоксидный состав военного образца для сварки передней двери. У нас будет меньше десяти минут на то, чтобы воспользоваться им, поэтому нам нужно действовать быстро, как только Медведев и остальные пройдут через единственный доступный вход и окажутся внутри склада.

Мой ублюдочный дядя раздраженно бормочет что-то мужчине, стоящему на страже справа от входа. Прежде чем мужчина успевает ответить, мудак раздраженно машет рукой и врывается в здание, дюжина его лакеев быстро следует за ним.

Через мгновение после того, как они оказываются внутри, оставив двух назначенных людей стоять на страже у дверей, Святой подает мне молчаливый сигнал рукой. Слегка пригнувшись, я пробираюсь к дальнему углу здания.

Святой ждет, пока я окажусь в паре метров от мужчин, прежде чем выстрелить. Один быстрый выстрел из его пистолета с глушителем заставляет первого мужчину отшатнуться назад. Я хватаю его за бронежилет и отталкиваю от двери, прежде чем он успевает в нее врезаться.

Другой охранник тянется за своим оружием, но Святой убивает его еще одним выстрелом. Ради Бога, этому нужно чаще посещать спортзал. Я стискиваю зубы, прилагая все усилия, чтобы не дать ему коснуться двери и, возможно, предупредить кого-нибудь внутри.

Быстрее и незаметнее, чем я могла ожидать, Святой оказывается рядом со мной с эпоксидным составом. Быстро, но уверенно, он наносит большое количество состава на ладонь, как будто манипулирует шариком глины. Как только она становится податливой, он с помощью небольшого инструмента для растирания наносит ее на стальные дверные петли и вдоль астрагала — фурнитуры, которая заделывает зазор в месте соединения дверей.

Они должны пробыть на этом складе некоторое время, упаковывая свои отмытые деньги. Что играет нам на руку, поскольку дает достаточно времени для застывания эпоксидной смолы.

Святой набирает еще немного смеси и передает ее мне, чтобы я размазала ее по основанию, где двери соединяются с фундаментом здания. Стальные двери нельзя будет пробить, когда эпоксидная смола застынет.

Закончив, мы со Святым отходим, и он смотрит на часы.

Теперь мы ждем.

Кажется, что время тянется, пока мы ждем, когда состав достаточно затвердеет. В это время я смотрю на окна горизонтальной формы, расположенные на самом верху входа на склад.

В каждом из них есть отверстия с зазубренными краями, окаймляющие стекла там, где в них попали камни. Я бросала свои ножи и дальше, чем сейчас, но слишком многое зависит от того, добьюсь ли я успеха сегодня вечером.

Я сожгу его — его и всех его гребаных кретинов — заживо. Они будут заперты внутри и умрут медленной, мучительной смертью, которая гарантирована только самым отъявленным злодеям.

Когда Святой направляется проверить территорию и дает отмашку, я делаю глубокий вдох, расправляя плечи и выпрямляю спину. Вот оно.

Сегодняшний вечер не только для меня. Сегодняшний вечер — для моих родителей.

Сегодняшний вечер — для всех тех, кто в тот день попал под перекрестный огонь и погиб.

Сегодняшний вечер — для папы, который сделал все возможное, чтобы измениться и оставить свою старую жизнь позади.

Сегодняшний вечер — за невинную семью Лиама, которую убил этот проклятый монстр в этом самом здании.

Расстегнув молнию на сумке, я осторожно достаю приготовленные ранее бутылки с зажигательной смесью и зажигалку. После легкого движения большим пальцем я наблюдаю за волшебным танцем пламени, прежде чем прикоснуться им к ткани, засунутой внутрь бутылки.

Огонь быстро растекается по ткани, и я отвожу бутылку назад, прежде чем швырнуть ее в первое окно. В ночной тишине раздается звон бьющегося стекла, изнутри вспыхивает свет и раздаются крики.

Я быстро поджигаю остальные и бросаю их в окно. Один за другим они влетают в каждое из крошечных окошек на самом верху — слишком высоко, чтобы кто-то из них смог пролезть.

Проходит всего несколько минут, и из тех же окон валит черный дым, а в ночи раздаются сильные удары. Они могут сколько угодно колотить в двери, но те выстоят.

Они умрут, крича, и никто их не услышит.

По крайней мере, никто, кому есть до этого дело.

Отчаянные крики нарастают, а удары тел о двери усиливаются, образуя уникальное крещендо в своей собственной мерзкой симфонии.

Луна выходит из-за туч, словно подавая какой-то знак.

— Готова? — Глубокий голос Святого звучит приглушенно, и он морщит лоб в тот момент, когда раздается шквал выстрелов, а затем наступает тишина.

Его глаза встречаются с моими, и лунный свет освещает их.

— Когда приходит отчаяние, они делают все, что считают нужным, чтобы спастись. Они убьют друг друга.

Святой бросает взгляд на склад.

— И когда все остальное не поможет, они покончат с собой.

Последний выстрел оглашает ночной воздух, прежде чем после него воцаряется тишина.

Огонь громко потрескивает, и я наблюдаю, как пламя разгорается все сильнее, по мере того как внутри сгорает все — отмытые деньги, припасы и тела людей.

Тело моего дяди. Тело человека, на руках которого так много крови.

Раздается небольшой взрыв, и я вздрагиваю, но не могу оторвать взгляд от горящего здания.

— Все кончено, — выдыхаю эти слова, глядя на склад.

Единственным звуком теперь является треск пламени. Оно странным образом завораживает меня, я наблюдаю, как свет мерцает в собственном танце.

Я не осознаю, что плачу, пока рука Святого не ложится мне на плечо.

— Иди сюда.

Он притягивает меня к себе и обнимает, а по моим щекам текут тихие слезы. Я не совсем понимаю, что это — облегчение от того, что все наконец закончилось, или странное осознание того, что у меня не будет чего-то большего, чтобы отвлечься от своего горя. Или просто мое горе теперь расширилось.

Святой просто обнимает меня несколько минут, прежде чем мне удается взять себя в руки.

Отступив назад, я провожу пальцами по щекам и резко втягиваю воздух. Бросив последний взгляд на склад, киваю и беру свою сумку, закидывая лямки на плечи.

— Я готова. — Как только произношу эти слова, чувствую, как они отдаются во мне, проникая прямо в душу.

Я готова. Готова работать над тем, чтобы успокоить свое горе, чтобы оно не было таким изнурительным и свежим.

Я готова жить дальше. Чтобы больше не быть в ловушке прошлого. Наконец-то освободиться от него.

Я готова заставить папу гордиться — по-настоящему гордиться. Готова показать ему, что могу сделать то же, что и он. Я могу изменить свой путь от убийцы до человека, которым горжусь.

Стать кем-то замечательным и достойным. Быть кем-то, кого стоит любить.

Я — дочь своей матери. И дочь своего отца.

Я — Александра Чидози Юрченко, и это не конец для меня.

Это лишь последняя страница первого тома.

АЛЕКСАНДРА

В безопасном пространстве самолета я сижу напротив Святого, наконец-то расслабившись на мягком кожаном сиденье.

Очевидно, ему причитается «хренова туча услуг за спасение жизней некоторых засранцев» — его слова, и он может обналичивать их по своему усмотрению.

Нас окутывает задумчивая тишина, и это возвращает меня мыслями к Лиаму. Я скучаю по нему. Мысленно прокручиваю тот момент, когда заставила его рассмеяться. Конечно, это было больше похоже на ворчание, но было достаточно похоже. Жаль, что у меня не было возможности вытянуть из него побольше. Увидеть полноценный смех и искреннюю улыбку.

Увижу ли я его когда-нибудь снова?

— Он не собирается ломиться в твою дверь, если ты об этом думаешь.

Я удивленно вскидываю голову, услышав слова Святого.

Он пожимает плечами, его взгляд по-прежнему прикован к экрану ноутбука, а между бровями залегла легкая складка.

— В любом случае, он был чертовски занят.

Я отшатываюсь, как от пощечины. Занят? Переводя взгляд на окно, слепо смотрю на облака, в то время как мой разум мгновенно переключается на первую возможную причину, которая приходит на ум.

Женщина. Он уже двинулся дальше. Я поднимаю руку и прижимаю пальцы к центру груди, пытаясь унять острую боль.

Святой издает сдавленный вздох.

— Алекс.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не поморщиться, когда встречаюсь с ним взглядом.

— Он наводил порядок. Связывал концы с концами. Убедился, что за твою голову не назначена награда и никто не попытается тебя убить.

Напряжение покидает меня, как сдувающийся воздушный шарик.

— О. — Это все, что я могу сказать.

Святой хмыкает и закрывает ноутбук. Его взгляд останавливается на мне.

— Позволь мне рассказать тебе, что я знаю о Лиаме Кинге. Он один из самых трудолюбивых ублюдков на свете. Может, тот и натворил немало дерьма, когда работал в одиночку, но это было сделано для того, чтобы помочь его семье жить лучше. Может, он и зарабатывал на жизнь тем, что убивал людей, но они всегда были плохими ублюдками, по сравнению с которыми наш мальчик Сергей выглядел как чертова Зубная фея. Он всегда был одиночкой. Ему всегда было комфортнее идти одному. Видишь ли… дело в том, что никто не любил Лиама, кроме его семьи. И меня, конечно, — язвительная улыбка играет на губах Святого, — но если ты спросишь его об этом, он будет отрицать это.

Выражение его лица становится серьезным, и он переводит взгляд на безымянный палец левой руки.

— Он никогда не подпускал женщину настолько близко, чтобы она могла по-настоящему узнать его.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он поднимает руку, останавливая меня.

— Я знаю, просто дай мне закончить.

Тяжело вздохнув, я киваю.

— Он точно не собирался никого подпускать близко, когда у него обнаружили рак, не говоря уже о том, что его семья была убита.

Святой делает паузу, словно тщательно подбирая следующие слова.

— Ты — первая женщина, которую он подпустил к себе. И я узнаю любовь, когда вижу ее, Алекс.

Он убирает ноутбук обратно в сумку и застегивает ее.

— Этот мужчина любит тебя. А ты любишь его. Я не пытаюсь принизить детали того, как он вел себя с тобой. Это было дерьмово. Без вариантов.

— Но, в конце концов, если он тот человек, рядом с которым ты видишь себя надолго, если он тот, кого ты хочешь видеть рядом с собой, когда дерьмо попадет в вентилятор, тогда ты знаешь, что тебе нужно делать.

Он на мгновение задерживает на мне взгляд, прежде чем быстро подмигнуть. Затем на его лице появляется озорная улыбка.

— Если бы мы встретились в другое время, я бы обставил его. — Его улыбка теряет свое озорное выражение, становясь более задумчивой, когда он рассеянно проводит большим пальцем по татуировке на пальце. — Но мое сердце уже занято.

Эмоции обжигают мои глаза, когда я отворачиваюсь и невидящим взглядом смотрю в окно.

Потому что, по правде говоря, мое сердце тоже уже занято.

ЛИАМ

ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

Я заставляю себя больше бегать по утрам. Но, даже доводя себя до физического изнеможения, меня все равно преследует опустошенное выражение ее лица той ночью в самолетном ангаре.

Меня преследует боль в ее глазах, когда она смотрела на меня с экрана ноутбука Святого. Воспоминания о том, как Алекс ощущалась в моих объятиях. И ее запах, который, клянусь, до сих пор витает в моем доме даже после того, как я устранил все повреждения, нанесенные той ночью.

Ненависть и отвращение к самому себе продолжают бушевать во мне, а в груди словно образовалась пустота. Единственное, что меня радует, — это то, что я уничтожил последних людей, которые охотились за нами, жаждая получить награду.

Последним, кто пролил кровь на моих руках, был мудак, отвечавший за размещение объявлений о наградах. Я не испытывал ни малейших угрызений совести, убив его и уничтожив его компьютерную базу, где хранятся все электронные записи, стерев все подчистую.

Я хочу, чтобы Алекс была свободна от всего этого дерьма. Даже если это означает освобождение от меня.

Она считает, что все, что было между нами, было ложью, и хотя часть меня не может винить ее, другая часть вопит от боли. Потому что, черт возьми, я ни за что на свете не сфабриковал бы ничего из этого. Каждый чертов раз, когда я прикасался к ней и занимался с ней любовью, был очень далек от лжи.

Увеличивая темп по мере приближения к дому, перехожу на спринтерский бег. Дело не в том, что я думаю, что смогу обогнать боль или сожаление о том, что не сказал ей правду. Это бредовая попытка отвлечься от боли в моем чертовом сердце.

Я мягко ступаю ногами по утрамбованному песку и с каждым новым шагом молча ругаю себя. Гребаный идиот. Гребаный идиот.

Я позволил своей жажде мести заслонить от меня самое лучшее, что когда-либо знал. Скрыл от нее правду, так что у нее есть все основания ненавидеть меня за это. Я ни капли не виню ее за то, что она подвергла сомнению все мои мотивы на протяжении всего времени, что мы были вместе.

Именно поэтому я позволил ей заполучить ублюдка, заказавшего смерть моей семьи. Чтобы дать ей возможность разобраться с ним и отомстить за свою семью.

Я сделал это не потому, что ожидал от нее благодарности или хотя бы прощения. Сделал это не ради какой-то хрени в ответ. Нет, я сделал это, потому что… черт. Потому что теперь, после всех этих проклятых лет, понял, что не мелочи имеют значение.

Важно, кто рядом с тобой — человек, которого ты хочешь больше всего на свете. Человек, который делает жизнь похожей на романтическую сказку из сборника рассказов, заставляет солнце светить немного ярче, а темные дни — намного менее мрачными.

Я сделал это, потому что она нуждалась в этом больше, чем я. Алекс заслуживала этого больше, чем я. Мне хотелось, чтобы она отомстила, чтобы, возможно, смогла покончить с этим, жить дальше и быть счастливой.

Даже если мне кажется, что кто-то выпотрошил меня охотничьим ножом, когда я представляю, что она счастлива с кем-то другим. Думать о каком-то другом парне, который получает привилегию целовать ее, заниматься с ней любовью в одни ночи и грязно трахать ее в другие. Думать о том, что ночью она свернется калачиком рядом с каким-то ублюдком, который не я.

Приближаясь к дому, замедляю шаг, сердце колотится так сильно, что я почти ожидаю, что оно выскочит у меня из груди. Поднимаясь по лестнице на террасу, радуюсь тому, что волны громко бьются о береговую линию, заглушая звук моего тяжелого дыхания.

В горле пересохло от бега, оно першит и распухло от боли, которую я с трудом сдерживаю. Тянусь к верхней ступеньке, где оставил термос с водой. За долю секунды до того, как мои пальцы обхватывают его, волосы у меня на затылке встают дыбом.

Шмяк!

В деревянную ступеньку, на которой стоит мой термос, воткнулось лезвие ножа. Я смотрю на ручку, которая слегка покачивается от силы удара, и каждая капля крови в моих венах замедляет свой пульсирующий ток.

Вместо того чтобы потянуться за термосом, я хватаюсь за лезвие и сильным рывком вытаскиваю его из дерева. Осторожно повертев клинок в руках, я медленно переворачиваю его и протягиваю, предлагая конец рукоятки.

Ничто не могло подготовить меня к тому, что Алекс будет стоять здесь. Господи, да она словно охренительное видение. Все еще загорелая и стройная, одетая в желтый сарафан с тонкими бретельками. Шрам, выглядывающий из-под одной бретельки, еще слегка красный, но я знаю, что со временем он исчезнет.

Выражение ее лица ничего не выдает, и это иронично: я всегда был тем, кто умел скрывать свои эмоции. Но больше не могу.

Опустив подбородок, я показываю на нож, который все еще держу в руке.

— Я полагаю, что это твой.

Она не делает ни малейшего движения, чтобы принять его от меня, ее голубые глаза сверлят мои.

— Ты можешь делать с ним все, что пожелаешь. — Девушка произносит это спокойным голосом. На долю секунды в ее взгляде мелькают эмоции, прежде чем я успеваю их расшифровать. — Ты так сильно хотел меня убить, что пошел на сделку с Братвой. Я даю тебе шанс наконец-то осуществить задуманное.

В меня стреляли, кололи и избивали. Но даже самые тяжелые из этих ранений не могут сравниться с этой болью. Алекс все еще думает, что я хочу получить этот шанс.

Что я хочу чего угодно, только не быть с ней до конца своей гребаной жизни.

Глаза горят, их щиплет от сожаления и боли, я перевожу взгляд на нож, который бережно держу в руке. Мне требуется немалое усилие, чтобы выдавить из себя слова, каждое из которых режет горло, как бритва.

— Я скорее выпотрошу себя, чем причиню тебе боль, Алекс.

— Ты уже причинил мне боль.

Невидимый кулак крепко сжимает мою грудь. Заставляя себя встретиться с ней взглядом, я с трудом сглатываю.

— Я сожалею об этом больше, чем ты можешь себе представить.

Алекс долго не отвечает, но продолжает внимательно изучать меня. Наконец, когда она говорит, ее голос становится тише, выдавая ее невыразительные эмоции.

— Ты серьезно говорил? Ты действительно любишь меня?

Как будто она взяла этот самый нож и вспорола мне живот, выпустив наружу все внутренности. И это моя вина, потому что именно я заставил ее усомниться в моих чувствах к ней.

Я не могу отфильтровать свои слова; они вырываются на одном дыхании, мой голос хриплый от надежды. Надеюсь, что она позволит мне показать ей, что мое чертово сердце принадлежит ей.

— Просто охренеть как.

Я делаю один шаг к ней.

— Я люблю тебя больше, чем саму жизнь. — Мой голос срывается на последнем слоге.

Я готов сделать все возможное, чтобы заставить ее поверить мне, поэтому подхожу еще на шаг ближе.

— Ты намного больше, чем я что-либо заслуживаю, и если ты дашь мне шанс, то обещаю доказывать тебе это каждый день нашей жизни.

Черты ее лица искажаются, выдавая боль — всю ту чертову боль, которую я в них поселил, — и она прерывисто выдыхает. Алекс облизывает губы, заставляя меня поверить, что та собирается поставить меня на колени и послать к черту раз и навсегда.

Отчаяние толкает меня вперед, и я сокращаю расстояние между нами, чтобы взять ее за руку и сжать ее пальцы на рукояти ножа.

Я направляю нож так, чтобы острие ножа оказалось в центре моей обнаженной груди, все еще скользкой от пота.

— Если у нас нет шансов, я предпочту такую судьбу. Лучше буду изрезан и выпотрошен, чем проживу еще один день без тебя.

Она смотрит мне в глаза, и от боли, смешанной с неуверенностью в глубине, у меня внутри все скручивается в узел.

Сомнений быть не должно. Я опускаю клинок, не обращая внимания на то, что сталь впивается в кожу. Она резко вдыхает, широко раскрытые глаза метаются между ножом и моим лицом.

— Я люблю тебя, Алекс. Навечно и всегда.

У нее вырывается стон, и она выдергивает нож, прежде чем отбросить его. Я едва замечаю, как он вонзается в дерево, прежде чем Алекс тянется ко мне.

Обхватив одной рукой за талию, я притягиваю ее к себе. Другой рукой зарываюсь в ее волосы и приподнимаю лицо, прежде чем прижаться губами к ее губам.

Она крепко обнимает меня за шею, когда я углубляю поцелуй. И наслаждаюсь ее вкусом. Словно изголодавшийся мужчина, который так долго обходился без еды.

Этой женщине удалось то, что я считал невозможным. Алекс показала мне, как доверять, но, что более важно, она показала мне, как любить.

Благодаря ей мои сердце и душа были восстановлены, а их рваные края сглажены.

Александра Чидози Юрченко, женщина, которую я когда-то поклялся убить.

ЛИАМ

ТУНИС

Мы уже несколько раз приезжали сюда в перерывах между работой.

Алекс сейчас работает со мной, и я рад, что она рядом. Недавно та провела на ногах более семнадцати часов с новой пациенткой, у которой начались схватки, успокаивая новоиспеченную мать и давая ей питьевую воду, пока малыш не решил, что пришло время для его торжественного появления на свет.

Теперь, однако, она находится в доме и наконец-то крепко спит. Мне легче работать, если я почти не сплю, но не моей женщине.

Я знал, что она сомневалась, продолжать ли путешествие, но я настоял на своем. Это важно для нее. А значит, это важно и для меня.

Подойдя к камням, сложенным в форме креста, резко останавливаюсь. Не могу сказать, что заставляет меня взглянуть на затянутое тучами небо, но я это делаю, отмечая, что яркость луны все еще скрыта облаками.

Я засовываю руки в карманы и делаю вдох, прежде чем заговорить приглушенным голосом.

— До сих пор мне не удавалось побыть с тобой наедине, — кривая улыбка появляется на моих губах. — Надеюсь, то, что я ждал, чтобы спросить тебя, имеет значение.

— Дело в том, что… я люблю твою дочь. Люблю ее больше всего на свете. И уверен, что ты уже знаешь, как сильно я облажался — прости за выражение, — но я обещал ей, что исправлюсь. И я это делаю.

Я медленно выдыхаю, нервы берут надо мной верх, и провожу рукой по лицу. От эмоций у меня перехватывает горло.

— Я хотел получить твое благословение, чтобы попросить Алекс выйти за меня замуж. Обещаю относиться к ней хорошо и никогда не предавать ее. Каждый день показывать ей, как сильно я ее люблю.

Я смотрю вниз на камни, и из моего горла вырывается насмешливый звук.

— Сказать по правде, я планирую в любом случае попросить ее выйти за меня замуж, и буду умолять ее, если придется, потому что, — я не могу подавить самоуничижительный смешок, — я не смогу провести и дня без нее в качестве жены.

— Как бы ни было трудно поверить, что кто-то вроде тебя мог так кардинально измениться, я знаю, что это правда. Ты преуспел. Я знаю это, потому что ты вырастил чертовски удивительную женщину.

Сделав глубокий вдох, я провожу рукой по волосам и хватаюсь за затылок.

— Не могу сказать, что я сильно верю в бога, как это принято во многих религиях, но после всего… я верю, что что-то там, какая-то высшая сила, дергает за ниточки.

Мои губы слегка приподнимаются в улыбке.

— Уход с этой работы совпал с диагнозом. Возможно, Вселенная что-то мне подсказывала. И хотя я чертовски хотел отомстить за свою семью, это подтолкнуло меня к выживанию — к попытке исцелить себя. И если бы я этого не сделал, меня бы сейчас здесь не было.

Я оглядываюсь на хижину, где крепко спит моя женщина, прежде чем снова обратить внимание на могилу. От одного этого простого, быстрого взгляда, от осознания того, что внутри она в безопасности, что она моя, а я принадлежу ей, меня охватывает чувство удовлетворения. Чего у меня никогда не было до нее.

— В моей жизни рухнула куча костей домино, заставляя других падать вместе с ними, но все это привело меня к ней — твоей дочери, и я благодарен за это. Благодарен за нее.

У меня перехватывает горло от эмоций, и я прочищаю его, прежде чем продолжить.

— В любом случае… спасибо тебе за то, что вырастил женщину, которую я люблю. И обещаю тебе, что поступлю с ней правильно.

Легкий ветерок, шелестящий листьями на ближайших деревьях — это все, что слышно в ответ на мои слова. Я делаю шаг назад, не сводя глаз с могилы. Что-то заставляет меня не отводить взгляд, но когда я поворачиваюсь, чтобы направиться к дому, движение на периферии заставляет меня замереть на месте.

Сова беззвучно взлетает, раскинув массивные крылья, и приземляется в центре отмеченной камнем могилы. Лунный свет пробивается сквозь толстый слой облаков, зловеще освещая сову.

Эти пугающие глаза наблюдают за мной, пока мимо проносится короткий порыв ветра. Часть меня думает, что я сошел с ума, но другая часть понимает, что это такое.

Приглушенным голосом я говорю правду. Свою клятву.

— Я делаю то же, что и ты. Оставляю прошлое позади, чтобы стать лучше. Не только для себя, но и для нее. Потому что она этого заслуживает. И сделаю все, что в моих силах, чтобы она была в безопасности и счастлива. И я буду любить ее… навечно и всегда.

Сова моргает один раз, прежде чем отправиться в свой медленный, беззвучный полет обратно в густой лес, в то время как лунный свет снова скрывается за облаками.

Странное чувство умиротворения охватывает меня, и, черт возьми, я не могу его объяснить, но просто знаю, что это был он.

Григорий Юрченко дал мне свое благословение.

Искренняя благодарность окрашивает мои слова.

— Спасибо. — Я в последний раз киваю его могиле, прежде чем повернуться и вернуться к своей женщине.

К своему будущему.

АЛЕКСАНДРА

СПУСТЯ ГОДЫ

— Мама! Я собрала красивые цветы для дедушки!

Моя дочь бежит ко мне с охапкой полевых цветов и счастливой улыбкой. Ее темные, выразительные глаза наполнены радостью, когда она комично останавливается у моих ног.

Я обхватываю лицо Амале, откидываю назад ее волосы и целую в лоб.

— Они прекрасны. Я знаю, что они ему понравятся.

С нетерпеливым выражением лица она шепчет:

— Ника выбрал очень крутой камень, потому что сказал, что дедушка — мальчик, и ему он наверняка понравится. Это ведь нормально, правда?

Амале, может, и восемь лет, но она очень серьезно относится к своей обязанности старшей сестры.

Я приседаю, чтобы смотреть ей прямо в глаза. Потом целую кончик ее носа, и она хихикает.

— Конечно. Звучит идеально.

Ника подбегает к нам, его светло-русые волосы, почти белые, слегка подпрыгивают при каждом шаге.

— Мама! У меня есть камень для дедушки! — Он с большим энтузиазмом показывает нам, и мы с Амале охаем и ахаем над этим, прежде чем Ника показывает его своему отцу. Затем мы вместе идем туда, где похоронен их дедушка.

Там, где я похоронила папу много лет назад.

Лиам кладет ладонь мне на спину и прижимается губами к виску. Его тихое, но непоколебимое утешение успокаивает меня, пока каждый из нас поздравляет моего любимого отца с днем рождения на небесах.

Когда мои дети с такой благоговейной заботой возлагают свои вещи на могилу папы, у меня на глаза наворачиваются слезы. Я не только горюю о том, что его нет рядом, чтобы испытать радость от рождения внуков или увидеть меня счастливой в браке. Но горжусь тем, что они оба, несмотря на юность, понимают, насколько важен был для меня этот человек, и проявляют такое уважение и любовь к человеку, которого они никогда не встречали.

Солнце пытается пробиться сквозь густые тучи, но пока безуспешно. Это вполне уместно, поскольку по этому особому случаю я испытываю горько-сладкие чувства.

Я по-прежнему владею этой собственностью, и мы периодически приезжаем сюда погостить. Иногда мне просто необходимо быть здесь, потому что это позволяет мне чувствовать себя ближе к папе и вспоминать о нем самые теплые воспоминания. Мне нравится делиться ими с нашими детьми и, в свою очередь, поддерживать память о папе.

В этом году наша жизнь стала более напряженной из-за учебы детей в школе и их внеклассных занятий, а также из-за моей и Лиама работы, и мы приезжали сюда не так часто, как хотелось бы.

Я помогаю Лиаму с его практикой в Панаме, и именно там мы проводим большую часть нашего времени. Пока дети ходят в школу, мы с Лиамом выезжаем на дом и оказываем медицинскую помощь местным жителям.

Лиам никогда не нарушал данного мне обещания. Он не пропускает и дня, чтобы не показать мне, как сильно он меня любит. Что я могу доверять ему и положиться на него.

Не проходит и дня, чтобы он не показывал нашим детям, как сильно он их любит. И постоянно напоминает им, что они совершенно уникальны по-своему. Что они могут положиться на него, он всегда будет рядом с ними.

Хотя Амале и Ника родились в разных уголках мира и, возможно, не похожи друг на друга, это не имеет ни малейшего значения — ни для них, ни для нас. Осиротевшие в младенчестве в Анголе и Армении, мы усыновили их незадолго до их первого и второго дня рождения и ни разу не оглянулись назад.

Амале подходит ближе к папиной могиле, и мы с Лиамом с любопытством наблюдаем за ней. Ее тихий голос едва слышен.

— Дедушка, я спою тебе красивую песню на твой день рождения, хорошо?

При первых же словах песни «Аллилуйя» у меня сжимаются легкие, потому что в песне, которую выбрала моя дочь, есть слова о любви, скорби и, наконец, обретении покоя. Это более уместно, чем она, вероятно, думает.

Лиам отступает и протягивает руку, его слова звучат приглушенно.

— Могу я пригласить тебя на этот танец?

Его глаза светятся такой любовью, отчего у меня по-прежнему перехватывает дыхание. Мой муж больше не сохраняет непроницаемого, каменного выражения лица и дает нам ясно видеть его эмоции.

Я беру его за руку, и он притягивает меня к себе. Мы медленно раскачиваемся, пока голос нашей дочери окутывает нас.

В уголках блестящих карих глаз появляются нежные морщинки, и Лиам хрипловатым голосом бормочет:

— Женщина… я люблю тебя, ты знаешь об этом?

— И я тебя люблю.

Он наклоняет голову и целует меня в губы. Ника тут же бормочет: «Опять они за свое», а мы с Лиамом обмениваемся улыбками.

Амале заканчивает песню, и Лиам заключает Нику в объятия и покрывает его щеки поцелуями, вызывая хихиканье у нашего милого мальчика.

Как только он отпускает его, на нас опускается тишина. Я подхожу ближе к месту упокоения папы, наклоняюсь и провожу пальцами по маленьким камням, выложенным в форме креста.

— С днем рождения, папа. Я люблю тебя. Навечно и всегда. — Слезы грозят упасть, и я быстро моргаю, мой голос срывается. — Надеюсь, ты следишь за нами и гордишься нами.

Выпрямившись, я делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю, прежде чем повернуться к Лиаму.

На его красивом лице читаются любовь и беспокойство.

— Готова?

— Готова.

Мы не успеваем сделать и нескольких шагов, как солнце выходит из-за облаков и ярко светит на нас. Это происходит так внезапно, что я резко останавливаюсь, и в этот момент мимо нас проносится сильный порыв ветра.

Вместо обычного для этого времени года прохладного ветерка, сопровождающего умеренную температуру, этот ветер необычайно теплый. Он овевает мою кожу странным успокаивающим образом. Как будто папа действительно слышал, что я сказала минуту назад.

Лиам обнимает меня за талию, прижимая к себе.

— Он гордится тобой и любит тебя, — тихо шепчет он. — Навечно и всегда.

Я удивленно смотрю на него, но он просто одаривает меня мягкой, задумчивой улыбкой. Долю секунды спустя мы оба напрягаемся, услышав звук быстро приближающегося автомобиля.

Услышав знакомый звук двигателя, мы расслабляемся и наблюдаем, как внедорожник резко останавливается на обочине грунтовой дороги в нескольких ярдах от нас.

— Дядя Святой! — хором кричат наши дети и бросаются к его машине. Он вылезает из внедорожника и опускается на корточки, широко раскинув руки. Они бросаются к нему, и Святой обхватывает их руками, прижимая к себе с каждой стороны тела.

Я прислоняюсь к Лиаму, его рука надежно обнимает меня за талию, и по мне разливаются тепло и удовлетворенность. И не могу сдержать улыбку, когда Святой направляется к нам, ведя за собой Амалу и Нику. Это заставляет меня вспомнить о том, чему я научилась у папы и о чем стараюсь постоянно напоминать нашим детям.

Семейная любовь не диктуется кровным родством.

Объятия — это главное.

Они оба Юрченко и Кинг — и это повод для гордости.

Они замечательные и достойные.

И, самое главное, они любимы безмерно.

Навечно и всегда.

КОНЕЦ

[←1]

Секо Херрерано, продукт тройной дистилляции сахарного тростника, является национальным напитком Панамы. Часто его можно встретить в коктейлях, где он заменяет крепкий алкоголь — ром или водку. Наиболее популярный вариант коктейля — «чичито панама», в котором секо херрерано смешивается с грейпфрутовым или ананасовым соком.

[←2]

Моринга — это лиственное дерево с тонкими ветвями и небольшими белыми цветами, которые затем превращается в длинные упругие стручки, похожие на очищенные стебли сельдерея или длинные стручки фасоли. Моринга стала популярным суперфудом наравне с матчей и ягодами годжи. Дерево родом из Индии, но выращивается еще в Африке и Азии. Растение выдерживает как засуху, так и умеренные морозы.

[←3]

Сметанное яблоко (гуанабана) — экзотический фрукт, плод вечнозеленого растения, произрастающего в странах Карибского бассейна.

[←4]

Доброе утро. (исп. яз.)

[←5]

Спасибо. (исп. яз.)

[←6]

Опасность (ис. яз.)

[←7]

Медленно (ис. яз.)

[←8]

Идиома, означающая «око за око», «ты мне, я тебе», «баш на баш».