17 апреля 1945 года стало последним боевым днем 39-й армии на западе. А начался ее боевой путь в декабре 1941 года под Торжком. Участие в разгроме восточно-прусской группировки врага, в штурме Кенигсберга, в очищении от гитлеровцев Земландского полуострова — все это достойно увенчало героические подвиги воинов объединения, три с половиной года беспрерывно сражавшегося с немецко-фашистскими захватчиками[1]. Начиная с ноября 1942 года я бессменно был членом Военного совета 39-й и теперь, как и все мои боевые товарищи, испытывал радость и гордость за ее славные ратные дела.

Часть войск 3-го Белорусского фронта, в составе которого действовала наша армия, еще целую неделю продолжала бои, доколачивала остатки вражеской группировки на Земланде. В нашей же оперативной сводке за 17 апреля появились совсем еще непривычные по тем временам сведения: «Войска армии приводили себя в порядок. Мылись в бане, производили сдачу боевых патронов, гранат и ракет на склады боепитания».

Вместе с командующим армией генерал-лейтенантом И. И. Людниковым мы на следующий день объехали районы сосредоточения всех трех наших стрелковых корпусов — 5-го гвардейского, 94-го и 113-го, побывали в 28-й гвардейской танковой бригаде, у артиллеристов.

Непривычно было видеть воинов этих закаленных в схватках соединений вне укрытий, а то и без оружия, сновавших, словно в муравейнике, не по ходам сообщения, а по каким-то новым тропам.

Помню, в первые часы я испытывал что-то вроде замешательства, не знал, о чем и говорить с людьми. Поздравлять с победой было рановато: до нас доносились звуки ожесточенной канонады со стороны Куршской косы, где гитлеровцы продолжали сопротивляться, а «мирные» темы надо было еще осваивать. Теми же ощущениями делились с командармом и мною командиры корпусов генералы И. С. Безуглый, И. И. Попов, Н. Н. Олешев, другие командиры и политработники.

Войска армии недолго оставались на своих последних боевых рубежах. По приказу командующего фронтом они в конце апреля сосредоточились в районе Инстербурга[2].

Это могло означать предстоящую передислокацию, вероятность которой подтверждалась тем, что на ближайших железнодорожных станциях полным ходом накапливался подвижной состав. Но такую задачу фронт перед армией пока не ставил. Да и куда надо было передислоцироваться, если все со дня на день ожидали капитуляции фашистской Германии?

Здесь, под Инстербургом, на отвоеванной у врага земле, воины армии и встретили День Победы.

Радостное это было время! Все мы — от рядового до генерала — жили чувством исполненного долга, сознанием исторического подвига, совершенного Красной Армией во имя Родины, гордились своей причастностью к нему.

Напряженно работала полевая почта. Волны радости выплескивались за пределы армии — к родным и близким во все уголки нашей страны шли письма от воинов, на разных языках говоривших одно: мы победили, конец войне! Понимая душевное состояние солдат и офицеров, мы прилагали немало усилий, чтобы они были обеспечены бумагой, конвертами, карандашами (говорю об этом потому, что не так уж легко тогда такая «мелочь» раздобывалась).

Кстати, в это время к некоторым нашим офицерам и генералам успели приехать семьи. Как и все, кто ни разу не встречался с родными за четыре тяжелых года войны, я на себе убедился, насколько много значил этот приезд, как повышал он настроение! Раз жена и дети рядом, то а накопившаяся в изнурительных боях и походах усталость отступит от каждого быстрее, скорее заживут раны. Да и что нагляднее может подчеркнуть переход войск к мирным условиям, как не появление семей в военных городках!

Словом, свое завтра видели мирным не только рядовые воины 39-й армии, но и ее Военный совет, командиры и политработники. Такая перспектива рисовалась нам даже в случае переброски войск на новое место, о чем мы все больше догадывались.

И действительно, в начале мая 1945 года была получена директива Генерального штаба о передислокации армии. Для перевозки личного состава планировалось подать 110 эшелонов — по 4 эшелона в сутки. Отправка первых поездов назначалась на 12 мая. Район новой дислокации не указывался. Запрещалось в дальнейшем называть в письмах обратные адреса, то есть номера полевой почты, которыми мы до сих пор пользовались. Понятно, что этот запрет диктовался военной необходимостью, и все с ним легко бы смирились, не совпади это с концом войны. А теперь каждый с нетерпением ждал первых послевоенных вестей от близких — и вдруг… Очень это не устраивало воинов, но что мы могли ответить на их недоумение?

В те же дни Генштабом был утвержден график отправления эшелонов, рассчитанный до минутной точности. Для погрузки войск выделялись семь железнодорожных станций.

Сложное это дело — передислокация такой огромной массы людей, как общевойсковая армия, оснащенная разнообразным оружием и другим имуществом! Для организации погрузки и контроля за неукоснительным соблюдением графика была создана оперативная группа из ответственных офицеров штаба и тыла армии во главе с членом Военного совета по тылу генерал-майором Д. А. Зориным. Обеспечив отправку всех поездов, она должна была убыть с последним из них.

Другая оперативная группа, руководимая командующим артиллерией армии генерал-лейтенантом Ю. П. Бажановым, отправлялась в неведомый путь с первым поездом — ей предстояло на месте встречать прибывающие войска и обеспечивать их размещение и деятельность соответственно новой обстановке.

Эта задача представлялась нам наиболее трудной, поскольку даже места назначения эшелонов мы не знали. Поэтому ее выполнение и возлагалось на одного из самых опытных и деятельных наших военачальников, каким был генерал Бажанов, пользовавшийся полным доверием Военного совета.

Собственно, функциями двух указанных оперативных групп и ограничивалось влияние органов управления армии на ход передислокации. С начала движения и до прибытия в пункт назначения наши эшелоны находились в распоряжении Генерального штаба.

20 мая, как это было предложено Генштабом, специальным поездом из района Инстербурга убыли Военный совет и основные отделы управления армии. Нам с командармом И. И. Людниковым было приказано в этот же день прибыть в Москву самолетом.

И вот 21 мая, когда мы оказались у начальника одного из управлений Генштаба, командарм и я наконец узнали, куда и с какой задачей мы следуем. Нам сообщили, что армия включается в состав Забайкальского фронта, будет сосредоточена в районе пункта Тамсаг-Булак в Монголии и в дальнейшем, если Япония не капитулирует, примет участие в боевых действиях против ее Квантунской армии.

Довольно подробную информацию мы получили об обстановке на предстоящем театре военных действий, о передвижении наших эшелонов на восток, узнали, когда в Москву прибудет поезд, с которым и мы с Иваном Ильичом отправимся в Забайкалье и далее — до конечного железнодорожного пункта на территории МНР — станции Баян-Тумэн.

Вся эта информация предназначалась исключительно для нас двоих. В заключение нам пожелали доброго пути до самого Баян-Тумэна, даже пошутили, что до этой станции и всего-то меньше девяти тысяч километров, которые эшелон пройдет за каких-нибудь 22 суток.

С генералами и офицерами Генерального штаба в их служебной обстановке я встречался впервые. После суровых фронтовых условий многое в ней меня приятно поразило: вежливость, культура взаимоотношений, а главное — компетентность, детальное знание будущего противника, его слабых и сильных сторон. Обстоятельная беседа с генштабистами внушала уверенность в успехе предстоящей схватки с ним, подняла наше настроение, которое не могло в этот момент отличаться излишней бодростью: от войны мы все порядком устали, а теперь должны были снова воевать, расставаться с семьями.

Двое суток, оставшихся до отъезда, я потратил, помимо устройства семьи в Москве, на получение и приобретение литературы о Японии и ее вооруженных силах, об истории ее отношений с нашей страной, о Сибири и Дальнем Востоке. В этом мне тогда помогли товарищи из Главного политуправления РККА. Так что в вагон Военного совета армии я погрузился с изрядной связкой книг, географических атласов, журналов.

Эшелон отбыл из Москвы в назначенное время.

Первые дни мы с Людниковым подолгу засиживались одни в своем купе. Отторгнутые от неотложных служебных забот, мы строили предположения, в каких местах движутся сейчас составы с нашими войсками, вновь и вновь возвращались к беседе в Генштабе о Квантунской армии, вспоминали, что писалось о ней во времена событий на Хасане и Халхин-Голе, изучали географические карты и атласы, читали книги.

Уединение это отчасти объяснялось тем, что при встречах с другими генералами и офицерами, ехавшими в нашем и других вагонах, надо было уходить от ответа на вопрос, куда и с какой целью нас перебрасывают.

Однако, чем дальше поезд продвигался на восток — сначала к Уралу, а потом и по Сибири, — тем определеннее у всех становились догадки о цели передислокации армии. Все чаще и чаще разговоры тянулись к одной теме — о Японии.

Волей-неволей и нам приходилось вовлекаться в эти дискуссии, местом которых стал вагон Военного совета.

Говоря о Японии, каждый вспоминал из того, что знал, свое. Но в целом общая оценка нашего восточного соседа складывалась довольно непривлекательная.

Уже в начале двадцатого века милитаристская Япония вступила на путь экспансии и колониальных захватов на Азиатском континенте. Результатом этого явилась русско-японская война 1904–1905 годов с ее тяжелыми для нашей страны последствиями. Огромные бедствия принесла нам японская оккупация Дальнего Востока и Забайкалья в годы гражданской войны. И уж совсем отчетливо всем нам помнились вооруженные провокации японской военщины в районе озера Хасан в 1938 году и на реке Халхин-Гол в 1939 году.

Нашлись среди нас несколько офицеров, принимавших участие в боях на Халхин-Голе. Было полезно послушать их мнения о японских солдатах и командирах, применявшемся там оружии.

Всем было известно, что нападение гитлеровской Германии на СССР резко подогрело захватнические аппетиты японских империалистов в отношении нашего Дальнего Востока и Сибири. Из той литературы, которой мне удалось запастить в Москве, теперь мы узнавали новые факты.

Уже 2 июля 1941 года на тайном совещании с участием императора Хирохито правители Японии приняли решение о выступлении против СССР, как только для этого сложатся благоприятные условия в ходе советско-германской войны. Летом того же года японский генштаб завершил разработку плана войны против СССР — так называемого плана «Кан-току-эн»[3]. Для его реализации японцы сосредоточили значительные силы у границ СССР. И хотя война на западе шла совсем не так, как рассчитывали дальневосточные союзники Гитлера, свои провокации против СССР они не прекращали до самого ее конца. Даже в 1944 году, когда фашистская Германия уже стояла перед катастрофой, японские милитаристы не унимались — было отмечено 144 случая провокационных нарушений ими границы и 39 случаев обстрела советской территории. Японцы чинили всяческие препятствия проходу через проливы в Тихий океан нашим судам, задерживали и даже топили их.

Все это вынуждало Советское правительство держать на Дальнем Востоке крупные военные силы, которые были так необходимы для отражения гитлеровской агрессии.

Так, дополняя друг друга лично пережитыми или взятыми из книг фактами, мы за долгую дорогу довольно основательно конкретизировали свои представления об исключительной враждебности политики Японии в отношении нашей страны в течение многих десятилетий. «Ну что же, — думал я, поддерживая такое направление наших дискуссий, — вот мы и начали свою психологическую подготовку на тот случай, если будет предъявлен весь этот длинный счет старым недругам нашей Родины».

В те дни мне бросилось в глаза какое-то особенное пристрастие наших спутников по эшелону к мало еще распространенному тогда роману А. Степанова «Порт-Артур».

За годы войны все отвыкли от художественной литературы, следили разве только за тем, что попадало на полосы центральных газет. А тут вдруг все так набросились на этот объемистый роман, что на единственный имевшийся в моей библиотеке экземпляр установилась длинная очередь, контроль за жестким прохождением которой пришлось возложить на замначштаба армии по политчасти полковника Н. Н. Бойцова. Книга выдавалась сразу на двух-трех человек и с условием, чтобы они читали ее день и ночь в течение не более двух суток.

Роман всем пришелся по душе, хотя никто, понятно, и предположить не мог, что именно нам выпадет судьба оказаться в Порт-Артуре, самим обойти и обозреть места, где сорок лет назад сражались его защитники — герои книги Степанова.

Уместно будет здесь напомнить, что начало большой популярности этого произведения не случайно совпало с военными годами. То, что оно оказалось так своевременно в наших руках, как мне стало известно позднее, было результатом предусмотрительности высоких руководителей.

Начну с того, что роман я не покупал, а получил в 1944 году из Главного политуправления Красной Армии с сопроводительной запиской, извещавшей, что книга направляется лично мне. Одновременно со мной роман получил и тогдашний командующий 39-й армией генерал Н. Э. Берзарин. Обстановка совсем не располагала нас к чтению толстых книг: армия вела хоть и наступательные, но очень тяжелые бои в восточных районах Белоруссии. Вскоре мне случилось позвонить по ВЧ генералу Н. В. Пупышеву, в то время начальнику Управления кадров Главного политуправления. Ответив на мой вопрос, он сразу же поинтересовался, получили ли мы с командармом роман «Порт-Артур», и посоветовал обязательно прочитать его. Я тогда не придал этому значения и вспомнил о разговоре с Пупышевым уже после войны, много лет спустя. В одном из писем к Пупышеву я попросил объяснить, в чем был смысл рассылки романа «Порт-Артур».

«Уважаемый Василий Романович! — написал мне в ответ Николай Васильевич. — Отвечаю на твой вопрос о романе А. Степанова «Порт-Артур». Действительно, к новому изданию я имел некоторое отношение. В памяти твоей совершенно правильно сохранились воспоминания о том, что вы с командующим персонально получили эту книгу от Главного политического управления Красной Армии в начале 1944 года. Она была разослана по указанию начПУРа персонально каждому командующему, члену Военного совета и начальнику политуправления фронта, всем командующим, членам военных советов и начальникам политотделов армий».

Далее Н. В. Пупышев сообщил, что роман «Порт-Артур» первоначально выходил небольшим тиражом в Краснодарском издательстве, но когда в 1943 году с ним ознакомились в Главном политуправлении, то сочли его очень нужным, но великоватым по объему. Пришлось разыскивать автора и вызывать его в Москву, а он тогда был на Карельском фронте старшиной роты. С пожеланиями несколько сократить роман А. Н. Степанов охотно согласился и немедленно приступил к работе.

В начале 1944 года новое издание романа уже рассылалось в торговую сеть страны и в библиотеки, в том числе военные. Тогда же его получили персонально и войсковые командиры и политработники, упомянутые в письме Пупышева.

Не подлежит сомнению, что роман «Порт-Артур» хорошо послужил моральнопсихологической подготовке советских людей, прежде всего личного состава армии и флота, к неизбежной схватке с японскими милитаристами.

За время дальней дороги на восток я лишний раз убедился, как сильно действует на людей талантливая и правдивая книга. Роман «Порт-Артур» проехал с нами через всю страну, словно верный друг, душевным словом укреплявший наши силы.

Своеобразный, как бы теперь сказали, «семинар» по Японии, протекавший в нашем вагоне, мы с командующим армией направляли не только в прошлое.

С декабря 1941 года Япония вела в Юго-Восточной Азии и на Тихом океане войну с нашими союзниками, начав ее коварным и ошеломляющим ударом авиации по главной базе Тихоокеанского флота США — Пёрл-Харбору. Американцы понесли колоссальные потери: были уничтожены или выведены из строя 8 линкоров, 6 крейсеров, много других кораблей, более 270 самолетов. Недаром президент США Ф. Рузвельт заявил тогда в конгрессе, что дата 7 декабря 1941 года войдет в историю США как символ позора.

Завоевав сразу господство на море, Япония к весне 1942 года оккупировала огромную территорию в Юго-Восточной Азии, в десять раз большую ее собственной. Это было высшей точкой военных успехов японского империализма во второй мировой войне, удержаться на которой он не смог. В ходе дальнейших боевых действий против американо-английских войск и национально-освободительных сил оккупированных стран японские агрессоры потерпели чувствительные поражения, однако ни это, ни безоговорочная капитуляция гитлеровской Германии пока их не образумили.

Понятно, что в наших беседах с генералами и офицерами всему этому уделялось немалое внимание.

В самом деле, затягивание японской военщиной в одиночестве войны против мощной коалиции не могло не казаться авантюрой, тем не менее она продолжалась.

На что могли рассчитывать японцы? Даже неспециалисту было ясно, что в первую очередь на свои значительные сухопутные силы, сосредоточенные в Северо-Восточном Китае и Корее, то есть главным образом на Квантунскую армию.

Нам с И. И. Людниковым в Генеральном штабе говорили, что, несмотря на все военные провалы японских захватчиков, боевой состав Квантунской армии оставался прежним, даже укреплялся. Выходило, что на нее делалась последняя ставка.

Возможно, японские стратеги снова уповали на какой-либо свой коварный ход. По части коварства они были большими мастерами. В печати много писалось, как они, усыпив бдительность американцев, сокрушили их флот в Пёрл-Харборе — как раз в тот день, когда в Вашингтоне еще находилась японская «миссия доброй воли». Государственному секретарю США Хеллу пришлось гневно указать на дверь этим посланцам уже после получения известия о нападении на Пёрл-Харбор.

При обсуждении перспектив войны на Востоке все мы склонялись к тому, что Япония неизбежно потерпит поражение, но расходились в прогнозах относительно того, когда это случится.

Не исключалась и затяжка с достижением мира. Суждено ли нашей 39-й армии содействовать его приближению — мы по-прежнему не говорили. А поезд тем временем километр за километром сокращал расстояние до новой для нас войны.

Километры эти отмерялись по Сибири, к которой каждый человек испытывает какое-то особое отношение, внушаемое ее огромностью, суровостью, нерастраченными природными богатствами.

У меня ее образ с детства был почему-то связан со словами из популярной на Украине песни о народном герое Устиме Кармелюке — «За Сибирью солнце всходит»: такой отдаленной и необъятной она представлялась, что ее и можно было сравнить только с солнцем.

Потом, в годы учебы, в память вошло известное суждение М. В. Ломоносова, предвещавшего, что «могущество российское Сибирью прирастать будет». В предвоенную и особенно в военную пору это предвидение великого ученого, можно сказать, на наших глазах сбывалось с заметным ускорением: Сибирь стала одним из могучих арсеналов нашей Победы.

За годы войны по-новому раскрылись и сами сибиряки. Кто не знал тогда о стойкости и отваге сибирских полков и дивизий, сражавшихся под Москвой?!

В дружном составе 39-й армии были воины из разных мест страны и многих национальностей, и все они проявляли высокие морально-боевые качества. Но среди них все же выделялись сибиряки. Они лучше чувствовали природу, умели читать ее, ориентироваться днем и ночью на местности, действовать в лесу, при преодолении водных преград, выслеживать противника. Это дополнялось у сибиряков природной выносливостью, осторожностью, готовностью приходить на выручку товарищам, умением жить в коллективе. За это мы ценили их, а на 17-ю и 19-ю гвардейские дивизии, сформированные перед войной в Красноярске и Томске, полагались при решении особо сложных боевых задач.

Надо ли говорить, с каким интересом я, до этого не бывавший в Сибири, всматривался в расстилавшиеся за окном вагона просторы. С чем можно было их сравнить? Сибирь намного больше целого материка — Австралии, у нее одинаковая с Европой территория — 10 миллионов квадратных километров. Сколько же народных сил и труда потребовалось, чтобы освоить эти просторы, отвоевать их у суровой природы, абсолютного боздорожья, у жестоких морозов!

Были у меня и иные причины пристально вглядываться под стук колес поезда в проплывавшие мимо леса, реки, горы. К тому времени я прошел уже две войны — финскую и Великую Отечественную. И все эти годы был вынужден смотреть на окружающую природу скорее как на поле боя, через бинокль: реки и горы — это препятствия, которые надо было преодолевать, как правило немалой ценой, леса — место, где мы или противник можем укрыться… Сейчас на какое-то время это отошло, перед моими глазами была просто природа о присущей ей красотой, величавостью, таинственностью. Мне хотелось ощутить нормальную, человеческую связь с ней, успеть насмотреться на нее.

Я вез с собой шахматы — подарок шефов нашей армии из подмосковного города Балашихи. Думал, эта любимая мною игра поможет скоротать долгую дорогу. Но так и не раскрыл доску — не до нее было.

От Зауралья до Новосибирска больших особенностей я тогда не отметил. К этому времени деревья здесь уже распустили свою зеленую листву, а в степях буйно росли травы; казалось, все было так же, как в знакомых мне районах средней полосы России.

Но вот мы проехали Обь. Все чаще стали попадаться огромные лесные массивы с могучими хвойными деревьями — лиственницей, пихтой, красавцем сибирским кедром, все больше встречалось полноводных рек, гор. «Природы дикой красота» тут действительно захватывала душу, и я невольно связывал ее с качествами характера воинов-сибиряков.

Свои наблюдения за природой я перемежал с чтением книг о Сибири. Это был замечательный отдых, отчего весь путь казался мне отпуском, непредвиденно ослабившим обычно суровые наши военные заботы.

Прочитанное побуждало кружок, ежедневно собиравшийся в вагоне Военного совета, к новым беседам и дискуссиям, предметом которых была Сибирь, история ее освоения. Вспоминали Ермака, Хабарова, других русских землепроходцев и, оценивая их роль, соглашались с мнением известного исследователя Азии Г. Н. Потанина о том, что «Сибирь — подарок, который народная масса поднесла России». Силились представить, каким огромным трудом создавалась Транссибирская железнодорожная магистраль, и недоумевали, почему это грандиозное свершение нашего народа так скупо отображено в литературе и искусстве. Проезжая города и станции, припоминали связанные с ними эпизоды отшумевшей здесь четверть века назад борьбы с Колчаком и белыми атаманами…

Да, Сибирь, ее история — это целый мир, в который я и многие мои спутники входили впервые.

К сожалению, весьма ограниченным было наше общение с местными жителями. Как наш, так и другие эшелоны с войсками, двигавшиеся к восточным границам, хотя и имели запланированные остановки, отводились в этих случаях на дальние пути, и вступать в разговоры с сибиряками нам не полагалось. Военные коменданты станций, офицеры службы ВОСО имели жесткие указания обеспечивать максимальную скрытность нашего продвижения. Позже мы убедились, что меры эти оказались эффективными: японская разведка так и не раскрыла всей масштабности переброски советских войск на восток.

Лишь однажды, в Красноярске, когда там проходили эшелоны нашей 17-й гвардейской дивизии, меры по обеспечению скрытности не сработали и толпы местных жителей заполнили перрон. Мне потом говорили, что горячая встреча красноярцев со своими земляками-гвардейцами произошла стихийно. Не берусь судить, так ли это было или сигнал о времени прибытия эшелонов, минуя комендантов, дошел до города по легендарным каналам солдатской связи, но все время стоянки поездов на станции там бурлили огромные волны человеческих чувств. Радостные объятия и слезы при встречах с теми, кого провожали отсюда четыре года назад, восхищенные взгляды, устремленные на гвардейцев, на их гимнастерки с боевыми орденами и медалями, боль от новой разлуки…

Все это людям показалось мгновением, более коротким, чем прощальные гудки паровозов. Поезд, убыстряя бег, продолжал свой путь.

Вскоре и наш состав достиг Енисея — реки, которая по своей величине и мощи настолько соразмерна с сибирскими просторами, что ей суждено было стать границей между Западной и Восточной Сибирью.

Вспоминалось, как полвека назад А. П. Чехов упрекал Енисей, этого, по его словам, неистового богатыря, не знающего куда девать силы и молодость, за «бездеятельность». При этой встрече с могучей рекой я увидел оживленное движение по ней разнообразных судов, значит, Енисей уже трудился (конечно, далеко не как ныне, когда его богатырские силы в несравнимо большем объеме служат Родине).

А еще через двое суток мы добрались до Байкала и два часа стояли на запасном пути у самого озера. Всем было разрешено побывать на берегу, попить воды из священного озера, но никаких предметов, ни лоскутка бумаги не должно было попасть в воду.

Буквально с трепетом смотрели мы все на воду невиданной прозрачности (на глубине 6–8 метров на донном песке различались кем-то брошенные до нас монеты!), на всю несказанную красоту славного моря.

Каждый, кто вот так окажется на берегу Байкала, я убежден, проходит великолепный урок патриотизма, нравственного очищения. И я был рад, что эшелоны с войсками нашей армии останавливались тогда на байкальском берегу и воины проходили этот урок.

Вспоминая и по сей день те удивительные два часа, я испытываю чувство глубокой признательности М. А. Шолохову, В. А. Чивилихину, В. Г. Распутину, всем деятелям советской культуры за их горячее заступничество за Байкал, за сибирскую природу в целом.

Строки о Сибири появились здесь не случайно. В течение многих десятилетий этот край был вожделенной целью агрессивных устремлений империалистической Японии. Мы и ехали для того, чтобы окончательно отбить у нее охоту до чужих земель.

И не только мы, воины 39-й армии. От самой Москвы, от Волги и Урала на восток могучим потоком шли эшелоны с людьми, боевой техникой, боеприпасами, продовольствием, всем разнообразным имуществом, необходимым на войне.

Нельзя было не поражаться объему воинских перевозок, который мы как бы изнутри наблюдали вот уже больше двух недель. Это был настоящий подвиг железнодорожников! И я, каждодневно встречаясь с ними, испытывал уважение к транспортникам.

С железнодорожниками я дружил давно. Моя жена происходила из семьи рабочего депо станции Котовск, машинистами были старший брат и дядя. Встречаясь с ними, я всегда с удовольствием воспринимал энтузиазм, с каким они говорили о работе, их оправданную гордость за свое дело. И теперь вот на моих глазах развертывалась впечатляющая картина до предела напряженных и слаженных действий железнодорожников. Им было чем гордиться!

К выполнению огромных воинских перевозок, как нам с И. И. Людниковым сообщили еще в Генштабе, восточные дороги заблаговременно готовились. Еще в феврале 1945 года, в разгар наступательных действий Красной Армии на западе, была произведена проверка мобилизационной готовности ряда дальневосточных магистралей. 13 апреля Государственный Комитет Обороны принял специальное постановление «О мероприятиях по улучшению работы железных дорог Дальнего Востока». Был создан Особый округ железных дорог Дальнего Востока. Его возглавил заместитель народного комиссара путей сообщения В. А. Гарнык; уполномоченным Центрального управления ВОСО при округе стал заместитель начальника этого управления генерал А. В. Добряков. Форсированно осуществлялись меры по увеличению пропускной способности дорог, пополнению парка паровозов и вагонов, созданию запасов угля. Особое внимание уделялось обеспечению дорог квалифицированными специалистами.

В результате всех этих своевременных и четких мер восточные железные дороги обеспечили перевозку войск и грузов в масштабах, необходимых для победоносной войны с сильным противником.

В июне — июле 1945 года на восток ежесуточно прибывало от 13 до 22 железнодорожных эшелонов. К этому надо добавить, что для перевозок активно использовались водные пути и автомобильный транспорт. Позже исследователи подсчитают, что в весенне-летние месяцы, предшествовавшие боевым действиям, на путях сообщения Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока находилось до миллиона человек личного состава Красной Армии, десятки тысяч автомашин, орудий, танков, многие тысячи тонн боеприпасов, горючего, продовольствия, обмундирования и других грузов[4].

Перевозок в таких объемах за время второй мировой войны не было; по оценке маршала А. М. Василевского, они Сами по себе «являлись поучительной стратегической операцией»[5].

Забайкалья наш эшелон достиг как раз в период наиболее интенсивного движения воинских поездов. Но график строго выполнялся, на дороге обеспечивался твердый порядок.

Об этом мы могли судить хотя бы по тому, что на всех узловых станциях офицеры ВОСО давали нам точную информацию о продвижении частей 39-й армии на восток. Еще до прибытия в Читу мы знали, что 7 июня наш первый эшелон с оперативной группой генерала Бажанова благополучно разгрузился на конечной станции Баян-Тумэн (Чойбалсан), а вслед за ним туда стали прибывать и другие поезда. Начальник штаба армии генерал М. И. Симиновский, имея при себе документы с номерами эшелонов, успевал получать от комендантов станций данные о следовании наших войск по всей Маньчжурской железнодорожной ветке, а начальник политотдела генерал Н. П. Петров — о проводимой с личным составом партийно-политической работе. Как мы и намечали, центром ее был вагон; там проводились политинформации, сообщались сводки новостей, выступали лекторы и агитаторы. Большой спрос у всех воинов был на газеты и журналы. Поэтому в каждом поезде выделялся офицер, который о прибытием на станцию хозяйничал в киоске, распределяя издания среди представителей от вагонов.

На вокзале в Чите наш эшелон встретили генерал А. В. Добряков и представитель штаба Забайкальского фронта и более подробно информировали нас о передвижении войск армии.

Кстати скажу, я знал Алексея Васильевича еще по Западному, а потом и по 3 — му Белорусскому фронтам. Скромный человек, отличавшийся большим трудолюбием, он был истинным энтузиастом своего дела. Вот и в этот раз он с гордостью говорил нам о работе железнодорожного транспорта, органов ВОСО, железнодорожных частей. От него мы узнали, что только на участке Борзя — Баян-Тумэн за минувший месяц было построено больше десятка новых разъездов. Это вдвое повысило его пропускную способность. Эшелоны двигались до конечной станции строго по графику.

В Чите командарма И. И. Людникова и меня приняли командующий Забайкальским фронтом генерал-полковник М. П. Ковалев и член Военного совета, генерал-лейтенант К. Л. Сорокин. От них стало известно, что прибывающим войскам нашей армии приказано размещаться в 30–50 километрах восточнее станции Баян-Тумэн по обоим берегам реки Керулен. Соединения 5-го гвардейского стрелкового корпуса уже сосредоточились в указанном для них районе, прибывают эшелоны 94-го и 113-го стрелковых корпусов. Станция Баян-Тумэн работает круглосуточно с полным напряжением, поскольку кроме наших войск и пополнения для них туда приходят поезда с грузами для 17-й армии, находившейся в Монголии.

Очень тепло генералы Ковалев и Сорокин говорили о дружелюбии, с каким население, партийные и государственные органы Монголии встречают советские войска.

С проявлением этих чувств со стороны братского народа воины 39-й армии встречались не впервые. Наши ветераны особенно помнили зиму 1941/42 года, когда мы под Ржевом в жестокие морозы получили из Монголии то, в чем особенно нуждались: полушубки, валенки, рукавицы, шерстяные носки. В течение всей Великой Отечественной войны МНР оказывала посильную помощь советскому народу в отражении гитлеровского нашествия. По всей республике развернулся сбор средств в фонд помощи Красной Армии, к нам шли эшелоны с подарками от трудящихся Монголии — теплыми вещами, продовольствием, индивидуальными посылками, направлялись десятки тысяч голов скота. Этой помощи, оказанной нам в самые трудные годы, советские люди никогда не забудут.

Мы были рады, что Монгольская Народная Республика теперь по-братски встречала наши войска на своих огромных просторах. Монгольские трудящиеся справедливо связывали с их прибытием надежды на окончательную ликвидацию угрозы со стороны японской Квантунской армии, нависавшей над границами республики.

После напряженных боев в восточной Пруссии укомплектованность частей и соединений 39-й армии в лучшем случае составляла 45–50 процентов, а в отдельных частях и того меньше. Однако там пополнения войска армии не получили.

Военный совет, разумеется, это беспокоило, но в штабе Забайкальского фронта нам стало известно, что пополнение уже поступает полным ходом и составит более 40 тысяч человек, то есть около половины всех войск армии.

На месте пришлось убедиться, что в наш боевой состав вливается только молодежь 1927 года рождения, то есть 18-летние юноши, не нюхавшие, конечно, пороху. Прибывали они из разных мест — из областей и республик Поволжья, Северного Кавказа, из Казахстана и Сибири, с Урала. И без того разнообразный по национальной принадлежности состав армии становился еще более многоликим.

Настроение молодых солдат казалось вроде бы хорошим, бодрым, но нельзя было не заметить, что физически они были подготовлены неважно: явно сказывалась война. А ведь этим воинам предстояло преодолевать горы, сражаться с кадровыми японскими солдатами, имеющими высокую боевую выучку, физически закаленными. Справятся ли?

Сомнения на этот счет появлялись не столько у меня и других членов Военного совета армии, сколько распространялись снизу — от командиров подразделений, офицеров штабов, рождая нежелательное сомнение в боеспособности наших частей. Ворчал кое-кто и из воинов-ветеранов: мол, что нам придется в случае опасности делать в первую очередь — воевать или тащить на себе через пустыню слабосильных юнцов? Более того, мы получили несколько официальных докладов, выражавших подобные опасения.

Все это требовало от меня основательно познакомиться с пополнением.

Узнав о времени прибытия очередного эшелона, я встретил его на платформе. Зашел в последний вагон и обнаружил там довольно шумную и веселую компанию сдружившихся за долгую дорогу молодых людей. Ни усталости, ни уныния не было, бойцы радовались, что прибыли наконец на место, робости в разговоре с незнакомым генералом не испытывали, охотно отвечали на вопросы, внимательно выслушали мой краткий рассказ об истории армии и ее боевых делах, заверили, что славы армии не уронят. То же повторилось и еще в четырех вагонах, которые я успел обойти за время разгрузки эшелона. Там я больше интересовался уровнем военной подготовки пополнения. Молодые воины докладывали, что они хорошо владеют личным и групповым стрелковым оружием, нашлись такие, кто освоил обязанности номеров артиллерийских расчетов, готовился в танковые экипажи.

В одном из вагонов я разговорился с интересным солдатом, исполнявшим обязанности комсорга. Он доложил, что, перед отправкой их готовность проверяли офицеры, нашли ее достаточной для выполнения боевых задач.

— И за физическую нашу закалку не беспокойтесь, товарищ генерал, — уверял он. — Война сократила наше детство. Почти каждый из нас уже работал на предприятиях или в сельском хозяйстве, познал тяжелый физический труд.

Парень поделился своей сокровенной мечтой — хоть в какой-то мере приобщиться к боевым делам старшего солдатского поколения, завоевавшего Победу на западе.

— Раз не попали туда, обязаны проявить себя здесь, — заключил он. — Так же настроены и мои товарищи.

В тот же день я вновь встретился с молодыми бойцами из этого эшелона, когда они совершали марш в расположение своей дивизии. И опять убедился, что для беспокойства за них оснований нет.

Свой окончательный вывод по этому важному вопросу я сделал, когда ранним утром следующего дня встретил еще один эшелон.

Помню, вернулся я со станции к концу завтрака. В палатке-столовой Военного совета кроме командарма находились Симиновский, Бажанов, Зорин, еще несколько генералов и офицеров.

— Докладывай, — обращаясь ко мне, сказал Людников. — Уже второй раз опаздываешь к завтраку, а мы не внаем, где ты бываешь.

Я рассказал, чем занимался, сразу же посоветовал отбросить всякого рода сомнения насчет прибывающего к нам пополнения.

Это вызвало много вопросов, высказывались и другие точки зрения, так что получилось что-то вроде спора. Итог его подвел Людников, вставший на мою сторону. Конечно, отметил он, надо принять во внимание, что молодые бойцы не представляют всех трудностей, с которыми встретятся, но им не откажешь в готовности их преодолеть, а это главное. В дальнейшем, мол, все будет зависеть только от нас, воспитателей, — и успех, и неудачи.

Так определилась единая позиция Военного совета, нацеленная на активизацию работы командиров, штабов и политорганов по подготовке пополнения.

Дело это выдвигалось на первый план в связи с тем, что войска армии должны были совершить марш в выжидательный район, а успех его впрямую зависел от готовности и выучки всего личного состава.

Обе эти задачи — подготовка к многосуточному маршу и работа с пополнением — и стали предметом обсуждения на первом же совещании руководящего состава соединений и управления армии, проведенном Военным советом по прибытии в Монголию.

Хочу пояснить, что и в эти дни во всех служебных разговорах мы с командующим армией еще не раскрывали конкретной цели передислокации войск армии в эти места. О предстоящем нашем участии в планируемой наступательной операции против японской Квантунской армии пока что полагалось умалчивать.

Однако наши генералы и офицеры, имея громадный боевой опыт и политическую закалку, уже разобрались сами в ситуации и в той главной цели, ради которой армия сюда переброшена.

Командующему армией, открывшему совещание, не надо было тратить лишних слов на объяснение причин предстоящего нового перемещения войск армии в район между Тамсаг-Булаком и рекой Халхин-Гол — за сотни километров отсюда, в самый восточный выступ монгольской территории. В своем выступлении он подробно остановился на конкретных вопросах подготовки к маршу, на трудностях, какие нас ожидали, особенно в водоснабжении войск, дал основные указания о порядке движения соединений в назначенные им пункты.

Выступая докладчиком по второму вопросу, я осудил продолжавшиеся разговоры о неполноценности прибывшего к нам пополнения, якобы слабой его военной и физической подготовке. Собранные политорганами факты свидетельствовали, что молодые солдаты прошли в тылу неплохое военное обучение, в морально-политическом отношении были готовы к выполнению самых сложных задач. Главное состояло в том, чтобы, используя весь наш богатый опыт, вооружать молодежь духом уверенности, каким обладают ветераны.

Я напомнил участникам совещания, как мы опирались на бывалых воинов в подготовке нового пополнения перед Духовщинской операцией летом 1943 года, когда к нам тоже прибыли тысячи необстрелянных молодых бойцов из многих республик и областей страны. В то время наш опыт воспитания воинов в многонациональных коллективах частей и подразделений был специально изучен и обобщен политуправлением Калининского фронта и ввиду его поучительности рекомендован всем частям и соединениям фронта. Мы с успехом использовали его затем и сами в аналогичной обстановке перед Белорусской операцией 1944 года.

В системе конкретных направлений работы командиров и политработников с прибывшим пополнением я выделил интернациональное воспитание воинов, укрепление боевого товарищества и взаимного уважения среди ветеранов и молодых. На этой же основе пролетарского интернационализма и уважения должны были строиться наши отношения с монгольским народом, на земле которого мы временно оказались.

Хочу подчеркнуть, что призывы к интернациональной солидарности, к уважению национальных нравов и обычаев падали тогда на благодатную почву. За годы Советской власти, в горниле Великой Отечественной войны развилось и укрепилось чувство братской дружбы между народами нашей страны; в человеческом общении не находилось места для шовинизма или национализма, а если эти вреднейшие пережитки проявлялись, то они нещадно осуждались в любом коллективе. Эти же нравственные нормы наши воины переносили на отношение к монгольскому народу, всегда стоявшему рядом с советским народом.

Когда я работал над этой книгой, стали известны факты националистических эксцессов в некоторых городах и районах нашей страны. Нас, людей старшего поколения, они огорчили особенно, и мы рады, что такие уродливые явления сурово осуждены общественностью. Названа и их причина: ослабление за последние годы интернационального воспитания советских людей, особенно молодежи. Вот и думается, что было бы полезно почаще напоминать о том, что делалось в этом отношении в годы войны. Красная Армия, как и всегда, в ту пору активно формировала у воинов и советский патриотизм, и пролетарский интернационализм, и достигалось это целеустремленными усилиями командиров и политработников, коммунистов и комсомольцев.

Когда части нашей армии прибыли в другую страну — в Монголию, к тому же пополнились молодежью многих национальностей, то это не породило каких-либо осложнений ни внутри воинских коллективов, ни в отношении к местному населению.

Тем не менее, как видит читатель, Военный совет с первых же дней нацеливал командный состав, политорганы, партийные организации на активизацию интернационального воспитания воинов.

Многое делалось, в частности, по пропаганде советско-монгольской дружбы, основы которой заложили еще В. И. Ленин и Д. Сухэ-Батор, разъяснялся весомый вклад МНР в победу над фашистской Германией.

Мы широко использовали встречи воинов с офицерами и сверхсрочниками — участниками боев на реке Халхин-Гол, рассказывавшими, как шесть лет назад, сражаясь плечом к плечу, советские и монгольские войска под командованием Г. К. Жукова вышвырнули самураев за пределы МНР. Исторические обстоятельства сложились так, что 39-й армии предстояло начать свой поход против японских захватчиков как раз там, где кипели эти давние бои, и напоминание о героизме и боевом опыте халхингольцев было очень полезным, особенно для молодых воинов.

Вскоре после совещания руководящего состава Военный совет специально организовал проверку работы по приему и подготовке молодого пополнения в частях и соединениях.

Мы с командующим армией решили с этой целью побывать в 192-й стрелковой дивизии 113-го стрелкового корпуса, куда в те дни прибыло более четырех тысяч бойцов.

Начальником политотдела там был опытный, энергичный я заботливый политработник полковник П. И. Кица, и я не без оснований надеялся встретиться в дивизии с поучительным опытом.

Подъехали к палаткам одного из полков дивизии часам к одиннадцати и заметили, что подразделения готовятся к отдыху. И хотя это показалось странным, вмешиваться ни во что мы не стали. И. И. Людников даже не решился поднимать полк по тревоге, как он это обычно делал, посещая войска, но в штабе дивизии потребовал объяснений.

Начальник штаба полковник Кондаков доложил, что полк действовал по установленному командиром дивизии генерал-майором Л. Г. Басанцом распорядку дня. Нам нетрудно было убедиться, что этот распорядок целесообразен. Жара была за 30 градусов, земля дышала зноем, близость реки Керулен никак не ощущалась. В таких условиях только и оставалось, что отдыхать, пока жара отступит, а занятия и работы возобновлять вечером.

Подошедшие тем временем Басанец и Кица подтвердили, что все полки дивизии в дневные часы отдыхают. Командарм одобрил это нововведение, в дальнейшем его распространили и на другие соединения.

Из доклада генерала Басанца следовало, что с получением пополнения все подразделения в частях дивизии укомплектованы, их командный состав назначен и личный состав приступил к учебе.

О работе с пополнением нас подробно информировал полковник Кица. Начиналась она на станции разгрузки, как только прибывал эшелон. Там молодых солдат встречали представители частей, сытно кормили и после этого маршем направляли в полк. На них сразу же распространялся принятый в дивизии распорядок дня: если эшелон прибывал в жаркое время, то бойцы пополнения отдыхали до 17 часов.

Торжественно встречали молодых солдат в частях. Наличный состав выстраивался со знаменем, командир полка рассказывал о боевой истории, наградах полка, о том, в каких сражениях он участвовал, какие города освобождал. С приветственным словом обращались к пополнению самые заслуженные воины полка. Затем командиры и политработники проводили с молодыми бойцами беседы по подразделениям, рассказывали о боевых подвигах ветеранов, напоминали о славных делах советских воинов при защите МНР от японских агрессоров. Все это помогало молодым солдатам быстрее включаться в жизнь подразделений.

Однако в дивизии еще имели хождение разговоры и сомнения относительно боеспособности молодежи. Их первопричиной обычно являлись ошибочные впечатления офицеров, принимавших пополнение. В иных случаях пробивалось недоброе чувство превосходства видавшего виды фронтовика над еще необстрелянным младшим однополчанином. Как бы ни были единичны такие факты, мы потребовали от командования дивизии скорейшего их преодоления.

Вообще, за многолетнюю службу я убедился, как опасно не реагировать даже на малейшие проявления в армии какого бы то ни было превосходства одного солдата над другим, на отклонения от уставных норм взаимоотношений, основанных на безусловном признании равенства всех членов воинского коллектива. Этого придерживалось абсолютное большинство командиров и политработников. Потому-то долгие годы Красная Армия не знала таких позорных атрибутов старой казармы, как рукоприкладство, помыкание старослужащими новобранцев и т. п. И если сегодня они нет-нет да и обнаруживаются вновь, то, думаю, в какой-то мере потому, что не были замечены и преодолены их изначальные, иногда безобидные, проявления.

Но вернемся к нашему посещению 192-й стрелковой дивизии. В целом мы с командармом были удовлетворены проводившейся здесь работой с молодыми воинами. Решили не прерывать отдых бойцов, а вечер провести в 17-й гвардейской стрелковой дивизии. Ее командир генерал-майор А. П. Квашнин и начподив полковник К. Д. Малахов тоже готовы были о многом доложить. Здесь особенно содержательная работа проводилась в подразделениях — молодые воины встречались с самыми опытными офицерами, в беседах с ними узнавали о славном боевом пути гвардейцев и, получив боевое оружие и гвардейские знаки, сами с гордостью становились гвардейцами. Командование дивизии считало лучшей подготовку молодых воинов в 48-м стрелковом полку, ставило в пример заботливое отношение к пополнению со стороны его командира А. Д. Дегтярева и заместителя по политчасти И. В. Ефебовского.

В последующем по нашему совету политотдел дивизии обобщил опыт работы с пополнением в этой части и он широко использовался на семинарах и совещаниях с разными категориями командиров и политработников в войсках корпуса и армии.

В те недели, когда 39-я армия собиралась на берегах Керулена (местные жители называют эту реку ласково — Голубой Керулен), Военный совет, все отделы и службы управления большое внимание уделяли обеспечению скрытности, маскировки, вообще бдительности.

Всем было известно, что японская разведка отличается изворотливостью, способностью умело расставлять свои ловушки. Нам приходилось считаться с возможностью проникновения в наш район ее лазутчиков.

Среди многих других наших контрмер отмечу выпуск специальной листовки, оперативно подготовленной поармом. Помню, во время своего приезда в нашу армию этой листовкой-памяткой заинтересовался А. М. Василевский. Он внимательно прочитал ее, подчеркнул некоторые места и, показывая на гриф «Из части не выносить», шутливо обратился ко мне:

— Я не хочу быть среди нарушителей, но прошу Военный совет разрешить мне взять листовку с собой. Обещаю бережно хранить ее.

Маршал был тогда в форме генерал-полковника да и значился под фамилией Васильев, что тоже объяснялось соображениями сохранения тайны. Поэтому я на его шутку ответил в том же духе:

— Не могу ничего сказать о генерал-полковнике Васильеве, но на Маршала Советского Союза Василевского мы в данном случае можем вполне положиться.

Позже, в своей книге «Дело всей жизни», маршал, одобрительно оценивая большую работу, проведенную в ту пору командирами, политорганами, партийными и комсомольскими организациями по сохранению военной тайны, вспоминал:

«В памятках солдатам и сержантам, подготовленных политотделом 39-й армии, например, подчеркивалось, что «достаточно случайно оброненного слова, неосторожной фразы, излишней словоохотливости и желания похвастать боевыми подвигами в присутствии посторонних, чтобы военная тайна была раскрыта и стала достоянием вражеских лазутчиков»[6].

Результаты системы мер по обеспечению скрытности перевозок и перегруппировок советских войск, осуществленных как высшими инстанциями, так и в самих войсках, оказались исключительно эффективными. По опыту 39-й армии могу сказать, что ее быстрое сосредоточение в тамсаг-булакском выступе и развертывание по плану Маньчжурской операции явились для японской стороны неожиданными.

Все в эти дни в частях армии подчинялось главному — подготовке к маршу в назначенный нашим войскам выжидательный район. Переход этот Военный совет расценивал как очень важный экзамен для всех частей и соединений накануне боевых действий против Квантунской армии, которая, судя по всему, капитулировать не собиралась.

Мы представляли себе трудности марша — без дорог, на расстояние 300–360 километров по безводной пустыне в жаркое лето, когда днем температура воздуха поднималась выше 30°, а земля накалялась так, что ногам было невмоготу от исходящего от нее жара.

Приходилось учитывать и то, что опыта в организации такого марша ни наши командиры, ни штабы не имели.

Имевшееся в нашем распоряжении время использовалось прежде всего на то, чтобы втянуть в маршевую подготовку весь личный состав. Тренировки проводились с полной выкладкой, какую должны иметь при себе воины в пешем строю (винтовка или автомат, шинель в скатке, вещевой мешок, противогаз, фляга). Особое внимание обращалось на питьевой режим и уход за ногами, что было взято под контроль медиков. Со всеми бойцами они проводили беседы и практические занятия. Политотдел вместе с медицинской службой разработал «Памятку воину на марше», изданную большим тиражом типографией армейской газеты «Сын Родины».

Своими немалыми заботами жили службы тыла. Подгонялось и ремонтировалось обмундирование и снаряжение, накапливались горючее для машин, фураж для лошадей. Перед маршем был усилен пищевой рацион личного состава, а с его началом он должен был возрасти еще на 200–300 калорий в сутки. В тех условиях обеспечить все это было не просто.

Воины видели, какая большая забота о них проявляется, и отвечали на нее добросовестной подготовкой к походу. Это относилось как к ветеранам, так и к молодым солдатам, которых особенно старательно готовили командиры и политработники.

Был такой случай во время беседы замполита 2-го батальона 48-го гвардейского полка майора Чепика. Политработник, чтобы лучше настроить солдат из пополнения на преодоление трудностей предстоящего марша, напомнил, как гвардейцы его батальона в феврале 1945 года проползли ночью около километра по глубокому снегу, чтобы внезапно атаковать противника. Говорил он эмоционально, убедительно, и бойцы его хорошо поняли. После беседы один из них сказал:

— Вы, товарищ гвардии майор, напрасно беспокоитесь за нас. Во время войны мы привыкли к трудностям… Будьте уверены, на марше батальон не подведем.

Понятно, не все, что делалось службами, сразу же доходило до солдат, становилось им известно. Но все было важно, все работало на успех марша. Очень много, например, трудился оперативный отдел штаба армии. Его офицеры подполковник И. В. Свиньин и капитан В. И. Клипель разработали типовые схемы походных колонн полка, батальона, порядок размещения их на привалах. Это было необходимо для того, чтобы каждое подразделение могло, не теряя времени, стать на привал, а после отдыха быстро занять место в колонне.

И все-таки из всех вопросов первейшим оставался вопрос о водоснабжении войск на марше.

Сначала все мы, члены Военного совета, начальники отделов и служб, внимательно анализировали результаты разведки намеченных колонных путей, вглядывались в карты. И упирались в одно: на всем протяжении от реки Керулен до реки Халхин-Гол нет ни одной другой реки, а большое озеро Буйр-Нур имеет горько-соленую воду. Совершенно отсутствуют поверхностные воды, а подземные находятся на большой глубине.

Потом, когда в соответствии с планом марша были организованы водные пункты, мы с командармом вместе и по отдельности побывали на них, все там обследовали и обсчитали.

За войну я близко познакомился с поэтом Александром Твардовским, знал его замечательные стихи (часть из них впервые печатались на страницах нашей армейской газеты). Так вот скажу, что не выходили тогда у меня из головы строки из начала его «Василия Теркина»:

В том-то и дело — «лишь вода была б — вода»! А если ее природа здесь не запасла? «Что бы вы, Александр Трифонович, — обращался я мысленно к поэту, — в этом случае могли написать, чем утешить солдата?»

Но воду надо было изыскать, двигаться без нее хуже, чем без хлеба.

Это было возложено на 32-ю инженерно-саперную бригаду полковника И. Т. Пархомчука и специальные части полевого водоснабжения. Начальник инженерной службы армии полковник В. Ф. Тимошенко — молодой, энергичный, инициативный офицер — все время находился в районах организации пунктов водоснабжения. Санитарный контроль за состоянием этих пунктов и окружающей их местностью осуществлялся через специальный медицинский пункт.

В конечном счете всеми предпринятыми усилиями неимоверные трудности снабжения войск водой были в основном преодолены. Водная система обеспечения марша включала основные и промежуточные пункты, а в отдельных местах также резервы воды в емкостях на автотранспорте. Основные водные пункты создавались в 2–3 километрах от главного маршрута с дистанциями 30–35 километров, то есть в суточном переходе друг от друга; промежуточные — в два раза чаще. Суточный дебит воды на основных пунктах равнялся 100–150, на промежуточных — 35–50 кубическим метрам из расчета на 7–8 тысяч человек.

В архивных документах сохранилось описание одного из пунктов водоснабжения нашей армии в районе Гарлийн-Худу. Здесь был естественный источник с суточным дебитом 31 кубометр, отрыто 6 колодцев, установлены два ленточных водоприемника. Кроме того, было развернуто 6 резиновых резервуаров емкостью по 6 тысяч литров. Общий суточный дебит пункта составлял 100–150 кубических метров.

Примерно так же выглядели и другие основные пункты водоснабжения.

На каждой такой точке была организована комендантская служба, обеспеченная необходимым транспортом, средствами связи и санитарным контролем.

Был разработан строгий порядок получения воды в установленных нормах: в сутки 6 литров на человека (кроме заправки кухонь), до 50 литров на лошадь и до 20 литров на машину. Нужно сказать, что это очень скромная норма. Она значительно ниже самой бедной общепринятой (25–30 литров на человека в сутки).

Была эта вода не той холодной, о которой так красочно сказал поэт, но все-таки водой. На протяжении всех 12–13 дней марша войска армии ею обеспечивались. В отдельных местах, правда, незначительные перебои случались, но лишь в первое время, да и то из-за нарушения графика движения войск. Так что, как тогда отметил Военный совет, с этой задачей инженерная и медицинская службы справились хорошо.

Первыми начали марш части 5-го гвардейского стрелкового корпуса в знаменательный день — 22 июня. На примере этого соединения мы сразу же убедились, что в подготовке к маршу не все было отработано, и это породило нарушения дисциплины марша и другие недостатки. Так, отмечалось превышение в отдельных частях установленной суточной нормы перехода, что вносило помехи в водоснабжение войск. В 52-м гвардейском стрелковом полку майора Савичева обнаружились просчеты в материальном обеспечении марша.

В связи с этим оперативно были приняты дополнительные меры по организации марша в 94-м и 113-м стрелковых корпусах, усилен контроль за соблюдением дисциплины передвижения. Удалось добиться, что в дальнейшем ни одна дивизия, ни один полк графика марша не нарушали. Однако трудности то и дело возникали.

Во второй половине дня 27 июня я пристроился к 3-му батальону 940-го стрелкового полка и уже вскоре заметил, что настроение у бойцов далеко не бодрое. Но никто из них не говорил о причинах этого. Пришлось спросить ближайшего в колонне командира взвода.

— Они голодны, от этого веселым не будешь, — откровенно ответил лейтенант.

Оказалось, кухни к обеду доставили еле теплый суп, а второго у бойцов вообще не было. Это меня очень встревожило. Подъехал к командиру полка полковнику И. В.

Арзамасцеву. Мокрый от пота, уставший, он шагал впереди полковой колонны, Но мне в тот момент было не до сочувствия к нему.

— Как это вы довели полк до такого состояния?

Арзамасцев не стал оправдываться, с досадой доложил:

— Проворонил, а разобраться в причинах срыва обеда времени не было…

Я хорошо знал полковника, не раз видел его в сложной боевой обстановке — при форсировании Немана в октябре 1944 года, во время штурма Кенигсберга, при отражении мощного контрудара фашистов западнее этого города в 1945 году. В моих глазах это был не только опытный, правдивый, но и заботливый командир. Но истина всего дороже, и я довольно жестко оценил промах командира полка.

Арзамасцев, видя мое сильное огорчение, стал заверять, что в течение ночи он наведет порядок в работе своих тыловиков, а на первом же привале прикажет накормить воинов пайком из неприкосновенного запаса. Я решил, однако, до конца выяснить, как у такого опытного офицера вообще мог произойти столь досадный случай.

— Передайте командование колонной начальнику штаба, а пока мы вместе разберемся в причине ЧП, — предложил я Арзамасцеву. — Отойдем в сторону.

С первых же слов беседы стало ясно, что служба тыла полка не справляется с материальным обеспечением марша. Обстановка осложнилась тем, что заместитель командира полка по материальному обеспечению не выдержал напряжения и жары и вышел из строя. Транспорт полка, в основном лошади и повозки, уже на третий день марша перестал справляться с перевозками. Но дело свелось не только к этому.

Еще в Восточной Пруссии, после разгрома немецко-фашистских войск, мы укомплектовали полки крепкими на вид немецкими лошадями, заменив ими тех, какие у нас тогда были. Проверяя сейчас подготовку войск к маршу, мы радовались, что в полках имеются такие мощные, хорошо упитанные лошади, но не учли, что они нуждаются в больших нормах овса и комбикорма. За ними требовалось везти большое количество фуража. Но самое главное заключалось в том, что эти лошади больше, чем люди, не были приспособлены к монгольскому климату. При незначительной перегрузке, без повязки на голове, они выходили из строя от солнечного удара. Этим лошадям, кроме того, требовались и более продолжительный отдых, и большая норма воды.

Так вместе с Арзамасцевым мы пришли к выводу, что работу конного транспорта нужно быстрее скорректировать. Делать два рейса при суточном переходе войск лошади не могли. Стали понятны причины недостатков и в 52-м гвардейском полку, упомянутых мною выше. Чем дальше, тем больше на марше выявлялось, что с лошадьми мы крепко просчитались. Воспользоваться подножным кормом наши битюги не могли: трава в безбрежной зеленой степи, раскинувшейся перед нами, оказалась для них очень жесткой, непригодной. С сожалением мы вспоминали своих невзрачных на вид коняг, с которыми расстались в Восточной Пруссии.

Автотранспорт также показал свои слабости в эти дни. Под солнцем песчаный грунт очень накалялся, и из строя часто выходила авторезина, тем более что работать приходилось с большой перегрузкой. Требовалась лучшая организация работы как самого автотранспорта, так и ремонтной службы.

Трудно было с топливом для приготовления пищи. В монгольской степи не раздобудешь ни одного полена дров. Уголь и дрова приходилось везти вместе с кухней. Поэтому дрова здесь ценились наравне с продуктами. В степи подбирали все, что только может гореть, использовали тряпки, пропитанные мазутом.

Вот о чем мы говорили с командиром 940-го стрелкового полка более трех часов. В тылах полка были обнаружены и другие недостатки, которые Арзамасцев мог устранить сам. Для меня, однако, стало ясно, что в очень сложных условиях марша полку не все под силу.

Нужна помощь армейского и дивизионного транспорта, необходимо усилить некоторые звенья тыла полка личным составом. Арзамасцев все это время был со мной. Он слышал мой телефонный разговор с промежуточных узлов связи с управлением тыла армии о том, чтобы срочно подвозились дрова и продовольствие на рубежи полков первого эшелона, восстанавливался израсходованный паек НЗ.

Позднее офицеры управления армии проверили и доложили, что на первом же привале личный состав 940-го полка подкрепился пайком НЗ и что настроение у воинов пришло в норму.

Но доклад командира взвода о том, что его солдаты шагали голодные, в моей душе оставил горький осадок, и я вспоминал это неприятное событие еще не раз после того, как уехал из полка.

Полковнику Арзамасцеву было сделано серьезное внушение, и он извлек из этого полезный урок. Мнение о нем, как о правдивом, принципиальном офицере подтвердилось для меня и в мирные дни нашей совместной службы в Порт-Артуре.

Из расположения 940-го полка я выехал поздно вечером и прибыл на наш временный командный пункт, когда уже совсем стемнело.

Как всегда, в это время подводились итоги дня. У автобуса командующего армией уже собрались генералы М. И. Симиновский, Ю. П. Бажанов, А, В. Цинченко. Из обмена информацией выяснилось, что у артиллеристов и танкистов питание и водоснабжение было организовано лучше, но острее проявляется проблема с автотранспортом — слишком много машин выходит из строя, главным образом из-за резины.

В своем сообщении по итогам дня я сосредоточился на двух вопросах — на организации питания личного состава и положении с конным транспортом. Насчет лошадей я, видимо, говорил так обстоятельно и эмоционально, что генерал Людников в шутливой форме спросил, где я проходил ветеринарную подготовку.

Сам командарм проверил на марше полки 124-й стрелковой дивизии, где встретился с теми же недостатками, но кроме них с тревогой отметил опасность доселе незнакомой нашим бойцам беды — солнечных ударов. Он рассказал о полезном опыте полков этой дивизии, а также 1136-го стрелкового полка 338-й стрелковой дивизии. Для подготовки места отдыха личного состава во время марша в этих полках заранее высылались вперед команды с палатками. К приходу полков на место под тенью палаток земля несколько охлаждалась, создавалась сносная температура и можно было не только сесть, но и лечь не обжигаясь.

Пока подводили итоги дня, все мы не раз прикладывались к стаканам чая. Повар столовой принес большой термос, но вскоре с виноватым видом доложил, что весь чай израсходован. Мы переглянулись и без слов решили, что и нам самим надо привыкать к новой обстановке, соблюдать питьевой режим.

Все разошлись по своим делам. У автобуса остались командующий, я и начальник оперативного отдела штаба генерал-майор Б. М. Сафонов, чтобы наметить главные положения директивы Военного совета армии о ходе марша. К утру она должна была дойти до войск. Военный совет в ней высказал большое беспокойство о состоянии частей на марше и потребовал от командиров и начальников политических отделов корпусов и дивизий принять безотлагательные меры по значительному усилению питания личного состава и снабжению его водой.

На следующий день я побывал в полках 221 — й стрелковой дивизии 94-го стрелкового корпуса. И там марш проходил не без недостатков, но командование дивизии, ориентированное директивой, преодолевало их с лучшими результатами.

Отмечу, что как раз в этот момент нам с командармом было разрешено ввести членов Военного совета, начальника политотдела армии и командующих родами войск в курс предстоящей боевой задачи армии с началом военных действий. Это сразу же расширило рамки всей нашей работы.

В ходе марша командующий и штаб армии отрабатывали с командирами корпусов и их штабами вопросы управления и взаимодействия войск с учетом боевой задачи. Я же вместе с политотделом армии переключился на организацию партийно-политической работы на марше с таким расчетом, чтобы ее результаты сразу же сказались на выполнении предстоящей боевой задачи.

Мы находили время ежедневно подводить итоги марша в полках и дивизиях. Генералов и офицеров из корпусов и дивизий не отрывали от войск ни на один час. Вся работа и все вопросы с ними решались на месте — в частях и соединениях.

Командиры и политработники, имеющие большой боевой опыт, сравнительно быстро приспособились к работе 6 личным составом на марше, привлекая к ней партийный и комсомольский актив. Подведение ее итогов проводилось в полках при активном участии политаппарата дивизий, а в подразделениях — полковых политработников.

Ежедневно на больших привалах и во время дневных перерывов проводились беседы и политинформации по вопросам внешней и внутренней политики нашей страны, на темы о политической бдительности и дисциплине марша.

От тех дней у меня сохранился блокнот с короткими, торопливыми записями моих наблюдений во время пребывания в частях 192-й стрелковой дивизии. Пожелтевшие странички блокнота словно впитали в себя солдатский пот, густую степную пыль, безжалостный жар июльского солнца. Приведу некоторые из записей:

«Колонны проходят довольно организованно. Пехота получает пыль только свою. Она увеличивается вместе о наступлением усталости воинов.

Замечаю, как старшина, замыкая ротную колонну, обращается к воинам:

— Орлы! Повыше поднимайте ваши крылья, не пылите!»

«Нужно срочно изучить перераспределение воды. Возможность и необходимость такая есть».

«Во время солнцепека скатка шинели является основным виновником тепловых ударов. Где есть возможность, шинели уставших воинов необходимо брать на повозки».

«Из резерва Военного совета выделить для редакции «Сын Родины» легковую машину. Газету доставлять в полки».

«Сделать дополнительную проверку и обеспечить все части пайком неприкосновенного запаса».

«Колонны артиллерийских частей вести на 50–100 метров поодаль друг от друга и от пехоты. Пыль».

С каждым днем личный состав все больше втягивался в эту изнурительную солдатскую работу — пешее движение по жарким монгольским степям. Большинство старослужащих и молодых воинов успешно преодолевали невероятно трудные километры. Каждый солдат, каждый сержант, офицер знал, что так нужно, что этого требует Родина. Но все же от издержек многодневного перехода уйти было нельзя. По-прежнему наблюдалось большое количество потертостей ног. Стеклянные фляги у солдат часто бились, и это мешало нормальному обеспечению водой уставших воинов. Когда марш перевалил уже за две трети пути, примерно на 9–11-й день, жара еще больше усилилась, а вместе с этим возросло количество тепловых и солнечных ударов. Пришлось еще больше сократить дневное время марша и уменьшить подвоз грузов днем, в том числе и боеприпасов.

Мне особенно запомнились эти трудные дни на подступах к Тамсаг-Булаку. Стояла нестерпимая жара. Мелкая песчаная пыль лезла в рот и нос, во все поры разгоряченного тела. Воины изнемогали от жажды. На их загоревших и запыленных лицах лежала печать сильной усталости.

В эту тяжкую пору я часто наблюдал проявление товарищеской взаимопомощи, когда более крепкие и закаленные несли винтовку или автомат, скатку шинели или саперную лопату своих ослабевших однополчан. Опытные воины, преисполненные чувства долга и солдатской дружбы, первыми приходили на помощь своим товарищам. А молодые воины соглашались передать свою винтовку или скатку соседу по колонне только в самых крайних случаях.

Вот как вспоминает об этом труднейшем марше солдат-бронебойщик 1-го батальона 45-го гвардейского стрелкового полка Хамит Салихов, после войны ставший журналистом:

«Выступили мы в исторический день — 24 июня 1945 года, в день, когда в Москве начался Парад Победы.

…Бескрайняя ровная желтая степь — ни жилья, ни кустика. О воде говорить нечего. А солнце палит. Жара 32–35 градусов. Хоть и трудно, до обеда еще удается идти в строю. Затем солнечные удары выводят из строя солдат. Переходим на ночные марши: ночью движемся, днем отдыхаем. Утром останавливаемся, развертываем палатки, моментально засыпаем. Затем, когда песок настолько накаляется, что сон уже не сон, а полубред, — мучаемся целый день. К вечеру воздух охлаждается и мы засыпаем мертвым сном. Но раздается команда «Подъем!». Ужинаем — и опять в путь. Еще и на ходу дремлем. Кого-то сон уводит из строя в сторону. Его поддерживают и будят…

Все время мечтаем о глотке воды. Вдали видится большое озеро: можно не только напиться, но и искупаться. Идем час, другой, но озеро не приближается. Лишь через полдня доходим до цели. Но озеро оказывается фальшивым, в нем нет воды — соль блестит, как вода…

Позади — город Тамсаг-Булак. Наконец в один из июльских дней пришли в назначенное место. Даже озеро есть, но оно соленое. Поэтому наш палаточный городок мы назвали соленым лагерем…»

Таково свидетельство участника беспримерного марша. Салихов нес тогда со своим другом противотанковое ружье. Уж он-то знает, чего стоил каждому солдату этот марш!

Знали цену солдатскому поту и мы. Бывало, посмотришь на воинов, особенно на молодых, и защемит сердце, станет больно от их усталого и изнуренного вида. Чтобы должным образом представить, мысленно охватить моральное и физическое напряжение всех сил, тяготы, выпавшие тогда на долю советского солдата, нужно было понять: это диктовалось одним кратким словом — «надо».

Часть из нас, командиров, с первых дней знали, для чего это надо. Другие все больше и больше догадывались и тоже начинали понимать, что все эти трудности только прелюдия к новым испытаниям.

Район Тамсаг-Булака — выжидательный для нашей армии — встречал нас дыханием более свежего ветра. Сказывалось то, что где-то вблизи, на левом фланге, притаились озера, текла знаменитая река Халхин-Гол. Впереди лежала центральная часть Большого Хингана. Видно, оттуда, с каменных круч, долетала до уставших воинов эта прохлада.

Свой первый экзамен — изнурительный марш — войска 39-й армии выдержали. Отсюда, из тамсаг-булакского выступа, к перевалам Большого Хингана предстоял путь только с боями.

А дни по-прежнему стояли жаркие, дни, предвещавшие грозу.

К середине июля войска армии в основном завершили свой многоверстный марш, подтягивались тылы частей и соединений. Корпуса и дивизии занимали назначенные им районы.

Одновременно в армию прибывали соединения и части усиления. А их количество и состав были, мало сказать, значительными — ни к одной операции на западе мы не получали такого усиления! 5-й артиллерийский корпус прорыва, 61-я танковая дивизия, две — 44-я и 206-я — танковые бригады, 17-я зенитная артиллерийская дивизия, 55-я истребительно-противотанковая бригада, две гвардейские бригады реактивных минометов, несколько минометных полков — можно себе представить, как за счет этих войск возрастала теперь огневая и ударная мощь нашей армии! Но это могло означать только одно: в предстоящем наступлении на нас будет возложена очень ответственная задача, о которой мы пока что в полной мере не знали.

Впрочем, всем догадкам сразу же наступил конец.

12 июля на КП армии в выжидательном районе мы с И. И. Людниковым встретили нового командующего Забайкальским фронтом Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского (он объезжал войска как генерал-полковник Морозов) и прямо от него получили четко сформулированную боевую задачу (никаких письменных директив и приказов до объявления войны Японии не отдавалось).

Командующий фронтом заслушал подробный доклад генерала Людникова о состоянии войск 39-й армии, затем ввел нас в курс подготовки к боевым действиям советских войск против Квантунской армии как со стороны Забайкалья и Монголии, так и со стороны Приморья и Амура.

Мы узнали, что уже фактически действовало Главное командование советских войск на Дальнем Востоке. Ему подчинялись Забайкальский фронт и еще два Дальневосточных фронта, войска которых примут участие в боевых действиях против трех фронтов японской Квантунской армии. Главнокомандующим войсками Дальнего Востока назначен Маршал Советского Союза А. М. Василевский, членом Военного совета — генерал-лейтенант И. В. Шикин, начальником штаба — генерал-полковник С. П. Иванов.

— Думаю, мне нет надобности говорить вам о главкоме, о его заслугах и таланте, — добавил Р. Я. Малиновский. — Вы хорошо знаете маршала Василевского.

Действительно, Александра Михайловича Василевского мы с Людниковым знали очень хорошо.

Войска 39-й армии в составе 3-го Белорусского фронта участвовали в Белорусской наступательной операции 1944 года под его руководством как представителя Ставки Верховного Главнокомандования, а также в Восточно-Прусской операции 1945 года, на заключительном этапе которой маршал Василевский командовал нашим фронтом.

Глубоко уважали мы Александра Михайловича и как душевного, справедливого и обаятельного человека.

Теперь становилась понятной роль маршала Василевского в планировании и подготовке операции против Квантунской армии, передислокации на Дальний Восток огромного количества войск и материальных средств. И возрастала уверенность, что операция завершится успешно.

Обновилось, как сообщил Р. Я. Малиновский, и командование Забайкальского фронта! кроме него сюда назначены членом Военного совета генерал-лейтенант А. Н. Тевченков, начальником штаба генерал армии М. В. Захаров.

Более подробно маршал Малиновский охарактеризовал задачи и особенности наступательной операции, которую будет вести Забайкальский фронт, состав его сил.

Ближайшая задача войск фронта сводилась к тому, чтобы мощным ударом разгромить японские войска прикрытия, захватить и преодолеть перевалы на Большом Хингане и и 15-му дню операции выйти главными силами на рубеж Дабаньшан, Лубэй, Солунь, то есть на глубину 350 километров. В дальнейшем намечалось вывести главные силы фронта на рубеж Чифын, Мукден, Чанчунь, Чжаланьтунь и во взаимодействии с войсками, наступающими со стороны Приморья, завершить окружение и разгром главных сил Квантунской армии и выйти на Ляодунский полуостров.

Для решения ближайшей задачи создавались три группировки войск фронта. Главную ударную группировку составляли 6-я гвардейская танковая, 17-я, 39-я армии (первый эшелон) и 53-я армия (второй эшелон). Еще две группировки предназначались для нанесения вспомогательных ударов на флангах фронта: конно-механизированная группа советских и монгольских войск — в направлении на Калган и Долоннор на правом фланге, 36-я армия и один стрелковый корпус 39-й армии — в направлении на Хайлар на левом фланге.

Маршал Малиновский подчеркнул, что, наступая на главном направлении, 39-я армия совместно с 6-й гвардейской танковой армией будет решать основную задачу фронта.

Для этого назначались два ее стрелковых корпуса из трех — 5-й гвардейский (командир корпуса генерал-лейтенант И. С. Безуглый, начальник политотдела полковник Е. А. Щукин) и 113-й (командир генерал-лейтенант Н. Н. Олешев, начальник политотдела полковник А. И. Рыбанин), усиленные 5-м артиллерийским корпусом прорыва (командир генерал-майор Л. Н. Алексеев, начальник политотдела полковник А. М. Власов), 61-й танковой дивизией полковника Г. Н. Воронкова и другими танковыми, артиллерийскими, инженерными соединениями и частями. Главный удар они должны нанести в общем направлении на Солунь, обходя с юга Халун-Аршанский укрепленный район, и на 5-й день выйти на рубеж реки Урленгуй-Гол, то есть на глубину 60 километров, а в дальнейшем стремительным продвижением отрезать пути отхода солуньской группировки противника, овладеть районом Таоань, Солунь (глубина 300–350 километров). Еще один наш корпус — 94-й стрелковый (командир генерал-майор И. И. Попов, начальник политотдела генерал-майор И. М. Соркин) — должен содействовать 36-й армии в овладении Хайларским укрепленным районом, воспрепятствовать отходу хайларской группировки противника к хребту Большой Хинган.

Впервые был назван срок готовности войск армии к наступлению — 1 августа 1945 года.

Ставя эти боевые задачи, командующий фронтом напомнил о необходимости максимально использовать в ходе их выполнения опыт 39-й армии, накопленный при прорыве немецких укрепленных оборонительных полос.

— Знаю, что вы большие специалисты по этой части, — говорил он. — Потому на вашем пути и оказались сразу два укрепленных района японцев — Халун-Аршанский и Хайларский.

Вместе с тем маршал советовал не только полагаться на опыт минувших боев, но и учить войска действовать в новых сложных условиях, особенно по преодолению такой небывалой для нас преграды, как Большой Хинган. Он потребовал ни в коем случае не ослаблять бдительности, не позволить противнику обнаружить сосредоточение армии в выжидательном районе; категорически запрещалось пользоваться радиосвязью и вести разведку на территории Маньчжурии. Все данные о противнике штабу армии предлагалось уточнять в штабе нашего правого соседа — 17-й армии, которая и раньше дислоцировалась в Монголии.

После встречи с командующим фронтом все, как говорится, встало на свои места, обрело ясность. Однако времени на планирование и конкретное обеспечение боевых действий войск армии оставалось уже мало, необходимо было действовать с полным напряжением сил.

Прежде всего Военный совет счел необходимым подвести итоги марша. Использование накопленного в ходе марша опыта в предвидении нового стремительного продвижения вперед приобретало первостепенное значение.

Мы считали, что организация марша, управление войсками были удовлетворительными. Партийно-политическая работа велась непрерывно и обеспечила должный настрой личного состава на преодоление больших трудностей. В целом удалось успешно решить задачу водоснабжения войск. Суточные переходы составляли 27–35 километров со средней скоростью 4–5 километров в час, а всего воины армии преодолели расстояние от 320 до 360 километров.

Вместе с тем Военный совет тревожили проявившиеся в ходе марша недостатки, которые прямо влияли на боеспособность частей и соединений.

На марше, особенно в первые дни, от солнечных и тепловых ударов из строя выходило много воинов, а также лошадей. В 5-м гвардейском стрелковом корпусе удары получили 370 человек, 120 из них пришлось госпитализировать. Примерно такие же потери насчитывались в 94-м, несколько меньше в 113-м стрелковых корпусах.

У значительного числа воинов наблюдалось ухудшение физического состояния. Так, в стрелковых подразделениях, совершавших марш в пешем строю, все воины значительно сдали в весе: основная масса в пределах 2 килограммов, а некоторые и до 4–5 килограммов. Это объяснялось не только перегрузками, но и перебоями в снабжении горячей пищей, в ряде случаев — водой.

И потертость ног на марше оказалась довольно высокой, от нее в отдельные дни страдали, к примеру, в 17-й гвардейской стрелковой дивизии до 300 человек. Такую «мелочь» в походе никак нельзя было игнорировать и в будущем.

Подводя итоги марша в целом, Военный совет сделал вывод, что при всех недостатках войска прошли серьезную проверку и получили очень ценный опыт, имевший огромное значение для предстоящего наступления.

Военный совет армии потребовал от командиров, политработников, от медицинской службы и хозяйственников без промедления принять профилактические меры с целью изжить или свести к минимуму негативные факторы в подготовке и обеспечении личного состава. К этой работе были подключены партийные и комсомольские организации.

С 15 по 20 июля во всех соединениях были проведены собрания партийного актива и совещания офицерского состава, обсудившие итоги марша.

Одновременно с подведением итогов марша нами проводилась тщательная рекогносцировка местности восточнее Тамсаг-Булака. Территория нашего выжидательного района являлась продолжением монгольской степи с отчетливым влиянием на нее пустыни Гоби. К северу, по мере приближения к реке Халхин-Гол, она становилась все более пересеченной, а в юго-восточной части выступа переходила в отроги Большого Хингана. Из многих точек отсюда можно было наблюдать центральную часть хребта, в которой выделялась вершина с отметкой 1749. Чуть левее вершины просматривались ближайшие подступы к Халун-Аршанскому укрепленному району.

Я уже отмечал, что мы почувствовали здесь освежающее дыхание гор, но сказывалось оно лишь ночью. Днем же зной по-прежнему не давал нам пощады. С этим, как показал прошедший марш, надо было серьезно считаться, в частности, переносить больше дел на ночное время.

Но то, что мы видели перед собой, составляло лишь малую частицу огромного театра военных действий (ТВД), на котором в скором времени должны развернуться боевые действия. И в расчет надо было брать не одни только природные условия, но и массу прочих факторов — прежде всего силы противника и места их сосредоточения, население и особенности среды его обитания, истории, хозяйства, наличие коммуникаций и многое другое.

Нам без раскачки пришлось собрать всю имевшуюся информацию о ТВД, довести ее в необходимой конкретности до разных категорий командного и политического состава, а в какой-то части — до всех воинов. Надо сказать, объем этой информации, ее многообразие и специфика оказались непривычными, особенно для генералов и офицеров, только что прибывших на Дальний Восток. Все здесь отличалось от условий, какие они знали по боям на западе.

Поражали размеры театра и разнообразие физико-географических особенностей его территории. Одна Маньчжурия — главная часть театра — имеет площадь более 1,3 млн. кв. километров; здесь есть горно-лесистые, пустынные, болотистые местности, равнины, плоскогорья, реки, озера.

В полосе наступления Забайкальского фронта прежде всего приковывал к себе внимание хребет Большой Хинган, протянувшийся по меридиану с севера на юг на 1400 километров и в ширину до 300 километров; на пути к Центрально-Маньчжурской равнине его, как говорится, нельзя было ни объехать, ни обойти.

Особенно сложной для движения войск считалась центральная часть хребта, а ведь именно здесь предстояло прорываться к равнине главным силам фронта, в том числе 39-й армии.

В полосе наступления армии хребет безлесный, но склоны гор и лощины покрыты травами, часто в рост человека, к тому же заболоченны, расчленены руслами рек и речушек. Самые крупные из рек — Халхин-Гол и Таоэрхэ. Река Халхин-Гол, известная по боям 1939 года, более полноводна — ширина ее 20–50 метров, глубина 1,5–2 метра; берега заросли камышом и ивой, местами обрывистые, часто заболоченные. Таоэрхэ, приток Сунгари, в районе Большого Хингана узкая — до 15 метров, но постепенно расширяется и у города Ванъемяо становится серьезным препятствием для войск. Надо было учитывать и то, что летние дожди, сезон которых падает на конец июля — август, превращают даже мелкие ручьи и речушки в бурные потоки, а болотца в озера. В это время размокают и все грунтовые дороги, становясь непроезжими, а шоссейных дорог в полосе нашего наступления практически вообще не было.

Отметим еще безлюдье этих мест. Лишь за перевалами, на восточных скатах хребта, кочуют отдельные семьи монголов и китайцев, а также скрываются от властей разные беглые люди. Рассчитывать на местных проводников колоннам и транспортным средствам наших войск не приходилось. Правда, вдоль железной дороги, идущей от Халун-Аршана через хребет, населенные пункты встречаются часто, иногда довольно крупные, но можно было ожидать, что обороняться японцами они будут упорно.

Однако какой бы сложной преградой на пути наших войск ни вставал Большой Хинган, с его преодолением война окончиться не могла. Противник опирался на всю Маньчжурию, там его и предстояло сокрушить, а затем вернуть все эти земли их истинному хозяину — китайскому народу.

Маньчжурия — это историческое наименование Северо-Восточного Китая; ее население в 1945 году составляло 43 млн. человек, в том числе более 90 % китайцев (коренное население — маньчжуры — в абсолютном большинстве давно смешалось с китайским, утратив свой язык и другие национальные особенности). Кроме того, там проживало более миллиона японцев, 1,2 млн. корейцев, 300 тысяч монголов, 175 тысяч русских.

Оккупировав в 1931 году Маньчжурию, японские империалисты образовали здесь марионеточное государство Маньчжоу-Го во главе с таким же марионеточным императором Пу И, которому не позволялось и шагу ступить без соизволения командующего Квантунской армией. Область подвергалась безжалостному ограблению — японцы вывозили отсюда миллионы тонн железной руды, угля, алюминия, меди и другого сырья. Однобоко, исключительно в целях войны, развивалась экономика — развертывалось производство стрелкового и артиллерийского вооружения, боеприпасов, взрывчатых веществ, синтетического горючего, строились предприятия по сборке боевых машин. Быстро расширялась сеть железных и шоссейных дорог — прежде всего с выходом к границам СССР. До 1931 года к советско-китайской границе подходило два конца железнодорожных линий, а к началу войны было подведено еще девять. Количество авиабаз, аэродромов, посадочных площадок возросло с 5 до 400, военных складов — с 7 до 870. На территории Маньчжурии у советских границ за эти же годы японцы оборудовали 17 укрепленных районов. Каждый из них занимал по фронту 50–100 и в глубину 50 километров и более, состоял из нескольких узлов сопротивления и опорных пунктов, имевших между собой огневую связь и сеть подземных ходов сообщения (галерей). Общая протяженность полосы укреплений составляла около 800 километров; здесь насчитывалось более 4,5 тысячи долговременных сооружений — дотов и дзотов, бронеколпаков, бронированных наблюдательных пунктов, окопов и т. п.

Укрепленные районы были заняты войсками, прошедшими специальную подготовку.

В течение весны и лета 1945 года японцы лихорадочно строили по всей линии границы полевые укрепления.

Таким образом, Маньчжурия была превращена в военно-экономическую базу и стратегический плацдарм агрессии милитаристской Японии против СССР.

Орудием этой агрессии являлась Квантунская армия.

До Великой Отечественной войны она следовавшими одна за другой провокациями прощупывала прочность Красной Армии, а в 1941 году в соответствии с планом «Кан-току-эн» была приведена в боевую готовность, чтобы в любой момент двинуться через советскую границу. О том, как далеко зашла эта подготовка к войне, свидетельствует такой факт: в штабе Квантунской армии был создан специальный отдел, занимавшийся разработкой оккупационного режима и плана военного управления в советском Приморье, Хабаровском крае, Читинской области и Бурятской АССР.

Квантунская армия являлась главной и самой мощной частью сухопутных войск Японии. Она укомплектовывалась отборным командным составом, самыми боеспособными частями, солдаты которых усиленно обрабатывались в духе шовинизма и ненависти к Советскому Союзу, к социализму.

Надо сказать, что до определенной поры Квантунская армия, выжидавшая момент для нападения на СССР, чувствовала себя довольно спокойно. Войска Чан Кайши, как и армии, руководимые Компартией Китая, активных действий против нее не предпринимали. Советский Союз, отягощенный единоборством с фашистской Германией, держал на Дальнем Востоке только силы, необходимые для обороны. А все планы японских милитаристов в Маньчжурии в это время были рассчитаны на ведение наступательных действий. Но начиная с 1943 года, когда в Великой Отечественной войне произошел коренной перелом в пользу Советского Союза, и особенно после поражения Германии, японские милитаристы вынуждены были временно, как они считали, перейти к оборонительной стратегии.

За лето 1945 года Квантунская армия удвоила свои силы. В Маньчжурии и Корее японцы сосредоточили две трети своих танков, половину артиллерии, все укрепрайоны начали приспосабливаться к ведению сдерживающих действий. Оперативными планами японского командования предусматривалось использовать войска местных правителей, жандармские, полицейские и железнодорожные военизированные формирования, вооруженные отряды резервистов из числа японских переселенцев. Словом, когда японской военщине подошла пора расплачиваться за совершенные ею ранее злодеяния, она выставила против Красной Армии все. В результате к началу августа 1945 года общая численность ее стратегической группировки превышала 1 миллион человек с 1215 танками, 6640 орудиями и минометами, 1907 боевыми самолетами. Вся эта группировка организационно включала три фронта и две отдельные армии (24 пехотные дивизии, 9 смешанных бригад, 2 танковые бригады и бригада смертников), а также воздушную армию и Сунгарийскую военную флотилию.

Но дело было не только в большой численности противостоящих нам сил противника. Надо было принимать во внимание, что личный состав Квантунской армии, как уже отмечалось, длительное время активно воспитывался в духе милитаристской идеологии, фанатичной преданности императору и ненависти к советским людям.

В японской армии были основательно разработаны формы и методы идеологической обработки и воспитания военнослужащих. Они считались буквально большим духовным богатством нации, приобретенным на протяжении длинной истории. Даже нынешние апостолы «самурайского духа» в Японии навязчиво пропагандируют это «богатство», тем более тогда мы должны были считаться с той шовинистической школой одурманивания, какую проходили солдатские массы в армии противника.

Сутью, смыслом этой обработки являлось внушение каждому японскому солдату нескольких догм, какими он должен руководствоваться в жизни, например, таких: японский император (микадо) — божество, сын неба, а все японцы — его Дети. Отсюда японский народ — избранная, высшая раса, он призван стоять во главе других народов; высший смысл жизни солдата — умереть за императора, потому что если солдат гибнет на поле брани, то душа его превращается в ангела-хранителя империи; лучший из цветков — сакура, лучший из людей — самурай и т. п.

За всеми этими высокопарными изречениями стояла, однако, вполне земная, злободневная цель — привить японскому солдату прежде всего черную, тупую ненависть к стране Советов, к русскому народу.

Органами обработки солдат в полках и дивизиях японской армии были так называемые «комиссии по морально-политическому воспитанию». Они проводили беседы о воинской нравственности и дисциплине, разумеется в определенном понятии, об истории и географии Японии, о противнике — Красной Армии, о международной жизни. Широко использовались специально составленные радио — и кинопрограммы, наконец, песни. Много внимания уделялось всякого рода армейским праздникам, в каждом полку отмечались дни комплектования, вручения знамени, посещения императором, завершения обучения…

Можно себе представить, каким зарядом шовинистического зелья напичкивался постоянно японский солдат! А ведь вся эта армейская система «воспитания» только продолжала и закрепляла то, что японцу прививалось с самых ранних лет в семье, в школе, в так называемых «детских корпусах», где были дети от 5 до 14 лет. Существовал еще «Союз молодежи» — многомиллионная организация мужчин до 30 лет, практическое руководство которой осуществляли военные, по всей стране действовали «участки призывной подготовки», через которые проходили поголовно все молодые японцы. И от детской кровати до самого этого «участка» они слышали одно и то же: будь хорошим солдатом, считай счастьем отдать свою жизнь за императора.

Таким был враг, противостоявший нам. Нельзя было недооценивать ни количества его дивизий, вооружений и укреплений, ни проявлявшегося на протяжении многих десятилетий коварства в методах борьбы, ни внушенной злой волей ненависти его солдат к нашей стране.

Теперь его предстояло разгромить.

Хорошо запомнились последние перед началом наступления недели.

За годы войны мне довелось видеть всякое, если говорить о состоянии духа и настроении солдат. Обычно они, не зная ни о каких приказах и директивах высоких командных инстанций, а только приглядываясь к тому, что происходит вокруг, верно угадывали приближение больших событий и по-своему на них реагировали.

Однажды, к примеру, под Ржевом в январе 1942 года дивизия, в которой я был военным комиссаром, готовилась к наступлению. Настроение у бойцов было не то чтобы подавленное, но и не мажорное: известно, как тяжело шли бои у Ржева в ту лютую зиму. К нам тогда приехал писатель А. А. Фадеев, его провели в один из полков, где он толковал с бойцами. Я присутствовал при этом, уловил какую-то настороженность солдат, суровость их слов и, оставшись наедине с писателем, намеревался ему кое-что пояснить. Но Фадеев, оказалось, сам очень точно оценил настроение людей и с улыбкой сказал:

— Когда мы вели разговор с красноармейцами, комиссар, их души и мысли, чувствовалось, уже были на поле боя. Этим людям нужно верить. Они не подведут…

Вот и в эти июльские и августовские дни 1945 года солдаты и офицеры нашей армии — и те, кто прошел через огонь войны на западе, и те, кто служил здесь, на Дальнем Востоке, или прибыл в эшелонах пополнения, — своими мыслями устремлялись за черту наших палаточных городков и учебных полей, уже видели себя в боях.

Такое настроение складывалось не только под влиянием памятного каждому длинного списка злодеяний японских империалистов в отношении как нашей, так и других стран. Кстати, особо острое чувство возмущения, ненависти к ним испытывали ветераны-дальневосточники. Ведь все годы Великой Отечественной войны они почти ежедневно воочию сталкивались с провокациями, чинимыми японцами вдоль всей нашей границы, — то это был обстрел или облет самолетами нашей территории, то демонстративное продвижение к линии границы целых подразделений, то озлобленные выкрики в адрес советских воинов из громкоговорящих установок… И чем грознее были вести с полей сражений с фашистскими захватчиками на западе, тем изощреннее становились провокации из-за маньчжурской границы.

Но, повторяю, не только естественное чувство возмездия формировало боевое настроение наших солдат. В основе всего лежало сознание, что разгром японской армии означал конец войны, возвращение к мирному труду — главному занятию человека. Прежде всего это звало воинов через все трудности и опасности вперед, к победе.

Укажу еще на одну особенность настроения наших воинов в те дни — на полную их уверенность в победе над врагом. Она зиждилась на крепком основании — могучей силе Красной Армии, только что одолевшей гитлеровские полчища на западе, мощи ее первоклассного оружия. Здесь, в выжидательном районе, каждый из нас с удовлетворением видел сосредоточение полков и дивизий всех родов войск, главным образом танковых, да к тому же еще вооруженных грозными тридцатьчетверками, которых на Дальнем Востоке раньше вообще не было.

Наступать на своем направлении нам предстояло вместе с 6-й гвардейской танковой армией, передислоцированной из-под Праги и уже имевшей большой опыт действий в горно-степной местности. Да и наша армия имела 450 танков и САУ, более 200 гвардейских минометов, большое количество артиллерии, технических средств.

Понятно, что в ходе воспитательной работы с воинами мы укрепляли у них, особенно у невоевавшего молодого пополнения, чувство оптимизма, веру в силу нашего оружия.

Но наряду с этим приходилось преодолевать и легковесные, шапкозакидательские представления у некоторой части солдат и даже офицеров, считавших японскую армию слабой, заведомо обреченной на поражение.

Военный совет армии специально обратил внимание командиров и политорганов на необходимость изжития таких настроений. Мне не раз пришлось выступать перед разными аудиториями, разъяснять, какими бедами чревата недооценка противника, напоминать кое-какие неприятные факты, знакомые мне по финской войне. В этих беседах всегда убедительно звучали ленинские слова, которые я приводил:

«Самое опасное в войне… недооценить противника и успокоиться на том, что мы сильнее. Это самое опасное, что может вызвать поражение…»[7]

Наши большие боевые возможности и бесспорное моральное превосходство над противником могли воплотиться в победу не сами по себе, а только в результате усилий командиров, штабов, политорганов, служб материального обеспечения по подготовке войск к наступлению, которую предстояло завершить в ограниченное время, в непривычных климатических условиях.

Начало завершающему этапу подготовки армейской наступательной операции положило совещание командиров, начальников штабов и начальников политорганов корпусов, дивизий, бригад и отдельных частей, проведенное Военным советом 20 июля.

Командующий армией изложил на нем замысел операции, свое предварительное решение и основные задачи корпусов и соединений усиления на наступление. Были даны установки по главным вопросам подготовки войск к боевым действиям, сводившиеся к следующему: разъяснить личному составу политический и военный смысл предстоящей кампании; довести до войск боевую задачу, добиться уяснения каждым воином необходимости стремительного наступления и преодоления любого сопротивления противника; использовать каждый час на физическую закалку личного состава и подготовку к действиям в горах как днем, так и ночью, усилить питание воинов в целях полного восстановления их физического состояния, ослабленного во время марша; подготовить к наступлению боевую технику и автотранспорт, усиленно тренировать водителей в действиях на резко пересеченной и горной местности; продолжать изучать противника, его вооружение, технические средства, тактику и приемы борьбы, систему обороны на халун-аршанском и солуньском направлениях.

Установки Военного совета были положены в основу разработанных штабом и политотделом армии конкретных планов боевой и политической подготовки воинов. Деятельность управления армии была переключена на проведение предусмотренных планами важных мероприятий, на помощь частям и соединениям. Мы с генералом И. И. Людниковым большую часть времени были в войсках. Не было дня, чтобы мы не присутствовали на учениях, сборах, семинарах, не беседовали с офицерами и бойцами.

В те страдные, полные напряжения дни весь офицерский состав днем и ночью находился среди воинов. На ежедневных полевых тактических учениях командиры отрабатывали взаимодействие стрелковых подразделений с танками и артиллерией, накапливали умение быстро развертывать подразделения для встречного боя, опережать противника в захвате выгодных рубежей, действовать в обход укрепленных пунктов. Учили, как преодолевать речные преграды, лесные завалы и минные поля. Офицеры делились с невоевавшими солдатами и сержантами знаниями, боевым опытом; основным методом обучения стал личный пример. Отношение к учебе у всех было очень серьезное.

Еще неделей раньше степь, окружающая Тамсаг-Булак, поражала меня своей первозданной тишиной, однообразной бескрайностью. Теперь, наверное впервые за века, она удивительно оживилась. Везде двигались люди и машины, слышались громкие команды, урчали моторы.

На наших глазах здесь, на самом краю монгольской земли, развернулась настоящая боевая школа, в короткий срок принесшая замечательные результаты.

Нелегко приходилось офицерам взводного и ротного звена. В условиях действий на пересеченной местности или ночью успех подразделений в значительной мере зависит от них лично — от их инициативы, способности руководить взводом или ротой в непредвиденных ситуациях, в ближнем бою. Между тем в армию прибыло много молодых командиров взводов и рот. Людей в своих подразделениях они еще не успели изучить и опыта командовать сами еще не имели. В стремлении быстрее изжить эти недостатки наши лейтенанты буквально круглосуточно не покидали своих взводов, иные из них валились от усталости. Приходилось требовать от старших командиров больше заботиться об организации отдыха молодых офицеров, чтобы они, как и бойцы, ко времени наступления набрались сил и бодрости.

В поле зрения Военного совета находились, разумеется, все офицерские кадры. Но хочется выделить здесь особо одно из звеньев — командиров полков.

Полку уставом отводится роль основной тактической воинской единицы, предназначенной для выполнения боевых задач как в составе соединения, так и самостоятельно. Успех дивизии на поле сражения определяется действиями ее полков. Вместе с тем полк — самостоятельная часть, аккумулирующая все стороны жизни воинского коллектива, включая и быт. У него есть свое Боевое Знамя, ему присваивается свой номер.

На весьма ответственную должность командиров полков выдвигаются наиболее подготовленные в политическом и военном отношении, с высокими нравственными и боевыми качествами офицеры, умелые воспитатели. Собственно, такие же требования предъявляются к человеческим и должностным качествам и заместителей командиров полков по политической части — носителей славных традиций военных комиссаров. Кто в Красной Армии не привык смотреть на командира полка и его заместителя по политической части как на центральные фигуры во всем офицерском корпусе!

Я еще раз задумался над этим, отправляясь на совещание полковых командиров и замполитов в 5-й гвардейский стрелковый корпус. Проводилось оно за неделю до начала боевых действий. Выступления командира корпуса генерала И. С. Безуглого и начальника политотдела полковника Е. А. Щукина, которыми началось совещание, оказались суховато-деловыми. Было крепко сказано о недостатках на марше и в подготовке к наступлению. Кое-кому были сделаны замечания и даны указания по устранению недостатков, четко определены задачи.

Все было объективно, все на своем месте в этих речах. Но когда я всматривался в аудиторию, то не находил с ее стороны ответных эмоций. Я видел в большинстве хорошо мне знакомых, точнее сказать, близких людей, их выцветшие гимнастерки, обветренные, прокаленные и уставшие лица, склонившиеся к блокнотам. Про себя мимоходом тогда отметил, что эти блокнотики совсем не вяжутся с горячим дыханием степи, с дальней синевой Большого Хингана, видневшегося через откинутый полог палатки.

Смотрю в сторону командира 52-го гвардейского стрелкового полка майора Савичева. Это ему пришлось сделать на марше внушение. Вид у нею до сих пор виноватый, майор явно не хотел встретиться со мной взглядом.

Вот сидят рядом полковник А. Д. Дегтярев и майор И. В. Ефебовский — командир и замполит 48-го гвардейского стрелкового полка. Недавно я был в их полку, похвалил офицеров за то, что в этой пустынной местности они сумели хорошо, по-лагерному «расквартировать» личный состав — с грибками для часовых и дневальных, пирамидами для оружия, погребками для воды. Собственно, этого от них я и ожидал. Дегтярев — опытный боевой офицер, окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. К нам он прибыл, когда армия вела бои на Земландском полуострове, уже тогда показал себя умелым организатором боя. И здесь он уверенно обеспечил марш полка. А с Игорем Вячеславовичем Ефебовским знакомство у нас и вовсе давнее, с 1939 года, когда мы оба учились в Военно-политической академии имени В. И. Ленина — он на вечернем факультете, я на основном. В 1942 году встретились снова — под Ржевом в 183-й стрелковой дивизии. Потом вместе были в боях под Духовщиной и Смоленском в 1944 году, в Восточной Пруссии. Всю войну гвардии майор Ефебовский был в строевых частях и из боя выходил только по ранению. Сейчас в полку он хорошо поставил передачу боевого опыта ветеранов молодому пополнению, за что я его тоже похвалил.

Так, переводя взгляд с одного лица на другое и прикидывая, когда с кем встречался, я даже удивился, как много за эти дни мне довелось двигаться. Обычно всему ищешь объяснения, вот я и отнес это на счет того, что уж очень здесь легко на машине добираться до частей. В любом направлении, днем и ночью едешь, куда пожелаешь. Мчишься по степи и невольно вспоминаешь летние фронтовые дороги на западе — болота, ухабы, слякоть. Здесь же сама степь, как зеркало, дороги прокладывать не надо. Раздолье для водителей, особенно для тех, кто любит прокатиться с ветерком!

Выступления участников совещания начались в том же, как говорится, деловом ключе. К примеру, командир 277-го гвардейского стрелкового полка подполковник Губушкин самокритично рассказал о своих просчетах на марше, о том, как он решил на каждом большом привале подводить итоги пройденного пути с командирами батальонов, рот и батарей. Дело вроде бы хорошее, полезное. Но он и его заместитель по политчасти не учли того, что ротным командирам во время марша и без того приходилось много двигаться, чтобы проверять, как идут взводы. Вот и получалось, что сборы для подведения итогов легли на командиров большой дополнительной физической нагрузкой. В результате к середине марша многие ротные, не выдержав такого напряжения, выбыли из строя, а некоторые уставали так, что засыпали на ходу. В дальнейшем от такого «мероприятия» пришлось отказаться.

Все казалось правильным, все шло как обычно. И в приготовленных мною заметках к собственному выступлению фигурировали подобные же факты и выводы. Однако, приглядываясь к выступавшим, я все больше и больше сомневался, стоит ли мне вставать перед этими людьми, чтобы снова нажимать на недостатки, сводить все к ним. Может ли это внести оживление в эту настороженную аудиторию?

Да, конечно, недостатки, промахи извинять, недооценивать не следует. Но нельзя и затушевывать ими громадный труд собравшихся здесь людей, подчиненных им воинских коллективов, тем более понуждать кого-то болезненно переживать за вчерашний день. Ведь главное обеспечено: абсолютное большинство воинов самоотверженно трудится, честно выполняя свой долг.

Словом, когда подошло мое время выступать, я положил поглубже в карман свои заготовленные тезисы и, учитывая настроение аудитории, решил как можно душевнее сказать о том, что сделано за очень нелегкий «монгольский» период жизни армии.

На первом месте стоял, конечно, марш. Итоги его не сводились только к тому, что многотысячный наш коллектив, одолев сотни километров пустыни, в срок прибыл в выжидательный район. Еще важнее то, что существенно возрос моральный дух войск. Выдержав необыкновенный экзамен, воины, в том числе молодые, закалили себя во всех отношениях. В результате наша армия стала сильнее, чем была вчера, и мы были полны уверенности, что она выполнит до конца свою боевую задачу.

— И после марша, за две недели подготовки к наступлению, получены хорошие результаты, — отметил я. — Военный совет считает, что войска 5-го гвардейского корпуса и армии в целом в основном готовы к выполнению боевой задачи. Или, может быть, мы ошибаемся в оценке вашей готовности? — поставил я вопрос перед собравшимися и заметил, что настороженность пошла на убыль, произошел какой-то психологический сдвиг, послышались реплики: «Нет, не ошибаетесь», «Так оно и есть».

Опираясь на это оживление, я старался вообще вывести совещание с колеи назидательности и отчетности. Задавал аудитории новые вопросы, сам отвечал на вопросы с мест.

Так мы затронули, пожалуй, все главные тогдашние проблемы, решение которых выходило за рамки полковых возможностей. Почувствовав, к примеру, как беспокоились командиры и замполиты из-за недостатка воды («А что, если и в наступлении будет так же?»), я рассказал, что в этом отношении делается, как готовится к боевым действиям наша инженерная служба.

Больше всего меня спрашивали о Квантунской армии, о том, может ли она задержать нас, интересовались новыми разведданными о противнике на нашем направлении. Тогда мы уже знали, что японцы держат свои главные силы в глубине Маньчжурии, за Большим Хинганом, и рассчитывают успеть занять его перевалы до подхода к ним советских войск. Поэтому я напомнил, что наш успех будет обеспечен только стремительным, внезапным для противника преодолением горного массива и выходом на Маньчжурскую равнину. Это вполне отвечало настрою участников совещания.

И по сей день стоит в моей памяти эта встреча в далекой Монголии с замечательными людьми, какими были наши полковые командиры, потому что я убедился тогда, как она, эта встреча, укрепила, возвысила боевой дух моих сослуживцев, во многом определявших судьбу предстоящего наступления. И это было не только моим мнением. И другие участники той встречи благодарно вспоминали ее даже много лет спустя.

Однажды на встрече ветеранов 39-й армии генерал И. С. Безуглый подошел ко мне с одним человеком, которого я вначале не признал.

— Губушкин, — назвался он. — Столько лет не виделись! А помните совещание в Тамсаг-Булаке?..

Выходило, что из всех событий тех давних лет, которые могли нас связывать, Губушкин выделил именно это, для него оно тоже оказалось памятным.

Проводилось в армии много и других полезных дел, рассчитанных на сплочение офицеров, повышение их нравственных и боевых качеств. Заметную роль в этом играла наша армейская газета «Сын Родины».

Помню, в ее июльских номерах печатались фрагменты из новой тогда книги А. Кривицкого «Традиции русского офицерства». Надо сказать, что восстановление в 1943 году в Красной Армии звания «офицер» обострило среди нашего командного состава интерес к таким понятиям, как честь и моральный облик офицера. Книга А. Кривицкого отвечала этой потребности, поэтому выдержки из нее, печатавшиеся в газете, читались всеми с большой охотой. Командарм генерал И. И. Людников даже кое-что выписывал из газеты для себя. Так, он по записи в своем блокноте не раз цитировал в своих выступлениях старинное военное изречение: «Эполеты офицера сверкают ярче всего в блеске его обаяния». Или любил приводить слова из заметок участника русско-японской войны капитана Восточно-Сибирского полка Соловьева: «Всякий очевидец боя подтвердит, как внимательно, можно сказать, неотступно следят солдаты за своим офицером. По офицеру судят солдаты о положении дела, о большей или меньшей степени опасности, неудаче или удаче». Таких мыслей, сентенций приводилось А. Кривицким много, и они расходились довольно широко среди наших офицеров. Материалы газеты «Сын Родины» на тему «Традиции русского офицерства» ввиду их популярности пришлось перепечатать дополнительным тиражом.

Я привел лишь несколько примеров работы с офицерским составом. Она была важной частью широкой партийно-политической, идеологической работы среди всего личного состава.

Организуя ее, Военный совет, командиры и политорганы опирались, конечно, на весь свой богатый опыт, накопленный за годы Великой Отечественной войны. Но обстановка, в которой находилась армия накануне боевых действий против японских захватчиков, отличалась глубоким своеобразием. Новый театр военных действий с его непривычно тяжелыми природно-географическими условиями, незнакомый противник, неоднородный состав армии, включавший и тех, кто имел боевой опыт, и необстрелянную молодежь; были даже целые соединения и части, не участвовавшие в боях. Это с одной стороны. А с другой, и это главное, необычайность поставленной боевой задачи, требующей от войск высокого темпа наступления, стремительности, следовательно, предельного морального и физического напряжения.

Все это придало существенное своеобразие и партийно-политической работе. Прежде всего требовалось максимально связать ее с практической подготовкой войск к наступлению.

Вспоминаю, скажем, какое большое внимание пришлось уделить таким жизненно важным вопросам, как соблюдение питьевого режима, экономия топлива и технической воды для танков и автомобилей, предупреждение потертости ног на марше. В подразделениях и частях проводились занятия и даже собрания, на которых разъяснялся питьевой режим, обсуждались меры по взаимной выручке в условиях передвижения по безводной местности. Коммунистам и комсомольцам ставилась задача показывать пример стойкости и мужества, высокой дисциплины.

Для воинов наши специалисты разработали памятки на различные темы, связанные с особенностями действий в предстоящем походе: «Водителю автомашины», «Эксплуатация танков и САУ в местных условиях», «Научись правильно утолять жажду», «Умей сохранять ноги» и т. п.

Самое важное место в подготовке воинов армии к наступлению занимала пропаганда боевого опыта среди тех, кто не был на советско-германском фронте.

Были организованы специальные группы по передаче боевого опыта, работавшие часто под руководством командиров дивизий. Замечательно в этом деле проявил себя, например, командир 17-й гвардейской стрелковой дивизии Герой Советского Союза генерал-майор А. П. Квашнин. Старый член партии, активный участник гражданской войны, он многие годы служил на Дальнем Востоке, в Забайкалье, в Монголии, а в Великую Отечественную войну провел свою дивизию от Москвы до Кенигсберга. Боевой и командирский опыт его был для всех очень поучительным. Александр Петрович знал историю и географию Маньчжурии, помнил названия рек и городов в полосе нашего наступления. Еще на западе я убедился, как он любил общаться с бойцами; бывало, перед боем комдив всегда находил время пройти по окопам и поговорить с солдатами, хотя никогда не утешал их, не обещал легких удач, а говорил только правду. Воины, как известно, любят таких командиров, стараются подражать им.

И здесь, в Монголии, генерал Квашнин лично контролировал занятия с офицерами по изучению опыта наступательных боев, часто встречался с молодыми воинами, проводил, как он говорил, уроки по науке побеждать. Его всегда слушали с затаенным дыханием, солдаты донимали его вопросами о том, как лучше действовать в бою с самураями.

Непосредственное участие командиров дивизий А. П. Квашнина, П. Н. Бибикова, В. И. Кожанова, З. Н. Усачева и других в пропаганде боевого опыта служило действенным примером для всех фронтовиков. Я знал тогда многих офицеров, занимавшихся этим важным делом умело и охотно. Назову начальника артиллерии 61-го стрелкового полка Героя Советского Союза майора Н. С. Тараканова, старшего лейтенанта из этого же полка В. А. Беляева, заместителя командира 48-го гвардейского полка майора С. В. Засухина.

Офицеры-танкисты из 5-го гвардейского корпуса много раз встречались с офицерами 61-й танковой дивизии, которая в годы войны на западе дислоцировалась в Монголии и боевого опыта не имела. Это очень помогло потом нашему ударному соединению успешно решать свои боевые задачи.

Опорой командиров и политорганов в распространении боевого опыта среди армейской молодежи служили комсомольские организации. Так, в 19-й гвардейской стрелковой дивизии развернулось широкое движение — «Боевой опыт — молодым воинам». Организатором его был помощник начальника политотдела по комсомольской работе Герой Советского Союза капитан М. И. Дружинин. Ему самому и комсомольским активистам дивизии было чем поделиться с новобранцами: об их подвигах в сражениях с гитлеровцами знала вся армия.

В пример другим мы ставили тогда и работу по передаче боевого опыта комсомольской организации одного из батальонов 1134-го стрелкового полка, отличившегося в боях за Кенигсберг. Это подразделение здесь, в Монголии, приняло более 200 молодых бойцов.

По инициативе комсорга лейтенанта Попенко с ними занимались участники боев в Восточной Пруссии, хорошо знавшие, как надо блокировать и уничтожать вражеские дзоты и другие укрепления. Старшина Краснов, сержанты Дудин и Шураков, пулеметчики Киселев, Калашников, Спиридонов, Павлов, как и сам Попенко, не только рассказывали о минувших боях, но и находились рядом с молодыми на полевых занятиях, практически учили их ратному делу.

Активными пропагандистами боевых традиций и ратных подвигов были в те дни наши армейская и дивизионные газеты. Из номера в номер они печатали рассказы фронтовиков, статьи, очерки, корреспонденции о воинском мастерстве, о подвигах наших солдат и офицеров в боях в Восточной Пруссии. Эти материалы использовались командирами как пособия в боевой учебе, зачитывались и обсуждались в подразделениях, часто с участием тех воинов, о которых рассказывалось в газетах.

С удовлетворением скажу, что позднее, когда обобщался опыт партийно-политической работы в период войны с Японией, была высоко оценена оперативность и целеустремленность периодических изданий нашей армии, в особенности газет 338, 124, 221, 358, 91-й гвардейской стрелковых, 61-й танковой дивизий.

Газету 338-й дивизии «Красный воин» возглавлял очень способный журналист майор Липатов. Мы ставили ее в пример именно за оперативность, за умение вовремя выдвинуть актуальные темы. За время перехода дивизии в район Тамсаг-Булака дивизионка напечатала более 50 материалов, посвященных маршу: «Бдительность на марше», «Агитатор на походе», «Политмассовая работа на привалах», «Взаимная выручка и помощь в походе», «Образец заботы об оружии», «Что мне дал учебный марш» и др. Не менее поучительными и конкретными были рассказы фронтовиков, опубликованные «Красным воином» перед наступлением: «За что я награжден орденом Славы трех степеней», «На моем счету 16 убитых гитлеровцев», «Как мы выиграли ночной бой», «Схитрил — врага победил», «Сила русского штыка», «В оружии — наша сила» и др.

Работая над этой книгой, я с уважением просматривал пожелтевшие малоформатные полосы наших дивизионок. Действительно, газеты знали, что надо солдату, умели найти тропинку к его сознанию и чувствам.

Особенность обстановки выдвигала определенные требования ко всем политработникам, от которых в первую очередь зависела оперативность политической работы в частях и подразделениях, ее связь с боевыми задачами войск. При всей ограниченности времени, каким мы располагали, политотдел армии и политорганы соединений находили возможность учить политработников и актив, на который опирались, методам организаторской и идеологической работы в тех условиях. При политотделе армии были проведены трехдневный семинар заместителей полков по политчасти, пятидневный семинар помощников начальников политотделов по комсомольской работе, семинар агитаторов дивизий и полков, редакторов дивизионных газет. В свою очередь политотделы соединений проводили сборы и семинары политработников батальонного и низового звена.

Среди этих мероприятий очень полезным был семинар помощников начальников политотделов соединений по комсомольской работе.

Военный совет и политотдел армии уделяли тогда большое внимание комсомольским организациям, усилению их влияния на молодежь, составлявшую основную массу бойцов армии. Мы с командующим армией И. И. Людниковым заранее обсудили вопросы, которые должны были поставить перед комсомольскими вожаками, и основательно готовились к своим выступлениям.

На семинаре Иван Ильич, как мы условились, рассказал о задачах войск армии, о том, какое участие в их выполнении должны принять комсомольские организации, о подготовке техники и водителей к наступлению, о боевом обеспечении войск. Подробно он остановился на особенностях действий личного состава в ночных условиях, советовал учить этому бойцов.

Я обратился к участникам семинара с советом не забывать за текучкой дел патриотическое и интернациональное воспитание молодых бойцов. Напомнил, что за время дальней дороги сюда все мы обогатили свои представления о красоте и величии нашей страны, богатствах ее природы, трудолюбии народа; находясь вдали от Родины, воины сохраняют в душе ее прекрасный образ. Укрепляя эти чувства, надо на их основе развивать у воинов сознание ответственности перед Отчизной. Тогда им по плечу будут наши боевые задачи, трудности предстоящего похода.

На этом комсомольском семинаре я присутствовал и в тот день, когда его участники обменивались опытом своей работы. Многих из них я хорошо и давно знал. Среди них помню и сейчас инструкторов по комсомольской работе политотдела армии капитанов Г. С. Власова и В. С. Халина, помощников начальников политотделов 5-го гвардейского и 113-го стрелковых корпусов капитана Е. К. Шелудяка и майора А. В. Черненко, 19-й, 91-й гвардейских и 192-й стрелковых дивизий капитанов М. И. Дружинина, М. В. Иофа, М. И. Седых и др. Все они вместе с воинами частей и подразделений храбро сражались на поле боя, мужественно переносили тяготы войны, пройдя свой боевой путь по Смоленщине, Белоруссии, Литве, добивали врага в Восточной Пруссии.

Вместе с тем каждый из них отличался какой-то особенной чертой, которая импонировала молодежи.

Так, Григорий Власов, с которым часто встречался по его политотдельским делам, помню, никогда не унывал, в какой бы сложной обстановке ни оказывался. Это помогало ему благополучно выходить из самых тяжелых боев, в которых он участвовал. Недаром сами комсомольцы называли его человеком счастливой судьбы. Бодрость, находчивость, боевая дерзость — это-то и влекло к нему молодых воинов.

На заключительное занятие семинара мы с командующим армией приехали прямо с рекогносцировки, едва стряхнув дорожную пыль.

Началось оно с кратких выступлений начальника политотдела армии генерал-майора Петрова, помощника начальника политуправления Забайкальского фронта майора Бахановского и помощника начальника политотдела армии майора Щербакова.

На этот раз мы с командармом не готовились к выступлениям, но так как проводили в войсках и дни и ночи, то поговорить с комсомольскими вожаками было о чем.

Вызывала, например, обеспокоенность подготовка некоторых частей к действиям в условиях ночи, и мы рекомендовали внести в это дело больше комсомольского задора. Медленно шла расстановка офицеров и сержантов в звене рота — батарея. Кое-где в подразделениях еще не были оформлены партийные группы и комсомольские организации — это надо было безотлагательно поправить.

И в заключение своей беседы командующий и я еще раз напомнили комсомольским работникам о сжатых сроках подготовки к наступлению, сообщили новые данные о противнике и театре военных действий.

Участники семинара заверили Военный совет, что комсомольские организации усилят свою помощь командованию в решении боевых задач.

Семинар был полезен и для нас с командующим, и для политотдела армии. Из конкретных и откровенных выступлений комсомольских работников мы полнее узнали о недоработках, о том, что и где надо решать в первую очередь, кому оказать помощь, а с кого и жестче потребовать.

Любопытно, что этот семинар тоже надолго запомнился не только мне. Все годы после войны я поддерживаю добрые дружеские отношения с бывшими комсомольскими работниками нашей армии, в том числе и с теми, кто был в дальневосточном походе. Так вот Г. С. Власов, М. И. Дружинин, М. И. Седых, когда мы при встречах говорили о прошлом, не забывали упомянуть и тот их «монгольский» семинар. Кто-то из них объяснил это тем, что, мол, в те дни мы чувствовали себя так, будто подводили последнюю черту под второй мировой войной, и все, что делалось, казалось значительным, глубоко западало в сердце. Так оно, наверное, и было.

Только «значительное» в те дни имело часто вполне прозаический вид. Например, трудности с организацией питания личного состава. При огромных расстояниях подвоз от баз любых больших грузов (а для обеспечения армии их требовалось много тысяч тонн — от боеприпасов до воды и дров) действительно сложная проблема. И все-таки, если говорить о продовольствии, тыловые органы фронта и армии доставляли войскам многое из того, что полагалось по нормам. Но имевшиеся продукты не устраивали нас ни по калорийности, ни по витаминозности. Особенно беспокоило последнее. Занятия по боевой подготовке велись с большим физическим напряжением: все уже успели издали насмотреться на Большой Хинган, никого не надо было настраивать на то, что к учебе следовало относиться с полной добросовестностью; отдача, как говорится, была полная. В этих условиях требовалось значительно улучшить питание, прежде всего повысить его качество.

В солдатском пайке, например, почти отсутствовали овощи, из-за чего возникала опасность распространения цинги. Да и в других свежих продуктах мы испытывали немалую потребность.

Монгольские товарищи, надо сказать им спасибо, сколько могли, доставляли нам мясо. Но возможности их были ограниченны, и нам требовалось самим изыскивать способы усиления солдатского рациона белками и витаминами.

В 19-й гвардейской стрелковой дивизии по инициативе командира генерал-майора П. Н. Бибикова практиковали охоту на степных дроф и диких коз. Однако дроф было мало, а козы хотя и выходили большими стадами из западных отрогов Хингана к реке Керулен, чтобы утолить жажду, но довольно редко. Так что рассчитывать на такой источник постоянной добычи для армии не приходилось.

А вот рыбная ловля в озере Буйр-Нур оказалась куда более доступной и эффективной. Озеро, расположенное к северу от Тамсаг-Булака, у границы с Маньчжурией, имеет площадь 610 квадратных километров — есть где разгуляться рыбакам! Да и запасы рыбы в нем огромные, особенно такой питательной, как сазан. Первыми начали массовый лов рыбы в озере воины 262-й стрелковой дивизии, в чем была большая заслуга лично ее командира генерал-майора З. Н. Усачева и начальника политотдела полковника П. Н. Кулаженко. А потом их ценный почин подхватили в других соединениях. Правда, не хватало сетей, поэтому имеющиеся орудия лова использовались круглые сутки. Были найдены самые пригодные места на озере, разработан график их облова.

В это же время наши продовольственники узнали, что в степи восточнее Тамсаг-Булака растет много дикого лука и чеснока, а они, как известно, прекрасное средство против цинги. По предложению начальника медотдела армии полковника Н. П. Волкова Военный совет разрешил создать в частях и соединениях специальные команды для заготовки лука и чеснока, и в скором времени все наши солдатские и офицерские столовые имели в меню эту зелень в нужном количестве.

Лов рыбы, сбор лука и чеснока были настолько важны для улучшения питания бойцов, что Военный совет обязал командиров и политорганы соединений, а также начальника тыла армии генерала М. К. Пашковского держать эту работу под строгим контролем.

В конце июля у нас в армии побывал член Военного совета Главного командования советских войск на Дальнем Востоке генерал И. В. Шикин. Иосиф Васильевич внимательно интересовался организацией воспитательной работы среди пополнения и бытом личного состава, особенно питанием. Он посетил многие солдатские кухни, офицерские столовые и одобрил наши меры по решению этой сложной проблемы.

И действительно, благодаря им, несмотря на огромное напряжение в боевой учебе и постоянную жару, в короткий срок удалось поднять уровень физического состояния личного состава после тяжелого марша. Особенно важно, что была создана прочная преграда цинге: в войсках армии не было зарегистрировано ни одного заболевания ею.

В частях завершились расстановка и подготовка командиров всех рангов, другие организационные мероприятия. Политорганы заботились о том, чтобы в каждом отделении и расчете находился хотя бы один опытный воин — коммунист или беспартийный, способный вести за собой молодых воинов.

Во всех батальонах и дивизионах были созданы первичные партийные организации, а это потребовало больших усилий. Дело в том, что численность коммунистов в войсках сократилась еще в ходе тяжелых боев в Восточной Пруссии. За время передислокации, когда воины поняли, куда они едут, их доверие к Коммунистической партии и готовность выполнить поставленную новую задачу, как всегда, проявились в желании вступить в ряды коммунистов. Только в одном из эшелонов за 17–25 мая 1945 года было подано 132 заявления с просьбой о приеме в партию.

Но среди молодого пополнения коммунистов было очень мало, поэтому в целом партийная прослойка в армии оставалась незначительной. К началу августа удалось создать лишь в 192 ротах и батареях партийные организации, в 193 — партийные группы; 236 рот не имели даже партгрупп (для сравнения укажу, что в 1-й Краснознаменной армии 1-го Дальневосточного фронта в это время партийные организации были во всех ротах и батареях).

«Личная ответственность каждого коммуниста за воспитание воинов» — с такой повесткой дня прошли в начало августа собрания во всех партийных организациях.

Я побывал на нескольких собраниях, и на меня сильное впечатление произвели выступления коммунистов — деловым настроем, патриотическими чувствами, готовностью к последней схватке с врагами Родины.

Во 2-м батальоне 945-го стрелкового полка 262-й дивизии коммунисты после короткого доклада командира единодушно разделили его уверенность в том, что личный состав к наступлению готов. Лейтенант Аксеновский заявил: «Бойцы моего взвода свою боевую задачу выполнят. Скажу так: какие бы трудности ни стояли перед нами, мы готовы к их преодолению». Так же проходили собрания и в других парторганизациях.

Итоги организационно-партийной и идеологической работы в войсках в период подготовки к наступлению были подведены на собрании армейского партийного актива. Для Военного совета выступления партийных активистов стали источником разносторонней и объективной информации о положении дел в частях и соединениях.

Повторю, что и командарм, и я с той или иной конкретной целью постоянно сами бывали в войсках.

Генерал И. И. Людников, к примеру, несколько дней работал в 61-й танковой дивизии. Она по плану армейской наступательной операции составляла основу наших передовых сил, а боевого опыта не имела. Вот командарм с группой офицеров штаба и политотдела и проследили детально, как танкисты готовились к броску через Хинган.

В последних числах июля мне довелось побывать в нескольких соединениях.

17-я гвардейская дивизия в составе нашей армии находилась с июля 1943 года, и я ее хорошо знал и ценил. Но оттуда поначалу поступало много жалоб на неопытность пополнения, и надо было проверить, что удалось сделать для моральной и боевой подготовки молодежи.

В соединении я встретился с продуманной расстановкой фронтовиков в подразделениях и широкой пропагандой боевого опыта, с последовательной работой по воспитанию ненависти к японским милитаристам. Молодые солдаты показывали хорошую выучку, старательно готовились к схватке с врагом. Не было никаких сомнений в готовности пополнения дивизии к выполнению боевой задачи.

Менее знакомой мне была 338-я стрелковая дивизия, вошедшая в состав армии лишь в конце боевых действий в Восточной Пруссии. Я мало знал полки соединения и их командование, да и генерал-майор Л. Н. Лозанович был назначен на должность комдива уже здесь, в Монголии, а до него временно исполнял его обязанности начальник штаба полковник А. М. Митин.

В этой дивизии я поработал с группой офицеров штаба и политотдела армии. К нашему удовлетворению, генерал Лозанович успел проявить себя грамотным, опытным боевым командиром, умело руководившим подготовкой дивизии к наступлению. Ему активно помогали и полковник А. М. Митин, и начальник политотдела подполковник А. И.

Сергеев. Кстати, тогда мы прежде всего отметили хорошую, согласованную работу штаба и политотдела дивизии.

Подавляющее большинство командиров и политработников участвовали в боях в Восточной Пруссии, поэтому в частях и подразделениях была широко поставлена работа по ознакомлению молодых воинов с боевыми традициями и боевым опытом. Политотдел завершил оформление партийных и комсомольских организаций, провел 3–4-дневные семинары парторгов и комсоргов.

Мы пришли к общему убеждению, что воины 338-й дивизии свою боевую задачу выполнят.

Итак, у Военного совета были все основания считать, что подготовка войск армии по главным направлениям шла, успешно. Но и нерешенных проблем оставалось еще немало, нельзя было снижать напряжение на всех участках нашей работы.

1 августа мы доложили Военному совету Забайкальского фронта о готовности войск армии к выполнению боевой задачи.

С этого дня вся жизнь армии пошла еще более ускоренным темпом.

В ночь на 2 августа фронт разрешил выводить войска в исходное положение для наступления. Новый труднейший 120-километровый марш в юго-восточную оконечность тамсаг-булакского выступа мы совершили в течение трех ночей.

Здесь командиры соединений и частей провели рекогносцировку местности и с учетом этого уточнили боевые задачи, вопросы взаимодействия, все службы усиленно занимались материальным обеспечением войск. О плане операции были информированы все воины.

7 августа в частях и подразделениях были проведены митинги личного состава. С волнением я слушал тогда выступления воинов, звучавшие как клятва на верность Родине, потом читал записи этих горячих солдатских слов в политических донесениях, сохраненных архивами. Вот несколько выдержек из выступлений на солдатских митингах.

Комсомолец рядовой Барашков из 275-го гвардейского стрелкового полка:

«Нам предстоит выполнить важную боевую задачу — разгромить японские войска в Маньчжурии, предотвратить нападение милитаристов Японии на наш Дальний Восток, освободить братский китайский народ в Маньчжурии от японского порабощения. Я рад, что попал в такой дружный, сплоченный коллектив, в котором мы многому научились. Как молодой воин, еще не участвовавший в боях, приложу все усилия, чтобы быть таким же сильным и смелым, как бывалые воины».

Рядовой Иванов из 54-го гвардейского стрелкового полка:

«Нам выпала большая честь — нанести японским захватчикам решительное поражение, чтобы обезопасить нашу границу от коварного врага и помочь народам Китая освободиться от оккупантов. Так выполним же с честью нашу боевую задачу. Будем громить японские войска так же, как мы громили немецких захватчиков».

Рядовой Рыбкин из 1136-го стрелкового полка:

«Мы гордимся тем, что именно нам выпало разгромить японских самураев и помочь китайскому народу освободиться от колониального ига».

Ефрейтор Насибумен из 61-й танковой дивизии:

«Теперь кончились разговоры о том, насколько высоки наши выучка и готовность. Мы покажем на деле, чему мы научились здесь, в Монголии, за 5–6 лет. Если нам не довелось показать нашу солдатскую верность в борьбе против фашистов на западе, то покажем ее здесь, на востоке».

Особенно сильно прозвучали такие призывы в выступлениях участников войны на западе орденоносцев сержантов Савченко и Сименкова.

«Задачи воинам ясны, — заверяли тот и другой. — Мы готовы их выполнить. Агрессор будет разгромлен. С этой верой мы и пойдем в бой…»

Наступило 8 августа.

Радио передало заявление Народного комиссара иностранных дел СССР о том, что с 9 августа Советский Союз будет считать себя в состоянии войны с Японией. В заявлении убедительно аргументировался этот шаг по отношению к милитаристской Японии, отвергшей требование о безоговорочной капитуляции.

На всем советском Дальнем Востоке было введено военное положение, фронты и армии получили приказ о начале боевых действий.

В эти часы последнего для нас мирного дня собрался Военный совет армии. На его заседание, проходившее на открытом воздухе, под еще ярким солнцем и без мер маскировки, были приглашены многие генералы и офицеры. Мы утвердили текст обращения Военного совета к личному составу войск.

Интересно было всматриваться в лица боевых товарищей: оказывается, все мы заметно изменились за время пребывания на монгольской земле — загорели, обветрились, вообще перестали быть похожими на тех, какими явились сюда два месяца назад. Каждый с удовлетворением мог оглянуться на эти месяцы: мы научились работать в труднейших природных условиях, в зной, подготовили войска к наступлению, добились того, что многочисленная наша молодежь закалилась, возмужала, прочно влилась в боевой строй, что наша могучая боевая техника готова к походу.

Сразу же после заседания генерал И. И. Людников доложил командующему фронтом о том, что войска 39-й армии в соответствии с боевым приказом заняли исходное положение для наступления, находятся в полной готовности к выполнению боевой задачи, и получил разрешение выехать с командного на наблюдательный пункт армии.

Отныне наш путь, путь всех воинов 39-й армии, лежал в Маньчжурию. В гостеприимный Тамсаг-Булак, в братскую Монгольскую Народную Республику мы больше уже не возвратились.

Пока мы с командармом и группой офицеров оперативного и разведывательного отделов штаба на машинах добирались до НП, в моих мыслях, как титры на киноленте, снова и снова возникали слова боевого приказа фронта: 39-й армии, обходя Халун-Аршанский укрепленный район, нанести главный удар в общем направлении на Солунь. Ее 94-му стрелковому корпусу нанести вспомогательный удар в направлении на Хайлар, с тем чтобы во взаимодействии с 36-й армией отрезать пути отхода хайларской группировки японских войск к Большому Хингану… Мысленно я охватывал и громаду наших сил, которые с наступлением Ч ринутся на врага — три стрелковых и артиллерийский корпуса, танковая дивизия, две танковые бригады, гвардейские минометы. Одного пока что я не мог при всем своем немалом фронтовом опыте представить: как развернется борьба, что предпримет незнакомый нам противник?

Уверен, что о том же, отвлекшись от всего, думал и Иван Ильич Людников.

Наблюдательный пункт армии был устроен на горе Салхит с топографической отметкой 1133, находящейся на территории МНР. Людников, до этого уже побывавший на НП, решил не подниматься на вершину и отдохнуть в автобусе. Меня же тянуло взглянуть на Хинган о такой высокой точки.

Видимость с горы Салхит была великолепной. Передо мной Большой Хинган распластывался во всей своей дикой красе. Офицеры, бывшие уже не раз на НП, показали мне, где проходит государственная граница, где притаились наши войска в исходном положении. Было удивительно: там сейчас располагались десятки тысяч воинов, огромное количество боевой техники, а все это было скрыто от человеческих глаз. Сколько я ни всматривался, не заметил никакого движения. Невольно приходилось следить за орлами, парившими в небе. Их было много, они смело пикировали на добычу — сусликов и тарбаганов. Смотришь, камнем летит вниз, кажется, разобьется в лепешку, но нет, вовремя отрывается от земли и уже держит в когтях свою жертву.

Хотелось подольше любоваться изумительными картинами природы, но реальная обстановка напоминала о другом: хотя Большой Хинган красив, но для нас это огромное препятствие, и его преодоление потребует много человеческого пота, крови и, наверное, немало жизней. Суровый хребет, казалось, скрывает в себе неведомую нам тайну, неизвестность, которая может обернуться бедой, потерями.

Я даже позавидовал Людникову, что он смог отрешиться от всех забот и дал себе перед наступлением отдохнуть. Проверил телефонную связь, убедился — она действовала исправно. В наблюдаемых районах исходного положения войска ведут себя по-прежнему тихо, ничем себя не выявляют. На вершине горы значительно свежее, чем внизу. Только вышел с НП, вижу, как преодолевая последние метры подъема, на гору взбирается Людников. Вид у него был какой-то строгий, сердитый, ему не свойственный.

— Иван Ильич, что-нибудь случилось? — спросил я.

Оказывается, ничего не произошло. Просто, объяснил он, внизу температура воздуха поднялась до 34 градусов, и было не до сна.

Но мы такую жару переносили в Монголии не однажды, она помехой для отдыха едва ли могла послужить. Значит, командарма томило, скорее всего, то же чувство неизвестности, что и меня.

На западе мы вместе с Иваном Ильичом прошли боевой путь от Витебска до Кенигсберга длиною более года, что по фронтовому календарю срок большой. Потом мы с ним прослужили почти два года в Порт-Артуре. И за все время не было у нас такого откровенного и тревожного разговора, какой произошел на этой самой горе Салхит.

Мы обменялись мыслями о том, что к этому моменту было недоделано, и согласились, что поработать, оказывается, надо было еще немало. Так случалось, конечно, и раньше.

Обычно объяснялось это недостатком времени или боевых ресурсов. Но сейчас, в Монголии, и время было, хотя и ограниченное, и войска располагались компактно и удобно для организации боевой учебы, и материальное обеспечение операции считалось достаточным, не в пример прошлому. И все же… Беспокоило, хватит ли горючего для танков и автотранспорта, встретится ли на пути войск питьевая вода, надежны ли данные о силах противника в полосе наступления армии.

Перебирая свои минусы, мы соглашались, что они не могут сыграть какой-то роковой роли, однако с трудом отгоняли от себя томящее чувство неизвестности, какую нес в собой завтрашний день в этих диких пустынных горах. Чтобы окончательно избавиться от него, погрузились в самую что ни на есть конкретику: обсудили свои личные планы на время начала наступления, условились, с кем завтра встретиться, связались с несколькими дивизиями и узнали, как были встречены воинами обращения военных советов фронта и армии.

К этому времени на НП поднялся командующий бронетанковыми и механизированными войсками армии генерал-майор А. В. Цинченко. Он доложил, что передовые отряды готовы к тому, чтобы ровно в полночь пересечь границу. Командарм решил, чтобы до перехода в наступление основных сил армии Цинченко оставался на НП армии, поддерживая постоянную связь с передовыми отрядами.

Кстати, генерал Цинченко слыл в управлении армии умелым рассказчиком. О любом деле он умел поведать сочно и занимательно.

На этот раз он сообщил о своей неожиданной встрече в 61-й танковой дивизии. Там он разговорился с механиком-водителем танка, фамилия которого была ему знакомой с детства. Этот танкист оказался земляком генерала. Как водится, Цинченко спросил сержанта о семье, о переписке с ней. Тот сначала уклонялся, а потом рассказал, что двое его сыновей-школьников часто писали ему о родственниках и других земляках — на одного пришла похоронка, другой ранен, третий вернулся в орденах… Танкист, прослуживший на Дальнем Востоке уже лет семь, воспринимал письма сыновей как упрек: другие, мол, воюют, а у него нет ни ранений, ни наград. Собрал он как-то все эти письма, пришел с ними к командиру и потребовал, чтобы его отправили на фронт. Ему, понятно, отказали. Он обратился с новым рапортом, пригрозил, что уедет самовольно, сам найдет штрафной батальон. Сержанту показали письменное запрещение переводить на фронт воинов-дальневосточников…

— Можете представить, как воинственно сейчас настроен мой земляк? — заканчивал свой рассказ Цинченко. — Исход боя его не пугает, он уверен, что победит. Очень он на самураев осерчал.

К этому времени на НП собрались другие генералы и офицеры из управления армии. До темноты мы не разрешили им выезжать в войска, чтобы не мешать отдыху воинов. После утомительной жары здесь, на вершине Салхита, прохладный ветерок освежал, дышалось легко.

Но вступать в разговор никому не хотелось. Солнце над Монголией садилось все ниже, приближалось начало огромных событий, от которых нельзя было отвлечься. А если мы и обменивались короткими фразами, то только для того, чтобы окончательно уточнить какой-то вопрос, уяснить, кому и чем заниматься с началом похода.

В предгорье и горах уже шумела вечерняя жизнь: громче застрекотали кузнечики, щебетали пугливые при свете птицы, чаще и чаще пикировали орлы. Все то, что так искусно пряталось днем, сейчас выходило из укрытий.

И вот, как только солнце зашло, мы стали видеть и войска: задымили кухни, задвигались цистерны с водой, замелькали бледные еще в ранних сумерках огни фар.

Теперь готовность войск определялась уже короткими часами, скорее, даже минутами. От каждого это требовало предельной сосредоточенности.

В канун боя я много раз был среди воинов. В это время лица их, как правило, выражают отрешенность от бытовых мелочей, а сами люди задумчивы, неречисты. Каждый глубоко переживает обстановку неизвестности, какую несет с собой предстоящий бой. Такими их я представлял и сейчас. Знал, как до сигнала еще много им предстоит доделать своих солдатских дел да еще успеть вздремнуть часок-другой, поесть…

В полночь вперед пошли разведчики, за ними границу пересекли передовые отряды дивизий, отправились команды регулировщиков: они будут направлять движение войск по заданным маршрутам.

План наступательной операции, который мы разрабатывали в минувшие дни и ночи, начал осуществляться. Но еще ждали своего часа Ч на исходных рубежах тысячи и тысячи воинов, огромная масса танков и артиллерии.

И вот в 4.30 пошли в наступление полки, дивизии, корпуса. Этот «железный поток» теперь ничто не остановит до полного разгрома Квантунской армии!

Уже полчаса как мы на вершине Салхита беспокойно вглядывались в еще темную даль. Над нами развернулся бескрайний зонт чистого и необыкновенно звездного неба, на котором особенно выделялись Большая Медведица, Полярная звезда — извечный надежный ориентир при движении ночью.

Предбоевые минуты томительны, каждую из них чувствуешь как бы в отдельности от других, но проходят и они.

В какое-то мгновение все, кто находился на НП, буквально ахнули от свершившегося чуда: небо как бы перевернулось, тысячи огоньков — звезд — замерцали внизу, там, где раскинулись предгорья Большого Хингана. Это были задние сигнальные огни наших танков и автомашин; на отдельных направлениях стала просматриваться и глубина колонн. Операция началась по плану.

Но беспокойство не покидало нас. Как было на западе? Перед наступлением мы почти всегда имели довольно подробные данные о системе обороны и боевом расположении войск противника. Наша разведка раскрывала намерения врага, его возможные действия. С учетом этого строились и планы наступления.

Здесь, чтобы не обнаружить себя, разведку за пределами границы мы не вели. Данные о противнике наш разведотдел получал из штаба 17-й армии. Они были недостаточны, могли к этому времени устареть. Поэтому так хмурился начальник нашей разведки полковник М. А. Волошин, находившийся рядом с нами в ожидании первых донесений от разведгрупп. Ему, как и нам, все еще чудились опасности для войск, таившиеся в безмолвных горах, оврагах и ущельях Большого Хингана.

С рассветом на НП ждали первых докладов из войск. Все заметили, как стали бледнеть звезды, а внизу менее отчетливыми становились огоньки машин, как на фоне посветлевшего неба проступили очертания горных вершин. Будь другое время, мы, наверное, вдосталь полюбовались бы красотой раннего утра на горе Салхит. Сейчас было не до нее.

До НП донеслись первые выстрелы, вначале из стрелкового оружия, а затем и орудийные. Но огонь сразу прекратился, до боя дело, видимо, не дошло. Вскоре доложили, что это передовые отряды 17-й и 19-й гвардейских дивизий встретили группы прикрытия 2-й кавалерийской дивизии войск Маньчжоу-Го и рассеяли их.

Такой эпизод не был для нас неожиданным. Мы знали, что на солуньском направлении будем иметь дело и с японскими, и с маньчжурскими войсками. Серьезного сопротивления со стороны последних не ожидалось, и первая же встреча гвардейцев с маньчжурскими кавалеристами это подтвердила.

Более трудными могли стать для войск армии те рубежи, на которых, как предполагалось, оборону будут держать японцы. Командиры и штабы еще в период подготовки к наступлению, сколь возможно по картам, тщательно их изучили; были намечены планы их преодоления, предусмотрены дополнительные силы и средства, способы взаимодействия наших войск. Главный расчет делался на то, чтобы упреждать противника и самим первыми захватить выгодные для боя рубежи, что возлагалось на наши мощные передовые отряды.

Однако уже утром 9 августа выяснилось, что начало нашего наступления оказалось для японского командования неожиданным и оно не успевало предпринимать ответных мер. Наши корпуса и дивизии продвигались в глубь отрогов Хингана, а противник молчал. Молчал даже Халун-Аршанский укрепленный район со всеми своими отборными частями и сильными огневыми средствами, защищенными мощными укрытиями.

Позже мы узнали от пленных японских генералов, что, по их расчетам, Красная Армия могла перейти в наступление не раньше зимы или даже весны 1946 года. В который уже раз эти господа просчитались!

Для нас же было просто замечательно, что так оправдали себя меры по обеспечению скрытности сосредоточения войск, подготовки к наступлению. Мы так много заботились об этом! Войска передвигались ночью, хорошо маскировались, радиостанциями не пользовались, а ограниченные разговоры велись только по кодированным таблицам. Личный состав размещался в открытой степи, хотя рядом протекает река Халхин-Гол и на ее берегах в сильную жару жизнь была бы куда легче. Какую бы высокую цену пришлось заплатить, раскрой противник наши планы!

А теперь, находясь на горе Салхит, мы наблюдали успешное продвижение наших войск на восток. Изредка от них поступали бодрые донесения.

Вот передовые отряды 5-го гвардейского стрелкового корпуса пленили еще одну конную группу войск Маньчжоу-Го. Радиостанции у нее не было, и об обстановке, в какой она оказалась, никому не сообщалось.

Все это нас на НП радует, и в то же время наше беспокойство не уменьшается. Все еще не укладывается в голове, что такой опытный противник проявляет явную беспечность. Нам кажется, что впереди, в наиболее трудных местах, коварные самураи еще обрушатся на наши войска. Командарм приказывает передовым соединениям усилить разведку, чтобы не попасть в ловушку. В направлении наступления послана авиация, мы запрашивали летчиков, что им видно; но ответ все тот же: действуют только отдельные конные отряды и небольшие группы пехотинцев противника, нанести встречный удар они не способны.

Тем временем главные силы войск армии уже скрылись за первыми грядами отрогов. С НП видны только небольшие замыкающие колонны и отдельные машины.

Пришли в движение дивизионные тылы — верный признак того, что наступление развивается успешно, в чем я не раз убеждался и раньше.

Солнце поднялось уже довольно высоко; мы не сомневались, что оно и сегодня будет таким же безжалостным, как и в минувшие дни. Это хорошо понимают все командиры и спешат, чтобы «выжать» как можно больше километров с утра: когда жара станет совсем невыносимой, тогда неизбежны привалы и даже перерывы.

К 10 часам утра войска армии продвинулись по своим направлениям от 25 до 30 километров, а передовые отряды до 40 километров при полном отсутствии дорог.

Вместе с командующим мы заслушали доклад начальника разведотдела армии полковника М. А. Волошина. Это очень опытный разведчик. Он прошел всю войну на Западе с 39-й армией. К докладам Максима Афанасьевича мы привыкли относиться с большим доверием. Но на этот раз он только подтвердил известное: по отдельным направлениям встречаются группы прикрытия, действуют единичные отряды, как правило, кавалерийские. Главные силы японских войск находятся за Большим Хинганом, видимо, в готовности занять и оборонять его перевалы. Дорог нет даже для повозок. Имеются только караванные тропы. Вывод один: стремительное наступление к перевалам Большого Хингана.

Командующий уточнил задачи 5-му гвардейскому и 113-му корпусам, дал дополнительные указания по дальнейшему развитию наступления, и прежде всего по действиям передовых отрядов.

Это были последние распоряжения, отданные с последнего пункта на территории Монголии — горы Салхит. Для поддержания связи с войсками на некоторое время на горе оставалась группа офицеров во главе с начальником оперативного отдела штаба армии генералом Б. М. Сафоновым. Остальные, включая нас с генералом Людниковым, оставили Монголию и взяли курс на восток, в неведомую Маньчжурию.

НП армии перемещался по общей оси передвижения штаба армии. На этом направлении связисты армии до начала наступления провели «шестовку» (линия связи на шестах) до государственной границы, а с началом перехода ее передовыми отрядами приступили к строительству линии связи через Хинган. Это была нелегкая задача, но воины под руководством начальника связи генерала А. П. Сорокина справились с ней довольно успешно. За хребтом связь командарма и штаба с соединениями осуществлялась по радио. Забегая вперед, скажу, что наши связисты обеспечили командующему и штабу армии надежное управление войсками на протяжении всей операции. В условиях сложного рельефа, бездорожья, жары армейский полк связи и его командир полковник Е. К. Рудаковский действовали, можно сказать, героически.

Особенно трудно при быстром продвижении войск было телефонно-телеграфному батальону, которым командовал майор М. А. Вольфтруб. Воины этого подразделения совместно с радиоротой смонтировали на автомашине подвижной радиотелеграф, оказавшийся очень полезным. Даже в ночное время отважные связисты поднимались на полуторке в горы, откуда их рация обеспечивала надежную связь. Хочу отметить здесь, что начальником этого подвижного узла был старшина И. А. Хабаров. После войны жизнь Ивана Александровича пошла, как говорится, по другой колее. Он стал профессором, заведовал кафедрой философии в одном из московских вузов, до конца своих дней вел большую общественную работу в совете ветеранов 39-й армии. Добавлю еще, что после разгрома Квантунской армии многие наши связисты, в их числе С. С. Рокотян, С. К. Нечипоренко, применили свой опыт и выучку в Порт-Артуре, помогая китайским властям налаживать связь в мирных целях.

Военный совет армии при подведении итогов операции высоко оценил самоотверженный труд наших связистов.

Но сейчас наступление только начиналось, и связисты, как и все воины армии, продвигались вперед.

У подножия горы Салхит меня ожидал «виллис», водителем которого был мой давний спутник по дорогам войны старший сержант Виктор Прошляков. С ним я и отправился в путь, намереваясь догнать колонны 5-го гвардейского корпуса (об этом мы еще с вечера условились с генералом Людниковым).

Возможно, проще это было сделать, воспользовавшись закрепленным за мной самолетом армейской связи ПО–2. Его летчику старшему лейтенанту Виктору Нуждину, как и Прошлякову, я вполне доверял, но решил, что на машине можно больше увидеть и узнать, потому и предпочел ее.

С первыми же километрами пути пришлось убедиться, как нелегко дается продвижение к хребту. Многие машины буксуют, водители других пытаются найти объезды; встречались даже танки, засевшие в болотистых низинах так глубоко, что вынуждены были дожидаться подхода тягачей. На отдельных участках работали саперы — гатили топкие места или выравнивали крутые подъемы.

Часто приходилось задерживаться, поэтому долго мы не могли нагнать главные силы корпуса.

Многим попортила нервы протянувшаяся поперек маршрута заболоченная лощина со следами русла высохшего ручья. Саперы в двух местах сделали насыпи через нее, и войска могли переходить на другую сторону лощины только через них. Правда, попытки перебраться через болото в других местах были, но все они, судя по застрявшим машинам, закончились неудачей.

Так насыпи превратились в переправы; ими энергично и толково распоряжался разбитной майор, как он доложил, начальник инженерной службы 91-й гвардейской стрелковой дивизии. Между тем переправлялись тут колонны артиллерийской дивизии прорыва, автотранспорт тылов разных дивизий, к которым майор отношения по службе не имел, потому просил освободить его от свалившихся на него обязанностей.

И верно, обеспечивать переправу должны были бы представители армии, но я попросил майора продолжать начатое им дело, пока не свяжусь с армейскими инженерами.

К радости майора, вопрос решился быстрее, чем мы думали. Оказалось, что нашим же маршрутом двигался на восток и начальник инженерных войск армии полковник В. Ф. Тимошенко, тотчас же приставивший к переправе своего офицера.

Но вечером, при подведении итогов первого дня наступления, мне пришлось привлечь внимание к этому эпизоду. А ночью в войска пошла телеграмма о практических мерах по преодолению подобных заболоченных и заросших травой лощин и ручьев.

И после этой «переправы» мы с Прошляковым на своем «виллисе» за час проехали всего километров пятнадцать. Я убедился: сказать, что на западных отрогах Большого Хингана нет дорог, — значит мало что сказать. Трудно было двигаться не только на машинах, но и в пешем строю: скорость колонн на подъемах значительно замедляется, а на обратных скатах не очень увеличивается, компенсации во времени не происходит. Это мы заметили еще на горе Салхит, наблюдая за движением первых колонн. Но одно дело обозревать через бинокль или стереотрубу, другое — увидеть собственными глазами местность со всеми ее преградами. К тому же по мере продвижения на восток препятствия возрастали: круче становились подъемы, обрывистее спуски, недоступнее перевалы.

К концу дня я наконец добрался до рубежа, достигнутого головным полком 17-й гвардейской дивизии, пронаблюдав, таким образом, за действиями воинов на всем протяжении маршрута. Надо сказать, командир дивизии генерал Квашнин и его штаб умело руководили походом. На всем пути я видел регулировщиков, где они были необходимы, указатели маршрутов для танков, автомашин, конного транспорта, обозначения для обходов и объездов опасных мест.

На наиболее сложных участках дежурили саперы, а то и стрелковые подразделения на случай оказания помощи. Беседуя с воинами, я убедился, что они хорошо понимают свою боевую задачу и действуют отлично, в том числе и молодые.

Ночью на какой-то безымянной высоте, куда переместился НП армии, Военный совет вместе с генералами и офицерами управления рассмотрел итоги первого дня наступления, о которых доложил начальник оперативного отдела штаба армии генерал Б. М. Сафонов. Все соединения задачу выполнили. Дивизии 5-го гвардейского и 113-го стрелковых корпусов при всех дорожных трудностях продвинулись в глубину вместо запланированных 30-ти до 50 километров, а передовыми отрядами до 75-ти. Части 61-й танковой дивизии, действовавшей как передовой отряд армии, к исходу дня прошли до 100 километров, преодолевая сопротивление мелких групп и отрядов противника.

Успешно наступали на хайларском направлении и дивизии 94-го стрелкового корпуса, тоже не встретившие, вопреки ожиданиям, серьезного сопротивления противника.

Личный состав армии в целом проявил высокий наступательный порыв.

Итоги первого дня были хорошими — так их оценили и в штабе фронта, — но возникали новые заботы.

Впредь мы уже не могли использовать фактор внезапности: противник теперь знает о нашем наступлении и его масштабах, и завтра-послезавтра следовало ждать его активных ответных акций. Возрастали, как уже говорилось, дорожные трудности, к которым добавлялось действие 32–34-градусной жары. От солнечных ударов в каждой дивизии за первый день вышло из строя 30–40, а в 338-й стрелковой дивизии даже 60 человек; жару не выдерживали лошади, моторы машин, отчего транспорт многих полков останавливался.

Всем этим были обусловлены указания Военного совета на 10 августа.

Войскам предписывалось усилить все виды разведки; полковнику Волошину было дано дополнительное указание разведать маршруты на направлениях Халун-Аршанского укрепрайона и города Солунь. Вносились коррективы в распорядок движения колонн на солуньском направлении — в часы солнцепека личному составу разрешался большой привал, темп наступления снижался до 40–50 километров в сутки.

От медотдела армии требовалось осуществить дополнительные меры по защите воинов от солнечных ударов и лечению больных в походных условиях.

Внесли изменения в свои планы на следующий день и мы с командующим. Когда я сказал И. И. Людникову, что утром поеду в 338-ю стрелковую дивизию, он улыбнулся: мол, этого и ожидал, раз там неблагополучно с защитой от солнца. Впрочем, добавил, что и сам намерен побывать в той же дивизии, но позже, а с утра будет в 192-й стрелковой дивизии.

На НП мы и заночевали.

Едва над нашей горой рассвело, как километрах в двух севернее от нее начали свой новый переход гвардейцы 5-го корпуса. Пока я наблюдал за ними, Прошляков подогнал «виллис», и мы тоже отправились в путь.

Чтобы войти в полосу 113-го стрелкового корпуса на маршруте его 338-й дивизии, надо было возвратиться километра на три назад и по лощине вдоль ручья проехать около 15 километров на юг. Мы рассчитывали, что будем там не позже чем через час. Но на пути нагнали машину начальника политотдела 17-й гвардейской стрелковой дивизии полковника Малахова, ехавшего в свой медсанбат. Там он собирался проверить, как медики начали выполнять требования Военного совета по предотвращению потерь от солнечных ударов. Палатки для больных медсанбат уже развернул.

Для меня это было кстати, поскольку тем же мне предстояло заниматься в 338-й стрелковой дивизии.

И вот мы оказались в большой санитарной палатке, заполненной больными. Палатка хорошо проветривается через входную дверь и приподнятую заднюю стенку.

Вольные устроены по-походному: настлана сухая трава, поверх нее шинели — вот вся постель; оружие при них, значит, опасно заболевших нет.

Командир медсанроты и пожилой лечащий врач доложили, что больные получают все, чем можно лечить в походных условиях, поправляются быстро.

Беседую с солдатами. Большинство объясняют, что сами виноваты в болезни: то долго голова была открыта, то поленился устроить для себя тень на привале, то перегрелся, помогая товарищу нести скатку. Были и такие, которые просто не выдержали столь сильного солнцепека.

Было видно, что воины очень переживают свое выбытие из строя. Я спросил у молодого солдата, рядового Чумакова, почему он пригорюнился. Тот в ответ начал покаянно корить себя в «безответственности», «легкомыслии».

— У нас в Оренбургской области в совхозе были верблюды, — сказал он. — Так они с бо́льшим соображением и выносливостью работали, чем я. От солнца они не становились больными, а я, слабак, подвел командиров и товарищей своей хлипкостью… На командире взвода гимнастерка не порвалась, а прямо-таки поломалась от соли и пота, а он выдержал, остался в строю, а я здесь в тени прохлаждаюсь…

Командир медсанроты потом объяснил, как Чумаков попал в медсанбат: южанин, он начал бравировать привычкой к солнцу, снял головной убор, вот за это и поплатился.

Позднее я узнал от Малахова, что под городом Солунь Чумаков в бою проявил высокие солдатские качества, был ранен, словом, показал себя настоящим гвардейцем.

В медсанбате мне сообщили о такой закономерности: чаще всего воины получают солнечные удары при движении, а также в глубоких лощинах во время привалов. Отсюда вытекала необходимость усиления контроля за личным составом со стороны офицеров и медслужбы во время марша и особенно на привалах. Правда, думал я, офицеры, находящиеся в постоянном движении, сами нуждаются в отдыхе; значит, надо правильно расставлять их, чтобы им меньше приходилось передвигаться ради контроля на привалах.

Все увиденное в медсанбате гвардейцев я как-то близко принял к сердцу и на пути в 338ю стрелковую дивизию не. переставал размышлять о том, что еще можно было бы предпринять против солнечных ударов.

Пятнадцать километров в горах — расстояние приличное, да и задержался я в медсанбате часов до одиннадцати, поэтому с беспокойством ощущал, как крепко палило солнце. Машина же наша дважды застревала: даже такой опытный водитель, как Виктор Прошляков, с листа «читавший» любую дорогу, не смог разглядеть здесь заболоченные места. На их преодоление ушло часа два, проведенных нами на солнцепеке. Очень скоро пришлось убедиться, что даром это для меня не прошло.

Проехав по маршруту 338-й дивизии еще километров пять, мы наконец заметили палатки ее медсанбата. На ночную нашу телеграмму в дивизии тоже отреагировали: там работала целая комиссия. Но сразу познакомиться с ее выводами мне не довелось.

Оказалось, что мой внешний вид вызвал подозрение у врачей. Меня пригласили в ближайшую палатку, измерили температуру, дали таблетки и напоили крепким чаем, а потом твердо предложили снять обмундирование и не выходить на солнце. Я и сам почувствовал в этом необходимость, только попросил выделить мне в палатке уголок и поставить там раскладной столик для работы.

Так мне на собственном печальном опыте довелось узнать последствия солнечного удара. Но нет худа без добра. Находясь со мной в одинаковых условиях, солдаты и сержанты, пострадавшие как и я от солнечных лучей, разговаривали со мной более свободно и откровенно, особенно на такие «вечные» темы, как правда, справедливость, долг. С удовлетворением я убеждался, например, как эти молодые люди глубоко истолковывают смысл таких, казалось бы, простых и ясных понятий, как «можно» или «нельзя», связывая их с нормами поведения в коллективе, с товариществом и дружбой, а то и с ленью, равнодушием, нечестностью.

Для меня это был один из тех памятных контактов с молодежью, в ходе которых яснее становились ее привлекательные черты, крепло уважение к ней, оставшееся со мной на всю жизнь. И по сей день я с внутренним неприятием отношусь к далеко не всегда оправданным упрекам в адрес молодежи.

Понятно, что в беседах с «друзьями по несчастью» я продолжал доискиваться, в чем были причины время от времени возникавших вспышек солнечных ударов.

Больше всего в палатке оказалось больных из 1138-го стрелкового полка. Все они получили солнечные удары в период с 12 до 14 часов, когда полк продвигался по глубокой лощине, выбраться из которой было невозможно из-за крутых, обрывистых склонов гор. Собственно, и меня солнце настигло в такой же лощине.

Таким образом, оказаться в самый солнцепек в низине, где воздух неподвижен, — это для нетренированного человека и было главной опасностью. С учетом этого в дальнейшем как в 338-й стрелковой дивизии, так и в других наших соединениях и осуществлялась соответствующая профилактика.

Вечером 10 августа врачи разрешили мне покинуть палатку медсанбата. Когда я приехал на НП, генерал Сафонов и полковник Волков показали мне проект приказа войскам о мерах по предотвращению поражения личного состава от солнца. Поскольку я оказался более «просвещенным» в этом вопросе, то внес в проект свои коррективы. Приказ сыграл положительную роль: уже 11 и 12 августа потери от солнечных ударов резко сократились. В самый канун штурма перевалов Большого Хингана это было особенно важно.

Успешными оказались итоги наступления войск армии и на второй день. Корпуса и дивизии продвигались строго по плану, личный состав действовал самоотверженно, преодолевая все преграды на пути к перевалам. Из передовых отрядов докладывали, что, несмотря на постепенное повышение гор, движение по ним облегчалось: стало больше плоскогорий с более твердой каменистой поверхностью, проходимость всех видов транспорта на маршрутах повышалась.

Самым отрадным было сообщение о том, что по мере продвижения вперед улучшались условия для водоснабжения войск. Хотя и на достигнутых рубежах речки и озера заросли травами, но залегание воды в них было неглубоким — полтора-два метра, дебит достаточным, а главное — вода качественная.

В это время наши войска выходили на рубеж реки Ургэп-Гол, притока Халхин-Гола, — главной водной преграды в полосе наступления армии. Она несет с гор чистую, прозрачную, пригодную для питья воду, и это доставило воинам огромную радость. Водой были заполнены все бочки, баки, фляги (кстати, замечу, что стеклянные фляги наших воинов в горных условиях оказались малопригодными, половина их была разбита).

Речка местами имела глубину до 2 метров, и через нее пришлось наводить семь мостов, из них три 35-тонных и один 45-тонный.

Весь день 11 августа Военный совет оставался на НП, Войска армии подошли вплотную к перевалам хребта и на отдельных участках встретились с сопротивлением разрозненных сил противника. Заметно усилилась активность японцев на нашем левом фланге, в районе Халун-Аршанского укрепленного района.

Приближался решающий момент. На 11.00 на НП были вызваны командиры 5-го гвардейского и 113-го стрелковых корпусов для доклада о готовности к преодолению главного хребта Большого Хингана. Мы не сомневались, что первый эшелон войск армии с этой задачей справится. Генералы Безуглый и Олешев своими докладами укрепили уверенность Военного совета.

Обычно в подобных случаях, то есть накануне каких-то важных событий, я находился в войсках. Но врач еще рано утром предупредил меня, что о выезде в войска до следующего утра не может быть и речи. И Людников настаивал на том же, предложив мне заняться рассмотрением накопившихся документов.

Вот так и пришлось мне всю вторую половину дня 11 августа провести в палатке вместе с секретарем Военного совета капитаном Василием Щербой, человеком исполнительным и настойчивым в своем деле. Из принесенной им толстой папки к вечеру удалось по большинству бумаг принять решение, и капитан ушел удовлетворенный.

Тем временем на НП — в ту же палатку, где я работал, — продолжала поступать новая и новая информация.

Наша разведка уже действовала на подступах к главному перевалу. По данным авиации, замечено усиленное передвижение войск противника в районе Халун-Аршанского укрепрайона и города Солунь. Японские летчики нанесли бомбовые удары по частям 61-й танковой дивизии.

К концу дня донесения стали веселее. Наши передовые отряды во многих местах пересекли хребет или надежно закрепились на перевалах и готовили проходы для основных сил дивизий, без задержек двигавшихся по своим маршрутам. Некоторые подразделения из головных частей не удержались от соблазна и еще до исхода дня преодолели главный перевал. Их порыв был понятен, он отражал боевой настрой войск, но в эту ночь их приходилось сдерживать. Надо было создать пути не только для пеших воинов, но и для транспорта, тяжелой артиллерии, подтянуть все части и тылы, надежно прикрыть левый фланг, организовать разведку на восток от хребта.

Вечером состоялся разговор с маршалом Р. Я. Малиновским. Генерал Людников доложил командующему фронтом обстановку, твердо заверил, что завтра, 12 августа, перевалы Большого Хингана в полосе 89-й армии будут форсированы.

Маршал воспринял это с большим удовлетворением, но потребовал, чтобы эту уверенность засвидетельствовал и я. Поэтому мне дважды пришлось брать трубку и с подробностями докладывать ему об успешных действиях дивизий 6-го гвардейского и 113-го корпусов.

После обстоятельного разговора о командующим фронтом у нас с Иваном Ильичом появилось приподнятое настроение. Ведь, откровенно говоря, еще несколько дней назад о таких боевых результатах мы не могли и мечтать!

День оказался в целом таким удачным, что я даже начал беспокоиться, не переоцениваем ли мы свои силы и возможности. В этих таинственных и пустынных горах поневоле станешь суеверным! Людников, однако, не разделял моих тревог и предложил, подкрепившись чаем, обязательно отдохнуть и с рассветом обоим выехать в войска.

Оценивая обстановку, мы ожидали наиболее активного противодействия нашему продвижению прежде всего на левом фланге, в полосе наступления 5-го гвардейского стрелкового корпуса. Эти опасения связывались с наличием здесь мощной группировки японских войск, опиравшейся на Халун-Аршанский укрепленный район и фронтальную железную дорогу, единственную в полосе наступления армии.

Приходилось принимать меры, чтобы парировать возможные ходы вражеского командования. Так, надо было ускорить продвижение 91-й гвардейской стрелковой дивизии, а также обеспечить, чтобы как можно скорее преодолела хребет 139-я армейская пушечная бригада с ее тяжелой материальной частью.

12 августа, еще до восхода солнца, я с небольшой группой офицеров управления армии был в полосе наступления 91-й дивизии. Ее командир генерал Кожанов находился на перевале и оттуда управлял движением полков. Я задержался в 279-м стрелковом полку. Командир полка гвардии майор Созинов выбрал себе пункт управления в самой высокой точке у перевала. Кроме телефона при нем были ракетница и разноцветные флажки для передачи сигналов и команд. Отсюда я некоторое время наблюдал всю впечатляющую картину перехода воинов через перевал, потом спустился вниз, шел с подразделениями.

Впереди двигалась колонна 1 — го батальона. Одна его рота вместе с разведротой дивизии уже находилась за перевалом, прикрывая с фронта выдвижение полка. Еще ночью саперами и бойцами стрелковых рот на этом участке была подготовлена дорога к перевалу: я видел два четко выделявшихся на местности серпантина, огибавших крутые подъемы. Крутизна на них нигде не превышала 30–35 градусов, что делало дорогу проходимой для полкового транспорта. Путь через перевал прикрывался подразделениями, выдвинутыми вперед. В воздухе все время патрулировали наши истребители.

Преодоление воинами подъема шло в довольно высоком темпе. Этому содействовали специально выделенные группы страховки, расставленные на отдельных участках о крутыми склонами.

К перевалу полк выдвигался ротными и взводными колоннами, их выход регулировал один из офицеров управления полка. Там находился и замполит полка. Он уже побывал за перевалом и теперь предупреждал командиров и солдат о необходимости соблюдать осторожность: дорога покрыта легким камнем, можно поскользнуться, а за перевалом довольно часто встречаются ямы, заросшие травой…

При такой четкой организации стрелковые подразделения уверенно преодолевали перевал, чему откровенно радовались: я не раз слышал, как из-за перевала доносилось громкое «ура».

Конному и автомобильному транспорту требовалось большее содействие — на всем протяжении подъема и спуска команды физически крепких солдат помогали повозкам и автомашинам преодолевать тяжелые участки дороги. Загодя припасенные лямки, разные чурки, колодки — все эти предельно простые средства оказались очень полезными в том трудном пути.

Познакомившись с обстановкой в полку, я пристроился к одной из колонн и вместе с ней перебрался через перевал. И там, на восточной стороне хребта, сам ощутил удивительный прилив радости, глубокого удовлетворения. Все мы много и напряженно готовились к преодолению могучего хребта, труд наш увенчался успехом, перевал взят — как же было сдержать чувства! Вот и гремело здесь русское «ура», после которого эти дикие горы уже не стали казаться мне такими злобно-таинственными, какими я их видел раньше.

Я вернулся на перевал и метрах в двадцати от дороги поднялся на какую-то гряду, будто специально здесь насыпанную. Обзор с нее был замечательным — и ширь и даль неоглядная, голубой небесный купол огромный. Большой Хинган просматривался во всех направлениях, а до ближайших подступов к перевалу с обеих сторон, казалось, можно достать рукой.

Картина была настолько выразительной и впечатляющей, что какие-то мгновения я не находил сил от нее оторваться, потому и запомнил ее на всю жизнь. Даже жалко становилось, что повториться все это уже не может.

Но недолго пришлось любоваться необычайно красивой панорамой. На левом фланге началась артиллерийская стрельба — там, запоздало сосредоточившись, японские части, видимо, готовились пойти в контратаку. По ним немедленно открыли огонь пушки одного из дивизионов 139-й артиллерийской бригады. В воздухе появились наши штурмовики и, построившись в круг, тоже нанесли удар по противнику.

С той точки, где я находился, все это наблюдалось отчетливо, словно фрагмент Бородинской панорамы.

Прямо на восток, в сторону города Солунь, было тоже неспокойно — слышались разрывы авиационных бомб, артиллерийских снарядов, мин, виднелись столбы дыма от этих разрывов.

Вскоре выяснилось, что противник, поддержанный авиацией, нанес удары по частям 61-й танковой дивизии и передовым отрядам соединений 5-го гвардейского корпуса.

Это были первые признаки усиления сопротивления японских войск, однако общая захватывающая картина нашего наступления не менялась. На моих глазах там, на восточных склонах Большого Хингана, двигались огромные массы советских войск, их победный поток неукротим! Меня охватила глубокая радость, взволнованно билось мой сердце.

Как раз в это время к перевалу поднялся вездеход, на котором, как мне уже сообщили, ехал член Военного совета Главного командования войск Дальнего Востока генерал И. В. Шикин. Не было сомнения, что Иосиф Васильевич, которого я давно и хорошо знал, разделит мое волнение. Так и случилось.

Я встретил генерала Шикина, доложил ему обстановку на этом участке. О боях в районе Халун-Аршанского УРа он уже знал от И. И. Людникова. Вскоре к нам подошел генерал Кожанов, доложил о действиях своей дивизии. Подробно расспросил нас генерал Шикин о ходе преодоления перевала, о безуспешной попытке противника контратаковать на левом фланге. Затем он подошел к колонне воинов 279-го стрелкового полка, которая приближалась к перевалу. Это была рота 3-го батальона, воины которой помогали спецподразделениям и тылам полка при преодолении крутых подъемов, поэтому они были заметно уставшими. Их лица раскраснелись, залиты потом, на гимнастерках выступила соль. Но гвардейцы были бодры, заверили генерала Шикина, что свою боевую задачу они выполнят. Беседа с ними, занявшая всего две-три минуты — рота должна была догнать за перевалом свой батальон, — выявила и боевой порыв воинов, и их выносливость, и, что особенно произвело впечатление на члена Военного совета, дух товарищества, взаимной выручки в походе.

Иосиф Васильевич выразил удовлетворение тем, что увидел, поблагодарил генерала Кожанова и пожелал дивизии дальнейших успехов.

В двух-трех километрах южнее двигалась через перевал 139-я армейская пушечная бригада. Мы решили посмотреть, как она действует. Напрямую добраться до артиллеристов было нельзя, пришлось сделать порядочный крюк, объехать громаду наваленных друг на друга каменных глыб.

Встретивший нас офицер доложил, что движение бригады идет по плану. Один пушечный дивизион уже занял огневые позиции за перевалом, дивизион 152-миллиметровых пушек-гаубиц завершает переход, а дивизион 122-миллиметровых пушек в исходном положении для преодоления перевала.

Командир бригады полковник Б. И. Смирнов и начальник политотдела подполковник С. П. Кузнецов уже были за перевалом. Генерал И. В. Шикин решил их не вызывать.

Видно было, что минувшей ночью здесь самоотверженно потрудились армейские саперы, помогавшие артиллерийской бригаде в подготовке колонного пути к перевалу.

Проложенная дорога действовала нормально. Лишь последние 30–50 метров подъема не давались большинству тракторов, тянувших тяжелые 152-миллиметровые пушки. Помощь им оказывали люди, впрягавшиеся в лямки. Вот они-то опять и привлекли к себе внимание Шикина.

Люди в бригаде в большинстве были кадрового состава, закаленные в боях на западе. Физически крепкие, загоревшие, они работали без рубах, только с пилотками на головах. На них было любо-дорого смотреть.

Дивизион 122-миллиметровых пушек преодолел подъем и сам перевал без посторонней помощи, успешно прошли на восточные скаты и машины и повозки бригадного тыла. Это еще раз подтвердило, что армейские саперы, готовившие дорогу, поработали на совесть. Я поблагодарил их, но результатами их труда, как мне показалось, стоило бы воспользоваться полнее. Я поручил находившемуся в пушечной бригаде офицеру штаба артиллерии армии капитану В. П. Климову немедленно сообщить на НП, что по подготовленной дороге можно направлять часть армейского транспорта, установив на ней службу регулирования. Нет необходимости объяснять, насколько важно было в тех условиях ввести в дело дополнительную коммуникацию в полосе наступления армии. В тот же день ею эффективно воспользовались части второго эшелона и транспорт служб материального обеспечения.

Я видел, как искренне радовался Иосиф Васильевич Шикин успешным действиям войск. Настроение у него было отличное. И. И. Людникову, как мне стало известно, он радировал: «Наблюдаю с восхищением преодоление перевала войсками вашей армии».

Недаром после войны И. В. Шикин не один раз настойчиво советовал мне написать о Маньчжурском походе. Увы, потребовалось слишком много времени, чтобы выполнить его совет; при жизни Иосифа Васильевича мне это сделать не удалось.

А тогда на прощание генерал Шикин, выразив большое удовлетворение ходом выполнения войсками армии боевой задачи, сказал мне:

— Очень жаль, что ни я, ни политуправление фронта не прислали сюда кинооператоров.

Мы, непосредственные участники форсирования Хинганского хребта, разумеется, тогда меньше всего думали о том, достойно ли это будет запечатлено в искусстве. Для воинов армии весь поход стал просто выполнением задачи по обеспечению безопасности дальневосточных границ Родины, свободы дружественных народов Монголии и Китая. Но позже и я сожалел, что эпопея штурма Большого Хингана десятками тысяч солдат и офицеров, с которыми через дикие горы, при полном отсутствии дорог двигалась громадная лавина техники, не осталась в документальной кинолетописи.

А ведь героическое свершение советских воинов вошло заметнейшей страницей в историю военного искусства не только отечественного, но и мирового. Его точная оценка дана Маршалом Советского Союза А. М. Василевским: «Форсирование Хинганского хребта явилось подвигом, не имевшим себе равных в современной войне»[8].

За этой лаконичной характеристикой стоит многое: и масштабы операции, и огромное напряжение физических и духовных сил воинов, и полководческое искусство тех, кто руководил войсками, и надежность отечественной боевой техники.

Находясь непосредственно в боевых порядках войск, я видел и чувствовал высокий политический подъем наших бойцов и командиров, их страстное желание в кратчайший срок завершить победой войну с империалистической Японией. Это было решающей предпосылкой к преодолению всех трудностей небывалого похода.

Наш армейский поэт И. В. Кузнецов в дни штурма хребта написал стихотворение «Хинганский перевал», в котором есть такие строки:

Горы 39-я перешла. Не было такой преграды, которая бы могла остановить ее боевой порыв и предотвратить разгром Квантунской армии.

Эта мысль была положена в основу литературно-музыкального монтажа, подготовленного ансамблем песни и пляски армии по стихам И. В. Кузнецова. Как и стихи, он имел большой успех у солдат и офицеров.

Кстати скажу, что примечательно сложилась жизнь нашего тогда юного поэта в дальнейшем. Иван Васильевич стал ученым, доктором исторических наук, заведующим кафедрой Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова.

Вспоминая о форсировании Хинганского хребта не могу не сказать, что этот подвиг советских воинов еще не нашел нужного отражения в советской литературе и искусстве. Уверен, что к нему мастера искусства еще будут возвращаться, как в наши дни возвращаются к альпийскому походу А. В. Суворова.

Итак, 12 августа, преодолев хребет, войска армии на главном направлении продолжали стремительное наступление. Мы имели обстоятельную информацию и о действиях 221-й и 358-й стрелковых дивизий 94-го стрелкового корпуса на хайларском направлении; взаимодействуя с войсками 36-й армии, они также успешно продвигались на восток.

Однако к полудню разведка 19-й гвардейской стрелковой дивизии и авиаторы обнаружили выдвижение значительных сил противника из района Халун-Аршанского УРа и со стороны города Солунь. Дело явно шло к тому, что они будут контратаковать. Об этом наши разведчики судили по такой замеченной нами особенности: собираясь в атаку, японцы всегда громко кричали — себя подбадривали, а нас пугали. Большой шум доносился со стороны противника и на этот раз.

К этому времени наши войска были уже за перевалом. Лишь части вторых эшелонов заканчивали переход через хребет. Мы располагали большими силами артиллерии, танков, нас поддерживала фронтовая авиация. Так что появление на левом фланге группировки врага нас не могло сильно обеспокоить. Даже наоборот, сообщение об этом мы встретили с известным облегчением: наконец-то противник, проявил себя, прояснились его замыслы.

Командующий армией приказал: при поддержке артиллерии и авиации 5-му гвардейскому стрелковому корпусу с юга, а 124-й стрелковой дивизии 94-го стрелкового корпуса совместно с 206-й танковой бригадой — с запада нанести удар по противнику и, разгромив его, овладеть Халун-Аршанским УРом.

Так завязался напряженный бой за один из сильнейших укрепленных районов, сооруженных японскими милитаристами у советской и монгольской границ. Победа в нем оказалась нелегкой, наши воины заплатили своей кровью и жизнями, чтобы замысел врага был сорван.

Начали все артиллеристы и летчики-штурмовики. Батареи гвардейских дивизий, корпусные и все поддерживающие нас силы, включая части 3-й гвардейской артиллерийской дивизии РВГК генерал-майора С. Е. Попова, еще до полного развертывания, по мере готовности дивизионов, открывали огонь. С армейского НП, находившегося на одной из самых высоких точек перевала, была хорошо видна и работа летчиков штурмовой авиации, атаковавших цели в расположении противника.

Чтобы нанести удар по вражеской группировке, 17-й и 19-й гвардейским стрелковым дивизиям пришлось в крайне неудобной местности повернуть направление наступления на 90°. Но гвардейцы, особенно танковые полки, быстро осуществили труднейший маневр, и перевес в силах оказался на нашей стороне. Мощный огонь артиллерии и стремительная атака гвардейских стрелковых и танковых частей упредили развертывание сил противника и обеспечили первый успех: 107-я пехотная дивизия и части 143-й пехотной дивизии японцев были разгромлены, их остатки беспорядочно отошли на север, в лесные дебри Большого Хингана и в направлении города Солунь. На плечах противника гвардейцы ворвались в Халун-Аршанский укрепленный район с юга.

В это же время 124-я стрелковая дивизия и 206-я танковая бригада сразу же после налета на УР наших штурмовиков атаковали его с запада.

На заключительном этапе боев за укрепленный район особенно умело и отважно действовали воины 124-й и 19-й гвардейской стрелковых дивизий.

К штурму УРа части 124-й готовились заранее. В каждом батальоне полков первого эшелона были созданы штурмовые группы, основу которых составлял стрелковый взвод, усиленный саперами с подрывными зарядами, бронебойщиками, 3–4 танками, 1–2 САУ, радиосредствами. Такая группа была эффективной ударной силой для захвата и уничтожения отдельных дзотов и других укреплений.

Дивизия была усилена танками 206-й танковой бригады, действовавшими в боевых порядках стрелковых полков первого эшелона как танки непосредственной поддержки пехоты. Части усиливались также дивизионной артиллерией и инженерными подразделениями.

В полках дивизии и отдельно в штурмовых группах проводились специальные занятия и тренировки, на которых отрабатывались приемы действий против укрепленного района.

Но самое главное — люди готовились и морально. Воинов цементировали коммунисты и комсомольцы, они расставлялись так, чтобы в бою брать на себя главную роль, вести остальных за собой.

Можно видеть, таким образом, что дивизия, готовясь к выполнению боевой задачи, широко использовала свой опыт, приобретенный в боях с немецко-фашистскими захватчиками, особенно в Восточно-Прусской операции. Это принесло ей боевой успех.

Первыми высокое мастерство показали танкисты и артиллеристы. Ведя огонь прямой наводкой, они с началом атаки уничтожили артиллерию и пулеметные точки передних, самых опасных, дотов и дали возможность подразделениям первого эшелона ворваться на территорию УРа, продолжить штурм уцелевших дотов и дзотов. Все воины, среди них наша молодежь, проходившая серьезную боевую проверку, действовали смело и решительно. Особую самоотверженность проявляли штурмовые группы. Экипажи подбитых танков, раненые бойцы не уходили с поля боя.

Комсорг роты из 622-го стрелкового полка сержант Литвиненко накануне боя говорил на комсомольском собрании: «Мы, комсомольцы, понимаем всю нашу ответственность за успешное выполнение боевой задачи. Наш долг — в бою быть впереди, служить примером мужества и отваги, действовать так, чтобы на нашем примере учились все воины». Так он и действовал на поле боя. Когда роту встретил сильный огонь противника, появились убитые и раненые и атака начала захлебываться, Литвиненко со словами «За мной на врага! Отомстим за смерть наших товарищей!» рванулся вперед. Бойцы поднялись за ним и, прикрываемые огнем своих пулеметов, дружно возобновили атаку. Сопка с мощным дзотом была взята, задача выполнена. Комсорг в этой схватке был ранен, но не покинул поле боя.

Командир полка полковник Д. Л. Лелеков, наблюдавший эту атаку, поблагодарил отважного сержанта за его смелые и мужественные действия. Вскоре была выпущена листовка-молния, рассказывающая о подвиге Литвиненко.

Смело действовали в бою за УР воины 406-го стрелкового полка. И здесь отличились комсомольцы, особенно сержант Павлов. Комсорг полка лейтенант Лукин написал письмо матери отважного воина: «Дорогая Анна Дмитриевна! С радостью сообщаю, что Ваш сын Василий, много раз отличившийся в боях с немецко-фашистскими захватчиками, проявил большое мужество и в борьбе с японскими самураями. Командование дивизии отметило его подвиг, наградив третьей правительственной наградой — орденом Красной Звезды. Комсомольская организация и весь личный состав полка гордятся Вашим сыном. От всей души благодарим Вас, Анна Дмитриевна, за то, что Вы вырастили и воспитали такого славного воина».

Среди многих и многих бойцов 124-й стрелковой дивизии, отличившихся в этом бою, я намеренно напомнил лишь о двух комсомольцах. Читатель уже знает, что состав нашей армии был более чем наполовину молодежным, комсомольским, и мне сегодня приятно вспомнить, как доблестно исполняла свое ратное дело наша молодежь.

Памятной для меня осталась одна деталь, связанная с боями 12 августа.

Когда 124-я дивизия ворвалась в Халун-Аршанский укрепленный район, на какое-то время к нам на НП армии перестала поступать от нее информация, чем генерал И. И. Людников был серьезно обеспокоен. Но оказалось, что оперативный отдел штаба армии связи с дивизией не терял, и вскоре офицер этого отдела капитан В. И. Клипель подробно доложил нам обстановку. Людников, которому доклад капитана понравился, дал ему специальное задание обеспечивать постоянную связь с 61-й танковой дивизией и передовыми отрядами 5-го гвардейского и 113-го стрелковых корпусов, ушедшими далеко вперед, и оперативно докладывать об их действиях Военному совету. Надо сказать, капитан Клипель, активно используя авиацию и другие средства связи, обеспечивал Военный совет необходимой информацией о продвижении наших передовых отрядов. (Генерал Людников, начальник штаба армии генерал Симиновский и я думали тогда, что В. И. Клипель нашел свое призвание именно в штабной работе. Но Владимир Иванович после победы над Японией избрал себе литературное поприще, написал несколько интересных книг, стал членом Союза писателей СССР.)

Весомый вклад в ликвидацию серьезного препятствия на пути войск армии, какое представлял Халун-Аршанский УР, внесла 19-я гвардейская стрелковая дивизия. Началось это с ее участия в разгроме 107-й пехотной дивизии противника. Под прикрытием огня артиллерии командир 19-й дивизии генерал-майор П. Н. Бибиков мастерски перестроил боевой порядок в сторону своего левого фланга. Гвардейцы настолько стремительно, не отставая от танков, пошли в атаку, что части японской 107-й пехотной дивизии не успели занять оборону и в панике бросились в сторону УРа. Попытки отдельных групп японцев оказать сопротивление сразу были пресечены нашими танками и пехотой. К утру 13 августа Халун-Аршанский укрепленный район был полностью очищен от остатков японских войск.

Гвардейские полки в этом бою от начала до конца действовали смело и решительно. В полосе наступления 19-й гвардейской дивизии только убитыми японцы потеряли около 2 тысяч человек.

Замечательно проявили себя в бою молодые воины, комсомольцы.

Помощник начальника политотдела 19-й гвардейской дивизии по комсомольской работе Герой Советского Союза капитан М. И. Дружинин находился в ходе боя среди комсомольцев 54-го гвардейского стрелкового полка. Сам опытный и бесстрашный воин, он с восхищением докладывал в политотделе армии о героическом поведении в бою комсомольцев этого полка.

50 воинов полка пали смертью храбрых, многие были ранены.

Всей армии стал широко известен подвиг наводчика станкового пулемета 3-й пульроты комсомольца Краснова. Впервые участвуя в бою, он проявил мужество и бесстрашие. Пять раз поднимались в атаку на том участке японцы. Краснов открывал по ним губительный огонь, истребил более двух десятков вражеских солдат. Пулеметчик был тяжело ранен, но продолжал свое дело, пока не потерял сознание. 18-летний воин был представлен Военным советом к награде.

А вообще за время наступления 267 комсомольцев этой дивизии были награждены орденами и медалями, 1300 получили благодарность командования, 250 молодых воинов приняты в ряды комсомола.

Так действовала в боевых условиях наша молодежь, еще месяц-другой назад вызывавшая беспокойство у некоторой части командиров. Бои 12 и 13 августа оказались для нее строгим экзаменом, и молодежь его выдержала с честью.

Как уже сказано, остатки японских 107-й и 143-й пехотных дивизий поспешно отступили на север, в лесистую часть Большого Хингана, и, таким образом, могли оказаться на пути наступления на хайларском направлении двух дивизий нашего 94-го стрелкового корпуса. Одна из этих дивизий — 221-я стрелковая генерал-майора В. Н. Кушнаренко — получила задачу добить отошедшую группу деморализованных, но не сложивших оружия японских вояк, что и было сделано в тот же день — 13 августа. В уничтожении и пленении этой группы японцев особенно отличился 625-й стрелковый полк, которым командовал подполковник В. П. Аверьянов.

Теперь, с окончательной ликвидацией этой группировки противника, можно было считать, что перестал существовать и Халун-Аршанский укрепленный район. А еще два дня назад он способен был создавать такую огневую завесу, которая не позволяла частям 124-й стрелковой дивизии и 206-й танковой бригады продвинуться даже в предполье.

Воины этих соединений радовались своей победе. Мы видели с НП, как в разных пунктах бывшего УРа вспыхивали в небе сотни разноцветных ракет, следы трассирующих пуль.

Поздравляли друг друга с этим важным для войск армии успехом и мы на НП. Как же было не радоваться!

Ведь победа стала возможной после такого огромного труда. Она означала также, что планы наши выполнялись. Армия шла вперед.

Над НП в этот день по-прежнему палило солнце, но в восточной части небосклона неожиданно появились дождевые тучи. Не верилось, что с неба упадет хотя бы капля воды — мы так отвыкли от дождей, что даже радовались приближению туч. Лишь через несколько дней мы убедились, какой большой помехой станут дожди для продвижения войск армии на восток.

12 августа 61-я танковая дивизия, наступая на солуньском направлении, завязала бой за железнодорожную станцию Балтай. Вначале противник оказал сильное сопротивление, но после мощных ударов нашей артиллерии, танков и авиации вынужден был оставить станцию. В состав частей противника, оборонявших ее, входили корейцы и монголы-баргуты. Они-то и дрогнули первыми; срывая с себя погоны, массами стали сдаваться в плен. Но отдельные группы японских солдат дрались здесь стойко, даже безрассудно. Одна такая группа численностью до 40 человек бросилась в контратаку против танкового батальона и за считанные минуты была уничтожена.

Так будет и в последующие дни: с одной стороны, деморализация войск Маньчжоу-Го и прочих неяпонских формирований в составе Квантунской армии, их стремление быстрее сдаться в плен, а с другой — все более активное использование японским командованием смертников, всякого рода диверсий, засад и провокаций.

Наиболее организованное и упорное сопротивление противник оказал в боях за город и железнодорожную станцию Солунь. Полевая оборонительная система на подступах к ним была усилена различными сооружениями из камня и бетона, несколько кирпичных зданий в городе использовались как огневые точки.

Пыталась нанести удары по нашим войскам японская авиация. Дважды ей удалось бомбить передовые части 61-й танковой дивизии. Правда, это были последние ее вылеты. Авиация Забайкальского фронта, еще пока держалась летная погода, вывела из строя все ближайшие аэродромы противника и уничтожила на земле большую часть его самолетов.

Но попытка наших передовых частей с ходу прорвать оборону противника на солуньском рубеже успеха не имела, более того — привела к неоправданным жертвам. Пришлось провести (в первый и последний раз за все время наступления) мощную артиллерийскую и авиационную подготовку. Лишь после нее части 61-й танковой, 17-й и 91-й гвардейских стрелковых дивизий, умело взаимодействуя, ринулись на город. Еще около часа противник продолжал сопротивляться, а потом его оборона затрещала по всем швам. Дело кончилось массовой сдачей в плен, в том числе и многих японских подразделений. Более тысячи солдат и офицеров противника было уничтожено.

Победа под Солунью не была бескровной и для войск армии. Мы потеряли здесь несколько десятков человек убитыми и ранеными. Новое подтверждение в боях за Солунь получили высокий наступательный порыв наших воинов, их готовность к подвигу.

Отважно действовал 279-й гвардейский стрелковый полк. За мужество и героизм в этом бою командир полка наградил 78 человек, 55 воинов были представлены им к награждению командиром дивизии. А что стояло за этими наградами, показывал пример командира пулеметного расчета 1-й пулеметной роты старшины Григорьева. В бою за город он один уничтожил 12 японских солдат, подавил две огневые точки, был ранен, но с поля боя не ушел. Так воевали и другие гвардейцы.

Между тем сам по себе Солунь, невзрачный городишко провинции Синань, ничего интересного не представлял, кроме разве того, что, находясь в самой середине восточных отрогов Хингана, лежал на главном пути выхода в Маньчжурию. Даже в центре городка преобладали убогие глинобитные хаты, всюду в глаза бросалась невероятная бедность жителей. Снабжалось трехтысячное население, состоявшее в большинстве из китайцев, а также монголов, по карточкам, да и то только овощами. Китайцы говорили: и покупать в городе нечего, и платить им нечем. Проживало здесь и около 300 человек японцев, но 12 августа они сбежали. В городе сразу же образовалось новое самоуправление во главе с мэром Чжоу Хенянем, 53-летним китайцем, подвергавшимся гонениям со стороны японских властей.

Городское правление и жители встретили советские войска с большой сердечностью и горячо благодарили нас за долгожданное освобождение от японских колонизаторов. Проявив немалую смелость, они не допустили взрыва японцами мостов через реку Таоэрхэ. Это была весьма ценная услуга советским войскам, и наши командиры в свою очередь выразили городскому правлению благодарность. С помощью местных властей удалось выявить и оставленных в городе японским командованием замаскировавшихся агентов.

Так с первых же встреч на китайской земле налаживались добрые отношения между советскими воинами и местным населением.

Напряженными, хотя и непродолжительными, оказались боевые действия на подступах к городу Ванъемяо. Противник предпринял здесь отчаянные усилия, чтобы задержать наступление войск армии, не раз переходил в ожесточенные контратаки. Сюда пытались пробиться японские части, оставшиеся в тылу наших войск. Город опоясывала заранее подготовленная полевая оборона, включавшая мощные минные поля, повсюду разбросанные хитроумные сюрпризы, среди которых наши саперы находили, к примеру, начиненные взрывчаткой консервные банки с этикетками «Судак в томате. Одесса». Здесь особенно активизировались диверсанты. Они разрушали мосты, колею железной дороги, шоссе. Смертники с минами бросались под танки, автомашины, устраивали засады на пути даже одиночных советских воинов, особенно офицеров.

Старший лейтенант Н. П. Самуилов, адъютант командира 52-го гвардейского стрелкового полка, получил задание проверить выдвижение одного из батальонов к месту завязавшейся перестрелки у деревни Дахэ. Спускаясь с высоты, буквально метрах в 50 от НП полка, он наткнулся на японского офицера, сидевшего в засаде и ждавшего свою жертву. Самуилов выстрелил в него, но промахнулся. Двое схватились врукопашную. Эту схватку наблюдали с НП, но помочь Самуйлову не могли, так как противники, сцепившись, скатывались вниз по склону. Самуилов, опытный спортсмен-самбист, не дал японцу воспользоваться ножом. Решил исход борьбы камень, попавшийся Самуйлову под руку. Японцу пришел конец. Старший лейтенант отделался царапинами.

Младший сержант П. Д. Казаков из этого же полка, находясь с напарником в головном дозоре, наткнулся на засаду, прикрывающую японскую артбатарею. Японцы первыми открыли огонь и ранили напарника Казакова. Сержант ракетой дал своим сигнал «Встретил противника», оттащил молодого гвардейца в кювет и сделал ему перевязку. Вспугнутые ракетой, японцы начали отходить. Казаков бросился за ними. За кукурузным полем он увидел два орудия и нескольких японцев, лежавших около них в позах убитых.

Зная коварство врага, сержант осторожно приблизился к одному из вражеских солдат. И тут «мертвый» вдруг вскочил с ножом в руке. Казаков был готов к этому и очередью из автомата свалил его. Отбежав в сторону, он бросил две гранаты и дал несколько очередей в сторону других японцев, уничтожив и их. Так, высокая бдительность, смелость и военная выучка Петра Дмитриевича Казакова решили итог схватки в его пользу.

К сожалению, так дело кончалось не всегда. Командующий артиллерией 17-й гвардейской стрелковой дивизии полковник П. Ф. Васильев с первых часов наступления действовал с передовыми отрядами. Под Ванъемяо он прибыл на самоходной артиллерийской установке. Едва полковник вышел из САУ и стал рассматривать в бинокль подступы к городу, как из кукурузы выскочили два камикадзе и ножом смертельно его ранили.

Экипаж самоходки гусеницами машины раздавил бросившихся было наутек диверсантов. Это было возмездием. Но Павлу Федоровичу Васильеву уже ничем нельзя было помочь. Ему, не раз проявлявшему воинское мастерство, самоотверженность и мужество в боях, было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Днем позже был тяжело ранен диверсантами, засевшими в водосточной трубе, старший ветврач 1134-го стрелкового полка капитан Лютых.

Военный совет в эти дни потребовал от командиров принять более действенные меры по борьбе с диверсантами, а главное, поддерживать на должном уровне бдительность. Хочу, однако, сказать, что в целом расчеты японского командования замедлить с помощью многочисленных групп диверсантов наше наступление, раздуть фанатизм своих камикадзе до таких размеров, чтобы посеять испуг в рядах советских воинов, лопнули как мыльный пузырь. Наши воины без особого труда ликвидировали все эти группы, пленили многочисленные бродячие отряды противника.

Кстати, на первых порах мне самому хотелось посмотреть на этих камикадзе — смертников. Думалось, что они — физически крепкие, решительные, чем-то непременно выделяющиеся из своей среды солдаты. Когда же я встретился с несколькими камикадзе, попытался как-то понять их, то убедился, что ничего примечательного за душой они не имеют, даже пресловутой самурайской воинственности. Обыкновенные, чаще молодые, люди, отвечавшие на все вопросы стереотипными, заученными фразами, вроде «избранности народа Ямато», они меньше всего походили на героев, как их преподносила японская пропаганда. Одна особенность бросилась мне в глаза: как правило, камикадзе были мрачными, подавленными, растерянными. Тот же из них, кто улыбался, уже сам, видимо, разочаровался в своем предназначении смертника.

Приходилось недоумевать, что японское командование ставило на своих камикадзе какую-то ставку в боях с такой армией, как Советская Армия.

Стремительность нашего наступления могла возбудить вопрос: может, мы вообще переоценили своего противника и без нужды столь усиленно готовились к операции против Квантунской армии? Вспомним, что среди некоторой части наших воинов имели хождение разговоры о возможности «легкой победы» над ней.

Нет, никакой переоценки противника не было. Как я уже говорил, Квантунская армия располагала очень большими силами и средствами, а Маньчжурия по своим экономическим, природным и географическим данным являлась весьма выгодным театром, особенно для оборонительного сражения. Ни тем, ни другим противник в полной мере не воспользовался. Поэтому точнее говорить о прямой недооценке японским командованием наших боевых возможностей, о том, что оно не разобралось в планах советского командования.

Решающее значение в нашем успехе имело не превосходство в силах, а ошеломляющий внезапный удар, который нанесли Квантунской армии три советских Дальневосточных фронта. Противник не только ошибся в определении времени начала этого удара, но и вообще не предполагал, что его можно осуществить через казавшийся ему неприступным Большой Хинган.

Когда же наступление советских войск началось, японское командование проявило нерешительность, не сумело привести в действие свои большие реальные силы.

В полосе наступления 39-й армии в разное время и на разных флангах встречались части 107, 116, 119 и 143-й пехотных, 2-й кавалерийской и 4-й танковой дивизий, отдельные кавалерийские полки; на нашем пути стоял и Халун-Аршанский укрепленный район.

Этого количества войск было вполне достаточно, чтобы, используя неудобный для наступающих характер местности, создать прочную оборону. Но практически в боях за перевалы оказали сопротивление войскам армии только 107-я и 143-я пехотные дивизии, гарнизоны Халун-Аршанского УРа, городов Солунь и Ванъемяо.

Перед городом Ванъемяо наши войска даже несколько задержались, что было вызвано многими причинами.

Погодные условия в районе Большого Хингана в это время резко изменились. Начались дожди, значительно осложнившие спуск машин и повозок по восточным скатам хребта, рассеченным обрывистыми оврагами. Расход горючего возрос, а подвоз уменьшился.

К исходу 13 августа части 61-й танковой дивизии с ходу овладели железнодорожной станцией и северной окраиной Ванъемяо. Продвигаться дальше они не могли, так как у танков и автомашин кончилось горючее. С того момента это стало проблемой номер один, и все дальнейшие действия наших войск мы вынуждены были планировать в зависимости от наличия горючего. К счастью, на захваченном небольшом местном аэродроме танкисты обнаружили кое-какие запасы его. В первую очередь заправили машины танковой дивизии, дальнейшее распределение горючего шло по указанию Военного совета армии. Контроль осуществлял член Военного совета по тылу генерал Д. А. Зорин. В эти дни система снабжения горючим осуществлялась в «обратном порядке» — от фронта в тыл.

Такой же острой проблемой были и дрова для кухонь. Использовали буквально все, что могло гореть и годилось для приготовления пищи. На берегу реки Таоэрхэ 15 августа я встретился с командиром 48-го гвардейского стрелкового полка А. Д. Дегтяревым и его замполитом И. В. Ефебовским. Обратил внимание на то, что каркас их тачанки обит мешковиной. Выяснилось, что все деревянные части и сиденья сняты и отданы на кухню. Такая судьба постигла повозки и во многих других частях.

Помехой послужило и то, что японцы взорвали мосты на реке Таоэрхэ и железнодорожное полотно. Мосты для танков и артиллерии пришлось наводить, а насыпь восстанавливать.

Но это был лишь эпизод. Неожиданность для японского командования нашего наступления через Большой Хинган, особенности театра военных действий обусловили скоротечный и решительный характер боев, а значит, и своеобразие приемов тактической борьбы войск армии с противником.

Своеобразие нашей тактики выражалось особенно отчетливо в создании при каждой дивизии передовых отрядов.

Как я говорил раньше, в такие отряды, как правило, входили наиболее подготовленные стрелковые батальоны, действующие на автотранспорте. Они усиливались танками, самоходными установками, противотанковыми артиллерийскими орудиями и представляли собой довольно мобильную и грозную силу. Передовые отряды оказались очень эффективным тактическим средством поддержания высоких темпов наступления.

Расскажу о довольно поучительных действиях одного из таких отрядов. Было это 13 августа западнее Ванъемяо. Бой разыгрался в полосе наступления 113-го стрелкового корпуса между передовым отрядом 262-й стрелковой дивизии и арьергардной группой войск противника, замеченной разведчиками в 10–12 километрах впереди. Эта вражеская колонна отходила по лощине под прикрытием конного отряда.

Командир батальона старший лейтенант Семенов принял решение немедленно настичь колонну и, не выпуская ее из лощины, уничтожить. План боя он наметил такой: сначала ударить по группе конников противника, отрезать ее от пехоты, а затем обрушить удар во фланг основной колонны.

Взвод автоматчиков лейтенанта Видного, посаженный на самоходную установку капитана Галкина и сопровождаемый противотанковыми орудиями, быстро двинулся в обход японских кавалеристов.

Несмотря на дождь и неудобный рельеф местности, стремительно развернулись для боя остальные силы передового отряда.

Одновременный удар наших автоматчиков и правофланговой роты оказался для японских конников ошеломляющим. Началась паника, беспорядочная стрельба. Командир конного отряда, поняв безысходность положения, выскочил вперед и поднял белый флаг. Весь отряд сдался в плен.

Но пехота, двигавшаяся впереди, оказала нашему передовому отряду сопротивление, хотя находилась в ущелье, в невыгодном для себя положении: нельзя было развернуться и вести огонь из станковых пулеметов и арторудий.

Старший лейтенант Семенов верно оценил обстановку и решил дать бой без промедления. Японцы еще не знали, что их конный отряд был пленен, и по-прежнему втягивались в глубь ущелья, оставив позади выгодную для обороны высоту.

Наши танки, САУ, противотанковые орудия, стрелковые роты нанесли мощный удар по колонне с фланга. Бросая оружие, пушки, транспорт, сотни лошадей, противник в беспорядке стал растекаться по ущелью. Бой привлек сюда передовой отряд и другой нашей дивизии, 338-й стрелковой, он закрыл выход из ущелья с другой стороны.

Так, благодаря стремительным и умелым действиям двух передовых отрядов была полностью разгромлена многочисленная, хорошо вооруженная группа противника, которая была намерена создать на левом берегу реки Таоэрхэ прочную оборону.

О подробностях этого боя нам доложил командир стрелкового корпуса генерал Олешев, который вместе с начальником политотдела полковником Рыбаниным в конце боя находился в боевых порядках 262-й дивизии. По оценке командира корпуса, благодаря умелым и грамотным действиям старшего лейтенанта Семенова этот бой был отлично разыгран, словно на хорошо организованных учениях.

Офицеры, многие бойцы передового отряда, отличившиеся в бою, были представлены к наградам. Ведь если бы не была разгромлена эта колонна, сложилась бы другая обстановка, ремонт железнодорожного моста проходил бы в сложных условиях. За дальнейшее продвижение вперед пришлось бы платить сотнями жизней наших воинов.

Так же успешно действовали в августовских боях за Большой Хинган передовые отряды других дивизий, заслужив отличную оценку при подведении итогов Маньчжурской операции.

14 августа войска армии на широком фронте форсировали реку Таоэрхэ и после короткого, но довольно мощного удара по обороне противника полностью овладели городом Ванъемяо.

Чтобы форсировать Таоэрхэ, мы должны были подтянуть необходимые войска и боевую технику. Но, к нашему удивлению, противник не воспользовался этой паузой и в боях за город не оказал сколько-нибудь серьезного сопротивления. Наблюдалась его явная растерянность, неорганизованность. Своих «союзников» — войска Маньчжоу-Го — японцы стали бояться не меньше, чем нас. Однако в плен они не сдавались.

Утром 14 августа батарея самоходных установок 508-го отдельного самоходного дивизиона 5-го гвардейского стрелкового корпуса находилась в готовности к выдвижению в новый район. В это время на параллельном от батареи пути показалась колонна японской артиллерийской части.

Лейтенант Бутуров выдвинул батарею несколько вперед и ближе к противнику. Позиция для ведения огня была выгодной. Развернуть свои орудия японцы не успели, а сдаваться в плен отказались. Батарея открыла огонь по колонне прямой наводкой и в короткий срок разгромила ее. На поле боя осталось 22 орудия и около 150 уничтоженных артиллеристов. Оставшиеся в живых японцы разбежались.

По-другому вели себя войска Маньчжоу-Го, не желающие больше проливать кровь в угоду японцам.

Начиная с 13 августа они стали сдаваться в плен целыми подразделениями и частями. В трех километрах севернее Ванъемяо капитулировал отдельный кавалерийский полк во главе с командиром. Части 94-го стрелкового корпуса, наступавшие на хайларском направлении, приняли более тысячи пленных, среди них двух генералов и двух полковников.

14 августа в штаб 13-го стрелкового корпуса прибыла машина с группой командиров из частей Маньчжоу-Го. Они доложили, что японские офицеры ими уничтожены и 2-я Хинганская кавдивизия в составе более 2000 китайцев и монголов сдается в плен. С этого дня войска Маньчжоу-Го, по существу, прекратили сопротивление.

Командир 113-го стрелкового корпуса генерал-лейтенант Н. Н. Олешев и начальник политотдела полковник Д. И. Рыбанин вечером 14 августа доставили на НП армии командующего и начальника штаба 10-го военного округа войск Маньчжоу-Го. Командующий заявил, что округ как центр военного управления Маньчжоу-Го свое существование прекращает, что приказам японского командования маньчжурские войска больше не подчиняются и готовы действовать так, как им будет приказано советским командованием. Он выражал готовность сделать все, чтобы маньчжурские части как можно быстрее сдались в плен советским войскам.

Наш ответ сводился к следующему: управление округа пока не расформировывать, оружие сдать, оставив в своих войсках только то, что необходимо для выполнения охранных функций. Мы разъясняли этим начальникам, что войну мы ведем только против японской Квантунской армии, в Маньчжурию же пришли как друзья китайского народа и поэтому китайцев в плен не берем, а только разоружаем. Вопрос об использовании оставленного оружия и ношении офицерами личного оружия мы предложили решить с местными органами самоуправления.

В заключение мы угостили своих незванных «гостей» чаем, передали через них добрые пожелания в адрес китайского народа и, расспросив их о занятом нами городе Ванъемяо, беспрепятственно отпустили. Так закончилась наша первая «дипломатическая» акция.

Впрочем, сбивчивый рассказ перепуганных маньчжурских военачальников мало что прибавил к имевшейся у нас информации. Было известно, что Ванъемяо — административный центр провинции Синань (Внутренняя Монголия), что его жители — монголы и китайцы. Основное занятие населения провинции, состоящего преимущественно из китайцев, — сельское хозяйство: огородничество и частично скотоводство. Подавляющее большинство жителей провинции — арендаторы земли или батраки у японцев и богатых китайцев.

Словом, вынужденный визит двух представителей маньчжурского воинства, еще вчера верой и правдой служивших своим японским хозяевам, большого впечатления на нас не произвел.

Гораздо памятнее для меня оказалась встреча с жителями Ванъемяо. Горожане ликовали, приветствуя советские войска, — так это уже было в Солуни, так будет, как мы убедимся, во всех китайских городах, в которые мы вступали.

Выход войск армии в район городов Солунь и Ванъемяо обозначил важный этап в наступательной операции: они выполнили свою ближайшую задачу, поставленную командующим фронтом. Армия успешно преодолела главную преграду — труднейшие горные рубежи Большого Хингана, сокрушила Халун-Аршанский укрепленный район, отразила контратаки японских войск и продвинулась в глубь Маньчжурии до 250 километров.

В середине августа мы получили из штаба фронта дополнительную ориентировку и дальнейшую задачу — продолжать наступление в общем направлении на Таоань, Таонань, Чанчунь, с целью выхода в глубокий тыл Квантунской армии.

Несмотря на то что дороги из-за дождей ухудшились, наше наступление развивалось стремительно и успешно. Уже к 18 августа, после того как части 61-й танковой дивизии и подвижные передовые отряды других наших соединений овладели городом Таоань, главные силы армии вышли на Маньчжурскую равнину. Тем самым японские войска, действовавшие на направлении Хайлар, Цицикар, были отрезаны от своих баз снабжения и высших органов управления.

Столь же успешно продвигались вперед и другие соединения Забайкальского фронта. Теперь целью наступления войск фронта стали основные военно-политические и промышленные центры Маньчжурии — города Жэхэ, Мукден, Чанчунь, Цицикар.

Войска противника в полосе наступления фронта были расчленены на изолированные группы, лишились основных коммуникаций и линий связи. В этой обстановке японское командование не могло планомерно отводить свои части на новые рубежи обороны и лишь беспорядочно бросало их в бой, не считаясь с потерями, с целью хоть что-то спасти, вывезти, не оставить стремительно наступающим советским войскам. Разными путями до нас доходила информация о растерянности в частях противника, среди его командного состава.

18 августа в штаб 192-й стрелковой дивизии бойцы привели двух японских офицеров в мундирах медицинской службы. Медики обреченно заявили, что их судьба, как и всех офицеров императорской армии, предрешена: впереди у них одно — расстрел, на родину им никогда не вернуться. Офицеров, готовых, по их словам, к такой печальной участи, беспокоило лишь то, что под их опекой находится много семей японских поселенцев, проживающих в провинции, и семей офицерского состава. Они просили разрешить отправить семьи в Мукден — там есть японская колония, но умоляли не поручать эвакуацию китайцам и не оставлять семьи в Маньчжурии, среди китайского населения, потому что тогда им всем будет конец.

Были ли у этих злополучных ходатаев причины беспокоиться за своих соотечественников? Да, были, и более чем достаточные.

За годы колониального господства правление японцев было настолько жестоким и причиняло китайскому населению так много бед и зла, что буквально каждая китайская семья могла предъявить свой счет японцам.

Однако мы выразили уверенность, что у китайцев хватит достоинства и здравого смысла, чтобы не унизиться до мести в отношении безоружных людей. Японским медикам было дано разрешение сопровождать беженцев до Мукдена. Что же касается их собственной участи, то мы сказали им, что хотя они и офицеры, но очень уж наивные люди, если поверили в беспардонные выдумки своих начальников о Красной Армии, о «расстрелах» пленных и т. п. После этого, удивленно кланяясь, ходатаи отбыли восвояси.

Неспособность Квантунской армии сдержать удары войск трех советских фронтов ни на одном из операционных направлений, ее начавшаяся агония заставили японскую правящую верхушку наконец понять, впервые за всю войну, неизбежность собственного краха. 14 августа это было оформлено в решении кабинета министров Японии.

Вечером этого же дня командованию Квантунской армии было приказано уничтожить знамена, портреты императора, секретные документы. Но приказа о прекращении сопротивления не последовало, и обстановка на фронте не изменилась — японские войска продолжали оказывать сопротивление, на отдельных участках даже пытались перейти в контрнаступление.

В таких условиях маршал А. М. Василевский отдал приказ советским войскам ускорить наступление. В соответствии с этим командующий Забайкальским фронтом уточнил задачу 39-й армии, приказав ей овладеть городами Сыпингай и Чанчунь (в этом городе находился штаб Квантунской армии).

Японская верхушка продолжала маневрировать. Генерал Ямада, командующий Квантунской армией, 17 августа обратился к Маршалу Советского Союза Василевскому с предложением начать переговоры о прекращении военных действий. Но по-прежнему в нем ни слова не говорилось о капитуляции японских войск в Маньчжурии, а уведомление о прекращении военных действий не подтверждалось делами.

В ответной радиограмме маршал Василевский в тот же день ультимативно потребовал от генерала Ямады «с 12 часов 20 августа прекратить всякие боевые действия против советских войск на всем фронте, сложить оружие и сдаться в плен».

Утром 18 августа японское командование приняло все условия капитуляции, о чем нам стало известно из телеграммы начальника штаба Забайкальского фронта генерала М. В. Захарова. В тот же день до нас был доведен приказ Ставки Верховного Главнокомандования, в котором говорилось:

«1. На всех участках, где японские войска складывают оружие и сдаются в плен, боевые действия прекратить. Принять меры к организованному приему военнопленных японцев, обращение с военнопленными повсеместно должно быть хорошим.

2. Оказать содействие в организации в городах и больших населенных пунктах китайских органов самоуправления, замене японских флагов китайскими и в поддержании порядка в городах и на железнодорожных станциях».

Так день 18 августа 1945 года стал для воинов нашей армии и всего Забайкальского фронта днем разительных перемен. Еще вчера, используя всю силу огня и мощь техники, они громили коварного врага, а сейчас требовалось организовать прием противника в плен и обращаться с ним гуманно, по-человечески. Эти указания немедленно были доведены до всего личного состава. Одновременно в политико-воспитательную работу с воинами вносились коррективы: командиры и политработники должны были гасить их гнев и ненависть к поверженному противнику, прививать сдержанность в отношении к нему.

Должен подчеркнуть, что солдаты, сержанты и офицеры, в том числе и наша молодежь, восприняли эти требования как естественные, отвечавшие морали, представлениям советского человека. Мы видели это сами, узнавали из политдонесений частей и соединений и даже от командования японских войск.

Конечно, никто не забывал о злодеяниях японских милитаристов в отношении советского народа, особенно в тяжелые для него годы гражданской и Великой Отечественной войн. У всех перед глазами были следы разбойничьего хозяйничания захватчиков и на китайской земле. Но враг повержен, те, кого мы с презрением звали самураями, стали теперь именоваться военнопленными, и у советских воинов-победителей наряду с доблестью и отвагой щедро проявились чувства сдержанности, гуманности, а если дело касалось больных или раненых, то и сострадания.

Для разоружения и пленения японских войск Военный совет создал специальные группы в таких гарнизонах, как Сыпингай, Ляоян, Инкоу, во главе с ответственными генералами и офицерами.

Для разоружения 39-й пехотной дивизии и танковой бригады в Сышшгае и Мукдене была направлена группа офицеров и солдат во главе с командующим артиллерией армии генералом Ю. П. Бажановым. Юрий Павлович доложил Военному совету, что приказ о капитуляции японские войска выполнили безоговорочно и точно. Когда трофейное оружие было принято и личному составу объявили о пленении, генерал Бажанов спросил командира дивизии генерала Сасу, есть ли у него вопросы. Тот ответил, что он от имени дивизии благодарит офицеров Красной Армии за хорошее отношение к пленным. Командир танковой бригады также доложил ему, как старшему начальнику, что советские офицеры очень хорошо обращались с японскими танкистами.

Такие сообщения поступали и от других наших генералов и офицеров, принимавших участие в разоружении и пленении японцев.

39-я армия пленила около 70 тысяч человек, в том числе 14 генералов и около 1900 офицеров. Техники и оружия, которые мы взяли непосредственно у противника, а потом и на складах Гуаньдунского полуострова, было бы достаточно чтобы вооружить по японским штатам и табелям 100-тысячную армию.

…Глубокие перемены наступили в жизни населения Маньчжурии.

Мы убедились еще в Солуни, а потом, с выходом наших войск на Маньчжурскую равнину, и в городах Таоань, Сыпингай, Мукден и других, что весть о наступлении советских войск опережала наши танки и даже самолеты. Китайский народ, особенно молодежь, торжественно и радостно встречал и горячо приветствовал наши войска. Это был поистине настоящий праздник для населения.

В городах Таоань и Таонань жители встречали советские части с красными флагами и повязками на рукавах с надписями «Да здравствует СССР!». На многих домах вывешивались красные и китайские национальные флаги. В этих городах уже 20 августа были организованы местные общества содействия Красной Армии. Они вместе с органами самоуправления являлись организаторами митингов, встреч с советскими воинами, других массовых мероприятий в ознаменование освобождения от японских колонизаторов, в честь дружбы с Красной Армией.

Упомяну о встрече наших войск в железнодорожном поселке Гегенмяо, что около города Таоань, в которой приняли участие также жители прилегающих к поселку деревень.

На массовом митинге выступил местный житель Лю Ваньцзы. Горячо поддерживаемый собравшимися, он сказал:

— От имени населения поселка и ближайших деревень я благодарю Красную Армию, которая принесла нам свободу от чужеземного гнета. Японские колонизаторы безжалостно нас грабили, оставляя без продуктов и одежды. Теперь мы будем свободно трудиться и помогать Красной Армии всем, чем можем.

И действительно, китайское население помогало нам во всем. Охотно выполнялись наши просьбы по ремонту дорог, мостов, а затем и по охране их. А самое главное, что горожане и крестьяне проявляли к нам добрые чувства, — это было дороже всего.

Я видел, как китайцы угощали наших воинов овощами и фруктами, поили свежей колодезной водой. Эх вода, что за чудо! Нет более замечательного дара природы, чем кружка чистой и вкусной воды, ее нельзя ничем заменить. Кувшин воды для солдата, соскучившегося по такой воде, — это угощение, которое он ценил очень высоко, тем более что оно преподносилось от чистой души, выражало дружбу и посильную помощь освободителям.

Представители только что созданного в городе Ванъемяо самоуправления не скрывали своего огорчения: они спешно подготовили столовые, в которых наши бойцы и офицеры могли пообедать, но воинские части шли без задержки, и доброе усердие горожан, казалось, останется втуне. Огорчение китайцев было таким искренним, что взвод связистов, работавший на телефонной линии, решил побывать в гостях в одной из столовых. Как я потом узнал, это принесло настоящую радость радушным хозяевам. В свою очередь наши связисты, желая засвидетельствовать удовлетворение приемом и угощением, сказали хозяевам, что очень хотели бы сделать об этом запись в книге отзывов. Китайцы не поняли, что это за книга такая, но лист чистой хорошей бумаги все-таки принесли. Так в Маньчжурии появилась, надо думать, первая письменная благодарность советских солдат, украсившая стену скромной городской столовой.

Такие же памятные и сердечные встречи были и в других городах. Нашим воинам было чему радоваться, но было чему и сочувствовать. В городах и особенно в деревнях в глаза бросалась потрясающая бедность, нищета китайского населения. Тяжело было смотреть на детей — в большинстве рахитичных, с гноящимися глазами, со струпьями на голове, в заношенной, рваной одежде.

Наши воины воочию убедились, в каком бесправии жил, какие страдания перенес народ Маньчжурии. Японские власти в течение многих лет проводили здесь жестокую колониальную политику. В чем-то провинившихся китайцев подвергали тяжелым телесным наказаниям, часто и казнили, Нам рассказывали о многих случаях арестов, после которых люди без вести пропадали. Позже стало известно, что часть из арестованных превращались в подопытный материал — в так называемые «дрова» — в японском бактериологическом отряде № 731.

И, по правде говоря, было неудивительно, что чувства ненависти китайцев к колонизаторам после капитуляции японских войск кое-где выражались в острой форме самосудов, в разгромах и поджогах домов и магазинов японцев.

Однако мы настойчиво предлагали органам местного самоуправления принять меры против подобных актов мести, безрассудного уничтожения имущества, созданного руками самих же китайцев, и других негуманных акций в отношении поверженного врага. В конечном счете и во время наступления, и позже, когда армия была дислоцирована в районе Порт-Артура, такие случаи удавалось сводить к минимуму.

Обстановка кричащей бедности населения побуждала наши войска в ходе наступления особенно бережно относиться к имуществу, к материальным ценностям. Военный совет армии требовал от командиров и всех служб всячески избегать разрушения населенных пунктов, дорог, не наносить ущерба хозяйству крестьян, природе. Располагая большим количеством артиллерии, реактивных установок, войска применяли эти боевые средства лишь в крайних обстоятельствах, создаваемых действиями противника.

Но война есть война, в боях случается всякое. При овладении городами Солунь и Ванъемяо было несколько эпизодов, когда пришлось компенсировать урон, причиненный имуществу китайцев боевыми действиями наших частей. Делалось это без проволочек и излишних расследований, на основе доверия к жалобам пострадавших.

Помню, когда наши саперы восстанавливали в Ванъемяо железнодорожный мост через реку Таоэрхэ, ко мне подошел довольно пожилой китаец с сыном. Он пытался изложить свою обиду, но залился слезами, махнул рукой и отошел в сторону. Начал говорить его сын, начал с того, что ему больно и стыдно: русские так хорошо относятся к ним, китайцам, а его отец пришел со своей жалобой. А все дело оказалось в том, что советский танк неосторожно проехал по огороду этого китайца, чем нанес немалые для крестьянина убытки.

Я пригласил их к себе, заверил, что все убытки мы компенсируем, в беде не оставим. Наш разговор происходил в присутствии начальника политотдела 192-й стрелковой дивизии полковника Кица, который и получил от меня указание возместить убытки. В тот же день китайцу были выплачены деньги, а позже наши солдаты привезли ему и овощи, собранные с брошенных японцами огородов.

Мне вспомнилась еще одна деталь, характеризовавшая непосредственность и дружелюбие наших отношений с китайским населением. Она, кстати, проявилась и при только что упомянутой моей встрече с отцом и сыном — огородниками.

Не успел еще отец высказать все слова благодарности за внимание к его жалобе, как сын стал энергично показывать в сторону стоявшего невдалеке танка Т–34, кажется рассчитывая на мое позволение подойти к машине. Поскольку мы все хорошо знали об исключительном интересе китайцев, в первую очередь молодых, к нашей технике, особенно к танкам и САУ, их неистощимом любопытстве, я показал юноше жестом: иди, мол. К моему удивлению, вслед за сыном к танку резво бросился и отец. Они не раз обошли машину, все осмотрели, кое-что погладили, а потом чуть не бегом удалились, чтобы, видно, сразу же рассказать домашним и соседям, как они знакомились с русским танком.

Еще больше гордости и радости испытывали молодые китайцы, когда им разрешали взбираться на танк, тем более прокатиться на нем, а наши танкисты часто доставляли им такое удовольствие.

Взволнованные встречи, горячее проявление уважения и благодарности к Красной Армии — освободительнице встречали нас на всем длинном пути до самого Порт-Артура. Излишне говорить, что радость была взаимной. Воины армии видели плоды своей победы над японскими захватчиками, гордились ею. Думаю, что никому из них даже не верилось, что все это можно было совершить за какие-то десять августовских дней.

Я уже говорил, что перед наступлением и сам не представлял, как развернутся бои с японскими захватчиками. Объяснял себе это слабым знанием нового противника, его загадочностью, склонностью к разным коварным действиям. Но я хорошо знал силы своей армии, высокие качества ее солдат и офицеров, надежность боевой техники, знал, что Красной Армии по плечу разгромить войска Квантунской армии.

И вот победа одержана, можно оглянуться назад, охватить единым взглядом перипетии наступательной операции, источники ее успеха.

На первый план выдвигалось, несомненно, форсирование Большого Хингана — могучей естественной крепости, дикого царства скал, ветров, бездорожья и безводья. Преодоление беспримерного природного препятствия выразило огромный морально-политический и боевой потенциал советского воина: преданность Родине и пролетарский интернационализм, боевую выучку и физическую закалку, отвагу и дисциплинированность.

Недооценив этот главный фактор, японское командование допустило серьезный просчет. Оно считало наступление войск Забайкальского фронта через горный хребет со стороны Монголии невозможным; в худшем для себя случае оно допускало здесь возможность действия только наших частей малой численности и рассчитывало обойтись в борьбе с ними силами конных отрядов Маньчжоу-Го и Внутренней Монголии.

Скрытность сосредоточения и развертывания советских войск в тамсаг-булакском выступе территории МНР усугубила этот просчет противника: наш решительный удар через Большой Хинган оказался для него неожиданным.

Такой благоприятный фактор всеми объединениями Забайкальского фронта был использован очень умело. Динамику операции характеризовали высокая подвижность, маневр в ходе наступления, обход и охват опорных пунктов обороны противника, перехват путей его отступления, упреждение в захвате перевалов и других важных рубежей.

Стремительным был темп наступления через Хинган.

Вот красноречивые данные о пройденном соединениями 39-й армии боевом пути с 9 по 16 августа. 113-й корпус преодолел 846 километров, а в среднем за сутки 43 километра. Соответственно 5-й гвардейский корпус — 340 и 42, 94-й корпус — 312 и 39 километров.

В быстром разгроме Квантунской армии важнейшую роль сыграло военное искусство наших командных кадров, обогащенное громадным опытом Великой Отечественной войны. Скрытность перегруппировки и сосредоточения огромной массы войск, искусный и смелый план кампании, умелый выбор направления главного удара, необычное построение боевых порядков с эффективным использованием танков и САУ в составе передовых отрядов соединений и объединений — со всем этим японские захватчики не встречались за долгие годы своих разбойничьих походов в Восточной Азии. Оказалось, что японским стратегам, заявившим свои претензии на мировое господство, нечего было противопоставить замыслам и искусству советского командования.

Наша армия, успешно выполнившая поставленные перед ней боевые задачи, действовала под руководством Военного совета Забайкальского фронта и Главного командования войск Дальнего Востока. Хочу хотя бы кратко напомнить о некоторых людях, осуществлявших это руководство.

Как читатель знает, за несколько недель до объявления войны с Японией командование Забайкальского фронта сменилось. Диктовалось это, несомненно, особыми соображениями Ставки Верховного Главнокомандования и высшими интересами предстоящей войны, но, вспоминая короткие недели подготовки армии к наступлению при прежнем руководстве фронта, не могу не сказать с чувством уважения, что директивы и указания штаба фронта, личные указания командующего генерал-полковника М. П. Ковалева и члена Военного совета генерал-лейтенанта К. Л. Сорокина были всегда проникнуты глубокой заботой об обеспечении войск армии всем необходимым.

Уже говорилось, что с новым командующим фронтом Маршалом Советского Союза Р. Я. Малиновским мы встретились в выжидательном районе в середине июля, когда он с группой генералов и офицеров штаба фронта проводил рекогносцировку местности в полосе предстоящего наступления.

В тот день на нашем КП маршал отдал приказ командующему армией на наступление. Приказ был кратким, но боевую задачу он определил четко и исчерпывающе; именно тогда мы узнали, что войскам армии предстоит форсировать считавшийся до этого неприступным горный хребет в самой его центральной части. Большой Хинган после этого открылся перед нами, казалось, совсем по-другому.

Других мероприятий и встреч на КП армии Р. Я. Малиновский в тот раз не проводил, вообще выглядел усталым после утомительной рекогносцировки. Помню, предупредил нас не раскрывать его подлинное имя даже генералам управления армии (он объезжал объединения фронта в форме генерал-полковника и под другой фамилией).

Несколькими днями позже побывал у нас и новый член Военного совета фронта генерал-лейтенант А. В. Тевченков. Он выступил на проходившем тогда в армии совещании начальников политотделов, обсуждавшем вопросы партийно-политической работы в ходе подготовки к наступлению.

Но, к сожалению, как на совещании, так и в последующей беседе со мной и членом Военного совета армии по тылу Д. А. Зориным генерал Тевченков по каким-то причинам был раздражительным, в суждениях безапелляционно резким, а главное, он не счел нужным вникнуть в те трудности, связанные с материально-техническим обеспечением войск армии, о которых мы ему докладывали. Словом, деловая встреча с ним как-то не получилась, а в дальнейшем наши служебные контакты осуществлялись лишь через средства связи. Так эта встреча и оставила в памяти неприятный для меня след. Увы, в жизни нельзя миновать все острые углы. И я рад, что в годы войны у меня был лишь один такой случай, когда не удалось сразу же установить правильные должностные отношения с членом Военного совета фронта, хотя встреч таких было немало.

Самые лучшие впечатления у меня остались от общения с работниками политуправления фронта. В армии у нас несколько дней находился начальник политуправления генерал-майор К. А. Зыков с группой офицеров. Они обстоятельно знакомились с работой политотделов соединений, встречались с партийным и комсомольским активом и оказали нам немалую и полезную помощь в подготовке к наступлению.

Все, кто участвовал в Маньчжурской кампании, особенно благодарно связывают ее успех с именем Маршала Советского Союза А. М. Василевского. И это глубоко справедливо.

Я уже говорил о нем как о полководце и крупнейшем военном специалисте, каким он мне виделся по личным наблюдениям в годы Великой Отечественной войны. В операциях против Квантунской армии все это подтвердилось с новой силой.

За время подготовки и проведения Маньчжурской операции главнокомандующий был в нашей армии дважды, и я имел возможность яснее увидеть стиль, манеру его отношений с людьми, решения служебных вопросов.

Прежде всего обращали на себя внимание культура, такт этого человека. Маршал умел дорожить опытом и мыслями своих собеседников любого ранга, умел направлять беседу с ними, терпеливо их выслушивать, но не любил при этом лишних, тем более пустых слов. Сам формулировал вопросы или давал ответы коротко и предельно ясно.

Нам было известно, какое бремя забот по руководству войной нес главнокомандующий, но мы не видели, чтобы он, в отличие от некоторых других начальников, торопился, отмахивался от нужд войск.

Как я это замечал и раньше, на западе, А. М. Василевский очень внимательно вникал в состояние партийно-политической работы в войсках. Позже он обобщит свои взгляды, свой опыт, относящийся к этой сфере войсковой жизни, в следующих емких словах:

«В успешной деятельности командования фронтов и армий, в решении задач вооруженной борьбы исключительно важную роль играла партийнополитическая работа». Она «обеспечивала высокие боевые и моральнопсихологические качества как каждого в отдельности воина, так и частей, соединений, войск армий, фронтов. Наши полководцы знали это и постоянно опирались на политорганы, партийные и комсомольские организации и сами умели идейно влиять на массы воинов. Они не мыслили проводить операции без партийно-политического обеспечения»[9].

И когда мы встречались с А. М. Василевским перед наступлением через Хинган, он не упускал возможности лично убедиться, как оно подготовлено в партийно-политическом отношении. Его интересовали моральное состояние войск, подготовленность партийной и комсомольской прослойки личного состава, наличие и боевитость партийных организаций в ротах и батальонах, особенно частей первого эшелона, работа по укреплению бдительности воинов, наши взаимоотношения с населением Монголии — короче, все самое важное, чем жили тогда в армии политорганы и парторганизации. Любопытно, что по отдельным вопросам он делал записи в своем блокноте, требовал дать ему или номер армейской газеты с интересным материалом, или какую-нибудь листовку, или памятку. Думаю, Александр Михайлович воспринимал и ценил работу с людьми прежде всего в ее конкретном, живом, творческом исполнении, нацеленном на решение практических задач в борьбе с противником.

Конкретности, гибкости, неразрывной связи с боевыми задачами в организации политической работы в войсках требовал и член Военного совета Главного командования генерал И. В. Шикин, о встречах с которым я уже говорил. Мы обратили внимание на то, что маршал Василевский очень тепло и с большим уважением относился к И. В. Шикину; позже он говорил, что видел в Иосифе Васильевиче «образец коммуниста, глубоко преданного делу воспитания наших Вооруженных Сил в духе коммунистических принципов и идеалов».

Оба этих человека, каждый по-своему, олицетворяли лучшие черты той плеяды советских военачальников, под руководством которых была одержана победа над японской Квантунской армией.

Вождение войск не является прерогативой только высших военачальников. Без грамотных, идейно убежденных командиров частей и подразделений даже хорошо спланированная и материально обеспеченная операция своих целей не достигнет.

Наша армия имела таких командиров, превосходивших офицеров противника и боевым опытом, и политической зрелостью.

Боевое мастерство большинства из них сформировалось в сражениях с немецко-фашистскими захватчиками, о чем мне посчастливилось рассказать в книге «С думой о Родине». Здесь, на Востоке, наши командиры и политработники умело применили свой опыт в боях с новым противником. Однако это не произошло само собой.

Перед началом операции Военный совет уделил повышенное внимание подготовке к ней офицерского состава, особенно в эвене полк — батальон — рота. Усилия были сосредоточены на изучении противника, привитии командирам умения руководить подчиненными в сложных условиях незнакомого театра военных действий и стремительных темпов наступления. В короткий срок надо было ознакомить молодых и невоевавших офицеров с наиболее ценным боевым опытом фронтовиков, приходным в новой обстановке.

По японским данным, офицерский состав Квантунской армии считался отборным. Однако в ходе боевых столкновений с японскими войсками мы не увидели этой «отборности». Да, в ряде боев японские командиры выказали упорство, но достигалось это не искусством, а безрассудными жертвами, безразличием к солдатским жизням. Гораздо чаще встречалось проявление растерянности, обреченности у солдат и офицеров противника.

На таком фоне отчетливее виделись высокие качества наших командиров, их уверенность и решительность, основанные на военной грамотности, нравственно-политической подготовке, слитности с солдатской массой.

Стремительный теми наступления был одним из главных условий успешного решения войсками армии боевой задачи. Но обеспечить продвижение вперед усталых бойцов могли только командиры, шедшие с ними в одном строю. И они самоотверженно вели за собой свои подразделения и части.

Мне в то время удалось обстоятельно вникнуть в один боевой эпизод, участником которого был взвод младшего лейтенанта В. Шалаева из 91-й гвардейской стрелковой дивизии. О себе взводный говорил мало, все больше об отделении младшего сержанта Алексея Мохова.

Отделение это состояло из молодых солдат, не имевших боевого опыта. Может быть, поэтому, несмотря на всю предварительную тренировку, трудности перехода через хребет превзошли все их представления и ожидания. Главное, что мучило, были зной и безводье, становившиеся все более нестерпимыми по мере приближения к перевалу: круче становились подъемы, опаснее спуски, тяжелее скатки, вещевые мешки, оружие.

Шедший с бойцами отделения старый воин коммунист старшина Однев как мог ободрял молодежь:

— Кренитесь, ребята! Еще немного — и перевалим Хинган. Там ветер охладит нас.

К концу третьего дня похода во взвод пришел командир батальона майор Латышев. От него бойцы узнали, что батальон, обойдя по параллельной тропе отступающую колонну японцев, может отрезать ее и уничтожить; взводу, оказавшемуся ближе всех к голове колонны противника, предстояло перекрыть ей путь.

Бойцы Шалаева заняли выгодный рубеж, окопались. В полночь на них напоролся авангард вражеской колонны и, встретив дружный огонь, пытался пробиться в обход то справа, то слева, но был отброшен. Перед рассветом японцы решили идти напролом. Они выползли из гаоляна и двинулись стеной. Заговорил наш ручной пулемет; пока солдат Дроздюк посылал одну очередь за другой, второй номер Гордыч заряжал диски. Отделенный Мохов, другие бойцы били из автоматов. Японцы, как скошенные, падали в нескольких шагах от окопа.

Но японский командир не образумился и пустил вперед смертников. С ножами в руках они бросились к окопу и падали почти, у самого бруствера, срезанные пулями наших автоматов. Один из камикадзе уже занес нож над бойцом Власовым, но подскочил Гордыч и расстрелял японца в упор.

Так отделение Мохова прошло боевое крещение, а взвод выполнил задание командира батальона.

Вот о чем рассказал младший лейтенант Шалаев, руководивший боем. Во взводе ранен один человек, убитых не было. А сколько вражеских солдат уничтожили наши гвардейцы!

Василий Шалаев был самым типичным офицером нашей армии, на его месте бой провели бы с тем же результатом и многие другие наши командиры.

Примечательно, что при всей недостаточности отображения в художественной литературе эпопеи перехода наших войск через Хинган советские писатели довольно обстоятельно высветили роль и качества советского офицера, как они проявились в Маньчжурской операции. Авторы книг на эту тему сами участвовали в том походе, их свидетельства убеждают своей достоверностью. Капитан Колчин в романе Р. Палехова «Солнце над Большим Хинганом», старший лейтенант Егоров в повести Г. Маркова «Орлы над Хинганом», лейтенант Глушков в романе О. Смирнова «Неизбежность» кажутся мне как раз теми славными трудягами командирами, достойными глубокого уважения, которые шли со своими ротами и батальонами в составе нашей 39-й армии.

Впрочем, прототипом для образа старшего лейтенанта Глушкова мог быть несомненно офицер из 39-й армии: ведь сам автор романа Олег Павлович Смирнов в ней тогда служил.

Я с волнением перечитываю сейчас страницы романа «Неизбежность» — они мне приятно напоминают и мужество воинов армии во время марша, и их героизм при форсировании Большого Хингана. И командир роты Глушков мне по-особому близок, потому что он любит свою роту, гордится ею, ощущает себя ее частицей, потому что судьба людей роты кровно связана с его судьбой. Как он зрело судит о людях своей роты: «Я и в эшелоне, и после… иногда разглядывал своих подчиненных, схватывая внешние приметы, случайные, а хотелось схватить и другие. Проникнуть бы в их суть, в глубину характера, в нравственную сердцевину! Каждый же из них — личность своеобразная, неповторимая. По-моему, плоских, одномерных характеров нет».

Я уже не раз отмечал, как мы тревожились за молодое пополнение войск армии. Но прошло всего лишь две недели после тех беспокойных дней, и как изменились бойцы! После перехода через Хинган, после боев за Халун-Аршанскии УР, за города Солунь и Ванъемяо они уже не казались мне слишком молодыми и слабосильными. Теперь это были мужественные, закаленные воины.

С большим удовлетворением к такому же выводу приходили все наши командиры и политработники.

Приведу, например, относящееся к тому времени письменное свидетельство командира 1136-го стрелкового полка 338-й стрелковой дивизии полковника Т. Савокина, которого я лично хорошо знал: «Если бы мне раньше сказал кто-либо, что мой полк пройдет по горам и ущельям 55 километров в сутки с ограниченным запасом воды и с такой нагрузкой, я бы ни за что не поверил.

А сейчас мы идем. Великий Суворов был мастером больших переходов, он ведь имел натренированных солдат, служивших 20–25 лет в армии. У меня в полку 65 % — молодежь 1927 года рождения… Так идти могут только люди, сильные своим моральным духом!»

Не могу представить, чтобы чудо-богатыри Суворова без трудностей преодолевали альпийские кручи или многоверстные переходы, но, пролив много солдатского пота на тренировках, «в учении», они, естественно, могли выдерживать самые высокие нагрузки. Но эту же суворовскую науку проходили и наши воины.

Знакомый уже читателю рядовой 45-го гвардейского полка X. Салихов отметил в своих мемуарах примечательный факт, как он и его товарищи, молодые воины, в этот момент постигали цену суровой солдатской науки:

«Теперь каждому солдату понятно, почему командование заставило совершить почти невозможное: сверхтяжелые переходы — это победа без крови, это победа потом. Вот когда полностью дошло все до нашего сознания.

Несколько тяжелых переходов — и мы на восточном склоне Хингана: перед нами Маньчжурия!»

Солдатская школа, пройденная молодым пополнением под руководством командиров, повысила не только выносливость людей в походах. Все воины, включая молодежь, проявляли в очень сложной обстановке организованность, дисциплину, бдительность.

Был у меня в районе города Ванъемяо разговор с командиром 113-го стрелкового корпуса генералом Н. Н. Олешевым. Оборонявшаяся здесь группировка противника была разгромлена, бои закончились. Но опытный генерал был доволен не только этими успехами своих дивизий.

На пути к городу соединениям пришлось преодолеть много минных полей. Кроме того, японцы всюду разбросали свои «сюрпризы». Вот генерал и радовался, что, как ни старались вражеские саперы, в корпусе было всего два случая подрыва солдат на минах. Сообщил Николай Николаевич и о другом факте: при таком затруднительном водоснабжении войск в частях не было зарегистрировано ни одного желудочнокишечного заболевания.

Я знал цену таким фактам, их зависимость от организованности, дисциплины войск и полностью разделял доброе настроение командира корпуса, как и его решение поощрить за это многих командиров полков и других офицеров.

В дни, когда пишутся эти воспоминания, я слышу и читаю много хвалебных и справедливых слов в адрес японской техники и технологии. Теперь, когда в Стране восходящего солнца вновь подняли голову откровенные милитаристы и реваншисты, совсем не исключено, что новые технические достижения там широко приложатся и к области вооружений. И перед второй мировой войной они этим не только бахвалились, но кое в чем и преуспели. Достаточно здесь вспомнить шумный успех удара японской авиации по американской базе Пёрл-Харбор.

Но в августе 1945 года наши войска в сравнении с Квантунской армией имели качественное превосходство по многим видам военной техники и вооружения. Признаться, было неожиданностью встретиться со значительной отсталостью японских танков, самолетов и многих образцов артиллерии. Наш танк Т–34 по своим габаритам, броне и вооружению, скорости и маневренности не шел с японскими танками соответствующего типа ни в какое сравнение. Так же выгодно отличалась по скорости, маневренности и вооружению наша истребительная и штурмовая авиация. Особенно высокие боевые качества показали замечательные штурмовики Ил–2. Они прекрасно взаимодействовали с наземными войсками, поддерживая их в наступлении. Лучшей была и наша артиллерия.

Анализируя причины краха Квантунской армии, мы о законной гордостью ставили в их ряд наше огромное превосходство над противником и в этой области.

Однако же все эти причины, как лучи в точке фокуса, сводятся к одному — к советскому солдату. Ему принадлежит основная заслуга в подведении последней черты под второй мировой войной, и провел ее он здесь, в долинах Маньчжурии.

В цитированных выше словах полковника Савокина, одного из наших командиров полков, главное достоинство советского воина правильно связывается с его высоким боевым духом, который воспитывали в людях командиры, политработники, партийные и комсомольские организации.

Так ковалась победа.

С Квантунской армией японская верхушка связывала главную надежду затянуть войну, выторговать для себя те или иные поблажки в случае перемирия. Ни атомная бомбардировка японских городов, ни угроза высадки американских десантов на периферии островной империи не могли оказать такого решительного влияния на японскую военщину, чтобы она капитулировала. Война на востоке могла продолжаться еще многие месяцы, если не годы, потребовала бы новых огромных жертв.

Но согласованными по времени, месту и целям ударами войска Забайкальского, 1-го и 2го Дальневосточных фронтов и силы Тихоокеанского флота и Амурской военной флотилии нанесли полное поражение Квантунской армии, что и решило судьбу войны.

Был положен конец постоянным устремлениям империалистической Японии к захватам чужих земель, впервые складывались благоприятные условия для национального освобождения Китая, Кореи, других стран Юго-Восточной Азии.

Естественно, настроение у воинов 39-й армии было приподнятым. Мы испытывали чувство гордости своей причастностью к большим историческим событиям, укреплявшим безопасность нашей страны и дружественной Монголии, радовались, что помогали китайскому народу освободиться от оккупантов.

А вскоре Главное командование возложило на 39-ю армию новую ответственную задачу. Она вытекала из важного политического документа тех дней — советско-китайского договора о дружбе и союзе, подписанного в Москве 14 августа 1945 года.

В целях предотвращения повторной агрессии со стороны Японии договором предусматривалось создание в Порт-Артуре военно-морской базы, используемой совместно Китаем и СССР, оборона Порт-Артура и района базы вверялась Вооруженным Силам СССР.

Нашей армии поручалось представлять в Порт-Артуре Советские Вооруженные Силы, обеспечивать оборону того участка китайской земли, который был обильно полит кровью русских воинов. Это выражало доверие к ратному мастерству воинов армии, высокую оценку их вклада в победу над японскими захватчиками.

Но о новой своей миссии мы узнали несколько позже, в конце августа. До Порт-Артура войскам армии предстоял еще долгий путь.

К 20 августа части и соединения Квантунской армии, за исключением отдельных гарнизонов и бродячих отрядов и групп, повсеместно прекратили сопротивление и сдавались в плен нашим войскам.

Передовые отряды наших корпусов уже действовали далеко впереди. Продвижению же главных сил армии, сосредоточившихся в районе Ванъемяо, мешало то, что железнодорожный мост через реку Таоэрхэ был разрушен японцами.

С командующим армией генералом И. И. Людниковым, вместе со штабом выехавшим вперед, мы договорились, что я задержусь на несколько дней в Ванъемяо, пока наши саперы не закончат восстановление моста и по нему не начнется движение эшелонов. Условились встретиться в Ляояне, где с 20 августа, как мы рассчитывали, будет находиться штаб армии. В моем распоряжении оставался самолет По–2, пилотируемый летчиком Виктором Нуждиным.

Восстановление моста проходило быстро. Это был настоящий трудовой подвиг армейской инженерно-саперной бригады и населения города Ванъемяо. Саперы работали в три смены, круглые сутки, и в две смены — китайцы. Уже с утра 20 августа мы пропустили через мост три эшелона. Я приказал Нуждину готовиться к отлету в Ляоян, а предварительно связаться по радио со штабом армии, чтобы уточнить его местонахождение.

Повар бригады принес завтрак, к которому я пригласил летчика.

Виктор подошел смущенный, доложил, что на его вызов штаб армии не отвечает. Но мы сразу же разобрались, что виноват здесь не он, а возможности нашей радиостанции: уверенную связь она обеспечивала не более чем на 75 километров.

— Будем действовать по плану, — сказал я. Нуждину. — Прокладывайте маршрут на Ляоян. Полетим.

Виктора я знал давно и относился к нему с большим доверием. Это был скромный, исключительно расторопный и осмотрительный летчик. Мы с ним уже много раз летали и на западе, и здесь, на востоке. Часто вспоминаю очень неприятный для нас случай. Это было в Литве в самом начале августа 1944 года. Наш самолет шел из Укмерге на Каунас. Вдруг Виктор очень круто развернул машину вправо, в сторону леса, рукой указав в другую сторону, и бросил мне одно слово: «Мессершмитт».

Тогда и я заметил вражеский истребитель, скрывшийся за низкими кучевыми облаками. Виктор, как всегда, бдительно наблюдал не только за приборами, но и за небом. Только его высокая бдительность и летное мастерство позволили нам скрыться от «мессера». Он посадил самолет на хлебном поле у леса. Выскочив из самолета, мы скрылись на опушке. Маневр и точные действия Виктора в такой обстановке спасли нас.

А сейчас мы летим в Ляоян. Первый круг над городом ничего нам не дал, аэродрома мы не обнаружили. Зашли на второй круг и в 10–12 километрах западнее Ляояна, на берегу левого притока реки Ляохэ, увидели аэродром, получили разрешение на посадку. При подруливании к ангару мы, к своему большому удивлению, увидели, что нас встречают не советские воины, а японцы. Виктор вопросительно посмотрел на меня: «Что будем делать?» Я молча пожал плечами: мол, другого выхода нет, нужно выходить из самолета.

Как только мы покинули машину, к нам подошла большая группа японских военных. Естественно, мы почувствовали себя, мягко говоря, не очень уверенно, но виду не подали. Мы ответили на громкое приветствие японцев, а оно было с их стороны довольно дружным. На пути к ангару к нам подошел и представился молодой капрал с лицом больше европейским, нежели японским. Говорил он на чисто русском языке и, сразу определив мое звание, спросил: «Господин генерал, какие будут указания?» Эта предупредительность немного успокоила нас, но далеко не совсем.

Капрал подробно рассказал нам об обстановке на аэродроме и о том, что ему известно о Ляояне. По его словам выходило, что до сего времени в городе советских войск не было, но где-то недалеко от города проходят их колонны.

В это время раздалась громкая, как истошный крик, команда по-японски. Для нас она была так внезапна, что мы вздрогнули. Из ангара к нам направлялся строевым шагом высокого роста, хорошей выправки офицер. Он выделялся среди японских солдат, которые, как правило, низкорослы.

Переводчик пояснил, что нам представляется командир батальона аэродромного обслуживания. Тот подробно доложил нам о наличии и состоянии аэродромной техники. Техника, признаться, меня сейчас мало интересовала, однако я до конца выслушал доклад офицера, потом дал команду «Вольно» и спросил, знает ли он приказ императора о капитуляции Квантунской армии. Оказалось, что знает.

— Когда я вернусь из Ляояна, вы получите указания, что делать дальше, а сейчас мне срочно нужно туда выехать, — сказал я офицеру.

Выяснилось, что водитель на аэродроме есть, но машины только грузовые, стало быть, выбора не было. Виктору я приказал надежно укрыть самолет, оставив свою метку на его дверце.

В машине я сел в кабину с водителем, а Виктор с автоматом — в кузов. Видимо, переводчик заметил наше беспокойство. Он подошел ко мне и заверил, что шофер его друг, честный парень, на которого можно положиться.

Водитель действительно оказался очень опытным и сообразительным. Объяснялись мы с ним в пути хоть и на пальцах, но довольно успешно.

Я знал, что в Ляояне дислоцируются две японские дивизии, которые надо было разоружить. Почему же сюда не прибыли представители нашей армии? Водителю я показал на карте точку к северу от Ляояна, у мостов через Ляохэ, куда нам требовалось добраться. Он меня понял хорошо и ближайшими дорогами, минуя центр города, быстро доставил нас к железнодорожному и шоссейному мостам. Мосты были взорваны, нужны были очень серьезные восстановительные работы. Вот теперь мне стала ясна причина, почему до сего времени нет наших войск в Ляояне.

У мостов к нам подошел старик-китаец. Голова у него была лысая, но на затылке торчала маленькая косичка. Неожиданно для меня он произнес по-русски: «Здрасте» — и сразу же объяснил, что когда-то служил во Владивостоке в ресторане и немного помнит русский язык. Старик рассказал, что большие колонны наших войск обошли Ляоян восточнее, там, где мосты целы. Картина полностью прояснилась, и мы взяли обратный курс на аэродром.

Когда солнце уже клонилось к закату, мы вернулись на аэродром. Нужно было спешить. Порывшись в своем портфеле, я нашел несколько открыток и одну из них, с портретом Пушкина, подарил водителю, поблагодарив его за услугу. Тот, посмотрев на открытку, громко выговорил: «Пуси-кин». Вот это было для меня полнейшей неожиданностью.

— Да, Пушкин, — подтвердил я.

Японец ничего больше не сказал и побежал к своим друзьям. Мы с Виктором переглянулись — картина буквально повторилась: у мостов, когда мы закончили толкование со старым китайцем, я его поблагодарил и написал на довольно большой денежной купюре: «На добрую память». Как только он увидел ассигнацию и написанные на ней слова, то, должно быть от волнения, ни слова нам не сказав, быстро убежал, как мальчишка.

На аэродроме нас уже ждали. Переводчик встретил меня и сказал, что в Японии довольно хорошо знают Пушкина, любят его стихи. О моем подарке знают уже все присутствующие.

— Правда, — заметил он, — на открытке Пушкин немного другой, чем на японских иллюстрациях.

На аэродроме вокруг командира батальона обслуживания собралась большая группа японских военнослужащих, чуть в стороне многие стояли с оружием.

Я объявил командиру, что все они считаются военнопленными Красной Армии, батальон пока не расформировывается, остается под его командованием. Из оружия приказал оставить только то, что нужно для охраны части, а остальное до прибытия советского представителя собрать на склад. Рассказал японцам о вещевом и продовольственном снабжении в плену. Очень внимательно они слушали мои слова о нашей Родине и советском народе. Чтобы оживить беседу, я намекнул, что в свое время среди японцев было много охотников, желавших побывать на советском Дальнем Востоке и дойти до Байкала.

— Возможно, — продолжал я, — кому-то из вас доведется увидеть и Байкал.

Когда толмач перевел это, раздался громкий смех. Я спросил, чем он вызван. Переводчик ответил:

— Господин генерал, я перевел вас очень правильно, но вставил из нашей поговорки слова о хвастунах, а на русский язык она не переводится.

Как только мы с Нуждиным направились к самолету, раздалась громкая команда, и солдаты с винтовками начали строиться. Мне это показалось подозрительным, невольно шевельнулась мысль, что мы с Виктором можем оказаться в списках «без вести пропавших». Командир батальона, видимо заметив мое недоумение, через переводчика объяснил, что по уставу императорской армии всем генералам положен почетный караул.

Виктор был предельно напряжен. До конца взлетной полосы он не отрывал самолет от земли. Над рекой Ляохэ мы пролетели на высоте 15–20 метров.

Когда река осталась позади, мы обменялись взглядами и облегченно вздохнули. Теперь все будет хорошо. Пилот набрал высоту и повел самолет курсом на Мукден.

Пролетели минут двадцать пять. Виктор обратил мое внимание на раскинувшееся под нами ровное поле — бахчу, на которой хорошо виднелись арбузы. Они лежали так заманчиво, а мы так проголодались и хотели пить, что я без колебаний согласился на предложение летчика приземлиться здесь. Пока он делал разворот, я вспомнил, что сызмала знал толк в кавунах. Без ошибок выбирал спелые, самые лучшие. Наша семья когда-то имела баштаны в деревне Водяно, что в Шполянском районе Черкасской области. В 1928 году я там был председателем сельского Совета. Однажды, помнится, приехал к нам в деревню председатель райисполкома, и я повел его на баштан, чтобы показать, какой арбуз удался у моей матери: он весил 18 килограммов. Стараниями председателя райисполкома гигант арбуз даже был отправлен в Киев на Всеукраинскую сельскохозяйственную выставку. Надо же было всему этому всплыть в моей памяти через столько лет!

Но вот мы приземлились. На поле ни души. Значит, будем «пробовать» арбузы без разрешения. Но раз уж так случилось, выбрал я самый привлекательный. Пока уплетали его, не проронили ни единого слова. Возможно бы, и дальше молча продолжили свое пиршество, но вдруг заметили, что к нам приближается большая группа людей. Солнце уже низко склонилось к горизонту. Остаться — значит затеять разговор с жителями и задержаться дотемна. Поэтому мы оставили на месте «застолья» плату за арбуз, а сами через минуту были уже в воздухе и, помахав китайцам руками, взяли курс на Мукден.

Мукденский аэродром был отмечен на наших картах, в которых Виктор хорошо ориентировался, — там сейчас стояла наша авиачасть. Однако, когда мы подлетели к нему, стало уже совсем темно, а полоса не освещалась; для приема самолетов ночью там еще не были готовы. Нас посадили при помощи осветительных ракет. После того как мотор был выключен, к нам подошел подполковник, как потом мы узнали, заместитель командира полка по летной части, и похвалил нас: «Молодцы, ребята». Это можно было считать первым «поощрением» за весь наш с Нуждиным перелет. Разобравшись, что пассажиром ПО–2 оказался генерал, подполковник начал было извиняться за фамильярное обращение, но я успокоил его, сказав, что искренне рад такой оценке, увенчавшей наш рискованный авиамаршрут.

О встрече с японцами в Ляояне я еще долго размышлял. Ведь еще три дня назад мы воевали с ними, уничтожали друг друга на поле боя, а сегодня в еще не сложившем оружия вражеском гарнизоне нас приняли, как будто и не было войны, будто там были совершенно другие люди.

Позже станет известно, что не одному мне в эти дни доводилось вот так же — на аэродромах, вокзалах, в портах Маньчжурии и Кореи — оказываться лицом к лицу с вооруженными японцами и, противопоставляя им фактически лишь выдержку и присутствие духа, выполнять свою задачу, находить выход из положения.

Это означало, что вчерашний наш противник был морально сломлен, что японцы были уже не те, с которыми мы сражались под Халун-Аршаном, в Солуни, Ванъемяо. Как суровые события в самое короткое время меняют людей!

В начале двадцатых чисел августа части и соединения 39-й армии овладели в своей полосе всеми узловыми пунктами Чанчунь-Мукденской железной дороги.

По дополнительным указаниям штаба фронта, с выходом на эту дорогу главные силы войск армии должны были повернуть на юг, в общем направлении на Ляодунский полуостров. Их ближайшей задачей, поставленной Маршалом Советского Союза Р. Я. Малиновским, являлось овладение в предельно сжатые сроки территорией южной части Маньчжурии. В первую очередь требовалось занять города Ляоян, Аньдун, город и порт Инкоу, пленить здесь японские гарнизоны, особенно такой крупный, как ляоянский, передать пленных и вооружение частям фронтового подчинения. Имущество бывших органов управления городов, железной дороги и портов мы должны были передавать создававшейся китайской администрации, оказав ей необходимую помощь в налаживании народного хозяйства и руководстве делами.

Новую задачу армия выполняла успешно. К концу августа все определенные директивой фронта пункты были заняты, наши войска достигли северной части Ляодунского полуострова, выйдя на линию Инкоу, Аньдун.

Штаб армии несколько дней оставался в районе Ляояна — города, весьма памятного по русско-японской войне. На его подступах в августе 1904 года разыгралось одно из крупнейших сражений той бесславной войны; русские войска, не потерпев поражения, а по приказу своего безынициативного командующего генерала Куропаткина отступили тогда к Мукдену.

Мы было условились с И. И. Людниковым осмотреть Ляоянские позиции, но не успели это сделать, потому что получили из штаба фронта указание готовить войска к дальнейшему продвижению на юг полуострова, куда уже направлялись соединения 6-й гвардейской танковой армии.

Конечной целью нашего продвижения мог быть только легендарный Порт-Артур! Понятно, что такую весть воины армии восприняли с большой радостью и воодушевлением.

Военный совет армии вплотную занялся решением новых важных вопросов: нужно было ускорить подтягивание главных сил, организовать рекогносцировку и подготовку маршрутов движения войск на юг Ляодунского полуострова, подготовить транспортные средства.

Утром 31 августа мы вместе с И. И. Людниковым и командующим артиллерией армии генералом Ю. П. Бажановым выехали в порт Инкоу. Из передового отряда 113-го стрелкового корпуса еще накануне доложили, что он дееспособен, но надо было выяснить возможности использовать его для переброски морем артиллерии, танков и другой тяжелой техники в район Порт-Артура.

Но едва мы прибыли в Инкоу, как пришла радиограмма начальника штаба армии генерала М. И. Симиновского, извещавшая о получении директивы командующего фронтом, которой предписывалось 5-му гвардейскому и 113-му стрелковому корпусам нашей армии сосредоточиться в районе военно-морской базы Порт-Артур. Нам передавался из 6-й гвардейской танковой армии 7-й механизированный корпус, уже находившийся в районе Порт-Артура. Одновременно из армии выводились во фронтовое подчинение 124-я и 221я дивизии 94-го стрелкового корпуса, 192-я дивизия 113-го корпуса и 61-я танковая дивизия. Директива требовала безотлагательно сформировать и направить в Порт-Артур оперативную группу командования и штаба армии.

Итак, все окончательно прояснилось: на нашу армию возлагалась почетная и ответственная миссия представлять Советские Вооруженные Силы в Порт-Артуре, как это предусматривалось специальным соглашением об этом городе, дополнявшим советско-китайский договор о дружбе и союзе от 14 августа 1945 года. Тексты договора и всех конкретизировавших его соглашений уже были к этому времени опубликованы, и мы знали, что оборона Порт-Артура вверяется правительством Китая советской стороне.

Теперь было очевидно, что основу этой обороны и должны составить войска 39-й армии. Такое решение Верховного Главнокомандования, как мы поняли, означало высокую оценку боевой деятельности объединения в ходе Маньчжурской операции.

Для экономии времени мы в расположение штаба возвращаться не стали. Решение и все указания по выполнению директивы командования фронта генерал И. И. Людников передал из Инкоу. Штабу и политотделу армии, командующим и начальникам родов войск было приказано специальным эшелоном без промедления отбыть в Порт-Артур. Мы с командующим должны были присоединиться к эшелону на одной из станций южнее Ляояна. Немудрящий транспорт — дрезина — без приключений доставил нас туда, и мы заняли свое купе в подошедшем эшелоне.

Машинистом поезда был довольно пожилой японец. Его нам рекомендовали как специалиста высокой квалификации, хорошо знающего участок железной дороги от Ляояна до Порт-Артура. Он вежливо спросил, к какому часу поезд должен прибыть в Порт-Артур. Ему ответили, что по времени маршрут не регламентирован, но было бы хорошо быть там к рассвету следующего утра после одной остановки на станции Шихэ. Отвесив низкий поклон, японец сказал, что это его вполне устраивает. Вел он эшелон мастерски, а главное — с большой осторожностью, которая была вполне оправданна, так как путь освещался только огнями паровоза и лишь в отдельных населенных пунктах редкими электрическими фонарями. Поэтому на преодоление сравнительно небольшого расстояния — около 250 километров — было затрачено больше 8 часов.

К Шихэ эшелон подошел около 22.00. И хотя было уже темно, мы вышли из вагона. Эта совсем небольшая станция с довольно примитивным, как можно было убедиться, оснащением интересовала нас потому, что она становилась главной точкой на северной границе зоны дислокации советских войск, определенной соглашением о Порт-Артуре. Позже мы помогли этот пункт капитально переоборудовать.

В пути Иван Ильич и я обсудили с Цинченко, Бажановым, Симиновским и другими генералами порядок сосредоточения и будущую дислокацию войск армии в Порт-Артуре и во всей договорной зоне, то есть на Гуаньдунском полуострове — юго-западной оконечности Ляодуна.

Решающим фактором, который надо было учесть, было то, что после ухода советских войск из Маньчжурии мы окажемся в договорной зоне оторванными от дальневосточных военных округов, притом на довольно большое расстояние. Следовательно, в случае новой агрессии со стороны Японии оборона Порт-Артура должна быть организована с расчетом на длительное автономное сопротивление противнику. Складывалась ситуация, в какой-то мере схожая с той, в какой находились русские войска в Порт-Артуре в начале века. И выходило, что нам было очень полезно тщательно изучить опыт обороны Порт-Артура в 1904 году, и не только, разумеется, по роману А. Степанова.

Обсуждение протекало активно, высказывались различные точки зрения, полное единодушие было лишь в том, что наши ударные силы — 5-й гвардейский стрелковый и 7-й механизированный корпуса — целесообразно расположить в центральной части Гуаньдуна, откуда они могли бы действовать при необходимости в любом направлении.

В Порт-Артуре будут дислоцироваться корабли ВМФ, а в договорной зоне — авиация. Дислокацию наших соединений, составляющих основу обороны, предстояло увязать и с ними.

Но наши войска уже двигались к Порт-Артуру, и, чтобы ориентировать командиров корпусов и дивизий по их новой дислокации, командующий на нашем ночном совещании в вагоне принял по этому вопросу предварительное решение.

С его объявлением совещание закончилось, и мы с Иваном Ильичом остались вдвоем, продолжая тот же разговор, впрочем все больше и больше вспоминая «дела давно минувших дней». Людников изучал курс военной истории по более обширной программе, чем я, конкретнее и полнее знал перипетии боевых действий русской армии в Маньчжурии, особенно Ляоянское и Мукденское сражения, помнил фамилии военачальников, допущенные ими промахи и исподволь «начинял» меня этой важной информацией. Кое-какую подготовку к встрече с Порт-Артуром за последние дни провел и я, но, с готовностью слушал Ивана Ильича, как говорится, не выкладывал свои козыри.

Как только сообщили, что поезд приближается к Порт-Артуру, мы подошли к окнам и заметили вдали мигание огоньков. Меня, сознаюсь, охватило волнение, которого не испытывал раньше. Эшелон шел очень медленно и на станции плавно остановился. К вагону подбежал дежурный офицер из наших десантных войск и, как мне показалось, довольно торжественно известил, что мы прибыли в Порт-Артур. В вагоне никто не спал, все мы подошли к открытой двери, пытались скорее осмотреться вокруг, но в кромешной темноте южной ночи ничего не увидели. Не оставалось ничего иного, как отдыхать в купе до рассвета.

Когда растаяли утренние сумерки, мы с Иваном Ильичом вышли из вагона. Перед нами в синеватой дымке открылась панорама Порт-Артура, и мы взволнованно всматривались в ее неясные контуры. Я отчетливо услышал, как Людников тихо, словно сдерживая себя, произнес:

— Здравствуй, Порт-Артур!

Далеко не сентиментальные люди, мы, не сговариваясь, отдали земной поклон городу русской славы, его земле, обильно политой кровью наших предков — героев.

Тут же к нам подошел полковник, доложивший, что он исполняет обязанности военного коменданта города Дальнего. В числе других вопросов он сообщил, что китайская инициативная группа, организованная для создания местных органов в городе и на периферии губернаторства, просит разрешения прибыть 2 сентября в Порт-Артур для встречи с командованием советских войск.

К такой встрече, находясь еще в буквальном смысле на колесах, мы не были готовы и поручили коменданту передать китайской группе, что сможем встретиться с ней 3 сентября, притом в Дальнем.

Тем временем у вокзала уже собралась большая группа генералов и офицеров, вышедших из вагонов и с интересом оглядывавших окружающую местность; они оживленно разговаривали. Вокзал выглядел довольно скромно, но обзор отсюда был хорошим.

Когда мы подошли к группе, Иван Ильич в шутку спросил, кто возьмет на себя смелость дать пояснения к панораме местности. Ответить вызвался генерал-майор А. В. Цинченко. Начал он бойко, правильно определил, где гора Золотая, но отыскать Электрический утес не смог, как и другие. Начался спор. Дав ему разгореться, я объявил, что тоже попытаюсь объяснить, что мы видим впереди, если мне будут помогать.

Указав на гору слева с маяком на вершине, из-за которой начали пробиваться лучи солнца, я уверенно назвал ее Перепелиной. Возражений не последовало, а Людников подсказал, что внизу около этой горы должен быть дворец Алексеева.

— Дальше за Перепелиной, — продолжал я, — старый Порт-Артур. А перед нами гора Золотая, мы ее уже отыскали…

Полковник Н. Н. Бойцов припомнил, что где-то неподалеку от нее должен быть и Электрический утес. Я подтвердил его догадку, уточнив, что Электрический утес много ниже горы и с этой точки, где мы стоим, увидеть его нельзя. Потом я указал на гору Тигровую, западную бухту, часть Нового города…

И. И. Людников спросил, откуда мне все это стало известно. В ответ я вынул из планшета большую карту, которую подарил мне в Мукдене генерал-полковник А. Г. Кравченко, командующий 6-й гвардейской танковой армией, узнав, что мы направляемся в Порт-Артур. Это была крупномасштабная карта города и окружающей местности. Позже эту карту я подарил порт-артурскому музею.

Мы прибыли в Порт-Артур не первыми. 22 августа здесь высадился наш воздушный десант под командованием заместителя командующего Забайкальским фронтом генерал-лейтенанта Владимира Дмитриевича Иванова. Он принял капитуляцию японского гарнизона, а 23 августа над Порт-Артуром был спущен японский флаг, хотя, как выяснилось, даже к нашему прибытию там еще действовали городские чиновники из оккупационной администрации.

23 августа в Дальний и Порт-Артур прибыли танкисты 7-го механизированного корпуса генерал-лейтенанта Ф. Г. Каткова. Окружив аэропорт Дальнего, они помешали вылету японских самолетов. Был также прекращен и выход кораблей и судов в открытое море.

25 августа в Порт-Артуре появились моряки-десантники, а через несколько дней — корабли Тихоокеанского флота.

Утром 1 сентября генерал В. Д. Иванов информировал нас о сложившейся здесь обстановке, проделанной работе и, как говорится, передал бразды правления в районе Военному совету армии.

Так в первый сентябрьский день 1945 года началась наша административная деятельность в Порт-Артуре, а затем и на всем Гуаньдунском полуострове.

Самой неотложной задачей Военного совета и штаба армии являлась организация управления войсками, которые должны были сосредоточиться на Гуаньдунском полуострове к 7 сентября. Главные наши силы еще только подтягивались из южной части Маньчжурии, а многие тыловые части и учреждения даже из района Большого Хингана. Во всей сложности встала перед нами проблема размещения войск, налаживания их материального обеспечения. На ее решение, можно сказать, с первых часов пребывания в Порт-Артуре были направлены главные усилия генералов и офицеров штаба и управления.

Мы сделали для себя некоторую передышку лишь 2 сентября. В этот день было объявлено о подписании Японией акта о безоговорочной капитуляции. Разбитые наголову на море и суше, японские милитаристы перед всем миром признали себя побежденными и сложили оружие. Наступил долгожданный мир, народы радостно отмечали конец второй мировой войны.

Праздничное настроение было и у нас. С волнением мы слушали по радио обращение Верховного Главнокомандующего к советскому народу. Он напомнил о преступлениях японских агрессоров против нашей страны, в том числе о вероломном нападении на Порт-Артур в феврале 1904 года, развязавшем русско-японскую войну. Поражение в этой войне, сказал Сталин, легло на нашу страну черным пятном, наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита и это пятно будет ликвидировано. И вот через сорок лет этот день наступил…

На радостях мы решили устроить праздничный вечер в вагоне Военного совета. Собрали все продовольственные запасы, в том числе и свои личные, но и при такой «складчине» стол выглядел бы довольно бедным. Выручил один офицер хозяйственного отделения — он где-то раздобыл свежей рыбы. Чтобы разместить всех приглашенных, пришлось вынести стулья и ужинать стоя, как на дипломатическом рауте. Несмотря на скромность застолья, вечер прошел удивительно сердечно и оживленно. Мы по-новому узнали здесь человеческие качества некоторых наших сослуживцев. Например, только сейчас выяснилось, что генерал А. В. Цинченко замечательно поет, и его мастерство очень скрасило весь праздник.

В заключение вечера мы с И. И. Людниковым сердечно поблагодарили своих боевых товарищей за крепкую дружескую поддержку, которую постоянно ощущали на протяжении более трех лет. Мы видели в этом одну из предпосылок того, что 39-я армия удостоилась быть в Порт-Артуре, представлять здесь интересы нашей Родины. Это и большая честь, но и большая ответственность.

Как о символическом факте мы сообщили, что именно в этот день бывший японский командующий военно-морской базой Порт-Артур вице-адмирал Кобаяси прислал к нам своего представителя с письмом, в котором известил, что хотя он и сложил свои полномочия, но поддерживает порядок среди своих подчиненных так, как ему приказано. Он благодарил советское командование за великодушное отношение к японскому населению, в том числе к бывшим военнослужащим. Видимо, выполняя поручение своего начальства, адмирал счел нужным даже выразить чувства благодарности за хорошее отношение русских войск к сотрудникам японского посольства в Берлине[10].

В ознаменование победы над Японией день 3 сентября 1945 года в нашей стране был объявлен праздничным. Для нас же он стал фактически первым напряженным рабочим днем в Порт-Артуре.

Что собой представлял в то время Порт-Артур, по-китайски Люйшунь?

Мы увидели и узнали из полученной информации, что это был небольшой город с населением около 40 тысяч человек, из которых китайцев 25, а японцев 15 тысяч. Проживала тут и одна русская семья из 8 человек, с которой потом хорошо познакомились работники поарма. Китайцы встречали советских воинов очень дружелюбно, даже восторженно, японцы — лояльно, с молчаливой вежливостью. Работали китайские люди в порту, на железной дороге да на нескольких небольших предприятиях, относившихся главным образом к соляной промышленности.

Горой Перепелиной Порт-Артур четко разделен на две части: восточную и западную, или Старый город и Новый город. Еще резче город делился по укладу жизни. В Старом городе ютилось только китайское население, тут были лишь три начальные школы. В Новом же городе промышленных предприятий не было, зато действовали два учительских института — мужской и женский, политехнический институт. Все это только для японцев, как и две средние школы и театр, размещавшийся в здании бывшего русского офицерского собрания. Была, правда, и смешанная средняя школа, куда допускали детей богатых китайцев. Словом, обычные колониальные порядки, которые при нашем участии должны были навсегда исчезнуть.

Даже беглого знакомства достаточно, чтобы оценить исключительно выгодное географическое расположение Порт-Артура. Он имел две глубокие, защищенные от ветров с моря и суши бухты — Западную и Восточную, которые проливами соединяются с Желтым морем; их акватория лишь в отдельные годы покрывается льдом, да и то тонким (порт находится примерно на широте нашей Ленкорани). Отсюда на север идет Китайская Чанчуньская железная дорога, соединяющая Порт-Артур с основными центрами СевероВосточного Китая. Не случайно японская военщина еще с прошлого века постоянно зарилась на Порт-Артур и весь Ляодунский полуостров, рассматривая его как плацдарм для своих захватнических устремлений на континенте. От Гуаньдуна (Квантуна) получила свое название ударная сила японских агрессоров — Квантунская армия.

Советско-китайский договор о союзе и дружбе от 14 августа 1945 года коренным образом менял ситуацию в этом районе. Специальным соглашением по Порт-Артуру, дополнявшим Договор, предусматривалось превращение города в военно-морскую базу, используемую совместно СССР и Китаем в целях предотвращения повторной агрессии со стороны Японии. Оборона базы вверялась китайской стороной правительству СССР, которое должно было создать (за свой счет) необходимые сооружения и получало право содержать в районе Порт-Артура военные, военно-морские и воздушные силы, определять их дислокацию. Гражданская административная власть принадлежала Китаю, причем при назначении чиновников на тот или иной руководящий пост в районе должны были учитываться интересы СССР; назначение и смещение гражданской администрации в Порт-Артуре китайской стороной надлежало согласовывать с советским военным командованием. Срок соглашения устанавливался 30 лет.

Было заключено также отдельное соглашение о городе Дальнем, получившем статус свободного порта, пристани и складские помещения которого также на 30 лет передавались в аренду Советскому Союзу.

Помню, мы с И. И. Людниковым перед поездкой в Дальний на свою первую встречу с китайскими представителями тщательно вдумывались во все пункты советско-китайских соглашений, еще раз изучили приложенные к соглашению о Порт-Артуре описание и карту «точных границ» (так подчеркнуто в соглашении) района военно-морской базы. К этому подключился и заместитель командующего армией генерал-лейтенант Г. К. Козлов, только что прибывший в Порт-Артур.

Георгий Кириллович, опытный боевой генерал, в течение всей Маньчжурской наступательной операции находился в отрыве от основного состава управления армии, направляя с группой офицеров штаба армии действия нашего 94-го стрелкового корпуса на хайларском направлении, затем в районе Ванъемяо он передал дивизии этого корпуса в подчинение фронта. Как помнит читатель, соединения корпуса, несмотря на особую сложность преодоления Большого Хингана на хайларском направлении, со своими задачами справились вполне успешно. В этом была немалая заслуга и генерала Козлова, оказавшего командованию корпуса большую помощь.

Как известно, военно-морская база — не только порт и город, имя которого она носит, но целый оборудованный район (зона) побережья и прилегающей акватории. В зависимости от предназначения базы и состава входящих в нее сил и средств этот район мог быть довольно обширным. Именно таким стал район военно-морской базы в Порт-Артуре, включавший весь Гуаньдунский полуостров — юго-западную оконечность Ляодуна, а также все прилегавшие к нему острова.

Территория Гуаньдуна около 2,5 тысячи квадратных километров. Длина полуострова от Порт-Артура до железнодорожной станции Шихэ, расположенной на северной границе зоны, — 120 километров, наибольшая ширина 48 километров (по северной границе), самая узкая — 4,5 километра (в районе города Цзиньчжоу).

Административно Гуаньдун делился на три уезда — Дальнинский, Порт-Артурский и Цзиньчжоуский, уезды — на волости (всего 39). В 1226 населенных пунктах проживало около 1,5 миллиона человек, в том числе 250 тысяч японцев, главным образом в Дальнем.

Все это мы должны были принимать во внимание, готовясь к встрече в Дальнем.

Известную сложность в наших отношениях с будущей китайской администрацией могло представлять то, что главным центром для нее был именно Дальний, в то время как военно-морская база будет управляться из Порт-Артура.

Однако с самого начала мы были намерены строить свои отношения с китайцами на прочной основе дружбы, как это диктовалось советско-китайским договором. Ведь этот документ по своим целям, содержанию и духу полностью отвечал интересам обеих сторон. Это был равноправный акт, открывающий всесторонний путь для сотрудничества.

Можно было говорить, что китайский народ уже извлек из него огромную пользу: благодаря договору Советский Союз осуществил свою освободительную миссию в Маньчжурии и создал благоприятные условия для победы демократических сил во всем Китае.

Большое значение договора в окончательном разгроме японского агрессора отмечали китайские деятели еще в Москве при подписании этого документа.

В статье, опубликованной 17 августа 1945 года в газете «Синьхуа жибао», органе Коммунистической партии Китая, подчеркивалось, что заключение китайско-советского договора о дружбе и союзе является победой всего китайского народа, что оно укрепляет его уверенность в завоевании свободы и демократии.

Словом, для успеха первых контактов с местной общественностью у нас, вне всякого сомнения, были все предпосылки.

И. И. Людников, Г. К. Козлов и я приехали в управление Дальнинского губернаторства к 11 часам 3 сентября. Нас там уже ждали. В небольшом зале собралось около 100 человек, среди которых, как нам сообщили, были представители купечества, городской интеллигенции и большая группа от профсоюза города. Сказано было также, что коммунистов на встрече нет.

Мы представились собравшимся. И. И. Людников поздравил членов инициативной группы с освобождением города и губернаторства от японской оккупации и пожелал успехов в строительстве свободного, независимого Китая.

Это вызвало взрыв рукоплесканий. Нас приветствовали подчеркнуто горячо, благодарили Красную Армию за освобождение от тяжелой и унизительной японской оккупации. Как и повсюду, о тяжелых годах колониального гнета многие и здесь говорили со слезами на глазах.

Вслед за этим протокольным началом нашей встречи со всем составом инициативной группы состоялась деловая беседа с руководящими ее представителями.

Нас пригласили в отдельный кабинет, одна стена которого была украшена портретами Чан Кайши и И. В. Сталина, а на другой висела большая карта Гуаньдуна, испещренная разноцветными знаками. За большой стол вместе с нами расселись человек 25–30, отдельный столик заняли председатель группы коммерсант Чи с переводчиком.

Чи начал свою речь с вопроса, который нас прежде всего интересовал, — о создании местной китайской администрации. Один из русских, проживавших в Дальнем, тщательно переводил его речь.

Как мы понимаем, говорил Чи, в соответствии с советско-китайским договором местные китайские органы должны создаваться центральным правительством Чан Кайши. Поэтому руководство инициативной группы послало телеграмму в Чунцин о том, что в городе Дальнем готовы к образованию местных органов и ждут полномочного представителя гоминьдановского правительства для срочного решения этого вопроса. Стало известно, продолжал Чи, что телеграмма правительством получена, но ответа не последовало. Между тем обстановка, особенно в Дальнем, сложилась очень тяжелая и с каждым днем ухудшается. Наиболее осложнилась она в порту и на железной дороге.

Дело в том, что до сих пор существовали свободный выезд из города и въезд в него. Вооруженные группы неизвестных людей создавали большую опасность для населения.

Были факты грабежей и бандитизма. Инициативная группа убедительно просила советское командование решить безотложно некоторые вопросы, касающиеся наведения порядка в городе. Во-первых, желательно было бы, по мнению китайской стороны, значительно укрепить комендатуру города и дать ей полномочия обеспечивать порядок в городе. Полицию, которая сейчас бездействует, необходимо подчинить советскому коменданту города. Во-вторых, до образования китайской администрации надо было сохранить органы японского губернаторства и возложить на них ответственность за работу транспорта, электро — и водоснабжения. Деятельность этих органов также предлагалось подчинить коменданту. Чи заверил, что китайская сторона всеми силами будет помогать комендатуре, выделит для этого сколько необходимо актива из китайского населения.

Свою информацию он продолжил, подойдя к большой карте. Дальний, подчеркнул он, не только крупный город, но, по существу, и все губернаторство: в настоящее время в городе около миллиона человек. Значительная часть населения проживает вдоль восточного побережья, а также в центральной части западного побережья Гуаньдунского полуострова.

В общем балансе питания населения города рыба составляет около 60 %. Основные рыболовецкие хозяйства города сосредоточены главным образом в Гуаньдунском заливе и южнее по западному побережью. Здесь богатые запасы рыбы и ее лучшие виды. Овощами и продуктами город обеспечивается тоже главным образом из этого района.

Чи просил советское командование учесть эти обстоятельства и расположить свои войска так, чтобы хозяйственное единство полуострова не было нарушено. Условия для этого, по его словам, были: в районах севернее Дальнего имелись японские казармы и склады, которые после ремонта могли быть использованы советскими войсками.

Выслушав информацию, мы прикинули все по своей карте и убедились, что выполнение просьбы китайцев о размещении войск только на севере полуострова привело бы нао к выходу за пределы договорной зоны километров на 8–10. Поэтому И. И. Людников сразу же ответил, что севернее станции Шихэ наших войск не будет, а в остальном же просьбы инициативной группы будут учтены.

С низкими поклонами нас поблагодарили и выразили надежду, что так оно и будет.

Доклад Чи об обстановке в Дальнем и на Гуаньдуне внес определенную ясность относительно интересов китайского населения. Эта встреча в какой-то мере подсказала нам, как лучше разместить войска на полуострове.

Мы поблагодарили докладчика и всех присутствующих.

Вопросы были настолько серьезные и неотложные, что решать их нужно было немедленно. На обратном пути мы с Иваном Ильичом обсудили, что предстояло сделать в первую очередь, и в тот же день Военный совет принял решение, которым предусматривалось временно возложить все административные и хозяйственные функции в городе Дальнем до образования органов китайской администрации на японское губернаторство, действующее под контролем советского военного коменданта. В целях освоения управленческой практики в отделы и управления губернаторства должны были широко привлекаться китайские граждане.

Комендантом Дальнего был назначен заместитель командующего армией генерал-лейтенант Г. К. Козлов, Порт-Артура — начальник разведотдела штаба армии полковник М. А. Волошин. На следующее утро они уже приступили к исполнению своих обязанностей, тесно увязывая свою деятельность с китайским активом. Очень хорошо, что Георгий Кириллович Козлов присутствовал на встрече с китайской инициативной группой: он с первых же часов знал, что делать, и очень быстро нормализовал обстановку в Дальнем.

Большую помощь ему, как и полковнику М. А. Волошину, в эти дни оказал политотдел армии.

В ходе первых же мероприятий комендатур и политотдела армии китайская общественность убедилась, что они отвечают интересам населения, и активно их поддержала.

Но это были только первые шаги. Мы хорошо понимали, что предстояло решать еще более серьезные и сложные вопросы укрепления наших дальнейших отношений с населением полуострова.

В первой половине сентября войска 39-й армии завершили в основном сосредоточение на Гуаньдуне. Подтянулись наконец тылы 5-го гвардейского и 113-го стрелковых корпусов, армейские тыловые части.

Перебазирование происходило ускоренными темпами, для чего были использованы не только захваченный у японцев железнодорожный транспорт, но и японская прислуга на нем. Ни с фактами саботажа, ни тем более с диверсионными актами со стороны японских железнодорожников в отношении нашей армии мы не встречались.

Но была ли необходимость в ускоренном сосредоточении наших войск, сопряженном с определенным риском? Да, была. Как показали последующие события, в этом также проявилась дальновидность нашего высшего командования.

К этому же времени завершили сосредоточение на Гуаньдуне наши морские силы и авиационный корпус. Они также передавались в оперативное подчинение 39-й армии, и ее Военный совет становился руководящим органом для всех советских войск на полуострове. Сама 39-я армия была передана из Забайкальского фронта в состав вновь организованного Дальневосточного военного округа.

Думаю, не только военный читатель понимает, что в ходе этого форсированного накопления сил на полуострове и организационных мероприятий как снежный ком наращивался объем нашей ответственности.

Решались задачи обеспечения обороны района, неотложно требовали решения вопросы размещения войск, все более многосторонними становились взаимоотношения с возрождавшимися китайскими органами управления.

И если все эти вопросы Военному совету удавалось разрешать, то в значительной мере потому, что нам оказывали оперативную помощь командующий Приморским военным округом Маршал Советского Союза К. А. Мерецков, член Военного совета генерал-полковник Т. Ф. Штыков, командующий воздушной армией генерал-полковник авиации И. М. Соколов, все службы округа, а по силам флота и авиации — командующий Тихоокеанским флотом адмирал И. С. Юмашев, член Военного совета флота адмирал С. Е. Захаров. В отношениях с названными военачальниками, при личных встречах о ними я с удовлетворением убеждался, что в ускоренном становлении войск Гуаньдунского полуострова они видели не только свою служебную, должностную, но более широкую — патриотическую задачу. То, что относилось к Порт-Артуру, волновало всех; наверняка нам, портартурцам, в какой-то мере даже завидовали и помогали чем могли.

Первым делом надо было правильно дислоцировать войска — так, чтобы в случае необходимости они могли с наибольшей эффективностью обеспечить оборону Порт-Артура и всей договорной зоны, действуя в отрыве от границ своей страны. При этом приходилось учитывать различные обстоятельства: состав боевых сил и оптимальные возможности их взаимодействия, географические условия и конфигурацию зоны, экономические и социальные интересы местного населения и т. д. — вплоть до опыта обороны Порт-Артура в 1904 году.

Пока штабы армии, корпусов и военно-морской базы развертывали работу по планам сосредоточения и обустройства войск, группа командующего провела углубленную рекогносцировку местности. За две недели мы буквально исколесили полуостров. Все восточное побережье от порта Дальнего и до северной границы полуострова мы прошли пешком, не пропуская ни одной бухты, ни одного полуострова, а их на этом побережье много, и среди них довольно крупные, например, полуостров Дагушань.

Одеты мы были по самому облегченному варианту, и тем не менее из-за непривычной для нас изнурительной жары работать днем было просто невозможно. Передвигались только утром и вечером, а днем устраивались в притененном месте и отдыхали. Кстати, тогда мы даже не знали, что на Гуаньдуне есть энцефалитный комар, представляющий для человека грозную опасность.

Рекогносцировка давалась нелегко, но она была в высшей мере необходимой для дальнейшей работы, ее ничто другое не могло заменить. Мы получили полное представление о побережье, о характере местности.

Побывали мы и на Цзиньчжоуских позициях, на которых русские войска в мае 1904 года обороняли дальние подступы к Порт-Артуру. Занимавший их тогда усиленный 5-й Восточно-Сибирский полк героически отбивался от японцев, нанес им большой урон, но этим не воспользовался бездарный генерал Фок, на которого была возложена оборона, и тактически выгодные по тем временам позиции были сданы, что открыло японцам путь к Порт-Артуру.

Мы как бы прочитали здесь трагическую страницу истории города. В дальнейшем сюда приезжали многие советские офицеры и генералы.

Рекогносцировка многое дала командующему армией, Военному совету при окончательном решении вопроса о дислокации войск. Она сыграла свою роль и в отработке распорядка для личного состава, планировании учебного процесса, в налаживании рационального водоснабжения войск и других сторон быта. Не будет преувеличением сказать, что эти 15 дней детального ознакомления с полуостровом послужили как бы тропинкой, которая выводила нас на большую дорогу к налаживанию боевой учебы и быта воинов.

Вместе с тем для меня, любителя природы, рекогносцировка попутно стала настоящим географическим практикумом по Гуаньдуну. Личные наблюдения, дополненные потом чтением, образовали в моей памяти довольно обширное представление о полуострове, которое я кратко воспроизведу.

Местность Гуаньдуна очень пересеченная. Береговая линия сильно изрезана, образует ряд заливов и бухт, хорошо защищенных от морских ветров гористыми берегами, удобных для высадки морских десантов. Высадка, конечно, возможна только во время приливов. Во время отлива вода у берегов остается лишь в Дальнем, Порт-Артуре и некоторых впадинах.

Рек и озер на полуострове нет. Есть небольшие роднички, которые летом иссякают. Для обеспечения водой больших населенных пунктов созданы искусственные водохранилища.

Рельеф местности характеризуется чередованием холмистых гряд, долин и плато. Грунт всюду каменистый. Преобладающие высоты 200–390 метров. Самая высокая гора на Гуаньдуне — Вантоу-Шань (401 метр). Довольно много гор в районе Порт-Артура; названия части из них широко известны по роману А. Степанова «Порт-Артур»: Большое орлиное гнездо, Высокая, Эрминь-Шань, Тигровая, Ицзы-Шань, Золотая. Вообще южный берег Гуаньдуна высокий и обрывистый.

На первый взгляд эти высоты и сопки однообразны, скучноваты. Но если подняться, допустим, на гору Высокую, то окружающий Порт-Артур ландшафт смотрится оттуда интересно и красиво.

Видимо, эти сопки и горы возбуждали у романтиков глубокие чувства. Отсюда пошел, например, знаменитый вальс «На сопках Маньчжурии», который написал капельмейстер одного из русских полков Илья Александрович Шатров. Это я замечал и по возросшей активности любителей поэзии, группировавшихся вокруг нашей армейской газеты: не было номера, чтобы в нем не публиковались стихи о Порт-Артуре, о достопримечательностях местной природы.

Ради истины добавлю, что частенько в публикациях наших стихотворцев на порт-артурские темы откровенно пробивались другие ноты — сопоставления с родимой стороной, грусти по ней. Пример тут подал известный поэт Павел Шубин, написавший «Марш дальневосточников»:

Позже, к зиме, я прочитал в нашей газете стихи сотрудника ее редакции капитана А. Петрова:

В любой другой обстановке читать хорошие, искренние стихи, пусть они и с грустинкой, — для всех одно удовольствие. Да и грусть по Родине — чувство благородное, возвышенное. Но в ту пору я попросил редактора нашей газеты (она стала называться «Во славу Родины») подполковника Б. Л. Красовского печатать побольше бодрых, мажорных стихов. Ведь чего стоило быть бодрым, не тосковать тем воинам, кто, часто после 7–8-летней непрерывной службы, в то время с нетерпением ожидал демобилизации!

Но продолжу разговор о Гуаньдуне.

Хотя полуостров находится по широте южнее Крыма и Кавказа, но климат на нем более континентальный, чем в этих наших районах, с резкой разницей температур зимы и лета.

Зимой морозы иногда доходят до 20 градусов, хотя и редко. Часто бывают сильные ветры, как правило, северные, доходящие иногда до 30 метров в секунду. Дуют сильные ветры и весной, поднимая много пыли. А летом в самые жаркие дни температура достигает 40 градусов. Переносится она очень трудно из-за высокой, непривычной для нас влажности даже в солнечные дни.

Растительность на Гуаньдуне бедная. Редкие насаждения можно заметить только вдоль дорог, в населенных пунктах и в закрытых от ветров лощинах. Среди деревьев растут в основном лиственные породы — белая акация, осина, дуб.

На всем полуострове широко развито садоводство. Главные культуры — яблони и груши, за которыми жители старательно ухаживают, получая высокие урожаи. Буйно растут и Злаковые культуры, особенно распространен гаолян. Зерно гаоляна, рода сорго, идет на продовольственные цели, зеленые стебли и листья — на сено и силос. Из стеблей гаоляна плетут массу всяких нужных вещей.

Сравнительно бедные краски растительности полуострова весной оживляются буйной роскошью кустарников и цвет тов. Их много и во дворах, что очень обрадовало наших жен, когда они сюда к нам приехали.

Хочу здесь опять сослаться на личные наблюдения. Во дворе дома, в котором поселилась моя семья, росло несколько кустов сакуры и роз. Жена и дочь ухаживали за ними, и первой же весной мы могли любоваться шапками цветов сакуры удивительной белизны и изумительно красивыми розами. Особенно нас поражал один куст роз. Цвел он 4–5 раз в год, причем при первом цветении розы были темно-бордовыми, а потом сменялись все более и более светлыми, переходя в красные, вместе с этим убывал и аромат цветков.

В других дворах находились иные примечательные цветы, и ими все любовались. Особенно это было заметно со второй половины августа до ноября — в «бархатный» сезон, когда прекращались летние проливные дожди.

А для жителей Гуаньдуна самым важным был как раз сезон дождей — в июле и первой половине августа они часто идут 5–6 раз в сутки, и это в полной мере используется для наполнения водохранилищ.

Выше я говорил о предусмотрительности советского высшего командования, настойчиво ускорявшего сосредоточение армии на Гуаньдуне. Уже одно то, что войска прибыли сюда в сухое время года, оправдывало их форсированную переброску из глубины Маньчжурии.

Мы без погодных помех разместили части и соединения в предназначенных им местах. Штабы в течение сентября спланировали боевое применение войск в условиях обороны полуострова. Общий наш план утвердил маршал К. А. Мерецков, Военный совет Приморского военного округа пожелал нам успехов в выполнении задач, предусмотренных этим планом.

К началу ноября окончательно определились дислокация и боевые задачи всех наших сил.

На соединения 113-го стрелкового корпуса, штаб которого располагался в Порт-Артуре, возлагалась оборона восточного побережья (338-я стрелковая дивизия — на участке Порт-Артур, Дальний, 358-я от Дальнего до северной границы зоны) и всей северной границы полуострова (262-я стрелковая). Отмечу кстати, что генерал-лейтенанта Н. Н. Олешева сменил на посту командира этого корпуса генерал-лейтенант Терешков.

Мы тепло проводили из армии Николая Николаевича Олешева, отозванного в Москву для назначения на новую ответственную должность. Участник гражданской войны, он был на фронте и всю Великую Отечественную войну. Командуя 113-м стрелковым корпусом в Восточно-Прусской и Маньчжурской операциях, генерал Олешев проявил высокое боевое мастерство, мужество и отвагу, за что был удостоен звания Героя Советского Союза.

5-й гвардейский стрелковый корпус генерал-лейтенанта Безуглого в полном составе дислоцировался в центре полуострова — в районе города Цзиньжоу. Три его дивизии — 17, 19 и 91-я — имели задачей действовать по нескольким направлениям — на западное и восточное побережье и на северную границу. Такую же задачу имел и 7-й механизированный корпус генерал-лейтенанта Ф. Г. Каткова, командный пункт которого находился в населенном пункте Инченцы.

Действия этих соединений поддерживала 6-я артиллерийская дивизия прорыва 5-го артиллерийского корпуса генерал-лейтенанта Л. Н. Алексеева; еще одна дивизия корпуса — 33-я пушечная — была поставлена на прикрытие Дальнего. Штаб корпуса находился в Порт-Артуре.

В самом Порт-Артуре дислоцировалась и 139-я армейская пушечная бригада полковника Б. И. Смирнова. Ее 3-й пушечный дивизион майора С. Н. Рудаковского до 17 декабря, когда к нам прибыла береговая артиллерия, занимал огневые позиции непосредственно на горе Золотой и на Электрическом утесе.

Свое место в обороне полуострова заняли другие виды войск: корабли и части флота имели задачу действовать в ближайшей акватории и в районе островов, прилегающих к Гуаньдуну; соединения авиационного корпуса обороняли воздушное пространство.

Такая мощная группировка советских войск на полуострове Гуаньдун сохранялась до мая 1946 года, когда советские войска были выведены из Маньчжурии. После этого там были оставлены только силы, предназначенные непосредственно для выполнения задач в районе военно-морской базы; соответственно была произведена их новая перегруппировка.

Скажу, что определение боевых задач для советских войск на Гуаньдуне вовсе не носило характера некоей штабной игры, с ее только писаными диспозициями. Уже в 1945 году нашим морякам и авиаторам пришлось иметь дело не с условными, а с реальными нарушителями водного и воздушного пространства в районе Порт-Артура. Это были американские корабли и самолеты.

Действие советско-китайского договора о дружбе и союзе и соглашений в самом начале вышло за рамки только предотвращения повторной агрессии со стороны Японии.

В этих реальных обстоятельствах ответственность Военного совета армии, всего командного и политического состава, штабов и политорганов измерялась, по существу, теми же мерками, что и в дни наступления. Да мы и жить продолжали по распорядку, сложившемуся в военную пору, работали от темна до темна.

В годы Великой Отечественной войны я выработал потребность быть постоянно в гуще войск, в коллективах воинов. Я часто бывал в ротах, батареях, непосредственно на переднем крае — в траншеях, блиндажах и землянках бойцов. Там как нигде узнавалась истинная фронтовая жизнь, настроения воинов, человеческие характеры. В общении о воинами с давних пор формировался и мой характер.

Тот же порядок жизни, то же стремление доходить как можно чаще до роты, до отдельного бойца, уловить потребности воинов, общаясь с ними, остались незыблемыми и здесь, в Порт-Артуре. К этому же я побуждал всех членов Военного совета, генералов и офицеров управления армии, командование корпусов и дивизий. С удовлетворением могу сказать: все они много времени уделяли общению с воинскими коллективами. Разумеется, это не было самоцелью, а всегда сочеталось с решением конкретных задач.

Первые месяцы боевая и политическая подготовка войск строилась на обобщении и освоении опыта минувших боевых действий. После обустройства войск в местах дислокации впервые создалась практическая возможность обстоятельно подвести итоги операции по разгрому Квантунской армии и конкретно проанализировать участие в ней частей и соединений армии. Все мероприятия по подведению итогов возглавили Военный совет армии, командиры, штабы, политорганы корпусов и дивизий. В войсках этому посвящались совещания и партийные собрания, семинары и беседы, встречи воинов с нашими героями.

Подчеркну очень большую ценность такой работы в армейских условиях, поскольку собственный опыт — лучший учитель, его хорошие или тяжелые уроки воспринимаются всеми с гораздо большей пользой, чем верные, но невыстраданные истины. Мы практиковали подведение итогов по каждому значительному этапу действий войск армии, и всегда это давало хорошие результаты. Тем более это необходимо было сделать после только что одержанной победы, погасившей последний очаг второй мировой войны, самой ожесточенной и кровопролитной в истории человечества.

Мы хотели, чтобы Великий поход через монгольскую пустыню, через хребты и ущелья Большого Хингана, бои с захватчиками, освобождение от них дружественного народа, — чтобы все это обогатило и боевой, и нравственный опыт каждого воина. Условия для этого были самые благоприятные.

Среди воинов было много таких, с которыми мы прошли боевой путь на западе до самого Кенигсберга. Здесь, на Востоке, эти бывалые воины наряду с командирами и политработниками становились наставниками основной массы молодых воинов. С ними молодежь выдержала тяжелый марш в Монголии, форсировала горный хребет, сражалась в наступательных боях. Наша молодежь, как и старослужащие, показала себя с самой лучшей стороны. За короткое время бойцы возмужали, закалились, действовали в боях смело и решительно. Они проявили себя как истинные патриоты своей Родины.

Боевое и нравственное возмужание молодых воинов, составляющих большинство в нашей армии, я расценивал тогда как один из главных итогов ее минувших действий. Той молодежью, взраставшей в условиях войны, можно было с полным правом гордиться.

Мы, ветераны, общаясь с нынешней молодежью в семьях (у меня два внука) или при проведении различных патриотических мероприятий в школах, вузах, на заводах, конечно же сравниваем ее с теми юношами, которые были перед нашими глазами в дни войны. Это сравнение, думаю, и естественно, и почетно. Конечно, механически сопоставлять даже лучшие человеческие качества нельзя: на войне сама обстановка значительно ускоряет их формирование, этому способствует и целенаправленный труд командиров, политработников, более опытных однополчан. Но водь в молодом человеке были заложены тогда и есть теперь одинаково огромные нравственные возможности, не говоря уже о физических. Весь вопрос в том, насколько эффективно из этих зерен развиваются плоды — сознание ответственности перед Родиной, готовность взять на свои плечи ношу потяжелей, честность, коллективизм, чувство дружбы. Так вот, когда в беседах, скажем, с нынешними комсомольцами такой вопрос возникает, мы, случается, даем на него ответ не в их пользу. Мы советуем им: больше дорожите возможностями юношеского возраста, не медлите обратить их в добрые дела, к которым жизнь только и благосклонна; в этом им вполне можно подражать сверстникам военных лет.

Но вернусь к нашим порт-артурским делам.

Газеты и радио доносили до воинов армии, что страна широким фронтом переходила к мирной жизни. Накануне 28-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции часто публиковались материалы о трудовых успехах коллективов рабочих и колхозников, о возрастающей доле участия в них бывших фронтовиков.

У нас же то и дело возникали новые и сложные проблем мы, и, как говорится, покой нам пока только снился. Впрочем, характер этих проблем тоже менялся.

Накануне Октябрьского праздника поступил приказ об увольнении с воинской службы сразу тринадцати возрастов.

Началась горячая работа. Предстояло проводить хоть и в желанный, но далекий путь десятки тысяч самых зрелых наших воинов. В частях демобилизуемые обеспечивались полным комплектом обмундирования, продовольствием. Весь офицерский состав участвовал в проводах, мы обращались к увольняемым со словами горячей благодарности за их верную службу, вручали им подарки.

Первые эшелоны, отправлявшиеся из Порт-Артура, мы провожали вместе с командующим армией; потом основной поток эшелонов на Родину шел из Дальнего, и я с группой офицеров штаба и политотдела провожал многие из них. Немало наблюдал я здесь трогательных сцен прощания с однополчанами, солдатских объятий, скупых проявлений настоящей мужской дружбы.

Однажды я обратил внимание на двух солдат, которые о чем-то спорили около вагона, и узнал, что они не могут поделить номер армейской газеты «Во славу Родины». Я предложил им только что полученный номер «Красной звезды», они не отказались, но сказали, что наша армейская газета представляет для них сейчас особую ценность, что некоторые ее номера каждый из них сохранил, а вот этот — за 3 октября — у них только один на двоих. Оказалось, что в нем была статья младшего лейтенанта В. Шалаева о том самом памятном бое с японцами, о котором я выше уже говорил. Фамилии ни того, ни другого из моих собеседников в статье не упоминались, но в ней шла речь об их роте, и этого было достаточно, чтобы газета стала для них дорогой.

— Дома я сделаю рамку для этой статьи и повешу со на самом видном месте, — поделился своей задумкой один воин.

Пришлось моему порученцу капитану П. Першину срочно поехать в редакцию и доставить несколько экземпляров газеты. Бойцам это принесло искреннюю радость.

И верно, наша газета пользовалась большой популярностью у воинов. В ее редакции работали опытные и способные журналисты капитаны Г. Серебряков, А. Лаптев и другие. Я уже говорил о группе объединившихся около редакции молодых поэтов, среди которых особенно выделялись упоминавшиеся мной лейтенант А. Гусев и старший сержант И. Кузнецов; их стихи украшали не только полосы газеты, но и репертуар армейского ансамбля песни и пляски и красноармейской самодеятельности. Редактор газеты подполковник Б. Красовский и его заместитель майор М. Каруличев создали к тому же хороший военкоровский актив в войсках и сделали его опорой газеты.

Ноябрь принес радость не только воинам, которые после долгих лет разлуки с семьями демобилизовались и отправились по домам.

Генералы и офицеры в эти дни встречали на Гуаньдуне своих жен и детей. Путь наших семей был далекий и по тем временам очень нелегкий — сначала до Ворошилова (ныне Уссурийск) или Харбина по железной дороге, а там, по возможности, к их перевозке подключалась авиация, а позже и флот.

Военный совет позаботился о благоустройстве семей. Уже к 7 ноября на Гуаньдуне начали работать советские школы для детей военнослужащих — четыре средние (две в Порт-Артуре, по одной в Цзиньчжоу и Дальнем) и девять начальных. В них в конце 1945/46 учебного года обучалось свыше 2200 детей. Для руководства ими при политотделе армии мы создали отделение школ. Дело это для нас было новым, но, к счастью, среди офицеров и их жен в то время имелось немало учителей, нередко с большим опытом. Вот они-то и помогли нам в короткий срок создать свою сеть школ. Помню, представители китайской администрации немало удивлялись оперативности, с какой мы решили такую специфическую проблему, и охотно знакомились с учебным и воспитательным процессом в советских школах.

Заняв прочно отведенные им на полуострове места, соединения и части 39-й армии готовились выполнять боевые задачи совместно с моряками и летчиками. Это требовало от нас не только быстро отработать вопросы взаимодействия с другими видами и родами войск, но и расширить работу по воспитанию боевой дружбы наших воинов с военными моряками, летчиками, танкистами.

Уже в сентябре мы с командующим армией познакомились с боевым составом военноморской базы и ее командованием — командиром базы контр-адмиралом В. А. Ципановичем, начальником политотдела полковником Ф. К. Хижняком, начальником штаба капитаном 1 ранга А. В. Трипольским, побывали на кораблях, встретились с их экипажами.

Вскоре в офицерском клубе в Порт-Артуре состоялся первый вечер дружбы воинов армии с моряками. Генерал И. И. Людников и адмирал В. А. Ципанович рассказали о задачах войск на Гуаньдуне, призвали собравшихся к расширению прочной боевой дружбы в духе лучших традиций армии и флота. Готовность крепить такую дружбу выразили от имени своих товарищей капитан-лейтенант Лобанов, старший сержант Казенов, капитан Юровский, другие воины. Мне при завершении вечера приятно было выразить надежду, что складывавшееся дружеское общение между армейцами и моряками поможет нам с честью выполнять свой долг вдали от Родины.

В дальнейшем такие встречи стали регулярными.

В течение последующей службы мне посчастливилось быть на всех наших флотах, на самых разных видах кораблей, включая подводные, на базах и с выходом в море. И я всегда вспоминаю, что началась моя дружба с моряками в Порт-Артуре.

Вместе с Иваном Ильичом Людниковым мы побывали также в авиационных дивизиях, познакомились с летчиками бомбардировочного корпуса, его командиром генерал-лейтенантом Ушаковым и начальником политотдела генерал-майором Шаповаловым. Планы взаимодействия с авиаторами были быстро согласованы, служебные отношения налажены.

Вообще я не помню случая, чтобы за все время пребывания на Гуаньдуне у командующего или у Военного совета возникали какие-либо затруднения при решении тех или других вопросов с военными моряками и летчиками. Да и в гарнизонах между частями взаимоотношения складывались на прочной уставной основе. Недавнее участие в боях с японскими агрессорами, а теперь выполнение общих ответственных задач в удаленных от Родины местах, политых кровью отцов и дедов, — все здесь сплачивало воинов, крепило их дружбу.

Сделаю в связи с этим маленькое отступление. В отдельных литературных произведениях, претендующих на объективность изображения фронтовой жизни, приходится встречаться с довольно странными конфликтными ситуациями, вроде, к примеру, драк в боевой обстановке между военнослужащими, даже офицерами и их подчиненными. На мой взгляд, нет ничего примитивнее такого «конфликта» в приложении к условиям боевой обстановки. Командиру, вступившему в драку с подчиненными, нечего больше делать в своем подразделении, да он, если речь не идет о патологическом исключении, и не опустится до этого; у командира есть такое исключительное по эффективности средство воздействия, как приказ, а чаще всего — обычное человеческое слово или собственный пример: «делай, как я». Именно командир взращивает в подчиненном ему коллективе, как садовник дерево, солдатскую дружбу, основанную на таких нравственных нормах, как взаимное уважение, доверие, взаимовыручка, дисциплина.

Очень возможно, что изобразить такое многомерное и многоликое чувство, как дружба в воинском коллективе, сложнее, чем ссору или потасовку, но ведь и цена того и другого несоизмерима.

Как нельзя лучше содействовала сплочению коллективов частей и подразделений, входивших в состав советских войск на Гуаньдуне, вся атмосфера подготовки и проведения празднования 28-й годовщины Великого Октября — первого за четыре года мирного самого главного нашего советского праздника.

Во всех гарнизонах прошли торжественные собрания, парады войск, концерты солдатской и матросской самодеятельности. На гарнизонном собрании в Порт-Артуре выступил армейский ансамбль песни и пляски. Давно я уже не слушал концерт, который проходил бы с таким подъемом и восторгом. Казалось бы, выступали знакомые нам исполнители песен и танцев — дружный хор, певица Евдокия Булгакова, танцоры Анна Павлова и Александр Евсеев, другие наши солисты, а зал без конца взрывался дружными аплодисментами. Мы слушали песни о Родине, о Волге, о Днепре. Известно, что Соловьев-Седой в своей популярной песне просил соловьев «не тревожить солдат», а здесь нам особенно хотелось, чтобы они побеспокоили наши солдатские души. Сколько раз все просили повторять и повторять «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…»!

Среди этих настойчивых любителей задушевной песни, кричавших «бис», был и я. А как могло быть иначе? Ведь рядом со мной впервые за долгие годы на концерте сидели жена и дочь. Впрочем, с тем же чувством восторга встречали песню и другие наши офицеры и генералы, пришедшие на концерт со своими семьями.

Примечательно было и то, что к нашему празднику активно готовилась китайская общественность. За неделю до праздника буквально весь полуостров расцвел от обилия украшений — красных флажков, полотнищ, транспарантов, фонариков. Ради этого доброго дела, неожиданно для нас, хорошо постаралась купеческая гильдия города Дальнего: несмотря на сложную послевоенную обстановку, коммерсанты сумели доставить из Индонезии и Сингапура большое количество красного материала и обеспечить им населенные пункты полуострова. Во всех гарнизонах по инициативе местных организаций состоялись встречи китайского населения с советскими воинами, нас засыпали вопросами о нашей стране, об Октябрьской революции.

Празднование годовщины Октября, проводы уволенных в запас, приезд семей, открытие школ — много было признаков перестройки жизни и быта наших войск на мирный лад. Однако это не могло сопровождаться ослаблением их готовности к выполнению боевой задачи по обороне Порт-Артура.

Свой праздник — День артиллерии — наши артиллеристы встречали 19 ноября, находясь, как того требовала обстановка, на огневых позициях. Понятно, что в те дни политработники внимательно изучали настроения батарейцев, их отношение к службе. В сохранившихся у меня заметках того времени начальник политотдела 139-й армейской пушечной бригады полковник Сергей Павлович Кузнецов не без гордости за своих воинов писал:

«…Наши славные артиллеристы успешно прошли через безводные степи Монголии, преодолели горы Большого Хингана и теперь ответственно несут службу у берегов Желтого моря.

За отличные стрельбы по движущимся целям артиллеристы 7-й батареи капитана Кулешова, находящейся на огневых позициях Электрического утеса, получили благодарность от Маршала Советского Союза К. А. Мерецкова.

Охраняя интересы Советского государства, они изо дня в день повышают свое боевое мастерство, с честью выполняют свой воинский долг.

Комсомолец этой батареи Бортник, выступая на комсомольском собрании, говорил: «Я горжусь тем, что мы находимся на Электрическом утесе. Своей примерной боевой работой и учебой мы, комсомольцы, докажем, что достойны русских храбрецов — защитников Порт-Артура».

В беседах с воинами 87-й гаубичной артиллерийской бригады, стоявшей на огневых позициях вдоль восточного побережья Гуаньдуна, я и сам не раз убеждался, как гордятся артиллеристы своим почетным долгом защищать легендарный Порт-Артур. Отец красноармейца Матюшенко был в 1904 году в Порт-Артуре. «Приеду домой и расскажу ему о наших делах здесь», — делился солдат своими планами.

Удивительно точно выразил Пушкин этими словами неразрывную связь прошлого и настоящего в мироощущении человека, в единстве нашей любви к тому, чем мы живем сегодня, — к Родине, отчему дому, — почтении к славе наших отцов, к истории Родины.

В Порт-Артуре эти «два чувства» у наших людей обострились и взаимодействовали, как мне казалось, с особой силой.

Отдаленность от Родины обостряла в каждом воине любовь к ней, гордость ее победой над врагами, успехами развернувшегося мирного строительства. Люди в полном смысле слова жили сообщениями газет, радио, письмами, рассказами тех, кто побывал, как тогда говорили, в России, о родных местах.

И в то же время с первых же дней пребывания на Гуаньдуне все, от генерала до рядового, проявляли исключительный интерес к истории героической обороны Порт-Артура в 19041905 годах. Здесь сорок лет назад мужественно и стойко сражались с коварным врагом отцы и деды наши, их кровью полит здесь каждый клочок земли, отчего в памяти народной Порт-Артур сохранился в ряду таких славных имен, как Бородино, Севастополь, Шипка.

Целые подразделения совершали экскурсии по местам боевой славы в Порт-Артуре. Благодаря нашей армейской газете «Во славу Родины» сохранилось немало горячих, впечатляющих отзывов воинов о первом знакомстве с местами давних сражений.

Красноармеец Георгий Кравченко рассказал в номере газеты от 7 сентября 1945 года: «Вот он наконец и Порт-Артур, о котором я столько слышал в детстве. Эта земля впитала и кровь моего деда, раненного в схватке с самураями… Дед мой, участник русско-японской войны, любил рассказывать, как наши воины сражались с японцами. Память у него была на редкость отличная. Он все помнил до мельчайших подробностей. С чистой совестью напишу теперь своему деду, что Красная Армия отплатила японцам за все…»

Приведу еще одну выдержку из статьи «Воины чтут память героев Порт-Артура», помещенной в газете 13 сентября. Ее автор старший лейтенант Г. И. Панев — умудренный годами и жизненным опытом человек, секретарь партбюро отдельного противотанкового дивизиона 262-й стрелковой дивизии. Георгий Иоакимович в 1920 году был делегатом Зго съезда РКСМ, слушал речь В. И. Ленина «Задачи Союзов молодежи». Он пишет: «Группа бойцов и офицеров нашей части посетила русское кладбище… Мы долго стояли у памятников, и я рассказывал своим товарищам о героической борьбе русских воинов. Добрым словом мы вспоминали наших отцов и дедов, отдавших свою жизнь за Отечество.

Спите спокойно, сказали мы. Вы выполнили свой долг до конца. Вы стойко и мужественно дрались до последнего вздоха.

Теперь восторжествовала правда и справедливость. Мы, ваши дети и внуки, поставили Квантунскую армию Японии на колени. Наше победное Красное Знамя развевается над Порт-Артуром».

Вернувшись в часть, мы посвятили вечер рассказам о местах прошедших боев. И с большим интересом продолжали чтение отрывков из книги А. Степанова «Порт-Артур», напечатанных в армейской газете».

Вообще надо сказать, что в эти дни газета «Во славу Родяны» печатала очень много статей, рассказов, стихотворений, писем к родным и вестей, получаемых из далеких краев Родины, и даже от активных участников обороны Порт-Артура.

Наш армейский поэт лейтенант А. Гусев был так взволнован письмом отца красноармейца Горячева, что переложил его на стихи, которые были напечатаны в газете 28 октября под названием «Письмо отца». Чувства ветерана-портартурца в них передавались так:

На газету спрос возрос необычайно, командиры и политорганы требовали повышения ее тиражности. Военный совет и политотдел армии решили увеличить выпуск «Во славу Родины» почти в два раза, благо дальнинские купцы согласились снабжать нас в нужном количестве бумагой.

Порт-Артур стал притягательным местом не только для личного состава советских войск на Гуаньдуне. Здесь побывало много военачальников, генералов, адмиралов и офицеров из восточных военных округов и Тихоокеанского флота. Среди них: Маршалы Советского Союза А. М. Василевский, Р. Я. Малиновский, К. А. Мерецков, главный маршал авиации А. А. Новиков, генералы И. В. Шикин, С. П. Иванов, Т. Ф. Штыков, Н. И. Крылов и многие другие.

Как правило, все посещали Электрический утес, горы Золотую, Высокую и Орлиное гнездо, форт № 2, памятник генералу Кондратенко и, конечно, Русское кладбище.

На Электрическом утесе маршал К. А. Мерецков и представители штаба флота проверяли боевые стрельбы 7-й батареи капитана Кулешова по подвижным морским целям. Эта батарея за высокую подготовку и отличные результаты много раз получала благодарности командования.

Часто приезжали к нам видные ученые, известные писатели, артисты, знатные люди советского Приморья. Как правило, они старались побывать среди воинов и очень любили напоминать им, как завидна их солдатская доля — быть защитниками Порт-Артура! Соглашаясь в этом с гостями, приходилось иногда добавлять, что не только этим примечательны судьбы многих наших однополчан.

В 17-й гвардейской стрелковой дивизии служил, например, капитан Константин Александрович Борин, еще в тридцатые годы ставший знаменитым комбайнером. Его имя гремело по всему Советскому Союзу наравне с именами таких прославленных тружеников, как Стаханов, Кривонос, Бусыгин.

К. А. Борин избирался депутатом Верховного Совета СССР 1-го созыва, был награжден многими правительственными наградами, участвовал как делегат в работе 8-го Чрезвычайного съезда Советов, на котором выступил с горячей речью. Много о нем писали газеты и журналы.

Вот и здесь, в Порт-Артуре, когда Борин однажды посетил со своими товарищами Электрический утес, его многие узнали, а один из офицеров преподнес Константину Александровичу журнал с его портретом. На фото знатный комбайнер был изображен в кругу своих земляков — кубанцев, рядом с «Коммунаром», на борту которого было написано: «Комбайн орденоносца К. Борина». В нашей армии капитан Борин пользовался большим авторитетом.

Другой пример. Люди старшего поколения и сейчас помнят мелодию и слова песни далеких предвоенных лет: «Прокати нас, Петруша, на тракторе…», посвященной знаменитому трактористу Петру Егоровичу Дьякову.

Человек большой судьбы, Петр Дьяков еще в юношеские годы проявил себя как настоящий боец в борьбе за коллективизацию в Сибири. Армейская газета «Сын Родины» рассказала нашим воинам о славном сибирском комсомольце, легендарном коммунаре Петруше, которого кулаки пытались заживо сжечь и которого многие считали погибшим. Назло врагам он выжил и продолжал трудиться в коммуне «Новый путь» в Тюменской области, потом принимал активное участие в строительстве знаменитой Магнитки.

В годы Великой Отечественной войны, несмотря на ограниченную годность, Дьяков добровольно вступил в ряды Красной Армии, преодолевал все трудности и лишения на фронте. Познал горечь неудач и окружения, был ранен, но никогда не ронял достоинства советского воина. В составе инженерно-строительной части 39-й армии Петр Егорович принимал участие в освобождении от немецко-фашистских оккупантов Смоленщины, Белоруссии, Литвы, участвовал в боях в Восточной Пруссии, награжден орденом Красной Звезды, многими медалями. Отличился он и на войне с Японией. При форсировании Большого Хингана в августе 1945 года Дьяков проявил большое мастерство при проведении своей машины через трудные и опасные горные ущелья. Нередко его ГАЗ-АА зависал над пропастью, и только его высокое мастерство и хладнокровие спасало машину от верной гибели. За отвагу и мужество при переходе через Хинган Дьяков был награжден орденом Отечественной войны II степени.

Петр Егорович в Порт-Артуре прослужил еще целый год и только осенью сорок шестого года был демобилизован.

В августе 1985 года, через сорок лет после дальневосточных событий, я с большим удовлетворением прочитал в газете «Известия» статью журналиста Ю. Переплеткина «Дорога в Порт-Артур», из которой узнал, что Петр Егорович жил тогда со своей семьей в Тюмени. К его боевым наградам в мирное время прибавились ордена Ленина и Октябрьской Революции — уже за доблестный труд.

Никто, конечно, не мог предположить, что среди нас окажется человек, своей судьбой прямо причастный к обороне Порт-Артура в 1904–1905 годах. Между тем такой человек, старший лейтенант Юрий Ходорович, служил с нами на Гуаньдуне.

Однажды товарищи Ходоровича обратили внимание на то, что популярная тогда песня «Я не вернуться не мог» вызывает у него грусть, и спросили о причине. И вот что он ответил:

— Видите ли, эти слова — «Я не вернуться не мог» — имеют ко мне прямое отношение. Я всю жизнь хотел увидеть город, где родился. И вот теперь я его увидел — это Порт-Артур. Родился я 20 января 1905 года на борту госпитального судна «Ангара». Мой отец, Евгений Юлианович Ходорович, был старшим артиллеристом крейсера «Паллада». Мать — Анастасия Александровна — сестрой милосердия, активной участницей обороны Порт-Артура и горы Высокой. В нашей семье было еще две девочки. После сдачи Порт-Артура мать могла вернуться с детьми на родину, но отказалась и решила разделить горькую судьбу мужа, поехала с пленными в Японию. Каждое утро в Нагасаки на проверке военнопленных японский офицер выкликивал и отца, и меня, малолетнего.

По возвращении в Россию отец был награжден офицерским Георгиевским крестом, а мать — Георгиевской медалью. Спустя много лет я тоже был награжден, но наградами нашего, Советского государства. Вот такая судьба нашей семьи. Вот почему слова песни «Я не вернуться не мог» относятся ко мне, и я очень рад этому…

А сколько в частях армии продолжало служить славных героев Великой Отечественной войны!

Уверен, что наши гости увозили тогда с собой впечатления не только от реликвий Порт-Артура, но и от встреч с людьми замечательных биографий.

Вспоминаю, что на высотах, окружающих Порт-Артур, и на Русском кладбище в первую же осень было высажено большое количество цветов и деревьев, привезенных из района Приморья. Наши школы и женский актив потом бережно опекали эти насаждения.

Кстати сказать, японцы за четыре десятилетия хозяйничанья на полуострове об украшении природы думали меньше всего. Но зато оборонительные сооружения в крепости и памятники, включая и те, которые успели воздвигнуть русские воины в 1904 году, японцы берегли со свойственным им тщанием. И делалось это расчетливо. Порт-Артур был для них городом-музеем, где проводились бесчисленные экскурсии с пропагандой «могущества» и «непобедимости» императорской армии. Очень бережно сохранялись форты, блиндажи и инженерные укрепления крепости, были созданы специальные панорамы, показывающие ход борьбы за Порт-Артур. Посещение и изучение города входило в программу японских школ. В бывшем русском офицерском собрании был открыт военный музей, широко пропагандировавший победные бои японских войск и кораблей. Ежегодно свершались торжественные богослужения на горе Перепелиной у главного обелиска над могилой японских солдат.

Вся эта шовинистическая пропаганда имела ярко выраженную антисоветскую направленность. История, однако, зло посмеялась над ней: те, кто ею так усиленно напичкивался, были биты Красной Армией на Хасане и Халхин-Голе, а теперь вообще вышвырнуты с китайской земли. Сохраненные же в неправедных целях сооружения крепости и реликвии обороны Порт-Артура закономерно стали служить делу воспитания патриотизма у советских людей.

Интерес к истории обороны Порт-Артура в осенние месяцы 1945 года расширился настолько, что надо было искать новые формы работы по ее пропаганде. Военный совет армии задумал организовать в Порт-Артуре музей боевой славы. При политотделе армии была создана специальная комиссия, которой поручалось разработать экспозицию музея и подготовить соответствующее решение Военного совета.

Задача у комиссии была сложная. Понятно, что далеко не все экспонаты и документы, имевшиеся в японском музее в Порт-Артуре, могли быть использованы в нашем музее; требовалось кропотливое научное исследование всех документов, образцов оружия, вещей, книг, других материалов, которые бы составили экспозицию.

Заманчиво было разыскать среди русских, проживавших на полуострове, участников обороны Порт-Артура, чтобы записать их свидетельства, воспользоваться тем, что у них осталось от тех дней, — вещами, письмами, книгами, фотографиями и т. п. Вообще-то русских на Гуаньдуне было мало, лишь в Дальнем, по китайским данным, перед началом боевых действий проживало чуть более тысячи человек.

Люди эти были разные, часть из них еще до прибытия советских войск покинула город. Другие и рассчитывали это сделать, да опоздали, как атаман Семенов и некоторые его подручные, вместе с ним окопавшиеся в Маньчжурии.

Известно, что человек бережнее хранит в своей памяти хорошее, нежели плохое. Но есть факты, события и люди, к ним причастные, настолько преступные, что человеческая память не может от них избавиться. Кто из советских людей может забыть злодеяния немецких фашистов на нашей земле? Не подлежат забвению по срокам давности изуверства японских милитаристов, к примеру, организация ими жестоких экспериментов на людях в отряде 731. В этом же ряду стоят неслыханные зверства атамана Г. М.

Семенова в Забайкалье в годы гражданской войны в России, другие его преступления против нашей Родины, совершавшиеся под эгидой японской военщины.

Резиденция Семенова была в Дальнем, но с презиравшими его русскими он там не общался. Обычно он жил в уединении в поселке Инченцы, что в центре Гуаньдуна, на западном побережье. Здесь атаман имел не только особняк и конюшни, но и свою церковь. Однако арестован Семенов был в Дальнем 22 или 23 августа 1945 года, то есть за неделю до нашего приезда в Порт-Артур.

И Семенов, и его приспешники были все же выродками среди русских эмигрантов в Дальнем. Большинство русских составляли здесь купцы, промышленники, старая интеллигенция, белые офицеры, не сотрудничавшие с японцами. Почти все они, особенно молодежь, горячо приветствовали части Красной Армии. Выражая большое удовлетворение и радость, русские люди охотно помогали советским воинам, предлагали свои услуги. Многие сразу подали заявления о принятии советского подданства, а позже выехали в СССР на постоянное жительство. Наши командиры и политработники быстро установили с ними контакты, выступали перед ними с докладами и лекциями по разным вопросам, проводили культурные мероприятия. Эмигранты проявляли большой интерес к этим встречам.

Отмечу, например, памятные встречи 3 и 7 октября 1945 года, на которых присутствовало примерно по 300 человек, то есть практически все, кто мог прийти.

3 октября ансамбль песни и пляски Приморского военного округа под управлением Зиновия Дунаевского дал для русских эмигрантов и членов их семей концерт в городе Дальнем. Они с затаенным дыханием слушали песни о Родине, о Великой Отечественной войне. Во время исполнения песен «Варяг», «Плещут холодные волны» и других произведений о России в зале происходило трудно передаваемое: люди обнимались, целовались, и буквально весь зал плакал, а когда певцов сменяли танцоры, в зале мы видели буйную радость, веселье.

7 октября заместитель начальника политотдела армии полковник В. А. Греков на встрече с русскими эмигрантами рассказал о Советском Союзе и задачах наших войск на Гуаньдунском полуострове. После него выступили священник Петелин (отец Иннокентий), учительница Силинкина и профессор-синолог Хионин. Под аплодисменты зала они благодарили наши войска за освобождение, за чуткое и внимательное отношение к русским людям в Дальнем, выражали свою гордость Красной Армией, восстановившей честь России.

Изложение этих речей было опубликовано в армейской газете. Приведу здесь выдержки из выступления священника Петелина:

«Изредка, конечно тайно, я слушал Москву по радио. Когда немцы подходили к Москве, мы сильно переживали за свою Родину… И вот однажды услышал голос о том, что немцы были разгромлены под Сталинградом… Я на богослужении сказал верующим: «Мы не можем помочь нашим братьям, там, в далекой России, так давайте помолимся за их успехи»… После этого молебна японцы начали таскать меня в свою жандармерию… Теперь мы свободны. Я думал и верил, что это освобождение придет».

Нам было не трудно понять чувство тоски по Родине, по всему русскому у эмигрантов, поэтому мы продолжали проводить с ними работу: организовывали для них выступления армейского ансамбля, показывали кинокартины, обеспечивали их нашими газетами и журналами, советскими книгами. Все это пользовалось огромным успехом.

И вот здесь-то, в Дальнем, мы и встретили того, кого очень хотели встретить, — активную участницу обороны Порт-Артура, бывшую сестру милосердия Е. И. Едренову, благородную деятельность которой так тепло и выразительно описал А. Степанов в своем романе. Жила она со своей старшей сестрой в тесной, сырой и темной комнате, в крайней бедности. Средства к существованию старушки находили в случайных заработках.

Несмотря на годы (Евгении Ильиничне в 1945 году исполнилось 80 лет), память у обеих была удивительно хорошей.

С Е. И. Едреновой я встречался несколько раз. Беседовал с ней до того, как она прочитала книгу А. Степанова, и после. Она побывала в гостях у наших воинов, встречалась с офицерами управления армии.

На второй встрече со мной она рассказала, что в гостинице, где жила в те дни, она каждый раз обедала вместе с нашими офицерами и о многом с ними беседовала. Для нее, по ее словам, это были необычайно радостные дни. «Какие же вы настоящие русские!» Эти слова она повторяла несколько раз.

О книге А. Степанова она была самого высокого мнения и говорила, что, читая ее, будто пережила оборону Порт-Артура снова. Да еще сожалела, что ей не посчастливилось тогда встретить некоторых офицеров, того же Борейко например, а в то, что этот образ вымышленный, она верить не хотела.

Приказом командующего армией Е. И. Едренову зачислили на довольствие в армии, перевели в Порт-Артур и обеспечили там жильем. Она оказывала посильную помощь политотделу в подготовке материалов по обороне Порт-Артура для нашего музея.

В сентябре 1945 года в Порт-Артур прибыла большая группа корреспондентов московских газет — «Правды», «Известий», «Красной звезды», «Комсомольской правды» и других. Среди них, помню, были Е. Кригер, Н. Прокофьев и другие журналисты. Они за короткое время пребывания в Порт-Артуре и Дальнем так много выяснили нового и интересного, что нам дали очень ценную информацию. А вот их встречи с Е. И. Едреновой были слишком короткими, и я показал журналистам свои заметки об этой удивительной женщине, рассказал, что Е. И. Едренова прибыла в Порт-Артур в 1901 году в семью военного инженера домашней учительницей, но вскоре по настойчивой просьбе руководства женской русской гимназии перешла работать туда. Одновременно она была сотрудницей офицерской библиотеки и редакции порт-артурской русской газеты, а потом, когда началась война, стала одной из лучших сестер милосердия.

Осенью 1945 года нашим гостем в Порт-Артуре был представитель Наркомата внешней торговли СССР М. И. Сладковский. Некоторые аспекты его работы имели отношение и к нам, поэтому наши встречи и разговоры были обоюдно полезны. Мы помогали Михаилу Иосифовичу познакомиться с Порт-Артуром и Дальним, а он рассказывал нам, с какими проблемами сталкивается наркомат в Маньчжурии. От него мы с командующим, в частности, получили подробную информацию о перспективах восстановления промышленности в Дальнем, которая пригодилась нам в дальнейшей работе.

В ходе наших бесед мы от М. И. Сладковского узнали, что в Харбине в то время жил бывший адъютант генерала И. Р. Кондратенко Алексеев.

По возвращении в Харбин Михаил Иосифович сообщил Алексееву о том, что мы приглашаем его посетить Порт-Артур: он был для нас очень интересным и нужным человеком. Поэтому, не мешкая, мы направили в Харбин наш самолет, с которым вылетел офицер оперативного отдела армии майор В. И. Клипель.

Клипель встретился с Алексеевым. Шестидесятипятилетиий, седой как лунь, с бородкой клинышком, он занимал с женой одну небольшую комнатку в пятиэтажном доме, в котором служил кем-то вроде коменданта. Вместо кухни у него был отгорожен ширмочкой уголок. Кровать, стол, два-три стула — вот и вся домашняя обстановка, как ее запомнил наш посланец.

Без большой охоты, но в Порт-Артур вылететь Алексеев согласился. Из первых бесед с ним сложилось впечатление, что он менее отчетливо помнил прошлое, чем Едренова, но все же обо многих событиях рассказал нам с некоторыми подробностями. Мы его устроили в гостинице с большими удобствами, а для него это имело немаловажное значение, подарили ему роман А. Степанова «Порт-Артур» и создали все условия, чтобы он мог побывать на местах боев по своему усмотрению.

Через три недели Алексеева словно подменили, он стал совершенно другим человеком. Многое вспомнил и этим оказал нам помощь в подготовке материалов по обороне Порт-Артура.

Алексеев, в 1904 году подпоручик, участвовал в обороне Порт-Артура от начала до конца, отличился в боях, был тяжело ранен, а после излечения в течение четырех месяцев являлся адъютантом генерала Кондратенко, до самой его гибели.

Естественно, все из нас, кто беседовал тогда с Алексеевым, интересовались прежде всего его сообщениями о генерале Кондратенко, об обстоятельствах гибели этого замечательного военачальника.

Маршал Советского Союза К. А. Мерецков и генерал-полковник Т. Ф. Штыков вместе с Алексеевым выезжали на место, где погиб Кондратенко, на форт № 2. Позднее в своей книге «На службе народу» маршал так передал рассказ Алексеева о последних часах жизни генерала Кондратенко:

Эти подробности о гибели Кондратенко рассказывал Алексеев и мне. Я выезжал с ним на все главные пункты обороны крепости. Особенно оживился ветеран, когда мы были на горе Высокой, обладание которой генерал Кондратенко считал решающим условием обороны Порт-Артура. Алексеев подтвердил, что генерал решительно настаивал на том, чтобы отбить эту гору у противника любой ценой, разработал план штурма позиции японцев, был готов сам руководить боем за нее.

Все эти ценные свидетельства активного участника обороны Порт-Артура были потом учтены в экспозиции музея.

Но, разыскивая в Маньчжурии ветеранов войны 1904–4 1905 годов, мы не забывали и о том, кто так убедительна прославил подвиг русского солдата, — об авторе романа «Порт-Артур».

Когда мы узнали послевоенный адрес Александра Николаевича Степанова, я написал ему письмо, приглашая приехать в Порт-Артур. Вскоре пришел его ответ из Краснодара.

Писатель горячо благодарил за приглашение, сообщал, что уже «начал отращивать крылья для полета в далекий край», надеясь на то, что его здоровье поправится.

С письмом к Александру Николаевичу обратилась и группа наших воинов.

Александр Николаевич всей душой рвался к нам в Порт-Артур, но здоровье так и не позволило осуществить ему эту мечту.

Нечего и говорить, что роман «Порт-Артур» был у нас исключительно популярен. Его не только прочитали все кто мог, но и было проведено много диспутов, бесед, лекций среди воинов.

Несомненно, что автор романа, находившийся в Порт-Артуре в двенадцатилетнем возрасте, уже тогда обладал исключительной наблюдательностью, памятью, общительностью и накопил много верных впечатлений, многое понял. Кроме того, его отец, Николай Степанов, командир батареи крепостной артиллерии в Порт-Артуре, оставил сыну хорошие дневники. Все это и позволило талантливому писателю создать произведение, занявшее такое видное место в отечественной литературе.

К сожалению, мы не нашли на Гуаньдуне литературных документов, хотя бы отдаленно сопоставимых с «Порт-Артуром» А. Степанова. У букинистов, правда, были куплены разрозненные номера известного русского журнала «Нива» с материалами об обороне крепости и боях на других позициях. Пригодились также несколько сохранившихся номеров небольшой газеты «Новый край», издававшейся в Порт-Артуре для русского гарнизона.

И верно, как же скудно обеспечивалась русская армия литературой вообще, а журналами и газетами особенно! На всю армию в 1905 году выпускалась эта одна-единственная газета, о которой известный издатель и организатор книжного дела в нашей стране И. Д. Сытин с сарказмом писал: «Но поразительная вещь: эту грозную армию, этот оплот государственного строя обслуживала жалкая, никчемная газетенка, где бездарность шла рука об руку с баснословным невежеством. Газета носила чрезвычайно характерное название — «Русский Инвалид». И в этом названии запечатлелась как бы насмешка истории».

Мы решили обсудить вопрос об увековечении памяти героев Порт-Артура на расширенном заседании Военного совета. Готовясь к нему, я и Иван Ильич Людников в начале декабря побывали в наиболее памятных местах города.

Начали мы, естественно, с Электрического утеса. Море было неспокойное и создавало впечатление суровой бездны. Воспринималось оно совсем не таким, каким я увидел его с этой точки первый раз в начале сентября. День тогда стоял ясный, погожий, а море было удивительно мирное.

Но и сейчас перед нами открывалась неоглядная ширь Желтого моря. Я побывал на многих морях, омывающих нашу Родину, в том числе и на Дальнем Востоке. Здесь же была очень своеобразная, вроде бы невиданная доселе мною картина. Помню, подошел тогда ко мне Людников и спросил, почему я так засмотрелся.

Прежде чем ответить, я вспомнил о том, что часто скрашивало наши с ним отношения, сближало нас в суровых военных условиях.

Моя память и до сих пор хранит много стихотворений, которые я запоминал еще в школе и в более поздние годы, иногда отрывками, а некоторые — полностью. Иван Ильич; тоже многое помнил из школьных своих дней. И в личных беседах в свободный час мы частенько вспоминали тогда еще не очень далекие свои юношеские годы. Теперь, когда прошли уже многие десятилетия, как я распрощался с юностью, а память все еще хранит накопленное. Какое же это было золотое время! Как бережно надо его расходовать, чтобы оно не прошло впустую!

Вот я и ответил Ивану Ильичу стихами:

Мы посмотрели друг на друга, на море и, должно быть, одновременно подумали, что слова В. А. Жуковского очень точно передают и наше душевное состояние, и образ этой грозной стихии. Лишь «лазурное» к морю не подходило: здесь оно было скорее желтое.

Внимательно осмотрели мы затем гору Высокую, другие памятные пункты. Хотя это делалось нами не в первый раз, но обстоятельный обмен мнениями позволил нам обновить и уточнить наши представления по некоторым вопросам обороны крепости в 1904–1905 гг. В определенной мере это сказалось и на решении Военного совета, состоявшегося 16 декабря.

На заседание были приглашены многие командиры и политработники, в том числе от моряков и авиаторов. После активного обсуждения мер по увековечиванию подвигов русских воинов во время обороны Порт-Артура в 1904–1905 гг. постановлением Военного совета было предусмотрено:

1. Создать в Порт-Артуре военно-исторический музей с разделами: «Героическая оборона Порт-Артура в 1904–1905 гг.» и «Победа Красной Армии в войне с Японией в 1945 году».

Это разделение экспозиции диктовалось не формой, а существом дела: так можно было убедительнее показать принципиальное различие целей и задач пребывания войск в Порт-Артуре в начале века и в 1945 году.

Сразу скажу, что музей был создан довольно быстро, а его экспозиция неизменно пользовалась большим успехом у личного состава войск и многочисленных гостей, посещавших Гуаньдун.

2. На вершине горы Золотой соорудить монумент в честь победы Красной Армии над Японией в 1945 году.

3. Создать в честь героической обороны Порт-Артура в 1904–1905 годах:

а) Памятник героям 15-й батареи крепостной артиллерии на Электрическом утесе.

Напомню читателю, что эта батарея особенно отличилась во время коварного нападения флота Японии на русскую эскадру на внешнем рейде в ночь на 27 января 1904 года. При попытке японцев закрыть вход кораблям в гавань Артура брандерами 15-я батарея метким огнем топила их.

В 1945 году преемницей боевой традиции этой батареи стала 7-я батарея 122 миллиметровых пушек 139-й армейской пушечной бригады;

б) Памятное сооружение в честь героических защитников форта № 2.

Форт № 2 — самое активное укрепление Артурской крепости. Оно стало местом наиболее ожесточенных и кровопролитных боев, мужества и героизма русских воинов, в полуокружении длительное время отражавших яростные атаки превосходящих сил японцев, нанося им огромные потери. Почти два месяца в контрэскарпной галерее продолжались жестокие рукопашные бои с проникавшими туда в результате подкопа и подземных взрывов японцами. Здесь же в офицерском каземате казармы 2 декабря 1904 года осколками одиннадцатидюймового снаряда был убит Роман Исидорович Кондратенко — душа обороны Порт-Артура;

в) Памятник у самого крупного форта № 3.

Защитники и этого форта до конца сражались с врагами. Только трое из них остались в живых, когда 15 декабря 1904 года японцы прорвались через минные галереи и взорвали форт;

г) Памятник на горе Высокой.

Ее защитники отразили три яростных штурма японцев, нанеся им значительные потери. Лишь после четвертого штурма горстка израненных русских воинов вынуждена была оставить свои позиции.

4. Привести в порядок Русское кладбище, организовать постоянную службу для ухода за ним.

Русское военное кладбище с приходом наших войск стало наиболее почитаемым местом в городе. В центре его стоит видимая издали высокая белая часовня; на прикрепленной к ее стене мраморной плите выбита скорбная надпись: «Здесь покоятся бренные останки доблестных русских воинов, павших при защите крепости Порт-Артура». На кладбище за одиннадцать месяцев обороны крепости было захоронено более пятнадцати тысяч русских солдат, моряков, офицеров.

В постановлении Военного совета воплотилось глубокое уважение всех нас, советских воинов, к подвигам наших отцов и дедов.

Но мы учитывали и то, что музей, другие памятники создаются на китайской земле, следовательно, должны выражать чувства дружбы, которые наш народ всегда питал к своему великому соседу. В духе традиций этой дружбы складывались все взаимоотношения командиров и политорганов советских войск с китайским населением полуострова. За минувшие месяцы мы убедились, как дружественно оно к нам настроено.

Трудящиеся Порт-Артура, Дальнего и всего Гуаньдуна знали, что этот уголок китайской земли обильно полит кровью русских воинов, и хорошо понимали наши заботы по увековечиванию памяти ратного подвига, совершенного сорок лет назад.

В беседах с китайскими друзьями мы, разумеется, не скрывали, что считаем войну 1904–1905 годов, развязанную японскими милитаристами, несправедливой с обеих сторон.

Народы России не одобряли эту империалистическую по своему характеру войну. Передовые русские пролетарии, партия большевиков, В. И. Ленин сурово осуждали политику царизма в Китае.

У советских войск в Порт-Артуре сейчас совершенно другие задачи, чем у русских войск в начале века. Мы прибыли сюда как освободители, как истинные друзья Китая, подавшие его народу руку помощи в национальном освобождении.

Тем не менее оборона Порт-Артура сорока годами раньше вошла славной страницей в историю нашей страны. Народ сам отделил в своей памяти героизм защитников крепости как от опозорившегося в той войне самодержавия, так и от бездарных, а то и преступных царских генералов.

Красная Армия считала себя наследницей подвигов русских воинов в Порт-Артуре еще и потому, что они были проявлены в борьбе с хищным японским империализмом, в течение десятилетий стремившимся к захвату наших земель, к покорению китайского и других народов Востока. И было глубоко символично, что, разгромив захватчиков и смыв позорное пятно былого поражения, советские воины воздавали почести героям именно здесь, в Порт-Артуре, на глазах и с участием китайских друзей.

Должен сказать, что подготовка мероприятий по увековечиванию памяти событий сорокалетней давности побудила нас основательно вникнуть в историю Порт-Артура. Собственно, я не переставал заниматься этим вопросом в течение всего своего почти двухлетнего пребывания там: кроме чтения книг знакомился с многими документами, беседовал с участниками событий, довольно тщательно изучил местность, осмотрел сохранившиеся форты, казематы, вдоль и поперек обшарил Электрический утес, гору Высокую, другие пункты обороны крепости.

В результате я убедился, что в советской исторической литературе имели хождение упрощенные взгляды на некоторые аспекты обороны Порт-Артура.

Так, сдача крепости связывалась только с неблаговидным поведением главных должностных лиц в Порт-Артуре. К примеру, во втором издании Большой Советской Энциклопедии (т. 22, стр. 367) говорилось: «Комендант крепости ген. Стессель, начальник сухопутной обороны ген. Фок и другие предатели русского народа сдали крепость, не использовав всех имевшихся сил и средств для успешной ее обороны».

Еще одна распространенная неточность заключалась в том, что падение Порт-Артура представляли не как следствие, а как одну из основных причин проигрыша Россией войны с Японией.

И то и другое, на мой взгляд, не учитывало всей сложности обстановки, создавшейся в Порт-Артуре во второй половине 1904 года, и в какой-то мере ложилось черной тенью на героическую стойкость защитников крепости.

Совершенно справедливо генералы Стессель и Фок всегда характеризовались в нашей литературе как бездарные, трусливые военачальники, как предатели. В этом скоро разобралось даже царское правительство. Но нельзя забывать, что оборона Порт-Артура отвлекла на себя около 200 тысяч войск противника, ослабив тем самым его силы в Маньчжурии, где развертывались сухопутные сражения. Гарнизон крепости насчитывал 50 тысяч человек, противник же потерял под Порт-Артуром свыше 110 тысяч человек. В этом состоял главный итог обороны Порт-Артура, и ничто не должно заслонять его.

Что касается дальнейшей обороны Порт-Артура, то этот вопрос не такой простой, чтобы на него можно было ответить сразу и в категорической форме. Поставим его так: были ли реальные возможности удержать крепость?

Декабрь 1904 года был последним месяцем обороны Порт-Артура. К этому времени, после двух неудачных для русских войск сражений в Маньчжурии, начал довольно отчетливо вырисовываться исход всей войны.

В сражении под Ляояном с 17 по 21 августа 1904 года общее превосходство в силах было на стороне русских. Личный состав в боях проявил мужество и стойкость. Но в критический момент командующий генерал Куропаткин проявил нерешительность и отдал войскам приказ отойти на новый рубеж обороны на реке Шахэ.

С 22 сентября по 4 октября произошло еще более крупное сражение на реке Шахэ, также закончившееся бесславно для войск Куропаткина, в результате они были отведены в район Мукдена.

Порт-Артур, еще с июня 1904 года отрезанный от внешнего мира на море и на суша, теперь оказался в 400 километрах от русских войск, и его защитникам рассчитывать на их помощь, тем более на деблокаду, не приходилось.

А как развивалась обстановка в самой крепости на завершающем этапе ее обороны?

Японские войска продолжали настойчиво штурмовать Порт-Артур. Остановлюсь только на боях за гору Высокую, имевшую особое значение для всей обороны.

Во второй половине ноября японцы силами, многократно превосходившими гарнизон Высокой, приступили к четвертому штурму. Защитники горы Высокой сражались умело и мужественно. Заранее подготовленной системой огня, короткими, но решительными контратаками противнику наносились огромные потери. Но несли потери и оборонявшиеся. Среди личного состава гарнизона было много недолечившихся после ранений, истощенных и больных цингой и куриной слепотой. В эти дни в бой направлялись все, кто мог держать оружие, вплоть до писарей, коноводов и госпитальных команд.

Генерал Р. И. Кондратенко, лично руководивший отражением штурма, перевел с другого участка группу пограничников — последний свой резерв. Этот момент впечатляюще изображен А. Степановым в романе «Порт-Артур». Напомню только одну фразу из напутствия, с каким генерал обратился к воинам, на которых он возлагал последнюю надежду: «Запомните, братцы: если гору займут японцы, Артуру придет конец».

Да, именно так оценивал Кондратенко значение Высокой в системе обороны крепости.

В этом с ним полностью расходились и Стессель, и Фок, уже думавшие больше о капитуляции, чем об удержании выгодных для обороны крепости позиций. Помощи от них в защите горы Высокой генерал Кондратенко не дождался.

22 ноября гарнизон Высокой в неравной борьбе почти полностью погиб, японцы захватили гору.

Кондратенко, по свидетельству его адъютанта Алексеева, о котором говорилось выше, лихорадочно думал над тем, как выбить противника с Высокой, без чего оборона крепости была невозможной. Но через десять дней — 2 декабря 1904 года — Роман Исидорович погиб.

Положение защитников крепости после этого становилось с каждым днем все более трудным. Точнее всего его передают документы, сохранившиеся от тех дней.

Вот что писала своим родителям в Петербург Евгения Ильинична Едренова 26 ноября 1904 года:

Приведу выдержку еще из одного письма участника обороны. Подполковник крепостной артиллерии А. Тревтовиус сообщил 13 декабря 1904 года своему адресату:

Примечательно, что с приведенными и многими другими свидетельствами участников боев в Порт-Артуре в общем не особенно расходились и официальные доклады генерала Стесселя в Петербург: ему, уже предрешившему сдачу крепости, разумеется, не было выгоды сглаживать оценку обстановки в Порт-Артуре.

К великой чести всех русских воинов, они и в этой невероятно тяжелой обстановке продолжали героически сражаться. Недаром в своем прощальном приказе от 22 декабря 1904 г. командующий крепостной артиллерией в Порт-Артуре генерал В. Ф. Белый, выражая благодарность подчиненным, писал: «Помните почти 11-месячную боевую работу в Порт-Артуре и гордитесь ею, дорогие достойнейшие товарищи, истинные герои артиллеристы, славу и честь За вами никто не отвергнет, а трудам и испытаниям вашим, здесь пережитым, можно лишь удивляться и глубоко преклоняться перед ними».

Как отнеслось к капитуляции Порт-Артура, подписанной Стесселем, царское правительство?

Оно, как известно, разыграло фарс, призванный ослабить в народе гнев и волнения в связи с тяжелым поражением России в войне, отвести этот гнев от главного виновника — самодержавия.

Эту цель преследовал, в частности, напыщенный приказ императора Николая по армии и флоту от 1 января 1905 года:

По возвращении Стесселя в Петербург его встречали сначала как героя — цветами, хлебом с солью, перезвоном церковных колоколов. Но недовольство народа, революционное движение в стране нарастали в 1905 году с огромной силой и быстротой. Поражение в русско-японской войне вызвало огромное возмущение и явилось могучим ускорителем событий.

Царское правительство жестоко подавляло революционные выступления, изыскивало меры, чтобы успокоить, приглушить общественное возмущение. В 1907 году оно решило отдать под суд начальника Квантунского укрепленного района и коменданта Порт-Артура генерала Стесселя и других виновников сдачи крепости японцам.

7 февраля 1908 года Верховный военно-уголовный суд приговорил Стесселя к смертной казни — расстрелу, замененному потом десятилетним заключением в Петропавловской крепости. Но 6 мая 1909 года он был помилован Николаем II.

Тяжело, конечно, вспоминать о том, что во главе героической обороны Порт-Артура находился такой бездарный военачальник, как Стессель. Это признавал даже царский наместник на Дальнем Востоке адмирал Алексеев, но не принимал никаких мер, потому что сам был образцом такой же бездеятельности. Но причины трагедии были глубже. Верную оценку дал им В. И. Ленин.

«Падение Порт-Артура, — писал он в статье «Падение Порт-Артура», — подводит один из величайших исторических итогов тем преступлениям царизма, которые начали обнаруживаться с самого начала войны и которые будут обнаруживаться теперь еще шире, еще более неудержимо… Не русский народ, а самодержавие пришло к позорному поражению»[12].

Повышенное наше внимание к истории обороны Порт-Артура в ходе русско-японской войны 1904–1905 гг. диктовалось, разумеется, не только целями пропаганды героизма русских воинов.

Оборона Порт-Артура сыграла заметную роль в развитии военного искусства. Непреходящее значение имел, например, опыт строительства и применения инженерных сооружений и заграждений, взаимодействия видов и родов войск, активного использования артиллерии и т. д. Поучительными были и последствия просчетов в ведении боевых действий, таких, как пассивность сил флота (за исключением короткого периода в марте — апреле 1904 года, когда ими командовал адмирал С. О. Макаров), неорганизованность и неэффективность попыток деблокады крепости извне и др.

Сейчас небезынтересно отметить, что в годы немецко-фашистской блокады Ленинграда в штабе Ленинградского фронта, как мне рассказывали, была собрана вся литература об обороне Порт-Артура и к ней часто обращались при решении вопросов защиты города.

Военный совет 39-й армии организовал широкое практическое изучение оборонительных действий в Порт-Артуре в 1904 году. Для всего офицерского состава было прочитано много докладов и лекций на эти темы, проводилось много бесед и занятий непосредственно на фортах и позициях обороны. Конечно, это сочеталось с освещением примеров Великой Отечественной войны, прежде всего опыта героической обороны Ленинграда, Севастополя, который как бы перекликался с ратными делами защитников Порт-Артура.

Как уже отмечалось, опыт наших предшественников Военный совет армии учитывал при размещении войск на Гуаньдуне, при выборе и оборудовании оборонительных позиций в Порт-Артуре.

Таким образом, героические и тяжелые уроки прошлого, в какой-то мере содействовали выполнению возложенной на советские войска задачи по обороне Порт-Артура в 1945 году.

От этого здесь, на далеком от Родины Гуаньдуне, отчетливее ощущалась неразрывная связь давно минувшего с настоящим, а вместе с нею и наша ответственность перед Прошлым своего народа.

Дальний, Порт-Артур — города, начало которым положили русские люди. Мы изгнали отсюда захватчиков, возвратили эту землю ее единственному хозяину — китайскому народу и вместе с ним должны были защищать ее от новой агрессии.

Понятно, что в нашей жизни здесь появилось много нового и своеобразного; требовалось быстро освоиться с новой обстановкой, построить боевую учебу и быт воинов с учетом этих специфических условий.

В большую проблему, например, вырастали материальное обеспечение войск, устройство для них сносного жилья. Невольно приходилось задумываться, даже удивляться тому, как еще в начале века при тогдашних строительных средствах, транспорте и связи русские командиры за 5–6 лет в общем-то сумели сносно ее решить. Правда, строительство крепости не было закончено, но в ней имелись и тяжелое оружие, и боеприпасы, и жилье, даже гимназия. Кое-что от того времени сохранилось и до 1945 года, но вопросы обеспечения и организации войск требовали от Военного совета армии и служб Приморского военного округа самого пристального внимания.

Или вопрос о связи наших воинов с Родиной, переписке с родными и близкими. Дело заключалось не только в технических средствах для этого, хотя и их надо было обеспечить. В войсках были воины разных возрастов, некоторые из рядовых и младших командиров находились на службе уже по 5–7 лет, офицеры долгие годы не были в отпусках.

Естественно, что настроение у людей складывалось под влиянием накопившейся тоски по семьям и отчему дому, по Родине.

Не раз упоминавшийся мной старший сержант Иван Кузнецов в стихотворении «За рубежом», напечатанном в армейской газете, так выразил свои чувства:

Военный совет армии, командиры и политработники не могли не учитывать эти настроения и делали все возможное, чтобы предупредить их отрицательное воздействие на решение боевых задач. Средства применялись разные, не буду их перечислять, но главное заключалось в неукоснительном соблюдении уставных начал, заложенных в них гуманистических основ нашей армейской жизни. В этой связи я уже говорил об укреплении боевой дружбы между воинами, уважения к личности солдата и офицера, равенства всех перед требованиями службы.

Войска на Гуаньдуне по своей численности и технической оснащенности представляли большую силу; руководить ими для командующего и Военного совета оказалось делом сложным. Возникали новые для нас вопросы взаимодействия частей армии с авиацией и флотом, решать их приходилось после серьезного осмысления и проверки принятых решений на практических делах.

Простыми и ясными в первое время нам представлялись отношения с китайским населением, поскольку они должны были строиться на четкой основе советско-китайского договора о союзе и дружбе. Мы полагали, что забота о жителях Гуаньдуна входит в компетенцию только китайского правительства и нашего внимания не потребует. Но реальная жизнь внесла в эти представления существенные коррективы.

Временным и вполне конкретным виделся нам также вопрос с японцами: Квантунская армия капитулировала, ее боевой состав пленен, ну а остальным, мы думали, — скатертью дорога домой, в Японию: как приехали, так и уезжайте. Но эвакуация японцев оказалась довольно сложной, доставила нам много хлопот и волнений. В Дальнем скопилось более 350 тысяч человек, их надо было обеспечить транспортом и всем необходимым для дороги, оградить от эксцессов со стороны отнюдь не благодушно к ним настроенных китайцев.

Нашим отношениям с китайским населением, с японцами посвящаются две следующие главы настоящей книги.

Словом, дел у Военного совета, у всех командиров и политорганов с самого начала пребывания на Гуаньдуне оказалось буквально невпроворот. К нашим надеждам, связанным с переходом на мирное положение, оказались вполне применимыми знаменитые слова Александра Блока:

К этому времени был окончательно отработан план обороны Гуаньдунского полуострова и в соответствии с ним войска армии заняли свои районы и позиции, соединения и части получили четкие боевые задачи. В связи с особенностями этих задач нам пришлось провести значительные изменения в организационной структуре соединений и частей. Наличие на полуострове разных родов войск потребовало, кроме того, разработать порядок оперативного руководства и управления всеми нашими силами.

Ни на минуту не прекращалась боевая учеба войск. Она, проводилась на основе опыта Великой Отечественной войны, чем обусловливалось большое внимание к вопросам его изучения и обобщения командирами всех звеньев, штабами и политорганами.

Вся эта сложная и ответственная работа в войсках осуществлялась под непосредственным руководством и контролем Военного совета армии.

Как читатель, несомненно, заметил, во всех главах книги я довольно часто говорил о работе Военного совета армии в связи с решением тех или иных конкретных задач, встававших перед нами. Здесь мне представляется уместным высказать некоторые соображения, обобщенно характеризующие роль военных советов в годы войны.

Военные советы имеют свою историю. В Советских Вооруженных Силах система военных советов как органа коллегиального военного руководства сложилась и прошла проверку в период гражданской войны под руководством В. И. Ленина. В последующие годы эта система развивалась и совершенствовалась.

Военные советы периода Великой Отечественной войны действовали на основании постановления ЦИК и СНК СССР от 10 мая 1937 года. Они объединяли военное и политическое руководство, отвечали перед ЦК ВКП(б), Советским правительством и соответствующими органами военного руководства за политико-моральное состояние, боевую готовность и боевые действия вверенных им войск.

Как этот огромный объем ответственности реализовывался в деятельности Военного совета 39-й армии?

До 1944 года в его состав, как и в других общевойсковых армиях, входили три человека — командующий армией (председатель совета), первый и второй члены Военного совета.

Первый член Военного совета (эту должность занимал я) вместе с командующим нос полную ответственность за положение дел в армии, кроме того, направлял работу политорганов, прокуратуры, военных трибуналов и контрразведки. Второй член Военного совета отвечал за службу тыла армии.

В 1944 году членами Военного совета армии были назначены также начальник штаба армии генерал М. И. Симиновский и командующий артиллерией генерал Ю. П. Бажанов.

Таким образом, работа Военного совета складывалась из двух компонентов: каждый ею член участвовал в выработке оптимальных коллегиальных решений и обеспечении их исполнения и, кроме того, выполнял свои личные обязанности. В целом же это означало, что не существовало таких узловых вопросов в боевой деятельности, материальнотехническом обеспечении, во всей жизни войск, к решению которых Военный совет не имел бы прямого отношения.

Важно, однако, было в конкретных условиях боевой обстановки, театра военных действий, времени года, погодных условий и т. д. всякий раз выделять то основное направление усилий войск, которое обеспечит решающий успех. В определении этого главного звена состоит, сужу по своему опыту, важнейшая особенность деятельности Военного совета.

Сошлюсь на некоторые примеры из боевой практики 89-й армии.

Начиная с 1943 года она состояла в подготовке и проведении наступательных операций в составе фронтов. Каждая из них требовала специфических подготовительных мероприятий, из которых всегда необходимо было определить главное. Решения всегда находились после детального изучения обстановки на месте, учета мнений командиров соединений и частей.

Перед Смоленской наступательной операцией летом и осенью 1943 года войска армии, преследуя отступающего противника, вышли на подступы города Духовщины. Район сосредоточения войск находился в бассейне правого притока Днепра реки Вопь. Эта очень полноводная река сама имела около 50 притоков — заболоченных речушек и ручьев. Обильные дожди, прошедшие в августе — сентябре, испортили все дороги; никакой автотранспорт по ним пройти не мог. В этих условиях Военный совет сосредоточил все внимание на подготовке дорог и обеспечении движения по ним днем и ночью, что и обеспечило затем успех действий войск.

Иной вопрос вышел на передний план в наступательной операции «Багратион» летом 1944 года.

Здесь нам предстояло форсировать реку Лучесу, от чего во многом зависело начало операции войск всего фронта. Ходом подготовки войск армии к преодолению этой водной преграды интересовалось не только командование 3-го Белорусского фронта, но и Ставка. Хорошо помню, как прибывший к нам перед наступлением представитель Ставки маршал А. М. Василевский подробно вник во все детали дела и дал нам ряд ценных советов. «Рубеж этот серьезный, — подчеркнул он. — Нельзя недооценивать его».

Мы это понимали. Действительно, форсирование Лучесы было для нас главной проблемой. Мы разработали план мероприятий и полностью его осуществили непосредственно в войсках. Были организованы тактические учения в частях и соединениях. Чтобы они проходили в условиях, наиболее приближенных к боевой обстановке, штаб армии подыскал для этого одно из озер, где местность соответствовала району предстоящего наступления, и прежде всего форсированию реки Лучесы. Днем и ночью работники управления армии находились в частях и соединениях, контролировали выполнение плана мероприятий, оказывали практическую помощь в подготовке личного состава. В результате серьезная водная преграда была преодолена, наступление соединений и частей армии развернулось успешно.

Восточно-Прусская операция развернулась зимой, отличавшейся почти непрерывными снегопадами. Иногда в течение 30–40 минут снега наносило столько, что даже по хорошим дорогам нельзя было проехать.

В такой обстановке особую остроту и значимость во время наступления приобретали проблемы подвоза боеприпасов, горючего и смазочных материалов и эвакуации раненых. И опять Военный совет мобилизовал все, что было возможно, для решения именно этой задачи.

Наконец, напомню, что решающее значение перед Маньчжурской операцией в августе 1945 года имела маршевая подготовка войск армии. На ней и были сосредоточены наши главные усилия, предопределившие преодоление и 360-километрового маршрута через безводную пустыню, и Большого Хингана с его дикой природой.

Другую важнейшую особенность деятельности Военного совета армии составляло неослабное внимание к воспитанию, повышению уровня подготовки и расстановке командных и политических кадров.

Известно, с какими трудностями встретились в этой области наши Вооруженные Силы, особенно в начальный период войны.

В результате противозаконных репрессий конца тридцатых годов Красная Армия лишилась значительной части опытных командиров и политработников. На их места назначались люди, часто не имевшие достаточной подготовки. С началом же войны основная масса командных кадров, прежде всего в частях и подразделениях, пополнялась за счет запаса. Только за первый месяц войны в действующую армию было призвано 650 тысяч офицеров запаса[13]. Большинство таких командиров, вступая в войну, не имели ни опыта, ни достаточных знаний в ведении современного боя.

Из своей практики я знаю, что наиболее пристального внимания требовало к себе звено командиров полков. Объяснить это нетрудно: командир полка — центральная фигура офицерского состава, основной организатор боя. Это единоначальник, наделенный властью решать все вопросы жизни и быта личного состава. Раньше его называли отцом солдат, и я не вижу в этом преувеличения.

Конечно, огромная ответственность в военное время лежала и на командирах соединений. Но в этом звене легче было обеспечить стабильность кадров. К примеру, в нашей армии генералы А. П. Квашнин и З. Н. Усачев возглавляли свои стрелковые дивизии (первый — 17-ю гвардейскую, второй — 262-ю) с середины 1942 года до конца войны. Это были действительно замечательные командиры.

Добиваться такой стабильности среди командиров полков было гораздо сложнее. Поэтому постоянно ощущалась необходимость укрепления кадров этого звена.

В моем архиве сохранилась подборка некоторых данных о 14 командирах полков, проходивших службу в соединениях армии в начале 1943 года. Сопоставление данных показывает, как значительно разнились между собой по подготовке и жизненному опыту эти 8 майоров и 6 подполковников, занимавших одинаковые должности: по возрасту разница доходила — до 15 лет (годы рождения от 1900 до 1915-го), по службе в армии — до 17 лет (от 24 до 7 лет), по партийному стажу — до 17 лет, по военному образованию — от военного училища (у большинства) или военной подготовки в гражданском вузе до Военной академии им. М. В. Фрунзе.

Чем объяснялась такая разница?

Прежде всего тем, что с началом войны большинство командиров было выдвинуто на вышестоящие должности во вновь развернутых соединениях; их заменили более молодые кадровые офицеры и офицеры старших возрастов, призванные из запаса. И тем, что в начальный период войны, особенно во время отступления нашей армии, мы несли большие потери в офицерских кадрах; да и в другое время командиры полков находились в самых горячих точках боя и, естественно, часто выходили из строя.

Уже по этим данным можно судить, что в работе с командирами полков Военный совет армии не мог ограничиваться общими мероприятиями и указаниями. В сложной фронтовой обстановке, в крайне сжатые сроки необходимо было изучить эти кадры, отсеять недостойных, выявить талантливых и способных. Это все требовало индивидуального подхода, конкретных дел.

Вспоминаю, как высоко ценил общение с командирами полков Н. Э. Берзарин. В бытность командующим нашей армией он не только сам при любой возможности встречался с ними, но и, когда я возвращался из той или иной дивизии, подолгу расспрашивал меня о командирах полков, интересовался мнением о них.

Разумеется, и в соединениях проводились мероприятия по подготовке офицерского состава. Но если на сборы, показательные учения, семинары и совещания привлекались командиры полков, то они обязательно проходили под непосредственным руководством Военного совета.

Я кратко остановился на многогранной деятельности Военного совета 39-й армии с определенной целью. Дело в том, что в нашей военно-исторической литературе допускается некоторая односторонность в освещении деятельности военных советов. К сожалению, это можно заметить даже к таком объемном издании, как «История второй мировой войны 1939–1945».

В заключительном, двенадцатом, томе этого издания правильно подчеркивается, что в ходе войны роль военных советов в оперативном руководстве возрастала, что на них лежала «вся полнота ответственности за подготовку, ход и результаты боевых действий, политико-моральное и боевое состояние войск, подбор и расстановку командных и политических кадров, высокий уровень партийно-политической работы» и за решение ряда других задач.

Однако в других томах, особенно при освещении отдельных стратегических операций, роль военных советов показана недостаточно полно.

К примеру, в девятом томе роль военных советов в Белорусской операции 1944 года характеризуется так: «Военные советы фронтов и армий и политорганы большое внимание уделяли усилению партийно-политической работы… Военные советы и политорганы проявляли большую заботу об укреплении партийных организаций… В центре внимания командования, военных советов и политорганов фронтов было обобщение боевого опыта» (стр. 45–46).

Слов нет, военные советы к той важной работе, какая здесь перечисляется, вполне причастны, но разве она не являлась в первую очередь функцией политорганов?

Еще менее близки к истине характеристики роли военных советов в Восточно-Прусской и Маньчжурской операциях 1945 года. В том и другом случае им отводится буквально по одной фразе, в которых затрагиваются тоже лишь аспекты партийно-политической работы (см. т. 10, стр. 119; т. 11, стр. 211).

Я являлся непосредственным участником всех трех упомянутых стратегических операций Советских Вооруженных Сил и потому хорошо знаю, какую большую организаторскую роль по всесторонней их подготовке осуществляли военные советы фронтов и армий. На протяжении всей войны они считали основными и главными своими задачами повышение боеспособности и постоянной боеготовности войск. Решить эти задачи удавалось не всегда, потому военные советы несли в полной мере ответственность и за поражения наших войск, особенно в первый период войны.

Вспоминая боевое прошлое, наши победы и неудачи, проникаешься чувством глубокого уважения к военным советам, их деятельности в годы Великой Отечественной войны. Являясь самым массовым звеном в системе руководства вооруженными силами на фронте, они на деле воплощали ленинский принцип сочетания коллегиальности и единоначалия, личной ответственности при решении задач по разгрому врага.

На страницах книги я уже говорил, как высоко ценили военные советы наши выдающиеся начальники, в их числе Маршал Советского Союза А. М. Василевский.

С чувством удовлетворения вспоминаю я работу Военного совета 39-й армии.

Входившие в его состав люди делали все, что было в их силах, для выполнения возлагавшихся на армию задач, потому значительной была доля каждого из них в славной боевой репутации, завоеванной армией в сражениях на западе и востоке.

Да, больших и малых дел, из которых складывалось выполнение нашей главной задачи — организации и упрочения обороны Порт-Артура и полуострова Гуаньдун, — было действительно много. Тем не менее Военному совету армии приходилось с каждым месяцем все глубже вникать в экономические, социальные и культурные проблемы жизни населения полуострова, решать которые должна была бы гражданская администрация. По советско-китайским соглашениям о Порт-Артуре и Дальнем формировать ее надлежало китайскому правительству, понятно, с учетом интересов СССР в данном районе. Как и местная китайская общественность, мы ожидали приезда представителей из Чунцина — тогдашней резиденции гоминьдановского руководства — для решения столь неотложного вопроса.

Однако чанкайшисты появляться на Гуаньдуне не спешили. В те дни мы не могли найти объяснения такому их безразличию как к интересам соотечественников, так и к обязательствам по советско-китайскому договору.

Понадобилось время понять, что дело не в безразличии, а в преднамеренной, согласованной с представителями США политике, смысл которой состоял в том, чтобы вызвать в районе беспорядки и создать предлог для введения на полуостров чанкайшистских и американских войск. Расчет был прост: чем сложнее будет положение на Гуаньдуне и особенно в Дальнем, тем это выгоднее для Чан Кайши и американцев.

Лишь во второй половине ноября 1945 года в Дальний неожиданно приехал сын Чан Кайши и его наместник в Маньчжурии Цзян Цзинго. Об этом я расскажу чуть позже, но к тому времени органы самоуправления и в Дальнем, и на всем Гуаньдуне уже действовали, так что высокопоставленному визитеру оставалось только признать их. Чем-либо помочь населению района и местным властям Цзян Цзинго и не мог, и не хотел.

Между тем с той жизнью, какую мы увидели на полуострове, мириться было невозможно. Нищета, бесправие, почти поголовная неграмотность китайского населения — вот что оставляли после себя японские колонизаторы. Оккупационные власти являлись орудием чудовищной эксплуатации и грабежа населения, ко всему остальному они не проявляли никакого интереса. Это может показаться невероятным, но в японском губернаторстве отсутствовали даже какие-либо данные о составе населения на его территории.

Нам и пришлось начать со сбора сведений для демографической характеристики полуострова.

Считалось, что до прихода советских войск на полуострове проживало приблизительно 1200 тысяч человек. Но поскольку границы, порты и многочисленные бухты Гуаньдуна были открыты, то численность населения менялась буквально ежедневно. Так, к середине октября 1946 года, по подсчетам местных инициативных групп, население составляло уже 1500 тысяч человек. Около миллиона проживало в районе Дальнего, а в самом городе — до 700 тысяч. Столь заметное увеличение населения объяснялось главным образом притоком японцев из центральных районов Маньчжурии — теперь их общая численность здесь приблизилась к 300 тысячам. В районе Дальнего насчитывалось также около 7 тысяч корейцев и немногим более одной тысячи русских.

Были собраны данные о социальном составе китайского населения (общая его численность оценивалась в 1,2 млн. человек): крестьян — более 350 тысяч, рабочих — около 300 тысяч, служащих и мелких торговцев — около 180 тысяч человек. Рабочие, служащие, торговый люд жили в основном в Дальнем. Вообще этот город определял демографическую обстановку на полуострове, поэтому расскажу о нем несколько подробнее.

Дальний (китайское название Далянь) был основан русскими на месте китайского рыбацкого поселка в конце XIX века, и за несколько десятилетий развился в один из крупнейших на востоке торгово-промышленных центров. Его незамерзающий порт мог одновременно принимать десятки океанских судов, не говоря уже о каботажном флоте.

В отличие от большинства других крупных городов Маньчжурии, Дальний, особенно в центральной своей части, имел вполне европейский вид: его широкие, прямые улицы, просторные площади были застроены огромными зданиями банков, торговых фирм, фешенебельными отелями, ресторанами, магазинами, роскошными особняками бизнесменов; всюду много зелени.

В буржуазную элиту Дальнего входило несколько русских купцов и промышленников. Среди них выделялся владелец большого гастрономического магазина Чурин; «чуринская водка» была известна не только во всей Маньчжурии, но и за ее пределами.

Но Дальний был и городом контрастов: на его окраинах теснились убогие домишки, принадлежавшие китайской и корейской бедноте. Тут обитала и основная масса русских эмигрантов — мелкие чиновники, владельцы лавчонок, мещанская голытьба. Появились они здесь после гражданской войны в нашей стране в общем потоке эмигрантов либо осели еще после русско-японской войны 1904–1905 годов. Теперь редко кто из них не страдал ностальгией по России, не мечтал вернуться в родные края. Естественно, наши политорганы проводили с ними немалую работу.

Уродливая суть колониальных порядков проявлялась в Дальнем не только в том, что коренное население могло жить в нем лишь на окраинах. Мы узнали, что в огромном городском хозяйстве, в порту, на промышленных предприятиях китайцы использовались исключительно как чернорабочие. Среди инженерно-технического состава не было ни одного китайца. В порту трудился лишь один китаец-лоцман, получивший мореходное образование. Японцы терпели его только потому, что по своей квалификации он был незаменим в таком крупном порту, окруженном мелкими островами. Как и во всей Маньчжурии, должности инженерно-технического персонала, даже места, где требовались квалифицированные рабочие, занимали только японцы. К примеру, среди паровозных машинистов и их помощников мы не встретили ни одного китайца. Если же случалось выполнять одинаковую работу, то японцы получали за нее в два-три раза больше, чем китайцы.

Забегая вперед, скажу, что, когда при нас в Дальнем были открыты первые курсы и вечерние школы, в ускоренном порядке готовившие под руководством советских специалистов инженерно-технических работников и квалифицированных рабочих из числа китайцев, это народ встретил с огромным энтузиазмом. Чтобы дать о нем представление, приведу только один факт, описанный в нашей газете журналистом В. Я. Сидихменовым.

Три китайские девушки — Тянь Гуиинь, Би Гуиинь и Ван Баохун — с помощью советского специалиста Лысова были подготовлены как единая паровозная бригада. По этому случаю на привокзальной площади Дальнего состоялся целый митинг. После него девушки повели поезд в первый рейс. Люди плотными рядами стояли по обе стороны железнодорожного пути и горячо приветствовали первых железнодорожниц. На каждой станции, где останавливался поезд, девушкам преподносили цветы, крепко жали руки, скандировали в их честь лозунги.

Организация такой учебы, содействие ее развертыванию в Дальнем и на всем полуострове, я думаю, были на первых порах одной из самых важных форм нашей помощи китайским друзьям. Рабочие с большой охотой шли на курсы, готовы были учиться и днем и ночью. Это открывало и для наших людей широкую возможность общения с трудовыми коллективами местных предприятий.

Чтобы узнать обстановку в сельской местности, работники политотдела армии и редакции армейской газеты специально выезжали в некоторые деревни, знакомились там с жизнью крестьян, особенно в северной части зоны.

Свысока или предвзято об этой жизни мы, разумеется, не судили. Все знали, что советская деревня, серьезно ослабленная за годы войны, в то время тоже была бедной. Однако беспросветная нужда, в которой находились местные крестьяне, буквально удручала.

Китайцы — народ очень трудолюбивый, и на Гуаньдуне всюду можно было наблюдать, как они с рассветом до позднего вечера копошатся на своих полях.

Земля здесь песчано-глинистая, плотнощебенистая. Особенно трудные грунты были в районе Порт-Артура. Вокруг города, куда ни глянь, одни голые каменистые вершины гор. Для разработки на склонах гор даже небольших площадок и серпантина тропок к ним требуется огромный труд, а никакого урожая без внесения в большом количестве органических или минеральных удобрений все равно не соберешь. Вот и рвет свои силы крестьянин, используя допотопные орудия труда — кирку, мотыгу, в редких случаях соху да такую тягловую силу, как ишак или мул.

Но главной причиной нищеты местного китайского селянина долгие годы была безжалостная эксплуатация. Японские власти злонамеренно пресекали любые попытки крестьян хоть в чем-то улучшить свою жизнь.

Китайцам запрещалось, например, выращивать для себя рис и пшеницу, разрешалось сеять только грубые крупяные культуры — гаолян и чумизу. Крестьяне, жившие на побережье, были умелыми рыбаками, но японцы не разрешали им уходить далеко в море, тем самым лишали их этого подсобного занятия. Китайцу-крестьянину нравится торговать. Еще с начала века сохранилось здесь искаженное русское слово «купеза» (купец); стать «купезой», то есть что-то продавать из своей скудной продукции, было мечтой многих селян. Но за это полагалось от японцев суровое наказание.

Впрочем, приведу на этот счет свидетельства, что называется, из первых рук.

Через полгода после прихода советских войск, когда нам что-то уже удалось сделать в помощь местному трудовому люду, армейская газета «Во славу Родины» в номерах за 7, 8 и 9 марта 1946 года опубликовала обстоятельную беседу сотрудника редакции капитана А. Лаптева с крестьянином Лин Минсеном из деревни, расположенной близ станции Шихэ.

Перед беседой староста деревни представил Лин Минсена журналисту как уважаемого, очень трудолюбивого потомственного землевладельца, как он сказал, хотя и неграмотного, но очень толкового.

В начале беседы крестьянин поблагодарил Красную Армию, которая принесла его народу освобождение. «Нам вернули яркое солнце и радость, — говорил он, — которые были отобраны японцами, этими «сяо бицза» (буквально «маленький нос» — презрительная кличка японцев). Отец оставил мне 9 му (му — 1/6 гектара) земли, разделенных на несколько клочков, соху, мотыгу и одного ишака. Подросли два сына, и я вместе с ними отвоевал у камней еще 6 му и стал арендовать несколько му у местного землевладельца. На своей земле мы трудились ежедневно по 18 часов в сутки. В 1944 году собрали урожай 1200 цзинов (цзин — 590 граммов) кукурузы, чумизы и гаоляна. Но «сяо бицза» сели нам на шею и не давали покоя. Полицейский пришел со своими записями и расчетами и оставил нам по 30 цзинов на восемь человек семьи, это 240 цзинов, и ни зернышка для ишака и птицы. Остальные 960 цзинов мы обязаны были сдать японцам. Не сдашь — последует тяжелая расплата: штраф, побои, арест. И так из года в год. Для нас, китайцев, существовали 33 запрета, которые каждый должен был знать на память. Многое, очень многое запрещалось, и самое главное — запрещалось жить по-человечески».

Лин Минсен перечислил некоторые из этих запретов: китаец не имел права купить стекла для окон своей мрачной, сырой, а зимой холодной фанзы, одежду и обувь для членов семьи. Один раз в год по карточкам мужчине продавалась одна пара резиновых тапочек. Женщинам и детям и того не полагалось. Все ходили в рубищах, в соломенных накидках и босые. Торговля была в руках японцев. Однажды сосед Лин Минсена по случаю семейного торжества вышел на улицу «нарядно одетым». «Сяо бицза» заметил его в таком виде и немедленно отправил в военную полицию Шихэ. Там дознались, где он купил эту одежду, и тех, что продали костюм, как и его самого, арестовали. Китайцам запрещалось есть рис, им полагались только гаолян, чумиза и кукуруза. Запрещалось читать газеты, отмечать всякие торжества, включая Новый год. Категорически, под угрозой смертной казни, всем запрещалось отлучаться без разрешения оккупационных властей из своей деревни.

До прихода Красной Армии китайцы-крестьяне совсем не имели медицинской помощи. Они даже, как ни удивительно, боялись, что ее навяжут, — настолько дорого лечение для них стоило. Больные предоставлялись воле судьбы.

А теперь Лин Минсен радуется, радуется его семья, радуется вся деревня. «У нас нет ни одного запрета, — сказал он. — Мы свободны…»

Лин Минсен пригласил офицеров зайти в его фанзу. Там было светло и чисто. Окна застеклены, потрескивали дрова в очаге, жилая комната теплая. Нашлось даже скромное угощение — пампушки, горячий чай. Вот только сахаром семья пока не обзавелась: это было еще роскошью.

Хочу сказать, что китайские труженики правильно воспринимали наш интерес к их жизни и ее сложностям, понимая, что за ним стояло не праздное любопытство, а желание оказать помощь в самом неотложном и необходимом — налаживании производства, подготовке кадров, скорейшем устранении вопиющих социальных несправедливостей. Мы не только говорили им, что можем передать свой опыт, но придерживались этого и на практике. Потому наши отношения были простыми и сердечными.

У меня не выходит из памяти одна тогдашняя встреча с китайскими женщинами.

Однажды, проезжая по улице в старой части Порт-Артура, я встретил большую группу женщин, которые окружили плачущую китаянку. Полагая, что с ней что-нибудь случилось, я остановил машину и подошел к горожанкам. Встретили меня теплыми приветствиями, а плачущая женщина подошла и низко поклонилась. Переводчика со мной не было, и я не понял, чем это вызвано. Тогда женщины взяли меня за руки и, подведя к забору, начали показывать на играющих за ним детей. Вижу: играют веселые, радостные малыши. А почему плачет мать?

Все выяснилось, когда подошел переводчик. Оказывается, женщины собрались здесь, чтобы посмотреть, каково детям в только что открытом детском саду. Они очень довольны всем. А женщина плачет просто от радости. Ее дочь никогда еще не питалась так, как кормят здесь детей, и никогда ее так не одевали, как здесь.

Я узнал от женщин, что они очень тревожатся, как бы эту новую для них жизнь не отняли: врагов-то у бедных людей немало. Пришлось как можно понятнее разъяснить им, что этого не случится, потому что по советско-китайскому договору ответственность за безопасность Гуаньдуна взяла на себя Красная Армия.

Было видно, как радостно воспринимали женщины мои слова. Потом я получил письмо, в котором они сердечно благодарили советский народ и Красную Армию за освобождение и оказываемую помощь. Оно глубоко затронуло мою солдатскую душу, и я передал этот волнующий документ о нашей дружбе, о советско-китайских отношениях в музей Порт-Артура.

Общаясь с нами, жители полуострова впервые узнавали правду о коммунистах. Нечего и говорить, что при японской власти организаций китайской компартии здесь не было и стать не могло, а японский чиновничий аппарат вбивал в головы неграмотной массы самые нелепые представления о КПК, о коммунистах, о нашей стране.

К моменту прихода советских войск в городах Гуаньдуна, даже в Дальнем с его открытым портом, коммунистов не было. Но уже в сентябре 1945 года они начали появляться в Порт-Артуре и Дальнем. Прибывали они с юга, с Шаньдунского полуострова, отделенного от Гуаньдуна широким проливом, прибывали путями и способами, известными только им самим. Эти первые представители КПК избрали, на мой взгляд, единственно верную тактику: они стали организаторами профсоюзов на полуострове, считая их опорными базами в распространении влияния партии на массы. Понятно, что мы активно поддерживали их усилия по созданию профсоюзов и других общественных организаций трудящихся, на которые могли и сами опираться при решении задачи по улучшению уровня жизни населения, укреплению общественного порядка.

К середине октября на полуострове сложилась такая обстановка, когда администрация японского губернаторства от практических дел отходила, а новая администрация еще не была создана. Напряженность усугублялась тем, что актив китайской инициативной группы в Дальнем с большими перебоями решал административно-хозяйственные вопросы. В городе положение становилось все более неуправляемым, росла неразбериха. Наблюдались факты воровства и даже грабежей. Китайцы, даже японцы, в их числе представители полиции, все чаще стали обращаться к нам с просьбами о наведении порядка в Дальнем.

В этих условиях становление профсоюзов, с первых дней проявивших себя влиятельной среди населения организацией, нас радовало.

Благодаря активности коммунистов профсоюзная организация росла быстро. К 15 октября в Дальнем насчитывалось около 50 тысяч членов профсоюзов, а через год их стало уже более 120 тысяч (на всем полуострове 190 тысяч). Во главе организации стоял Совет профсоюзов. Бурно развивались профсоюзы по всему Гуаньдуну. Они становились силой, с которой считались хозяева предприятий, китайская общественность.

Не случайно агенты гоминьдана открыто, а чаще скрытно, вели агитацию против создания профсоюзов, как, впрочем, и органов местного самоуправления, резонно опасаясь, что эти массовые организации за чанкайшистами не пойдут.

Особенно в гору пошло дело становления профсоюзов, когда председателем их Совета был избран член КПК с 1937 года Тань Юньань — опытный организатор и руководитель (нам было известно, что он входил в состав ЦК КПК).

При тогдашней обстановке в Китае свою работу на Гуаньдуне китайские коммунисты и их организации должны были проводить как бы нелегально, не открывая себя. На этот счет выносилось даже специальное решение бюро ЦК КПК по Северо-Восточному Китаю (или по Северо-Востоку, как чаще говорили), которого придерживались и мы.

В сентябре 1945 года бюро ЦК КПК по Северо-Востоку приняло решение с целью усиления коммунистического влияния на Гуаньдуне образовать здесь территориальный комитет (ТК) Коммунистической партии Китая с местом пребывания в городе Дальнем. Этим же решением секретарем территориального комитета был назначен первый секретарь Мукденского горкома КПК, член бюро ЦК КПК по Северо-Востоку Хань Гуан, прибывший в Дальний в первой половине октября.

В эти осенние дни численность коммунистов на полуострове быстро росла, только в Дальнем, Порт-Артуре и Цзиньчжоу в ряды партии было принято около 500 человек. Соответственно этому шел процесс оформления партийных органов. В начале ноября в Дальнем кроме территориального комитета был образован городской комитет, в Порт-Артуре городской, в Цзиньчжоу уездный, в Сакагоу районный комитеты КПК.

С этого времени начались официальные контакты Военного совета и политотдела армии с вновь созданными партийными органами полуострова, кстати, по их инициативе. Мы, в частности, по предложению Хань Гуана заслушали его информацию о намечаемой на ближайшее время работе территориального комитета. Задачи коммунистов им формулировались так: охватить своим влиянием население Гуаньдуна, в первую очередь коллективы промышленных предприятий; укрепить связь с органами самоуправления, профсоюзами, молодежной организацией и организациями советско-китайской дружбы; разоблачать пропаганду гоминьдановцев, их курс на гражданскую войну в стране.

Вопросы секретарем ТК КПК ставились, мы считали, в целом правильно, хотя носили довольно общий характер. Это можно было объяснить тем, что тогда еще шел процесс формирования партийных организаций и становления их руководства. К тому времени мы уже довольно обстоятельно ознакомились с обстановкой на Гуаньдуне и по просьбе китайских товарищей высказали им свои пожелания в более конкретной форме, хотя, признаться, опасались, будет ли на первый раз их выполнение им под силу.

Но Хань Гуан успокоил нас, поблагодарив за полезные советы. Этот первый обмен мнениями назвал полезным и содержательным и присутствовавший на нем член Военного совета Объединенной демократической армии[14] Сяо Цзингуан, приехавший к нам для знакомства.

Наши связи с партийными органами КПК с этого времени стали систематическими и полезными и для китайцев, и для нас.

Влияние партийных органов на всю жизнь Гуаньдуна заметно росло, парторганизации пополнялись новыми членами. Забегая вперед, скажу, что в июне 1946 года их ряды насчитывали более 3900 человек. Организации КПК были созданы уже во многих волостях, районах, на важнейших предприятиях и в учреждениях.

Это способствовало еще большему укреплению наших связей с китайским населением. Они оставались в течение всех лет нашего пребывания на Гуаньдуне прочными и эффективными. В дружественной атмосфере этих отношений оперативно разрешались те или иные возникавшие недоразумения, расшивались, как говорится, узкие места.

Остановлюсь на наиболее существенном в этом плане примере.

И мы, и китайские организации в ходе нелегкой работы к весне 1946 года в какой-то мере упорядочили производство на промышленных предприятиях Дальнего, вместе радовались увеличению продукции, лучшей организации труда, особенно на созданных к тому времени смешанных советско-китайских предприятиях. И вдруг как гром среди ясного неба: в мае 1946 года нам прислали доклад одного китайского профсоюза, из которого следовало, что некоторые предприятия Дальнего похожи скорее на советско-японские, чем на советско-китайские, — на них, мол, работает больше японских, чем китайских рабочих. Неожиданным было то, что профсоюз возлагал ответственность за это на советскую сторону.

Конечно, можно было указать на необъективность этого вывода и отклонить доклад, поскольку набор рабочей силы проходил во всех случаях под контролем китайских профсоюзов, а квалифицированные специалисты и рабочие из числа японцев оставались на предприятиях тоже с согласия профорганизаций, чтобы не снижать производственные показатели. Однако существо дела от этого не поменялось бы: действительно, японцев на предприятиях было много, иногда больше, чем китайцев, и соотношение это не улучшалось.

Так что в принципе китайские профсоюзы своим докладом выдвигали перед Военным советом проблему достаточно актуальную. В полемику с ними мы вступать не стали, а совместно провели дополнительную проверку практики набора рабочей силы на ряде предприятий, в частности на паровозостроительном заводе и в «Дальдоке».

Проверка подтвердила возможность более широкого привлечения на работу китайцев.

Было установлено также, что некоторые советские представители на смешанных предприятиях Дальнего, опасаясь снижения производственных показателей, эту возможность не всегда используют.

После проверки мы собрали при комендатуре Дальнего всех наших представителей. От имени Военного совета я рекомендовал им энергичнее вести на предприятиях перераспределение рабочей силы за счет увеличения доли в ней китайцев, способных заменить у станка японских рабочих. Предполагалось также прикреплять к японцам китайских дублеров, чтобы они возможно скорее овладевали необходимыми специальностями. В этих же целях было решено создать на предприятиях учебные группы и курсы китайских рабочих для повышения их квалификации.

В то же время Военный совет обратился с просьбой к профсоюзам шире разъяснять рабочим нецелесообразность в данное время массовой замены на предприятиях японских специалистов, поскольку это затормозило бы как подъем экономики, так и формирование национальных кадров и в Дальнем, и на всем полуострове.

К нашему удовлетворению, и профсоюзы, и рабочие предприятия поддержали рекомендации Военного совета армии. Профсоюзы объявили поход рабочих за овладение необходимыми специальностями и повышение производственной квалификации.

Так было улажено довольно щекотливое в тогдашней обстановке дело, затрагивавшее и национальные, и экономические интересы трудящихся. Военный совет мог продолжать свою программу оживления экономики на полуострове, еще шире опираясь на профсоюзы.

Сам по себе вопрос о национальном составе рабочей силы на предприятиях, возможно, и не был бы так обострен профсоюзами, если бы он не касался других сложных сторон становления новой жизни на Гуаньдуне. Среди них своей неотложностью отличалось создание органов самоуправления.

Напомню, что, освобождая районы Маньчжурии, Красная Армия повсюду передавала административное управление, руководство предприятиями и железными дорогами местным китайским органам. На Гуаньдуне порядок создания китайской гражданской администрации предусматривался советско-китайскими соглашениями о Порт-Артуре и Дальнем. Имея вроде бы добрые намерения соблюсти этот порядок, инициативная группа коммерсанта Чи, как помнит читатель, а потом и другие общественные организации просили нас временно сохранить японскую администрацию до прибытия официальных представителей правительства Чан Кайши. Представители эти все не прибывали, в результате чего сложилась прямо-таки парадоксальная ситуация: старые колониальные власти продолжали, хотя и под нашим контролем, управлять населением полуострова, которое их ненавидело! И эта ненависть порой так переносилась на все японское, что даже китайская общественность обращалась к нам с просьбой, чтобы Красная Армия взяла под защиту японское население, включая и функционеров из японского губернаторства.

Управителей надо было охранять от управляемых!

С другой стороны, происходило расслоение тех общественных элементов, от имени которых действовала в Дальнем инициативная группа, осуществлявшая некоторые шаги в направлении создания национальных органов самоуправления. В Дальнем образовались две группировки: «Общество по поддержанию порядка» — «Вэцзихуэй» и «Общество единения с профсоюзами» — «Лянхэхуэй», между которыми развернулась острая борьба за влияние в городе.

Более многочисленной и более заметной группировкой первое время была «Вэцзихуэй», отражавшая интересы реакционной части торговой буржуазии. Это общество опиралось на правые слои гоминьдановцев, многие из его сторонников ранее сотрудничали с японцами; уже по этой причине оно не могло привлечь на свою сторону городские массы и вскоре стало распадаться. А вот общество «Лянхэхуэй», несравнимо более демократическое по целям и по составу — оно объединяло интеллигенцию, часть промышленных рабочих, мелкую торговую буржуазию, общественный актив, — росло количественно и укрепляло свой авторитет в городе. На это общество и на профсоюзы можно было опереться при создании новой гражданской администрации.

Таким образом, к середине октября 1945 года в Дальнем, Порт-Артуре и на всем полуострове сложилась обстановка, когда замена японской администрации становилась не только неотложной, но и обеспечивалась широкой общественной поддержкой, отпадала необходимость и дальше ставить это важное дело в зависимость от того, когда им займется наконец правительство Чан Кайши.

Территориальный комитет КПК и Совет профсоюзов, исходя из этой конкретной обстановки, нашли тогда, по нашему мнению, единственно верное решение. С участием ранее созданных инициативных групп они организовали повсеместно проведение собраний рабочих, членов профсоюзов, коллективов общественности, на которых были представлены все социальные слои городского населения, сходки крестьян в сельской местности по выборам представителей в муниципальные органы.

Они в свою очередь избирали мэров, определяли структуру органов администрации, назначали должностных лиц.

Замечу, что никакие эмиссары Чан Кайши, явись они в Дальний, наверняка не сумели бы сформировать новые органы власти так демократично и оперативно.

По завершении выборов территориальный комитет КПК, Совет профсоюзов и ряд других общественных организаций обратились к Военному совету армии с просьбой передать гражданскую власть в Дальнем и на всем полуострове избранным органам китайской администрации.

22 октября Военный совет рассмотрел этот вопрос на расширенном заседании. Были заслушаны доклады начальника политотдела армии генерала Н. П. Петрова, коменданта Дальнего генерала Г. К. Козлова, коменданта Порт-Артура полковника М. А. Волошина, сообщения наших генералов и офицеров, которым поручалось ознакомиться с данным вопросом в других крупных населенных пунктах.

Отметив в своем постановлении, что органы самоуправления Гуаньдуна избраны при активном участии населения — рабочих, служащих, крестьян, торговцев и их общественных организаций, Военный совет выразил согласие с безотлагательной передачей им всех функций по управлению.

Комендантам городов было предложено оказывать необходимую помощь в передаче китайским органам самоуправления финансов, административных зданий и другого коммунального имущества.

Военный совет решил оказать помощь в обучении кадров для местной администрации из актива китайской общественности, в первую очередь для органов народного образования, здравоохранения, коммунального хозяйства; рекомендовалось также использовать японский инженерно-технический персонал. Была отмечена целесообразность выпуска на Гуаньдуне двух-трех газет на китайском языке.

Сообщу, что три китайские газеты начали выходить в Дальнем с конца 1945 года. Кроме того, по инициативе политотдела армии в начале 1946 года в Дальнем была организована еще и наша газета на китайском языке — «Ши-хуабао» («Голос народа»). Для этого, конечно, потребовались немалые усилия наших специалистов, офицеров и служащих, а также китайских активистов, владевших русским языком. Редактором газеты был назначен подполковник В. Я. Сидихменов.

В постановлении Военного совета было также записано, что до прибытия представителей китайского национального правительства административные органы Гуаньдуна будут выполнять свои функции под контролем советских военных комендантов. Этим подчеркивалось, что советская сторона в данном вопросе действует в соответствии с соглашениями о Порт-Артуре и Дальнем.

Политотделу армии поручалось провести ряд пропагандистских и других мероприятий как среди личного состава советских войск, так и среди китайского населения в связи с началом деятельности новых органов самоуправления.

Все эти меры имели принципиальное значение, и мы с командующим армией в тот же день доложили о них Военному совету Приморского военного округа. Там их, судя по всему, рассматривали очень внимательно. Помню, маршал К. А. Мерецков подробно расспрашивал меня, насколько юридически обосновано решение Военного совета армии, не ограничивает ли оно компетенцию правительства Китая. В ответ я ссылался на тот пункт решения, где упоминается о представителях этого правительства, следовательно, сохраняется юридическая основа их возможного участия в упрочении органов самоуправления на Гуаньдуне, тем более что в их состав были избраны не только коммунисты и беспартийные, но и гоминьдановцы. Самое же главное было в том, докладывал я, что совершенно невозможно было дальше откладывать решение этого вопроса, о чем Военному совету округа было хорошо известно.

Через два дня наше постановление о местных органах власти было утверждено Военным советом округа. Теперь задача состояла в том, чтобы провести передачу управления китайской организации организованно и использовать ее для повышения политической активности населения.

Этому как нельзя лучше способствовала начавшаяся подготовка к празднованию 28-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, вызвавшая, к нашему удовлетворению, широкий интерес китайской общественности.

Церемония официального начала деятельности китайской администрации была назначена в городе Дальнем и на всем полуострове на 12 часов 7 ноября 1945 года. В ней приняли участие и мы с И. И. Людниковым и Г, К. Козловым.

На большой площади и прилегающих к ней улицах Дальнего к этому времени собрались огромные массы народа, как нам сообщили, до 70 тысяч человек. Люди стояли на балконах, на крышах домов, забирались на деревья. Перед зданием бывшего японского губернаторства стояла большая трибуна. С нее очень хорошо просматривалась вся заполненная людьми площадь, расцвеченная огромным количеством красных флагов.

При открытии митинга на китайском и русском языках прозвучали слова глубокой благодарности советскому народу и его Красной Армии, принесшей в Северный Китай свободу. Бурным ликованием встретило их людское море на площади. Длительное время его нельзя было успокоить.

Первым выступил мэр Дальнего Ши Цзысян. Он тоже благодарил советский народ и Красную Армию и свою речь завершил словами: «Для нас настало то долгожданное время, когда восстановлена честь и свобода китайского народа и нашего города».

Ши Цзысян объявил программу хозяйственной и общественно-политической деятельности городских органов и от их имени произнес клятву верно служить китайскому народу.

Выступившие затем вице-мэр Чень Юньдао, представители Совета профсоюзов и других общественных организаций дружно одобрили программу деятельности администрации. С таким же единодушием была отвергнута противопоставлявшаяся ей программа группировки «Вэцзихуэй».

Представитель профсоюза напомнил, что одни из членов этой организации приспосабливаются, другие стоят в стороне и брюзжат: посмотрим, дескать, что получится у новой администрации. Есть и такие члены «Вэцзихуэй» из числа ярых националистов, которые в страхе перед пробудившейся народной активностью ушли в подполье и оттуда пытаются ее дискредитировать и не скупятся в своих листовках на клевету против каких-то «чужих народов».

Даже один из крупных дальнинских коммерсантов Джан Веньчжан сказал на митинге: «Организация «Вэцзихуэй» с реакционной программой не может представлять китайский народ. Она должна быть распущена. Там сосредоточены антидемократические элементы, бывшие пособники японцев, которые и сейчас действуют против народа».

О выступлениях на митинге в Дальнем я говорю еще и потому, что впервые в них услышал неодобрение китайцами политики, проводимой совместно с американцами Чан Кайши. В некоторых речах прямо высказывалось, что эта политика носит антинародный характер.

Энтузиазмом, активностью отличались в этот день и церемонии, посвященные передаче управления в других населенных пунктах.

Организаторская и общественно-политическая активность вновь созданных муниципальных органов проявилась сразу же в таком необычном для них деле, как празднование на Гуаньдуне годовщины Великого Октября. Юбилей был, как говорится, некруглый, но китайское население отнеслось к нему с большим и искренним энтузиазмом. Ведь здесь это было первое открытое чествование праздника не только советского, но и всемирного пролетариата!

Территориальный комитет КПК, Совет профсоюзов, мэр Дальнего Ши Цзысян заранее информировали нас о том, что рабочие, все население активно готовятся встретить праздник.

В Дальний и в другие населенные пункты Гуаньдуна изъявили желание прибыть делегации с островов договорной зоны, а также из населенных пунктов Маньчжурии, расположенных севернее границы зоны. Нас просили дать указания советским войскам, чтобы они пропустили китайские делегации, которые прибудут через сухопутную границу в пеших колоннах о красными знаменами, а с островов на лодках.

Делегации эти действительно прибыли, были встречены нашими и китайскими уполномоченными и приняли затем участие во всех праздничных мероприятиях.

6 и 7 ноября прошли торжественные собрания и митинги во всех городах и населенных пунктах, причем там, где можно было обеспечить перевод с русского языка на китайский и наоборот, в них участвовали и советские воины. Все эти собрания были многолюдными; впервые в торжествах активно участвовали женщины, которые до этого вообще не показывались в общественных местах.

В Порт-Артуре под руководством мэра, профсоюзов и представителей общества советско-китайской дружбы 7 ноября был митинг на центральной площади города. Она заполнилась народом задолго до начала собрания, тысячи людей пришли на прилегающие к центру улицы. После каждого выступления раздавалось могучее, потрясающее площадь «Вансуй!» («Ура!»). Такой же мощной была затем демонстрация ликующих жителей и гостей города.

В Дальнем 6 ноября на городском стадионе и на площадях города прошли митинги, а 7 ноября на стадионе вновь с утра собрались десятки тысяч жителей. До самого вечера в этот день торжествовал народ, впервые ощутив свою свободу.

Очень кстати на эти предпраздничные и праздничные дни к нам, на Гуаньдун, прибыла весьма представительная группа артистов Большого театра СССР. Они выступили в Порт-Артуре и Дальнем. Их концерты, а также выступления армейского ансамбля и коллективов солдатской самодеятельности всегда принимались китайскими зрителями восторженно.

У меня создалось впечатление, что празднование годовщины Октября будто бы преобразило общественную жизнь Гуаньдуна, укрепило стремление китайских тружеников к новым переменам. Радостно было видеть в те дни, как светлели лица китайцев, раньше всегда озабоченных вечной нуждой и притеснениями японских колонизаторов. Теперь они при встрече с советскими воинами искренне улыбались, охотно пожимали протянутую руку.

Празднование 28-й годовщины Октября получило настолько заметный в условиях Гуаньдуна резонанс, что прибывшие вскоре в Порт-Артур маршал К. А. Мерецков и генерал-полковник Т. Ф. Штыков серьезно заинтересовались отчетом Военного совета армии об итогах этого политического мероприятия. Они отметили важность проведенной нами работы, способствующей развитию советско-китайских отношений, укреплению дружбы советских воинов с населением полуострова.

Пусть никто не подумает, что это было для нас в то время как нечто само собой разумеющееся. Китай переживал канун гражданской войны, любой наш неточный шаг мог в той или иной мере осложнить обстановку, нанести ущерб позиции наших друзей — коммунистов Китая в их обострявшейся по вине Чан Кайши и американского империализма борьбе с гоминьдановский правительством. Поэтому высокая оценка нашей работы со стороны Военного совета округа в данном случае, как и в других, служила для нас прежде всего ориентировкой в дальнейших отношениях с местными китайскими органами и населением.

Зная, что наша линия при выборах органов самоуправления и праздновании Октябрьской годовщины была правильной, мы, к примеру, увереннее себя чувствовали во время приезда в Дальний в конце ноября 1945 года сына Чан Кайши Цзян Цзинго.

Появившись в Дальнем неожиданно для мэра Ши Цзысяна, наместник Маньчжурии заслушал его доклад о порядке избрания органов самоуправления и заявил о своем с ним согласии. Ввиду законности избрания местных властей, заверял Цзян Цзинго, можно рассчитывать на их утверждение правительством Чан Кайши.

Было ли это пустой фразой или гоминьдановцам вскоре стало не до таких вопросов, никакой реакции на этот счет от правительства в дальнейшем не последовало.

На Цзян Цзинго произвела впечатление хозяйственная и политическая деятельность на Гуаньдунском полуострове, восстановление активных торговых связей Дальнего со странами Азии. Посмотрел он улицы центральной части города, порт и основные торговые заведения. Мэру города и сопровождавшему его офицеру советской комендатуры Цзян Цзинго высказал удовлетворение чистотой и порядком в городе. «Если бы такой порядок был и в других городах Китая, — уверял он, — мы считали бы это большим достижением».

Польщенный мэр спросил, что гость еще хотел бы посмотреть. Тот попросил проводить его в порт рыбаков. Оказывается, во время осмотра города Цзян Цзинго заметил, что улица, ведущая в порт, перекрыта шлагбаумом, там стоят часовые, и это его насторожило.

Но вот его машина с национальным флагом Китая в сопровождении машины мэра подошла к шлагбауму, однако часовые — советский от комендатуры и китайский из полицейского управления — дорогу ей не дали.

Цзян Цзинго с недовольным видом вышел из машины. Мэр извинился и объяснил, что здесь установлен санитарный кордон в связи со вспышкой эпидемии холеры в порту.

Пока шел этот разговор, к шлагбауму подошел офицер комендатуры вместе с советской женщиной, представившейся врачом, ответственным за работу пропускного пункта. Требования Цзян Цзинго дать ему осмотреть порт врач и офицер категорически отвергли. Но гость был настойчив. Тогда врач предложила ему противохолерную инъекцию. Цзян Цзинго, как и мэру Ши Цзысяну, пришлось с этим согласиться.

Разрешение этого конфликта и процедура уколов, видимо, носили забавный характер и послужили поводом для разных разговоров среди горожан Дальнего.

Пребывание Цзян Цзинго в порту и в самом карантине каких-либо недобрых последствий не оставило. Последующие дни он провел в основном в своем особняке, принял руководителей гоминьдановский группы и на все их жалобы отвечал, что надо учиться работать у мэра города и советских врачей. Пожалуй, действительно, ничего лучшего он им посоветовать и не мог.

Проводы наместника Маньчжурии городскими властями были скромными.

Демократические выборы самоуправления и особенно празднование 28-й годовщины Октября дали сильный толчок дальнейшему развитию общественно-политической жизни на Гуаньдуне. Это можно было видеть по бурному росту прогрессивных организаций.

Так, общество китайско-советской дружбы, насчитывавшее на 1 января 1946 года 11 тысяч человек, за один последующий год выросло до 25 тысяч. За тот же период Демократический союз молодежи увеличил свои ряды с 5600 до 30 тысяч человек, а женская лига — с 15 тысяч до 45 тысяч человек.

И все-таки это было только первыми шагами, только накоплением сил для того, чтобы взяться за налаживание экономики, культурное строительство, решение других проблем, от которых зависел уровень жизни населения.

Проблемы эти были настолько сложны, что местные органы власти, лишенные какой бы то ни было помощи со стороны китайского правительства, одни справиться с ними не могли. Ими приходилось заниматься Военному совету армии, а иногда — Военному совету Приморского военного округа и более высоким советским инстанциям. Делалось это не в силу обязательств, вытекавших из советско-китайских соглашений (таких обязательств не существовало), а исключительно исходя из пролетарского интернационализма, солидарности и дружбы с китайским народом.

Острее всего вставали вопросы материального обеспечения населения полуострова.

Собственно об экономике, то есть о какой-то системе производства промышленных и сельскохозяйственных продуктов для удовлетворения потребностей населения., этого небольшого региона, говорить не приходилось.

Промышленность, сосредоточенная главным образом в Дальнем, была довольно развитой: здесь имелось свыше 20 заводов (судостроительный — «Дальдок», паровозостроительный, нефтеперегонный, стекольный, цементный, кожевенный, лакокрасочный и др.), много мелких фабрик и мастерских. Но, как и во всей Маньчжурии, эта промышленность складывалась как колониальная, как придаток к соответствующим предприятиям в метрополии.

Поясню это на примере судостроительного завода «Дальдок» — одного из самых крупных предприятий не только в Дальнем, но и в Манчьжурии. Он был построен правительственными ведомствами России в 1903 году, а по Портсмутскому договору 1905 года вместе с другими русскими предприятиями был передан Японии. Японцы значительно расширили и технически оснастили его. Оборудование завода позволяло строить морские суда водоизмещением до 12 тысяч тонн. Но этот завод строил только корпуса судов и простейшие судовые механизмы, а двигатели и другое оснащение доставлялось из Японии. Кстати, при его монтаже на судах запрещалось использовать китайских рабочих.

То же самое можно сказать о паровозостроительном заводе. Важнейшие детали для паровозов, например воздушные тормоза и воздухораспределители, доставлялись из Японии, и к их установке китайцы также не допускались.

Излишне пояснять, что продукция дальнинских предприятий не имела отношения к удовлетворению потребностей местного населения.

Другая крайне негативная особенность состояла в том, что промышленные предприятия Гуаньдуна (кроме солеварен) работали исключительно на привозном сырье и топливе, доставлявшихся раньше из центральных и северных районов Манчьжурии. Начавшаяся гражданская война (о ней будет сказано дальше) полностью прервала железнодорожную связь с этими районами. На Гуаньдун перестали поступать уголь и сырье, что вызвало тяжелейшие последствия.

Остановились промышленные предприятия Дальнего. Замерла жизнь в порту. Прекратило работу дальнинское отделение Китайской Чанчуньской железной дороги, имевшее в своем распоряжении 128 паровозов и более двух тысяч вагонов.

Бесперебойно работали в районе Порт-Артура и Цзиньчжоу лишь предприятия по добыче и переработке соли да выходили в море артели рыбаков. Но это не могло, конечно, остановить резкий рост безработицы. Только в Дальнем из 230 тысяч рабочих лишились работы 140 тысяч человек. Покинули производство большинство японских специалистов, многие из них уехали в Японию.

С прекращением железнодорожной связи с Маньчжурией и морской торговли обострялся продовольственный вопрос.

На полуострове имелось около 105 тысяч гектаров земли, из них 6 тысяч — под садами. Лишь небольшая часть пашни отводилась под рис и пшеницу, весь урожай которых раньше предназначался исключительно японцам. Для своего пропитания китайцы выращивали кукурузу, чумизу, гаолян и овощи.

Опиралось сельское хозяйство на весьма слабую тягловую базу: около 17 тысяч ослов, около 18 тысяч мулов, 3,5 тысячи лошадей.

Обеспеченность населения полуострова продуктами питания выглядела так: по зерновым и бобовым на 48 %, мясу на 20 %, рыбе на 70 %, овощами на 75 %. Так что уделом китайца здесь искони было полуголодное существование.

Мы, советские люди, оказавшись лицом к лицу с этими бедами дружественного нам населения, естественно, не могли не прийти ему на помощь. Вначале, когда еще имелось сырье и топливо, мы решили использовать собственные силы, чтобы вдохнуть жизнь в промышленность Дальнего. К заводам были прикреплены офицеры из числа инженернотехнического состава, знавшие то или иное производство (таких в армии, на военноморской базе и среди авиаторов оказалось немало). Опираясь на квалифицированных рабочих — китайцев и японцев, они сумели восстановить процентов на 20 объем производства на большинстве крупных предприятий Дальнего. Но большего мы добиться не могли, а с прекращением поступления грузов из Маньчжурии и этот уровень стал быстро падать.

Стало ясно, и Военный совет армии доложил об этом командованию округа, что без налаженного обеспечения Гуаньдуна сырьем и топливом морским путем из Владивостока восстановить работу предприятий в Дальнем не удастся.

Но это значило, что необходимо было возможно быстрее наладить работу порта Дальний. Для новой китайской администрации, как и для Военного совета, восстановление порта и стало начальной задачей в большой работе по оживлению экономики полуострова.

Огромное значение имело тогда решение Советского правительства направить в порт Дальний советских специалистов во главе с начальником порта Желтовским, а также соответствующее оборудование. Под руководством наших специалистов и после монтажа советского оборудования порт в 1946 году был реконструирован и модернизирован, и работа его начала постепенно улучшаться.

Для местной администрации восстановление порта стало примером эффективности прямого ее сотрудничества с советскими организациями. Вскоре администрация предложила создать на полуострове несколько отраслевых советско-китайских промышленных обществ, а также назначить на крупнейшие предприятия советских руководителей. Примечательно, что инициаторами этого предложения выступили представители коммерческих кругов, входившие в состав администрации Гуаньдуна.

Деловое предложение китайской администрации было поддержано упоминавшимся выше представителем Министерства внешней торговли СССР полковником М. И. Сладковским и вскоре принято Военным советом Приморского военного округа.

На Гуаньдуне были организованы советско-китайские общества в промышленности, сюда командированы советские начальники нескольких предприятий, усилился подвоз сырья морским путем. Одновременно была налажена помощь населению полуострова продовольствием.

Насколько большое значение экономическому положению Гуаньдуна придавало Советское правительство, показывал приезд в Дальний в конце 1945 года специального представителя СНК СССР М. З. Сабурова. Мне довелось дважды встречаться с Максимом Захаровичем, и я помню, как он глубоко интересовался работой Военного совета по оказанию помощи администрации и населению Гуаньдуна, по стабилизации здесь экономической обстановки.

В 1946 году в Дальнем по решению Советского правительства были образованы советско-китайские акционерные общества, имевшие целью полностью наладить работу предприятий этого промышленно-транспортного узла. В связи о этим решением возрастал завоз сюда сырья из дальневосточных районов СССР, значительно увеличена подача электроэнергии из Северной Кореи. Впервые организовывалась широкая подготовка китайских инженерно-технических и административно-хозяйственных кадров, повышение квалификации рабочих.

К началу 1947 года на Гуаньдуне трудились 264 советских инженерно-технических работника и около 3 тысяч рабочих высшей квалификации. Все они были не только наставниками, но и добрыми друзьями китайцев. К каждому советскому специалисту, при обязательном выполнении им личных производственных планов, прикреплялся дублер, а к некоторым и по нескольку учеников. Китайские рабочие учились с большим усердием и лучших своих товарищей выдвигали в руководители производства.

Конечно, в полном объеме массовой подготовкой специалистов, деятельностью акционерных обществ Военный совет армии уже не занимался, но мы всегда были в курсе этих вопросов, получая информацию как от наших специалистов, так и от местных китайских органов.

Главное было в том, что работа промышленности, порта, вся экономическая обстановка на Гуаньдуне уже в 1946 году начали заметно улучшаться, и в выигрыше от этого впервые становились трудящиеся массы местного населения. Сократилась безработица, возросли заработки рабочих, доходы крестьян, оживились торговля предметами первой необходимости, связи коммерсантов с внешним миром.

Это создавало благоприятные возможности для решения других жизненных проблем населения. Среди них я выделю те, к которым Военный совет армии, наши политорганы и некоторые службы имели непосредственное отношение.

Как уже отмечалось, китайское население полуострова было в большинстве неграмотным. Здесь имелось десятка три начальных школ, в которых работал, как правило, один учитель. В гимназии, специальные учебные заведения и институты китайцы практически не допускались, а если единицы из них туда и попадали, то отнюдь не для того, чтобы готовиться к службе своему народу.

Мне довелось тогда познакомиться с журналистом китайцем Жень Феномом, учившимся когда-то в средней школе в Дальнем. Он рассказал мне, что китайский язык в ней был запрещен. Все занятия велись по-японски. Китайские ученики должны были называть себя гражданами Квантунской области, а не китайцами. Им внушали, что Китай для них такая же иностранная держава, как Англия или Франция. Заставляли подробно изучать географию и историю Японии, а не Китая. Китайским учащимся вдалбливали в голову, что земля, по которой они ходят, пища, которую они едят, и они сами — все это принадлежит японскому императору.

Так колонизаторы готовили себе слуг, держа китайские массы в темноте.

Между тем население Гуаньдуна необычайно тянулось к образованию. В течение одного 1946 года китайской администрации удалось, используя эту тягу, добиться многого. Справедливости ради скажу, что большую роль в этом сыграли наши политорганы и работники советских школ. Возглавляли помощь в организации народного образования в городах и сельской местности полуострова начальник политотдела армии генерал Н. П. Петров, его заместитель полковник В. А. Греков, начальники отделений подполковник В. С. Осьминин и майор Л. Н. Думан. Их работа была хлопотливой, но, не боюсь сказать, благородной по самому высокому счету.

К 1 января 1947 года на Гуаньдуне было введено всеобщее бесплатное начальное образование, созданы 23 средние, 244 начальные и семилетние школы, 100 из них — вечерние, для взрослых. В школах обучалось 94 тысячи учеников, работало 2,5 тысячи учителей. Около тысячи учителей проходили подготовку и переподготовку на различных курсах, но главным образом в педагогическом институте, открытом в Дальнем.

Одновременно с институтом был создан ряд специальных курсов для подготовки инженерно-технического персонала. Здесь преподавательский персонал состоял из офицеров наших войск, имевших необходимую подготовку. Нужно сказать, что таких специалистов, особенно среди летчиков, моряков, артиллеристов и танкистов, в наших войсках было довольно много. Некоторых из них нам пришлось освободить от своих прямых обязанностей и направить постоянно работать на курсы, а для абсолютного большинства преподавание являлось дополнительной нагрузкой. В этих же целях широко использовались и специалисты, командированные из Советского Союза для работы в смешанных советско-китайских акционерных обществах.

Первоначально вопросы организации народного образования и подготовки инженернотехнических работников находились практически в ведении наших политорганов и военных комендатур, но постепенно и все более полно ими стали заниматься китайская администрация, территориальный партийный комитет и профсоюзы.

Накануне праздника 1 Мая в 1946 году секретарь территориального партийного комитета Хань Гуан в очередной беседе сообщил Военному совету и политотделу армии о первых итогах работы в области общеобразовательной подготовки населения. Результаты были хорошие и вызывали у китайских товарищей полное удовлетворение.

На Гуаньдуне при господстве японцев не было ни одного студента, обучавшегося на китайском языке, а к моменту нашей встречи с Хань Гуаном училось уже около трех с половиной тысяч человек. Предполагалось создать еще два института и довести количество студентов до 7 тысяч.

Самое главное, считал Хань Гуан, состояло в том, что в учебу повсеместно втягивались трудящиеся. Ею было охвачено более 250 тысяч человек, а это означало, что почти каждый четвертый человек на Гуаньдуне учился. В учебу люди включались с большим энтузиазмом, с завидным упорством и настойчивостью. Территориальный комитет КПК считал, что это одна из самых выдающихся перемен в жизни населения Гуаньдуна.

Откровенно говоря, тогда меня это в какой-то мере поразило. Я хорошо помнил ликбезы, вообще широкий поход за знаниями в нашей стране и не думал, что это может где-либо повториться. Хотелось самому взглянуть на какую-нибудь народную школу, но, к сожалению, в летнее время возможностей для этого не было.

И вот осенью 1946 года я наконец оказался в вечерней женской школе рыболовецкого поселка в районе северной границы зоны. Тогда Военный совет по причинам, о которых я скажу позднее, был озабочен обстановкой на этой границе, и мы здесь бывали часто.

Местное отделение общества китайско-советской дружбы пригласило И. И. Людникова и меня посетить по желанию мужскую или женскую вечерние школы поселка. Иван Ильич вырос на берегу Азовского моря, среди рыбаков, и решил посмотреть, как учатся мужчины — люди знакомой ему профессии, а я отправился в женскую школу.

В этой школе, а скорее, в классе, потому что он был один на всю школу, занимались женщины разных возрастов, включая пожилых. Одеты они были по-праздничному, с аккуратными прическами, чем, мне показалось, значительно отличались от женщин, встречавшихся на улицах поселка. Перед каждой из них лежали книги в довольно простеньких обложках.

— Кто из учеников имеет лучшие успехи в учебе? — спросил я после обычной церемонии знакомства.

Класс дружно указал на сидящую за первым столом китаянку.

Я попросил, подойдя к ней, открыть наугад какую-нибудь, ну, например, 39-ю, страницу и прочитать вслух то, что там написано. Когда страницу нашли и другие, начался оживленный разговор. К моему приятному удивлению, на этой странице начиналась повесть А. Гайдара «Тимур и его команда». Трогательное впечатление произвела на меня аудитория. Молодая китаянка читала текст с удовольствием и очень выразительно. Мне казалось, что я понимаю ее хорошо и без переводчика. Ее подруги внимательно следили за чтением. Надо было видеть, какая радость отражалась в это время на лице китайской женщины!

Надолго запала мне в душу эта встреча, отразившая атмосферу духовного раскрепощения труженика китайца после японской оккупации.

Я вспоминал ее и два десятилетия спустя, когда с горечью читал в газетах о препонах, воздвигнутых «великой культурной революцией» на пути китайских трудящихся к образованию, к свету, о пресловутых догмах, смысл которых сводился к тому, что, мол, чем меньше образован народ, тем для него это лучше.

Уверен, что на Гуаньдуне и по сей день есть люди, сохранившие благодарную память о тех месяцах после освобождения от японской оккупации, когда они с помощью советских друзей начинали свой поход за знаниями.

Фронт нашего взаимодействия с китайской администрацией имел один очень беспокоивший всех участок.

В конце 1945 года и особенно к весне 1946 года на Гуаньдуне и прилегающих к нему островах наблюдалась крайне неблагополучная эпидемиологическая обстановка.

Как известно, в Красной Армии всегда и в любых условиях предупреждению инфекционных заболеваний, борьбе с ними уделяется первостепенное внимание.

Еще в Монголии наша медицинская служба, весь личный состав войск готовились к преодолению инфекционных очагов, с которыми мы могли встретиться в ходе наступления в Маньчжурии. Было известно, что в районах восточных отрогов Большого Хингана имеются случаи заболевания чумой, а ее разносчики — суслики, тарбаганы, полевки — в изобилии водятся и по ту сторону Хингана, в Монголии.

Поэтому, как только войска армии прибыли в выжидательный район, медсанслужба армии немедленно приступила к иммунизации всего личного состава против чумы и до начала боевых действий полностью ее завершила. В результате профилактических мер, организованности и дисциплины личного состава, несмотря на большую жару и трудности с обеспечением войск водой, за время наступления и марша в войсках не было зарегистрировано ни одного инфекционного заболевания.

На Гуаньдуне мы сразу же встретились с гораздо более сложной ситуацией.

В Дальнем, Цзинъчжоу и на периферии полуострова были установлены очаги таких опасных инфекционных заболеваний, как чума, холера, японский энцефалит, натуральная оспа и возвратный тиф. Особенно распространенными оказались холера и японский энцефалит, притом энцефалит для нашей медицинской службы был заболеванием не только неожиданным, но и неизвестным с точки зрения борьбы с ним.

Основные пути распространения холеры шли через города Дальний[15] и Цзиньчжоу, через их открытые джоночные порты. Болезнь проникала сюда из Южной Кореи, Шаньдунского полуострова и Маньчжурии. Так, с 1 августа по 15 октября 1945 года в Цзиньчжоу было зарегистрировано 143 случая холеры, из них 66 со смертельным исходом, в Дальнем — 117 случаев, 57 человек скончались.

Для лечения заразных больных меры и режим местных гражданских больниц были совершенно непригодны. Знакомые и родственники свободно посещали больных, могли вести за ними постоянный уход. Никаких мер профилактики среди населения не принималось. Лица, имевшие соприкосновение с больными, контролю не подвергались, больше того, они его боялись сильнее, чем самой чумы, так как содержание в карантине стоило больших денег.

Военному совету и отделу медицинской службы армии было над чем задуматься. Требовалось принять с нашей стороны самые серьезные меры борьбы с инфекционными заболеваниями.

Медицинская служба армии, которой руководил начальник медотдела полковник медслужбы Н. П. Волков, а также главный эпидемиолог армии полковник медслужбы К. Н. Попов, начальник эпидотделения подполковник медслужбы Л. С. Гуревич и другие медработники с первых же дней нашего пребывания в Порт-Артуре взяли на себя тяжесть всей противоинфекционной работы на полуострове.

Военный совет подключил к ней командиров, начальников политотделов и начальников медслужб корпусов и дивизий. Было принято постановление о мерах по борьбе с холерой среди войск гарнизона, семей генералов и офицеров и среди гражданского населения полуострова, учреждалась специальная комиссия во главе с генералом В. И. Кожановым и его заместителем полковником Н. П. Волковым с широким представительством военных комендатур и гражданских властей. Она наделялась большими правами по применению мер борьбы с холерой и другими эпидемическими заболеваниями. Вводилась в действие система других мероприятий, которые вполне можно было назвать чрезвычайными.

Были закрыты все порты и бухты, чтобы исключить передвижение населения на шхунах и лодках. Контроль за этим возлагался на командование военно-морской базы и начальников гарнизонов.

Комиссия немедленно предупредила население о недопустимости скрытия очагов холеры и фактов заболевания, ввела в местных больницах бесплатную карантинизацию и лечение больных.

Для борьбы с холерой подключилась вся печать, наша и китайская, были изданы памятки о мерах предосторожности, в газетах давались сообщения о том, где обнаружены очаги холеры.

Но собственных сил и средств армии для борьбы с эпидемией было недостаточно. Военный совет округа очень оперативно откликнулся на наш доклад и на самолетах направил в распоряжение медслужбы войск на Гуаньдуне две противохолерные и две санитарно-контрольные медицинские группы.

Медицинская служба войск под руководством полковника Н. П. Волкова очень интенсивно и результативно использовала все свои силы и возможности.

Приведу такой пример. Капитан медицинской службы С. А. Джарылгасов со своим отрядом был направлен в самый опасный район заболевания холерой, прилегающий к джоночному порту в Дальнем. В самое короткое время он раскрыл пути заноса и очаги болезни и вместе с частями гарнизона и местными органами поставил надежную преграду против притока в город больных. Здесь была налажена карантинная работа, профилактическая пропаганда, открыты дополнительные лечебные точки. Смертность в Дальнем быстро пошла на убыль. Очень важно, что кроме большого труда, прямо вложенного им в профилактику и лечение, Султан Алиевич вместе с другими офицерами медслужбы скрупулезно обобщил деятельность своего отряда и других лечебных учреждений в Дальнем. Наши медики получили ценный материал по мерам борьбы с холерой, нашедший затем широкое применение далеко за пределами армии.

Военный совет армии все мероприятия по борьбе с холерой держал под постоянным контролем. Мы закрыли приток больных в города и в довольно короткое время — к лету 1946 года — ликвидировали очаги болезни на полуострове. Добавлю, что даже при такой ее массовой вспышке, не было среди наших военнослужащих и их семей ни одного случая заболевания.

Китайская администрация и территориальный партийный комитет с признательностью отмечали эффективную организацию борьбы с эпидемиями. Мэр Дальнего, обращаясь к вновь назначенному коменданту города генералу В. И. Кожанову, подчеркнул поучительность этого опыта для китайских органов самоуправления. О том же заявил Военному совету секретарь территориального парткома Хань Гуан: «Если бы мы даже не знали результатов боевых действий войск Красной Армии, а видели только ваши меры борьбы с холерой, то все равно были бы все основания восхищаться вашим умением сосредоточивать все силы для нанесения удара по врагу».

Но вот в то время, когда мы подводили итоги борьбы со вспышками холеры, нас подстерегла еще большая беда — совсем неизвестная нашим армейским медикам болезнь — японский энцефалит, поражающий головной мозг человека. Переносчиком его вируса являлся энцефалитный комар. О том, что он особенно опасен на Гуаньдуне в августе — сентябре, мы не знали, потому защитные меры против него заблаговременно не были приняты.

Вот именно август 1946 года и дал очень высокую вспышку заболеваний людей энцефалитом с необычайно высокой смертностью, доходившей иногда до 40–45 процентов.

Для беспокойства и тревоги оснований было больше чем достаточно. Военный совет, командиры и политорганы, вся медицинская служба, даже наши семьи были подняты на борьбу с этим опасным заболеванием. К нам на помощь прибыли из Москвы самые известные в нашей стране ученые — П. А. Петрищева, Н. И. Гращенков, А. А. Смородинцев. Особенно много и полезно поработала в Порт-Артуре профессор П. А. Петрищева.

Общими усилиями ученых, офицеров медслужбы армии, командиров и политорганов, женской общественности, команд тимуровцев из наших школ при общей координации действий со стороны Военного совета армии и большой помощи командования округа было проведено настолько много мероприятий по борьбе с разносчиком инфекции, что случаи заболевания энцефалитом на полуострове резко сократились, а число смертельных исходов за два года снизилось до пяти процентов.

Но все же и нам не удалось избежать потерь, особенно в районе Порт-Артура. Там мы оставили немало могил наших воинов. За три года в наших войсках на Гуаньдуне было зарегистрировано немало случаев заболевания энцефалитом, часто со смертельным исходом.

Август 1946 года мог бы стать заметной вехой на долгом пути борьбы китайского народа за национальное освобождение. Исполнился год со времени разгрома японского империализма, и мы видели, как многого достигли за этот короткий исторический срок трудящиеся Гуаньдуна. Китайские друзья говорили нам, что там сложился новый общественный климат, что люди ощутили радость труда на себя, а не на колонизаторов, что они потянулись к знаниям.

Но Гуаньдун — крошечная частица Китая, и его первый шаг к новой жизни в условиях мира не повлиял на ход дел во всей огромной стране, круто повернувшей к гражданской войне. Дыхание этой войны чем дальше, тем все большие сказывалось и на Гуаньдуне, особенно на его экономике, так и не изжившей своих трудностей из-за полной оторванности полуострова от Маньчжурии, ее снабжения сырьем, топливом, продовольствием.

Администрация Гуаньдуна старалась ослабить проявление этих трудностей. Местные коммерсанты под ее контролем в июне — июле завезли в Дальний тысячи тонн зерна, других продовольственных товаров. Однако этого было мало, требовалась наша помощь.

Для улучшения снабжения рабочих, служащих и частично сельского населения советские торговые организации наладили поставки из Приморья зерна, растительного масла, консервов, сахара. Грузы шли морским путем через Владивосток, через северокорейские порты. На Гуаньдуне распределением продуктов занимались профсоюзы, женская лига, молодежные организации, учитывавшие в первую очередь потребности многосемейных жителей, низкооплачиваемых трудящихся и инвалидов.

Нужно ли говорить, с какой признательностью воспринимало население полуострова эту нашу помощь. Для того чтобы выразить эти чувства, китайская общественность широко использовала, в частности, первую годовщину со дня подписания советско-китайского договора о дружбе и союзе.

По инициативе территориального партийного комитета начиная с 14 августа в Дальнем, Порт-Артуре, Цзиньчжоу и многих других населенных пунктах прошли массовые митинги, все китайские газеты напечатали материалы, посвященные этой дате.

Вновь, как и в дни празднования 28-й годовщины Октября, население Гуаньдуна всюду единодушно поддерживало курс на дружбу китайского народа с Советским Союзом. На митингах высказывалось и осуждение линии Чан Кайши, который ратовал за отход от этого курса, за развязывание по указке США гражданской войны в Китае.

Наши политработники в августе побывали на многих манифестациях, посвященных первой годовщине победы над Японией. Всюду она отмечалась как праздник советско-китайской дружбы, в которой участники митингов видели гарантию улучшения жизни китайского народа.

Помнится, новый начальник политотдела армии полковник Н. С. Демин, делясь своими впечатлениями о многотысячном собрании в Порт-Артуре, особо отмечал участие в нем многих китайских женщин и молодежи. Действительно, это свидетельствовало о глубоких сдвигах в политическом сознании народных масс, о раскрепощении наиболее обездоленных и запуганных колонизаторами слоев местного населения. Председатель лиги женщин Порт-Артура Ван Цземин от имени своей многочисленной организации благодарила Советский Союз и Красную Армию, принесших свободу китайскому населению полуострова. Обращаясь к присутствующим на митинге советским женщинам, она просила передать эту горячую признательность всему советскому народу, гневно осудила преступные действия Чан Кайши и правительства США, спровоцировавших гражданскую войну в Китае.

В Саншилипу на торжественном собрании молодежи один из выступавших говорил: «Мы никогда не должны забывать о тех, кто дал нам, китайцам, возможность учиться на родном языке. Сейчас мы можем свободно распоряжаться собой и своим временем, потому что мы сами себе хозяева».

И так было повсюду. Для нас такое единодушное выражение дружеских чувств к Советскому Союзу значило многое. Дело в том, что в течение нескольких месяцев чанкайшисты под диктовку американцев распространяли клеветнические измышления, будто Советский Союз задерживает вывод своих войск из Маньчжурии. Советские компетентные органы неоднократно опровергали эти инсинуации.

Например, в заявлении штаба маршала Малиновского в Маньчжурии, опубликованном 26 февраля 1946 года в Чанчуне, разъяснялось, что вывод советских войск из Маньчжурии был начат еще в ноябре 1945 года, а если и откладывался, то только по просьбе китайского правительства либо потому, что китайские воинские части не успевали подойти ко времени ухода наших войск. Однако и при этих условиях, сообщалось в заявлении, вывод частей Красной Армии будет осуществлен раньше установленного срока.

В новом заявлении от 22 мая сообщалось, что советские войска покинули Маньчжурию до 3 мая 1946 года в соответствии с советско-китайским соглашением по этому вопросу. В июне ТАСС опубликовал еще одно опровержение сообщений гоминьдановской печати о том, что в Харбине якобы еще остаются советские войска, хотя их там, как и во всей Маньчжурии, не было.

Но клеветники продолжали наращивать шумиху вокруг этого вопроса. Она была нужна им не только в расчете на подрыв доверия китайцев к Красной Армии, но и как дымовая завеса при подготовке к гражданской войне, к разгрому народно-освободительных сил в Маньчжурии, превращавшейся китайскими коммунистами в подлинную революционную базу.

Что касается доверия населения Китая к нашей армии, то ни пропагандистскому аппарату Чан Кайши, ни стоявшим за ним американцам поколебать его не удалось, о чем так ярко и свидетельствовали митинги, проходившие на Гуаньдуне в связи с первой годовщиной разгрома японских захватчиков.

Хочу подчеркнуть, что различные антисоветские инсинуации, источником которых были американские военные и дипломатические органы в Китае, вполне вписывались в широкую программу «холодной войны», которую в то время активно разрабатывали США. Речь шла о том, чтобы создать для Советского Союза обстановку «двух фронтов» — с запада и востока.

Пропагандистские мероприятия дополнялись неоднократными попытками сил американского флота высадиться на Гуаньдуне, о чем мы докладывали Военному совету Приморского военного округа.

Была, однако, случаи, когда о затеваемых американцами крупных провокациях против Порт-Артура прежде становилось известно в Москве.

Вечером 27 февраля 1946 года мы с И. И. Людниковым были вызваны в «Алексеевский дворец» — обычное место работы маршала К. А. Мерецкова и генерала Т. Ф. Штыкова, когда они прибывали в Порт-Артур. Они прилетели еще накануне, с тем и другим мы уже встречались, все вопросы, казалось, рассмотрели, и этот новый вызов был для нас с командующим армией в какой-то мере неожиданным.

Оказалось, что К. А. Мерецкову звонил Сталин и специально обратил его внимание на то, чтобы мы здесь удвоили свою бдительность в отношении наших бывших союзников — американцев. Было ли это предупреждение вызвано обострением общей обстановки — ведь дело происходило за неделю до выступления У. Черчилля в Фултоне, призвавшего к «крестовому походу» против СССР, — или основывалось на каких-то конкретных данных разведорганов, я не знал. Да это и не имело принципиального значения.

Действительно, американское военное командование в Китае свою главную задачу видело в том, чтобы превратить Маньчжурию в плацдарм для борьбы с народноосвободительным движением, возглавляемым китайской компартией, для агрессии против СССР. Для этих целей в 1946 году США содержали здесь огромные силы армии и флота. Больше всего они тяготели к району Желтого моря, Бохайского пролива и Ляодунского залива, откуда прямо угрожали Порт-Артуру и всей Маньчжурии.

США усиленно вооружали и обучали войска Чан Кайши, всеми мерами ускоряли их переброску в район Маньчжурии. Не раз американские корабли пытались использовать Дальний, Инкоу, другие порты Ляодуна для высадки гоминьдановских войск. Это было прямым вмешательством во внутренние дела Китая, провокацией против Советского Союза.

Поэтому заботы о повышении бдительности были вполне обоснованными.

В тот вечер вместе с командованием округа мы обстоятельно и конкретно обсудили свои контрмеры по отражению возможных враждебных действий со стороны американцев. Естественно, нам было сказано, что советские войска на Гуаньдуне не останутся при решении этой задачи одинокими перед лицом агрессора.

Самая критическая обстановка в Маньчжурии сложилась к осени 1946 года. Несколько обученных и хорошо вооруженных американцами гоминьдановских дивизий уже завязывали бои с еще не закончившими сколачивание и подготовку частями ОДА, а также Новой 4-й армии, которые были вынуждены отступать, в частности и по направлению к северной границе нашей зоны. Это порождало тревогу и у населения Гуаньдуна.

Тем не менее 29-я годовщина Октябрьской революции отмечалась на полуострове широко и празднично. 6 ноября во всех городах и гарнизонах советских войск проводились торжественные собрания и встречи воинов и актива местных общественных организаций, рабочих, крестьян, интеллигенции. 7 ноября состоялись демонстрации и митинги населения, парады советских войск в гарнизонах. Впервые мы провели приемы для представителей местных органов: в Дальнем — Людников и я, в Порт-Артуре — Демин и Ципанович, в Цзиньчжоу — Бажанов, Безуглый и Щукин.

В Дальнем на приеме присутствовало свыше ста представителей китайской администрации и общественности. Были приглашены также генеральный консул США в Дальнем Бенингоф и вице-консул Петч.

Гостей приветствовал И. И. Людников. Он кратко рассказал, как выполняют свои задачи на Гуаньдуне советские войска, об обстановке вокруг этого района. Китайские представители одобрительно встретили слова командарма о том, что гражданская война не должна коснуться Гуаньдуна.

Мэр города Ши Цзысян назвал годовщину Октября праздником всех свободолюбивых народов мира, а Советскую страну — лучом их надежды. Он говорил, что Советский Союз отменил все неравноправные договоры с Китаем, заключенные царским правительством, помог освободиться от японской оккупации, что китайский народ высоко ценит огромную помощь советского народа.

Председатель Совета профсоюзов Тань Юньань напомнил о решающей роли Советского Союза в разгроме фашизма на западе и на востоке, о его последовательной борьбе за мир и демократию, в которых кровно заинтересованы миллионы простых людей во всем мире.

И мэр Щи Цзысян, и профсоюзный деятель Тань Юньань не скрыли своей озабоченности судьбой страны, ввергнутой в гражданскую войну, и выразили сожаление, что к ее развязыванию причастны американские власти.

Консул США сидел прямо перед нами, и мы видели, как он нервно реагировал на слова наших китайских гостей. Потом он попросил слова, произнес дежурные уважительнодипломатические фразы по поводу истории России, трудностей, которые довелось преодолеть Советскому Союзу в войнах, о его победе над фашизмом. Но о гражданской войне и других событиях в Китае Бенингоф не сказал ни слова.

К этому выступлению американского дипломата вполне подходило старое изречение: надо много говорить, чтобы ничего не сказать.

Заключить прием довелось мне. Поблагодарив выступавших за добрые слова в адрес нашей страны, я подчеркнул ее верность договору от 14 августа, поскольку он провозглашает дружбу и союз между советским и китайским народами. Верность эта доказана своевременным выводом всех советских войск из Маньчжурии. Советские люди, на собственном опыте познавшие, что такое гражданская война, сказал я, разделяют тревогу своих китайских друзей в связи с навязанной их стране Чан Кайши и поддерживаемой США гражданской войной. «Дверь комнаты, в которой скрыто дурное, трудно закрыть», — напомнил я китайскую пословицу, которая казалась мне очень подходящей для характеристики тогдашней политики Чан Кайши и его американских вдохновителей: дверь гражданской войны они открыли, а закрыть ее оказалось под силу не им, а китайскому народу, изгнавшему из своей страны и продажное гоминьдановское правительство, и его «заботливых» хозяев.

Мероприятия, проведенные по инициативе Военного совета армии в связи с советским национальным праздником, имели одной из своих целей успокоить население Гуаньдуна, подчеркнуть, что оно не останется беззащитным перед бедами гражданской войны.

Думаю, что эта цель была тогда достигнута.

Повторю, что во всю нашу работу с местными китайскими органами очень внимательно, могу даже сказать — придирчиво, вникал Военный совет Приморского военного округа. И командующий округом маршал К. А. Мерецков, и член Военного совета генерал Т. Ф. Штыков получали наши письменные или радиодоклады, сами часто приезжали в Порт-Артур.

За прошедшие месяцы отношения Людникова и мои с командованием округа получили необходимую служебную четкость, которая облегчила нам решение многих вопросов.

С Кириллом Афанасьевичем Мерецковым меня связывало то, что мы оба были участниками советско-финляндской войны: он командовал 7-й армией, а я в соседней с ней 13-й армии был комиссаром полка. При всей разнице в служебном положении мы оба хорошо знали, какой ценой тогда достался всем нам прорыв проклятой линии Маннергейма, и при случае вспоминали о тех суровых боях. Это старое знакомство, однако, не мешало маршалу в служебных делах относиться ко мне, возможно, даже требовательнее, чем к другим.

Однажды — в те времена, когда нам особенно много приходилось заниматься экономикой Гуаньдуна, — мы с И. И. Людниковым были вызваны в «Алексеевский дворец».

Как всегда, маршал Мерецков и генерал Штыков, час назад прилетевшие в Порт-Артур, выслушали нашу информацию о положении дел в войсках. Потом я стал, как обычно, докладывать о нашей работе с китайскими властями и общественными организациями.

Маршал слушал меня вроде бы раздраженно, несколько раз прерывал, а когда я умолк, сурово заключил:

— Зазнаётесь вы, товарищ Бойко!

Для меня это было так неожиданно, что я не знал, как реагировать на реплику. Молчали Штыков и Людников, посматривая на меня, как на провинившегося школьника.

Собравшись с мыслями, я попросил Кирилла Афанасьевича объяснить, в чем выражается мое зазнайство. Но он только повторил обидную для меня фразу, ничего к ней не добавив.

Штыков, который, очевидно, хотел побыстрее прояснить ситуацию, спросил меня, что за совещание с представителями смешанных советско-китайских предприятий я недавно проводил и почему Военный совет округа получает об этом сведения окольным путем.

Так вот в чем дело! Я догадался, что о совещании стало известно в округе от генерал-майора Б. Г. Сапожникова, руководителя группы офицеров Главного политического управления, проверявшей некоторое время назад нашу работу с местным населением. Он слышал, как мне было известно, самые положительные отзывы о совещании, не было сомнений, что генерал объективно проинформировал обо всем политуправление округа. Тем не менее выходило вроде бы так, что наши непосредственные начальники узнавали обо всем через представителя вышестоящей инстанции.

Поэтому в двух словах я рассказал о совещании, «покаялся», что мы не сделали необходимое сообщение Военному совету округа, хотя, конечно, не по зазнайству. Мы просто считали, сказал я, этот вопрос рядовым, повседневным, одним из тех, которыми мы занимаемся чуть ли не ежечасно, не видя необходимости докладывать об этом по инстанции, особенно если все проблемы успешно решаются на месте. Нервозность обстановки вроде бы понемногу сглаживалась, но я решил, однако, ответить командующему округом по поводу моего «зазнайства» до конца. О чем таком могла пойти речь, если мы с И. И. Людниковым сейчас работаем, как и на фронте, от зари до зари, без выходных дней. Когда я с семьей выехал однажды в жаркий день на побережье, моя маленькая дочь с удивлением спросила, получил ли я право отдыхать. И действительно, это был мой первый после войны и пока что единственный выходной день… Об этом тоже доложил маршалу. Он, знавший, кстати, хорошо мою семью, после этого вполне дружелюбно сказал:

— Ладно, убедил, убедил..

На этом мы и расстались.

И хотя я еще долго переживал незаслуженный упрек, этот эпизод едва ли остался бы в моей памяти, если бы он не имел приятного последствия.

Буквально через десять дней из округа было получено указание: И. И. Людникову и мне с группой генералов и офицеров управления армии прибыть в штаб округа. Нам предстояло принять участие в штабном учении — рекогносцировке хребта Сихотэ-Алинь от бухты Тетюхе до Владивостока.

Если бы мы служили на территории своей страны, то отнеслись бы к этой поездке как к обычной форме повышения своей оперативной подготовки. Но все из нашей группы уже более года не ходили по родной земле, не видели, как живут советские люди, не отрывались от напряженной службы. Мы радовались!

Поскольку такая поездка планом округа на 1946 год не предусматривалась, мы с Иваном Ильичом имели основание догадываться, что маршал Мерецков помнил о последнем нашем разговоре в «Алексеевской дворце», — нам явно предоставлялась возможность в ходе рекогносцировки, сочетая полезное с приятным, отойти от бесконечных служебных дел, отдохнуть.

Так оно и вышло в действительности.

Учение было хорошо организовано, начиная со встречи на аэродроме, инструктивного занятия в штабе, обеспечения заданием, картами. К полевой поездке была привлечена внушительная колонна машин, имевших разнообразное предназначение, вплоть до фургонов военторга, санитарных машин.

Кроме остановок, предусмотренных планом учений, по маршруту имелись другие остановки — для нашего отдыха, для общения с удивительно впечатляющей природой Сихотэ-Алиня. Впрочем, изучение природных данных участниками рекогносцировки входило в их прямую учебную задачу.

Экзотическую красоту природы Сихотэ-Алиня воспринимали каждый по-своему.

Я вспоминал памятные с детства неброские картины родной Украины, ставшие такими же близкими леса и холмы Подмосковья, военные дороги по Калининской, Смоленской областям, Белоруссии, Литве, изуродованную войной природу Восточной Пруссии… Все эти места по-своему красивы. Но Сихотэ-Алинь буквально врывался во все мой прежние представления о красоте природы, ошеломлял меня суровостью своих хребтов и горных рек с их обрывистыми берегами, нетронутостью лесов с непугаными зверями и птицами. Давно прочитанные страницы книг исследователя этих мест В. К. Арсеньсва, казавшиеся когда-то сказочными, оживали в памяти, усиливая мои дорожные впечатления. И так продолжалось по всему маршруту до самого Тетюхе.

Даже встречи с местными жителями, мне казалось, выходили у нас «по Арсеньеву». Хорошо запомнилась одна из остановок в небольшой деревеньке, приютившейся у западного подножия хребта. Хозяйка дома, около которого мы остановились, жена колхозного конюха, любезно пригласила нас войти в комнату. Около нее, не спуская с нас глаз, вертелся мальчишка лет десяти. Женщина, заметив, что мы собираемся раскладывать свои сухие пайки, предложила нам отведать свежей речной рыбы. Мы с удовольствием согласились. Ее сынишка, тотчас взяв сеть и ведро, отправился к речке, к нему присоединился адъютант Людникова капитан Салов, слывший у нас любителем рыбной ловли.

Нам же с Иваном Ильичом хозяйка решила покамест показать свою пасеку, огороженную, к нашему удивлению, довольно высоким и крепким частоколом. Оказалось, что он защищает пасеку от непрошеных гостей — медведей, частенько наведывавшихся сюда, особенно в дни медосбора.

Мы поинтересовались, много ли дает меда пасека, в которой ульи стояли в два этажа, и как он используется.

— Сбор бывает разный, — отвечала женщина. — Во время войны добывали и до 10 центнеров, а в другие годы — по 5–6 центнеров. Наш мед очень целебный, мы отправляли его в госпитали, на фронт.

Тем временем вернулись с речки Салов и мальчик почти с целым ведром форели. Кстати, парнишка сказал, что они, как здесь принято говорить, «взяли» рыбу, а не наловили ее.

Хозяйка приготовила форель, и наш завтрак был на редкость аппетитным. Мы с Людниковым потом долго о нем вспоминали.

Добравшись до бухты Тетюхе, мы сели на корабль и весь участок побережья наблюдали уже с палубы или капитанского мостика.

В этой полевой поездке мы были заняты 12 дней. Получив важное для нас представление о Приморье, мы одновременно отдохнули, насладились чарующей красотой природы. Да, маршал К. А. Мерецков знал, что сделать, чтобы поправить наше настроение. Это ведь завидное качество человека!

Прошел год пребывания наших войск на Гуаньдунском полуострове. Его итоги Военный совет армии решил подвести на широком совещание командиров и начальников политорганов. Уже давно мы не имели возможности собраться в таком составе: размещение войск на полуострове, организация их материально-технического обеспечения и боевой службы гарнизонов, демобилизация воинов старших возрастов и прием пополнения, взаимоотношения с китайским населением — слишком велик был перечень неотложных дел, чтобы оторваться от них одновременно многим нашим генералам и офицерам.

И вот теперь вновь я вижу вместе тех, с кем прошли мы невообразимый по протяженности путь от Кенигсберга до Порт-Артура: И. С. Безуглого, А. П. Квашнина, В. И. Кожанова, П. Н. Бибикова, Л. Н. Лозановича, К. Д. Малахова, Н. В. Пекарева, А. И. Рыбанина, Ф. А. Чурилова и других командиров соединений, начальников политорганов. Невольно я отметил, что уже нет среди них Г. К. Козлова, Н. Н. Олешева, Н. П. Петрова, отбывших к новому месту службы, искал глазами тех, кто их заменил…

Напряженный труд минувшего года, точнее сказать, всех четырех-пяти прошедших лет, в течение которых отпусков нам не полагалось, наложил на лица этих людей тень усталости, неизбывности больших и малых забот. Однако на этом совещании они размышляли не о долгожданном отдыхе, а о том, как лучше выполнить новые задачи, как избежать старых ошибок. Зная, что такое война, они серьезно оценивали обстановку, складывавшуюся вокруг нас из-за обострения отношений между Коммунистической партией Китая и Чан Кайши, в которые открыто вмешивались американцы. Речь шла о том, как надежно защитить границы Гуаньдуна и отсюда оказать посильную помощь революционным силам Китая. В конечном счете все сводилось к обеспечению высокой бдительности и боеготовности наших войск — именно на это в первую очередь нацеливал Военный совет всех командиров и политработников, ставя задачи на 1947 год.

После совещания мы с командующим армией доложили Военному совету округа об итогах деятельности войск за минувшее время и план работы Военного совета армии на предстоящий год. Военный совет округа и особенно маршал К. Л. Мерецков хорошо знали положение дел на Гуаньдуне, поэтому наш доклад был воспринят без особых замечаний и предложения наши поддержаны.

Гражданские воины, являющиеся самой острой формой разрешения классовых противоречий в обществе, порождаются многими причинами. Это в полной мере относится и к войне, которую развязали Чан Кайши и его генералы против революционных сил китайского народа, возглавляемых компартией. Естественно, говоря о ней, я ограничусь лишь отдельными заметками, относящимися ко времени моего пребывания в Порт-Артуре, когда эта война затрагивала нашу службу, наши взаимоотношения с китайскими товарищами.

Казалось, что с разгромом японских захватчиков во второй мировой войне перед китайским народом открылся прямой и скорый путь к полному национальному освобождению и демократизации жизни.

Реальная действительность, однако, оказалась иной. Страна оставалась разделенной на два лагеря, отношения между которыми обострялись.

Летом и осенью 1945 года все помыслы правительства Чан Кайши, контролировавшего около трех четвертей территории страны, были устремлены не на мирное переустройство, а на борьбу против Коммунистической партии Китая, возглавлявшей народноосвободительное движение. Чан Кайши лихорадочно усиливал свои вооруженные силы, развертывая новые соединения, оснащая их американским и японским оружием.

В районах Китая, находившихся под контролем гоминьдана, условия жизни резко ухудшались, что вызывало возмущение народа. Прокатилась волна забастовок, студенческих выступлений, выдвигавших политические требования. В северо-восточных провинциях, освобожденных Красной Армией, народные массы решительно отвергали руководство гоминьдана и создавали демократические органы самоуправления.

Именно Маньчжурия становилась надежной базой для развертывания и укрепления революционных сил, их прочным тылом. Центральный комитет КПК начал форсированными темпами перебрасывать сюда свои регулярные войска и кадровых работников из других районов. «Для нашей партии и последующей борьбы китайского народа, — считал ЦК КПК, — это имеет решающее значение»[16].

Китайским коммунистам при всестороннем содействии Советского Союза удалось создать в Маньчжурии мощную революционную базу, сыгравшею решающую роль в победе китайской революции.

Вместе с тем Коммунистическая партия Китая выступала против гражданской войны как средства решения вопросов общественно-политического и экономического переустройства страны. В декларации, опубликованной КПК 28 августа 1945 года, выдвигались задачи укрепления внутреннего положения, дальнейшей демократизации страны, улучшения условий жизни народа, построения независимого и свободного Китая. Решать эти задачи предлагалось объединенными усилиями Коммунистической партии и гоминьдана, других демократических сил страны.

Боясь разоблачения своих реакционных, антинародных планов, правительство Чан Кайши согласилось на переговоры с КПК. Однако с самого начала оно превратило их в ширму для подготовки и развязывания гражданской войны.

Начиная с ноября 1945 года Чан Кайши при непосредственной поддержке боевых кораблей и авиации США усилил переброску своих войск с юга на север страны, доведя их численность здесь до 500 тысяч, что многократно превосходило в то время вооруженные силы КПК в этом районе. В Шанхайгуане, Инкоу и ряде других пунктов гоминьдановские войска нападали на части революционных сил.

Советский Союз, верный договору от 14 августа, своему интернациональному долгу, делал все, чтобы предотвратить гражданскую войну в Китае. По его инициативе совещание министров иностранных дел СССР, США и Англии, состоявшееся в Москве в декабре 1945 года, высказалось за мирное объединение Китая и скорейший вывод из него советских и американских войск.

Следствием этого явились новые мирные переговоры между КПК и гоминьданом и приостановка военных действий между ними.

Однако достигнутые соглашения были вновь сорваны Чан Кайши, опиравшимся на возросшую военную и экономическую помощь США.

Гражданская война в Китае стала реальным фактом.

Как нас информировали китайские друзья, в феврале — марте 1946 года обстановка в Маньчжурии сильно осложнилась. Гоминьдановское правительство объявило, что оно не признает местные народно-демократические органы власти, ввело на направлении вдоль Китайской Чанчуньскои железной дороги огромные силы. К маю в Южной Маньчжурии сосредоточились 10 гоминьдановских армий; их первый эшелон составили дивизии, обученные и оснащенные американцами. В таком составе войска Чан Кайши перешли в наступление. В довольно короткое время они овладели Мукденским, Чанчуньским и Гиринским промышленными районами. И только на подступах к городу Харбину и Китайско-Маньчжурской железной дороге частям ОДА удалось приостановить гоминьдановцев.

Одновременно с этим гоминьдановские войска в составе 8 дивизий нанесли удар в направлении Ляодунского полуострова против небольшой группы войск 8-й армии КПК и оттеснили их к Гуаньдунскому полуострову.

Таким образом, летом 1946 года — на первом этапе гражданской войны — войска Чан Кайши добились значительных успехов. Они овладели основными промышленными центрами и всей территорией южной и центральной части Маньчжурии, начали накапливать на линии Харбина силы для окончательного разгрома частей ОДА и завершения гражданской войны в свою пользу. Именно в это время Чан Кайши громогласно объявил миру, что «в ближайшие три месяца» он покончит со всеми вооруженными силами коммунистов в Китае.

Временные успехи войск гоминьдана объяснялись как их значительным численным превосходством над революционными войсками, так и всесторонней поддержкой США и их прямым вмешательством в гражданскую войну в Китае.

Уже упоминалось, что чанкайшистские армии обильно снабжались американским вооружением и боевой техникой. О том, что в этом случае американцы не скупились, говорит хотя бы такой факт. Когда летом 1946 года возросла переброска гоминьдаиовских войск морским путем, им был передан из состава 7-го флота США 271 военный корабль, а в конце того же года еще 50 кораблей.

Еще в сентябре — октябре 1945 года дивизии морской пехоты США оккупировали порты Северного Китая; в дальнейшем планировалось использовать морских пехотинцев для захвата на севере и северо-востоке Китая ряда городов, аэродромов, железных дорог и удержания их до подхода гоминьдановских войск. К концу года в Китае насчитывалось 113 тысяч американских военнослужащих. Они обеспечивали тылы гоминьдановских войск, вторгались на территории Освобожденных районов.

США явно спешили занять место Японии в черном деле грабежа и угнетения китайского народа. Наиболее полно этот курс был выражен и закреплен в американо-китайском договоре от 11 ноября 1946 года, по которому американцы получали исключительные привилегии, вплоть до права вмешиваться во внутренние дела Китая. Уже в этом году на долю США приходилось 53 % всего внешнеторгового оборота Китая, что удушало национальные торговые фирмы и предприятия: за одно полугодие и только в 27 китайских городах закрылось около 77 тысяч предприятий.

Клика Чан Кайши, подписавшая договор, превращала Китай в полуколонию США.

С особенным вожделением смотрели американские империалисты и военные круги на Маньчжурию. Оно подогревалось ее огромными природными богатствами и крупным промышленным потенциалом, но не в меньшей мере и соседством Маньчжурии с советским Дальним Востоком. Во что бы то ни стало проникнуть в Маньчжурию, овладеть ее богатствами, превратить ее в военно-стратегический плацдарм, нацеленный на советский Дальний Восток, — таковы были приоритетные планы США. Они вынашивались еще до начала гражданской войны в Китае.

Как позже стало известно из признаний самого президента Трумэна, в то время, когда в Москве шли советско-китайские переговоры, американские стратеги разрабатывали планы высадки своих войск в Маньчжурии. Это подтверждает и американский адмирал Ф. Шерман. В книге «Американские войска в войне на Тихом океане» он вспоминает: «13 августа, в один из последних дней войны, я вылетел на самолете в район боевых действий… Адмирал Нимиц сообщил мне, что он только что получил от президента Трумэна директиву оккупировать порт Дальний, около бывшей японской базы Порт-Артур, прежде чем туда вступят русские».

Этот замысел находился в полном противоречии с Ялтинским и Потсдамским соглашениями, но Трумэн после только что осуществленной тогда по его приказу атомной бомбардировки двух японских городов, видимо, пребывал в особом состоянии: ему, как мы говорим, море тогда казалось по колено. Русские, однако, освободили Дальний раньше, чем полагали его советники, и американцам там делать было уже нечего.

Но намерений своих под тем или иным предлогом оказаться в Дальнем и продвинуться отсюда в Маньчжурию американская военщина не оставила. В этом пришлось убедиться и нам.

В сентябре — декабре 1945 года командование 7-го флота США неоднократно обращалось к нам с предложениями высадить в порту Дальнем войска США с гоминьдановцами для дальнейшей их переброски по железной дороге в Маньчжурию. Мы, естественно, отказывали им в этом. Во-первых, потому, что это противоречило советско-китайскому договору от 14 августа, который предусматривал использование порта Дальний только для торгового флота, и, во-вторых, потому, что речь шла о переброске гоминьдановских войск, а с просьбой обращались представители США.

В конце октября 1945 года в Порт-Артуре была получена радиограмма командующего эскадрой 7-го флота вице-адмирала Т. Стелла с новой просьбой дать разрешение на высадку гоминьдановских войск в порту Дальний. Ситуация повторялась: просьба американская, а войска гоминьдановские. По сути, это означало, что высадка гоминьдановскях войск должна проходить под флагом США.

В Военном совете мы обменялись мнениями, и командующий армией и на эту просьбу дал отрицательный ответ.

Тем не менее вице-адмирал Стелл сосредоточил свою эскадру на внешнем рейде порта Дальний у небольшого острова Дашаньдао и стал настойчиво добиваться разрешения на ввод американских кораблей в порт Дальний. Только после того, как был подтвержден отказ и командующий эскадрой предупрежден, что советское командование не может гарантировать безопасность кораблей на внешнем рейде порта, эскадра удалилась восвояси.

Помню, весть о намерениях высадить с американских кораблей гоминьдановские войска в порту разошлась в Дальнем необычайно быстро. В различных местах города, особенно в прилегающих к порту, стихийно начали возникать демонстрации протеста. К нашей комендатуре прибыла большая делегация и просила запретить высадку гоминьдановских войск.

Нам стоило большого труда успокоить китайское население.

Так настойчивые попытки американцев и гоминьдановцев высадить тогда свои войска на Гуаньдуне закончились провалом. Представителям правительства Чан Кайши было разъяснено, что по советско-китайскому договору Дальний является торговым портом, предназначенным для перевозки товаров, но отнюдь не войск.

Местные китайские органы благодарили советское руководство за решительные действия против высадки гоминьдановских войск на Гуаньдунском полуострове.

В это же время американцами были пущены в ход другие средства. На упоминавшемся выше Московском совещании министров иностранных дел в декабре 1945 года государственный секретарь США Бирнс навязывал предложение о передаче контроля над Маньчжурией правительству Чан Кайши, то есть фактически самим США. Этот провокационный план был решительно отвергнут советской делегацией.

В итоге Советское правительство, Красная Армия сделали все, чтобы защитить Маньчжурию от иностранного и гоминьдановского вторжения, сохранить ее в руках дружественного китайского народа. Это было не только важным вкладом нашей страны в народно-освободительную борьбу китайского народа, но и исключительно дальновидным шагом в советской политике на Дальнем Востоке. Значимость его для обеспечения безопасности наших дальневосточных границ можно хорошо представить, если принять во внимание послевоенную политику США, которым удалось втянуть в орбиту своих империалистических планов новые территории. Известно, что в Японии и Южной Корее развернуты сотни американских военных баз, сосредоточены крупные группировки войск, сил флота, авиации, постоянно угрожающих СССР и другим странам региона.

Подсчитано, что, опираясь на эти базы, США в послевоенные годы почти 230 раз прибегали к использованию своих вооруженных сил в Азии, причем в 33 случаях на грани применения ядерного оружия.

Подобные же замыслы американской гегемонистской стратегии довольно четко обозначились и в отношении Маньчжурии, и политическое и военное руководство СССР сделало из них в свое время безусловно правильные выводы.

Но вернемся к перипетиям гражданской войны в Китае, центр которой сместился в Маньчжурию.

Как я отмечал, обстановка там развивалась весной 1946 года крайне неблагополучно для войск, руководимых Коммунистической партией Китая.

Надо, однако, отдать должное тем китайским товарищам, кто в это время возглавлял борьбу революционных сил на самом главном и вместе с тем остром ее участке. Бюро ЦК КПК по Северо-Востоку и командование Объединенной демократической армии сохранили выдержку перед лицом опасностей.

Важную роль в определении верного курса действий имело постановление Бюро ЦК от 20 июля 1946 года, вселявшее уверенность в окончательной победе сил революции. В нем отмечалось:

«Борьба в Маньчжурии будет затяжной. Мы создали уже здесь надежные опорные пункты. Перспективы материального обеспечения войск улучшаются. Наши кадры растут количественно и качественно, а вместе с этим растут силы революции, способные остановить и разгромить силы гоминьдановский войск».

Постановление нацеливало бойцов, прежде всего членов КПК, все население преодолеть пацифистские настроения, не оставлять без боя городов и крупных населенных пунктов. Ставилась задача усиления политической работы среди рабочих и крестьян, разоблачения антинародной проамериканской политики гоминьдана и его репрессивной практики на захваченных территориях Маньчжурии. Излагались и другие актуальные вопросы деятельности партийных организаций и возглавляемых ими местных демократических органов власти и общественных организаций.

По существу, это постановление явилось первым развернутым политическим документом, формулировавшим задачи превращения Маньчжурии в революционную базу. Оно имело важное значение не только для Северо-Востока, но и для других районов борющегося Китая.

Меры, принятые по выполнению постановления Бюро ЦК в войсках и на местах, довольно быстро дали результаты. Сопротивление частей ОДА гоминьдановский войскам значительно усилилось.

Гражданская война отчетливо раскрыла не только замыслы, но и политическое лицо воюющих сторон. Народные массы Маньчжурии за эти месяцы ясно увидели, кто есть кто.

Гоминьдановцы повсеместно ликвидировали местное самоуправление, жестоко расправлялись с активом местных органов, терроризировали население захваченных районов. Особенно зверски они относились к членам Общества китайско-советской дружбы, учиняя массовые расстрелы его актива, как это было в Сыпингае. Трудящиеся делали из этого необходимые выводы. Где была возможность, люди уходили в горы, присоединялись к частям ОДА. За 15 лет японского ига они научились распознавать тех, кто стоял за спиной всяких навязанных народу чиновников. И теперь они разгадали, что за Чан Кайши и его генералами, приведшими в Маньчжурию свое воинство, стояли новые колонизаторы — американцы.

Правительство Чан Кайши не имело поддержки со стороны местного населения Маньчжурии и не искало его. Оно опиралось на силу штыков, на возраставшую помощь США, их войск в Китае.

Но время в Маньчжурии да и во всем Китае работало против Чан Кайши и США. Это сказывалось даже на гоминьдановских войсках, заметно терявших свой наступательный пыл, подогретый первыми легкими успехами.

Нам стал известен, например, такой факт. Революционные части провели 26–30 мая 1946 года к северу от Ляодунского полуострова небольшими силами наступательную операцию, в ходе которой на их сторону перешла 84-я пехотная дивизия гоминьдановской армии. А в июле отмечались уже многие случаи массовой сдачи в плен или перехода гоминьдановцев на сторону революционных войск, как это было с 39-м полком 13-й дивизии, 19-й бригадой 83-й дивизии. Китайские товарищи информировали нас и о других случаях перехода на их сторону частей и подразделений гоминьдановцев, о восстании солдат в 55-й пехотной дивизии.

Военные действия в Маньчжурии, естественно, не могли не привлекать внимания руководства Вооруженных Сил СССР, командования военных округов Дальнего Востока и, конечно, нас на Гуаньдуне. Военный совет армии каждодневно анализировал боевую обстановку в Маньчжурии. Как всегда, основным докладчиком был начальник разведывательного отдела армии полковник М. А. Волошин.

Регулярную информацию мы получали от секретаря территориального комитета КПК на Гуаньдуне Хань Гуана. Много раз был у нас заместитель командующего — член Военного совета ОДА Сяо Цзингуан. Вместе с этими ответственными представителями ЦК КПК и другими китайскими товарищами мы старались составить объективное представление о ходе военных действий, о боевых качествах войск противоборствующих сторон.

В первое время нас, понятно, сильно беспокоило поспешное отступление революционных сил.

Мы высказывали китайским товарищам, что оставление войсками ОДА без упорных боев Мукдена, Чанчуня, Гирина и других важных пунктов Центральной Маньчжурии, с нашей точки зрения, является ошибкой, так как это лишало армию связи с основными рабочими центрами, на которые она до этого опиралась. Удовлетворительного объяснения по этому важному вопросу от Сяо Цзингуана мы тогда не услышали. Он только пожимал плечами и лаконично говорил: «Приказ», но соглашался, что этот просчет способствовал успехам гоминьдановских войск, хотя дело было не только в нем.

Главной причиной этих успехов Чан Кайши в Маньчжурии Сяо Цзингуан считал большое превосходство в силах на стороне гоминьдана, в сколоченности его войск и в лучшем их вооружении.

В то же время вооруженные силы КПК перед началом гражданской войны переживали, может быть, один из самых критических моментов в своей истории. Они были разбросаны по всей огромной стране, что крайне затрудняло централизованное управление ими.

Почти в два раза сократилась занимаемая ими территория, значительно уменьшилась численность личного состава — до 1,3 млн. человек против многих миллионов у Чан Кайши. Всего отрицательнее сказывалось на боеспособности революционных вооруженных сил слабое вооружение, обеспечение боеприпасами. «Не случайно, — говорил Сяо Цзингуан, — самой высокой наградой во многих наших соединениях считалась выдача бойцу 15 боевых патронов».

И с перебазированием революционных сил в Маньчжурию сразу преодолеть это оказалось невозможным, убеждал нас Сяо Цзингуан. Разумеется, мы относились к его словам с полным пониманием.

Обстоятельному рассмотрению в наших совместных анализах подвергалась тактика частей вооруженных сил КПК, сформулированная их руководством сверху: «Противник наступает, мы отступаем. Противник остановился, мы тоже остановились. Противник отступает — мы наступаем».

Мы указывали своим собеседникам на слабость такой тактики, при которой тем самым революционные части лишились основного источника приобретения оружия и боеприпасов.

Сильной стороной ОДА мы считали наличие в ней опытных, прошедших суровую проверку и закаленных в боях командных и политических кадров. Этот очень важный фактор обязательно должен был сказаться в решающих сражениях гражданской войны. Так оно впоследствии и произошло, когда Народно-освободительная армия Китая в победоносных боях сокрушила полчища Чан Кайши.

Но до этого должно было пройти еще три года. А во второй половине 1946 года главная сила КПК в Маньчжурии — Объединенная демократическая армия только еще сдерживала гоминьдановские войска, нанося в ряде мест контрудары.

Сложная обстановка продолжала оставаться на южном участке фронта — на Ляодунском полуострове. Здесь части 8-й армии КПК были оттеснены к Гуаньдуну — к границе договорной зоны. Командование 39-й армии вынуждено было принять необходимые меры, чтобы предотвратить худшее.

В район наступающих гоминьдановских войск мы направили с небольшой группой сопровождения нашего представителя полковника М. А. Волошина. Он добрался до штаба гоминьдановский армии, войска которой наступали в направлении на Гуаньдун, и встретился с ее командующим. После соответствующих разъяснений Волошина на карте гоминьдановского генерала был обозначен рубеж той территории, которая находится под огнем нашей артиллерии. Было сказано, что переход рубежа повлечет за собой опасные последствия. Гоминьдановец, конечно без особого желания, дал обещание не переходить рубеж, и оно впоследствии твердо выполнялось.

Этими мерами, исключавшими вступление гоминьдановских войск на территорию Гуаньдуна, мы успокоили его население. Выполнено было и давнее наше обещание местной администрации учитывать интересы жителей в зоне 8–10 километров севернее границы Гуаньдуна.

Но главное состояло в том, что эту зону активно использовали отступающие сюда части 8й армии.

С этого времени наши связи с местными органами самоуправления, с секретарем территориального комитета КПК Хань Гуаном и заместителем командующего — членом Военного совета ОДА Сяо Цзингуаном стали еще более частыми и деловыми.

Кстати скажу, эти официальные китайские представители были хорошо известны многим моим боевым друзьям по Порт-Артуру. В послевоенные годы меня часто спрашивали о них. Я ничего не знаю о дальнейшей судьбе Хань Гуана и Сяо Цзингуана и их деятельности в Коммунистической партии Китая, поэтому могу говорить только о наших прежних встречах. Я и сейчас убежден, что наши связи и отношения носили тогда искренний и чистосердечный характер. Это позволяло нам правильно понимать друг друга, принимать соответствующие обстановке решения.

Помню, как в одной из встреч ранней весной 1946 года Сяо Цзингуан в присутствии Хань Гуана очень обстоятельно и, по нашему мнению, весьма объективно информировал Военный совет армии о состоянии войск ОДА. «Положение с оружием и боеприпасами настолько тяжелое, — говорил он, — что если мы не получим необходимой помощи, то устоять против гоминьдановских войск, так мощно вооруженных американским оружием, будет невозможно. Я уполномочен Бюро ЦК КПК по Северо-Востоку и командованием ОДА доложить эту крайне тяжелую для нас обстановку, не преувеличивая и не преуменьшая ее сложности, и просить советское командование передать нам трофейное японское оружие».

Как нам стало известно позже, такие просьбы были направлены и Главному советскому командованию в Маньчжурии. Понимая сложность этого вопроса, Сяо Цзингуан не требовал от нас немедленного ответа.

И. И. Людников и я доложили Военному совету округа эту просьбу и наше мнение о возможности передать ОДА имеющееся у нас (до 80 вагонов) трофейное японское оружие.

Вскоре было решено в интересах китайского и советского народов оказать ОДА помощь оружием и военной техникой.

Не теряя времени, мы сообщили Сяо Цзингуану, что через неделю сосредоточим на полуострове Дагушань, в 15 километрах севернее города Дальний, первые 15 вагонов трофейного оружия.

Передача оружия была возложена на полковника Волошина и полковника Позднякова — опытных офицеров, не раз доказывавших свою распорядительность и оперативность. Эта и последующие передачи были ими организованы хорошо.

Наши китайские друзья также показывали высокую организованность. Несмотря на большие трудности в условиях непосредственного соприкосновения с гоминьдановскими войсками, они в течение одной ночи погрузили в баржи, джонки, рыбацкие лодки все оружие, буквально до последнего патрона, и к рассвету незамеченными доставили его к местам разгрузки. Вечером мы узнали, что оружие уже находится в местах назначения и распределяется по воинским частям.

— У нас большой праздник, — говорили возвратившиеся на Гуаньдун представители ОДА.

Хорошо зная сложную обстановку в частях ОДА, мы не видели в этом преувеличения.

В конце июня Сяо Цзингуан и Хань Гуан снова прибыли в Порт-Артур: их известили, что на полуострове Дагушань для ОДА приготовлена другая партия оружия и боеприпасов.

От имени КПК и Военного совета ОДА они благодарили за помощь нашу партию, правительство и советское командование. Просили передать Советскому Верховному Главнокомандованию заверения Военного совета ОДА, что недалеко время, когда ее части начнут наносить сокрушительные удары по гоминьдановский войскам.

Вспоминается и наша помощь частям КПК, действовавшим в районе Шаньдунского полуострова.

Однажды пришел ко мне Хань Гуан и без обычных вступлений передал мне от имени КПК просьбу срочно помочь революционным частям Шаньдунского полуострова оружием и боеприпасами. Говорил он взволнованно и не скрывая тревоги за судьбу этой разрозненной гоминьдановцами и американскими морскими пехотинцами, обескровленной группировки революционных сил, прижатых к побережью.

Гоминьдановцы, готовясь нанести последний удар, перегруппировывали свои части. Медлить было нельзя.

Мы понимали опасность, с какой столкнулись революционные части на Шаньдуне, как и то, что, кроме нас, в это время никто не окажет им помощь. Но как это было сделать, не осложняя отношений с правительством Чан Кайши?

После коллективного обсуждения этого нелегкого вопроса Военный совет армии пришел к выводу, что откликнуться на просьбу ЦК КПК мы можем только при помощи местных китайских коммерсантов.

Управление тыла армии поддерживало тесную связь с купцом, который тогда не пожелал раскрывать себя и назвался нам как купец «Ц». Он располагал своими отделениями банка в Азии, Африке и Южной Америке, мог закупать и привозить куда угодно любой товар. «Ц» имел деловые отношения с нашими внешнеторговыми организациями и часто выражал удовлетворение их точностью и аккуратностью. Кстати, я слышал такие отзывы о нашем тогдашнем Внешторге и от японских бизнесменов.

Так вот, к купцу «Ц» мы и обратились с просьбой зафрахтовать для Совета профсоюзов торговое судно. Его клеркам удалось сделать это быстро, и зафрахтованное судно типа «либерти» без промедления было загружено дальнинскими рабочими, как значилось в судовых документах, пшеницей, гаоляном и чумизой. На самом же деле главным «товаром», правда, замаскированным от лишних глаз, были оружие и боеприпасы. Оставалось переправить его через пролив Бохай в условное место на Шаньдуне, что и было сделано. Вся операция заняла менее пяти суток.

Этот «профсоюзный подарок» был, может, и невелик, но, подоспевший ко времени, расценивался нашими друзьями на вес золота, о чем мне вскоре рассказал Хань Гуан.

Оказывается, гоминьдановские генералы, зная о тяжелом положении войск КПК на Шаньдунском полуострове и предвидя легкую победу, не спеша готовили наступление и совсем не позаботились о прикрытии своих флангов и тыла.

Командование войск КПК воспользовалось этим и, вооружив наиболее крепкие части, нанесло внезапный и успешный удар по гоминьдановцам. Было взято большое количество пленных, захвачены американское оружие и боеприпасы. Все это позволило довооружить революционные части и продолжать борьбу.

Хань Гуан, как всегда, от имени ЦК КПК сердечно поблагодарил нас за эту помощь.

В конце августа мы снова встретились с Сяо Цзингуаном и Хань Гуаном в Порт-Артуре. Сяо Цзингуан объявил, что Военный совет ОДА наградил И. И. Людникова и меня золотыми часами. Во врученном мне специальном адресе был такой текст:

Такой же дарственный адрес был вручен и Ивану Ильичу Людникову.

Я бережно храню этот документ и часы. Для меня они являются символом моих дружеских отношений с китайскими товарищами, сыгравшими немалую роль в освободительной борьбе своего народа.

Сяо Цзингуан рассказал нам в тот раз, как части ОДА отвечали на нашу помощь своими боевыми делами. Не ввязываясь в затяжные бои, они наносили по гоминьдановский войскам короткие чувствительные удары, эффективность которых месяц от месяца возрастала.

Эти первые успехи Сяо Цзингуан связывал с тем, что ОДА была с нашей помощью снабжена оружием лучше, чем войска КПК, сражавшиеся с гоминьдановцами в других районах Китая.

И действительно, маньчжурской группировке войск КПК советским командованием было передано огромное количество трофейного японского оружия — как позже подсчитано, свыше 3,7 тысячи орудий, минометов и гранатометов, 600 танков, 861 самолет, около 12 тысяч пулеметов. Немалая часть этого оружия была захвачена войсками 39-й армии, значит, благодарность за помощь, которую выражал Сяо Цзингуан, относилась и к нам.

Наша материальная поддержка ОДА выражалась не только в передаче оружия. С обострением обстановки на фронтах гражданской войны приходилось решать и другие вопросы, вызванные просьбами командования ОДА.

Так, летом 1946 года Военный совет ОДА через Сяо Цзингуана сообщил нам о критическом состоянии локомотивного парка Харбинского железнодорожного узла. Оно возникло после отступления частей ОДА на север, когда большинство паровозов оказалось в руках гоминьдановцев, а имевшиеся в харбинском депо были до крайности изношены. Создались непреодолимые трудности для перевозки войск и грузов. Военный совет ОДА просил нас передать харбинской дороге часть паровозов из Дальнинского отделения КЧЖД.

Действительно, другой возможности помочь Харбину не находилось. К примеру, советские паровозы, если бы их перебросить с территории СССР, для китайских дорог не подходили из-за узкой колеи.

В то же время в Дальнинском депо имелось свыше сотни исправных локомотивов, была возможность в случае необходимости обеспечить их ремонт.

Но как их было перегнать к Харбину? Ведь вся центральная часть Маньчжурии, все имевшиеся тут железнодорожные пути находились в руках гоминъдановских войск.

Вот тогда и возникла мысль перебросить паровозы морским путем в один из портов Северной Кореи, а оттуда по железной дороге перегнать к маньчжурской границе. Мы доложили об этом маршалу К. А. Мерецкову и получили его указание досконально изучить возможность погрузки паровозов на суда в Порт-Артуре.

По поручению Военного совета армии группа инженеров из войск и военно-морской базы во главе с начальником инженерных войск армии полковником В. Ф. Тимошенко занялась конкретными сторонами этого вопроса. Командир базы контр-адмирал В. А. Ципанович и полковник Тимошенко вскоре доложили, что в принципе вопрос разрешим. Для этого надо было построить двухкилометровую железнодорожную ветку от Артурского вокзала до участка Восточной бухты, где находился стационарный подъемный кран; предстояло также реконструировать мост через реку Лунхэ, по которому пройдет ветка. Тимошенко уже дал команду командиру 32-й инженерно-саперной бригады полковнику И. Т. Пархомчуку быть готовым к выполнению этих работ.

При мне командующий армией сам спросил по телефону полковника Пархомчука, сможет ли бригада приступить к делу. Тот доложил, что необходимые инструменты находятся на месте, рельсы и шпалы подвозятся, батальоны бригады готовы к строительству ветки и завершат ее за несколько ночей, если на это время проезд транспорта по трассе строительства будет закрыт.

Маршал К. А. Мерецков был удовлетворен докладом И. И. Людникова по этому вопросу, и вскоре мы были извещены, что необходимые плавсредства направлены в Порт-Артур.

Организованно и оперативно справилась со строительством ветки наша инженерная служба, так что оставалось теперь одно — с приходом плавсредств погрузить на них паровозы. Правда, перед этим пришлось основательно поволноваться еще и насчет подъемного крана.

Кран был смонтирован русскими инженерами и рабочими еще в 1904 году, но оставался в исправном состоянии. Только вот его оптимальная грузоподъемность вызывала сомнения, тем более что никакой технической документации к нему не сохранилось.

При помощи городского комитета партии мы разыскали в городе довольно пожилого китайца, который раньше работал на этом кране. Он сообщил, что грузоподъемность крана 100 тонн, даже несколько раз повторил русское слово «сто», а для большей убедительности и чтобы его правильно поняли, еще десять раз взмахнул обеими руками. Это разъяснение успокаивало: паровоз без тендера весил 108 тонн, а кран, наверное, рассчитывался на какие-то допустимые перегрузки.

Группа инженеров в течение трех дней поднимала на разную высоту паровоз, пока не убедилась в надежности крана.

А вскоре специальные суда, подготовленные для перевозки паровозов, уже ставились под загрузку.

В результате в 1946 году в северо-восточную часть Маньчжурии было перевезено из Порт-Артура 30 паровозов и, как мне позже стало известно, еще несколько десятков в 1947 году.

Во всей этой хлопотливой для нас акции очень заметно проявил себя полковник В. Ф. Тимошенко, которому Военный совет выразил тогда особую благодарность.

Владимира Феофановича я знал еще с августа 1942 года, когда он был командиром батальона в 158-й стрелковой дивизии. Молодой капитан отличился тогда во время строительства плотины через реку Молодой Туд, благодаря чему наши войска ускорили наступление. Спустя небольшое время после этого Тимошенко назначили начальником штаба, а затем и начальником инженерных войск армии. Вот и здесь, в Порт-Артуре, он быстро разработал проект строительства ветки, согласовал его с командиром бригады, в результате чего потребовался минимум времени для проведения трудоемкой работы.

Хочу сказать, что летом и осенью 1946 года, когда ОДА после тяжелого отступления накапливала силы, наша посильная помощь была особенно важна для китайских товарищей.

В это время войска Красной Армии были выведены из Маньчжурии, тогда как США кроме возросших поставок Чан Кайши вооружения и техники непосредственно поддерживали гоминьдановцев силами своего флота и авиации, помощью военных специалистов.

Тревогу в связи с этим проявляли даже те органы китайской печати, которые выходили в контролируемых гоминьданом районах. Так, в сентябре 1946 года шанхайская газета «Ляньхэвань бао» так комментировала политику США в Китае: «Красная Армия вывела свои войска из Маньчжурии, и нет никаких симптомов вмешательства СССР во внутренние дела Китая и советского участия в китайской гражданской войне. Страной, которая принимает участие в гражданской войне в Китае, являются США».

Резко критиковалась политика президента Трумэна и в самих США. Например, в журнале «Чайна уикли ревю» в июне 1946 года отмечалось: «Трумэн заявил о необходимости продолжения поставок по ленд-лизу вплоть до отъезда из Китая последнего японца, о необходимости обучения и снабжения вооружением китайской армии численностью один миллион человек. Таким образом, сброшена маска американского нейтралитета в гражданской войне в Китае».

Обстановка, сложившаяся к осени 1946 года, трезво оценивалась бюро ЦК КПК по Северо-Востоку и Военным советом ОДА. Несмотря на все трудности, отразить наступление гоминьдановских войск и экспансии США в Маньчжурии можно было только одним — противопоставить этой силе свою силу.

Все решительнее войска ОДА вводились в сражения против армий Чан Кайши, направляемых американскими военными советниками и инструкторами.

Представители КПК, обычно Хань Гуан, продолжали регулярно информировать нас о боевых действиях в Маньчжурии и на других фронтах в Китае. Сведения поступали обнадеживающие: революционные войска крепли, наносили все более ощутимые удары по врагу, вызывавшие в его рядах растерянность, а часто и панику.

В мою задачу не входит приводить здесь хронику событий гражданской войны в Китае. Подчеркну только, что наиболее масштабные из них в этот период происходили именно в Маньчжурии и являлись следствием боевых успехов ОДА.

«События в Маньчжурии включали в себя период накопления революционных сил в условиях временных успехов гоминьдановских войск, а затем резкий перелом в пользу компартии Китая, который завершился стремительным наступлением народных вооруженных сил из Маньчжурии на юг страны, крахом гоминьдана и его американских покровителей, созданием КНР»[17].

Я заканчивал свою службу в Порт-Артуре в самом конце февраля 1947 года, когда этот перелом еще не наступил. Однако предпосылки для него уверенно назревали.

В сводке агентства Синьхуа от 29 ноября 1946 года сообщалось, что части ОДА и 8-й Народно-освободительной армии с июля до середины ноября взяли в плен более 50 тысяч гоминьдановцев, в том числе более 30 генералов и равных им по званию и 52 полковника (фамилии этих генералов и полковников в сводке перечислялись). Среди пленных генералов указывались командующий 10-й армией, начальник штаба 19-й армии, три командира дивизии и другие.

В итоговой сводке Синьхуа от 16 февраля 1947 года отмечалось, что начиная с июля минувшего года бои носили напряженный характер. За это время разгромлено полностью 56 бригад гоминьдановцев, освобождено 190 городов, взято огромное количество пленных, в том числе 86 генералов. Особенно напряженные бои шли в Маньчжурии.

27 февраля я в последний раз слушал информацию представителя Объединенной демократической армии о положении на фронтах. Достижения революционных сил были по-прежнему значительными. Народно-освободительная армия Китая, самой сильной и лучше вооруженной составной частью которой стала ОДА, увеличила к этому времени свою численность до 2 миллионов человек. Она готовилась к летним боям, вылившимся в решительное стратегическое наступление против войск гоминьдана.

Поскольку, как видел читатель, мне довелось иметь определенное личное отношение к гражданской войне в Китае, я, расставаясь с китайскими друзьями, которых приобрел за время службы в Порт-Артуре, разделял и их радость в связи с боевыми успехами НОА, и их уверенность в грядущей победе над гоминьдановцами.

И тогда, и позже я не раз задумывался над тем, почему победила китайская революция. Конечно, анализу причин этой победы посвящено множество исторических книг и трудов.

Но одно дело усваивать какие-то выводы из книжек, а другое — извлекать их из собственных наблюдений, из собственного, пусть и скромного, участия в событиях; в последнем случае истины наполняются более конкретным содержанием, становятся более, что ли, рельефными, убедительными.

Бесспорно, что главной и решающей силой китайской, как и всякой, революции является народ, поднявшийся против гоминьдана, против новых угнетателей — американских империалистов.

В моей памяти решимость этого народа изменить свою тяжкую долю, избавиться от ярма унизительной колониальной зависимости, от произвола очередных бессовестных и жестоких сатрапов встает во многих образах. В ликующих толпах, радостно встречавших нас, советских воинов, на площадях больших и малых городов, на тесных улочках деревень. В кумачовых флагах и страстных выступлениях на митингах в честь годовщины Октябрьской революции. В упорном стремлении забитых до этого людей овладеть трактором, станком, лучше обработать свой крохотный земельный участок, чтобы победить голод, нищету. В удивительном желании немедленно покончить с темнотой, безграмотностью, приобщиться к книге. В бурных собраниях, избиравших представителей местной власти на Гуаньдуне. В гневных демонстрациях протеста тысяч людей против намерений американской эскадры высадить десант в Дальнем…

Такой народ, будь у него надежный руководитель, не мог не добиться своих справедливых целей.

У китайского народа был закаленный десятилетиями борьбы руководитель — Коммунистическая партия, что и стало важнейшим фактором победы революции.

Деятельность центрального партийного руководства мне, конечно, была менее известна. Более полно я знал о работе бюро ЦК КПК по Северо-Востоку Китая. Я не раз убеждался, что бюро — зрелый руководящий орган, всегда оперативно реагирующий на ход событий и делающий из них правильные выводы. Энергичные действия и решения бюро, его постоянная забота о непрерывном росте численности и укреплении боеспособности ОДА и других революционных частей и соединений решающим образом влияли на весь ход борьбы против гоминьдановских войск в Маньчжурии. Я считал и считаю постановление бюро ЦК КПК по Северо-Востоку от 20 июля 1946 года выдающимся политическим документом, внесшим перелом в работу партийных и военных организаций в Маньчжурии, нацелив их прежде всего на связь с массами трудящихся.

Сила КПК в руководстве национально-освободительной борьбой отчетливо выразилась в том, что партия воспитала преданные революции военные кадры, привила им высокие политические и морально-боевые качества, умение жить интересами рядовых бойцов, никогда не отрываться от них.

Уже более сорока лет перед моими глазами как живые стоят Сяо Цзингуан и Хань Гуан, на мой взгляд, воплотившие самые привлекательные черты китайских партийных кадров революционного времени. Особенно мне импонировали их поразительная неутомимость в работе, простота, скромность. Авторитет этих партийных руководителей, основанный на личном примере, был таков, что по первому их слову люди брались за самое тяжелое дело.

Я храню память о добрых, дружественных отношениях с этими китайскими товарищами, высоко ценившими помощь Советского Союза, Красной Армии. Сяо Цзингуан, как член Военного совета ОДА, хорошо знал объем и разнообразие этой помощи, считал, что без нее революционные войска не смогли бы добиться перелома в боевых действиях в Маньчжурии. Хань Гуан помимо работы в гуаньдунской территориальной партийной организации был тесно связан с борьбой коммунистов на Шаньдунском полуострове и всячески ей помогал, опираясь на возможности освобожденного Красной Армией Гуаньдуна.

Разгром Квантунской армии и освобождение от японских захватчиков Маньчжурии, активное содействие китайским коммунистам в создании здесь мощной революционной базы, в оснащении ОДА и других революционных войск оружием и боевой техникой, решительное противодействие экспансионистским замыслам США — все это было действительно огромным вкладом советского народа и его Вооруженных Сил в победу революции в Китае.

Теперь, по прошествии десятилетий, эти события стали достоянием истории. А тогда мы, их участники, видели в них живое каждодневное проявление чувств дружбы к китайскому народу, чувств, которые сформировались еще до нашего похода против Квантунской армии.

Однажды в беседе с Сяо Цзингуаном я рассказал ему, как советские солдаты, готовясь к походу против Квантунской армии, были вдохновлены тем, что им предстояло помогать китайскому народу. Сяо Цзингуан спросил, не могу ли я снабдить его каким-либо свидетельством на этот счет, которое бы он мог, вернувшись в свою армию, воспроизвести для своих товарищей. Я ответил, что в таком случае ему стоило бы узнать, что говорили наши солдаты на митингах накануне перехода границы Маньчжурии.

Вскоре перед нами лежала выписка из донесения политотдела армии политуправлению Забайкальского фронта от августа 1945 года, содержавшая изложение нескольких солдатских выступлений на митингах.

Помню, ознакомившись с ними, мой собеседник, отлично знавший русский язык, переписал себе кое-что в блокнот и сказал:

— Китайский народ будет вечно благодарен советскому солдату…

Много позже, уже в годы так называемой «культурной революции», в китайской прессе о временах борьбы за освобождение страны говорилось так: «Нам ветер не был попутный».

Времена сейчас другие, и если я напоминаю об этом, то только потому, что нам, ветеранам, слишком дорога память о солдатах и офицерах нашей 39-й армии, всех советских воинах, отдавших свои жизни за освобождение Северо-Восточного Китая, о том, что свою бескорыстную помощь китайскому народу оказывали они в чрезвычайно трудное для себя время.

А что касается ветра, то, к счастью китайского народа, в самую важную годину он оказался ему попутным и дул он из Советского Союза.

Этот могучий ветер за один месяц смел миллионную Квантунскую армию, разогнал черные тучи, пятнадцать лет висевшие над Маньчжурией, и расчистил путь к дальнейшей борьбе.

Главные события гражданской войны в Китае в 1946–1948 годах развернулись именно в Маньчжурии. Здесь сложилась самая мощная и боеспособная группировка войск Народноосвободительной армии, разгромившая главные силы гоминьдана. Освободив в 1948 году Северо-Восточный Китай, она успешно продвигалась на юг и в январе 1949 года вступила в Тяньцзинь и Пекин.

К осени НОА очистила от чанкайшистских войск весь континентальный Китай. В октябре 1949 года была провозглашена Китайская Народная Республика.

Рядом с молодым народным государством, подпирая его своим плечом, стоял, как и в дни вооруженной борьбы, Советский Союз.

14 февраля 1950 года между СССР и КНР был заключен договор о дружбе, союзе и взаимной помощи. Он упрочил положение нового Китая перед лицом угроз со стороны США и всего мирового империализма, озлобленного победой народной революции в крупнейшей стране мира.

Договор явился образцом нового типа межгосударственных отношений, основанных на полном равноправии и взаимопомощи. В частности, он предусматривал широкое содействие СССР в ликвидации экономической отсталости Китая. Только за первые десять лет договорных отношений наша страна помогла Китаю построить более 250 крупных промышленных объектов, создать базовые отрасли индустрии и подготовить большой отряд национальных кадров.

Отмечая пятилетие договора, тогдашние руководители КНР Мао Цзэдун, Лю Шаоци и Чжоу Эньлай писали о нем как о «великом мирном договоре, символе великой дружбы между Китаем и СССР».

На протяжении длительного периода советские люди радовались и гордились глубокими дружественными отношениями с китайским народом; в свою очередь китайские руководители не скупились на признания огромного значения для судеб КНР бескорыстной помощи со стороны Советского Союза.

Думаю, что не будет преувеличением сказать, что все это воплощало в историческую практику вещие слова великого китайского революционера Сунь Ятсена, с которыми он перед своей смертью в 1925 году обратился в ЦИК СССР: «Дорогие товарищи!

Прощаясь с вами, я хочу выразить мою пламенную надежду — надежду на то, что скоро наступит рассвет. Настанет время, когда Советский Союз как лучший друг и союзник будет приветствовать могучий свободный Китай, когда в великой битве за свободу угнетенных наций обе страны рука об руку пойдут вперед и добьются победы».

Однако всем нам лишний раз пришлось убедиться, что история движется вперед не по гладкой дороге.

Со временем на пути советско-китайских отношений были, к сожалению, воздвигнуты горы недоверия, необоснованных претензий и даже лжи. Об этом много написано, и у меня нет желания что-либо повторять. Хочу только отметить, что за все это время я не встретил ни одного советского человека, который бы не испытывал чувства огорчения в связи с тяжелым недугом, временно ослабившим отношения двух наших великих народов.

Очень бы хотелось верить в то, что это — пройденный этап. Всей душой я разделяю последовательный курс нашей партии на улучшение взаимоотношений СССР с социалистическим Китаем, закрепленный в решениях XXVII съезда КПСС. Надежды на это основаны на глубоких объективных факторах, о которых напомнил в Политическом докладе на съезде Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев: «Думая о будущем, можно сказать, что резервы сотрудничества СССР и Китая огромны. Они велики потому, что такое сотрудничество отвечает интересам обеих стран; потому, что неразделимо самое дорогое для наших народов — социализм и мир»[18].

В последние годы и в Китае высказываются оценки и положения, основанные на реалиях и заботе об улучшении отношений между нашими странами. Если я читаю или слышу о них, мне это доставляет личное удовлетворение. Мне тогда вспоминается, что я имел хотя и малое, скромное, но непосредственное соприкосновение с огромной важности событиями, в итоге которых родилась КНР, что вместе с моими боевыми товарищами и китайскими друзьями я переживал эти события, огорчался неудачам и радовался боевым успехам китайского народа.

Именно так, например, я воспринял информацию наших газет о том, как 3 сентября 1985 года в далеком Пекине состоялся митинг, посвященный 40-й годовщине победы в войне сопротивления китайского народа против японских захватчиков, победы антифашистских сил во второй мировой войне. На этом митинге выступил председатель постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей Пэн Чжень, бывший в годы гражданской войны уполномоченным ЦК КПК в Маньчжурии. В его речи снова звучали слова правды о том, что Советский Союз выдержал в этой войне самые суровые испытания, внес решающий вклад в победу, что победа в Европе и особенно сокрушительные удары, нанесенные Советским Союзом по германскому фашизму, оказали мощную поддержку Китаю, а участие Советских Вооруженных Сил в войне против Японии в Северо-Восточном Китае стало важным фактором обеспечения победы над общим врагом.

В те же дни в посольстве Китайской Народной Республики в Москве состоялся прием по случаю 40-летия победы над Японией. В числе приглашенных оказались и мы о генералом М. И. Дружининым.

Когда по окончании его мы направились к выходу, к нам подошел молодой генерал — китайский военный атташе. Оказывается, он знал нас как участников освобождения Северо-Восточного Китая и выразил нам в связи с этим благодарность, заверил, что китайские трудящиеся никогда не забудут о той помощи, которую оказал им Советский Союз. Сами по себе такие жесты внимания в других обстоятельствах были бы обычными, но, что греха таить, к ним приходилось привыкать заново.

Известно, что чувство дружбы приложимо не столько к области официальных отношений государств, сколько к народам. С полным основанием можно сказать, что советские люди никогда не изменяли своих дружеских чувств к китайскому народу, с болью воспринимали известия о тяжелых испытаниях, выпавших на его долю в ходе «великого скачка», «великой культурной революции» и других негативных событий недавнего прошлого. В последнее время мы радуемся сообщениям о повышении уровня жизни в Китае, большим сдвигам в его экономике.

Ну, а каковы были чувства китайского народа к нам, советским людям? Не потерпели ли они под напором «великой культурной революции» или за частоколом из «больших препятствий» эволюции к равнодушию или даже к вражде?

Я уверен, что советские воины, все советские люди за время пребывания на Гуаньдуне оставили по себе добрую память. Но сохранилась ли она?

Мне всегда хотелось получить ответы на эти вопросы, как говорится, из первых рук — от тех людей, неравнодушных к китайцам, которые в нынешней обстановке побывали среди них, лично соприкоснулись с их настроениями.

И вот такая счастливая возможность неожиданно, а скорее сказать, закономерно для меня открылась.

В составе делегации Общества советско-китайской дружбы в Китае побывал ветеран 39-й армии, а ныне народный художник РСФСР председатель Иркутского областного общества советско-китайской дружбы Виталий Сергеевич Рогаль. В рядах нашей 17-й гвардейской дивизии разведчик и пулеметчик Рогаль прошел фронтовой дорогой от Витебска до Кенигсберга, затем через Большой Хинган до Порт-Артура. Талантливый художник, он не оставлял карандаша и кисти и на фронте, в своих рисунках запечатлел боевой путь своей прославленной дивизии. Очень много он рисовал и находясь на Гуаньдуне. Когда мы открыли там школы для детей советских военнослужащих, Виталий Сергеевич помог в этом незнакомом нам деле как учитель рисования, одновременно стал организатором армейской студии военных художников.

Очень нужным был он нам человеком в Порт-Артуре, но пришлось уважить его страстное желание поступить учиться в Академию художеств, и в августе 1946 года рядовой Рогаль был демобилизован. Поскольку решался этот вопрос при моем участии, мы и в дальнейшем не прерывали доброго знакомства. Насколько позволяла служба, я с интересом следил за неутомимой деятельностью своего бывшего сослуживца, ставшего известным художником Сибири — за его поездками по крупным стройкам на востоке страны, на Украину, в Белоруссию, братскую Монголию. Периодически мы переписывались, и я знал, что всюду, где В. С. Рогаль был, успешно проходили выставки его произведений.

И вот в мае 1987 года Виталий Сергеевич побывал в Пекине, Шанхае, Мукдене, Дальнем и других городах Китая, на все взглянул цепким взглядом художника, откликнулся на все чуткой душой советского человека.

Мне он прислал подробное письмо-дневник, которое дало ответ на упомянутые выше вопросы. Приведу некоторые выдержки из этого письма, которые, на мой взгляд, пояснений не требуют.

«…На первом приеме в Пекине в Обществе китайско-советской дружбы встретили нас очень тепло и сердечно. Когда в ходе беседы наши представители сказали, что мы приехали восстанавливать дружбу, китайские собеседники предложили более точную формулировку: продолжать дружбу… Приятно было, что везде, где бы мы ни были, простые люди, да и руководители предприятий и отделений общества дружбы оказывали нам большое уважение, проявляли заботу, особенно ко мне, как представителю Советской Армии, освобождавшей Северо-Восточный Китай».

«…Посетили Шанхай, 12-миллионный город, побывали в селах провинции. И село и город принимали нас, как родных. Дело в том, что в нашей делегации были профессора Московского, Ленинградского и Киевского университетов, в которых до «культурной революции» учились русскому языку и проходили стажировку китайские студенты. Эти бывшие студенты, теперь сами профессора иностранных факультетов, где учатся русскому языку, со слезами радости обнимали своих прежних учителей».

«…Но самой удивительной и потрясающей радостью для меня было лететь в Харбин, да еще над Ляодунским полуостровом. Я ведь здесь все когда-то перерисовал, потому и сверху многое узнавал — вот высокие горы Ляотышань, а дальше Порт-Артур, за ним Дальний… Промелькнула гора Самсон, за ней Цзиньчжоу, где стоял штаб нашего корпуса…

Встреча в Харбине непередаваема… Почти все, кто встречал нас, говорят на чистом русском языке. Везут нас по городу, а он выглядит почти русским — ну точь-в-точь как наша иркутская главная улица!..

Весь Харбин перерезает улица Красноармейская, на обоих ее концах стоят монументы советским воинам, к подножию которых советская делегация возложила цветы…

Особенно торжественной была встреча на привокзальной площади — той площади, на которой генерал А. П. Белобородов в 1945 году принимал парад Победы. Многие пожилые китайцы помнили этот парад, сегодня они пришли и заполнили всю площадь, встречали и провожали нас, жали нам руки, а многие по-русски говорили нам, что помнят подвиг советских воинов, что наша дружба вечна»…

«…В Мукден прилетели самолетом. После отдыха делегация выехала в центр города. На площади железнодорожного вокзала уже были сотни людей. Венок и цветы к монументу в честь советских воинов мы несли через живой коридор людей… Я отошел от монумента и зарисовал то, что увидел: сотни склонившихся с обнаженными головами людей, опустивших взоры в землю, где похоронены наши однополчане, серебристые здания города, синее небо, венок у памятника, надписи на русском и китайском языках: «Вечная память советским воинам!»

Вечером в зале приемов гостиницы на банкете в честь нашей делегации нас радостно приветствовал председатель местного отделения китайско-советского общества Мэн Хань. Он очень тепло говорил о нашей стране, о нашей дружбе, поднял тост за Советскую Армию, освободившую город и весь Северо-Восточный Китай.

За столом сидели ветераны китайской революции и войны с японскими империалистами, они говорили, что хорошо помнят о помощи, которую мы оказывали им из района Гуаньдунского полуострова».

«…После заезда в город химиков Ляомень и город металлургов Анынань, предприятия которых строились при помощи Советского Союза, о чем нам напомнили наши китайские спутники, мы поездом направились в город Дальний. Ах, какая знакомая дорога — когда-то, догоняя своих, я ехал на площадке перед котлом паровоза, чтобы лучше видеть и рисовать!

Вот и гора Самсон, что под Цзиньчжоу; правда ее вершина срезана: на ней телеретранслятор. На остановке в Цзиньчжоу вышел. Вокзал и перрон — те же, что и были, осмотрел их с волнением…

А затем — в Дальний. Вокзал здесь тоже не изменился, но за ним открывался новый торговый порт, показавшийся мне величественным, — сюда нас сразу же пригласили на смотровую площадку. У меня сердце замерло, когда я бросил взгляд вдоль берега на запад — там в дымке мне чудился Порт-Артур, а может я и в самом деле что-то видел, скорее всего памятник на горе Перепелиной, маячивший белым пятном… Порт-Артур, или Люйшунь по-китайски, теперь закрытый город, посещение его нашим планом не предусматривалось. Но на мое счастье, сопровождавшая нас на смотровую площадку молодая китаянка, прекрасно говорившая по-русски, оказалась жительницей Порт-Артура. Я попросил ее положить на Русском кладбище к братским могилам русских воинов 1904 года и советских воинов 1945 года цветы от нашей делегации. Через два дня, перед отъездом из Дальнего, мне сообщили, что эта славная девушка в сопровождении своих подруг и родственников привезла на Русское кладбище полную тележку самых лучших цветов, засыпав ими могилы. Так с ее помощью я словно бы побывал в Порт-Артуре, чтобы почтить память соотечественников — портартурцев.

А в Дальнем нас торжественно встретила большая делегация Общества китайско-советской дружбы во главе с заместителем председателя Люй Ваншанем.

В городе уже широко знали о приезде советской делегации, и на всем протяжении от вокзала до гостиницы «Далянь», что на площади Сун Ятсена на берегу Желтого моря, нас приветливо встречали горожане.

После отдыха Люй Ваншань повез нас в центр города на площадь, где возвышается монумент в честь советских воинов, сооруженный уже после ухода советских войск о Гуаньдуна.

Огромная площадь, где город проводит свои торжества, заполнена народом насколько хватает глаз. Наше появление на трибуне вызвало овации. Люй Ваншань, представляя всех нас, сказал, что я народный художник, председатель Иркутского областного общества советско-китайской дружбы и участник освобождения Ляодуна, что в 1945 году я рисовал Дальний и Порт-Артур… А я и сейчас рисовал эту величественную площадь, этих людей, каждый из которых старался пожать мне руку, сказать «сесе» — спасибо. Ко мне подошел старик, с улыбкой взял у меня лист бумаги, уверенно нарисовал силуэт горы Высокой и сказал: «Я Ван Мой, а вы — Ло-га-ли». Не успел переводчик перевести эти слова, как мы с Ван Моем крепко обнялись, а потом стерли слезы радости. Я признал Ван Моя и стоявшего рядом с ним человека — тех молодых в 1945 году людей, которые помогали мне в работе по запечатлению исторических мест Порт-Артура. Они и сейчас жили в Порт-Артуре и приехали, узнав о прибытии нашей делегации. Вот какая произошла встреча! Я с радостью подарил старым знакомым свои рисунки, и мы расстались с надеждой встретиться еще раз: ведь я не побывал тогда в Порт-Артуре…

Нам показали весь город. Старый Дальний, казавшийся нам в 1945 году огромным, — теперь маленький островок в современном Даляне, протянувшемся на 40 километров к самому Цзиньчжоу, фактически ставшему пригородом…

Прощание с Люй Ваншанем и всей китайской делегацией в аэропорту было сердечным. Они благодарили нас за посещение города, просили высказать советским людям чувства любви и уважения. Особый привет они передавали со мной всем ветеранам нашей армии, освобождавшим Северо-Восточный Китай и Ляодунский полуостров».

После XXVII съезда КПСС наши межгосударственные, торговые и культурные связи с КНР начали расширяться. Их взаимная выгодность признается обеими сторонами, а это значит, что они будут развиваться и впредь.

Рубежное значение на этом пути имел визит М. С. Горбачева в Китайскую Народную Республику в мае 1989 года. Он ознаменовал нормализацию межгосударственных отношений двух великих социалистических держав, восстановление связей между Коммунистической партией Советского Союза и Коммунистической партией Китая.

Не надо доказывать, что такая перспектива взаимоотношений СССР и КНР отвечает глубоким надеждам советских людей.

Военному совету, политотделу, некоторым службам армии да и мне лично за время пребывания в Порт-Артуре довелось довольно много общаться с японцами — представителями страны, господствующие классы которой еще вчера смотрели на китайцев, на их землю как на объект нещадной эксплуатации.

Опыт этого общения можно считать уникальным в том смысле, что за всю историю отношений нашей страны с Японией ни отдельным должностным лицам, ни каким-либо организациям, ведомствам, российским или советским, еще не приходилось оказываться в положении, когда надо было проявить заботу о сотнях тысяч японцев.

Казалось бы, это совсем не вытекало и из характера взаимоотношений двух соседей.

Известно, что с конца XIX века Япония, вступившая на путь империалистического развития и экспансий на Азиатском континенте, ставила своей целью вытеснить Россию с Дальнего Востока, а затем и из Сибири. Агрессия стала определяющим фактором отношения Японии и к нашему социалистическому государству. Военная интервенция на Дальнем Востоке в 1918–1922 годах, вооруженные вылазки в районе Хасана и на реке Халхин-Гол в конце тридцатых годов, бесчисленные провокации на сухопутной границе и на морях — все это было лишь прелюдией к большой войне против нашей страны, которую японские милитаристы намеревались осуществить вслед за гитлеровской Германией. Вполне оправданным ответом на этот длинный перечень преступных антисоветских действий явилось вступление СССР в войну с Японией в 1945 году.

Но как только японские войска в Маньчжурии капитулировали, наше отношение к военнопленным и тем более к гражданскому японскому населению полностью определялось принципами нашей морали — уважением человеческого достоинства, готовностью прийти на помощь слабому.

Вплотную «знакомиться» с японцами мы начали, правда, еще в период подготовки к наступлению. Наряду с изучением военного потенциала и военной доктрины Японии мы внимательно анализировали данные о моральном состоянии войск противника, поведении его солдат и командиров на поле боя, о взаимоотношениях начальников и рядовых.

За всем этим хотелось увидеть и национальные особенности японцев, понять их как людей.

К примеру, приходилось много слышать о коварных тактических приемах японских солдат и командиров на поле боя, их фанатизме и жестокости.

Что ж, в ходе боевых действий в Маньчжурии довелось не раз встречаться и с коварством, и с жестокостью, а если вспомнить о камикадзе, то а с тупым фанатизмом противника. Многим советским воинам это стоило жизни.

Кое-что из набора жестоких, солдафонских предписаний японского воинского уклада мы могли наблюдать и в лагерях для японских военнопленных.

Согласно международным правилам, военнопленные обязаны выполнять законы той страны, армия которой их пленила. По нашим законам японцам не запрещалось придерживаться своих традиций и религиозных верований, отмечать национальные праздники, по своим правилам организовывать быт и отношения между собой. Но если такой порядок затрагивал достоинство или покушался на здоровье военнопленного, мы требовали его немедленной отмены.

Покажу это на одном примере. Из группы японских военнопленных, располагавшейся на территории гарнизона нашей 17-й гвардейской стрелковой дивизии в районе Цзиньчжоу, в знак протеста против грубости и строгости японского капрала сбежали два солдата. Беглецов поймали, и командир этой группы в порядке наказания приказал пропустить виновников через строй. Когда наша охрана узнала об экзекуции, они уже получили по тридцати ударов палками. Потребовалось срочно отвезти пострадавших в санитарную часть одного из наших полков.

Врачи заключили, что больные требуют серьезного лечения, и решительно выступили против такой жестокости. Командир и начальник политотдела дивизии доложили об этом Военному совету армии. Мы дали указание эту меру наказания среди военнопленных отменить, а специальные палки для экзекуций у японских командиров отобрать.

Этот «палочный случай» не был каким-то исключением. Он вытекал из нравов и обычаев, складывавшихся в Японии веками и в военной среде проявлявшихся особенно неукоснительно. Палка как неизменное средство внедрения покорности по уставу полагалась каждому японскому войсковому командиру. Ее можно было бы считать символом жестокости, весьма широко и крепко привившейся в японской армии, если бы она не выглядела всего лишь патриархально-безобидной забавой на фоне тех жестокостей и зверств, к каким японская военщина прибегала во время своих агрессивных походов против других стран. В изощренности этих зверств японские захватчики не уступали самим гитлеровцам.

Важно то, что зверская система устрашения изобреталась не отдельными воинскими начальниками на местах, но исходила от военной верхушки, являлась преступлением японского милитаризма в целом.

К примеру, прямым виновником чудовищной резни в китайском городе Нанкине в декабре 1937 года, погубившей десятки тысяч человек из гражданского населения, был командующий японскими оккупационными войсками в Центральном Китае генерал Мацуи. Пятидневная кровавая баня, учиненная этим генералом беззащитным людям, как и расстрел из пулеметов 5 тысяч военнопленных, проводились с согласия Высшего военного совета Японии, членом которого Мацуи состоял.

Беззастенчиво применялось японцами в Китае химическое оружие. Подсчитано, что при оккупации ряда провинций Северного и Центрального Китая японские войска свыше 1300 раз использовали ядовитые газы, жертвами которых стали десятки тысяч людей.

Или взять преступления «Отряда 731», во главе которого стоял генерал Сиро Исии. Этот секретный так называемый «исследовательский» центр Квантунской армии в районе Харбина разрабатывал оружие массового уничтожения людей. Главным направлением его занятий была подготовка бактериологической, биологической и химической войны против Советского Союза и других стран.

Японский писатель С. Моримура назвал «Отряд 731» «бригадой дьявола», проводившей чудовищные по своей жестокости «эксперименты» над массами людей. В «лабораториях» были уничтожены тысячи китайцев, корейцев, монголов, русских, американцев, англичан; в отряде их даже за людей не считали, а между собой называли «бревнами».

В свое время генерал Исии заявил, что у Квантунской армии нет другого оружия, кроме бактериологического, чтобы победить Советский Союз, и что эта война должна вестись именно таким оружием.

Патологический антисоветизм Исии был по душе правителям Японии, а после окончания войны — и американским империалистам. Генерал избежал виселицы как омерзительный военный преступник, умер своей смертью в 1959 году и похоронен в одном из токийских храмов. Его «научные» рекомендации и препараты войска США широко использовали в войне против Вьетнама.

Назову еще одного японского генерала, приобретшего черную репутацию в довоенные и военные годы.

Генерал Кендзи Доихара был по должности начальником разведки генерального штаба Японии, а по своим занятиям — рьяным исполнителем политических провокаций в странах Азии, замышленных господствующими кругами страны, наделенным неограниченными «правами».

Там, где появлялись японские оккупанты во главе с Доихарой, там удивительно «кстати» звучали выстрелы, взрывались поезда, менялись главы правительства, воздвигались троны, создавались новые «государства» в составе так называемой «Великой Азии».

По своей беспощадной жестокости Доихара превосходил, наверное, всех своих военных коллег. Он не останавливался ни перед чем в осуществлении своих планов. Если ему казалось, что его собственный агент проявлял какое-то колебание, то судьба этого агента решалась в тот же момент. По личным приказам Доихары уничтожено множество «ненужных» людей, ответственности за это генерал не нес.

Даже ставленник японской военщины марионеточный император Маньчжоу-Го Пу И, денно и нощно окруженный агентами всесильного генерала, побаивался его.

Итак, японские командиры и военачальники, можно сказать, взращивались в атмосфере ненависти и презрения к другим народам, а жестокость в обращении с подчиненными прививалась им как служебное качество. В свою очередь генералы и офицеры продвигали это в унтер-офицерскую и солдатскую массу.

Последствия такого воспитания не могли не сказаться, и мы их, разумеется, замечали и в период боевых действий, и потом, когда войска противника были пленены.

Интерес к жизни японского народа, зародившийся у меня в 1945 году, помог мне шире взглянуть, уже с дистанции времени, на впечатления, вынесенные мною тогда из общения с японскими военнопленными и репатриантами.

Более понятными стали, в частности, источники отмеченных выше негативных черт в характере японцев, особенно из числа командного состава. Под воздействием насаждавшейся идеологии «избранности народа Ямато», культа императора, «самурайской чести» и т. д. подлинные национальные достоинства японцев со временем не углублялись и развивались, а претерпевали деформацию и нивелировку.

Мы, общаясь с японцами, убеждались и в том, что вопреки корыстным целям господствующих классов народные массы этой страны сумели сохранить действительно привлекательные черты своего национального характера. Действуя и в ходе боев, и после их окончания во имя справедливых целей, мы в определенной мере использовали эти качества японцев, опирались на них.

Напомню, что войсками 39-й армии во время военных действий в Маньчжурии было пленено около 70 тысяч солдат и офицеров Квантунской армии. По мере продвижения вперед мы передавали их соответствующим фронтовым органам, которые затем обеспечивали перевозку военнопленных в районы советского Дальнего Востока.

Более длительное время — до конца 1945 года — находились при нашей армии несколько тысяч японских военнопленных на Гуаньдуне. Они в боевых действиях против Красной Армии, как правило, не участвовали, поскольку служили в японских частях, дислоцировавшихся на Ляодунском полуострове и получивших приказ о капитуляции еще до подхода наших войск. Все эти военнопленные оставались под командой своих офицеров, выполняли по заданиям советского командования строительные, дорожные и другие работы невоенного назначения.

Пожалуй, наиболее характерной для этих десятков тысяч японских военнослужащих чертой являлась исполнительность и дисциплинированность.

В прошедших боях японские войска сопротивлялись упорно, временами фанатично выполняя далеко не всегда разумные приказы своего командования. Но как только до них доходил приказ императора о капитуляции, так те же войска послушно складывали оружие и довольно организованно сдавались в плен.

Выше я уже рассказывал о своей вынужденной и поначалу далеко не приятной встрече на аэродроме в районе города Ляоян с целым японским подразделением, еще не сдавшимся в плен. К моему счастью, там, можно сказать, автоматически сработало присущее многим японцам послушание слову приказа.

Приведу другой, более весомый факт. Из-за отсутствия в Маньчжурии нашего железнодорожного транспорта, а следовательно, и своего обслуживающего персонала, в том числе машинистов паровозов, мы были вынуждены прибегнуть к помощи японских железнодорожников. И в этой сложной обстановке, буквально на следующий день после капитуляции Японии, для которой еще вчера мы были врагами, ее транспортники с безупречной исполнительностью перевезли из районов Солуни и Ванъемяо десятки эшелонов с нашими войсками и материальной частью, не допустив при этом ни одной аварии, не совершив ни одной диверсии.

Все это играло не последнюю роль и в отношении советских командиров к японским военнопленным.

На Гуаньдуне мне пришлось не раз встречаться с военнопленными. Во время одной встречи я заметил на лицах японцев настороженность и робость. Командир японской части вежливо попросил моего разрешения доложить ему два вопроса — об улучшении размещения военнопленных и о снабжении их постным маслом. Эти обе просьбы были справедливыми. От командира 17-й гвардейской стрелковой дивизии генерала А. П. Квашнина я уже знал, что принимаются меры к нормальному размещению военнопленных. Что касается масла, то пришлось ответить, что надо временно потерпеть, как это делают и наши войска, тоже испытывающие тот же недостаток. Это было время, когда железнодорожное сообщение с советским Приморьем прекратилось, а морское еще не наладилось. Японцы приняли это объяснение.

При встрече с другой частью военнопленных жалоб с их стороны я не услышал, обмундирование и продукты они получали полностью, с заданиями справлялись. У меня тогда создалось впечатление, что до них наконец дошло, что пора вражды между нашими народами прошла, что лучше строить отношения на разумных началах. Когда я уезжал из лагеря, командир этой японской части без уныния поделился со мной представлением о своем будущем: «Собираемся к отправлению в советское Приморье, а там будем ожидать, чтобы поскорее пришла пора, когда нас не будут уже называть военнопленными». Отношение советских офицеров и воинов к себе и своим подчиненным он считал хорошим или даже «очень хорошим».

Излишне объяснять, что содержание нескольких тысяч японских военнопленных и в без того сложных условиях Гуаньдуна было для Военного совета армии делом обременительным и хлопотливым. Поэтому, когда к концу 1945 года все военнопленные были отправлены в советское Приморье и Сибирь, мы, признаться, рассчитывали на то, что наше общение с японцами на этом закончено и, следовательно, улучшатся условия для решения других задач.

Однако в 1946 году резко возросло наше участие в трудном деле эвакуации на родину не тысяч, а сотен тысяч японского гражданского населения. Если до этого мы ограничивались связью с сохранявшейся пока японской администрацией губернаторства, то теперь на повестку дня встали социально-бытовые вопросы всего японского населения полуострова, работа японских профсоюзов, транспортные заботы и т. п.

Наступил как бы второй этап наших отношений с японцами. Он значительно расширил возможности изучения нравов, обычаев, традиций этого народа.

В первые месяцы нашего пребывания на Гуаньдуне его японское население насчитывало около 300 тысяч человек. Затем оно все больше и больше увеличивалось за счет притока беженцев из других районов Маньчжурии, и к началу массовой эвакуации только в Дальнем сосредоточилось до 850 тысяч японцев.

Среди мужчин основную часть составляли промышленные рабочие. Имелась также значительная часть интеллигенции, главным образом преподавательский состав высших учебных заведений. Было довольно много женщин с маленькими детьми. Японское население оказалось довольно сплоченным и организованным коллективом с развитым чувством взаимопомощи. Основной его представительной и связующей организацией являлся городской профсоюз.

Сразу скажу, что чем обстоятельнее я знакомился с японским населением, тем больше мне импонировали трудолюбие многих его представителей, уважительные, даже учтивые, взаимоотношения в рабочих коллективах, бережливость во всем. Понятно, что эти качества не являются достоянием только японцев; но я вспоминаю о них с тем большим уважением, что японцы сохраняли их в весьма необычных, как правило, тяжелых для них условиях.

Японское население очень боялось расправы со стороны китайцев за грехи минувших лет, тем более что отдельные конфликтные ситуации возникали. Нам пришлось взять японцев под свою защиту, и это с самого начала утвердило правильные взаимоотношения с ними. В таком же духе решались затем вопросы трудоустройства японских рабочих и специалистов, создания нормальных условий для проживания беженцев в Дальнем и другие возникавшие проблемы. Потому еще до репатриации пора испуга и растерянности у японского населения полуострова прошла. Все это вызывало у японцев естественное чувство признательности и благодарности Советской Армии — победительнице. Еще больше оно укрепилось, когда японцы убедились в постоянной нашей заботе при проведении репатриации.

Специальным соглашением между Советским Союзом и Японией устанавливалось время репатриации японского населения Гуаньдуна — с октября 1946 года до конца 1947 года; это означало, что ежедневно из Дальнего должны были отбывать в среднем 750–800 человек. Устанавливался график подачи японской стороной транспортов с указанием, на какое количество пассажиров и грузов (на одного человека полагалось 16 кг багажа) они рассчитаны.

Советское правительство взяло на себя организацию пункта репатриации в порту и подготовку репатриантов для передачи их представителям японских властей. Это был чисто гуманный акт с советской стороны, выражавший ее стремление к добрым отношениям с японским народом.

Чтобы полнее представить себе всю сложность репатриации, надо принять во внимание, что в это время достигла полного разгара гражданская война в Китае, требовавшая от нас максимальной бдительности. Нельзя было рассчитывать и на обещанное участие в репатриации транспортов США, поскольку они увязли в перевозках гоминьдановских войск.

Организация репатриации японского населения была возложена на Военный совет 39-й армии.

Японскую сторону представлял председатель совета японских профсоюзов в Дальнем Нопомура, организатор опытный, энергичный и неутомимый. Он добросовестно выполнял свои обязанности, проявлял большую заботу о соотечественниках.

Мы рассмотрели и утвердили перечень основных мероприятий по репатриации, непосредственным исполнителем их стала военная комендатура города Дальнего, которую к этому времени возглавил генерал-майор В. И. Кожанов.

В порту были выделены и подготовлены для репатриантов лучшие здания. Созданы вполне благоприятные условия для жизни, особое внимание уделялось женщинам с маленькими детьми.

Согласно графику, два первых морских судна должны были прибыть из Японии к 20 ноября 1946 года. К этому времени в порту сосредоточилось около 5000 японцев. Их руководство выделило одежду и продукты для первых рейсов, предназначенных главным образом для беженцев из Центральной Маньчжурии, так как они находились в наиболее трудных материальных условиях, были плохо одеты и не имели денег на покупку продуктов.

Проблему с одеждой мы решили довольно просто: у нас было достаточно японского трофейного обмундирования, мы им и обеспечивали мужчин и женщин. А вот с питанием возникли трудности уже на второй день. Репатриантов собрали в порту к 20 ноября, а транспорт, как оказалось, прибывал только 3 декабря. Это ставило репатриантов в чрезвычайно трудное положение.

Наша комендатура и японский профсоюз принимали необходимые меры, но сами решить полностью вопрос с питанием не смогли. Военный совет армии принял экстренное решение: с 25 ноября обеспечивать репатриантов горячей пищей два раза в день, а детей три раза за счет продовольственных ресурсов армии.

28 ноября мы получили постановление Военного совета округа об организации питания репатриантов в Дальнем. Все японцы независимо от возраста на протяжении 5–7 дней до отправки обеспечивались питанием.

Нужно ли говорить о том, насколько важным и гуманным был этот акт Советского правительства, тем более в такой сложной обстановке на Гуаньдуне и во всем Китае!

Объявление этого постановления вызвало среди репатриантов большую радость. Она нашла отражение в коллективных и индивидуальных благодарственных записях в специальной книге, которую начали вести в порту репатрианты.

«Сердечное спасибо за столь хорошее отношение советского командования к японским гражданам, находящимся в лагере порта Дальний», — написала группа репатриантов. «Мы очень благодарны русским… за заботу о нас», — присоединялся к ним японец Цуксаима.

Примерно такими же были и другие отзывы, записанные в первый же день.

Таким образом, с 25 ноября мы наладили регулярное постоянное питание репатриантов.

В корпусах, где жили репатрианты, была организована культурно-массовая работа. Исключительным успехом пользовались кинокартины, которые японцы смотрели как дети, с затаенным дыханием. Только за 10 дней в трех корпусах было дано 16 сеансов советских кинокартин. Для репатриантов работал и радиоузел. Он передавал русские и японские песни, политическую информацию. По радио выступали и сами японцы, давались различные объявления.

В одном из корпусов в день отъезда первой группы репатриантов перед нею выступил председатель профсоюза Нопомура, его речь передавалась по местному радио. Он подчеркнул, что, несмотря на большие продовольственные трудности, вызванные гражданской войной в Китае, советское военное командование не оставляет репатриантов наедине с ними, выделяя из своих продовольственных запасов специальные пайки для репатриантов. Японцы получают хлеб, рис, рыбу, сахар, жиры, овощи и другие продукты. История не знает такого великодушного отношения победителей к народу побежденного государства. Это является проявлением советской политики дружбы между народами. Советское правительство считает виновником войны не японский народ, а правящую верхушку Японии в лице финансовой олигархии, крупных помещиков и военной клики. Советское военное командование передает всем репатриантам благодарность за проявленную дисциплину, организованность и точное выполнение режима лагеря, сказал в заключение Нопомура.

Кроме него выступило еще 8 человек. Все они горячо благодарили советский народ, Красную Армию за организацию питания, за хорошие жилищные условия и культурное обслуживание.

Профсоюзами перед каждым отправлением репатриантов, как правило, проводились такие напутственные митинги. Они всегда проходили очень бурно, сопровождались возгласами: «Да здравствует советский народ и Красная Армия!» — и заканчивались исполнением японской песни «Красное знамя».

Генерал Кожанов докладывал Военному совету, что все мероприятия идут строго по плану и организованно. И все же мы с И. И. Людниковым решили побывать в порту и понаблюдать за первой отправкой репатриантов, посмотреть, как они чувствуют себя на судах уже не как репатрианты, а как граждане Японии.

В порт мы приехали, когда посадка подходила к концу. Среди оставшихся на пирсе уже не было женщин и детей, только мужчины. Погрузка шла организованно, без малейшей толкучки. Немного в стороне от трапов японский хор исполнял песни, мелодии которых на слух были очень приятные. Оказывается, для проводов соотечественников прибыла делегация молодежного и женского отделов японского городского профсоюза, что-то около 200 человек. Они-то и устроили торжественную церемонию проводов с исполнением национальных песен.

Сама процедура посадки репатриантов на судно протекала следующим образом. На пирсе был сооружен забор с дверью для прохода. Перед ней находились представители советской стороны, а по ту сторону — японской. За забором все вопросы решались уже японской администрацией. Там же стоял и столик с книгой для записи отзывов.

Когда посадка завершилась, мы с Людниковым и Нопомурой перешли на японскую сторону, приблизились к судну. Оттуда раздавались приветственные возгласы: «Советский Союз и Япония — дружба!», «Спасибо Красной Армии!». Отъезжающие тепло прощались и с Нопомурой.

В тот раз японские граждане записали в книгу 25 приветствий и пожеланий. Нам позже перевели эти записи. Все они пронизаны чувством благодарности. Вот некоторые из них.

Группы отъезжающих в составе 9 человек: «Никогда не забудем той заботы и внимания, которые оказаны нам, японцам, со стороны Советского правительства».

Другой группы: «Красная Армия вполне оправдывает свое назначение — армии коммунистического государства. Демократическая, доброжелательная и приветливая, она уважает все пароды, независимо от национальной принадлежности и партийности».

Кавамура Кодзио отметил подробности: «В порту советское командование приготовило и оборудовало помещение для репатриантов, санитарное отделение для больных, кухню для приготовления пищи. Была поставлена охрана, которая обращалась с японцами очень хорошо. В самый трудный момент, когда мы сидели в порту в ожидании парохода и не было у нас продовольствия, нам помогли, обеспечили и нас хорошим пайком. Это воодушевило всех нас, японцев. Очень благодарим Красную Армию и ее руководите лей».

Итак, отправлен первый эшелон: два судна отчалили от пирсов порта Дальний, шесть с лишним тысяч японцев направились домой с самыми добрыми чувствами к советскому народу. Видимо, эти чувства так сильно проявлялись в порту, что официальные представители Японии и консульства США, как нам стало известно, переполошились и приняли меры, чтобы эти чувства по прибытии репатриантов на родину ослабить, вытравить у них признательность Красной Армии.

Больше задержек транспортов не было, репатриация продолжалась по плану. До 20 января 1947 года японский морской транспорт сделал 16 рейсов, было вывезено 49 500 человек. Возникавшие трудности быстро устранялись офицерами из нашего отдела репатриации, возглавляемого полковником Авраменко. Постоянный контроль за репатриацией осуществлял член Военного совета армии по тылу генерал Д. А. Зорин. Наши офицеры внимательно рассматривали все просьбы и предложения японской стороны, которые, как правило, быстро удовлетворялись.

Характерная деталь: отбывая на родину, японцы не забывали о нуждах тех, кто пока еще здесь оставался. В ряде отзывов мы нашли советы и пожелания в свой адрес: «Улучшить условия стирки белья в лагере», «Если есть возможность, обеспечить медпомощь беременным женщинам» и т. п.

Таковы были настроения среди японцев-репатриантов и наши взаимоотношения с ними.

После окончания войны японцам пришлось убраться восвояси и из ряда других мест ЮгоВосточной Азии. Вскоре нам от «своих» репатриантов стало известно, что условия жизни и обстановка там разительно отличались от того, что было в Дальнем.

Не случайно определенным кругам в Японии и особенно американцам не нравилось то, что прибывшие из Дальнего репатрианты в абсолютном большинстве положительно отзывались о Красной Армия и Советском Союзе. Тем более что такие настроения резко диссонировали с настроениями горя и гнева, вызванными американскими атомными ударами по Хиросиме и Нагасаки.

И американцы начали принимать свои контрмеры.

В середине января 1947 года в порт Дальний во второй рейс прибыл пароход «Эйтоку-мару». Председатель профсоюза Нопомура информировал нас, что команда парохода привезла письма для японцев в Дальнем. С содержанием части писем, с согласия тех, кому они адресованы, он нас познакомил.

Кусемото Рен, возвратившийся в Японию через Корею, пишет своей жене, находящейся в Дальнем: «Нам говорили, что в Дальнем очень плохо, поэтому мы сильно беспокоились. Теперь мы убедились, что это ложь, которую здесь, в Корее, усиленно распространяют представители командования США».

Но во многих письмах в Дальний эта ложь воспроизводилась, чтобы приглушить положительный резонанс от нашего отношения к японскому населению. В них расписывались помощь и заботы США, говорилось о недовольстве репатриантов, которые прибывали из Дальнего, и т. д.

Нопомура, комментируя эту грубую стряпню, говорил, что она вызывала неприязнь даже у тех японцев, находящихся в Дальнем, которые любили поворчать на советское командование и новые китайские власти города. Один из них принес Нопомуре свое письмо и сказал, что американцы были бы очень довольны, если бы Красная Армия к нам относилась плохо.

Действительно, недружественно настроенные к нам люди среди японцев были. Но им сейчас нечего было сказать против добрых наших отношений в Дальнем, утверждал Нопомура. В глазах всех нас это бы выглядело грубой неправдой.

Нопомура выражал то, что лежало, так сказать, на поверхности, а нам хотелось заглянуть поглубже, услышать оценки, высказанные от души, а не из вежливости. Некоторая возможность для этого была, и мы ею воспользовались.

Катаяма-сан, жена Сэн Катаямы, одного из организаторов Японской коммунистической партии, активного деятеля Исполкома Коммунистического Интернационала, решила возвратиться в Японию. Она была в курсе событий, связанных с репатриацией, знала и настроения репатриантов. Время своего отъезда она определила сама. Мы попросили ее написать о своих впечатлениях, чтобы мы могли знать о своих упущениях и принять соответствующие меры. В середине января 1947 года она оставила нам свои записки. Вот что она писала о лагере для репатриантов: «Сначала нас беспокоило не совсем удачное размещение, сейчас все устроено. В первый же день после размещения мы получили горячую пищу и сахар. Все были очень рады. Среди репатриантов есть женщины, старики и дети. Просим быть к ним особо внимательными до последнего дня перед отправкой».

В целом же Катаяма-сан подтвердила высокую оценку нашей работы по репатриации. Естественно, мы учли ее пожелания.

Остановлюсь еще на одной записи, не лишенной интереса. В том же январе 1947 года свой отзыв в книге оставил репатриант, не пожелавший назвать свою фамилию. Он написал, что он генерал-лейтенант в отставке, участник русско-японской войны 1904–1905 годов. «Я никогда не думал, — записал он, — что такая могучая армия, как русская, может быть такой человеколюбивой, милостивой к побежденным».

Еще до времени моего отъезда из Порт-Артура было сделано многое по репатриации японского населения.

Как всегда, напористый Иопомура не давал нам покоя своими просьбами и предложениями. Когда механизм репатриации был отлажен, начал работать без сбоев, Нопомура налег на организацию различных встреч японских репатриантов, особенно с нашими офицерами. Довольно часто встречи проводились в форме ответов на вопросы. Обычно молчаливые и даже замкнутые, японцы проявляли явный интерес к жизни советского народа. Много вопросов задавали нашим офицерам об Октябрьской революции, общественном устройстве СССР, о Красной Армии, ее сражениях в годы Великой Отечественной войны. Ответы выслушивались с большим вниманием, случалось, сопровождались дружными аплодисментами. Нопомура, которого все называли председателем, утверждал, что, по мнению репатриантов и его личному, это были самые интересные и полезные часы за время ожидания отъезда на родину. О популярности таких бесед дружно свидетельствовали и записи в книге отзывов.

Председатель Нопомура уверял нас тогда, что японцы выражают искреннюю надежду на улучшение отношений между нашими странами, на поворот их в сторону добрососедства и дружбы. В искренности уверений самого профсоюзного деятеля сомневаться у меня оснований не было, но, к сожалению, не все надежды сбываются.

С тех пор прошло более сорока лет. Все это время я, насколько мог, старательно следил по газетам и книгам за жизнью в Японии, а иногда и встречался с гостями из этой страны.

И всегда волей-неволей я обращался к памяти о тех японцах, которых встречал в сороковых годах, примерял к ним то, что узнавал заново. Какие-то старые наблюдения приходилось уточнять или пересматривать, другим давать новые объяснения, а иные и вовсе отбрасывать.

В Порт-Артуре мы выделяли среди других качеств японцев прежде всего их трудолюбие, исполнительность, уважение к установленному порядку. Несомненно, такие черты, присущие трудовым массам Японии, во многом объясняют тот высокий технический подъем, который пережила Япония за последние десятилетия.

Но за всем этим надо видеть и другую сторону, именно — нещадную эксплуатацию японскими капиталистами трудолюбия рабочих и технической интеллигенции.

На самой ранней стадии своего развития японский капитализм с оптимальной выгодой для себя использовал такую завуалированную форму эксплуатации работников, как патернализм. Опираясь на народные традиции, предприниматели системой показной благотворительности насаждали иллюзии, будто они выполняют в отношении своих работников ту же функцию, что и отцы в семьях. Укоренялась практика, когда вся жизнь рабочего протекает в стенах одного предприятия, якобы в «родном доме», где все рабочие — «дети» доброго, заботливого «отца».

При такой системе предпринимателям удается создавать обстановку «социального партнерства» с рабочими, бесконфликтности, добиваться высокого уровня производительности труда. В тени остается, однако, то, что японские рабочие подвергаются такой жестокой эксплуатации, которая не имеет себе равных в других капиталистических странах.

По долгу службы в послевоенные годы я особенно интересовался внешней политикой Японии, прежде всего ее отношением к нашей стране.

Каждый читатель хорошо знает, что в течение всего этого времени Советский Союз последовательно держал курс на улучшение отношений со своим дальневосточным соседом, на самое широкое развитие связей в политической, экономической, культурной областях. Помимо взаимной выгоды для наших стран это явилось бы важным фактором сохранения мира на Дальнем Востоке.

Шла ли нам навстречу Япония?

До сих пор я помню то, что слышал от Нопомуры и многих японцев-репатриантов в сорок седьмом году, и сверяю их давние надежды с реальностью советско-японских отношений.

Меня радует, что в Японии сегодня есть немало здравомыслящих людей, активно выступающих за добрососедство с Советским Союзом. Несмотря на немалые препоны, там крепнет движение сторонников дружбы с нашей страной, шире становится круг общественных организаций, представителей науки, культуры, деловых кругов, активно сотрудничающих с нашими организациями. Советские люди верят, что именно это будет определять перспективу развития советско-японских отношений.

Как указывал Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев во время встречи с премьер-министром Японии Я. Накасонэ, «Советский Союз готов развивать взаимовыгодные связи с Японией в различных областях и выступает за придание отношениям между двумя странами добрососедского характера… Улучшению отношений и добрососедству безусловно способствовало бы проведение Японией на деле миролюбивой политики».

Правящие круги Японии, однако, не скрывают своей приверженности совсем другой политике. На многих фактах приходится убеждаться, что жестокое поражение, которое потерпели японские милитаристы в 1945 году, не излечило их от закоренелого недуга агрессии, притязаний на чужие территории, усугубленного ныне мечтами о реванше.

Политика реваншизма японских правителей в нынешних условиях тем более опасна, что она смыкается с милитаристскими планами США в регионе Юго-Восточной Азии и Тихого океана. 120 американских баз и других военных объектов, десятки тысяч солдат армии США, дислоцированных на японских островах, — все это наглядно показывает, кому в конечном счете служат реакционные силы Японии. Я работал над этой книгой в годы, когда правительство Японии возглавлял Я. Накасонэ. Мне представляется, что этот политический деятель наиболее полно выражал реваншистские замыслы милитаристских кругов своей страны.

С одной стороны, он угодничал перед своим старшим партнером — США, охотно поддерживая любые их авантюристические акции в регионе. Именно Накасонэ принадлежит формулировка своего стратегического курса в словах, вызвавших, можно сказать, ликование в США: «Весь японский архипелаг должен напоминать непотопляемый авианосец».

Одновременно с этим кабинет Накасонэ резко активизировал осуществление собственных военных программ путем наращивания так называемых «сил самообороны», их перевооружения, строительства военных кораблей и т. п. Все это проводилось, да и сейчас проводится под лживый аккомпанемент выдумок о «советской военной угрозе», в обстановке шовинистических притязаний на «северные территории», то есть на южную часть принадлежащих Советскому Союзу Курильских островов.

Ряд заявлений Накасонэ свидетельствует, что ему не давали покоя провалившиеся захватнические планы пресловутого японского милитариста двадцатых годов барона Танаки. Ему тоже снились наш Дальний Восток, Сибирь. Напомним, например, такую ею программную установку:

«Моя идея состоит в том, чтобы превратить Японское море в Японское озеро. Вторая цель заключается в том, чтобы получить полный контроль над четырьмя проливами, соседствующими с японскими островами».

Ясно, таким образом, что Накасонэ хотел бы превратить в западный берег своего «Японского озера» советское Приморье.

А о каких проливах он ведет речь? Да тоже о непосредственно затрагивающих жизненные интересы Советского Союза — тех, что дают нашему флоту выход к Камчатке и Курилам, в южные моря и на просторы Тихого океана.

Через пролив Лаперуза (между японским островом Хоккайдо и нашим Сахалином) поддерживается морское сообщение между Владивостоком и Камчаткой. Через Кунаширский (между советским островом Кунашир из Курильской гряды и восточным берегом японского острова Хоккайдо) и Сангарский (между японскими островами Хонсю и Хоккайдо) проливы советские корабли могут выходить непосредственно в Тихий океан. Корейский пролив, соединяющий Японское и Восточно-Китайское моря, имеет жизненно важное значение для наших связей с южно-азиатскими странами.

Что такое по-японски «контроль» над проливами, советские люди хорошо знают еще по военной поре. С 1 декабря 1941 года по 10 апреля 1945 года японские военные корабли около 200 раз останавливали, иногда применяя оружие, советские торговые и рыболовецкие суда, а 18 из них потопили, нанеся нашему судоходству огромные убытки (см. «История второй мировой войны 1939–1945», т. 11, стр. 170).

Сразу же после процитированного заявления Накасонэ штаб сухопутных войск Японии, как было объявлено, приступил к разработке конкретных планов операций по блокированию названных проливов.

Это вызвало нескрываемое удовлетворение по другую сторону Тихого океана. Министр военного флота США Д. Леман поспешил тогда разъяснить конгрессменам, что целью этой блокады является закупорить советский Тихоокеанский флот в Японском море.

Планы блокады проливов носят откровенно провокационный и агрессивный характер. Их опасность хорошо осознали миролюбивые силы во многих странах, в том числе в самой Японии. Эту тревогу точно выразила японская газета «Асахи»: «Фраза о блокаде проливов звучит как погребальный звон, заставляющий людей содрогаться. Естественно, что блокада проливов… будет рассматриваться Советским Союзом как крайне враждебная акция. Предприняв подобные действия, Япония неизбежно ставит себя перед перспективой ответных действий».

В 1988 году Я. Накасонэ ушел с поста премьер-министра, но нельзя считать похороненными его поджигательские «идеи» и «цели». Его преемник Н. Такэсита заявил о том, что будет продолжать внешнеполитическую линию своего предшественника, и не заставил себя долго ждать в этом отношении. Советские люди вновь услышали о провокационных маневрах американских и японских военных кораблей у наших дальневосточных берегов, и о повышении доли военных расходов в бюджете Японии, и о преследовании японских фирм за торговые сделки с Советским Союзом.

И складывается явно противоречивая, парадоксальная ситуация, Страна бурного научнотехнического прогресса, сегодняшняя Япония своей передовой экономикой, высокоразвитой промышленностью, казалось бы, вся устремлена в XXI век. А в области политической та же Япония со своими несбыточными мечтами о «Великой Азии», о «Внутреннем озере» и о не принадлежащих ей проливах задержалась на рубеже XX века.

Но мир идет вперед, и, хотят того или не хотят такие апостолы войны и реваншизма, как Накасонэ, новое мышление пробивает себе дорогу через завалы самых стойких предубеждений.

«Было бы хорошо, если бы этот поворот произошел, — говорил в своей речи во Владивостоке 28 июля 1986 года М. С. Горбачев. — Объективное положение наших двух стран в мире таково, что требует углубленного сотрудничества на здоровой реалистической основе, в атмосфере спокойствия, не обременной проблемами прошлого».

Соседство СССР и Японии — это реальность, которая не может не сказываться в отношениях между нами. В нашей стране все искренне хотят, чтобы соседство развилось в прочное добрососедство. Мы уверены, что к тому же стремятся и миллионы японцев.

Моя служба в Порт-Артуре завершилась для меня неожиданно: в конце февраля 1947 года пришел приказ о том, что я утвержден кандидатом на учебу в академию Генерального штаба и к 15 марта должен прибыть в Москву.

Наступила пора попрощаться с 39-й армией, с Порт-Артуром. 28 февраля мы с женой и дочерью вылетали в Уссурийск (тогда этот город носил название Ворошилов).

Нас пришли проводить сослуживцы из управления и соединений армии и китайские товарищи во главе с Хань Гуаном. Среди провожавших было много моих друзей и добрых знакомых, прощание получилось душевным.

После посадки в самолет я лишь короткие минуты чувствовал себя отключенным от постоянного напряжения. Вскоре думы мои снова вернулись к только что прерванной службе, к тому, что осталось на земле.

Представив, что теперь все здесь будет происходить без меня, я остро почувствовал, насколько глубоко меня затрагивает то, что я покидаю родную армию.

Только что на аэродроме мои близкие друзья откровенно говорили мне, что я выгляжу старше своих сорока, что у меня много седых волос, и полушутя-полусерьезно советовали мне снять груз забот, воспользоваться «академическим курортом» и восстановить свои возрастные кондиции.

За моими ранними сединами стояла нелегкая жизнь. Последние десять лет вместили у меня многое: напряженную учебу в Военно-политической академии, активное участие в советско-финляндской войне, всю Великую Отечественную войну, войну с Японией на Дальнем Востоке.

В эти размышления вплеталось, конечно, чувство горячей радости от сознания, что мы летим на Родину, что мне предстоит учиться в самом авторитетном высшем военном учебном заведении, о котором я мог только мечтать. Но радость вновь и вновь отступала перед неизведанной пока что грустью, перед ощущением какой-то невозвратимой потери.

В 39-й я воевал и продолжал служить, в общей сложности, около пяти лет — вначале в должности комиссара 183-й стрелковой дивизии, а с августа 1942 года по февраль 1947 года членом Военного совета армии, пройдя боевой путь от Ржева до Кенигсберга на западе и от Монгольской Народной Республики до Порт-Артура на востоке.

Как и все наши воины, я горжусь боевыми делами своего объединения. В годы Великой Отечественной войны они получили высокую оценку от высшего командования. Маршал Советского Союза А. М. Василевский в своей книге «Дело всей жизни» вспоминает, что когда Верховный Главнокомандующий поручил ему подобрать две-три лучшие армии для участия в Дальневосточной кампании, то среди них Александр Михайлович сразу же назвал 39-ю. После капитуляции Японии именно на нас пал выбор представлять в Порт-Артуре Красную Армию в соответствии с советско-китайским договором от 14 августа 1945 года.

Эту свою ответственную миссию армия выполняла вплоть до 1955 года, когда по решению правительств СССР и КНР ее соединения и части были выведены на Родину.

В течение десятилетнего пребывания на Гуаньдуне армия надежно обеспечивала оборону Порт-Артура, оказала значительное содействие местному китайскому населению в ликвидации последствий японского колониального господства и в строительстве начал новой жизни. Всем, чем могли, мои сослуживцы помогали китайским революционным частям в самый тяжелый для них период борьбы с чанкайшистскими войсками.

Мне безусловно повезло, что моя служба проходила в сплоченном и боеспособном коллективе, вместе с замечательными командными и политическими кадрами.

Командующими армией, моими боевыми спутниками в разные периоды времени были хорошо известные в Красной Армии военачальники, талантливые генералы А. И. Зыгин, Н. Э. Берзарин, И. И. Людников. По своему характеру, боевому опыту, военной подготовке это были разные люди, но их объединяли такие черты, как высокое профессиональное мастерство, умение управлять войсками, чувство большой ответственности перед Родиной в защите ее от агрессоров.

Постоянное общение и совместная работа с этими людьми обогатили меня не только как члена Военного совета, но и как коммуниста, как человека.

В самой армии, в ходе проведенных ею сражений, воспитывались преданные делу, грамотные командиры частей и соединений, начальники политорганов, офицеры штабов и служб. Именно это составляло, как уже отмечалось выше, первоочередную заботу Военного совета, опиравшегося на штаб и политотдел армии, которым — хочу это подчеркнуть — принадлежит большая заслуга в создании атмосферы сплоченности, отличавшей наш офицерский состав.

Разумеется, во время того перелета на Родину у меня еще и предположения не рождалось, что узы этой сплоченности выдержат испытания временем, расстоянием, разницей в последующих судьбах моих сослуживцев, в том числе и тех, кто провожал меня в Дальнем. Но вышло именно так. И в первые послевоенные годы, и десятилетия спустя, когда жизнь разметала нас по разным местам, мы сохраняли верность фронтовой дружбе и радовались каждой встрече.

Но это я говорю о том, что еще будет, а мои путевые размышления тогда не отрывались от былого.

Вспоминал я китайских товарищей. Хань Гуан на аэродроме взволнованно повторял слова благодарности за оказанную помощь, хотел, чтобы я в Москве помнил, как китайские друзья высоко ценят то, что было сделано и делается нами, советскими людьми, в интересах их народа. И я успел сказать ему, что буду всегда гордиться своим скромным вкладом в советско-китайскую дружбу.

Пока все эти воспоминания теснились в моей голове, самолет начал снижаться. Мы уже летели над заснеженными лесами и полями нашей земли, и вскоре второй пилот сообщил, что идем на посадку.

Перелет прошел удачно, и я радовался, что жена перенесла его терпеливо.

На аэродроме нас встретил заместитель начальника политуправления Приморского военного округа полковник К. И. Иванов. С ним мы были хорошо знакомы по Военнополитической академии, в которой вместе учились, а в последнее время неоднократно встречались в Порт-Артуре.

Всегда общительный и разговорчивый, он на этот раз не похож был на прежнего Иванова: выглядел растерянным, на мои вопросы, которые обычно задают при встрече, отвечал скупо. Когда мы приехали в гостиницу, Иванов сразу же ушел в политуправление, якобы для уточнения некоторых вопросов, связанных с моим делом. Предчувствуя недоброе, я попытался по телефону выяснить обстановку в штабе округа. Оказалось, что командующий маршал К. А. Мерецков находится в Москве, а руководящий состав штаба разъехался по войскам.

Наконец вернулся полковник Иванов. Он сообщил, что мой вызов на учебу отменен и мне приказано возвращаться в Порт-Артур и продолжать исполнять свои обязанности.

Для меня все это прозвучало громом с ясного неба. Иванову я смог только ответить, что произошло какое-то недоразумение и что из политуправления округа я попытаюсь выяснить, в чем тут дело.

Мне удалось связаться с начальником управления кадров Главного политического управления Б. И. Захаровым. От него я узнал, что маршал К. А. Мерецков доложил обо мне И. В. Сталину как о «незаменимом» в данной обстановке человеке и Сталин, всегда следивший за положением дел в Порт-Артуре, распорядился оставить меня на месте, не зная, конечно, что я уже оттуда выехал. Узнав, в каком я сейчас положении, Захаров с большим участием отнесся ко мне и уже через несколько часов сообщил по телефону, что министр Вооруженных Сил СССР Н. А. Булганин приказал мне в Порт-Артур не возвращаться и ждать дополнительных указаний.

Так в первых числах марта вместе со своей семьей я из Уссурийска отправился в дальний путь — в Москву. Поезд должен был по расписанию прибыть туда 15 марта. Это устраивало: в академию я должен явиться, согласно приказу, 17 марта.

В пути мы находились около 12 суток. И опять, как в 45-м, когда мы ехали в Монголию, я представлял себе, что получил внеплановый отпуск.

Но тогда у меня впереди была новая война, новые испытания, а теперь — даже верилось с трудом — учеба! Представить себе, какой она будет, я пока не мог, разве что предполагал — главное, наверное, составит освоение опыта минувшей войны… Ее итоги в то время уже становились предметом не только теоретических обобщений, но и острой борьбы, фальсификаций. На Западе быстро проявили себя люди, которым не по нутру оказался главный итог войны — то, что решающий вклад в победу над силами агрессии внес Советский Союз.

Кому же, как не таким, как я, прошедшим войну от начала до конца, и следовало, размышлял я, вникнуть в ее уроки, усвоить все ценное, чтобы передать его новому поколению защитников Родины… В то время не было убедительнее иной науки побеждать, нежели та, которую славными подвигами и огромными жертвами добыла Красная Армия. Ни Черчиллям, ни Трумэнам, сколько они ни тщились тогда и позже затемнить и опорочить нашу Победу, это не удалось. Мир жил, развивался, пользуясь прежде всего ее плодами: в странах Восточной Европы утверждался строй народной демократии, одерживала успехи народно-освободительная война в Китае, поднимались на борьбу народы колоний.

Признаюсь, именно в пути, в этом купе, к которому мы привыкли за 12 дней, у меня зародилась мысль: в недалеком или далеком будущем восстановить в памяти, что у меня было связано с родной 39-й армией, написать воспоминания о ее вкладе в Победу. Была это только задумка, мечта, и далеко не сразу я мог приняться за ее осуществление.

15 марта 1947 года мы прибыли в Москву.

17 марта стало для меня днем вдвойне знаменательным. В этот день в нашей семье появилась вторая дочка — Лена и началась моя учеба в Военной академии Генерального штаба.

Не могу не сказать здесь и еще об одном приятном для меня событии: к концу этого же месяца на учебу в Военную академию Генерального штаба из Порт-Артура приехал полковник М. А. Волошин, с 1942 года возглавлявший разведотдел 39-й армии.

С Максимом Афанасьевичем мы были давними друзьями. Он, как и я, был призван в Красную Армию в 1929 году и действительную служил в 96-й стрелковой дивизии. И ему, и мне как коммунистам в 1931 году предложили остаться на сверхсрочной службе. Тогда-то, уже будучи секретарями партийных бюро частей названной дивизии, мы с ним и познакомились. В 1938 году нас одновременно направили на учебу в Москву — его в академию имени М. В. Фрунзе, меня — в академию имени В. И. Ленина.

Великая Отечественная война еще теснее связала нас по службе. В 1942 году я был назначен членом Военного совета 39-й армии, а вскоре неожиданно для меня на должность начальника разведотдела сюда прибыл и Волошин. Так мы затем и прошли с ним рука об руку всю тяжелую военную пору, вместе оказались и в Порт-Артуре, где подружились и наши семьи, жившие по соседству.

В своих воспоминаниях я часто отмечал его как отличного организатора разведки, храброго и целеустремленного офицера, с большой ответственностью выполнявшего любое порученное ему дело. Назначением его комендантом Порт-Артура Военным советом 39-й армии было выражено высокое к нему доверие и уважение, которое он с достоинством оправдал. Напомню еще поистине смелую поездку Волошина за пределы Гуаньдуна к командующему чанкайшистскими войсками, снявшую опасность перенесения бедствий гражданской войны на территорию полуострова.

Забегая вперед скажу, что М. А. Волошин после завершения учебы в Военной академии Генерального штаба еще долго успешно трудился на ответственных военных должностях, успел написать книгу о военных годах и до конца жизни проявлял интерес к моей работе над воспоминаниями о 39-й армии. Память о нем для меня особенно дорога.

Через три года напряженной учебы я закончил академию с золотой медалью.

Потом миновало еще немало лет, в течение которых я служил на различных должностях в Советской Армии. И чем ближе подходил срок окончания моей военной службы, тем чаще я возвращался к своей старой задумке рассказать о моих фронтовых друзьях-товарищах, о боевом пути 39-й армии.

Сложилась целая сеть музеев и комнат боевой славы и отдельных соединений, входивших в состав 39-й армии, — 17, 19, 91-й гвардейских и других стрелковых дивизий — в Москве, Красноярске, Харькове, Витебске, Духовщине и еще нескольких городах страны. Все они проводили большую военно-патриотическую работу среди молодежи, оказывали помощь партийным, комсомольским и другим общественным организациям в пропаганде традиций Советских Вооруженных Сил.

Значит, боевая история 39-й армии уже работала, на ней воспитывалась молодежь.

После выхода в 1982 году в серии «Военные мемуары» моей первой книги «С думой о Родине», рассказывающей о боях 39-й армии на Западном театре военных действий, я получил много писем от читателей, в большей части которых положительно оценивался мой труд.

С благодарностью я принял содержавшиеся в письмах замечания и пожелания, тем более для меня полезные, что я в это время начал работу над продолжением своих воспоминаний.

Давался мне этот труд нелегко: ведь мне уже шел восьмой десяток лет. И если вторая книга теперь завершена, то в значительной мере потому, что большую моральную и практическую поддержку оказали мне мои боевые друзья, ветераны 39-й армии, имена которых читатель встретил на этих страницах, — Н. В. Поздняков, В. И. Клипель, И. В. Ефебовский, Г. С. Розанова и другие. Им, как и проявившим к моей работе заинтересованное внимание сотрудникам Центрального архива Министерства обороны СССР, я в первую очередь хотел бы выразить свою глубокую признательность.

Далекий от мысли тем или иным образом соотносить свой скромный труд с лучшими произведениями этого жанра, не могу не сказать, что в меру своих сил я стремился следовать великому завету, заключенному в словах Л. Н. Толстого: «Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, — ПРАВДА».

Великая Отечественная война, с которой связаны мои воспоминания, сохраняется в памяти ее участников разными своими сторонами, вызывая и чувство гордости за наш народ, за наши Вооруженные Силы, сумевшие переломить ее ход в свою пользу, и тяжелые раздумья о неисчислимых бедствиях, которых могло не быть. История военных лет включает в себя многое, и ничто в ней не может предаваться забвению.

У меня, как у участника Великой Отечественной войны от ее начала и до конца, разумеется, нет оснований не поддерживать критический анализ ее истории. Я воочию видел, какой дорогой ценой оплачивались те просчеты, о которых в условиях широкой гласности так смело и эмоционально высказываются теперь многие авторы.

Тревогу и неприятие, однако, вызывает то, что среди обоснованных суждений о необходимости пересмотра или уточнения ряда укоренившихся в период культа личности и последующих лет трактовок событий Великой Отечественной войны находят себе место попытки навести тень на саму нашу Победу над фашизмом, на ее закономерность, принизить тем самым ее исторические масштабы. В ход идет, в частности, кощунственная риторика насчет того, победой ли для нас закончилась Великая Отечественная война, коль скоро наши потери составили 20 миллионов человек, что вдвое превышает потери гитлеровской Германии. Те, кто высказывается так, словно бы забывают, против какого озверелого врага поднялся на священную войну советский народ, — врага, ставившего своей прямой целью уничтожение нашей страны, истребление ее населения.

Да, Победа потребовала от советского народа долготерпения и больших жертв, но она была одержана не только этим. Немецко-фашистских захватчиков, а затем и японских милитаристов сокрушила могучая Красная Армия, созданная нашим народом и вооруженная им первоклассным оружием.

«Во всякой войне победа в конечном счете обусловливается состоянием духа тех масс, которые на поле брани проливают свою кровь», — указывал В. И. Ленин[19]. Этот вывод вождя полностью подтвердился в ходе и исходе Великой Отечественной войны.

Советские воины — вчерашние рабочие, колхозники, представители интеллигенции — сражались за справедливые цели, за свободу своей социалистической Родины, а на заключительном этапе войны — за освобождение других народов и во имя этого преодолели все трудности на пути к Победе.

Мы не забываем, что победа во второй мировой войне достигнута при активном участии стран антигитлеровской коалиции, а также движения Сопротивления и партизан в порабощенных странах. Но нами владеет чувство законной гордости тем, что Советский Союз и его Вооруженные Силы сыграли решающую роль в разгроме сил фашизма и агрессии.

В нашей Победе воплотился исторический подвиг советского народа, составляющий главное содержание правды о неимоверно трудном, но героическом военном времени. Ей, этой правде, я и посвятил свою книгу.