Французский писатель Гектор Мало (1830–1907) родился в семье нотариуса и получил юридическое образование. Однако тяга к сочинительству пересилила семейные традиции: юноша начал писать фельетоны еще будучи студентом парижского университета. Газеты и журналы охотно публиковали работы молодого автора.

Более серьезные сочинения Мало были очень тепло встречены публикой, и вскоре он стал признанным писателем, удивительно верно и точно рисовавшим картины окружавшей его действительности и сопереживавшим своим героям. Впрочем, он был прямым, честным и принципиальным человеком не только на словах, но и на деле, за это журналисты даже прозвали его «честный Мало».

Популярность Гектора Мало росла год от года. Его произведения «Без семьи» (1878) и «В семье» (1893), рассказывающие о жизни французских бедняков, были премированы Французской Академией и переведены на многие европейские языки. «Без семьи» до сегодняшнего дня считается во Франции классической детской книгой, по которой в школах изучают родной язык.

За свою жизнь Гектор Мало написал около шестидесяти романов.

Вовсе не следует думать, что я всегда жил в таком довольстве, как теперь. Мои предки были рыбаками. Отец был младшим из одиннадцати детей в семействе моего деда. Дед с трудом мог прокормить семью, потому что далеко не всегда ему удавалось достаточно заработать. Надо всегда помнить и об усталости, и об опасности, а вознаграждение за труды и тяжелую работу выпадает рыбаку только иногда.

Восемнадцати лет мой отец был взят во флот. В то время во флоте служили тридцать два года – с восемнадцати до пятидесяти лет. Отец уехал, не умея ни читать, ни писать, а возвратился грамотным человеком и бывалым матросом.

По соседству с нашим Пор-Дье находились английские острова. Здесь всегда стояло наше военное судно, которое не должно было позволять англичанам ловить французскую рыбу, а наших рыбаков должно было заставить соблюдать установленные правила рыбной ловли. На это судно и был переведен мой отец. Это была милость, потому что каждому приятно после долгого отсутствия вернуться на родину.

Пятнадцать месяцев спустя после возвращения отца я и появился на свет. А так как это случилось в марте, в пятницу, во время новолуния, то предсказания кумушек сводились к тому, что в моей жизни будет немало приключений, что я буду путешествовать по морю и буду очень несчастлив, если влияние луны на мою судьбу не пересилит влияния пятницы. Приключения в моей жизни были, и о них-то я и хочу вам рассказать. Путешествия по морю я тоже совершал. Что же касается влияния на мою жизнь луны и пятницы, то пусть тот, кто верит этим пустякам, сам решит в конце моего рассказа, которое из этих влияний взяло верх.

Зная мое происхождение, нетрудно было предсказать и приключения, и путешествия. Все Кальбри были моряками, и если верить легендам, то они плавали по морям чуть ли не со времен Троянской войны. По крайней мере, ученые утверждают, что в Пор-Дье есть добрая сотня семейств моряков, которые ведут свое происхождение от жителей финикийской колонии. И это весьма вероятно: у всех нас черные глаза и смуглая кожа, тонкие носы и вытянутые лица. По наружности мы не имеем ничего общего ни с нормандцами, ни с бретонцами, и наши рыболовные суда – точная копия судов Одиссея, какими описывает их Гомер: с одной мачтой и четырехугольным парусом.

Наши воспоминания, впрочем, не заходят так далеко. Они однообразны, смутны, и с кем бы вы ни заговорили о его родных, услышите одинаковые истории: почти у каждого кто-нибудь был в плавании или за морем у каких-нибудь народов – имена всех народов трудно запомнить, – у каждого кто-нибудь погиб при кораблекрушении или во время войны. Кресты на нашем кладбище с именами девиц или вдов были многочисленны, а вот с мужскими именами встречаются куда реже: мужчины нечасто умирали дома.

Страсть к приключениям была врожденной у всех Кальбри, и благодаря ей мой отец вскоре после женитьбы опять оказался в море. Он мог бы, как помощник шкипера, поступить на шхуну, чтобы каждую весну отправляться на рыбную ловлю в Исландию, но он предпочитал дальние походы.

Я не помню его отъезда. В моей памяти сохранились только те дни, когда была буря, те ночи, когда была гроза, и те часы, которые я простаивал перед почтовым отделением в ожидании писем от него.

Сколько раз по ночам моя мать зажигала восковые свечи и молилась о нем! Нам казалось, что если буря у нас, то она должна быть везде; если ветер сотрясал наш дом, то он раскачивал и корабль моего отца. Иногда ветер дул с такой силой, что нужно было привязывать рамы окон, чтобы уцелели стекла. К счастью, наш дом был защищен с одной стороны скалой, с другой – рубкой трехмачтового судна, давным-давно стоящего на берегу. Особенно плохо нам было в осенние ночи. Однажды октябрьской ночью мать разбудила меня. Буря была ужасна: ветер ревел, домик наш стонал, вихри врывались в комнату и задували свечи. Когда буря затихала, становились слышны удары волн о камни и скалы. Несмотря на весь этот шум, я скоро заснул, стоя на коленях на молитве. Вдруг окно сорвалось с петель, упало на пол, и стекла разлетелись вдребезги. На мгновение мне показалось, что и я захвачен вихрем.

– Твой отец погиб! – воскликнула мать.

Она верила в предчувствия и приметы. И письмо, которое она получила от моего отца спустя несколько месяцев после этой ночи, только укрепило эту веру. Думаю, это было случайное совпадение: именно в октябре корабль отца, застигнутый бурей, находился в большой опасности. Сон жены моряка – неспокойный сон: она постоянно думает о бурях и кораблекрушениях и ждет писем, а их все нет и нет… Вся жизнь ее проходит в ожидании и тревоге.

В то время письма не доставлялись на дом, их выдавали на почте. Тем, кто не успевал их получить, письма отсылали с посыльным – мальчишкой-школьником. В тот день, когда приходила почта из Ньюфаундленда, почтовое отделение буквально осаждали, потому что почти все наши мужчины с весны до осени отправлялись туда на ловлю трески. Все женщины в этот день спешили получить весточки от своих мужей. Они ожидали, стоя у двери с детьми на руках, когда назовут их имя. Одни смеялись, другие плакали. Те, кто не получил писем, расспрашивали тех, кто получил. Когда мужья в море, нельзя сказать, что отсутствие вестей – это добрые вести.

Одна старушка приходила на почту к моменту раздачи писем в течение шести лет, и ни разу она не получила ни одного письма. Звали ее тетка Жуан. Говорили, что шесть лет тому назад ее муж и четверо сыновей ушли в море и не вернулись. Возможно, они погибли во время шторма. Их не нашли – ни людей, ни лодки. А старуха каждое утро приходила на почту…

– Для вас сегодня нет ничего, – говорил ей чиновник, – может, будет завтра!

– Да, – отвечала она печально, – скорее всего, завтра, – и уходила, чтобы снова прийти на другой день.

Говорили, что она малость не в себе. Но если она и была сумасшедшей, то я никогда не встречал такой грустной и кроткой душевнобольной.

Почти всякий раз, когда я приходил на почту, она уже была там. Наш почтовый чиновник был одновременно и лавочником, и почтмейстером. Он сначала раздавал письма тем, кто спрашивал кофе, соли, сахару, а нам давал время поговорить. Аккуратный и строгий как в торговле, так и в почтовом деле, он растягивал время общения с клиентами всевозможными церемониями. Как лавочник, он надевал синий передник и картуз; как почтмейстер – суконную куртку и форменную бархатную фуражку. Ни за что на свете он не отпустит горчицы в бархатной фуражке. Даже зная, что держит в руках письмо, от которого зависит жизнь десяти человек, он не отдаст его, не сняв передника.

Каждое утро, когда мы все сходились на почте, несчастная старуха рассказывала одну и ту же историю:

– Они отправились на рыбную ловлю, – говорила она, – поднялся шторм. Им пришлось идти против ветра. Вместо того чтобы держать на Бьен-Эме, они прошли со стороны Прюданса и никак не могли пристать. Но ты понимаешь, что с таким матросом, как Жуан, им нечего было бояться в открытом море, их наверняка подобрал какой-нибудь корабль, и скоро они будут дома. Точно так же было и с сыном Мелани… А может быть, они попали в Америку. Когда они вернутся, Жером будет совсем большой; ему тогда было четырнадцать. Четырнадцать да шесть – сколько это будет? Двадцать лет, двадцать лет… Уже взрослый человек…

Она даже мысли не допускала, что ее родные погибли. Так она и умерла с верой в то, что они живы, и незадолго до смерти вручила священнику три золотых, чтобы он их передал Жерому, когда тот вернется. Несмотря на страшную бедность, она сохранила деньги для своего младшенького.

Служба моего отца должна была продолжаться три года, но он отсутствовал шесть лет. Офицеры на корабле постепенно сменялись, но остальной экипаж оставался в Тихом океане на фрегате, пока тот не пришел в ветхость.

Мне исполнилось десять лет, когда отец вернулся. Это было в воскресенье после обедни. Я пошел на дамбу посмотреть, как в порт будет входить судно. Все заметили у руля бравого моряка. Он был в мундире, а все остальные – в кителях. На дамбе в это время собралась обыкновенная публика – старые моряки, которые, независимо от погоды, приходили сюда за два часа до полного прилива и уходили не раньше, чем через два часа после начала отлива.

– Ромен, – обратился ко мне капитан Гуэль, глядя в подзорную трубу. – Я думаю, это твой отец. Беги на причал, если хочешь успеть его встретить.

Я бросился бежать, но ноги не слушались меня, они точно подламывались. Когда я наконец очутится на причале, корабль уже пришвартовался и отец сошел на берег. Его окружили со всех сторон, люди пожимали ему руки и хотели отвести его в бар, чтобы угостить сидром.

– До вечера, – говорил он всем, – до вечера! Сейчас я спешу обнять жену и своего юнгу.

– Твой юнга здесь, отец! Вот он я!

За шесть лет путешествия отец много видел, ему было что порассказать нам, и я всегда с интересом его слушал. С виду отец казался суровым и нетерпеливым, на самом же деле это был добрый и снисходительный человек: он всегда и с неизменным удовольствием говорил о своих приключениях, причем именно о том, что привлекало мое детское воображение.

Среди его историй была одна, которую мне никогда не надоедало слушать, ее я просил повторять снова и снова. Это был рассказ о Флоги – дяде моей матери. О нем ходило множество легенд. Говорили, что он, француз, поступил в армию Берарского раджи. Однажды в битве с англичанами он смелой атакой спас войска индийцев, после этого получил звание генерала. Как-то раз ему ядром оторвало руку, и Флоги поставил себе серебряный протез. И когда он возвращался в столицу, держа повод лошади этой рукой, жрецы пали перед ним ниц. Они объяснили, что их священные книги предрекают, что Берарское княжество достигнет своего наивысшего могущества, когда во главе войска станет иноземец, пришедший с Запада, и узнают его по серебряной руке.

Отцу удалось повстречаться с Флоги в Калькутте во время одной из стоянок. Он разыскал генерала, представился ему и был принят весьма любезно. Восемь дней отца принимали в резиденции Флоги как принца, дядя даже приглашал его отправиться с ним в столицу, но по долгу службы отец не мог покинуть Калькутту.

Эта история поразила мое воображение. Дядя завладел всеми моими помыслами. Я теперь бредил слонами и паланкинами[1]. Перед моим внутренним взором так и стояли два солдата, которые носят за дядей его серебряную руку. До сих пор я восхищался привратником нашей церкви, а теперь его железная алебарда и шапка, обшитая галунами, казались мне такими жалкими в сравнении со свитой индийского дяди.

Отец радовался энтузиазму, с каким я слушал его речи, но мать страдала: материнским чутьем она угадывала, к чему могут привести меня все эти истории. Время от времени она вздыхала:

– Это разовьет в нем страсть к путешествиям!

– И прекрасно, – улыбался отец, – он будет таким же, как я, а может быть, даже таким, как дядя.

Стать похожим на дядю! Отец и не представлял себе, как он разжигал мое воображение!

Мать покорилась. Она привыкла к мысли, что я буду моряком, но, по нежности своей натуры, хотела смягчить мне хотя бы первые шаги в постижении этого сурового ремесла. Она принялась уговаривать отца бросить государственную службу и принять команду над судном, ходившим в Исландию, чтобы я мог начать учиться под его руководством. Мама надеялась, что в этом случае зимой, когда рыболовные суда возвращаются в порт для разгрузки, она будет видеть нас дома. Но что значат человеческие соображения и предположения перед неумолимой судьбой?..

Отец возвратился в августе. Недели три стояла тихая, хорошая погода, но в сентябре все вдруг переменилось: начались почти непрерывные ураганы. У нас только и разговоров было, что о крушениях судов: пароход «Бланшар» погиб со всем имуществом и со всеми людьми; несколько лодок из Гранвиля исчезли в пучине. Говорили, что около острова Джерсей вся поверхность моря покрыта обломками. На суше дела обстояли не лучше: все дороги были загромождены сломанными деревьями – вывернутыми с корнем и изломанными ураганом.

Все пребывали в страхе, потому что в это время обычно возвращались суда из Ньюфаундленда. Буря продолжалась около трех недель, потом все разом стихло – и на море, и на суше. Я полагал, что буря не вернется.

За ужином я спросил у отца, будем ли мы завтра закидывать сети. Сети были развешаны за домом, в бурю о них и речь не заходила.

Отец покачал головой:

– При сильном западном ветре это неразумно.

Я удивился, а отец, видя мое недоумение, пояснил:

– Солнце сегодня село в желтые облака, на небе много звезд, море бурлит, земля еще теплая… Завтра нас ждет мощный ураган!

Действительно, на следующий день мы не пошли в море, а принялись возить камни на крышу рубки старого корабля, которая защищала наш дом со стороны моря. Как и предсказал отец, с утра поднялся западный ветер, было пасмурно, грязно-серое небо иногда прорезали сполохи молний. На море был отлив, и даже вдали от него был слышен страшный шум, похожий на рев.

Отец, работавший на крыше, вдруг перестал работать и стал пристально вглядываться в море. Я тоже влез на крышу: на темном горизонте появилось белое пятно – это был корабль.

– Они идут на верную гибель, – покачал головой отец, – при западном ветре в Пор-Дье пристать невозможно!

Мы видели корабль всего лишь несколько минут, потом он исчез. Черные тучи толпились в беспорядке, то вздымаясь, то клубясь, как дым пожара, словно на горизонте разложили громадный костер.

Мы спустились в деревню. Жители уже бежали к дамбе: все видели корабль и знали, что он в опасности.

Море было покрыто пеной, точно снежными комьями; волны вздымались с глухим шумом, их грохот смешивался с воем бури, тяжелые тучи, гонимые сильным ветром, неслись так низко, точно всей своей тяжестью норовили навалиться на кипящую пену. Корабль приближался; это был бриг[2], и на нем почти не осталось парусов.

– Они поднимают брейд-вымпел[3], – сказал капитан Гуэль, – это бриг братьев Леге.

Братья Леге были самыми богатыми хозяевами судов в округе.

– Бриг просит лоцмана!

– Ага, лоцмана им… Как же к ним доберешься?

Это сказал лоцман дядя Гузар – другого у нас не было, – и на вызов корабля с берега не отвечали, потому что все знали, что к нему подойти невозможно.

В это время из деревни выбежал старший Леге. Он не учел силы ветра, упорно дувшего с запада. Лишь только он миновал угол последнего дома, как его отбросило обратно на деревенскую улицу. Едва удерживаясь на ногах, спотыкаясь, поворачиваясь к ветру то одним боком, то другим, борясь с ним, как пловец с волнами, он добрался, наконец, до скалы, за которой все мы укрылись. Ветер сбил с него шапку, но Леге и не подумал за ней гнаться. Видно было, что он сильно взволнован: мы все знали, как он не любит терять своего.

Бриг Леге был известен в нашей деревне каждому. Он был построен в Байоне, экипаж набрали из басков[4]. Корабль теперь возвращался из своего первого плавания, он даже не был еще застрахован.

– Двадцать су[5] с бочки, если вы проведете бриг в порт, – шепнул Леге, дергая Гузара за полу куртки.

– Чтобы его провести, надо сначала понять, как подойти к нему!

Волны перепрыгивали через дамбу, ветер вздымал громадные валы, которые несли пену, водоросли, песок и даже черепицу со сторожевой будки. Рваные тучи тянулись над морем и по контрасту с белой пеной казались еще черней.

Команда на бриге, видя, что лоцман медлит, наполовину развернула корабль, чтобы лавировать в ожидании. Ждать в бурном море – верное крушение, но идти без лоцмана – не менее верная гибель.

Толпа на берегу прибывала; в другое время было бы смешно смотреть, как ветер то разбрасывал бегущих, то сталкивал их, то опрокидывал и сбивал с ног. Иные женщины ложились на землю и пробирались ползком, другие двигались на четвереньках.

– Двадцать су с бочки… – не унимался старший Леге. – Сорок, сорок су…

Он бегал взад и вперед, умоляя и бранясь.

– Вы все в море, когда не надо, а когда опасность – вы прячетесь… – кричал он в отчаянии.

Никто не отвечал ему: кто стоял, насупившись, кто отворачивался.

– Вам всем грош цена, а я теряю триста тысяч франков! Вы трусы!

Мой отец вышел вперед:

– Дайте мне лодку, я подойду к нему.

– Молодец, Кальбри, молодец!..

– Если Кальбри пойдет, то и я пойду, – сказал Гузар.

– Двадцать су с бочки!.. Не отказываюсь, – вновь закричал Леге.

– Ничего не надо, – похлопал его по плечу дядя Гузар, – это не ради вас. Но если я погибну и моя старуха попросит у вас в воскресенье пару су, чтобы поставить свечку за упокой моей души, так не откажите ей…

– Кальбри, – сказал Леге, – я позабочусь о твоем мальчике.

– Сейчас не об этом, – отмахнулся отец. – Нам нужна лодка Госсома!

Эта лодка была известна под именем «Жан»; все знали, что она хорошо идет под парусами в любую погоду.

– Что ж, Кальбри, я дам вам свою лодку, – кивнул Госсом, заметив, что все глаза устремлены на него, – потому что знаю: вы ее мне вернете.

Отец взял меня за руку, и мы бросились бежать к бухте, где стояла лодка. Через минуту все было приготовлено к отходу.

Кроме отца и Гузара, нужен был еще третий моряк. Вызвался Поль, один из моих двоюродных братьев. Его начали было отговаривать.

– Кальбри же едет! – ответил он.

– Кто знает, увидимся ли мы, – сказал отец, обнимая и целуя меня. Он говорил очень торжественно, и звук его взволнованного голоса я помню до сих пор. – Поцелуй за меня мать.

Выйти из гавани при таком сопротивлении ветра было очень трудно; бечевщики, которые тянули на канате «Жана», не могли сдвинуться с места: то у них рвало канат из рук, то их самих разбрасывало в стороны, то сталкивало друг с другом. Часть дамбы уже покрылась водой. Между тем нужно было вывести «Жана» так, чтобы лодка пошла по ветру.

Сторож маяка обвязал вокруг своей талии веревку, наклонился и пополз вдоль парапета, держась за перила. Не думайте только, что он рассчитывал удержать лодку один, когда пятьдесят рук едва могли справиться с ней. Он проделал это только для того, чтобы забросить веревку на блок, установленный в конце дамбы: тогда бечевщики, повернув назад, заставили бы лодку двигаться в нужном направлении.

Три раза волна покрывала смельчака с головой, но он все шел вперед, борясь с волнами, достиг конца дамбы и забросил веревку на блок. Бечевщики потянули за конец веревки, и лодка начала медленно продвигаться, тяжело погружаясь в волны, так что временами казалось, что вода сейчас зальет ее. Но вот канат ослабел, лодка пошла сама и стала огибать дамбу.

Я не отрываясь смотрел на отца. Он стоял у руля, а рядом, спинами к ветру, сидели дядя Гузар и Поль. Лодка подвигалась вперед скачками: то ее отбрасывало назад, то она замирала на месте, то совсем исчезала за водяными брызгами.

Как только с брига заметили лодку, корабль повернулся и направился к маяку. «Жан», подхваченный ветром, тоже изменил направление и пошел наперерез бригу. Через несколько минут он прошел под бушпритом[6] большого корабля и почти тотчас же был взят на буксир.

– Буксир не выдержит, – сказал кто-то хриплым от волнения голосом.

– Если даже и выдержит, лодка все равно не сможет пристать к бригу, чтобы Гузар мог перейти на него, – сказал другой.

При таком ветре и в самом деле казалось невозможным, чтобы лодка могла пристать к бригу: она непременно должна разбиться о борт большого корабля.

Связанные вместе и носимые по морю одной и той же волной, корабль и лодка постепенно сближались. Иногда бушприт поднимался, палуба наклонялась, и экипаж не мог устоять на ногах – моряки хватались кто за что мог.

– Полезай же! Эй, шевелись! – кричал старший Леге.

Дядя Гузар пытался перелезть на бриг, но оба судна силой волн отбрасывало друг от друга. Лодка то шла сзади за бригом на расстоянии двадцати или тридцати метров, то волны выносили ее вперед. Наконец бриг стал рядом с лодкой, и когда волна, поднявшая его, спа́ла, лоцман полез на борт.

Казалось, для ветра не существовало никаких препятствий: срывая все на своем пути и разрушая все преграды, он дул с такой непреодолимой силой и так неотступно, что мы не могли передохнуть. За его свистом ничего не было слышно: волны вздымались, падали одна на другую и разбивались, закручивая брызги вихрями.

Бриг быстро приближался, распуская парус лишь настолько, чтобы можно было управлять кораблем. Его качало из стороны в сторону, на одной из мачт мотались клочья паруса, марсель[7] был снесен. Продолжая двигаться с ужасающей быстротой, бриг находился уже всего лишь в двухстах или трехстах метрах от входа в гавань.

Через минуту громкий крик облегчения вырвался у всех, наблюдавших эту страшную сцену, – бриг вошел в канал.

Но меня больше интересовала лодка, где оставались мой отец и двоюродный брат. «Жан» сначала шел за бригом. Потом, чтобы его не разбило о корабль, он вышел в открытое море. Сначала я никак не мог найти лодку, потом заметил ее за дамбой: стесненная маневрами большого корабля, она не могла попасть в слишком узкий проход одновременно с бригом. Тогда она направилась к маленькой бухточке направо от дамбы, где обычно во время бури море было поспокойнее. Но в тот день море повсюду, сколько мог охватить взгляд, было просто ужасным – идти против ветра не было никакой возможности.

Паруса были свернуты, и якорь спущен, лодка стала носом к волнам, идущим из открытого моря. Между берегом и лодкой была гряда камней, которые покроются водой только через полчаса. Оставалось только ждать. Но выдержит ли якорь? Не порвется ли канат? Не затопит ли «Жана» волной? Я был ребенком, но был уже достаточно опытен, чтобы понимать весь ужас долгого ожидания.

Вокруг себя я слышал голоса, задававшие те же вопросы. Мы перебежали на песчаный берег, стараясь держаться вместе, чтобы устоять против ветра.

– Если канат выдержит, они еще могут спастись, но если «Жана» снесет на камни, он разобьется вдребезги…

– Кальбри хороший пловец?

– Да, да, он настоящий моряк!

Даже доска потонула бы в этом вихре воды, травы, камней и пены. Волны, отброшенные скалами, стремительно бежали обратно, встречались с новыми волнами, сталкивались, поднимались одна на другую и разбивались брызгами, как в водопаде.

Задыхаясь от ужаса, я не отрывал глаз от «Жана», и вдруг почувствовал, что меня обхватили чьи-то руки. Я обернулся – это была мать, охваченная не меньшим беспокойством. Капитан Гуэль с друзьями окружили нас, они все что-то говорили наперебой, стараясь успокоить мать. Она стояла, словно каменное изваяние, и смотрела на море.

Вдруг страшный крик перекрыл шум бури.

– Якорь не выдержал!..

Мать упала на колени, потянув за собой и меня.

Подняв глаза, я увидел, как громадная волна подхватила лодку и понесла ее к скале. Волна нахлынула, разбиваясь о скалу, а лодка погрузилась носом и поднялась стоймя, потом завертелась и исчезла в волнах. На поверхности воды не осталось ничего, кроме белой пены…

Страшно изуродованное тело отца рыбаки нашли только через два дня, а останки Поля так и не были обнаружены.

За шесть лет плаваний отца я привык к тому, что его место за столом оставалось незанятым. Но теперь, после катастрофы, эта пустота производила удручающее впечатление.

После смерти отца мы не впали в нищету, потому что у нас был домик и немного земли, но моя мать теперь была вынуждена работать изо всех сил, чтобы сводить концы с концами. Она и раньше славилась своим умением гладить. В нашей местности чепчики считались лучшим головным убором для дам, и мама никогда не оставалась без работы.

Братья Леге сочли своей обязанностью помочь несчастной вдове.

– Вы будете приходить на работу к моему брату раз в две недели, – сказал старший Леге, – и ко мне раз в две недели. Тогда четыре дня в месяц у вас всегда будут оплачены. А иметь твердый заработок в наше время – это что-нибудь да значит!

На этом их помощь и заканчивалась. Нельзя сказать, чтобы жизнь человека была оценена слишком дорого!

В будние дни я почти все свое время проводил вне дома. У меня были свободны утро и вечер, часы до и после школы, и я мог делать все, что хотел.

Я любил гулять по дамбе или по песчаному пляжу – это зависело от того, был ли на море прилив или отлив. Как ни старалась мать удержать меня дома, все было напрасно: я всегда находил предлог убежать, а потом оправдаться. Хорошо еще, что я не пропускал уроков. Но когда возвращались суда из Ньюфаундленда, и в дни больших приливов и больших отливов, если только погода не была очень уж дурной, я обязательно убегал на берег.

Как-то перед большим отливом я пропустил школу. Тогда-то и произошло событие, оказавшее большое влияние на всю мою жизнь.

Это было в конце сентября, в пятницу, когда во время отлива обнажились скалы, обычно не выступавшие из воды. Утром, вместо того чтобы идти в школу, я отправился на берег, где в ожидании отлива принялся завтракать. До отступления воды оставалось еще больше двух часов.

Вода пока прибывала и надвигалась на скалы, как при наводнении: стоило только отвести глаза от какого-нибудь камня, как через минуту его уже было не найти: он тонул в пелене брызг и мутной воды. Вода поднималась быстро, но спокойно. Казалось, скалы сами погружаются в воду; полоса белой пены отделяла голубое море от желтого песчаного пляжа. На далеком горизонте взгляд терялся в глубине бесконечного пространства. Сегодня видно было гораздо дальше, чем обычно: можно было рассмотреть мыс Вошель и верхушку горы Аваль, которые бывают видны только в самые ясные дни.

Море стояло еще высоко слишком долго, и мое терпение с трудом выносило такое испытание. Наконец-то начался отлив. Я спрятал между камнями свою корзинку и сабо и босиком последовал за отливом. Я шел по мокрому песку, оставляя глубокие следы, которые быстро заполнялись водой.

Почти весь наш берег был песчаным, хотя там и сям попадались группы камней и скал, которые море при всей своей разрушительной силе никак не могло уничтожить. Эти скалы во время прилива образовывали маленькие островки. На одном из них я поискал под водорослями краба, но не нашел. И тут меня кто-то окликнул.

Те, у кого совесть нечиста, не отличаются храбростью, и я, увильнувший от учебы, тоже испугался. Однако, подняв глаза, успокоился: тот, кто меня окликнул, не мог послать меня в школу. Это был старик с белой бородой по прозвищу Воскресенье; его так называли потому, что слугу его звали Суббота. На самом же деле имя старика было господин де Бигорель. Он жил на маленьком островке в четверти часа ходьбы от Пор-Дье. Когда-то этот остров соединялся с землей тонким перешейком, но де Бигорель велел перекопать его, и теперь это был настоящий остров, омываемый со всех сторон водой.

Де Бигорель слыл у нас чудаком. Он всегда ходил с раскрытым огромным зонтом и жил в уединении. Особенно окружающих поражала смесь суровости и доброты в его обращении с людьми.

– Эй, малый, – крикнул он мне, – что ты там делаешь?

– Вы же видите, ищу крабов.

– Оставь своих крабов в покое и пойдем со мной. Ты понесешь мои сети и не раскаешься в этом.

Я молчал, но он все понял по моему лицу.

– Как, ты не хочешь?

– Это потому…

– Молчи, я сам тебе скажу, почему ты не хочешь. Скажи только, как тебя зовут?

– Ромен Кальбри.

– Ты сын того самого Кальбри, что погиб в прошлом году? Да, твой отец был таким человеком, каких мало…

Я гордился своим отцом. И эти слова заставили меня посмотреть на де Бигореля более благосклонно.

– Тебе примерно десять лет, – продолжал он, кладя руку мне на голову и пристально вглядываясь в мои глаза, – сегодня пятница, и уже полдень, значит, ты не ходил нынче в школу.

Я покраснел и потупился.

– Знаешь, об этом нетрудно догадаться, и теперь я тебе скажу, почему ты не хочешь сопровождать меня. Не бойся, глупыш, я не колдун. Ты хочешь воспользоваться отливом, чтобы наловить рыбы, не так ли?

– Вы угадали, а еще – чтобы добраться до Собачьей Головы.

Собачьей Головой называлась скала, которая бывала видна очень редко, только при сильном отливе.

– Тогда нам по пути, я тоже иду к Собачьей Голове. Возьми мои сети и следуй за мной.

И я пошел за ним, не произнося ни слова, обескураженный тем, что старик так легко все угадал. Хотя я видел его не однажды, но разговаривать с ним мне еще не приходилось, и я не знал, что, встречаясь с людьми, де Бигорель любил открывать им их сокровенные тайны. Благодаря тонкой наблюдательности и многолетнему опыту общения с людьми старик почти всегда угадывал истину и открыто высказывал свое впечатление, каким бы оно ни было – приятным или оскорбительным.

Де Бигорель заставил меня рассказать о себе больше, чем я собирался. По крайней мере, я отвечал на все вопросы, которые он не уставал мне задавать. Не прошло и четверти часа с тех пор, как я пошел за ним, а он уже знал решительно все, что я мог сообщить ему о себе, об отце и матери и вообще обо всем нашем семействе. То, что я рассказал ему о дяде-генерале, его особенно заинтересовало.

– Любопытно, – сказал он, – страсть к приключениям, нормандская кровь смешана с финикийской… А откуда взялось имя «Кальбри», из какого языка?

Беседа не мешала нам исследовать берег, по которому мы шли, и время от времени подбирать раковины и травы и складывать их в сеть.

– Как это называется? – спрашивал он всякий раз, когда клал в сеть раковину, водоросли или иные дары моря.

Увы, мне нечего было ответить. Мне были хорошо знакомы все эти травы и раковины, но названий ни одной из них я не знал.

– Ты сын своей страны, – говорил старик терпеливо, – ты такой же, как все: вы считаете, что море существует лишь для того, чтобы похищать его дары и разорять его. Оно ваш вечный враг, от которого всегда надо защищаться, и вы совсем не хотите видеть, что море – такая же кормилица, как и земля, и леса. Долины и горы в море так же населены животными, как и наши леса на земле. Как жаль, что вам этот бесконечный горизонт, эти облака и волны напоминают только о бурях и кораблекрушениях…

Он говорил так горячо, что совершенно преодолел мою детскую застенчивость. Мне сейчас уже не передать в точности всего того, что он говорил. Я плохо помню его слова, многого я не понимал, но выражение лица де Бигореля, его голос и фигура так врезались в мою память, будто я и сейчас вижу его: под зонтиком, с протянутой к морю рукой и увлекательной речью на устах.

– Подойди сюда, – продолжал он, показывая мне трещину в скале, откуда еще не ушла вода, – я постараюсь дать тебе хоть немного понять, что такое море. Скажи, что это такое?

Он указал пальцем на что-то вроде маленького стебелька, торчавшего у подножия камня. Конец стебелька оканчивался желтой коронкой, белоснежные края которой свешивались длинной бахромой.

– Что это? Трава или животное? Ты не можешь сказать, не правда ли? Это животное! Если мы немного посидим тут, то увидим, как оно начнет двигаться. Ты знаешь, что растения не могут двигаться самостоятельно. Присмотрись, и ты увидишь, что этот «цветок» постепенно начнет то удлиняться, то сокращаться, то покачиваться. Ученые называют его морским анемоном. Если ты хочешь убедиться, что это животное, поймай мне креветку. Ты знаешь, что цветы не едят креветок, не правда ли?

Говоря это, он взял креветку и бросил ее в коронку анемона. Коронка закрылась и поглотила креветку.

В одной яме, полной воды, я поймал маленького ската. Он зарыл свои плавники в песок, в надежде спрятаться от нас, но белые и бурые пятна на его спине выдали его мне. Я принес его де Бигорелю.

– Ты нашел этого ската, потому что он похож на пестрый мрамор. Эта пестрота выдает его и прожорливым рыбам. В глубине моря идет непрерывная всеобщая война, где одни убивают других, как это слишком часто бывает и на земле. Только люди делают это для собственного удовольствия и славы. А этот бедный скат, который плавает так плохо, не замедлил бы исчезнуть с лица земли, если бы природа не позаботилась о нем. Взгляни на его хвост: он снабжен колючими иглами, и так хорошо, что когда он убегает, его нельзя поймать за хвост. Пятна его привлекают неприятеля, а хвост его защищает. В природе существует закон равновесия, запомни это, даже если пока ты и не поймешь этого.

Я был поражен. Вы сами можете представить, какое впечатление произвел этот урок на мальчика, любознательного по натуре, но не знающего, где искать ответы на все возникающие у него вопросы.

Следуя за отливом, мы наконец достигли Собачьей Головы. Долго ли мы там оставались, я не знаю, ибо не замечал времени. Я бегал от скалы к скале, от камня к камню, приносил старику раковины и растения, которые видел впервые. Я наполнял свои карманы всевозможными предметами, которые казались мне такими интересными, но уже через минуту заменял их новыми, еще более диковинными, а те, в свою очередь, замещал другими.

Вдруг, оторвавшись от своего занятия и подняв глаза, я не увидел берега – он исчез в тумане. Небо стало бледно-серым, а море было так спокойно, что мы едва слышали его шум.

Будь я один, я бы немедленно вернулся на берег, потому что знал, как трудно найти дорогу к берегу по отмели во время тумана. Но де Бигорель не торопил меня, и я не осмелился предложить старику вернуться.

Между тем туман сгущался и приближался к нам.

– Ах, туман, туман, – наконец сказал де Бигорель. – Если мы не хотим погибнуть, то должны поспешить назад. Бери сетку. Идем.

Но тут облако тумана догнало нас и ушло вперед, и теперь мы уже ничего не видели – ни берега, ни моря в пятидесяти шагах позади нас; мы словно потонули в сером сыром тумане.

– Море там. Значит, нам надо идти вперед, – решил де Бигорель.

Идти вперед по песку, не имея никаких ориентиров, ни какой-нибудь колеи, ни следов или заметной покатости, чтобы почувствовать, спускаемся мы или поднимаемся, было очень трудно. Положение наше было весьма серьезным: нам нужно было пройти, по крайней мере, километра три, чтобы достигнуть безопасного места. После десяти минут ходу мы дошли до группы камней.

– Это Зеленые камни, – сказал я.

– Нет, это камни Пульду, – возразил де Бигорель.

– Нет, господин де Бигорель, это Зеленые камни.

Он потрепал меня по щеке:

– Кажется, у тебя упрямая голова.

Нам было очень важно знать, кто из нас прав. Если это были Зеленые камни, то идти следовало направо, а если бы мы были у камней Пульду, то нужно взять влево.

Днем эти камни легко было узнать, даже ночью при лунном свете я бы их не спутал, но в тумане мы видели только, что камни покрыты водорослями, и больше ничего.

– Давай прислушаемся, – предложил де Бигорель, – нет ли каких звуков со стороны берега. Это нам укажет, куда идти.

Но как мы ни напрягали слух, ничего не услышали. Мы словно потонули в белой вате, которая закрыла нам глаза и заткнула уши.

– И все-таки это Пульду, – сказал де Бигорель.

Я больше ему не перечил, и мы пошли налево.

– Иди-ка рядом со мной, дитя мое, – сказал он ласково, – дай мне руку: так мы не потеряем друг друга. И давай пойдем в ногу.

Так прошло еще минут десять.

До нас донесся слабый шум прибоя. Мы ошиблись: то были действительно Зеленые камни, и сейчас мы шли к морю и оказались от него всего в нескольких шагах.

– Ты был прав, – вздохнул старик, – нам следовало идти направо. Вернемся.

Вернемся куда? Как узнать, куда идти? Мы знали только, где море, потому что слышали, как волны мягко разбивались о берег. Но если мы удалимся от моря, то снова ничего не услышим и не будем знать, направляемся мы к берегу или от него.

Между тем темнота все более сгущалась, к туману прибавился сумрак приближающейся ночи, и мы уже не видели, куда ступали, а де Бигорель едва мог различить стрелку на своих часах. Было уже шесть. Начинался прилив.

– Нам надо спешить, – сказал де Бигорель, – иначе волна нас догонит. Море идет быстрее нас, оно движется семимильными шагами.

Он почувствовал, что моя рука дрожит, что мне страшно.

– Не бойся, дитя мое, ветер сейчас подует с берега и разгонит туман. Скоро зажгут маяк, и мы увидим его.

Но меня ничем нельзя было успокоить. Я чувствовал, что маяка мы не увидим. К тому же я вспомнил, что в прошлом году три женщины, неожиданно застигнутые туманом, утонули в море, и их нашли только через неделю. Я видел, как их принесли в Пор-Дье, и теперь они мерещились мне – страшные, в зеленоватых лохмотьях тины.

Как я ни старался удержаться, но все-таки заплакал. Де Бигорель не рассердился и постарался успокоить меня ласковыми словами.

– Давай покричим, – предложил он. – Если там есть таможенный сторож, он нас услышит и ответит нам. Должна же быть хоть какая-то польза от этого грубияна!

Мы принялись кричать: он – своим сильным голосом, а я – слабым и прерывающимся от слез. Но никто нам не отвечал, даже эхо. Эта мертвая тишина усиливала мой страх: мне казалось, что я уже умер и теперь бреду по дну моря.

– Идем, – сказал старик. – Ты еще можешь идти?

Он взял меня за руку, и мы пошли наудачу. Время от времени он обращался ко мне с какими-нибудь словами ободрения, чтобы я не раскисал, однако я чувствовал, что он беспокоится и сам не верит своим словам.

Прошло еще около получаса. В отчаянии я вырвал свою руку из ладони старика и с рыданиями упал на песок:

– Оставьте меня, я умру здесь!

– Ну, пойдем же, мой милый, уже начался прилив. Ну, не плачь, не плачь… Разве ты можешь умереть? Ведь у тебя есть мама. Вставай же, пойдем.

Но все было напрасно – я не поддавался на его уговоры.

Старик призадумался, но тут я вдруг громко вскрикнул.

– Что, дитя мое?

– Тут, тут… Наклонитесь ко мне!

– Ты, может быть, хочешь, чтобы я тебя взял на руки?

– Нет, нет. Дотроньтесь вот здесь.

И, схватив его руку, я положил ее на песок.

– Ну, и что же?

– Вы чувствуете? Вода!

Наш берег был покрыт мелким глубоким песком. Во время отлива вода, которую песок впитывал в себя, как губка, сбегала каплями, соединяясь в маленькие, почти невидимые ручейки, и все это по уклону сбегало к морю. Это и были те струйки, течению которых сейчас мешала моя рука.

– Берег там, я чувствую, откуда течет вода!

В ту же минуту я вскочил: надежда возвратила мне силы, теперь де Бигорелю не приходилось меня подгонять.

Я пошел вперед. Иногда я наклонялся, чтобы пощупать песок и определить направление, откуда течет вода.

– Ты молодец, – сказал де Бигорель, – правильно сообразил, как можно найти направление в тумане. Если бы не это, я думаю, мы погибли бы.

Но вскоре мне показалось, что струйки воды уже не бегут к морю. Мы прошли еще несколько шагов, я потрогал песок, но рука моя была суха.

– Воды больше нет, – сказал я с горечью.

Де Бигорель тоже наклонился, положил обе руки на песок, но не нашел благословенной влаги.

В это время я услышал шум воды, а потом и старик его услышал.

– Ты ошибаешься, мы идем к морю.

– Нет, нет, я вас уверяю, если бы мы шли к морю, песок был бы совсем мокрым!

Мы стояли в нерешительности. Де Бигорель вынул часы, в темноте стрелок не было видно. Он заставил их позвонить: пробило шесть часов и три четверти.

– Вода прибывает больше часа.

– Тогда вы должны согласиться, что мы идем к берегу.

И как бы в ответ на мои слова мы услышали глухое журчание. Не было никакого сомнения, что прилив не мог нас догнать.

– Это может быть проток, – заметил де Бигорель.

– Я в этом уверен, – ответил я.

Берег, покрытый сыпучим песком, не был совершенно ровным: на нем были небольшие бугры, разделенные долинками. Все эти неровности не мешали берегу издали казаться гладким, но они были заметны, когда поднималась вода: во время прилива она наполняла сначала долины, а бугры оставались некоторое время сухими и становились островками.

Мы стояли перед такой долинкой, превратившейся в проток. Глубок ли он – вот в чем был теперь вопрос.

– Надо перейти проток, – сказал де Бигорель, – держись за меня хорошенько.

Я колебался.

– Ты боишься замочить ноги, – сказал он, – но надо выбирать: пожертвовать головой или ногами. Я предпочитаю ноги.

– Я не об этом. В воде мы можем потерять направление.

– Так ты хочешь остаться, чтобы тебя захватило море?

– Нет. Сделаем так: вы переходите первым, я останусь здесь и буду кричать, а вы будете ориентироваться по моему голосу. Когда вы окажетесь на другом берегу протока, вы будете кричать мне, и я пойду на ваш голос.

– Иди ты первый.

– Нет, я плаваю лучше вас.

– Ты умный мальчик, дай я тебя поцелую.

И он поцеловал меня как сына. Я был очень тронут.

Нельзя было терять ни минуты: море прибывало быстро, все слышнее и слышнее становился его шум. Де Бигорель вошел в воду, а я стал кричать.

– Нет, не кричи, – сказал он, исчезая в тумане, – лучше пой.

И я запел:

Я замолчал и прислушался.

– Вы еще идете?

– Да, мой милый, и кажется, начинаю выходить на противоположный берег протока. Пой еще.

Я набрал полные легкие воздуха и продолжил:

Я хотел уже начинать петь третий куплет, но тут де Бигорель крикнул:

– Ну, теперь твоя очередь. Мне вода доходила до пояса, и она все прибывает. Иди на мой голос!

И он запел арию без слов, печальную, как погребальная месса.

Я вошел в воду и, поскольку был гораздо меньше де Бигореля, скоро потерял опору под ногами и поплыл. Течение было довольно быстрое, поэтому плыть прямо было трудно. Мне понадобилась целая четверть часа, чтобы переплыть проток.

– Теперь мы можем себя вознаградить, – сказал де Бигорель, – мы это заслужили.

Но едва он достал свою табакерку, как я услышал вздох разочарования:

– Мой табак превратился в кофейную гущу, а часы вертят свои колеса, словно водяная мельница. Что бы на это сказал мой верный Суббота?

Не знаю почему, но я совершенно перестал бояться. Мне казалось, что опасность миновала. Но это было не так. Нам оставалось пройти гораздо больше, чем мы уже прошли, и в любую минуту мы могли погибнуть.

Туман казался еще гуще, наступала ночь. Мы шли, не слыша ни малейшего шума, по которому могли бы догадаться, где берег. Ни мычания коров, ни удара кнута, ни скрипа телеги – одна лишь мертвая тишина перед нами. А позади раздавался глухой рокот моря, которое подбиралось к нам все ближе и ближе.

Море было нашим единственным путеводителем, но таким сомнительным и вероломным. Если мы пойдем быстро, то отойдем от него далеко и потеряемся, не слыша его шума. Если пойдем медленно, море нас может поглотить прежде, чем мы достигнем крутого берега, где вода будет прибывать медленнее.

Мы шли, держась за руки. Я постоянно наклонялся, чтобы пощупать песок, но бегущей воды больше не было. Надежда, которую я почувствовал, когда мы переплыли проток, вновь была готова покинуть меня.

Вдруг мы оба разом остановились: звон колокола долетел до нашего слуха сквозь туман, который окружал нас со всех сторон. После перерыва в две-три секунды звон повторился еще и еще раз. Это звонят в Пор-Дье. Нам надо идти туда, откуда идет звон, и мы будем спасены!

– Поспешим, – сказал де Бигорель, – потому что вечерний звон длится недолго!

С каким волнением мы бежали без передышки и считали удары колокола! Мы оба молчали, но я понимал, что мы еще не избежим опасности, если звон прекратится прежде, чем мы достигнем крутизны.

Когда звон утих, мы все еще были на песке. Может быть, галька, которой была усеяна крутизна, находилась в нескольких шагах от нас; может быть, нам достаточно сделать шаг, чтобы оказаться на гальке, но как узнать, с какой она стороны? В такой темноте мы можем сбиться с дороги и попадем в море, так и не дойдя до берега.

– Остановимся, – сказал де Бигорель, – не будем больше полагаться на удачу. Пощупай песок. Каков он?

Я положил обе руки на песок – он был совершенно сух.

– Ты не считал, сколько ложбинок мы перешли?

– Нет, не считал.

– Значит, неизвестно, сколько их еще впереди. Если бы мы перешли все, то нам осталось бы только подождать моря и идти впереди него.

– Да, это так, но если мы перешли не все?

Он ничего не ответил, но я и сам все понимал. Если между нами и берегом есть углубления, то прилив вскоре наполнит их водой и нам придется плыть. Нас может унести течение и даже разбить о скалы, и мы пропадем.

Мы стояли безмолвно, не зная, что предпринять, не смея двинуться ни вперед, ни назад, ни направо, ни налево. Оставаясь на месте, мы, по крайней мере, знали, что деревня впереди, как если бы видели ее своими глазами. Между тем стоит нам сделать один шаг, и мы подвергнем себя всевозможным случайностям.

Теперь у нас была только одна надежда – на ветер: если он разгонит туман, мы увидим маяк. Рассчитывать на то, что с берега раздастся хоть какой-то шум, который послужит нам ориентиром, не приходилось. Мы знали, что находимся на юге по отношению к деревне, перед пустынным утесом, где не было ничего, что могло бы издавать достаточно громкие звуки. Кругом царствовали покой и тишина, а непроницаемый туман еще более сгущал ночную тьму.

И вдруг совершенно неожиданно опять раздался звон колоколов, да еще с перезвоном: вероятно, в церкви кого-то крестили. Это было настоящее чудо: на крестинах звонят долго, около получаса, а иногда даже и дольше. Не сговариваясь, мы кинулись вперед, вскоре добежали до гальки и по ней наконец вышли на шоссе, которое раньше соединяло остров де Бигореля с берегом. Спасены!

Де Бигорель уговаривал меня зайти к нему обогреться, но как он ни настаивал, я отказался, поскольку спешил домой: мать могла уже вернуться.

– Ну, хорошо, милый, беги домой и скажи маме, что завтра я зайду к ней.

Мне не хотелось, чтобы старик приходил к нам. От него мать узнает, где я провел день, но как я мог помешать ему?

Мать еще не вернулась, я успел переодеться в сухое и наслаждался теплом у пылающего очага, который разжег сам.

На другой день вечером де Бигорель пришел к нам. Я подстерегал его приход, и, услышав его шаги, хотел убежать.

– Ваш мальчик рассказал вам, что он делал вчера? – спросил старик, усаживаясь.

– Нет, ничего.

– Он пропустил вчера все уроки.

Моя бедная мать посмотрела на меня с грустью и беспокойством, ожидая услышать целую обвинительную речь против меня.

– Ах, Ромен! – сказала она печально.

– Не браните его, – перебил он, – потому что он спас мне жизнь. Ну, иди же сюда, дитя мое, не бойся. У вас прекрасный сын, госпожа Кальбри, и вы можете им гордиться.

И он рассказал, как он нашел меня накануне на берегу моря и как нас застиг туман.

– Без него я бы погиб, – продолжал он. – Я сначала сердился, потому что мальчик ничего не знает, даже название актинии. Но когда мы были в опасности, моя ученость не помогла нам, и если бы не пришла на помощь сообразительность и наблюдательность Ромена, то эти самые актинии, крабы и омары теперь изучали бы на дне морском то, что от меня осталось. Я обязан жизнью вашему сыну и хочу наградить его.

Мать жестом попросила его не беспокоиться.

– Не спорьте, – сказал он. – То, что я хочу вам предложить, достойно вашей гордости и той услуги, которую мне оказал ваш малыш. У вас растет любознательный сын, а у меня нет детей. Я полюбил его, и нам будет хорошо вдвоем.

Мать стала отказываться от этого предложения. Она считала, что не может его принять.

– Позвольте, – старик протянул к ней руку, – я вам сейчас объясню, почему вы отказываетесь: вы страстно любите своего сына. Ради него самого и ради памяти своего мужа вы хотите сберечь мальчика, потому что он составляет все ваше счастье. Правильно? А теперь я попытаюсь вам доказать, что вы должны отдать Ромена мне. Он очень умный и способный мальчик, его надо непременно учить, а в Пор-Дье этого сделать нельзя, и не только в силу ваших стесненных обстоятельств. Чтобы учить сына, вам все равно придется отослать его из дома. К тому же мальчик обладает независимым характером, он отважен и требует неусыпного надзора. Подумайте об этом, не отвечайте мне сразу, подумайте и рассудите здраво, когда ваше материнское сердце успокоится. Я приду за ответом завтра вечером.

Де Бигорель ушел. Мы сели ужинать. Мать ничего не ела и долго смотрела на меня, а когда наши глаза встречались, она отворачивалась к огню.

Отправляясь спать, я подошел проститься с ней и почувствовал ее слезы на своих щеках. Почему она плакала? Были ли это слезы гордости от того, что рассказал ей де Бигорель, или слезы отчаяния, поскольку мы должны были расстаться?

Я думал о нашем расставании, и эта мысль беспокоила меня все сильнее.

– Не плачь, мамочка, – сказал я, обнимая ее, – я не покину тебя.

– Но это необходимо для твоей пользы, мой милый мальчик. Де Бигорель совершенно прав. Надо согласиться.

Де Бигорель вполне оправдывал свою славу чудака.

Мы встретились у двери его дома: он издали увидел меня и вышел ко мне навстречу.

– Иди сюда, – сказал он и, не давая мне времени опомниться от смущения, спросил: – Писал ли ты когда-нибудь письма?

– Нет…

– Ну, так напиши сейчас матери, что ты благополучно до меня добрался и что Суббота завтра придет к ней за твоим бельем. По этому письму я пойму, что ты уже знаешь, а чему тебе предстоит научиться. Садись здесь.

Он привел меня в большую комнату, уставленную книгами, указал мне стол, где были разложены бумага, перья и чернила, и оставил меня.

Мне больше хотелось плакать, чем писать. Меня смутил холодный, деловой прием. Волнение, охватившее меня при расставании с матерью, еще не улеглось, меня душили слезы, но я пересилил себя и принялся писать. Я перепачкал бумагу больше слезами, чем чернилами. Это было первое письмо в моей жизни. С непривычки я ничего не мог придумать и написал только то, что сказал мне де Бигорель: «Я дошел. Завтра к вам придет Суббота за моим бельем».

Я уже с четверть часа сидел над этой несчастной фразой – письмо не делалось длиннее. В соседней комнате де Бигорель беседовал с Субботой.

– Ну, вот и мальчик пришел, – говорил Суббота.

– А ты думал, что он не придет?

– Я думал о том, как здесь все должно измениться с его приходом.

– Это почему же?

– Вы завтракаете в полдень, я пью свой кофе рано утром. Разве может ребенок так долго ждать завтрака? Не лучше ли ему пить со мной кофе?

– Ты с ума сошел со своим кофе!

– Я никогда не занимался детьми.

– Но сам-то ты был ребенком! Ну, припомни это время: как с тобой обращались, так и ты поступай с ним.

– Так не годится. Со мной поступали строго, и если вы думаете, что и его надо так воспитывать, то лучше прямо сейчас отправьте его обратно. Не забывайте, что вы кое-чем обязаны этому мальчику.

– Ты сам не забывай об этом и поступай соответствующим образом.

– Так давать ему по утрам кофе с сахаром?

– Подавай кофе так, как ты любил его пить, когда был ребенком. А лучше спроси, как мальчик любит его пить.

– Ну, коли так, то все будет замечательно…

Вскоре после этого разговора де Бигорель зашел ко мне.

– Ты ничего не делаешь? – спросил он, прочитав мое письмо. – Иди, погуляй. Придет время – научишься и письма писать.

Остров, где жил де Бигорель, назывался Пьер-Гант. Он был совершенно особенный, по крайней мере я такого еще никогда не видел.

Пьер-Гант поднимался высоко над морем и имел форму удлиненного треугольника. Один его угол – самый длинный и тупой – отделялся от земли небольшим проливом около четырех метров шириной. Остров был покрыт роскошной растительностью: трава, кустарники и деревья, а между ними выступали серые гранитные скалы.

Дом был расположен на вершине острова, на маленьком плоскогорье. Благодаря этому из него открывался прекрасный вид и на побережье, и на море. Зато он был открыт всем ветрам, но они были ему не страшны. Дом был построен как крепость и мог выдержать осаду англичан. По берегу острова стояли сторожевые башни. Стены дома были сложены из гранита и имели толщину в несколько футов[8], а крышу не пробили бы и бомбы.

Когда де Бигорель купил эту старую крепость, он пристроил к ней снаружи галерею, что несколько оживило дом и увеличило его площадь. Внутри были поставлены перегородки, чтобы приспособить его под жилье. Правда, дом не стал от этого ни более удобным, ни более элегантным, но главное – сохранилось его уникальное качество: он был крепок, как скала, на которой он стоял, и никакие ветры ему не были страшны.

Эти ветры для острова были и его врагами, с которыми надо было постоянно бороться, и благодетелями, потому что зимой они смягчали холод, и в защищенных местах под скалами и развалами камней росли такие растения, которые на берегу могли жить только в оранжереях, например, олеандры, фуксии и смоквы.

Почти все, что здесь росло, своим происхождением обязано было природе, но кое в чем ей помог и де Бигорель. С помощью Субботы он превратил остров в огромный дикий сад. Правда, западная часть острова не изменилась, поскольку она беспрерывно подвергалась действию ветров и ее постоянно орошали брызги волн. Она служила пастбищем для двух маленьких бретонских коров и черных овец.

Самым интересным и важным было то, что все работы на острове производили сами его жители, без помощи наемных работников. Я и раньше слышал, что здесь трудились только де Бигорель и его верный слуга Суббота, причем де Бигореля упрекали в скупости, но теперь я понял, что это делалось по глубокому убеждению. «Человек должен все для себя делать сам, – часто говорил де Бигорель, – и я живой пример тому, что это возможно».

Он действительно жил своим трудом. Все необходимое для повседневного обихода он получал с острова: питался молоком своих коров, плодами и овощами своего сада и огорода, рыбой, которую Суббота ловил в море, хлебом, испеченным дома из муки, смолотой на маленькой ветряной мельнице, которая была чудом мастерства де Бигореля. Остров был настолько велик, что мог производить достаточно хлеба и иной провизии на весь год: здесь росли даже яблоки для сидра!

Надо сказать правду, что Суббота трудился значительно больше, чем де Бигорель. В своей жизни Суббота перепробовал много занятий: он был юнгой, матросом, денщиком у офицера, поваром на китобойном судне. Знал он и множество ремесел.

Отношения де Бигореля и Субботы нисколько не походили на отношения хозяина и слуги, скорее они были товарищескими: ели они вместе, только де Бигорель занимал место во главе стола. Когда я жил с ними, меня их незатейливая жизнь и простые отношения нисколько не удивляли, но теперь это кажется таким трогательным…

– Мой милый, – сказал мне однажды де Бигорель, – я не собираюсь из тебя вырастить нотариуса или доктора, но мне бы хотелось сделать тебя трудолюбивым и хорошим человеком. Можно учиться не только по книгам и в школе, можно познавать всякие предметы и явления, наблюдая их и изучая во время прогулок. Я думаю, этот способ изучения природы вещей должен тебе понравиться.

Иногда мы садились где-нибудь под деревом, и старик рассказывал мне о камнях, травах и животных.

В то время мне все это казалось странным, но впоследствии я оценил методику своего учителя.

Занимались мы обычно после полудня, я сопровождал де Бигореля в прогулках по берегу. По дороге он объяснял мне все, что встречалось на нашем пути. Иногда мы садились где-нибудь под деревом, и старик рассказывал мне о камнях, травах и животных, которых мы могли видеть на острове.

Однажды мы пошли гулять в дубовую рощу.

– Что это такое? – спросил он меня, указывая на муравьев, переходивших дорогу.

– Муравьи.

– А что они делают?

– Они тащат на себе других муравьев.

– Хорошо, ступай за ними до муравейника, посмотри на них там и расскажи мне, что увидишь. Если ты сегодня не заметишь ничего интересного, то придешь сюда завтра и послезавтра, и будешь приходить до тех пор, пока не увидишь чего-нибудь примечательного.

После двух дней наблюдения я узнал, что в муравейнике были муравьи, которые абсолютно ничего не делали, между тем как другие постоянно работали и кормили всех, даже ленивых.

– Хорошо, – сказал де Бигорель, когда я ему рассказал о своих наблюдениях, – ты видел самое главное, и этого достаточно. Те муравьи, что не работают, – не больные и не калеки, как ты думаешь, это господа тех рабов, которые работают на них. Без рабов они бы умерли с голоду. Это тебя удивляет, а между тем у них все происходит так же, как и у людей. И теперь есть страны, где одни люди живут работой других. Если бы причина праздности заключалась в слабости господ, то труд одних и покой других легко было бы объяснить: нужно помогать друг другу. Но обычно бывает не так. Господа у муравьев гораздо сильнее и храбрее своих рабов, и эту силу и храбрость они употребляют для ведения войн. Пойдем наблюдать муравейник вместе, и я покажу тебе сражения между ними. Только господа начинают во́йны, и цель их – захватить побольше рабов. А пока ты еще не видел такой войны, я дам тебе прочесть в книге одного ученого, Гюбе́ра, рассказ об одном из сражений, которое муравьи затеяли одновременно с другим, может быть, еще более ужасным сражением – сражением между людьми.

Я внимательно слушал своего учителя, а он продолжал:

– Не знаю, были ли у людей веские причины убивать друг друга, но резня была ужасная. Я сам участвовал в этом сражении, слава Богу, не был убит, но был на волосок от смерти. Мы шли по левому берегу Эльбы, а на правом берегу стояла батарея русской артиллерии. Мы слышали грохот пушек, но не видели того опустошения, которое учиняли их ядра, потому что мы были закрыты от них густыми зарослями. Когда мы шли в атаку, я думал, что, может быть, это последний день моей жизни, потому что мы должны были пройти под пушечным огнем. В тот день были именины моей жены, и я подумал: как я был бы счастлив, если бы мог посвятить этот день только ей одной. Вдруг я увидел в ложбине, по которой мы шли, прямо у своих ног – незабудку. На войне все происходит совсем не так, как это изображают на картинах, где полки построены в полном порядке. Мы шли врассыпную. Голубой цветочек так мне понравился, что я наклонился сорвать его, несмотря на серьезность нашего положения. В эту минуту я почувствовал сильный ветер: что-то просвистело на расстоянии нескольких пальцев над моей головой. Потом я услышал ужасный грохот и почувствовал удар прутьями вербы по своей спине. Мы были как раз против батареи, и это ее ядрами косило моих товарищей. И если бы я не наклонился за цветком для своей любимой, я тоже был бы уже мертв, как и они. Мысль о жене спасла меня…

В тот же вечер, все еще под впечатлением рассказа де Бигореля о битве при Фридланде, я читал у Гюбера о битвах среди муравьев. Гюбер был слепым. Наблюдениями для него занимался его преданный и умный слуга, а Гюбер диктовал ему, и у них получилась прекрасная книга, лучшая из всех, какую только можно написать о муравьях и пчелах.

Если бы де Бигорель заставлял меня читать и отвечать урок, не знаю, произвела ли бы на меня эта книга такое сильное впечатление. Но благодаря его системе образования я вполне усваивал прочитанное, и до того ясно, что и теперь, столько лет спустя, это впечатление более сильно, чем от книги, прочитанной мной вчера.

Он не очень любил книги; но среди них была одна, которую он сам дал мне в руки и которую считал необходимой для каждого человека, – книга, по которой жил он сам. Благодаря ей был устроен Пьер-Гант и произведены все лучшие работы на нем; это она внушила ему мысль всегда носить с собой большой зонтик, благодаря ей он прозвал своего слугу Субботой. Эта книга была «Робинзон Крузо», и это из уважения к Робинзону де Бигорель не мог назвать своего слугу Пятницей.

– Ты узнаешь из этой книги, – сказал он, отдавая ее мне, – как много сил дано человеку. Ты, может быть, не понимаешь пока всего того, что я хочу тебе сказать. Ты поймешь это потом. Но тебе надо все это знать уже сейчас, и если ты не проникнешься этим великим наставлением, ты сделаешь то же, что и все читатели: ты запомнишь только то из этой книги, что тебе понравится.

Не знаю, существуют ли дети, которые могут хладнокровно читать Робинзона. Я был очарован…

Надо признаться, однако, что меня восхитила не философская сторона книги, на которую мне указал мой наставник, а романтическая: приключения на море, кораблекрушение, необитаемый остров, дикари, ужас неизвестности, отчаяние… Теперь в моей душе явился соперник индийскому дяде.

В этой книге я нашел оправдание своему желанию путешествовать. Кто же в детстве не ставил себя на место Робинзона и не спрашивал себя: «Почему это не могло случиться со мной? Разве я поступил бы иначе?»

Суббота знал много, но он не умел читать. Видя мой восторг, он захотел узнать все, что происходит с героями книги, и просил ему почитать.

– Пусть он лучше тебе расскажет, – сказал де Бигорель. – Это будет полезно мальчику, а тебе будет занятнее слушать рассказ, чем чтение.

Десять лет путешествий дали Субботе знания и опыт. Он не соглашался принять ни одну из моих историй. Он всегда возражал, я же всякий раз отвечал ему:

– Там так написано.

– Ты в этом уверен, Ромен?

Я брал книгу и читал ему вслух, а он слушал, потирая свой нос длинными пальцами, а выслушав все до конца, уступал, как слепой уступает дорогу зрячему.

– Да, правда, там так написано, но… Я бывал на берегу Африки и никогда не видел, чтобы львы отправлялись вплавь, чтобы напасть на корабль!

Суббота ходил и по северным морям и рассказывал о своих путешествиях, стараясь вознаградить меня за рассказы о Робинзоне. Однажды их затерло во льдах, и они были вынуждены зимовать в открытом море. Целых шесть месяцев они жили в ледяной пустыне. Большая часть экипажа была навсегда погребена под снегом, собаки перемерли, не то от голода и холода, не то от недостатка света.

– Если бы у нас было достаточно масла, чтобы поддерживать огонь в лампе, – говорил Суббота, – они, может быть, и выжили бы.

Его рассказы были почти так же интересны, как рассказы Робинзона Крузо.

– А об этом написано в книжке? – спрашивал я.

И Суббота торжественно объявлял, что он это не вычитал, а видел своими глазами. Что же делать, если об этом ничего не было написано!

Надо признаться, что подобные беседы, конечно, не могли внушить мне желание спокойно жить на твердой земле. Это замечала и моя мать, и она беспокоилась о том, что природное влечение к морю все сильнее развивалось во мне благодаря особенностям моего воспитания у де Бигореля. Она обратила на это его внимание.

– Дорогая госпожа Кальбри, – ответил он, – я вам возвращу вашего ребенка, если вы находите, что я веду его по дурному пути, и вы бы не хотели, чтобы ваш сын этим путем следовал. Но вы не сможете его изменить. Ромен принадлежит к тем беспокойным людям, которые всегда ищут невозможного. Я согласен с вами, что такие люди редко бывают счастливы, но это часто ведет их к великим открытиям.

Дети – неблагодарный народ, и я в то время почти охотно покинул бы Пьер-Гант. Дело в том, что де Бигорель изучал крики птиц, надеясь овладеть птичьим языком. Он даже составлял своеобразный словарь и хотел научить меня этому языку. Но я ничего не понимал. Это приводило к тому, что он сердился, а я плакал.

Между тем этот язык был интересен, и теперь я очень сожалею, что помню из него всего лишь несколько слов. Де Бигорель утверждал, что он научился переводить все, что птица может выразить: «Я хочу есть… Пища там… Летим скорее… Давай устроим гнездо… Идет буря…» Но я был всего лишь глупым ребенком и не оценил предположения своего учителя о том, что животные могут говорить. Однако мы ведь понимаем музыку, которая говорит с нами вовсе не словами, и при этом не желаем знать, что птицы тоже ее понимают и что именно они дали нам первые образцы музыки. Наши собаки, лошади, кошки понимают наш язык. Что же странного в том, что де Бигорель хотел научиться понимать язык птиц!..

– Ты увидишь потом, – говорил мне де Бигорель, – как полезно то, что сейчас кажется тебе смешным. Твоя мать не хочет, чтобы ты стал моряком, но я с ней совершенно не согласен. Пойми, что те, кто идет в моряки в пятнадцать лет, возвращаются к сорока на берег с отвращением к морю. У тебя есть страсть к путешествиям – это у тебя от отца. Можно и путешествовать, и не забывать о матери. Я бы хотел приготовить тебя к путешествиям в малоизвестные страны для пользы отечества, чтобы ты мог обогатить его открытием новых видов растений и животных и ревностно трудиться для пользы науки, которой ты бескорыстно будешь служить. Это гораздо лучше, чем быть моряком и всю жизнь заниматься доставкой товаров из Рио-де-Жанейро в Гавр, а из Гавра в Рио-де-Жанейро. И если все сложится так, как я мечтаю, ты увидишь, что наши занятия пойдут тебе впрок…

Это была прекрасная мечта. К несчастью, она так и осталась только мечтой. Не знаю, сумел бы я стать таким человеком, каким хотел меня видеть де Бигорель. Все изменилось внезапно и именно тогда, когда я только начал ценить уроки этого удивительного человека. Вот как случилась эта катастрофа.

Обычно я сопровождал де Бигореля во всех его прогулках. Иногда он отправлялся один в шлюпке на острова Грюн, расположенные в трех лье[9] от Пор-Дье, чтобы понаблюдать за живущими там птицами.

Однажды старик отправился туда рано утром. Я еще спал, и мы были удивлены тем, что он не возвратился к обеду.

– Он, вероятно, пропустил время прилива и приедет вечером, – сказал Суббота.

Погода стояла тихая, море было спокойно, ничто не предвещало опасности, но Суббота не находил себе места.

Де Бигорель не вернулся и вечером. Суббота не ложился спать. Он развел большой костер на самом высоком месте острова. Я хотел остаться с ним, но он довольно сурово отослал меня спать. Под утро я все же встал и пошел к Субботе. Он ходил вокруг костра, пламя которого алым парусом поднималось высоко над островом, и прислушивался. Но ничего не было слышно, кроме плеска волн да глухого шума крыльев птиц, которые срывались со скал и летели на огонь. Вероятно, их разбудил свет костра, который они приняли за свет зари.

Наконец на востоке показалась бледная полоска рассвета.

– С ним что-то случилось, – сказал Суббота, – надо попросить лодку у Госсома и сходить на острова Грюн.

Острова Грюн представляли собой группу гранитных скал, где жили одни морские птицы. Мы скоро осмотрели все острова, но не нашли там ни де Бигореля, ни его шлюпки.

– Ее могло унести течением…

Суббота ничего не говорил мне, но весь день он оставался на берегу, и как только начался отлив, он пошел вслед за ним, обыскивая скалы. Вечером мы были уже в пяти-шести лье от Пор-Дье. Суббота все молчал и, только когда встречал рыбаков, спрашивал печальным голосом:

– Ничего нового?

Рыбаки понимали, о чем он спрашивал, и отвечали:

– Нет, ничего…

Иногда, видя слезы на моих глазах, Суббота гладил меня по голове и говорил:

– Ты добрый мальчик. Да, ты добрый мальчик.

Через две недели после необъяснимого исчезновения де Бигореля в Пор-Дье приехал какой-то господин де ла Беррье из Нижней Нормандии. Это был племянник де Бигореля и его единственный родственник.

Он долго расспрашивал нас о случившемся, потом нанял человек двенадцать и велел им обыскать берег. Поиски продолжались три дня. К концу третьего дня де ла Беррье прекратил поиски, сочтя их бесполезными. Очевидно, де Бигорель погиб, а его шлюпку унесло течением.

– С чего вы взяли? – кричал Суббота. – Почему вам так хочется, чтобы он погиб? Течение могло унести шлюпку, не опрокинув ее. Может быть, господин де Бигорель пристал к английским островам и завтра вернется к нам.

Видя искреннее горе Субботы, никто не возражал ему, но, вероятно, все были убеждены, что де Бигореля больше нет в живых.

На другой день де ла Беррье позвал нас, меня и Субботу, и объявил, что никто из нас не нужен ему в Пьер-Ганте, что дом он запрет, а нотариус позаботится о животных, пока их не продадут.

Суббота был так возмущен этим распоряжением, что не нашелся, что ответить. Он пробормотал что-то, а потом, обратясь ко мне, сказал:

– Собирай вещи, мы сейчас же уйдем отсюда.

Покидая остров, мы встретили по дороге де ла Беррье. Суббота подошел к нему и сказал:

– Очень может быть, что вы племянник моего господина, а потому наследник его по закону, но я уверен, что вы не можете быть хозяином этого имущества, даю вам слово честного моряка.

Мать уговорила Субботу пожить у нас, пока он устроится в деревне, но он оставался в нашем доме недолго.

Каждое утро он уходил на берег и продолжал поиски своего пропавшего хозяина. Это продолжалось недели три. Как-то вечером Суббота объявил нам, что завтра отправится на английские острова, а может быть, и в Англию.

– Потому что, как видите, море ничего не выбросило на наш берег; возможно, оно и не взяло ничего.

Матери моей очень хотелось порасспрашивать его, но он ничего не прибавил.

На прощание он сказал мне:

– Ты добрый мальчик. Заходи иногда на Пьер-Гант и приноси хоть щепоточку соли нашим коровам. Они тебя тоже любили…

У меня был еще один дядя, в котором кровь Кальбри, однако, совсем не сказывалась: он предпочитал морю твердую землю. Он жил в Доле, занимал должность судебного пристава, и единственной целью его жизни были деньги. Моя мать, обеспокоенная моей судьбой, когда я вернулся домой из Пьер-Ганта, написала дяде, прося у него совета. Месяц спустя он появился у нас в Пор-Дье.

– Я не ответил на ваше письмо, потому что решил сам приехать, так что незачем было тратить деньги на марку – они добываются с таким трудом! А раньше я не мог приехать потому, что ожидал случая. Я нашел рыбного торговца, которому заплатил за двенадцать лье двенадцать су. Деньги счет любят.

Из этого монолога сразу можно было понять, что мой дядя Симон был человеком экономным, и это мы вскоре испытали на себе.

Когда мать рассказала ему о нашем положении, он выслушал ее и сказал:

– Я так понял, что вы не хотите, чтобы ваш сын стал моряком, и вы правы – это собачья жизнь. Вам больше хотелось бы, чтобы он продолжал учиться, как начал у де Бигореля, но вы не рассчитываете на меня, не правда ли?

– Я и не думала просить у вас денег, – гордо ответила мать.

– Денег? Да у меня их нет! Говорят, что я богат, но это неправда: я всем должен. Я купил одно имение, и оно разорило меня.

– Мне говорили, – продолжала мать, – что за заслуги отца Ромена могут принять в гимназию на казенный счет.

– А кто будет хлопотать? Уж точно не я! У меня нет на это времени, и я не люблю затруднять влиятельных людей, поскольку их содействие может оказаться полезным мне самому. Есть способ получше. Братья Леге обещали позаботиться о мальчике. Может быть, они станут платить за его обучение в гимназии?

– Они давно забыли о своем обещании.

– Так я им напомню! – решительно сказал дядя.

Мать хотела возразить ему, но он перебил ее:

– Не нужно лишней деликатности! Вовсе не стыдно просить о том, что они обязаны сделать, поскольку обещание они дали перед всей деревней. И им должно быть стыдно, что они заставляют напоминать об этом!

Дядя Симон принадлежал к тем людям, которым трудно противостоять. Он заставил мать согласиться на его предложение, хотя ее гордость и прямодушие протестовали против такого решения.

– Поймите, – сказал он в заключение, – если я бросил свои дела, чтобы заняться вашими, то вы, по крайней мере, не мешайте мне и делайте то, что я вам советую.

Он не любил терять время даром, поэтому приступил к делу немедленно.

– Иди-ка ты к господам Леге, – обратился он ко мне, – и посмотри, сидят ли они оба у себя в конторе. Я подожду тебя на улице. Если они окажутся на месте, мы пойдем к ним. Знаю я их манеру. Если мы будем говорить с каждым из них отдельно, то первый пообещает нам все, если только брат согласится, а второй откажет нам в том, на что согласился первый. Я не поддамся на эту хитрость!

Так как оба брата оказались на месте, мы вошли, и я присутствовал при очень странной сцене, все подробности которой запечатлелись в моей памяти. Все это, должно быть, очень сильно подействовало на меня, потому что, уходя, я был красный как рак. Я чувствовал инстинктивно, что не слишком-то благородно просить у этих черствых людей платы за самопожертвование моего отца. От стыда у меня даже слезы выступили на глазах.

Выслушав откровенное предложение моего дяди, оба брата, казалось, были очень удивлены. Пока дядя говорил, они ерзали на стульях, словно сидели на иголках.

– Послать в гимназию! – изумился младший.

– В гимназию! – воскликнул старший.

Они переглянулись и уже закричали разом:

– Мы?! Братья Леге?

– Разве вы не обещали обеспечить мальчика? – спросил дядя.

– Обеспечить? Я?! – удивлялся старший.

– Обеспечить? Я?! – вторил ему младший.

– Обеспечить? Мы?! – вопили оба брата.

И тут начался странный и утомительный спор: всякий вопрос младшего брата старший повторял теми же словами, только тон крика все повышался и повышался. Один кричал, другой вопил еще хлеще, но это нисколько не смущало дядю и, когда братья воскликнули разом: «Мы делаем больше, чем обещали, мы даем работу его матери», – на губах дяди Симона заиграла ироническая усмешка. Наконец, когда братья в пятый или шестой раз повторили этот аргумент, он сделал нетерпеливое движение рукой и сказал:

– Можно подумать, что это разоряет вас. Вы даете, вы даете… – передразнил он шумных братьев. – Вас послушать, можно подумать, что вы отдаете ей свое имущество, а вы всего лишь даете работу! И разве вам за вашу пищу и десять су не отдают работой? Разве вы платите его матери больше, чем всякой другой работнице?

– Мы ей платим без вычетов, – сказал младший с гордостью. – Мы так распорядились и делаем это охотно. И не нарушим своего распоряжения! Вы говорите, что Кальбри погиб, спасая наше имущество, но это неправда. Он погиб, спасая людей, – матросов, таких же, каким был он сам. Они тонули, он бросился им на помощь, и вы прекрасно понимаете, что это нас не касается, – это дело губернатора. Есть же фонд наград за спасение утопающих! Туда и обращайтесь. А если этот мальчик подрастет, станет хорошим работником и обратится к нам за работой, мы ему дадим ее. Не правда ли, Жером?

– Работу? Да, конечно, если он захочет, – ответил старший.

Это было все, чего добился дядя.

– Вот люди! – в сердцах воскликнул он, когда мы вышли.

Я думал, что услышу сейчас взрыв негодования.

– Удивительные люди! – продолжал он, пораженный тем, что нашел людей еще более черствых, чем он сам. – Да послужат они тебе примером. Они умеют сказать «нет». Запомни хорошенько это слово. Только с его помощью и можно сохранить то, что добыл.

Так как дяде не удалось поместить меня в гимназию на средства братьев Леге, он предложил моей матери взять меня к себе: ему как раз нужен был писец, но я, по его словам, слишком молод, чтобы занять это место. Первые годы я не буду вырабатывать даже своего содержания, но если мать даст обязательство не брать жалованья в продолжение пяти лет, то я как-нибудь возмещу ему убытки, а так как я его племянник, он хочет что-нибудь сделать для своего родственника. Вот он и предлагает матери отпустить меня к нему.

Увы! Это была не гимназия, о которой мечтала моя мать, но это, по крайней мере, было средство помешать мне сделаться моряком немедленно. Я уехал с дядей.

Это был печальный отъезд. Я плакал, а мать плакала еще горше, чем я. Кто из нас горевал больше – не знаю.

Доль, наверное, производит на путешественников впечатление живописного города. Мне же он показался весьма унылым. Мы приехали ночью. Шел холодный дождь. Из Пор-Дье мы выехали утром в телеге рыбного торговца, который направлялся в Канкаль. За пять или шесть лье до города нам пришлось сойти с телеги и дальше идти пешком.

Дорога шла по болотистому лугу, изрезанному канавами с водой. Дядя шел впереди. Я едва поспевал за ним, взволнованный прощанием с матерью. Кроме того, я ослабел от голода: ноги мои просто подкашивались. За весь этот длинный день дядя ни разу не предложил остановиться где-нибудь, чтобы поесть, а я не решался попросить его об этом.

Когда мы подошли к городу, везде еще горели огни. Пройдя две или три пустынных улицы, мы остановились перед большим домом. Дядя вынул ключ и отпер замок. Я приблизился, хотел войти в дом, но он отстранил меня. Дверь еще не была отперта. Он вынул второй ключ, потом третий – самый большой. Наконец дверь открылась.

Эти три замка нагнали на меня страх почти мистический. У нас дома была лишь одна защелка с веревочкой. У де Бигореля и вовсе – обыкновенная дверная ручка. Почему же у дяди было столько запоров?

Запирал он дверь точно так же, как и отпирал. Потом взял меня за руку и повел в темноте через две комнаты, которые мне показались громадными. В них наши шаги раздавались гулко, как в церкви. В воздухе чувствовался странный запах, которого я еще не знал: это был запах старого пергамента, старой заплесневелой бумаги – атмосфера канцелярии или кабинета ученых и деловых людей.

Когда свеча наконец была зажжена, оказалось, что мы находимся в комнате, похожей на кухню, но она была так загромождена буфетами, сундуками, старыми стульями черного дуба, что невозможно было ни разглядеть ее стен, ни оценить размеров помещения.

Я вздохнул с облегчением: наконец-то мы согреемся и поедим.

– Может быть, вы хотите, чтобы я развел огонь в камине? – спросил я.

– Огонь?! – тон дяди был таким недовольным, что я не посмел ему сказать, что промок до костей и промерз так, что зуб на зуб не попадал.

– Мы сейчас поужинаем и ляжем спать, – сказал он.

Дядя подошел к буфету, вынул из него хлеб, отрезал от него два ломтя и положил на каждый по кусочку сыра. Один кусок он протянул мне, другой, очевидно, оставил себе. Хлеб он снова убрал в буфет и запер на замок.

Я не знаю, что чувствуют арестанты, когда слышат, как запирают их камеры, но, вероятно, это было близко к тому, что испытал я, когда услышал скрежет ключа в замке́ при запирании буфета. Было совершенно ясно, что попросить второй кусок хлеба нельзя, между тем я с удовольствием съел бы и пять, и шесть таких кусочков.

В эту минуту в кухню вбежали три тощие кошки и стали тереться о ноги дяди. У меня явилась надежда, что они, конечно, пришли попросить себе пищи. Дядя откроет буфет, и я тогда попрошу еще кусочек хлеба. Но дядя буфет не открыл.

– Эти лодыри хотят пить, надо дать им воды.

Он налил им воды в чашку.

– Теперь это будет твоя обязанность: заботиться, чтобы у кошек всегда была вода.

– А о пище для них тоже я должен заботиться?

– Здесь достаточно крыс и мышей, чтобы кошки были сыты. Если их подкармливать, они совсем обленятся.

Наш ужин быстро окончился, и дядя проводил меня в комнату, где я должен был спать.

Необыкновенной ширины лестница, которая вела из кухни наверх, была заставлена всевозможными вещами так, что мимо них едва можно было протиснуться. Чего тут только не было: таган из заржавленного железа, деревянные и каменные статуи, вертелы, фаянсовые вазы, горшки всевозможных форм и сортов, мебель, которой я не знал ни названия, ни назначения, на стенах развешаны были рамы, картины, рыцарские шлемы. Все это было в беспорядке, который казался еще страшнее в неровном свете маленькой сальной свечи. Для чего этот хлам мог понадобиться дяде?

Эти вопросы разрешились только впоследствии, когда я узнал, что дядя не только занимал должность судебного пристава, но и занимался еще более прибыльным ремеслом.

Он еще ребенком покинул Пор-Дье, уехал в Париж и, поступив там помощником к оценщику, проработал у него двадцать лет. Потом дядя переехал в Доль, где купил собственную контору. Контора была у него только для виду, занимался же он главным образом тем, что скупал старинные вещи. Как судебный пристав, дядя присутствовал на всех аукционах, был вхож во все дома, знал о всех выгодных распродажах и лучше всякого другого мог ими воспользоваться. Через подставных лиц он скупал редкую мебель, старые произведения искусства и перепродавал с огромной выгодой известным парижским антикварам, с которыми держал постоянную связь. Поэтому его дом от погреба до чердака представлял собой настоящую лавку древностей.

Все комнаты этого старого дома, казалось, были построены для великанов, и та комната, куда мы пришли с дядей, была громадна, но так заставлена, что дядя был вынужден указать мне пальцем на постель – сам я ее не увидел. Стены были завешаны огромными коврами с громадными фигурами, кругом расставлены чучела животных: баклан, крокодил с открытой красной пастью, в углу над сундуком висели доспехи и шлем. Казалось, в этих доспехах скрывался живой воин, ноги которого прятались за сундуком.

– Ты боишься? – спросил меня дядя, видя, что я весь дрожу.

Я не посмел сознаться в трусости и сказал, что мне холодно.

– Ну так ложись скорее спать! Свечу я унесу: когда ты уснешь, огонь тебе не понадобится.

Я скользнул под одеяло, но едва он закрыл за собой дверь, как я его позвал.

Доспехи надо мной дрожали и звенели.

– Дядя, в этих доспехах, должно быть, скрывается человек!

Он подошел к моей постели и строго посмотрел на меня:

– Постарайся никогда не говорить глупостей, иначе я должен буду взяться за тебя по-настоящему!

Целый час я лежал, укрывшись одеялом с головой, и дрожал от страха, холода и голода. Наконец я немного успокоился, расхрабрился, высунул голову и открыл глаза. Через высокие окна комнату освещала луна, снаружи дул ветер, окна слегка звенели. По небу плыли тучки, временами закрывая луну.

На луну я был готов смотреть всю ночь. Мне казалось, что в ней одной мое спасение, она для меня что маяк для моряка: пока я буду смотреть на нее, я не погибну. Но луна скоро поднялась и исчезла в вышине за окном.

Я закрыл глаза, но в каждом углу, в каждом предмете мебели точно был скрыт непреодолимый магнит, который тянул меня к себе и открывал мои веки с такой же силой, с какой я старался их закрыть. В это время буря сотрясла дом, деревья затрещали.

От ковра, который весь шевелился, отделился красный человек и, размахивая шпагой, направился ко мне. Крокодил с открытой пастью принялся танцевать в воздухе вокруг веревки, на которой он висел, уродливые тени побежали по стене. Воин, разбуженный шумом, затрясся в своих доспехах.

Я хотел крикнуть, протянуть руки, умоляя воина защитить меня от красного человека, но не мог произнести ни звука: мне казалось, что я умираю.

Проснулся я от того, что дядя тряс меня за руку. Был уже день. Прежде всего я посмотрел на красного человека: он был на месте, на неподвижном ковре.

– Постарайся просыпаться сам и пораньше, чем сегодня, – наставлял меня дядя. – А теперь поспеши, я дам тебе работу, прежде чем уйду.

Дядя мой был человеком деятельным и суетливым. Как все Кальбри, он был энергичен, но вся его энергия уходила в движение его маленького тела и его мелкой души. Вставал он в четыре часа утра, спускался в свою контору, где усиленно работал до тех пор, пока не появлялись клиенты, – часов до восьми или девяти. Все, что он успевал сделать за четыре или пять часов, я должен был переписать за день. Это были судебные акты, составленные в двух экземплярах: оригинал и копия.

Едва дядя ушел, я бросил работу. Я все еще находился под впечатлением сегодняшней ночи: красный человек с ковра не давал мне покоя. Если и в следующую ночь он сойдет со стены, я наверняка умру со страха. Когда я вспоминал его страшное лицо и поднятую с мечом руку, холодный пот выступал у меня на лбу.

Прежде всего я принялся шарить вокруг, чтобы найти молоток и гвозди. Найдя все, что мне было нужно, я вошел в свою комнату и направился прямо к красному человеку, который сейчас выглядел совершенно безобидно. Но я не поддался обману и сильным ударом молотка пригвоздил его руку к стене. Воин попробовал было подвигаться в своих доспехах, но солнце светило ярко, время привидений прошло, и я не побоялся ударить молотком по кирасе и угрожающим движением дал знать крокодилу, чтобы он вел себя хорошо, а не то и ему достанется.

Немного успокоенный, я из мести вколотил еще один гвоздь в шею человека со шпагой, потом спустился в контору и занялся переписыванием бумаг, над чем и трудился до прихода дяди.

К его возвращению все было закончено, но дяде показалось, что сделанной работы недостаточно, и он сказал мне, что в следующий раз, когда я окончу работу, то могу, отдыхая, взять щетку и почистить мягкую мебель, а потом обтереть тряпкой пыль с дубовых стульев.

Какой громадной была разница между этой новой жизнью у дяди и тем счастливым и беззаботным существование в доме у де Бигореля!

Я беспрекословно покорялся всем требованиям дяди относительно работы и работал по четырнадцать часов в день, но никак не мог ни примириться, ни привыкнуть к пище – главным образом к тому ее количеству, какое мне полагалось. Хлеб был заперт не случайно – это было правило дяди, и всякий раз за завтраком, обедом и ужином я должен был довольствоваться одним кусочком хлеба, который находил на столе.

На четвертый или пятый день, когда дядя убирал хлеб, я осмелился протянуть руку. Жест мой был настолько выразителен, что дядя меня понял.

– Ты хочешь еще кусочек? – спросил он, продолжая запирать буфет. – Это хорошо, что ты сказал. Пожалуй, отныне я буду выдавать тебе целый хлебец, и ты сам будешь распоряжаться им. В дни, когда у тебя будет аппетит больше, ты и съедать будешь больше.

Я готов был расцеловать дядю, но он продолжал:

– Только ты уж рассчитывай так, чтобы в другой день есть меньше. В пище, как и во всем, нужен порядок! Нет ничего более обманчивого, чем голод: в твои лета глаза могут поглотить больше, чем желудок. В богадельнях выдают каждому по три четверти фунта хлеба в день. Это и будет твоя порция, ее взрослому человеку вполне достаточно. Она должна и тебя удовлетворить, иначе я буду считать тебя обжорой, а я терпеть не могу обжор!

С этими словами дядя удалился. А я достал монету в сорок су, которую перед моим отъездом дала мне мать, пошел в булочную и попросил дать мне хлеба. Прошло немного больше часа после завтрака, я съел кусок от купленного мной хлеба, а вечером за ужином – еще кусочек, и теперь я не был так голоден.

– Я так и знал, – заметил дядя, веря в мой скромный аппетит, когда я отрезал себе небольшой кусочек хлеба, – что это удержит тебя от жадности: мы всегда лучше бережем свое, чем чужое. Когда у тебя будут деньги, ты увидишь, что тебе захочется их сохранить.

У меня оставалось еще тридцать пять су. Я недолго их хранил. Не прошло и двух недель, как они были истрачены на хлеб.

Мои ежедневные посещения булочной за дополнительным хлебом привели к тому, что я познакомился с булочницей.

– Ни мой муж, ни я, – сказала она мне в тот день, когда я платил ей последние деньги, – не умеем писать и вынуждены каждую субботу отдавать переписывать наши счета одному из своих заказчиков. Может быть, ты возьмешься за это дело? Я буду давать тебе за это два пирожка утром в понедельник, и ты сам станешь выбирать, какие захочешь.

Вы, конечно, догадываетесь, что я с удовольствием принял это предложение. Я бы с бо́льшим удовольствием предпочел фунт хлеба, но высказать этого не посмел, потому что не они доставляли дяде хлеб. Мой родственник из экономии покупал хлеб на рынке: там он стоил на одно су дешевле. Никто не знал, как и что мы едим, и я стыдился признаться чужим людям, что голоден.

И как это могло быть, что порция хлеба, которой достаточно взрослому человеку, была для меня, ребенка, мала? Это объясняется очень просто: в госпиталях и в тюрьмах, где дают такую порцию хлеба, к ней прибавляют суп, говядину, овощи. Между тем у нас хлеб был главной пищей: остальное появлялось на столе совсем по чуть-чуть. Так, например, к завтраку у нас неизменно подавалась маленькая копченая селедка. Когда дядя завтракал вместе со мной, эта селедка делилась пополам, но не поровну. Когда он бывал в отъезде, мне полагалась одна селедка на два дня.

Как я страдал от голода, вы едва ли можете себе представить!

За нашим домом был маленький дворик, который отделялся от нашего двора забором. Двор этот принадлежал к соседнему дому, где жил господин Бугур. У него не было ни жены, ни детей, но он очень любил животных. Особенно сосед был привязан к своей большой белой собаке с розовым носом – ее звали Пато́. Так как для здоровья Пато было вредно жить в комнатах, ему выстроили в саду хорошенький домик около забора, прилегающего к нашему двору. А еще Пато было вредно обедать вместе с хозяином – потому что мясо и сладости могли испортить его великолепную шерсть. Поэтому псу ставили фарфоровую миску, полную молочного супа. Как у большинства собак, живущих без движения, у Пато был плохой аппетит, и нередко его миска оставалась нетронутой. Выходя во двор, я видел через забор дремавшего Пато, а рядом с ним – чашку с молоком и кусочек белого хлеба.

В заборе была дыра, Пато часто пролезал через нее к нам во двор. Дядя ничего не имел против этого, поскольку Пато считался злой собакой. Дядя даже был этим доволен:

– Пато – хороший сторож, он лучше любого замка, и ничего нам не стоит!

Несмотря на свирепый вид, Пато был добродушным псом, мы скоро с ним подружились. Как только я выходил во двор, он всегда прибегал, чтобы поиграть со мной.

Однажды он утащил мою шапку к себе в домик и я был вынужден отправиться за ней сам. Я пролез в дыру, чашка стояла на своем обычном месте, полная до краев молоком. Это было вечером в субботу, когда от моего хлеба, данного мне на неделю, остался на обед совсем крошечный кусочек. Я был так голоден, что у меня начались спазмы. Встав на колени, я с жадностью выпил молоко прямо из чашки Пато, а он лишь смотрел на меня и помахивал хвостом.

Пато был чудесным псом, моим единственным другом и товарищем в трудные времена. Он лизал меня своим розовым языком, когда я прокрадывался к нему по вечерам, чтобы поужинать его супом. Он протягивал мне свою лапу и большими, влажными глазами ласково глядел на меня. Странная привязанность установилась между нами. Он понимал значение покровительства и был счастлив, оказывая его мне.

Как все-таки удивительно складывается жизнь! Иногда в ней ничтожный пустяк приобретает огромное значение. Ведь останься Пато жить по соседству с нами, вероятно, не случилось бы то происшествие, о котором я хочу сейчас рассказать.

Настало время, когда хозяин Пато обычно переезжал в загородный дом, и он увез пса с собой. А я остался с дядей, который так мало радовал мое сердце, а еще меньше – желудок: мои порции хлеба почти не утоляли голода.

Это было печальное время. Мне выпадали долгие часы, свободные от занятий. Сидя в одиночестве в темной конторе, я думал о доме, о матери. Мне очень хотелось написать моей бедной маме, но чтобы отправить письмо, нужно было шесть су. Я отлично знал, что мама зарабатывает в день всего десять су, и поэтому я не решался посылать ей писем. Мы с ней ограничивались передачей поклонов через рыбного торговца, который приезжал к нам в базарные дни.

Пока за забором жил Пато, я время от времени у него ужинал и поэтому не так замечал скудости моей еды. Но каково же мне было теперь обходиться одним хлебом!

К тому же с некоторых пор я заметил, что мои порции уменьшились. Хлеб у дяди был всегда заперт на замок, а мой просто лежал в буфете, и так как в дом никто не входил, у меня появилось подозрение относительно дяди.

После нескольких дней наблюдений мне наконец удалось застать дядю врасплох: в тот самый момент, когда дядя хотел отрезать себе ломоть от моего хлеба, я открыл дверь, за которой прятался. Негодование придало мне храбрости, на которую я не считал себя способным.

– Дядя, ведь это мой хлеб! – крикнул я.

– Ты думаешь, что это я для себя? – ответил он спокойно. – Это я для белой кошечки, у которой родились котята. Не дашь же ты ей умереть с голоду, не правда ли? Надо быть добрым и к животным, не забывай этого!

Я и раньше был не особенно расположен к дяде, но в эту минуту я почувствовал отвращение к этому лицемеру. Теперь мне смешно вспоминать о его скупости, а тогда, когда я ежедневно испытывал на себе все неудобства этой черты его характера, она казалась мне ужасной.

Дядя мало заботился о своей внешности, но один раз я был поражен, увидев его перед большим зеркалом в передней, когда он любовался собой. Он особенно внимательно осматривал свою шляпу: то надевал ее, то снимал, чистил и снова нахлобучивал на голову. В самой шляпе было нечто странное: верх шляпы он почистил, как следует, по ворсу, низ – против ворса, и ворс топорщился.

Я подумал, не сошел ли дядя с ума. Эту шляпу он очень берег и во время жары надевал ее, не иначе как положив вокруг головы полоску старой бумаги – чтобы она впитывала пот. Иногда эта полоска, исполняя свое назначение, так намокала, что прилипала к волосам, и если дядя снимал шляпу, чтобы раскланяться, бумажка, оставаясь на голове, производила впечатление короны. Это было так комично, что вызывало неудержимый смех у окружающих.

– Подойди сюда, – сказал он мне, видя, что я наблюдаю за ним. – Посмотри на меня хорошенько. Что ты думаешь о моей шляпе?

Я мог сказать о ней очень много, но сейчас не следовало этого делать, и я ограничился нейтральным ответом:

– Думаю, что она хорошо сохранилась.

– Я тебя вовсе не об этом спрашиваю! Она похожа на траурную шляпу? Не кажется ли тебе, что там, где топорщится ворс, словно положен креп? Видишь ли, умер мой брат Жером, я должен ехать на его похороны. Мне и без крепа придется потратиться на дорогу, а креп понадобится всего-то на один день. Не буду же я носить траур из-за братца, который оставил после себя одни долги!

Всякое желание смеяться у меня пропало. Я никогда не знал дядю Жерома, слышал только, что он был несчастлив, что он годом старше дяди Симона, и они вместе росли, были в детстве товарищами, пока судьба не развела их.

Я вернулся к своей работе совершенно подавленным, моему представлению о семье и дружбе был нанесен страшный удар. Что такое дружба и братство? Где же уважение к умершему?

Впрочем, меня возмущало не только это. К счастью, дядя Симон не старался наставлять меня в том, что хорошо и что дурно, но примеры, которые я видел ежедневно, были сильнее прямых указаний.

Судебный пристав – поверенный или свидетель всех ужасов нищеты. Мой дядя к этой профессии присоединил роль банкира, вернее говоря, ростовщика. Немало людей благодаря ему сделались или несчастными, или мошенниками.

Мы работали за одним столом, и я обычно присутствовал при всех его совещаниях с клиентами, и только в самых важных случаях он меня удалял из комнаты, отправляя с каким-нибудь поручением.

Я никогда не видел, чтобы он уступал просьбам задержать или остановить судебное преследование должника. К уговорам, мольбам и слезам, даже самым трогательным, он был совершенно равнодушен. И когда ему начинали надоедать, он вынимал часы, клал их на бюро и говорил:

– Я не хочу терять время, как клиент не хочет терять деньги. Если вам есть что сказать, я к вашим услугам, но предупреждаю: час моего времени стоит четыре франка. Теперь четверть первого. Итак, я вас слушаю…

Бедные женщины умоляли его со слезами. Я видел мужчин, которые на коленях просили его подождать хотя бы месяц, неделю или несколько часов. Слишком многому я стал невольным свидетелем. Я говорю об этом для того, чтобы вы поняли, что у меня не могло быть ни уважения, ни привязанности к дяде. Я еще не был способен оценить ловкость и хитрость, с какими он вел свои дела. В первый раз я понял это только тогда, когда оно само мне бросилось в глаза. И дорого заплатил за понимание, как вы сами увидите.

Дядя купил старинное имение. Чтобы сделать его более доходным, он его перестраивал. Каждую субботу к нам приходили за расчетом рабочие и подрядчики.

Как-то пришел подрядчик каменщиков и очень удивился, увидев, что я дома один: дядя обещал быть дома и уплатить по счетам.

Он остался ждать. Прошел час, потом второй, третий. Дяди все не было. Наконец в восемь часов вечера он вернулся.

– А, это вы, Рафарен! Извините, но, знаете ли, дела…

У дяди была манера, которую я замечал и у других деловых людей, когда они хотели казаться важными и занятыми. Вместо того чтобы переговорить с Рафареном, он расспросил меня обо всем, что случилось сегодня, прочел все письма, пробежал деловые бумаги, посмотрел, что я переписал за день. И только после этого обратился к Рафарену.

– Ну-с, так что вы скажете?

– Вы обещали мне уплатить сегодня по счетам.

– Это верно, но денег у меня нет. Мне очень жаль!

– Но мне нужны деньги, – сказал Рафарен. – Я завтра сам должен уплатить более тысячи франков другому приставу, который ведет дело против меня. Вот уже шесть месяцев, как вы обещаете мне уплатить, и сегодня я рассчитывал, что вы сдержите слово…

– Слово? Какое слово? – перебил его дядя. – Разве я сказал вам: даю вам честное слово уплатить в субботу? Не надо меня путать!

– Я не думал об этом, простите меня. Я бедный человек, но если я говорю: «Я заплачу в субботу», я плачу.

– Ну, а если не можете?

– Если я обещал, то смогу. Поэтому я вас и беспокою: я дал слово приставу, и если я не сдержу его, то он завтра же начнет дело против меня!

Рафарен принялся объяснять свое положение: он влез в долги, рассчитывая на дядю, и если он завтра не заплатит, то в понедельник его арестуют. Жена его очень больна, она умирает, и это окончательно добьет ее. На все эти объяснения у дяди был один ответ:

– Мой друг, денег у меня нет, нет денег. Не стану же я красть деньги для вас! Ну, что ж, судитесь со мной, только и тогда вы получите деньги не раньше, чем через год.

За несколько дней до этого я присутствовал при беседе дяди с другим приставом и слышал, как дядя настаивал, чтобы тот во что бы то ни стало довел дело Рафарена до конца. Я тогда не понимал, в чем его суть, и только потом до меня дошло, что настоящим кредитором Рафарена был сам дядя.

Для меня все это было так странно: мне казалось, что я должен, даже рискуя нарваться на неприятности, помочь бедному Рафарену. Поэтому, когда дядя в десятый раз сказал: «Если б у меня были деньги, я бы их вам отдал», – я сказал громко:

– Деньги у нас есть, нам же их сегодня принесли!

Едва я сказал последнее слово, как дядя под столом дал мне такого пинка по ногам, что я покачнулся на стуле.

– Что с тобой, Ромен? – спросил дядя как ни в чем не бывало и, подойдя ко мне, ущипнул меня за щеку до крови.

– Какой неловкий малый! – сказал он, обращаясь к Рафарену.

Рафарен не видел ни толчка ногой, ни щипка. Он смотрел на нас с удивлением, потом, догадываясь, что дядя хочет отвлечь его от разговора, вернулся к делу, которое было для него очень важным.

– Значит, деньги у вас есть? – переспросил он.

– Вот они! – сказал я, вынимая пачку купюр из ящика стола.

Оба разом протянули к ним руки, но дядя оказался проворней: он схватил пачку и сунул ее в карман.

– Послушайте, Рафарен, – сказал он после минутного молчания, – я хочу сделать для вас все возможное. Я предлагаю вам три тысячи франков, которыми должен был уплатить один важный долг. Эти деньги я отдам вам с условием: вычеркните остаток моего долга вам, и эти деньги ваши.

Я ожидал, что Рафарен бросится дяде на шею, но ничего подобного не произошло.

– Но вы должны мне не три, а четыре тысячи! – Рафарен был в отчаянии.

– Ну, так что же?

– Вы и так уже сократили выплаты до четырех тысяч, урезая меня во всем. Ах, господин Кальбри, как же вы подводите меня!

– Вы не хотите брать три тысячи? Благодарю вас, мой друг, они мне пригодятся! Если я их и предлагал вам, то только для того, чтобы сделать вам одолжение.

Рафарен принялся опять убеждать дядю, но поняв, что того ничем не проймешь, сдался:

– Ладно, пусть будет по-вашему!

– Вот и хорошо! – сказал дядя.

Рафарен взял деньги, надел шляпу и сказал:

– Господин Кальбри! Мне больше по душе моя бедность, чем ваше богатство, нажитое бесчестно.

Дядя побледнел, губы его задрожали, но он быстро оправился и сказал, почти смеясь:

– Это дело вкуса.

Улыбаясь, он проводил Рафарена, как самого лучшего друга, до самой двери, но едва закрыв за ним дверь, влепил мне такую пощечину, что я упал со стула.

– Гадкий мальчишка! – воскликнул он. – Ты ведь сказал о деньгах, понимая, что именно ты делаешь!

Мне было очень больно, но это меня не остановило. Теперь я думал только о том, как бы ему отомстить.

– Да, конечно, понимал! – сказал я.

Дядя кинулся ко мне с кулаками, но я быстро шмыгнул под стол и вылез с другой стороны, так что стол оказался между нами.

Дядя еще больше рассердился, схватил толстую книгу свода законов и бросил ею в меня, да с такой силой, что я упал на пол. К несчастью, я ударился головой об угол и сразу не мог подняться. С трудом встав на ноги, я обнаружил, что из носа у меня льется кровь, а дядя даже не пытается мне помочь.

– Пойди, умойся, гадкий бездельник! – сказал он. – И помни: ты не должен вмешиваться в мои дела. Если ты когда-нибудь еще выкинешь что-то подобное, я тебя просто убью.

– Я уйду от вас.

– Куда?

– К маме.

– Да неужели? Ты принадлежишь мне в течение пяти лет, если только я захочу держать тебя!

– Я хочу к маме! К маме, к маме!..

– Дурак!

Уже давно я вынашивал мысль о побеге. Всякий раз, когда я был очень голоден или после наказания – а то и другое случалось почти каждый день, – я мечтал о том, как убегу из Доля в Гавр и поступлю на корабль. Когда дяди не было дома, я занимался изучением маршрута по большой карте Нормандии, которая была прибита на лестнице. Я сделал себе деревянный циркуль и измерял им расстояния, как учил меня де Бигорель. Из Доля через Понторсон я дойду до Авранша, там переночую. Из Авранша в Вилье-Бокаж, затем в Каэн-Дозюлэ и через Пон-Левэк в Гонфлер. Это займет неделю – не больше. Фунт хлеба стоил тогда три су; следовательно, если бы я мог скопить двадцать четыре су, я бы дорогой не умер с голода. Но откуда взять столько денег – целых двадцать четыре су? Я становился в тупик перед этим непреодолимым препятствием.

Теперь же, запертый в своей комнате, обмывая голову под краном, чтобы остановить кровь, я не видел более причин откладывать свое путешествие, меня больше не смущало то, что у меня нет ни единого су. Теперь уже весна, в лесах есть в гнездах яйца птиц, иногда там находят и деньги. Наконец, почему бы мне не встретить возницу, который согласится меня подвезти? Возможно, я даже получу и кусок хлеба в качестве платы за то, что буду править лошадьми, пока возница будет спать. Тут нет ничего невозможного, все это вполне может получиться. В Гавре – я не сомневался в этом! – капитан возьмет меня на корабль юнгой. Когда я вернусь домой в Пор-Дье, я отдам матери весь свой заработок. Ну, а если случится кораблекрушение? Что же, тем лучше: пустынный остров, дикари, попугай!.. О, Робинзон!..

Я уже не чувствовал боли от раны на голове и даже позабыл, что не обедал.

Каждое воскресенье дядя с раннего утра уходил в новое имение и возвращался только поздно вечером. Как хорошо, что сегодня суббота! С субботы до понедельника мы обычно не виделись с ним. Если я убегу сейчас же, то до понедельника пройдет целых тридцать шесть часов. Надо выйти, конечно, не через запертые двери, а через окно первого этажа во двор, где я пролезу через дыру Пато в сад Бугура, оттуда мне легко будет выбраться в поле.

Весь этот план я придумал, лежа в постели, ожидая только, когда дядя уснет, чтобы привести его в исполнение.

Скоро я услышал, как дядя ушел в свою комнату, но он сейчас же и вышел оттуда. Мне показалось, что он поднимается осторожно по лестнице. Его, очевидно, тревожит мысль, что я могу уйти к матери, и он идет посмотреть на меня. Он тихонько отворил дверь и осторожно подошел к моей постели. Я лежал лицом к стене и не мог его видеть, но я видел дрожащую тень на стене от его руки, которой он прикрывал пламя свечи. Я притворился спящим глубоким сном, но почувствовал, что он наклонился ко мне, осветил мою голову и поднял потихоньку волосы, которые прикрывали мою рану.

– Ничего, пустяк, – сказал он вполголоса и ушел так же тихо, как пришел.

Подобная осторожность и внимание еще вчера могли бы заставить меня переменить решение, но теперь было слишком поздно: я уже в воображении слышал запах моря и шум его волн, я уже был на пути к неизвестному.

Через час после ухода дяди, когда, по моим расчетам, он должен был уснуть, я встал и принялся собираться в путь. Я завязал в платок две рубашки, чулки. Одну минуту я колебался: не надеть ли мне парадное платье, которое я надевал к первой исповеди и которое, как мне казалось, придавало мне больше солидности, но потом решил, что куртка и панталоны из грубого матросского сукна в дороге гораздо практичнее. Ботинки я взял в руки, чтобы не стучать, и вышел из комнаты.

Едва я закрыл дверь, как мне в голову пришла блестящая идея. Я вернулся. Луны не было, но ночь не была темной, и предметы можно было различать в темноте. Я взял стул, кое-как пристроил его на своей кровати и влез на него: так я мог достать до крокодила, висящего под потолком. Я перерезал веревку, и крокодил шлепнулся прямо на кровать. Тогда я слез на пол. Уложив крокодила в постель, я прикрыл его с головой одеялом.

Представив себе физиономию дяди, когда он вернется и найдет в моей постели спящего крокодила, я расхохотался.

Представив себе физиономию дяди, когда он вернется в понедельник и найдет в моей постели спящего крокодила, я расхохотался: чего доброго, он вообразит, что меня съел этот крокодил. Эта шутка была моей благодарностью дяде за «заботу и учение».

Удивительно, какую уверенность придают человеку четыре стены и потолок над головой! Когда я очутился в саду Бугура после того, как, цепляясь за стену, благополучно добрался до земли, мне уже не было так смешно. Я с беспокойством оглядывался вокруг: кусты в темноте принимали фантастические очертания, в чаще ветвей зияли какие-то черные дыры, на которые я старался не смотреть. Легкий ветерок прошелся по ветвям, листья зашелестели. Не зная, что предпринять, я бросился в будку Пато. О, Пато, мой милый Пато! Если бы ты был здесь, я, может быть, и не убежал бы.

Я всегда считал себя храбрым; но что же стало со мной теперь? Мои ноги отказывались бежать, зубы стучали. В конце концов мне стало стыдно, что я такой трус. Я подбадривал себя изо всех сил: ведь если я так боюсь, то не лучше ли мне вернуться к дяде? Я выбрался из собачьей будки и пошел прямо к дереву с раскинутыми ветвями, которое, казалось, говорило: ты не уйдешь далеко. Оно не шевелилось, но птицы, испуганные шумом моих шагов, разлетелись с криком. Напугав других, я приободрился сам и подошел к стене, отделяющей сад от поля, перебросил свой узелок, а потом и сам перелез через нее. На всем пространстве, сколько мог охватить глаз, поле было пустынно, стояла оглушительная тишина – ни звука кругом. Я соскочил на землю и побежал.

Я бежал, не останавливаясь, больше часа. Мне было страшно. Мне казалось, что если я остановлюсь, то умру от страха. Наконец дыхание мое сбилось окончательно, я остановился и оглянулся: передо мной был луг, на лугу была плотина, которая отделяла мутные болотные воды от моря. Было время сенокоса. Через дымку белого пара я различал сметанные на лугу копны и дорогу. Я выбежал на луг и бросился в сено. Вероятно, я прошел больше двух лье, теперь я чуть ли не на краю света и могу, наконец, передохнуть вдали от дяди и его щедрот.

Взволнованный, утомленный ходьбой, с ноющей раной на голове, ослабевший от голода, измученный, усталый, я лежал на сене и ждал рассвета. Вскоре, убаюканный кваканьем лягушек в болоте, под их оглушительный концерт я заснул.

Проснулся я от утреннего холода и сырости, которых мне не приходилось испытывать прежде. Звезды побледнели. Большие белые полосы прорезывали синеву ночи, по лугу тянулся туман, он стлался, как дым от сырых дров. Моя одежда промокла насквозь, будто я вылез из воды. Я дрожал всем телом от холода. Хотя сено и согревало меня с одной стороны, но с другой его охлаждала роса.

Но еще более, чем холод, меня мучило сознание одиночества и беспомощности. Меня охватило смутное беспокойство и страх перед неизвестным будущим и неопределенным настоящим. Кораблекрушение, необитаемый остров не казались мне теперь такими заманчивыми, как вчера. Я приходил в отчаяние от одной мысли, что я не вернусь домой, что я никогда не увижу свою маму, и мои глаза наполнялись слезами. Несмотря на холод, я сидел неподвижно, склонив голову на руки.

После некоторого размышления я пришел к другому решению: я пойду прямо в Пор-Дье. Я не могу отправиться в Гавр, не повидав матери. Вечером я могу спрятаться в рубке нашего корабля, защищающего дом от морских ветров, и пробыть там до утра. Она и не узнает, что я был совсем рядом с ней. По крайней мере, я унесу с собой воспоминание и, если я не прав, оставляя ее одну, то мне самому, во всяком случае, не будет так тяжело.

Я взял свой узелок. Сегодня мне надо было пройти хотя бы двенадцать лье, и больше мне нельзя было терять ни минуты. Скоро взойдет солнце. Издали уже стало слышно щебетание птиц.

Я собрался с силами и пошел, и мне уже не было так грустно и тяжело; розовое зарево на востоке согревало своим светом и меня, и мои мысли, и все вокруг. Отчаяние, навеянное темнотой, рассеялось.

Туман, клубясь, поднимался над землей, на его беловатом фоне выступали темные старые подрезанные кроны ив.

Легкий ветерок пробежал по деревьям, стряхивая ночную росу. Трава и цветы, просыпаясь, тянулись навстречу солнечным лучам. Легкий аромат цветов наполнял воздух. Наступал день.

Мне вскоре пришлось подумать и о том, что природа, конечно, прекрасна и ею можно любоваться, но не мешало бы и подкрепиться: всюду меня окружали цветы, а плодов нигде не было видно. Может быть, мне и не следовало рассчитывать на случай, надеясь, что меня где-нибудь покормят или что я найду что-нибудь поесть.

Пройдя еще несколько шагов, я почувствовал сильнейший голод. В полях решительно ничего съедобного не было. В деревнях, через которые я проходил, по случаю воскресенья на столах у трактиров стояли блюда с большими кусками мяса. На окнах и прилавках в булочных лежали караваи хлеба, и золотистые лепешки распространяли запах поджаренного масла. При одном только взгляде на них у меня текли слюнки и сосало под ложечкой.

Когда один несчастный должник дяди жаловался ему, что он умирает с голоду, дядя не преминул посоветовать ему затянуть потуже поясок. И вот теперь я тоже попробовал это средство. Вероятно, те, кто указывает на это средство, никогда не применяли его. Я стянул жилетку на животе так, что едва мог дышать, мне стало жарко, но голод не утихал. Я решил, что если я буду меньше думать о нем, то буду меньше страдать, и я запел. Люди на дороге с удивлением оборачивались на мальчишку, который едва плелся с узелком в руках и во все горло распевал какие-то песни.

Песни не удавались – горло совсем пересохло. К голоду прибавилась жажда. К счастью, жажду утолить было проще: по дороге попадались ручейки, сбегающие к морю, и скоро мне попался один из них. Я выбрал чистенькое местечко, стал на колени, прилег к ручью и начал пить. Я пил, сколько мог выпить: нужно было наполнить желудок, если не пищей, то хотя бы водой. Помнится, однажды во время лихорадки я не ел четыре или пять дней, только пил воду.

Четверть часа спустя я обливался потом: это вода под влиянием солнца выходила наружу. Ужасная истома отнимала у меня последние силы, и сердце мое замирало. Я едва смог дотащиться до дерева, чтобы присесть в его тени. Никогда еще я не чувствовал себя настолько слабым: в ушах шумело, в глазах мелькали красные круги. Я был совсем недалеко от деревни. Но какая польза мне была от соседства людей, у меня же нет ни единого су, чтобы купить себе хлеба.

Надо было идти. На меня уже стали обращать внимание проезжающие. Не хотелось бы отвечать на вопросы, откуда я иду и куда, чтобы меня не отвезли обратно к дяде. Эта мысль меня приводила в ужас.

После отдыха ко мне вернулись силы, и я пошел дальше. Камни были острыми и твердыми, ноги устали, а солнце пекло́ невыносимо. Я понял, что если буду идти так же, как шел с утра, то упаду от истощения, и решил отдыхать через каждые пол-лье. И всякий раз, как только начинала кружиться голова, я поскорей садился в тень и отдыхал.

Я вошел в лес, и тут мое внимание привлекли красные ягоды, рассыпанные в траве. Земляника! Это была земляника. Не чувствуя усталости, я перескочил канаву. Склон одного из холмов был сплошь усеян ягодами, как грядки в саду: в лесах иногда попадаются такие поляны, покрытые земляникой, точно красным ковром. Впоследствии мне доводилось есть ягоды и крупнее, и красивее, но никогда земляника не казалась мне такой вкусной, как в это утро. В ней была моя сила, моя радость, моя надежда. Теперь можно было идти хоть на край света.

В лесу нельзя собирать ягоды быстро: надо идти, наклоняясь за каждой ягодкой. Утолив немного голод, я решил собрать ягод впрок, чтобы хватило на всю дорогу; может быть, их можно будет где-нибудь поменять на кусок хлеба.

Кусок хлеба – это была моя мечта. Надо было торопиться. День перевалил уже за полдень, а мне, вероятно, оставалось еще около шести лье до Пор-Дье. Ноги устали и болели, и я чувствовал, что следующий переход для меня будет длинней и медленней. Я выложил свой платок листьями, собрал в него ягод и вышел на дорогу освеженный и ободренный.

Но вскоре я снова устал, и уже садился на краю дороги не через пол-лье, как собирался, а намного чаще. Вероятно, и вид у меня был усталый. К счастью, на меня обратил внимание торговец рыбой, который шел впереди своих лошадей. Он остановился, посмотрел на меня и спросил:

– Вы, молодой человек, вероятно, очень устали?

– Да, немного.

– Это видно. Далеко ли идете?

– Лье пять или шесть будет.

– Если в сторону Пор-Дье, то я могу вас подвезти.

Момент был решительный. Я собрал всю свою храбрость и сказал:

– У меня совсем нет денег, но, может быть, вы вместо платы возьмете землянику, которую я собрал.

И я открыл свой платок.

– Ягода хороша. У тебя, значит, нет ни одного су? – он стал говорить со мной запросто и перешел «на ты». – Все равно садись, вид у тебя измученный. Ягоды свои ты продашь в трактире Бомулен и на эти деньги угостишь меня – это и будет твоя плата за проезд.

За мои чудные ягоды в трактире дали шесть су, и то благодаря торговцу, который кричал, что нас обманывают и что нельзя заплатить меньше.

– Теперь потребуй с них две порции вина, – сказал он, когда торговля была окончена.

Я уже не мог стесняться и потому возразил:

– Я бы предпочел кусок хлеба, если вы позволите.

– Ничего, пей, я поделюсь с тобой хлебом, когда мы поедем.

– Вы дадите мне хлеба! – воскликнул я и, поверьте, не заставил себя просить во второй раз.

В Пор-Дье мы прибыли не вечером, как я предполагал, а около четырех часов. Матери не было дома. Я мог войти в дом незамеченным и переждать в рубке, куда она почти никогда не входила. Рубка ничуть не изменилась с тех пор, как я покинул ее; она была такой же, как после смерти отца: полна сетей и других рыболовных принадлежностей. Сети висели вокруг, как старая паутина, они хранили запах моря и смолы. Я поцеловал их – они напомнили мне счастливое детство. Потом я стал готовить себе из них постель. Я открыл слуховое окно в кухню, чтобы видеть, что делается снаружи, и принялся ждать.

Я совсем забыл про усталость, но едва я уселся, как тотчас же заснул крепким сном. Меня разбудили голоса. Была ночь. Мать, склонившись над камином, раздувала огонь, а около нее, опершись о стенку, сидела одна из моих теток.

– Значит, ты пойдешь к нему в воскресенье, – говорила тетка.

– Да, соскучилась я, хочу посмотреть на него своими глазами, каков он теперь. Он не жалуется в своих письмах, но он мне кажется таким печальным…

– Говори, что хочешь, но на твоем месте я бы ни за что не отдала его Симону.

– Что же, по-твоему, лучше позволить ему уйти в море?

– Да уж лучше в море, чем потом…

– Что же потом? Ты только вспомни сама. Где твой старший сын? Где наши братья Фортунэ и Максим? Где мой бедный, дорогой муж? Где муж Франсуазы? Посмотри вокруг. Скольких не хватает – и все погибли в море.

– Я все-таки меньше боялась бы за него, если бы он был в море, чем у Симона. Это не человек – это мешок с деньгами.

– Поэтому я и не могу спать спокойно. Меня не так страшит то, что переносит мой мальчик теперь, как то, чем он может сделаться, находясь под влиянием такого человека. Мне как-то говорили братья Леге, что его состояние – больше трехсот тысяч франков. Такую сумму его ремеслом едва ли можно нажить честно. Ах, как жаль, что он взял моего Ромена к себе на пять лет.

– Неужели ты его оставишь там на пять лет?

– Если я возьму его раньше, он рассердится и заставит заплатить неустойку. И где я возьму деньги? Ты его не знаешь. Но я хоть повидаюсь со своим мальчиком.

– Ну, хорошо, я в субботу вечером принесу тебе горшочек с маслом, передай ему от меня. Он, вероятно, нечасто бывает сыт.

Тетка ушла. Мать приготовила себе ужин. Запах поджаренного картофеля напомнил мне минувшие дни, когда я приходил голодным из школы.

Она уселась за стол лицом ко мне, и я мог ее видеть при слабом свете свечи. Ужин длился недолго, да еще иногда прерывался, когда она замирала, устремив глаза в пространство, точно она ждала, что вот-вот кто-то придет. Иногда она, вздыхая, с нежностью смотрела на то место, где обычно напротив нее сидел я. Бедная, дорогая моя мама! Я и теперь как будто вижу ее грустное, кроткое лицо. Это обо мне она думает, обо мне вздыхает, а я всего в трех шагах от нее, связанный моим проклятым решением.

Как я мог удержаться и не броситься к ней?

Мой сон под родной крышей был менее спокоен, чем на лугу.

Перед рассветом, когда я услышал, как волны прилива ударили в скалы, я вышел из рубки.

Накануне около четырех часов вечера, когда я вернулся, на море начинался отлив; теперь полный прилив напоминал, что скоро начнется новый день, и мне надо было спешить, поскольку я не хотел, чтобы меня видел кто-нибудь из соседей.

Отправляясь в путешествие, я совсем не хотел бы испытывать тоску по родному дому. Но это оказалось так трудно! Подойдя к забору, я невольно остановился – мне так хотелось остаться! Сердце мое разрывалось на части. Петух пропел в нашем курятнике. Собака соседей, разбуженная шумом моих шагов, хрипло залаяла, и я слышал звон цепи всякий раз, как она бросалась в мою сторону. Начинало светать.

Мне припомнилось все мое детство с тех пор, как я начал сознавать себя: припомнились ночи, когда отец баюкал меня своей песенкой. Припомнилась первая чайка со сломанным крылом, которую я приручил, и она так привыкла ко мне, что принимала пищу из моих рук. Припомнились наши тяжелые пробуждения в бурные ночи, когда отец был в плавании… Теперь я видел беспокойство и страдание матери и понимал, что своим бегством я только увеличу ее страдания. Разве не преступление – бросить ее одну?

Маяк погас, море стало светлее, хотя небо еще оставалось темным. Над трубами в деревне дым стоял столбом. На улице раздавался шум людских шагов. Народ просыпался.

А я сидел на откосе, спрятавшись под кустами терновника, несчастный, недовольный собой, и не знал, на что мне решиться. Воображение, смутная надежда устроить свою судьбу самому, без постороннего участия, моя страсть к морю манили меня уйти. Привычка, детская робость, мои недавние испытания и мысль о матери приковывали к дому.

Мать показалась на пороге дома – она шла на поденную работу. Куда она сегодня пойдет: в деревню или в местечко? Если в деревню, то она пойдет в противоположную от меня сторону, если в местечко, то она должна пройти мимо терновника, где я спрятался. Один момент – и все решится. Тоска сжимала мое сердце. Я колебался. Но судьбе было угодно, чтобы моя мать работала сегодня в деревне, и я удержался от искушения броситься ей на шею.

Когда я услышал стук запираемой калитки, я привстал, чтобы следить за ней. Но я увидел только белый чепчик, мелькавший то здесь, то там, то между ветвями, то за забором. Солнце поднялось над утесом и залило ярким светом наш домик. Мох на соломенной крыше отливал зеленым бархатом. Легкий береговой ветер гнал над морем облака. Прозрачный утренний воздух был пропитан запахом моря.

Я не поддался чувству, удерживавшему меня дома. Я покинул родной дом и бежал так же, как от дяди. Я бежал до тех пор, пока не захватило дыхание.

Насколько хорошо бежать, если хочешь заглушить в себе сильное, неприятное чувство, настолько необходимо спокойствие, когда надо что-то обдумать.

Мне необходимо было подумать. Я убежал из дома. А дальше что? Как достигнуть своей цели? Этот вопрос не так-то легко было решить.

Я сел у забора. Передо мной расстилалась пустынная равнина. Никакой опасности не было, никого не было видно вокруг, только вдали у таможни вырисовывался на фоне светлого неба силуэт часового.

По здравом размышлении я решил идти вдоль берега, а не по большой дороге, как я шел раньше. Опыт двух дней научил меня, что большая дорога негостеприимна для тех, у кого в кармане пусто. Главная моя забота состояла в том, чтобы иметь какую-нибудь пищу во все время путешествия до Гавра. Теперь я вспомнил, что де Бигорель часто говорил: «Море – еще лучшая кормилица для человека, чем земля». Я мог рассчитывать, что у моря я найду себе какую-нибудь пищу: устрицы, раковины. При мысли об устрицах, которых я давно не ел, у меня проснулся аппетит. Я давно уже ничего не ел, и какой же я себе сейчас устрою пир!

Я встал. Сколько времени мне понадобится, чтобы дойти до Гавра? Конечно, много, но что ж из этого? И целый месяц пути меня не пугал.

Из страха, что кто-нибудь из Пор-Дье мог бы встретить и узнать меня, я не мог тотчас же спуститься к морю. Поискать завтрак мне пришлось только в трех или четырех лье от Пор-Дье.

Устриц я не нашел и должен был довольствоваться мидиями, которые здесь сплошь покрывали скалы. Утолив немного голод, я мог продолжать свой путь. Я был так счастлив при виде моря, что начал бегать по песку, залезать в ямы и забегать в пещеры. Я свободен, я могу прыгать, путь мне открыт на все четыре стороны! Как велика была разница между теперешним моим положением и моим заключением у дяди в Доле! Нет ничего приятнее путешествия!..

На берегу я нашел сосновую доску, которая привела меня в восторг. Я ножом придал ей форму корабля. Посередине, ближе к носу, я проковырял дыру, в ней я укрепил ореховую палочку, крестообразно к ней – другую, из платка устроил парус, и у меня вышел прекрасный фрегат. Я назвал его именем матери. Во время отлива, засучив штаны, я спустил фрегат на воду. Вечер неожиданно застиг меня за этим занятием, а надо было еще позаботиться о ночлеге.

Я нашел на берегу грот, выбитый ударами волн во время равноденствия, когда бывает большой прилив. Собрав сухих водорослей, я устроил себе из них постель. Это не был дворец, но много лучше, чем болото около Доля. Здесь я был защищен от холода. У меня была постель. Я даже устроил себе подушку, подложив под голову большой камень. Прямо передо мной был маяк, свет которого меня успокаивал и ободрял. Я уснул спокойно, как дома.

Всю ночь мне снилось, что я путешествую на своем фрегате в неведомые страны. После одного кораблекрушения я попал на остров, где шестифунтовые хлебы и котлеты висят на ветках деревьев, как яблоки. Я подружился с дикарями и рассказал им много интересного. Они обучили меня охоте и рыбной ловле, и мы живем теперь вместе, деля и горе, и радость… К нашему берегу пристает корабль… На нем я вижу мать…

И тут я проснулся. Еще были сумерки. Есть мне хотелось до тошноты, но я должен был подождать отлива, чтобы собрать раковин на завтрак. Но чем больше я их ел, тем больше мне хотелось есть: мой завтрак продолжался уже больше двух часов, и перестал я их есть не потому, что насытился, а потому, что устал раскрывать раковины. «Ах, если бы к ним хоть кусочек хлеба! Но как добыть его?»

Не думайте, пожалуйста, что если я постоянно говорю о хлебе, о голоде, о пище, то я обжора. У меня был только хороший аппетит, какой обычно бывает у детей моего возраста, и вопрос о пище при тогдашнем моем положении, конечно, был важным для меня и даже мучительным. Надо заметить, что те, кто воображает, будто знает, что такое голод, только потому, что им приходилось испытывать приятное чувство перед запоздавшим на час обедом, те совсем не имеют понятия о том, что такое голод. Его знают только те, кто после продолжительного недоедания остаются целыми днями с пустым желудком, – вот они-то поймут, что́ я тогда испытывал!

Место, где я провел ночь, мне очень нравилось: на берегу были устрицы, я мог пускать в плавание свой фрегат. Никто мне не мешал. Был грот для ночлега. Был маяк. Все мне нравилось вокруг, и я бы остался тут еще на денек, но голод гнал меня вперед. Может быть, в другом месте я найду что-нибудь посущественнее раковин.

Место, где я провел ночь, мне очень нравилось: на берегу были устрицы, я мог пускать в плавание свой фрегат.

Я снял мачту и парус с фрегата, положил в карман, распростился с пещерой и, как настоящий путешественник, прежде чем покинуть грот, дал ему название: «Грот Воспоминаний».

Я шел вдоль берега, но мысль о куске хлеба не покидала меня. Голод мучил невыносимо, особенно после ванны, которую мне пришлось принять, переправляясь через реку. Эта ванна усилила голод и ослабила мои силы. Ноги отказывались идти.

Невдалеке я заметил деревню, расположенную амфитеатром на берегу моря. Я решил пройти через нее, так как знал, что никого из знакомых там не встречу. Проходя по площади, я не мог не остановиться перед булочной, где на окнах красовались великолепные большие, золотистые булки, а из дверей несся восхитительный запах сухариков. Я стоял, очарованный этим зрелищем, и пожирал витрину глазами, но, – увы! – силы моих глаз не хватало, чтобы почувствовать вкус хлеба во рту. Вдруг позади меня раздался топот и стук деревянных башмаков и неясный гул голосов. Это школьники выходили из школы. Вероятно, во мне было что-нибудь странное: возможно, я был смешон со своим фрегатом под мышкой, с узелком в руках, в запыленных башмаках, с растрепанными волосами под фуражкой, и школьники тотчас же окружили меня. Те, кто прибежал раньше, звал товарищей, и они рассматривали меня, как невиданного зверя.

Мой фрегат – кусок дерева, который я превратил в корабль собственными руками и тем очень гордился, – казалось, прежде всего обратил на себя их внимание. Они переговаривались между собой:

– Жозеф, что это он держит под мышкой?

– Разве не видишь? Доску.

– Нет, это у него какая-то музыка.

– Музыка! Дурачина ты. Разве не видишь, что у него нет обезьяны.

«Нет обезьяны! Они меня приняли за поводыря обезьяны!» – подумал я. Гордость моя была задета.

– Это фрегат, – сказал я с достоинством и сделал несколько шагов, чтобы выйти из их тесного круга.

– Фрегат! Вот глупый. Гляди-ка, моряк какой нашелся!

Я был ошеломлен; все они кричали, смеялись, прыгали вокруг меня.

Я хотел идти дальше, но какой-то мальчишка потащил у меня из подмышки фрегат, другой стащил с головы фуражку, и через минуту я увидел, как она закружилась в воздухе, ловко поддетая носком башмака.

Моя красивая фуражка, моя праздничная фуражка! Я толкнул ближайших шалунов, бросился к ней и поймал ее на лету, надел на голову и, сжав кулаки, собирался уже достойно отомстить своим обидчикам. Как вдруг раздался трезвон на колокольне, все мальчишки бросились к церкви, потащив за собой и меня.

– Крестины! Крестины! – кричали они.

Крестный отец и крестная мать выходили из церкви. Едва они переступили порог, как крестный, должно быть, человек богатый, опустил руку в мешок, который нес за ним слуга, и бросил нам горсть конфет. Все бросились их ловить, но не успели распрямиться, как он опять бросил нам, но на этот раз не конфеты – по мостовой звенели и катились медные монеты.

Одна монетка покатилась в мою сторону, и я прикрыл ее ногой. В то время как я наклонялся, новая горсть монет взлетела над нами, и я успел схватить еще одну монетку в десять су. Один из мальчиков видел, как я поднимал деньги, и недовольный, что они не ему достались, бросился ко мне с криком:

– Он не наш! Зачем он поднимает деньги! Это несправедливо! – и ребята бросились отнимать у меня монеты, но я крепко держал их в руке. К счастью, у крестного мешок еще не опустел, мальчишки оставили меня в покое и бросились за новой добычей.

У меня в руках оказалось двенадцать су. Я поспешил в булочную и попросил отрезать мне фунт хлеба. Никогда никакая музыка не казалась мне такой приятной, как хруст корочки хлеба под ножом продавца. Я с жадностью съел хлеб и поспешил поскорее покинуть деревню. У меня пропала всякая охота мстить своим обидчикам, я просто не хотел с ними встречаться.

Я шел около двух часов, пока мне не попалась старая брошенная таможенная сторожка, где я решил переночевать.

Говорят, что у богачей плохой сон. Так было и со мной. Какую великолепную постель я себе сделал из сухого клевера! Но спал очень плохо, потому что всю ночь думал, как мне употребить свои деньги. Фунт хлеба, что я купил себе на ужин, стоил три су, и у меня осталось еще девять. Прожить ли мне мои сокровища в три дня или лучше употребить их на покупку полезных предметов, которые послужат мне для приготовления пищи во время всего путешествия?

Эти два вопроса волновали меня всю ночь. Если бы вчера у меня был какой-нибудь котелок, в котором я мог бы сварить что-нибудь из того, что можно поймать в море, – рыбу или раков, – я бы не страдал так от голода. Если бы у меня была сеть величиной хотя бы в половину моего платка, я бы мог наловить в лужицах после отлива столько креветок, сколько бы захотел.

Наконец, утром я решил, что в первой же деревне, какая мне попадется на пути, куплю коробок спичек за одно су, бечевок на три су и на остальные – алюминиевый котелок, чтобы варить в нем свой улов. Должен, однако, сознаться, что не рассудок подсказал мне такое решение, а, главным образом, желание иметь бечевку.

Мачта на фрегате держалась плохо, поскольку была привязана гибкой веточкой лозы. Я куплю бечевку на три су, смогу укрепить все снасти фрегата, а из остатков сплести сеть.

Я начал с того, что купил бечевку, потом спички. Что же касается котелка, то тут вдруг явилось некоторое затруднение, которого я не предвидел: самый маленький из них стоил пятнадцать су. К счастью, я увидел в углу брошенный, совершенно погнутый котелок. Я спросил, за сколько бы они мне его продали. Продавщица ответила, что уступит его за пять су.

В этот день я был в пути еще меньше, чем накануне, потому что, как только нашел подходящее место для ночлега, сейчас же принялся за работу: сделал челночок, выстругал планку и сплел сеть. Я был приучен к этой работе с тех пор, как начал шевелить пальцами по своей воле, и связать сеть для меня ничего не стоило. За обедом я имел удовольствие полакомиться раками, которых наловил новой сетью и сварил в котелке на костре из собранных на берегу лучинок и высохших водорослей.

Но благополучие не может длиться долго: я расположился со своей кухней под прикрытием крутого берега, и дым маленькой струйкой поднялся кверху. Это привлекло внимание таможенного сторожа, и я видел, что он склонился над краем обрыва, чтобы посмотреть, откуда идет дым. Потом он удалился, не говоря ни слова, но вечером, когда я искал какой-нибудь шалаш, чтобы переночевать, он смотрел на меня уж очень подозрительно.

Действительно, моя фигура должна была обращать на себя внимание. Представьте себе мальчика, у которого за спиной привязана доска – мой фрегат, через одно плечо перевязана бечевка, на которой болтается котелок, через другое плечо перевязана сеть и узелок в руках.

Я сам чувствовал, что моя особа не могла внушать доверия порядочным людям. Всякий раз, когда я проходил через деревню, встречные крестьяне останавливались и оглядывали меня с любопытством, и никто не заговаривал со мной, вероятно, только потому, что я всегда прибавлял шагу. Что если сторож придет спросить, что я здесь делаю, и захочет меня остановить? Мне стало страшно, и я свернул на первую же попавшуюся мне на пути дорогу, ведущую от берега. Я знал, что сторож не может уйти со своего поста, а потому он не будет меня преследовать.

Я нашел в поле стог и решил переночевать в нем, но из боязни быть застигнутым работниками, которые придут переворачивать сено, я решил уйти сейчас же, как только меня разбудила предрассветная свежесть и птичьи голоса. Мне еще очень хотелось спать, и ноги нестерпимо болели, но нужно было уходить, – ничего, досплю днем.

Часы моих завтраков и обедов определялись не аппетитом, а отливом моря, когда я мог что-нибудь поймать себе на мелководье. Если прилив был в восемь часов утра, то я мог пообедать только в двенадцать. Как только вода начинала спадать, я отправлялся на охоту. Для завтрака мне достаточно было и одного краба, но чтобы избавиться от невольного поста, я решил наловить чего-нибудь про запас. На этот раз я поймал много раков, три довольно приличных палтуса и одну камбалу.

Когда я вернулся на берег поискать места, где бы расположиться и сварить себе обед, я встретил даму, которая прогуливалась с двумя девочками: она учила их отыскивать раковины деревянными лопатками.

– Послушайте, мой милый, – сказала она, останавливая меня, – много вы наловили?

У нее были прекрасные светлые волосы, большие голубые кроткие глаза и нежный голос. Это были первые ласковые слова, которые я услышал за четыре дня. Маленькие белокурые девочки были прехорошенькие, и я нисколько не испугался их появления и не подумал бежать.

– Да, – ответил я, останавливаясь, и открыл свою сеть, где возились раки.

– Не продадите ли вы мне ваш улов? – спросила она.

Вы понимаете, как мне понравилось это предложение, я уже видел большой каравай хлеба и слышал запах его хрустящей корочки.

– Что вы хотите получить за все?

– Десять су, – сказал я наудачу.

– Десять су? Одни только раки стоят, по крайней мере, сорок су. Вы не знаете цены своему товару. Разве вы не рыбак?

– Нет.

– Вы ловите рыбу для удовольствия? Пожалуйста, продайте мне все; я вам дам за раков сорок су и за рыбу еще сорок. Хотите?

И она протянула мне две монеты.

Я был так ошеломлен этим великолепным предложением, что не нашелся даже, что ответить.

– Ну, что же вы? Соглашайтесь, – уговаривала она, – вы можете купить на эти деньги все, что захотите.

Она вложила мне в руку четыре франка; одна из девочек опрокинула в свою корзинку раков, а другая переложила в свою сетку рыбу.

Четыре франка! Едва мои покупательницы отвернулись, как я принялся исполнять сумасшедший танец на песке. Четыре франка!

В четверти лье отсюда находилась деревушка, я направился к ней, чтобы купить там два фунта хлеба. Я теперь никого не боялся: ни жандармов, ни сторожей. Если кто-нибудь меня встретит и спросит о чем-нибудь, я покажу ему четыре франка и скажу:

– Оставьте меня в покое, вы видите, я не нищий.

Но я не встретил ни жандарма, ни сторожа, зато не нашел и булочной. Я два раза пробежал из конца в конец единственную улицу в деревне, видел чайную, бакалейную лавочку, видел трактир, но нигде не продавали хлеб.

А между тем мне нужен был именно хлеб. Деньги звенели у меня в кармане, и уйти из деревни без хлеба я не мог. Моя робость исчезла, я смело подошел к трактиру и попросил трактирщицу, сидевшую на пороге, указать мне, где живет булочник.

– Здесь нет булочника, – ответила она.

– Тогда, может быть, вы продадите мне фунт хлеба?

– Мы не продаем хлеб, но если вы голодны, мы можем накормить вас обедом!

Через открытую дверь несся запах капусты, и слышно было клокотание кипящего супа на плите. Мой голод не мог устоять перед таким искушением.

– А сколько будет стоить обед?

– Одно блюдо – похлебка из капусты с салом и хлеб – тридцать су, не считая сидра.

Это было страшно дорого, но даже если бы она сказала четыре франка, я бы все равно вошел. Трактирщица ввела меня в маленькую грязную комнатку с низким потолком и положила на стол каравай хлеба весом около трех фунтов. Этот каравай меня погубил. Капуста была жирная, и я, вместо того, чтобы есть ее вилкой, накладывал ее на хлеб, как бутерброд, толщина куска хлеба для меня имела сейчас самое большое значение.

Бутерброд я съел очень быстро, потом второй, потом третий. Это было так вкусно! Каравай заметно уменьшался. Я отрезал еще и четвертый большущий кусок и решил, что он будет последним; но когда я его съел, то оказалось, что капусты еще немного осталось, и я опять принялся за хлеб; теперь от него осталась уже только маленькая краюшка. Что же, это был единственный случай за много-много дней, когда я мог поесть, я решил им воспользоваться и съел последний кусок.

Я думал все это время, что в комнате нахожусь один. Но какой-то неясный шум – то ли смех, то ли шепот – заставил меня оглянуться. Сквозь занавешенное стекло из-за двери на меня смотрели трактирщица, ее муж и служанка, и все они потихоньку смеялись.

Я сконфузился.

Все трое степенно вошли в комнату, трактирщица спросила:

– Вы хорошо пообедали? – и они расхохотались.

Я поспешил уйти, предложив ей за обед сорок су.

– Да, я беру со всех посетителей по тридцать су за обед, но с обжор можно и сорок, – рассмеялась она снова и не дала мне сдачи.

Я уже переступил порог трактира, когда она крикнула мне вслед:

– Осторожнее, не бегите так быстро, а то можете лопнуть! – и вся троица покатилась со смеху.

Несмотря на это предостережение, я бежал, как вор, за которым гнались, и только пройдя порядочное расстояние от деревни, замедлил шаг.

Мне было стыдно, что я за один обед заплатил так много, но чувствовал я себя прекрасно. С самого начала путешествия я еще не испытывал такой бодрости.

Пообедал я хорошо, и сорок су остались в кармане – жить можно!

Этих сорока су, если тратить их экономно, только на хлеб, хватит мне на несколько дней. Я решил покинуть берег и идти по тому пути, какой я наметил себе раньше, – через Кальвадос.

Правда, у меня было одно затруднение: я не понимал, где нахожусь. Я миновал много деревень, прошел мимо двух городов, но не знал их названий. Если бы я шел по дороге, то знал бы, мимо каких селений прохожу. На дороге у деревень стоят столбы, где написаны названия мест и показано, куда ведет дорога, – по ним я мог бы что-нибудь узнать. Но на морском берегу столбов нет, а спрашивать прохожих я не решался. Мне казалось, что если я буду идти с видом человека, который знает, куда идет, то меня никто не тронет, а если я спрошу о дороге, меня остановят.

Я хорошо помнил очертания департамента Ла-Манш как с суши, так и с моря, и знал, что по берегу идти гораздо дальше, чем по дороге. Теперь вопрос был в том, куда приведет меня дорога, по которой я пойду, – в Изиньи или в Вир? Изиньи на берегу моря, значит, я смогу добывать себе пищу, если истрачу все вырученные деньги. Вир находится далеко от моря. Чем же я буду там питаться?

Как видите, вопрос был весьма важный.

После некоторого колебания я решил идти наудачу и свернул на первую попавшуюся дорогу. Я ушел от моря, и теперь вся моя надежда была на столбы. Вскоре я увидел столб, на котором было написано: Кетвиль, три километра. Пройдя эти три километра, я добрался до Кетвиля. При входе в город на углу висела голубая доска, где было написано белыми буквам: «Департаментская дорога № 9; от Кетвиля до Гальаньера пять километров». Я положительно не помню, чтобы видел такие названия на карте, и остановился в сильном смущении: где же я? Очевидно, я заблудился.

Я прошел Кетвиль и подальше от него, на перекрестке двух дорог, где уже мог не бояться любопытных, опустился на придорожный камень. Впереди, внизу передо мной, расстилалась лесистая местность, местами из-за деревьев виднелись каменные колокольни. Сзади белая линия морского прибоя сливалась с небом. Я шел все утро, солнце пекло немилосердно; я облокотился на камень, чтобы обдумать спокойно свое положение, и уснул.

Я проснулся оттого, что почувствовал на себе пристальный взгляд и услышал голос:

– Не двигайся.

Понятно, я не повиновался, а вскочил и огляделся, куда бы сбежать.

Спокойный голос стал нетерпеливым:

– Ну, мальчик, говорю же тебе: не двигайся, ты оживляешь пейзаж. Если ты примешь прежнее положение и будешь лежать, не шевелясь, я дам тебе десять су.

Я уселся, поскольку понял, что никто не пытается меня остановить. Обладатель голоса оказался человеком высокого роста, молодым и одетым в мягкую фетровую шляпу и бархатный серый костюм. Он сидел на куче камней напротив меня и держал на коленях картон. Я догадался, что он рисовал: мой портрет или всю окрестность, не важно, главное – он считал, что я оживляю пейзаж.

– Ты можешь не закрывать глаза, – сказал мне художник, когда я принял прежнюю позу, – ты даже можешь поговорить со мной. Как называется это место?

– Я не знаю.

– Разве ты не здешний? Но ты, вероятно, лудильщик, не правда ли?

Я не мог удержаться от смеха.

– Перестань смеяться! Если ты не лудильщик, то зачем носишь с собой принадлежности кухни, которые лежат у тебя за спиной?

Итак, начались вопросы. Но художник казался мне таким добрым. Меня влекло к нему, и я нисколько не боялся отвечать ему и рассказывать о себе всю правду:

– Я иду в Гавр. Котелок служит мне, чтобы сварить то, что я сумею добыть в море. Я уже восемь дней в дороге, и у меня в кармане есть сорок су.

– И ты не боишься, что тебя ограбят, поверяя мне, что у тебя есть такая сумма денег? Ты храбрый мальчик и не боишься разбойников?

Я рассмеялся.

Рисуя, он продолжал меня расспрашивать, и я мало-помалу рассказал ему, как я жил с тех пор, как путешествую.

– А ты прелюбопытный малыш! Ты уже начал делать глупости, это правда, но ты умеешь выпутываться из беды. Мне нравятся такие мальчишки. Хочешь, мы будем с тобой друзьями? Вот что я хочу тебе предложить: я тоже иду в Гавр, но я не спешу и, может быть, приду туда через месяц. Все будет зависеть от того, какие места мы будем проходить: если мне понравится местность, я буду останавливаться там и рисовать. Неинтересные места мы будем проходить мимо. Хочешь идти со мной? Ты понесешь мой мешок, а я буду кормить тебя и платить за твой ночлег.

На другой день я рассказал ему всю свою историю.

– Какой недобрый у тебя дядя, – сказал он, когда я кончил свой рассказ. – Хочешь, пойдем в Доль? Ты мне его покажешь, а я нарисую карикатуры на него на стенах городских домов и подпишу: «Симон Кальбри морил голодом своего племянника». Через две недели ему придется покинуть город. Ты не хочешь? Ты предпочитаешь его совсем не видеть? Ты не мстительный малый, и это хорошо. Но в твоей истории кое-что мне не нравится. Ты хочешь быть моряком. Ну, хорошо, может быть, это твое призвание, не буду спорить, хотя, по-моему, – это скверное ремесло, где тебя ждет тяжелый труд и подстерегают многочисленные опасности. Тебя влекут к морю геройство и приключения. Если это твоя мечта, тут нет ничего дурного, ты делаешь то, что тебе нравится, хотя ты еще слишком молод, чтобы самому выбирать себе путь в жизни… Но, может быть, ты имеешь на это право, после того что тебе довелось пережить у дяди. Однако ты не принял во внимание отчаяние своей матери. Вот уже восемь дней, как дядя мог уведомить ее о твоем бегстве. Подумал ли ты, какое горе обрушилось на нее? Она, без сомнения, думает, что ты уже умер. Возьми-ка в моем саквояже письменные принадлежности и, пока я буду делать эскиз с этой мельницы, напиши матери все, что ты мне рассказал: и почему ты ушел от дяди, и все то, что произошло с тобой после твоего бегства. Напиши ей и о том, что случай свел тебя… ну, да, напиши, что счастливый случай свел тебя с художником Люсьеном Арделем, и он доведет тебя до Гавра и там поручит тебя своему другу, моряку, который возьмет тебя на корабль, и ты с ним совершишь свое первое плавание. Когда ты напишешь матери обо всем, ты увидишь, как легко станет на сердце.

Люсьен Ардель был прав. Я написал письмо матери, обливая его слезами, но, странное дело, по мере того как писал, я чувствовал облегчение своей совести.

Дни, проведенные с художником, были самыми лучшими днями во все время моего путешествия. Мы шли вперед без определенного маршрута. Иногда останавливались на целый день перед деревом, ландшафтом, скалой, и художник их рисовал. Иногда мы шли целый день, не останавливаясь. Я нес саквояж, который не был тяжел, устроив его за спиной, как солдатский ранец. Очень часто художник нес саквояж сам, чтобы дать мне отдохнуть. Моей обязанностью еще было заботиться по утрам о закупке провизии: хлеба, яиц, сваренных вкрутую, ветчины – и наполнять водой тыквенную бутылку, из которой мы пили в дороге. Завтракали мы на большой дороге, где-нибудь под деревом, потом художник работал. Вечером мы ужинали в трактире чем-нибудь горячим. Спали мы на сене, на чистых простынях, и всегда раздевались перед сном.

Он был удивлен, что я оказался не совсем неучем. Его даже поражали мои познания, которые я приобрел у де Бигореля. Я знал больше, чем он, названий деревьев, насекомых и трав. Мы почти никогда не молчали; он был живым и веселым человеком, и это привлекало и заражало меня.

Мы шли все вперед и вперед по случайным дорогам и вскоре пришли в окрестности Мартена. Это не было на пути к Гавру, но меня это мало беспокоило. Я был уверен, что мы туда придем, что я поступлю на какое-нибудь судно, которое отправится в Бразилию, и для меня теперь было безразлично, сколько я потрачу времени на дорогу.

Местность около Мартена была живописна, как почти везде в Нормандии: еловые леса, обрывы, скалы, крутые горы, темные узкие ущелья. Кругом было множество источников воды: ручьи, пенясь, бежали под деревьями или падали каскадами со скал. Зелень была свежа, как в начале лета. В пейзаже чувствовалась сила жизни, и это приводило в восторг и меня, и художника. На каждом шагу он находил сюжеты для своих этюдов и картин. Мы нигде не останавливались надолго, мы кружили около Мартена. Пока Люсьен Ардель рисовал, я ловил форелей или раков нам на ужин. Я был очень счастлив, но это продолжалось недолго: за благополучие приходится иногда расплачиваться.

В одно прекрасное утро, когда каждый из нас занимался своим делом, мы увидели идущего к нам жандарма. Издали он казался смешным и, наверное, попал в жандармы не за красивую наружность и гордую осанку.

Люсьен Ардель любил все смешное и указал мне на жандарма, большими штрихами набрасывая его голову на полях своего этюда.

Жандарм приближался. Заметив, что мы рассматриваем его, он поправил кепи на рыжих волосах, подтянул пояс с саблей и, замедляя шаги, принял гордую осанку.

Карандаш художника ловил все его движения, и в результате получилась пресмешная карикатура, глядя на которую, мы хохотали до слез.

Это не понравилось жандарму. Он подошел к нам.

– Виноват, – сказал он, – вы, кажется, меня хорошо рассмотрели, а теперь я хотел бы рассмотреть вас.

– Вам никто не мешает, – ответил художник, убирая рисунок в папку, – не стесняйтесь, пожалуйста: я вас рассматривал как художник, а когда вы, в свою очередь, посмотрите на нас, мы будем квиты.

– Вы прекрасно понимаете, что я спрашиваю ваш паспорт. Служба обязывает меня спросить у вас документы, поскольку мы встретились на большой дороге.

Не отвечая жандарму, Люсьен Ардель обратился ко мне:

– Ромен, возьми в саквояже паспорт – он лежит рядом с табаком – и покажи его господину жандарму.

– Из уважения к вашей должности, – обратился он к жандарму, – я бы хотел преподнести его вам на серебряном блюде, но во время путешествия не все можно сделать, что хочется, к тому же у Ромена нет перчаток. Но поскольку их нет и у вас, то мы с вами снова квиты.

Жандарм понял насмешку. Он покраснел, кусая губы, надвинул шапку и, чтобы скрыть смущение, начал читать:

– Мы… предписываем начальству городскому, сельскому и военному пропускать свободно проходить и останавливаться господину гм… гм… господину Арделю Люсь-ену, ху-ху-дож-нику… – тут он долго затруднялся прочитать, потом, набравшись храбрости, продолжал: – …художнику-пейзажисту. – Потом он пробормотал еще что-то и возвратил мне паспорт.

– Хорошо, – сказал он с важностью.

Он уже повернулся, чтобы уйти, спеша прекратить разговор, который стеснял его, как вдруг Люсьену Арделю пришла несчастная мысль остановить его.

– Виноват, господин жандарм, вы пропустили одну существенную деталь в моем паспорте, за которую я заплатил в свое время два франка.

– Что же это?

– А то, что вы должны мне покровительствовать и помогать.

– Ну, и что же?

– Да то, что я хотел бы знать, в качестве кого я имею право шататься по большим дорогам?

– А в качестве того, что у вас прописано в паспорте.

– Значит, в качестве художника-пейзажиста?

– Конечно, ведь это ваша профессия.

– Пожалуйста, не можете ли вы объяснить, что мне можно и чего нельзя при моей профессии?

– Что же вы хотите, чтобы я учил вас вашему ремеслу?

– Моему ремеслу? Нет, но я хотел бы, чтобы вы меня поняли: я для вас художник-пейзажист, ведь так?

– Да.

– Хорошо; в двух милях отсюда я встречаю вашего собрата, он у меня спрашивает паспорт. Могу же я что-нибудь сделать, что не позволяется человеку моей профессии, и он меня арестует.

– Что же вы хотите?

– Так вот, я бы хотел знать, что я могу делать и что мне запрещено.

Крупные капли пота катились по красному лицу бедного жандарма, он видел, что над ним смеются, и боялся сказать какую-нибудь глупость. Наконец он не выдержал и рассердился:

– Вы слишком далеко зашли в своих оскорблениях должностных лиц, вы не мальчик, чтобы не знать своих обязанностей. Для вас не ясно, что вам можно. Я вас задерживаю. Извольте следовать за мной. Идемте к мэру, вы с ним объяснитесь. А этот? – Он указал на меня. – О нем ничего не прописано в паспорте. Там узнают, кто он такой. Я требую, чтобы вы следовали за мной.

– Значит, вы меня задерживаете как художника-пейзажиста?

– Вы задержаны, потому что я вас задержал. Повинуйтесь, все равно я вас арестую.

– Ну, что же, идем. Если мэр похож на вас, для меня день не пропал даром. Идем, Ромен, возьми саквояж. Господин жандарм!

– Что еще?

– Свяжите мне руки и выньте саблю. Уж коль я арестован, то хочу, чтобы все было по первому классу.

Я был далек от того, чтобы разделять веселость художника, и находил, что было бы лучше, если бы он молчал. Слова жандарма: «…а этот… там узнают, кто он…» – до сих пор отдавались в моих ушах. Конечно, меня ищут, а теперь найдут и отошлют к дяде.

Люсьен Ардель шел по дороге впереди жандарма и пел. Жандарм шел за ним на расстоянии четырех или пяти шагов, а я – за жандармом. Неподалеку от деревни находился лес, через который мы должны были пройти: дорога была прямая, и никого не было видно вокруг.

Едва мы прошли несколько шагов по лесу, как я уже решил свою участь. Я предпочитал отдаться на волю всяких случайностей, чем быть узнанным и отправленным к дяде в Доль. К счастью, саквояж не был привязан на моей спине, я нес его в руках. Я замедлил шаги и, бросив саквояж, одним прыжком перескочил канаву; жандарм обернулся на шум, но я уже был в лесу.

– Остановитесь! – кричал он мне.

– Не бойся, – кричал Люсьен Ардель, – мы еще посмеемся немного.

Я не мог ничего ему ответить, только крикнул: «Дядя!.. Спасибо!.. Прощайте!..»

Я бросился бежать через лес. Преследовали меня или нет, не знаю, – я бежал, не оборачиваясь. Я чувствовал, как меня били по лицу ветки деревьев, шипы царапали руки и рвали на мне одежду, но я летел без оглядки, как сумасшедший. Вдруг почва исчезла под моими ногами, я покатился в яму и очутился на дне оврага в чаще терновника, откуда не было видно даже неба.

Инстинкт дикого зверя, загнанного собаками, заговорил во мне: я притаился, не дышал и прислушивался. Ничего не было слышно, кроме крика испуганных птиц, разлетевшихся при моем падении. Песок, задетый моими ботинками, медленно бежал вниз по откосу, как в громадных песочных часах.

Пролежав несколько минут и убедившись, что меня никто не преследует, я погрузился в размышления о своем положении.

Я думал так: если мэр задержит Люсьена Арделя и жандарм предупредит других жандармов, меня будут искать. Если я не хочу, чтобы меня задержали и вернули к дяде, я должен немедленно уйти отсюда. Мысль о том, что художник может поладить с мэром, что его освободят и мы сможем продолжать наше путешествие до Гавра, как было условлено раньше, мне в голову не приходила. Я был в таком возбужденном состоянии, когда в голову приходят лишь самые невероятные предположения. Чтобы не возвращаться в Доль под конвоем жандармов, я готов был пройти огонь и воду. Я мысленно просил прощения у художника за то, что покидаю его. Но разве и он не был в этом виноват? Ведь это из-за его глупых насмешек над жандармом мы были вынуждены расстаться.

Два часа спустя я был уже около Сурдеваля, но, боясь быть замеченным, не решился пройти через него, а обошел его стороной, чтобы выйти на дорогу в Вир.

Движение несколько успокоило меня. Передо мной встал вопрос: как я дойду до Гонфлера? У меня не было теперь ни котелка, ни узелка с бельем и принадлежностями туалета – все это осталось в Мартене. Положение мое было не лучше, чем в первый день бегства. Я еще не проголодался, потому что хорошо позавтракал, но голод не замедлит дать знать о себе, и как мне с ним сладить, я пока не знал. Мне было невесело, и жаль моего художника.

Прибавьте к этому, что мне везде мерещились жандармы: всякие шляпы или фуражки, встречавшиеся мне по дороге, превращались в моем неспокойном воображении в жандармское кепи. Я не прошел и трех лье, но уже больше десяти раз покидал большую дорогу, чтобы спрятаться то в хлевах на обочине дороги, то под кустом во рву. Прыгая в один из рвов, я услышал, что у меня в кармане что-то зазвенело, точно там были деньги. Я пошарил по карманам, и действительно, там оказались деньги – шесть су; потом нашлись еще две монеты по сорок су. Накануне я покупал художнику табак, и это была сдача с пяти франков. Должен ли я их сохранить? Но как я их ему отдам? Я дал себе слово возвратить ему их впоследствии при первой же возможности.

Большое богатство, однако, не вскружило мне голову. После некоторого размышления я решил так: я всю дорогу иду пешком, спать буду в поле или в лесу, но не буду слишком экономить на еде и не буду отказывать себе в самом необходимом.

Еще до наступления вечера я прошел через Вир, но спутал улицы, и вместо того, чтобы свернуть на Виллер-Бокаж, я пошел на Кондэ-сюр-Нуаро, и только придя в Шендолэ, заметил свою ошибку. Я хорошо изучил карту и помнил, что через Гаркур я мог бы попасть в Канн. И потому меня не слишком огорчил такой крюк. Я улегся спать под стогом рапса. В двухстах или трехстах шагах от моего убежища посреди загородки для овец стоял пастуший шалаш, откуда ветер доносил до меня приторный, теплый запах жилья, и я не чувствовал себя одиноким в этой громадной лесистой долине. Мне нравился даже лай собак, привязанных у изгороди, время от времени лаявшихся в мою сторону.

Люсьен Ардель удивлялся и считал чудом, что я во время своего путешествия не залихорадил от утренних холодов. В то утро под рапсом я проснулся, дрожа от холода. Я встал. Рассвет едва занимался, верхушки деревьев побелели. На востоке начал желтеть горизонт. Звезды тускло светили на бледной небесной лазури. Позади меня небо оставалось еще темным сводом. Серый пар громадной толстой змеей стлался по долине. Дорожная пыль скатывалась шариками, как после мелкого дождя. Под ветками кустарников ранние птицы топорщили перышки и цвиркали, купаясь в росе.

За два дня моего путешествия не случилось ничего особенного. Понятно, что я не шел беспрерывно с утра до вечера: в полдень, когда было особенно жарко, я отыскивал себе удобное местечко и спал несколько часов.

На третий день после Гаркура я остановился в большом лесу. Хотя было еще утро, но уже стояла удушливая жара. Я не мог дождаться полдня, чтобы прилечь и уснуть. Никогда еще не было так жарко: раскаленная почва жгла подошвы ног сквозь ботинки. Я углубился в лес, надеясь найти хоть немного свежести, но все было напрасно. В самой чаще было так же душно, как и на дороге. Воздух был раскален, не было слышно ни шелеста листьев, ни пения птиц. Повсюду стояла ватная тишина, как в сказке «Спящая красавица», когда фея прошла по лесу и коснулась своей волшебной палочкой неба, животных и растений. Только одни насекомые нарушали всеобщий тягостный покой: они беззвучно копошились в траве. А в лучах солнца, которые проскальзывали косо между деревьями, с глухим гудением кружился рой мошек, точно сильный жар придавал им жизни.

Едва я опустился под дерево, как тотчас уснул, положив голову на руку. Проснулся я от сильного укуса в шею – это оказался большой рыжий муравей. Тут я почувствовал, что меня кусают и за ноги, и за грудь, и по всему телу. Я живо разделся и стал стряхивать с себя муравьев. Я стряхнул их всех, но легче мне не стало. Они, как москиты, кусая, оставляют в ранке яд, и потому по всему телу чувствовался мучительный зуд, и чем больше я расчесывал кожу, тем сильнее становился зуд. Я исцарапал себя до крови.

Если вы когда-нибудь видели, как перед грозой на лугу рои насекомых нападают на овец, и те, несчастные, бегают, мечутся из стороны в сторону, катаются по земле, трутся о терновник, вы можете понять, в каком состоянии я был, когда меня искусали муравьи. Я думал, что мне будет легче, если я выйду из лесу. Дорога казалась бесконечной. Лес точно растягивался передо мной, жара все усиливалась, как в раскочегаренной печи. Наконец в стороне я заметил речонку, которая змейкой вилась между деревьев. Мгновенно добежал я до нее, в секунду разделся и бросился в воду.

Место было свежее, зеленое, какие попадаются на каждом шагу в Нормандии. Вода, сдерживаемая плотиной мельницы, шум колес которой был слышен отсюда, текла медленно среди тонкой травы, которая плавно извивалась в такт течению. Вода была так чиста и прозрачна, что можно было видеть желтое песчаное дно и покрытые мхом камни. На крутом берегу росли желтый девясил и трепещущие осины. В тени густых деревьев копошились и жужжали насекомые. На воде между листьями кувшинника и кресса бегали пауки, а в цветах аконита, ириса и таволги трепетали голубые мушки и стрекозы с прозрачными крылышками. Испуганные шумом, когда я бросился в воду, дикие голуби сначала отлетели на осину, а потом скоро вернулись к берегу, где, погружая голову в воду, воркуя, обмывали свои растопыренные перышки. Боязливые мартыны-рыболовы летали в отдалении, и когда они прорезывали лучи солнца, их лазурные перья ослепительно сверкали.

Я бы просидел в воде несколько часов – так мне было приятно! – как вдруг я услышал голос, который раздавался с того места, где я оставил свое платье:

– А, разбойник! Я тебе задам, купаться здесь! Ну, хорошо!.. На этот раз ты найдешь свое платье в полиции.

Мое платье в полиции! Какой ужас! Я должен буду явиться за своим платьем в полицию! Я не верил своим ушам. Ошеломленный, я смотрел на того, кто говорил со мной. Это был толстый человек небольшого роста. Он показывал мне с берега кулак. На груди его блестела бляха.

Он не терял времени даром и приводил в исполнение свою угрозу, свертывая кое-как мое платье.

– Господин! Господин!.. – кричал я из воды.

– Хорошо, хорошо! Там, в полиции, разберут.

Я хотел выскочить из воды, бежать за ним, умолять его, но я боялся его бляхи и стеснялся бежать голый. Стражник – это такой человек, у которого есть сабля и который может отвести вас в тюрьму. Что я скажу, если начнут допрашивать? Он взял сверток под мышку, грозя мне кулаком, и крикнул:

– Ты объяснишься в полиции! – и ушел.

Я был так озадачен, что забыл удерживаться на поверхности воды и стал тонуть. Опомнившись, я выбрался на поверхность воды, выскочил на берег и, стыдясь своей наготы, поспешил спрятаться в тростниках. Их длинные, гибкие листья скрывали меня от жандармов.

Положение мое было совершенно безвыходное. Чтобы получить свое платье, я должен был пойти в полицию. Но как идти туда нагишом, да и где она? В деревне, конечно. Но как я пойду по улице без всякой одежды?

Так мне представился случай почувствовать себя Робинзоном. Но в жизни все происходит совсем не так, как в книжках.

С тех пор как я покинул Доль, я никогда еще не приходил в отчаяние, как бы ни складывались обстоятельства и какие бы препятствия ни встретил на своем пути. Но теперь я считал себя погибшим и был в полном отчаянии.

Я долго плакал, мне стало холодно – меня пробирала дрожь. Солнце освещало противоположный берег в двухстах шагах передо мной, где я заметил сухую траву. Там можно было согреться на сухом песке, но мой страх был так велик, что я не осмеливался перебраться туда. Наконец холод заставил меня переплыть на другой берег. Он был высок, подымался над водой по крайней мере на два метра, с вершины его падали гирляндами длинные стебли вьюнов и хмеля. Нельзя сказать, что я без труда и царапин пробрался в чащу хмеля.

Солнышко меня пригрело, но вместе с теплом я почувствовал страшный голод, а есть было нечего. Вместе с платьем сторож унес и все мое богатство.

Время шло, а я все не мог придумать, как выйти из столь затруднительного положения. Вверху, в нескольких шагах надо мной, по дороге проезжали экипажи, и я слышал стук колес и голоса, но какой помощи я мог ждать оттуда? И как я мог покинуть свое убежище без одежды? Может быть, и можно было как-нибудь сделать платье из листьев, но я ничего не мог придумать.

Солнце начало опускаться за горизонт, скоро наступит ночь. И это будет не такая чудная звездная ночь, какую я провел в стоге сена, одетый и сытый. Теперь я сидел голым на песчаном откосе, не зная, что предпринять. Перед моими глазами без остановки бежала вода, у меня кружилась голова, и ужас охватывал меня при мысли о том, что мне придется провести здесь ночь.

Примерно через час я услышал на дороге сильный шум экипажей, которые, казалось, следовали друг за другом, потом шум вдруг прекратился: они остановились как раз позади меня. Из моего убежища я не мог видеть, что там происходит, но по звону цепей и лязганью железа я догадался, что лошадей распрягают. Какое-то непонятное мне ворчание, стоны, крики, не похожие ни на ржание лошадей, ни на крики осла, разбудили птиц, спрятавшихся на ночь в кустах, и они с писком разлетелись во все стороны. Громадная крыса пробежала по моим ногам и спряталась в глубине откоса: я нечаянно перекрыл ей вход в нору.

Через несколько минут мне показалось, что кто-то сверху спускается мимо меня вниз, и я не ошибся.

– У меня есть курица, – говорил один голос.

– Где ты ее взял?

– При помощи камня и кончика моего кнута я ее выудил из-за забора, как другие удят рыбу.

– Ее надо еще сварить.

– Если Кабриоль узнает, он ее отнимет, а нам достанутся только косточки.

Я почувствовал, что надо воспользоваться случаем, а там – будь что будет. Этот разговор меня не ободрил, но он придал мне отчаянной смелости и подви́г меня к решительным поступкам, на которые я бы не решился, имея дело с порядочными людьми.

Я продрал обеими руками дыру в хмеле, просунул туда голову и приподнялся так, чтобы они могли меня увидеть. Два собеседника, голоса которых я слышал и которых я принял за взрослых людей, оказались мальчишками приблизительно моих лет. Это придало мне еще большей смелости, я приподнялся повыше и сказал:

– Господа, пожалуйста…

Они обернулись, остановились, сначала не понимая, откуда раздается голос, так как из хмеля торчала одна лишь моя голова. Они испугались и не знали, подойти ли на голос или убежать. Наконец, один из них заметил меня и сказал другому:

– А! Это голова, видишь?

– Это утопленник, – с дрожью в голосе сказал другой.

– Глупый, послушай-ка – ведь он говорит.

В это время с дороги послышался грубый голос:

– Ах, вы, лентяи! Вы будете рвать траву или нет?!

Я повернулся и увидел, что на дороге стояли в ряд три большие кареты, одна за другой, они были длинные, выкрашенные красной и желтой краской. Это был странствующий цирк.

– Кабриоль, Кабриоль! – закричали мальчики.

– Что там?

– Дикий! Идите скорей! В самом деле, дикий!

– И где же ваш дикий? – спросил подошедший Кабриоль.

– Вон там, в хмеле.

Они все трое подошли ко мне поближе, посмотрели внимательно и расхохотались.

– На каком же языке говорит ваш дикий? – спросил Кабриоль.

– На французском, господин, – закричал я жалобным голосом и рассказал ему все, что произошло со мной. Это показалось им смешнее, чем мне. Они смеялись до слез.

– Буильи! – сказал Кабриоль, обращаясь к одному из мальчиков. – Пойди, поищи ему панталоны и блузу.

Минуты через две Буильи принес мне одежду, а я, не теряя времени, оделся и выскочил, наконец, из своей засады.

– Теперь, – сказал Кабриоль, – идем к хозяину.

Он повел меня в первую карету, куда мы вошли по висячей лестнице. В карете около очага, на котором варилось рагу, сидел маленький сморщенный человек, а около него громадная толстая женщина. Мне даже страшно стало – так она была велика.

Я опять должен был рассказать всю свою историю с самого начала, и опять все смеялись.

– Итак, ты идешь в Гавр, чтобы поступить на корабль? – спросил маленький человек.

– Да, господин.

– Но ты должен заплатить мне за панталоны и блузу.

Я не знал, что ему ответить. Потом, призвав на помощь все свое мужество, я сказал:

– Если позволите, я отработаю.

– Но что ты умеешь делать? Умеешь ли ты лазать по трапециям?

– Нет.

– Умеешь ли ты глотать шпагу?

– Нет.

– Умеешь ли ты играть на трубе, тромбоне или тамбурине?

– Нет.

– Чему же тебя учили? Твоим воспитанием совсем не занимались! – сказал он.

– Хорошее приобретение, нечего сказать, – заметила толстая женщина, осматривая меня с ног до головы, – он самый обыкновенный мальчик, как все, а хочет работать в балагане.

Она, пожав плечами, с презрением отвернулась от меня. Если бы я был чудовищем, если б у меня было две головы или три руки… Какой стыд быть как все!

– Можешь ли ты, по крайней мере, ухаживать за лошадьми? – спрашивал маленький человек, не смущаясь моими ответами.

– Да, господин, я постараюсь.

– Ну, так с сегодняшнего дня ты поступаешь в зверинец графа Лаполада, известный, смею тебя уверить, и красотой своих животных, и смелостью знаменитой укротительницы зверей – нашей дочери Дьелетты. Теперь иди с Кабриолем, он тебе скажет, что ты должен делать. Через час приходи ужинать.

Я оказался в жалком положении. Мне предстояло быть скоморохом или, вернее, конюхом при лошадях балагана графа Лаполада.

Вы, может быть, думаете, что мой хозяин был самозваный граф? Вы ошибаетесь: у него были дворянские грамоты, которые он с удовольствием показывал всякому, кто только хотел на них посмотреть. Из этих грамот следовало, что он имеет полное право носить этот титул. Когда-то он был богат, но после разгульной жизни дошел до своего теперешнего состояния. В довершение всего он женился на той самой толстой женщине, которая так дурно меня приняла.

Она известна была на всех европейских ярмарках под именем «Великанша из Бордо». Уроженка Оверна, она в молодости занимала высокое положение между феноменами – это была женщина-колосс. На полотне одного художника она была изображена в розовом платье, с деликатно возложенной на табурет громадной ногой в белом чулке, обутой в огромную туфлю. На другом полотне она была в голубом бархатном платье с рапирой в руках, а соперником ее был изображен бригадир карабинеров, чуть ли не вдвое меньше нее ростом. Под картиной была подпись, выполненная золотыми буквами: «Берегитесь, господин военный!»

Благодаря своему ремеслу она собрала порядочную сумму денег, чем и соблазнила Лаполада. Он же обладал только одним талантом: он умел зазывать публику в свой балаган. Этот талант был замечателен. Никто не мог так зазывать публику, как он. Великанша и Лаполад объединили свои усилия и купили зверинец, который первый год соперничал с известным цирком Гюге де Масиля. Но сила Лаполада оборачивалась его слабостью: его рот обходился ему очень дорого – Лаполад любил много есть и много пить.

Некоторые животные в их цирке из-за дурного ухода и плохой пищи умерли, других продали, и когда я попал к ним, здесь оставались только один старый лев, две гиены, змея и ученая лошадь, которая днем везла экипаж, а вечером давала представления.

За ужином я познакомился со всем составом нашей труппы. Кроме господ Лаполад – мужа и жены, – труппа состояла из Кабриоля, двух мальчиков, Буильи и Филаса, которые и нашли меня на откосе, и двух немцев: Герман играл на кларнете, а Карл – на тамбурине. Наконец, была еще Дьелетта, девочка лет одиннадцати, хрупкая, нежная, с большими синими, как василек, глазами.

Хотя я был простым слугой, я сидел за одним столом со всеми знаменитостями нашей труппы.

Слово «стол» здесь не следует понимать в буквальном смысле. Это был длинный широкий сундук белого дерева, который стоял посреди кареты и имел различное назначение: в нем хранились костюмы, днем на нем обедали и ужинали, а на ночь на него пристраивали матрас, на котором спала Дьелетта. Кроме этого сундука, были еще два – узкие и длинные, – они служили для труппы скамьями, и только у мужа и жены Лаполад были стулья.

Такова была меблировка первого отделения кареты, которое имело довольно приличный вид: не во всякой парижской квартире вы найдете столь обширную столовую. Отсюда двустворчатая дверь вела в наружную галерею, а через два маленьких окна с красными занавесками можно было видеть, что происходит на дороге во время движения кареты.

За ужином меня заставили снова рассказать свою историю. Я рассказал, не называя ни имен матери и дяди, ни названия своей деревни, ни города, откуда я бежал. Когда я дошел до эпизода с жандармом, Дьелетта заявила, что я глуп: она бы на моем месте поступила иначе. Музыканты одобрили ее замечание, только не словами, – они никогда ни о чем не говорили, – они хохотали, и хохотали так, как только могут хохотать баварцы.

Было еще довольно светло, когда ужин закончился.

– Ну, дети мои, – сказал Лаполад, – у нас есть еще время позаниматься немного, разомнем-ка свои мускулы.

Он уселся в наружной галерее, куда Дьелетта принесла ему раскуренную трубку. Мальчики Буильи и Филас поставили на землю небольшой ящик с крышкой. Филас снял с себя блузу, вытянув руки и ноги и наклонив голову так, точно он хотел отломить ее от туловища, открыл крышку ящика, а сам спрятался в ящик. Я был поражен: ведь ящик был так мал, что, казалось, в нем мог спрятаться только годовалый ребенок.

Затем настала очередь Буильи, который, несмотря на все старания, не мог никак спрятаться в ящик. Лаполад с высоты своей галереи стегнул довольно больно бедного мальчика кнутом по плечам.

– Ты слишком много ешь, – сказал он, – завтра тебе придется попоститься.

– Ну, а теперь ты, – обратился он ко мне.

Я отступил на три-четыре шага назад, подальше от кнута.

– Мне что, залезать в ящик? – спросил я.

– Нет, мой друг, но ты покажи, что ты можешь делать. Ну, перескочи хотя бы через эту канаву.

Канава была широкая и глубокая, но я перескочил даже на два шага дальше, чем требовалось.

Лаполад, казалось, был доволен и объявил, что мне немного надо подучиться, и я буду иметь успех у публики в упражнениях на трапеции.

В первой карете жили хозяева, во второй помещались звери, третья была спальней для труппы, и в ней хранились все принадлежности для представлений. Для меня не оказалось постели, и мне дали две корзины. Я поставил их рядом, одну к другой, и лег на них.

Спать в карете было, пожалуй, лучше, чем под открытым небом, но я долго не мог уснуть. Свет погас, шум затих, скоро в ночной тишине был слышен только топот лошадей, привязанных к карете, которые тянулись к пыльной траве на обочине дороги. Время от времени было слышно шумное дыхание и жалобные вздохи льва, как будто тишина и духота этой летней ночи напоминали ему тихую ночь в африканской пустыне. Иногда я слышал, как гулко бился хвост о его бока. Казалось, он возмущался своим пленом и требовал свободы.

«Он заперт в крепкой клетке, – думалось мне, – я же на свободе». Одну минуту я соображал, а не воспользоваться ли мне этой свободой и не уйти ли подобру-поздорову. Но как же быть с одеждой, которую дал мне Лаполад? Ее нужно вернуть или отработать. Уйти – значило украсть одежду! Это было немыслимо, и я остался служить новому хозяину. Вряд ли он будет строже дяди, а когда я отслужу ему все, что должен, – я буду свободен.

Цирк отправлялся на ярмарку в Фалез, и там я в первый раз увидел, как Дьелетта вошла в клетку со львом, и услышал, как зазывал публику Лаполад.

Костюмы артистов были вынуты из сундуков. Дьелетта поверх трико надела серебряное с золотыми блестками платье, на голове ее красовался венок из роз. Буильи и Филас были одеты красными чертями. Немцы – польскими уланами: на шляпах – султаны, которые падали им на глаза. Меня обратили в негра, выкрасив мои руки до локтей, лицо и шею черной краской. Я изображал раба, привезенного вместе со львом. Мне запретили произносить хоть одно французское слово. Я должен был на все вопросы отвечать улыбкой, показывая все зубы. В таком виде меня бы не узнала и родная мать. Этого и хотел Лаполад, поскольку не был уверен, что в толпе не найдется кто-нибудь из наших мест.

В продолжение двух часов мы производили такой шум, который мог бы разбудить и мертвых. Кабриоль окончил свой выход. Дьелетта потанцевала с Буильи, а потом на эстраду вышел Лаполад в костюме генерала. Толпа плотно окружила нас. Я не отрывал глаз от белых чепчиков, какие обычно носят нормандские женщины, – они были на головах женщин, пришедших смотреть наше представление. Генерал сделал жест рукой, и музыка замолкла. Он протянул мне дымящуюся сигару:

– Покури, пока я буду говорить.

Я посмотрел на него с изумлением, но в то же время получил пинок.

– Этот негр глуп, – сказал Кабриоль, – ему хозяин предлагает сигару, а он еще кобенится.

Публике понравилась шутка, все смеялись и аплодировали.

Я никогда не курил, даже не знал, как надо курить: надо ли вдыхать дым или выдыхать его, но теперь не время было входить в объяснения. Кабриоль одной рукой взял меня за подбородок, другой за нос, и в открытый рот Лаполад быстро просунул сигару. Конечно, мои гримасы были комичны, и крестьяне покатывались со смеху.

Генерал снял свою шляпу с султаном. Все затихли. Потом он взял у меня сигару, затянулся несколько раз и, к моему отчаянию и отвращению, опять вложил ее мне в рот.

– Я знаю людей, – сказал он, – и знаю, что им нужно. Я отыскал в Германии этих известных музыкантов, и пригласил в свою группу знаменитого Филаса, о котором вы, конечно, знаете, а это – Буильи и удивительный Кабриоль, и мне нечего вам о них говорить, вы и сами, верно, о них слыхали. Теперь ваше любопытство возбуждено, и вы спрашиваете себя: что еще хочет он нам показать? Ведь так? Музыка, прошу вас, маленькую арию…

Свою речь он изменял в зависимости от того, где находился и с какими слушателями имел дело. Я могу повторить и теперь слово в слово все его речи – они накрепко засели у меня в памяти. Удивительно, что какая-нибудь чепуха, какая-нибудь глупость легко запечатлеваются в мозгу, между тем как прекрасные и полезные предметы так трудно удержать в памяти.

От этого дня у меня остались воспоминания только о первой половине наших представлений. От сигары у меня кружилась голова, сердце билось как сумасшедшее, и я был почти без сознания. Я совсем одурел, когда вернулся, наконец, в балаган. По своей роли я должен был открывать клетку в тот момент, когда входит Дьелетта. И я видел точно в тумане, как она подошла ко мне. В одной руке она держала хлыст, другой посылала публике воздушные поцелуи. В клетках гиены медленно, слегка прихрамывая, шли по кругу. Лев, положив голову на лапы, казалось, спал.

– Открой клетку, раб, – сказала мне Дьелетта.

Она вошла внутрь – лев не шелохнулся. Тогда она своими маленькими ручками взяла его за уши и потянула изо всех сил, стараясь поднять его голову, но он лежал по-прежнему спокойно. Тогда она стегнула его кнутом по плечу. Лев, точно ужаленный, вскочил на задние лапы, испустив страшный рык. Я почувствовал, как у меня затряслись ноги. К страху прибавилась еще и тошнота от сигары. Мне сделалось дурно: все закружилось вокруг меня, сердце замерло в груди, и я упал.

Лаполад никогда не упускал случая позабавить публику:

– Видите, – воскликнул он, – какой это страшный зверь! Его рев наводит ужас даже на детей тех стран, где водятся львы.

Мой обморок был для всех неожиданным, и публика, хотя, возможно, и почувствовала, что эта сцена не была подготовлена заранее, долго и горячо аплодировала, пока Кабриоль на руках выносил меня со сцены, чтобы бросить за балаганом, как мешок с тряпьем.

Все время до конца представления я пролежал там, чувствуя себя совершенно больным. Я не мог двинуть ни рукой, ни ногой, но я слышал рев льва, вой гиен, восторженные крики публики.

Наконец публика начала расходиться, и через несколько минут кто-то взял меня за руку. То была Дьелетта, она принесла мне стакан воды.

– На, выпей, – говорила она, – это сахарная вода. Ах, какой ты глупенький. Ты испугался за меня, ну, это ничего. А ты добрый мальчик.

Это были первые слова, которые она сказала мне с тех пор, как я поступил в труппу. Эти признаки симпатии мне были очень приятны, и я почувствовал себя не таким одиноким. Филас и Буильи, если и сходились со мной, то только для того, чтобы устроить какую-нибудь злую шутку, и я был рад дружескому расположению Дьелетты.

На другой день я хотел поблагодарить ее, но она отвернулась, не сказав мне ни слова, не удостоив меня даже взглядом. Пришлось отказаться от мечты о дружбе с ней. Я теперь был еще более одинок, чем когда путешествовал по большой дороге. Это была последняя капля, переполнившая чашу моего терпения, и я решил, что с меня довольно такой жизни, где удары сыплются слишком частым дождем. Я посчитал, что уходом за лошадьми, чисткой клеток днем и представлением негра по вечерам я уже отработал полотняную блузу и панталоны, полученные от Лаполада взамен моего утраченного платья. Пора оставить цирк и продолжить путь в Гавр. Неужели я только затем оставил мать, чтобы участвовать в представлениях бродячего цирка? Если бы она видела меня сейчас! Если бы она знала истину!

Приближалась осень: ночи становились холодными, днем часто шли дожди. Скоро нельзя будет спать под открытым небом в чистом поле. Надо спешить, тем более что из Гибрай наш караван двинется в Луару. А это значит, что мы удалимся от Гавра.

Но теперь я не решался отправиться в путь без всяких запасов. Я начал собирать корочки хлеба, какие только мог сэкономить; в свободное время я смастерил себе башмаки из голенищ старых сапог. Наконец, все было готово, и я решил, что убегу в первую же ночь, когда наш караван двинется в путь.

Накануне назначенного дня я заканчивал свои башмаки, и тут ко мне неожиданно подошла Дьелетта.

– Ты хочешь бежать? – спросила она тихо.

Я сделал жест, чтобы ее остановить.

– Я уже неделю слежу за тобой, у тебя есть даже запас сухарей под ящиком из-под овса, для чего-нибудь же ты делал это. Не бойся, я тебя не выдам. Только возьми меня с собой, я тоже хочу убежать.

– Как, ты хочешь бросить отца? – сказал я таким тоном, что было понятно: уж я-то знаю, что́ значит бросить своих родителей.

– Мой отец! – воскликнула она. – Эти люди мне никто! Тс-сс! Нас могут услышать… Подожди меня за углом, я сейчас приду. Если ты добрый мальчик, ты мне поможешь, а я помогу тебе.

Я больше двух часов прогуливался взад и вперед, ожидая Дьелетту. Я уже начал думать, что она надо мной посмеялась. Наконец она пришла.

– Спрячемся в орешнике, – сказала она. – Не надо, чтобы нас видели вместе, – это наведет их на подозрение.

Я последовал за ней, и когда мы углубились в заросли орешника и ольхи так, что нас никто не мог видеть, она остановилась.

– Прежде всего, я должна тебе рассказать свою историю, и ты поймешь, почему я хочу бежать.

Хотя мы с Дьелеттой были одних лет, но она говорила со мной так, как обычно взрослые говорят с детьми, и я понять не мог, как это она, будучи такой самоуверенной, искала помощи у такого жалкого мальчишки, как я. Я чувствовал к ней симпатию, она знала мою тайну, и я сейчас же решил стать ее товарищем.

– Лаполад вовсе мне не отец, – начала она. – Я не знаю своего отца, он умер, когда я была еще в колыбели. У матери была мелочная лавочка на толкучке в Париже. Я не помню, как звали мою маму, я не помню название улицы, где мы жили. Я помню только, что моя мама была красива, с чудными длинными светлыми волосами, такими длинными, что мы с братом, когда играли в ее постели, могли прятаться в них, как в кустах. Она нас очень любила, целовала и баловала, и никогда не била. Брат мой был немного старше меня, его звали Эжен. По нашей улице проезжало много экипажей. По утрам на мостовой лежали большие кучи капусты, моркови и других овощей. Над одной дверью был золотой циферблат, над ним была укреплена большая черная рука, которая весь день двигалась то в одну, то в другую сторону. Я как-то рассказывала об этом одному паяцу в труппе Масон, который приехал тогда из Парижа, и он сказал, что это площадь Святого Евстафия, а черная рука обозначает телеграф.

Мать была постоянно занята и никогда не ходила с нами гулять, а водила нас няня. Как-то летом было очень жарко и пыльно, и меня повели на ярмарку за пряниками. Эта ярмарка стоит около заставы; ты, вероятно, слышал, как в цирке говорили о ней. Я не помню, почему со мной не было брата, – он остался дома.

Тогда я в первый раз увидела цирк. Меня так все занимало, мне хотелось побывать во всех балаганах, но у няни не было денег. У меня было всего четыре су, которые мне дали, чтобы я купила себе пряник. Из этих денег няня заплатила за вход, и мы вошли в «Кабинет чудес».

– А что это такое?

– Ах ты, глупыш, ты даже не знаешь что такое «Кабинет чудес»? Что же ты тогда знаешь?.. Это балаган, где показывают какие-нибудь редкости: громадную женщину, живого тюленя или двухголового человека.

Когда мы вошли, мы увидели в бассейне двух тюленей. Я не знаю, как случилось, что няня разговорилась там с одним из служителей аттракциона. Он долго рассматривал меня, говорил, что я прехорошенькая девочка. Он вышел вместе с нами из балагана, и мы пошли в какой-то кабачок, где оказались в темной комнате; кроме нас, там никого не было. Я устала, мне было жарко и, пока они пили вино, я уснула.

Когда я проснулась, была почти ночь, и няни рядом не было. Я спросила у того человека, где моя няня. Он ответил мне, что, если я хочу, он меня проводит к ней. Я пошла с ним. На тротуарах было много народу, балаганы были ярко освещены, играла музыка. Он взял меня за руку, и мы шли довольно быстро.

Вскоре мы оставили толпу позади и вышли на большую дорогу, по обеим сторонам которой росли деревья. Фонарей почти не было, и только кое-где в окнах домиков мелькали огоньки.

Мне стало страшно. Человек, который вел меня за руку, почувствовал, что я отстаю, и потянул меня сильнее. Он предложил понести меня, но я отказалась. Когда он хотел взять меня на руки, я закричала. Проходившие мимо солдаты остановились.

– Зачем вы кричите? Ведь мы идем к маме, – сказал человек, по-прежнему держа меня за руку.

Я пошла с ним дальше. Дорога была очень длинной, и я ее совсем не узнавала. Мы прошли мимо темных стен, через какие-то ворота, где стояли часовые, и вошли в лес, который показался мне бесконечным. Здесь мне стало по-настоящему страшно, и я остановилась.

– Будешь ли ты идти как следует, негодная? – закричал он грубо. – Иди же поскорее, или я тебя…

Тут никого не было, и он меня потащил уже без всяких уговоров; я шла и плакала. Мне не было еще и пяти лет, я не могла быть храброй и все время думала о маме.

Не знаю, сколько времени мы так шли, но я очень устала, когда, наконец, мы увидели огоньки какой-то деревни. На площади около деревянного забора стояли балаганные кареты. Мы вошли в одну из них. Там была безногая женщина, которая пила водку.

Он что-то сказал ей на ухо. Оба они долго рассматривали меня, наконец она сказала:

– А ты разве не видишь? У нее родинка на щеке.

У меня на щеке была маленькая родинка, теперь там ямочка.

– Ну, так что же, – отвечал он, – разве ее нельзя вывести?

Мне стало еще страшней, и я опять спросила: «Где же моя мама?»

– Она придет завтра утром, милочка, – сказала женщина, – сегодня надо быть умницей и поскорее лечь спать.

– Она, может быть, голодна, – сказал человек.

– Ей дадут сейчас поку-у-ушать, – протянула женщина, пристально рассматривая меня.

Я только теперь заметила, что у нее нет ног. Она поворачивалась и перемещалась на руках. Я удивилась, но не успокоилась. Она дала мне в котелке гороховой каши, и я с аппетитом поела.

– Какая хорошенькая девочка, – говорила она, не сводя с меня глаз, пока я уничтожала горох без соли и масла, – и кушает она хорошо.

Она не знала, что это была моя любимая еда, но дома мне давали ее чрезвычайно редко: я часто болела, и доктор запретил мне есть горох. Он позволял мне давать только молоко и яйца.

– Теперь пора спать, – сказала она, когда я поела.

Она вытащила откуда-то простыню и матрац, постелила мне, и я легла. Рядом были еще две постели.

– Спать в карете очень забавно, не правда ли? – спросила напоследок хозяйка, но я уже не могла ей ответить – я спала.

Когда я проснулась, мне показалось, что постель подо мной подпрыгивает. Я думала, что я все еще сплю и мне это снится. Меня бросало то направо, то налево, я слышала звон бубенчиков и цепей. Над моей кроватью было маленькое оконце, через которое в карету попадал свет. Я стала на колени и выглянула: давно уже был день, за окном бежали деревья, вдали на лугу виднелась речка. Я принялась кричать: «Мама, мама!» Грубый незнакомый голос ответил мне:

– Мы едем к ней.

Но я не поверила ему, испугалась и закричала еще сильней.

Вошел человек, которого я еще не видала: он был высок – его голова в полицейской фуражке касалась потолка кареты.

– Если ты будешь кричать, я тебя убью, – сказал он, глядя на меня в упор.

Ты можешь представить себе, как я закричала. Он протянул ко мне руки, точно собираясь задушить. Я давилась рыданиями, не в силах перестать плакать.

Как только он вышел, я кинулась искать свое платье, чтобы одеться, но я его не нашла, а спросить не посмела, поэтому так и осталась лежать в постели.

Карета ехала долго, то грохоча по мостовой, то пробираясь по песку. В окно я увидела, что мы проезжаем через деревню. Наконец мы остановились. Появилась безногая женщина.

– Сейчас, моя милочка, мы будем у мамы.

Она говорила со мной ласково, и я приободрилась.

– Я бы хотела одеться.

– Я затем и пришла, чтобы тебе помочь: вот твое платье.

И она подала мне старое грязное платье.

– Это не мое платье.

– Но ты должна надеть его.

Мне хотелось возмутиться, разорвать в клочки эти лохмотья, но безногая женщина так внушительно смотрела на меня, что я не посмела ее ослушаться.

Когда я оделась, карета уже стояла. Женщина мне сказала, что я могу выйти. Мы остановились в поле. Кругом, сколько мог охватить глаз, расстилалось все то же поле. Человек в полицейской фуражке раскладывал огонь прямо на дороге. На трех связанных лыком палках над костром висел котелок.

Безногая женщина оставалась в экипаже, человек подошел к карете, взял ее на руки и опустил на дорогу.

– Родинка, – сказала она, глядя на меня.

– Это правда, я не подумал об этом.

Этот злой человек схватил меня и стиснул между своих ног. Мои руки он держал так крепко, что я не могла даже двинуть ими. Одной рукой женщина приподняла мою голову, а другой ножницами срезала родинку с моей щеки.

Кровь брызнула во все стороны, залила мне рот и платье. Я думала, что она собирается меня убить, и попыталась укусить ее. Она невозмутимо приложила мне что-то к щеке, жжение было очень сильным, но кровь остановилась.

– Оставь ее теперь, – сказала она человеку.

Она думала, что я брошусь бежать, но я бросилась на нее и начала бить ее изо всех сил.

Она так рассердилась, что чуть не задушила меня, но человек в фуражке отнял меня и бросил в карету. Там они меня заперли.

Продержали они меня запертой целый день, без пищи и воды. Только вечером они наконец открыли дверь, и я прежде всего спросила:

– Где моя мама?

– Она умерла, – ответила безногая женщина.

Сидя взаперти, я размышляла и старалась понять, что все это значит.

– Неправда, – сказала я, – моя мама не умерла, а вы – воровка.

Она рассмеялась, а меня это разозлило.

Около месяца я провела с безногой женщиной и с человеком в полицейской фуражке. Они думали, что меня можно укротить, как укрощают животных, – голодом, но они ничего не могли добиться: пока я была голодна, я делала то, что от меня требовали, но как только меня кормили, я отказывалась наотрез. Безногая женщина знала, что я никогда не прощу ей операции с моей родинкой, и она несколько раз говорила, что боится меня и что будто я могу броситься на нее с ножом.

Мы приехали в какую-то страну, название которой я не помню, но там хлеб называют «brod», а по равнинам течет много рек. Видя, что ничего не могут со мной поделать, мои мучители продали меня слепому. Он был не более слеп, чем ты, но он притворялся слепым, чтобы просить милостыню. Целый день он стоял на мосту с протянутой рукой. К счастью, у него был пудель, с которым я могла вечерами играть дома, иначе умерла бы с тоски.

Я тоже должна была просить милостыню, но мне не хотелось с плачем преследовать прохожих, если они мне ничего не давали, и он бил меня палкой. В конце концов, слепому надоело меня бить, потому что это не приносило ему никакой пользы. Он продал меня странствующим музыкантам. Пока они играли, я должна была собирать деньги с публики.

Мы переезжали из страны в страну: я побывала в Англии, в Америке, где бывает так холодно, что там ездят без колес: экипажи скользят по снегу на полозьях.

Когда мы вернулись во Францию, музыканты продали меня Лаполаду. Он купил меня, чтобы сделать из меня акробатку, потом я кормила зверей. Тогда у нас еще было три льва, и один из них – очень злой. Но когда я начала кормить его, он сделался со мной очень кротким, и когда я приносила ему еду, лизал мне руки.

Один раз Лаполад, выведенный из себя тем, что я никак не могла выучить одну трудную фигуру, вздумал меня наказать. Я закричала. Это происходило перед клеткой льва. И вот мой добрый лев рассердился на хозяина за то, что он меня бил, протянул лапу через решетку, схватил Лаполада за плечо и потянул к себе. Лаполад хотел вырваться, но лев вонзил в него свои когти и, если бы не подоспели рабочие с железными прутьями, Лаполада, верно, уже не было бы в живых.

Он проболел два месяца, а потом ему пришла в голову мысль, чтобы я входила в клетку ко львам.

– Львы твои друзья, они тебя не съедят, – сказала госпожа Лаполад, – а большой лев будет тебя защищать.

– Мне это гораздо больше нравится, чем висеть на трапеции, – ответила я.

И вот с тех пор я – «известная Дьелетта, которая укрощает своей красотой диких детей пустыни», – как говорит Лаполад. Можно ли не любить этих «диких детей пустыни»? Они более кротки, чем иные собаки. Ах, если бы мой бедный Руго не умер, ты бы посмотрел, как я приводила всех трех львов в одну клетку и могла хлестать их бичом, сколько хотела, и если они начинали сердиться, я только говорила: «Руго, защити меня», – и он выходил вперед с ужасным ревом! Потом я делала вид, что лишилась чувств, и он лизал мне лицо. Тогда открывали клетку, и он выносил меня в своей пасти. Если бы ты видел восторг публики, как они мне аплодировали! Мне подносили цветы, конфеты. Дамы меня целовали. Я имела такой успех, что Лаполаду предлагали с его жалким цирком ехать в Париж. Ты понимаешь, я была счастлива: в Париже я могла бы сбежать от Лаполадов и отыскать маму.

Но Руго вдруг заболел, он весь дрожал в ознобе. Я так ухаживала за ним, приходила к нему, ложилась вместе с ним под одеяло, но ничто не помогало. Он умер. Я была в отчаянии, я никогда еще так не тосковала. Думали, что и я умру. Цирк наш не поехал в Париж, и свидание с мамой пришлось отложить.

С тех пор я мечтаю о побеге, но одна не решаюсь. Ни Буильи, ни Филасу я не доверяю. Ты не акробат, ты путешественник. Помоги мне отыскать мою маму. Ты увидишь, как она будет рада, как она тебя расцелует за это.

Париж не Гавр. Пришлось и мне рассказать ей свою историю.

– Это ничего, но мы все-таки пойдем в Париж, – сказала она, – мама даст тебе денег на дорогу до Гавра, и мы тебя проводим.

Я пытался объяснить ей, как трудно жить на большой дороге, как приходиться есть, пить и спать.

– У меня семь франков и восемь су, – сказала она, – этого должно хватить нам на еду, а спать мы будем под открытым небом, где-нибудь в пещере или в стогу. Если ты будешь со мной, я ничего не буду бояться.

Я гордился таким доверием и решился бежать вместе с ней. К тому же Дьелетта была из тех очаровательных маленьких особ, которым нельзя отказать: она так смотрела на меня своими большими глазами, полными смелости и безумной надежды, чистосердечия, кротости и строгости, что никто бы не смог отказать ей.

Было решено, что после Орлеана мы потихоньку уйдем из цирка.

– До тех пор я не буду с тобой разговаривать при всех, – сказала она, – ты очень добрый мальчик, и ты выдашь нас.

Я скорчил ей уморительную рожицу, и она поняла, что мне польстило ее мнение обо мне.

– Итак, вот моя рука, – сказала она, пожимая мне руку, – ты добрый малый, и я доверяю тебе.

Как-то раз в субботу, в базарный день, улица была полна народу. На площади, по которой я проходил, чтобы догнать свои кареты, я увидел, что Буильи и Филас остановились перед Тюркетеном, который под звуки турецкого барабана и тромбона вырывал зубы всем желающим из публики с такой быстротой и ловкостью, что видно было, как они летали в воздухе, точно он играл в кости.

Совсем еще молодой Тюркетен не пользовался тогда известностью, какую он приобрел впоследствии, после тридцатилетней войны с нормандскими челюстями, более храбрыми, чем крепкими. Но уже тогда ловкость и уверенность его руки, а особенно веселый нрав, остроты и насмешки были известны в восточных департаментах страны. Вокруг его кареты собралась густая толпа.

Буильи был плохой акробат, но зато хороший фокусник, и он любил проделывать всякие шутки с крестьянами. Когда я увидел его в толпе около Тюркетена, я был уверен, что он тут недаром. Я остановился из любопытства – поглазеть на него, но зная, что он часто получает шлепки за свои шутки, я благоразумно решил держаться от него подальше. И хорошо сделал.

На этот раз шутки моих товарищей состояли в том, что они вытаскивали табакерки у тех, кто нюхал табак, и платки у тех, у кого не было табака. Шнырял по карманам Буильи, а Филас заменял табак кофейной гущей, а чистые платки пачкал табаком.

Привлеченная зазываниями Тюркетена толпа стояла стеной и вовсю глазела на пациентов, ожидающих операции. Оглушенные звуками барабана и криками шарлатана, увлеченные действом, они не замечали ничего и позволяли проказникам шарить по их карманам так спокойно, точно они были не люди, а манекены.

Уже некоторые вытаскивали свои платки и неистово чихали от табаку, которого прежде никогда не нюхали; другие вытаскивали свои табакерки и так комично удивлялись, что их табак превратился в кофейную гущу, что у меня явилось сильное желание присоединиться к товарищам в их проделках.

Но едва я направился к ним, как увидел жандарма, который подкрадывался к Буильи: и как только тот просунул руку в карман одной старухи, он был схвачен за шиворот. Толпа заволновалась. Филаса тоже задержали.

Не ожидая развития событий, я протиснулся сквозь толпу и, дрожа от страха, поспешил догнать нашу труппу и рассказать им о том, что случилось.

Через час к нам явилась полиция, сделала обыск, но, конечно, ничего не нашла, потому что мои товарищи не были ворами – они были просто проказниками. Все же их арестовали и посадили в тюрьму. Объяснения Лаполада, который старался уверить полицейских, что это были глупые шутки мальчишек, не помогли, более того, ему самому пригрозили арестом. Полиция не очень-то церемонится с акробатами, и если во время их пребывания в городе случится какое-нибудь преступление, то их обвинят первыми, причем полиции не потребуется никаких доказательств.

Филас и Буильи, пойманные, можно сказать, с поличным, когда они шарили по чужим карманам, не могли доказать, что они не хотели красть у публики платки и табакерки, а потому были посажены в тюрьму до их совершеннолетия.

Лаполады решили, что вместо Филаса и Буильи в представлениях должен буду участвовать я. Я протестовал, как мог: у меня нет никаких способностей к акробатическим упражнениям, я не умею прятаться в ящик…

– Да никто и не говорит о ящике, – Лаполад принялся теребить меня за волосы – это была у него такая ласка, признак особого расположения. – Ты ловкий мальчик, ты выучишься ходить по канату.

В первый раз со своим номером я выступил на ярмарке в Аленсене. На мое счастье, учился я этому недолго, но несмотря на то, что номера были совсем несложными, не обошлось без несчастного случая, из-за которого наше бегство пришлось отложить.

Было воскресенье. Мы начали наши представления с полудня и без малейшего перерыва работали до самого вечера. Уставшие музыканты уже едва могли дуть пересохшими губами в свои трубы. Лаполад издавал крики, которые больше походили на хриплый лай, чем на голос зазывалы. Львы не хотели больше подниматься, и когда Дьелетта грозила им своей палочкой, они не двигались и смотрели на нее больными глазами, как бы прося пощады. Я просто умирал от усталости, я был голоден, мне хотелось пить. Казалось, я не мог уже двинуть ни рукой, ни ногой.

В одиннадцать часов вечера толпа все еще стояла перед нашим балаганом. Лаполад решил, что мы должны дать еще одно, последнее представление.

– Я принимаю во внимание только удовольствие публики, – говорил Лаполад, – мы истомлены, но если бы мы даже умирали от усталости, то и тогда мы должны были бы жертвовать собой для вашего удовольствия. Входите, входите, господа, занимайте места!

Я должен был начинать. Мои упражнения состояли в опасных прыжках через четырех лошадей и в ловких фокусах, которые я должен проделать, укрепившись на конце шеста, который держал Кабриоль. Прыжки я проделал довольно неловко, и публика была недовольна. Когда же Кабриоль взял шест, я хотел сказать, что не могу больше, но строгий взгляд Лаполада, мое самолюбие и вызовы публики заставили меня действовать. Я вскочил на плечи Кабриолю, легко вскарабкался на шест. Но Кабриоль тоже устал, и в тот момент, когда требуется особенная сила, чтобы держаться горизонтально на конце шеста, изображая Ангела, я почувствовал, что шест колеблется; кровь застыла в моих жилах, я разжал пальцы и полетел вниз, вытянув руки вперед.

Толпа вскрикнула, я лежал на земле. Падение было сильным – я упал с высоты пяти метров. Не будь на арене опилок, я бы разбился насмерть. Я почувствовал сильнейшую боль в плече и услышал слабый треск.

Я тотчас же встал и (я видел, как это делали другие) хотел раскланяться и сделать приветственный жест публике, стоящей на скамейках, смотревшей на меня с беспокойством, но я не мог поднять правой руки.

Меня окружили, все говорили разом, стараясь меня ободрить. Но мне было очень больно, и я потерял сознание.

– Это ничего, – сказал Лаполад, – займите, господа, ваши места, представление продолжается.

– Да, это ничего, он только не может сделать вот так, – говорил Кабриоль, подымая свои руки и проделывая жест приветствия. – Вы можете быть спокойны.

Публика, громко смеясь, аплодировала.

Я действительно в продолжение шести недель не мог делать таких жестов – у меня была сломана ключица.

В цирке редко прибегают к помощи врача. Лаполад сам забинтовал мне плечо, когда кончилось представление. Вместо внутреннего лечения он велел мне лечь без ужина.

Я спал один в карете, где содержались звери. Я пролежал больше двух часов и не мог уснуть. У меня был жар, хотелось пить, и я все вертелся, потому что никак не мог найти удобного положения для своего больного плеча. Вдруг мне показалось, что дверь открылась.

– Это я, – сказала Дьелетта. – Ты спишь?

– Нет.

Она быстро вошла и, подойдя к моей кровати, обняла меня.

– Это все из-за меня, – сказала она. – Прости меня.

– За что?

– Если бы я тебя не остановила, ты бы убежал, и сегодня ничего бы с тобой не случилось.

Через маленькое окно луна освещала Дьелетту, и мне показалось, что я вижу слезы на ее глазах. Я постарался ободрить ее.

– Да ведь это пустяки, – сказал я, – ты думаешь, я неженка?

Я хотел протянуть руку, но почувствовал такую острую боль, что невольно застонал.

– Вот видишь, и все из-за меня, – сказала она и быстрым движением откинула свой рукав и сказала: – Посмотри, вот.

– Что такое?

– Вот тут тронь!

И она положила мою руку на свою выше локтя, я почувствовал влагу, как будто там была кровь.

– Это я, когда увидела, что ты сломал ключицу, укусила себя за руку так сильно, как только могла, чтобы сделать себе очень больно, потому что если мы друзья, то должны оба страдать.

Она проговорила это с какой-то дикой энергией. Глаза ее, отражая лунный свет, горели в темноте, как драгоценные камни. То, что она сделала, было нелепо, но меня это тронуло и взволновало до слез.

– Ах ты, глупенький, – сказала она, угадывая мое волнение, – ведь ты бы то же сделал для меня. Ах, что же это я? Я принесла винограду, я припрятала его для тебя. Ты, верно, голоден.

– Мне хочется пить, я с большим удовольствием съем виноград.

Она ушла, чтобы принести мне стакан воды; ходила она без малейшего шума, как тень.

– Теперь, – сказала она, – надо постараться уснуть.

Она поправила мою подушку, положила мою голову поудобнее.

– Надо поскорей поправляться, чтобы убежать отсюда. Как только ты почувствуешь себя настолько хорошо, что будешь в состоянии идти, мы отправимся. Я не хочу, чтобы ты лазал на шесты. Это ремесло не по тебе.

– А если Лаполад меня снова заставит?

– Не заставит! Пусть только попробует: тогда я заставлю Мутона съесть его! Это нетрудно: один удар лапой, одно движение челюстями – и конец.

На пороге, перед тем как закрыть дверь, она приветливо кивнула мне головой и сказала: «Спи».

Мне казалось, что мое плечо не так болит, и я, наконец, нашел удобное положение, чтобы вытянуться, и уснул, думая о матери, взволнованный нашим разговором, но уже не такой печальный.

Конечно, мы очень жалели, что этот случай задержал нас и нам придется бежать осенью. Теперь мы могли бы еще спать под открытым небом, но в ноябре ночи будут длинные, холодные, с дождем, а может быть, и со снегом.

Дьелетта ничего не позволяла мне делать. Она сама ухаживала за зверями, с большим нетерпением ожидала моего выздоровления и сердилась, если я говорил, что благоразумнее отложить бегство до весны.

– Если ты останешься здесь, ты умрешь до весны. Лаполад хочет научить тебя лазать по трапеции. Ты не избавишься от них, и к тому же мы удалимся от Парижа. Весной мы можем быть уже на юге.

Это была очень важная причина. Надо поскорей поправляться. Каждое утро мы измеряли степень моего выздоровления: для этого я опирался спиной о перегородку и поднимал руку насколько мог выше, а Дьелетта намечала ножом на стене, на какую высоту я сумел поднять ее сегодня, и, сравнивая сегодняшний знак со вчерашним, мы узнавали, идет ли мое выздоровление так быстро, как нам бы хотелось.

Из Лансена мы проехали в Вандом, из Вандома в Блуа. Из Блуа мы собирались поехать в Тур, где я должен был начать свои упражнения. Но мы с Дьелеттой решили, что в Блуа мы бросим цирк и через Орлеан отправимся в Париж. Она отдала мне свои деньги. У одного букиниста мы купили старую карту дорог Франции. Из шпильки я сделал циркуль и высчитал, что от Блуа до Парижа сорок лье. Это был слишком большой путь для ноября месяца, когда день длится меньше десяти часов. Сможет ли Дьелетта, которая раньше никогда не ходила на большие расстояния, преодолевать шесть лье в сутки? Она храбро уверяла меня, что сможет, но я в этом сильно сомневался. Во всяком случае, это путешествие могло занять целую неделю. К счастью, Дьелетта увеличила свои сбережения, и теперь у нас было десять франков. Провизия была готова. Ботинки мне куплены. Она надеялась захватить одну старую попону, которой покрывали на ночь лошадей, чтобы укрываться ею ночью.

Мы были уже совсем готовы к побегу, ожидали только моего выздоровления. По нашему расчету, мы должны были бежать одновременно с отъездом цирка из Блуа; но благодаря разгневанному Мутону, обычно очень кроткому, наше бегство снова пришлось отложить на неопределенное время.

Как-то вечером два англичанина, много аплодировавшие Дьелетте, подошли к ней, когда публика разошлась, и просили ее повторить все свои номера со львом. Лаполад охотно согласился, видя двух людей, хорошо пообедавших и, вероятно, склонных поэтому к щедрому вознаграждению. Дьелетта вошла в клетку.

– Какая прелестная девочка, – сказал один.

– Да, и какая смелая! – заметил другой.

И оба аплодировали ей.

Почему-то эти похвалы Дьелетте не понравились Лаполаду. Они задели его самолюбие, в нем заговорило ревнивое чувство, и он сказал, что это благодаря ему, Лаполаду, она может так свободно и спокойно играть со львом, потому что он ее обучал, как обращаться со львами.

– Вы? Не может быть! – усомнился один из них, совсем молоденький, румяный и белокурый. – Вы шутите, ведь вы не войдете в клетку!

– Десять луи против одного, что вы не войдете, – сказал второй.

– Я согласен.

– Хорошо, но девочка должна выйти из клетки, когда в нее войдете вы.

Чтобы войти в клетку диких зверей недостаточно одной смелости, как думал Лаполад.

– Дай мне твой железный прут! – сказал он Дьелетте.

– Еще условие, – сказал молодой англичанин: – Пусть девочка совсем уйдет и не показывается.

– Хорошо.

Мы все были тут: Кабриоль, госпожа Лаполад, музыканты и я. Я должен был открыть дверь клетки. Лаполад снял свой генеральский костюм.

– Умный лев, – сказал один англичанин, – не тронет этого человека, потому что он слишком жесткий для еды.

Оба они шутили и смеялись над нашим патроном. Мы и сами не могли удержаться от смеха.

Умный Мутон хорошо помнил удары вилами, которыми довольно часто Лаполад «угощал» его через решетку, и когда хозяин вошел в клетку с поднятым прутом, он весь задрожал. Такой прием придал Лаполаду храбрости, он почувствовал себя господином этого старого льва и ударил его прутом, чтобы заставить встать. Но удар прута не похож на удар вил. Лев почувствовал, что теперь он может расплатиться со своим врагом за все прежние удары. Смелая мысль мелькнула в его забитой голове, он с ревом поднялся на задние лапы, и не успел Лаполад отступить и шагу, как лев бросился на него, опрокинул, заворчал и принялся мять его со злобным рычанием.

– Помогите! Он разорвет меня! – кричал Лаполад.

Подмяв его под себя, лев смотрел на нас через решетку, глаза его горели, хвостом он бил по бокам, и они гудели, как барабан.

Кабриоль схватил вилы и так ударил его, что вилы отскочили и удар повторился, но лев не двигался. Тогда один из англичан вытащил из кармана револьвер и прицелился в ухо зверя, которое почти касалось решетки.

Но госпожа Лаполад быстро оттолкнула его руку и вскрикнула:

– Не смейте убивать!

– О! – удивился англичанин. – Она больше любит льва, чем мужа. – И он пробормотал несколько непонятных слов на своем языке.

Шум и крики привлекли Дьелетту. Она подбежала к клетке. Один из прутьев решетки вынимался, и худенькая Дьелетта могла пролезть в клетку. Но это надо было сделать быстро, чтобы лев не успел увидеть проем и просунуть голову. Она вынула прут и вошла в клетку; лев сидел спиной к ней и не видел ее. У нее не было железной палочки, но она схватила его за гриву и потянула изо всех сил. Лев не ожидал нападения и, не понимая, откуда оно, обернулся так резко, что опрокинул ее и прижал к решетке. Но увидев, что это Дьелетта, он опустил лапу, приготовленную для того, чтобы смять ее, оставил Лаполада и, сконфуженный, ушел в угол и скорчился там на полу.

Лаполад не был мертв, но был так изранен и измят, что пришлось тащить его за руку, пока Дьелетта удерживала взглядом льва.

Она вышла из клетки прихрамывая, – лев повредил ей ногу, и она с трудом ходила целую неделю. Полуживой Лаполад лежал на постели и кашлял кровью.

Через две недели Дьелетта обрадовала меня, что нога у нее не болит и она может идти, и теперь самый подходящий момент для бегства, потому что больной Лаполад не сможет нас преследовать.

Было третье ноября, но стояла золотая осень, и если мы поспешим, то можем успеть прийти в Париж до наступления холодов.

Мы тщательно обдумывали план бегства. Наконец решили, что, поскольку за мной никто не следит, то я уйду первым и прихвачу с собой весь наш багаж, то есть провизию, состоящую из сухарей, попону, бутылку, мои запасные ботинки, узелок белья, спрятанный Дьелеттой в моем ящике, алюминиевый котелок, – одним словом, все наше хозяйство. Когда Лаполады уснут, Дьелетта встанет потихоньку, уйдет из цирка и найдет меня на бульваре, где мы условились встретиться около одного приметного дерева.

В одиннадцать часов я был в условленном месте, а Дьелетта пришла только в двенадцать. Я уже стал отчаиваться: я боялся, что ее поймали. Наконец я услышал легкие шаги на бульваре, потом увидел ее, когда она проходила мимо фонаря, и узнал красный плащ, который она обычно надевала после представлений.

– Я думала, что никогда не уйду, – говорила она, запыхавшись. – Лаполад стонал и никак не засыпал, а я хотела проститься с Мутоном. Бедный Мутон! Он будет скучать без меня. Ты все взял?

Теперь не время было проверять наш инвентарь. Я ответил, что, может быть, мы что-нибудь и забыли, но нам надо спешить.

– Хорошо, идем, но сначала дай мне свою руку.

– Для чего же?

– Мы дадим друг дружке клятву на жизнь и на смерть. Ты согласен так поклясться?

– Согласен.

– Ну, так дай мне руку и повторяй за мной: «Клянемся, что будем помогать друг дружке в жизни и в смерти».

– …В жизни и в смерти, – эхом повторил я.

Она пожала мне руку, и волнение, с каким она произносила эту клятву, передалось мне.

Город был пуст, таинственную тишину ночи нарушал только фонтан: вода с тихим журчанием сбегала в ручей. Еще жалобно скрипел фонарь, раскачиваясь на железной цепи, и большие изменчивые тени бежали от него по мостовой.

– Теперь идем, – сказала она и двинулась вперед по бульвару.

Вскоре мы вышли из города в поле. Шагая следом за ней, я с любопытством присматривался к своей спутнице. Мне показалось, что она слегка оттопыривает левую руку, точно что-то несет в ней. Однако весь наш багаж был у меня. Что же она могла нести? Я спросил ее об этом.

– Это моя резеда, – сказала она, отворачивая полу плаща.

И я увидел небольшой горшочек, обклеенный золотой бумагой. Она ухаживала за этим цветком, стоявшим на одном из окон кареты. Она защищала его, как львица защищает своих детенышей, и тем страшно раздражала Лаполада.

– Как, ты хочешь, чтобы мы унесли его с собой? – спросил я, недовольный увеличением тяжести багажа.

– Я не могу оставить его. Довольно того, что я бросила Мутона. Бедный Мутон! Ты не поверишь, как бы я хотела, чтобы он был с нами: я бы вела его на шнурке. Как он смотрел на меня, когда я прощалась с ним. Я уверена, что он понял, что я его покидаю.

Я представил себе, как мы ведем на шнурке Мутона, словно комнатную собачку. Мне стало смешно, и я не мог удержаться от улыбки.

Дьелетта хотела разделить все тяготы пути поровну, в том числе и наш скарб, и я с трудом уговорил ее уступить мне большую его часть.

Ночь была еще не холодная, но прохладная. Темно-синее небо было усеяно искрами звезд. В долине все спало. Деревья стояли неподвижно, не издавая ни малейшего шума. Не было слышно ни птиц, ни насекомых, чем обычно оживляются летние ночи. Только время от времени, когда мы проходили мимо жилья, просыпались собаки и лаяли, и будили других по соседству, и их лай звучал в ночной тишине, как перекличка часовых.

Чтобы избежать преследования Лаполада, мы должны были идти всю ночь. Я боялся, что Дьелетта не сможет идти так долго, но она не жаловалась на усталость, и мы быстро шли до утра. Мы миновали много уснувших деревень, и дорожные столбы показывали, что мы прошли за ночь шесть лье. Небо на востоке побелело, запели петухи. Из-за ставен кое-где в домах замелькали огоньки. Скоро нам стали встречаться лошади и пахари, идущие на работу в поле.

– Отдохнем, теперь я не боюсь.

– А ты разве боялась?

– Да я все время боялась, еще в Блуа.

– Чего же ты боялась?

– Тишины. Я не люблю ночи: тени то увеличиваются, то уменьшаются, и мне почему-то становится страшно. Сердце то стучит, то замирает.

Пока мы завтракали сухарями, наступил серый и сырой осенний день. Перед нами была бесконечная голая равнина, кое-где виднелись деревья и дома, над которыми поднимался желтыми колоннами дым. Свежевспаханные нивы чередовались со сжатыми полосками. Нигде не было видно зелени. Вороны пролетали над нами тяжелыми стаями, которые иногда распадались и опускались рядом с людьми, работавшими в поле.

Позавтракав, мы пошли дальше. Еще через полтора лье мы почувствовали, что смертельно устали. Дьелетта как упала, так и заснула, и проспала часов пять, не просыпаясь.

Главная моя забота теперь состояла в том, чтобы придумать, как и где мы проведем ночь. Я уже знал, что значит спать под открытым небом, и, конечно, я все время помнил об осеннем холоде. Предпринимая это путешествие, мы решили не считать лье, пройденные за день, а останавливаться ночевать там, где найдем подходящее убежище. Мы нашли нишу у стены в парке, куда ветер намел кучу сухих листьев. Хотя было еще только около четырех часов, но мы решили остановиться на ночлег. Все время до ночи я употребил на приготовление постели. Я собрал еще листьев и добавил их к той куче, что лежала у стены. Из листьев я устроил постель, над ней в щель между развалинами стены я воткнул ветки, а другой их конец прижал к земле камнями. Получилось нечто вроде стропил, на которые я набросил попону, и у нас получился своего рода шалаш.

Дьелетта влезла в наш домик и осталась им очень довольна. Это казалось забавным: шалаш в лесу, точно в сказке «Мальчик с пальчик». Ах, если бы хоть немного масла к сухарям, совсем бы хорошо было! Но масла не было.

Пока мы обедали – наш обед, как и завтрак, состоял из сухарей, – наступили сумерки. Скоро и красная полоска зари на западе погасла. Не было слышно птиц, спрятавшихся в густых ветвях елей. Но и когда наступила темная ночь, я все никак не мог успокоиться.

– Ты спишь? – спросила меня Дьелетта.

– Нет.

– Не спи, пожалуйста, если можешь, пока я не усну, тогда я не буду так бояться.

Хотя наш шалаш был и не так уж плох, но через многочисленные дыры на старой попоне можно было видеть сияние звезд. В природе давно уже все уснуло, но мы все время слышали какой-то шум, напоминавший нам о том, что мы не дома.

Дьелетта долго еще ворочалась, наконец, усталость взяла свое, и она уснула. Уснул и я.

На рассвете, как я и ожидал, мы проснулись от холода.

– Тебе тоже холодно? – спросила Дьелетта, когда почувствовала, что я зарываюсь в листья. – Я совсем замерзла.

– Что же делать? Надо постараться все же поспать до утра.

Но я не мог уснуть, потому что совсем закоченел и, несмотря на все усилия согреться, весь дрожал. Кроме того, меня беспокоил странный шум: на земле листья шуршали и хрустели, точно по ним бегали тысячи насекомых.

– Ты слышишь? – тихо спросила Дьелетта.

Как я ни стремился ее успокоить, но все же не мог сказать «нет». Меня тоже беспокоил этот шум, но мне надо было быть храбрым – ведь я должен был защищать свою подругу! Будь я один, я бы, наверное, убежал.

Больше получаса мы лежали тихо, не смея шевельнуться. Я слышал, как Дьелетта стучала зубами, листья нашей постели оказались разбросанными – так мы старались согреться, зарываясь в них с головой, а снаружи шел все тот же неясный шум.

И именно этот продолжительный ровный шум придал мне храбрости. Животное или человек не могли быть его причиной – шум бы изменялся. Я решил посмотреть, что́ бы это могло быть.

Приподняв попону, я выглянул: луна светила ярко на звездном небе, а здесь, на земле, все было совершенно так же, как вчера.

Я смелее просунул голову в дыру и потрогал листья снаружи; они затрещали, поскольку оказались тверды, как камень, и смерзлись в одну кучу. На улице был мороз, оттого и трещали листья.

Это успокоило нас, но не согрело: напротив, от сознания, что на дворе мороз, нам стало еще холоднее.

Вдруг Дьелетта вскочила.

– Что с тобой?

– Моя резеда, моя резеда! Она замерзла! Она пропала!..

Бедняжка взяла в руки горшочек, прикрыла его плащом, стараясь согреть цветок. Который был час? Было ли уже утро или еще длилась ночь? Луна стояла низко, но я не знал, когда она уходит за горизонт.

Вскоре мы не могли больше оставаться в шалаше. Даже прижимаясь друг к другу, мы все-таки так дрожали, что не могли говорить. Тогда мы решили подняться и идти, надеясь, что на ходу согреемся.

Нужно было сложить попону и укрепить ее на спине. Дьелетта хотела укрыть от холода свою резеду, и самое лучшее, что она могла придумать, это нести ее под плащом. Я знал, что у нее устанут и озябнут руки, и предложил оставить цветок и не тащить его с собой, но она рассердилась и назвала меня бессердечным. Я не смел больше настаивать, и мы пошли дальше.

И вот мы снова в пути. Ночь и мороз. Путешествие обещало быть не слишком приятным, но я не хотел делиться своими страхами и сомнениями с Дьелеттой. Она шла бодро, всегда находила что-нибудь приятное и веселое в нашем положении, и мне становилось веселей.

И только через час, проходя через одну деревню, мы, к своему удовольствию, услышали крик петуха. Скоро должно было настать утро. От быстрой ходьбы мы согрелись и разговорились. Теперь мы подшучивали и смеялись друг над другом и над нашими страхами. Поспорив немного, мы пришли к соглашению, что я был храбрее нее, но глупее.

Из боязни преследования со стороны Лаполада – если только он нас ищет, то должен искать по дороге в Париж, – мы из Блуа пошли через Шартр: крюк был незначительный, и нам этот путь казался менее опасным.

В этот вечер мы прошли Шатоден. День был жаркий, но вечером снова стало холодно. Мы ночевали в трактире. На это была истрачена громадная сумма, но все же лучше было потерять деньги, чем умереть от холода.

– Это ничего, – говорила Дьелетта, – когда у нас не будет денег, я буду петь в деревнях, и нам что-нибудь подадут.

Она говорила это так уверенно, точно иначе и быть не может, и эта уверенность передавалась и мне.

Но как оказалось, пением нелегко зарабатывать деньги. Вскоре мы узнали, во что обходится это ремесло.

В двух лье от Шатодена мы остановились ночевать в трактире. Здесь с нас спросили за ночлег четыре су, кроме того, мы должны были сказать, кто мы, куда идем и откуда. К счастью, я заранее придумал историю, что идем в Шартр готовить место для нашего цирка, который едет следом и будет на месте завтра-послезавтра.

Ни я, ни Дьелетта не любили врать, и хотя это было для нас необходимо, нам все равно было неприятно. Из Шатодена в Шартр дорога шла через почти пустынную равнину, по которой кое-где были разбросаны деревушки, но рядом с дорогой домов не было.

Когда мы пришли в Бонвиль, мы думали заработать там денег, но нам дали только три су. Я не считаю таких щедрот, как горшок воды, вылитый нам на головы каким-то господином, который брил себе бороду, или преследование собаки, которая разорвала юбку Дьелетты. В общем, мы поняли, как мало хорошего в ремесле уличной певички.

– Если бы у меня была дрессированная собака, а у тебя флейта или скрипка, – сказала Дьелетта, – нам бы дали больше.

Дьелетта обладала удивительным терпением, она переносила все невзгоды с замечательной кротостью и спокойствием.

К счастью, в эту ночь нам не надо было платить за ночлег. Мы попросились на какую-то ферму, и нас пустили ночевать в овечий хлев. Овцы согрели хлев своими телами, и нам было с ними тепло. Это была самая лучшая ночь за все время нашего путешествия.

На другой день, когда мы уходили, фермерша садилась в телегу, чтобы ехать в Шартр. Увидев, как Дьелетта устала, она пожалела ее и предложила девочке сесть в телегу, но та отказалась и при этом так выразительно посмотрела на меня, что фермерша поняла, почему Дьелетта отказалась: она не хотела ехать, если я пойду пешком. Фермерша посадила нас в телегу, и мы поехали.

Нам приходилось ночевать то на ферме, то в кирпичном сарае, то в трактире. Каждый день мы шли, сколько могли. Наконец мы пришли в маленькую деревушку близ Бьевра, в трех лье от Парижа.

Скорей бы дойти до Парижа! У нас было только одиннадцать су, ботинки Дьелетты совсем изорвались, ноги были стерты, и ссадины причиняли ей невыносимую боль всякий раз, когда она вынуждена была надевать ботинки после отдыха. И мы так устали, что уже едва могли переставлять ноги, как будто у нас были свинцовые подошвы.

Слава Богу, что Дьелетта никогда не жаловалась и всегда первой готова была отправиться в путь.

Наше состояние в одиннадцать су не позволяло нам останавливаться ночевать на постоялом дворе. Но в Саклайе нам посчастливилось: нас догнал какой-то каменотес, подвез в своей телеге и позволил переночевать в конюшне.

– Надо завтра выйти пораньше, – говорила Дьелетта, – я хочу быть в Париже в день Святого Эжена, чтобы подарить маме резеду.

Бедная резеда! Вялая, смятая, пожелтевшая от холода, чуть живая, только кое-где уцелевшие росточки свидетельствовали о том, что она еще не погибла.

Мы вышли, когда каменщик запрягал лошадей, то есть на рассвете.

Погода чудесным образом во все время нашего путешествия стояла хорошая. Ночи были холодные, но зато дни были прекрасные: теплые, ясные. Но когда мы вышли утром из конюшни, нам показалось, что стало еще холоднее, чем ночью. Небо было серое. Ни одной звездочки не было видно. На востоке, где мы привыкли по утрам видеть розовую или желтую полосу света, теперь стояли тяжелые серые тучи. Северный ветер срывал и крутил сухие листья. Временами он дул нам навстречу с такой силой, точно хотел нас остановить. Дьелетта с трудом удерживала свой плащ над резедой, защищая ее от холода. День был серый и пасмурный.

– Солнце спряталось, не хочет показываться. Тем лучше – не так будут видны наши грязные лохмотья, – говорила Дьелетта, как всегда, находя утешение в том, чего не могла изменить.

– Будь спокойна, небо до Парижа успеет отмыть наши лохмотья.

Я думал, что будет дождь, но вскоре пошел снег. Сначала он шел мелкой и редкой крупкой, потом хлопьями, как будто полетели маленькие белые бабочки, потом «бабочки» превратились в крупные, размером с ладонь, хлопья, и снег повалил густой и липкий, укрывая встречные дома, дорогу и на ней – двух усталых путников. Ветер бросал нам в лицо охапки снега и слепил глаза.

Мы едва могли двигаться вперед. С обеих сторон дороги был лес. Надо было искать спасения в лесу. Жилья нигде не было видно и, хотя мы очень спешили в Париж, идти в такую бурю было невозможно.

На откосах канав росли высоченные грабы, на которых еще кое-где уцелели листья, и мы приютились под одним из них у подошвы откоса. Мы довольно долго укрывались здесь от снега, но ветер гнал его по земле, пока не задувал в какие-нибудь ямки или не надувал на препятствия. Добрался он и до нашего откоса, а потом повалил и на нас. Крутясь, он слетал нам на головы, скользил за воротник на шею и там таял. Мы завернулись в попону, стараясь хоть немножко укрыться от холода и снега.

Наша изорванная одежда плохо спасала от холода. Дьелетта вся посинела и тряслась, как в лихорадке, она все плотнее прижималась ко мне. Но я и сам промерз до костей и не мог согреть ее. Снег падал мне за шиворот, таял, и холодная вода бежала по всему телу, до самых ботинок; я был мокрым, пожалуй, не меньше, чем если бы вылез из воды.

Целых два часа не утихал ветер, и мы должны были стоять на одном месте, прижавшись друг к другу. Снег, казалось, уже не падал сверху, а носился вокруг нас, налетая со всех сторон, то крутился в вихре, то подымался кверху.

Дьелетта все не оставляла свою резеду, она прижимала ее к себе, стараясь прикрыть плащом, но снег забирался всюду, он проникал и под плащ, толстым слоем покрывая землю в горшке, и уже не таял. Тогда она попросила меня согреть резеду.

– Но что же я могу сделать?

– Умоляю тебя, спаси ее.

Меня раздражало, что она беспокоится об этом растении больше, чем о себе самой, я пожал плечами и показал на ее окоченевшие пальцы.

– Ты хочешь сказать, чтобы я бросила ее?! – воскликнула она, рассердясь.

Мы были в таком состоянии, когда люди легко поддаются гневу. Мы обменялись множеством неприятных замечаний. В первый раз в жизни мы наговорили друг другу гадостей. Потом мы замолчали. А снег все падал и падал. Вдруг я почувствовал, что она ищет мою руку.

– Ты хочешь, чтобы я ее бросила? – спросила она печально.

– Ты сама видишь, что она пропала. Видишь – все листочки пожелтели и увяли.

Она ничего не ответила, но я видел, что слезы показались у нее на глазах.

– О, моя милая мама! Я ничего ей не принесу! – она была в отчаянии.

– Ну, дай мне ее, мы постараемся как-нибудь ее сохранить.

А снег все падал. Ветер постепенно стихал и, наконец, совсем затих, а снег пошел еще крупнее, и вся земля покрылась белым одеялом. Снег покрыл наши ступни, и все шел и шел, не переставая, точно хотел схоронить нас под своим белым саваном.

Прошел еще час, деревья уже гнулись под тяжестью снега; наша попона, которая раньше согревала нас, теперь стала тяжелой и мокрой. Прижавшись друг к дружке, мы молчали, точно парализованные холодом, не осознавая опасности своего положения.

Наконец хлопья стали реже, мельче, и внезапно все стихло. Перед нами расстилалась белая сверкающая земля, а небо в сравнении с ней казалось черным, как грифельная доска.

– Пойдем, – сказала Дьелетта.

Мы пошли по большой дороге, ноги глубоко тонули в снегу. На всем пространстве, сколько мог обнять глаз, мы не видели ни телеги, ни людей, ни единого живого существа в этой пустыне. Только сороки, сидя на деревьях, стрекотали и, казалось, смеялись над нами, когда мы проходили мимо.

Мы прошли деревню. Дальше дорога пошла по холмистой местности. Поднявшись на вершину одного из холмов, мы увидели вдали над огромным городом светящееся облако. Силуэты городских построек неясно проступали меж двух белых холмов. Какой-то неясный шум, точно ропот моря, доносился до нас.

– Париж! – воскликнула Дьелетта.

Мы больше не чувствовали холода и забыли про усталость.

Теперь на дороге стали попадаться экипажи, направлявшиеся в город. Но когда мы спустились вниз с холма, город исчез. И только тут мы поняли, что путь еще далек. Не стало видно желанной цели, и возвратилась усталость, и навалилась апатия. Ноги скользили, и мы почти не подвигались вперед. От мокрого платья поднимался пар.

Снег на дороге таял, превращался в кашу, и скоро вся дорога была покрыта непролазной черной грязью. Телеги тянулись одна за другой и обгоняли нас. Дома стали попадаться чаще.

Несмотря на всю свою энергию, Дьелетта должна была остановиться. Пот крупными каплями катился с ее лба, она едва держалась на ногах. Я смёл снег со скамьи у одного из домов и усадил ее.

– Спроси у кого-нибудь, далеко ли еще идти? – просила меня Дьелетта при виде телег, проезжающих мимо нас.

– А куда вы идете? – спросили меня путники.

– На рынок.

– Тогда вам надо идти, по крайней мере, еще часа полтора.

– Ах, я не могу дальше идти, – сказала она, услыхав ответ.

Она побледнела, глаза ее потухли, она дышала с трудом. Я должен был поддержать ее. Она хотела остаться на скамейке, но сидеть было холодно, надо было идти. Я напомнил ей о матери, стараясь подбодрить ее.

– Мы почти пришли, нам теперь не нужен наш скарб, я его брошу, а ты обопрись на мою руку, и мы пойдем дальше.

– Ты увидишь, как мама обрадуется, она поцелует и тебя; она нам даст бульону и пирога. Я прежде всего лягу спать и до восьми часов завтрашнего утра не встану.

У заставы я спросил, как нам пройти на рынок. Оказалось, что идти надо все прямо, до самой реки. На улицах Парижа не было так грязно и скользко, как на большой дороге. Прохожие останавливались, всматриваясь в нас. Среди толпы народу и скопления карет мы в своих грязных лохмотьях, должно быть, походили на испуганных птиц, застигнутых в полете ураганом. Дьелетта, надеясь вскоре увидеть мать, шла теперь довольно бодро.

Когда мы дошли до Сены, нам сказали, что надо идти к Новому мосту.

Двигаясь все время прямо, мы пришли к церкви Святого Евстафия.

Когда мы увидели золотой циферблат часов, я почувствовал, как Дьелетта вздрогнула и закричала:

– Часы, вон, видишь, часы!

Но это был только лучик радости.

– Да, я вижу часы, но я не вижу дома.

Мы обошли вокруг церкви.

– Мы, верно, ошиблись. Это не Святой Евстафий.

Я переспросил у прохожих, где мы находимся. И нам опять сказали, что у Святого Евстафия.

Дьелетта совсем потерялась, она не могла говорить от ужаса и стала заикаться.

– Поищем по улицам, которые расходятся в стороны от часов, – предложил я.

Она позволила себя вести, но у нее уже не было уверенности в том, что мы на правильном пути. Усталость брала свое: она не узнавала ни одной улицы.

Напротив церкви был целый ряд разрушенных домов – там трудились рабочие.

– Это было там, – сказала она и зарыдала.

– Давай спросим.

– Что? Название улицы? Я не знаю. Имя мамы? Я не знаю. Но дом бы я наверняка узнала!..

У нас не хватало сил выдержать этот удар судьбы. Усталые, в отчаянии от испытанных неудач, испуганные и смущенные, мы стояли перед церковью, не зная, что делать дальше. Густая толпа прохожих толкала и теснила нас, некоторые с любопытством осматривали нас. Наши фигуры в грязных лохмотьях посреди парижской улицы производили странное впечатление.

Мое отчаяние было не так глубоко, и потому я первым пришел в себя. Я взял ее за руку и подвел к большому амбару, где лежали кучами всякие овощи. В одном углу стояла большая пустая корзина, здесь я усадил ее, она машинально повиновалась. Я не находил слов, чтобы ее утешить. Она была бледна, губы – совершенно бескровны, она дрожала, и не только от холода.

– Ты больна?

– Ах, мама, мама! – твердила она, и крупные слезы катились из ее глаз.

Вокруг нас жизнь шла своим чередом. Беспрестанно приходили и уходили люди; они кричали и спорили, покупали и продавали, приносили и уносили товар. Шум и рыночная сутолока охватывали нас со всех сторон.

Наконец они заметили нас и окружили. При виде двух оборванных, несчастных, бледных, усталых детей, при виде девочки, которая не переставала горько плакать, в них проснулось любопытство.

– Что вы тут делаете? – спросила нас толстая женщина.

– Отдыхаем.

– Здесь нельзя отдыхать.

Не говоря ни слова, я взял Дьелетту за руку, чтобы помочь ей подняться и уйти. Куда? Не знаю. Но она смотрела с выражением такой усталости и отчаяния, что толстой женщине стало жаль ее.

– Ты разве не видишь, что она устала? Не стыдно тебе заставлять ее идти? – укорила она меня и принялась расспрашивать. Слово за слово – и я рассказал ей, почему мы здесь, что мы пришли отыскивать мать Дьелетты, что дом ее, по всей вероятности, разрушен.

– Вот так история! – воскликнула она, когда я окончил свою печальную повесть. Она позвала других женщин. Они стояли вокруг и горевали вместе с нами.

– Как жаль, что ты не знаешь ни имени матери, ни названия улицы, – сказала одна из них. – Может быть, кто-нибудь из вас знает? – обратилась она к другим женщинам. – Белошвейка, которая жила на одной из перестроенных улиц.

Что же можно было узнать? Все ответы и объяснения не внесли в дело никакой ясности. Спустя восемь лет здесь не осталось никаких признаков прежнего жилья. Улицы давно были перестроены. Белошвеек здесь были сотни. Которая из них была матерью Дьелетты и где она живет, узнать было совершенно невозможно. Как ее найти в таком хаосе?

Пока шли переговоры, Дьелетта побледнела, лихорадка била ее еще сильнее, зубы стучали.

– Ах, бедная малютка, она совсем замерзла, – сказала одна женщина, – иди, милая, погрейся у моей грелки.

И она ввела нас в свою лавку, куда две или три женщины вошли вместе с нами. Другие, обсуждая столь необычное приключение, отправились все же по своим делам.

Добрая женщина не ограничилась тем, что согрела нас, она принесла нам две чашки бульона. Она обогрела, накормила, обласкала нас и сунула мне в руку двадцать су.

Дать такую сумму для нее было слишком много, но для нас, при нашем теперешнем положении, этого было мало. Куда идти? Что теперь делать? Я могу идти в Гавр, но бедная Дьелетта… Она и сама понимала всю безвыходность своего положения, и когда мы очутились опять на улице, она спросила меня: куда мы идем?

Перед нами была церковь, снова падал снег и трещал мороз. На улице оставаться было невозможно.

– Идем в церковь, – предложил я.

Мы вошли. Приятное тепло охватило нас. Церковь была почти пуста. Несколько коленопреклоненных фигур стояло в приделе. Мы отошли в темный угол.

– Послушай, – сказал я ей тихо, – ты не можешь найти здесь свою маму, так иди к моей.

– В Пор-Дье?

– Да, ведь ты не хочешь вернуться к Лаполаду, не правда ли? Довольно тебе ломаться в цирке. Иди к моей матери, ты будешь работать с ней, она выучит тебя своему ремеслу. Когда я вернусь, вы вдвоем встретите меня. Ты увидишь, как она полюбит тебя! Да к тому же, если ты будешь с ней, я буду спокоен за нее. Она не будет так скучать, и если захворает, ты позаботишься о ней.

Дьелетта и сама уже думала об этом. Она с радостью согласилась, но в ней еще оставалось опасение:

– А если твоя мама не захочет меня принять?

– Почему же?

– Я была акробаткой.

– Так и я был.

– Ты – другое дело, – сказала она печально.

Когда было решено идти в Пор-Дье, мы немного успокоились, но это не помогло нам пока устроиться здесь и сейчас. О будущем мы все решили, а вот как быть в настоящем? Я не знал, как велико расстояние между Парижем и Пор-Дье. Я знал только, что это далеко.

Когда мы бросили все, что несли с собой, я, к счастью, сохранил карту и теперь вынул ее из кармана, разложил на скамье и принялся изучать. Оказалось, что из Парижа надо идти вдоль Сены. Я постарался запомнить направление движения и главные пункты на пути следования. Я запомнил этот путь в подробностях на всю жизнь.

Но как пройти его, когда у нас не было ни обуви, ни платья и только двадцать су в кармане? Что можем мы предпринять сейчас, при такой усталости, особенно Дьелетта, которая каждую минуту может лишиться чувств? Она то вдруг бледнела, то краснела и вся дрожала. Как мы можем ночевать под открытым небом в такой холод, когда мы и днем-то чуть не замерзли?

– Можешь ли ты идти? – спросил я Дьелетту.

– Я не знаю. Когда я шла в Париж, я думала о маме, и это придавало мне силы, а теперь… я не знаю.

– Что вы тут делаете? – раздался голос позади нас.

Карта лежала на стуле. Конечно, мы не могли читать по ней молитвы.

– Уходите отсюда прочь! – сказал нам служитель церкви, и нам пришлось повиноваться. Пока мы шли к двери, он брел следом и ворчал сквозь зубы.

Снег перестал, но ветер дул по-прежнему, и, казалось, мороз стал еще злее. Мы пошли по той улице, по которой пришли. Дьелетта едва передвигала ноги. Я, подкрепленный бульоном, которым угостила нас добрая женщина, и возбужденный беспокойством, как будто не чувствовал усталости.

Не прошло и десяти минут, как Дьелетта остановилась.

– Я не могу больше идти. Ты видишь, я вся дрожу, силы покидают меня, у меня болит грудь и голова. Я, вероятно, больна.

Она присела на тумбу посреди улицы. Посидев немного, она встала.

Дойдя до Сены, мы повернули направо. Набережная, покрытая снегом, терялась вдали. По контрасту со снегом вода казалась черной. Прохожие кутались в плащи и скользили по пустынным тротуарам.

– А это далеко? – спросила меня Дьелетта.

– Что?

– То место, где мы будем ночевать?

– Я не знаю. Мы пойдем вперед и будем все идти и идти…

– Но я не могу больше идти. Знаешь что, Ромен, оставь меня, помоги мне только дойти до какого-нибудь угла, чтобы я могла присесть.

Я взял ее за руку. Я хотел увести ее из Парижа. Мне казалось, что в деревне мы скорей могли бы найти приют: кирпичный завод или заброшенный дом, а может быть, постоялый двор, – одним словом, какое-нибудь убежище. Между тем на этих многолюдных улицах, где каждый спешил по своим делам, где на каждом шагу жандармы могли остановить нас и спросить, куда мы идем, я чувствовал себя совершенно потерянным.

Мы шли уже четверть часа, но почти не подвинулись вперед. Мы дошли до места, где не было домов: с одной стороны тянулись перила, а с другой – громадная бесконечная стена. Над стеной видны были верхушки деревьев, покрытые снегом, около стены ходили часовые. Дьелетта едва держалась на ногах, я почти нес ее. Несмотря на холод, пот катился с меня крупными каплями не столько от усталости, сколько от нервного истощения: я видел, что Дьелетта больна, и не мог себе представить, что мы будем делать дальше?

Наконец Дьелетта выпустила мою руку и, обессиленная, опустилась на тротуар прямо в снег. Я хотел ее поднять, но она уже совсем не могла держаться на ногах и все равно падала.

– Конец, – сказала она слабым голосом.

Я сел рядом с ней и старался объяснить ей, что нам надо идти, иначе мы замерзнем. Она была безучастна, ничего не отвечала мне, точно ничего не слышала. Одни только руки ее казались живыми – они горели, как в огне.

Мне стало страшно. Никто не проходил мимо нас. Я встал, чтобы посмотреть, нет ли кого поблизости. Ничего, никого, только стены и снег. Я просил ее, умолял подняться и идти за мной, но она ничего мне не отвечала. Я пробовал ее нести, она не сопротивлялась, но через несколько шагов мне пришлось сесть отдохнуть. Я не мог нести ее – потому что сам слишком устал.

Она опять легла на землю. Я сел рядом. «Да, это конец, – подумал я, – ей придется умереть тут». Без сомнения, она понимала наше положение, потому что склонилась ко мне и холодными дрожащими губами поцеловала меня. Сердце мое сжалось, на глаза навернулись слезы.

Я все еще надеялся, что силы вернутся к ней и мы продолжим наш путь, но она не двигалась, лежала с закрытыми глазами, и, если бы она не дрожала, я бы подумал, что она уже умерла.

Двое или трое прохожих, увидев нас сидящими на снегу, остановились, посмотрели с удивлением, но пошли своей дорогой.

Надо же что-нибудь делать! Я решил попросить помощи у первого, кто пройдет мимо нас. Это был рабочий. Он сам подошел поближе и спросил, что мы здесь делаем. Я ему сказал, что сестра заболела и мы не можем идти дальше.

Начались расспросы. Я ему сказал (историю я придумал заранее), что мы идем к родителям в Пор-Дье, это очень далеко, на берегу моря, что идем мы уже десять дней. Он слушал меня с удивлением.

– Но ведь девочка может умереть по дороге! Ко мне идти далеко. Куда бы это вас пристроить?

Но Дьелетта так ослабела, что не могла даже встать.

– Девочка-то совсем больна!

Он взял ее на руки и понес, а мне велел идти за ним.

Минут через пять мы встретили жандарма. Он остановил нас и спросил, почему девочку несут на руках.

Рабочий рассказал ему все, что услышал от меня.

– Пойдемте в приемный покой! Как бы девочка-то не умерла, – обеспокоился жандарм. Вскоре мы подошли к какому-то дому, над дверями его висел красный фонарь. В большой комнате около камина, в котором трещали дрова, сидели жандармы.

Так как Дьелетта не могла говорить, то допрашивали меня, и я опять рассказал свою историю.

– Я, право, думал, что она умерла, – сказал рабочий, – а ко мне идти далеко, да и доктора у меня нет…

– Нет, она жива, но очень больна, и ее надо отнести в центральное отделение.

– Ну, а ты? – спросил меня дежурный полицейский. – Есть у тебя средства к существованию?

Я смотрел на него, ничего не понимая.

– Есть у тебя деньги?

– У меня есть двадцать су.

– Ты можешь идти, но если тебя найдут на улице, тебя арестуют.

Дьелетту положили на носилки, завернули в одеяло, потом вместе с носилками покрыли простыней и унесли.

Рабочий звал меня с собой, но я отказался. Я решил идти за Дьелеттой, чтобы все узнать о ней.

Я был обескуражен, поскольку не предполагал, что она так больна. Нужно было узнать, куда ее понесут, и хоть мне и сказали, что если меня найдут на улице, то арестуют, я все-таки решил следовать за носилками.

Мы расстались с добряком-рабочим, – он оказался шорником, – и я поблагодарил его за помощь.

– Смотри, малый, пропадешь, – сказал он мне и сунул в руку какую-то монету. Но я так был занят мыслью о Дьелетте, что даже не посмотрел, сколько он мне дал, и опустил деньги в карман.

Мы шли долго. Перешли Сену, пришли на площадь, где была большая красивая церковь. Мне позволили войти вместе с ними. Господин в черном подошел к носилкам, открыл простыню, Дьелетта лежала красная, как пион.

Он начал ласково ее спрашивать, я подошел и отвечал за нее на его вопросы. Здесь мне пришлось в третий раз рассказать мою историю.

– Хорошо, – сказал он холодно, – у нее сильное переутомление и воспаление легких. Ее надо отправить в больницу.

Он написал несколько слов на бумаге. Мы вышли и опять пошли по скользкому снегу. Идти было трудно. Ноги скользили. Носильщики отдыхали несколько раз, тогда я подходил к носилкам и заговаривал с Дьелеттой. Несколько раз она отвечала мне слабым голосом, но под конец перестала отвечать. Этот путь был еще продолжительнее первого. Наконец, на одной малолюдной улице мы остановились перед зеленой дверью и вошли в большую прихожую. К нам подошли люди в белых передниках.

Мы с Дьелеттой поняли, что должны расстаться.

Она отбросила простыню, посмотрела на меня блестящими глазами и тихо спросила:

– Ты меня покинешь?

Я думал только о ней, о нашей разлуке, я видел ее на носилках, с умоляющим взором, и ответил:

– Нет, я тебя не оставлю.

Она едва успела поблагодарить меня взглядом, и ее унесли. Я стоял, недоумевая и не двигаясь с места, пока служитель не велел мне уходить.

– Могу ли я увидеть ее?

– По воскресеньям и четвергам.

Я опять оказался на улице.

Наступала ночь. В некоторых домах уже горели огни. И тут впервые мне в голову пришла мысль, где я буду ночевать? О том, как я буду жить в Париже, пока Дьелетта поправится, я подумал только на другой день. У меня не было никакого плана, да и привычка к лишениям сделала меня равнодушным ко всяким случайностям.

Однако я ничего не мог придумать и просто шел наудачу. Я не знал, что в этом громадном городе живут тысячи таких же несчастных, как я, которые тоже не знали, где они будут спать и что они будут есть, но все-таки находили и место для ночлега, и пищу. Прожив бо́льшую часть жизни в деревне, я мог представить себе лишь такие места для ночлега, какие пришли бы на ум крестьянину: овин, конюшня, сарай, сеновал, – но здесь, в большом городе, я не видел ничего подобного, только дома, дома и опять дома.

Выйдя из госпиталя, я повернул направо и вышел на широкий бульвар с громадными деревьями. Я не знал, куда он ведет, и меня это не занимало. Не имея определенной цели, я шел наугад, и любая улица годилась для того, чтобы я мог по ней идти. Я шел медленно, потому что очень устал и передвигался с большим трудом. Мои ноги так замерзли, что я их не чувствовал.

На боковой аллее бульвара дети устроили каток, я машинально остановился, чтобы посмотреть на них. Между ними я вдруг заметил знакомое лицо. Это был мальчик, которого я видел в Фалезе, где он был в труппе Виньяли, звали его Бибош. Наши балаганы стояли рядом, и мы с Бибошем играли вместе, когда в цирке не было представлений. Он узнал меня и подошел ко мне сам.

– Что ты делаешь в Париже? А ваш лев тоже здесь? Пойдем, я хочу видеть Дьелетту.

Я ему рассказал, что убежал от Лаполада, что в Париже я только с сегодняшнего утра и сейчас нахожусь в большом затруднении, так как не знаю, где бы мне переночевать. Я не сказал ему ничего о Дьелетте и только спросил его, как он думает, примут ли меня в их труппу?

– Наверное, примут, если ты парень фартовый!

Я не знал, что нужно уметь, чтобы быть «фартовым», но мне так нужно было пристанище, что я ответил, что, вероятно, окажусь не хуже других.

– Ну, так по рукам! – воскликнул Бибош.

– А как же хозяин?

– Какой там хозяин, вот чучело! Это я тебя приглашаю, ты вступаешь в нашу труппу, и я научу тебя лямзить.

Я не понимал его нового языка. Без сомнения, это были парижские выражения, и я не хотел казаться удивленным. Хотя мне все-таки было странно, что Бибошу нет еще одиннадцати лет, а он толст, как хорек, и уже начальник труппы.

– Тебе холодно? – спросил он меня, видя, что весь я дрожу. – Иди за мной, я тебя согрею.

Он повел меня в винный погребок, где заставил выпить стакан теплого вина.

– Теперь идем ужинать.

Но вместо того, чтобы идти к центру Парижа, мы повернули налево и долго шли по улицам, где прохожих было совсем мало и дома имели вид грязный и бедный. Бибош заметил, что я несколько удивлен.

– А ты думал, что я тебя буду принимать в королевском дворце? – спросил он, смеясь.

Мы вышли за город. Хотя была уже ночь, но еще не совсем стемнело. Мы свернули с дороги и пошли прямо через поле по тропинке. Перед какой-то ямой Бибош остановился.

– Здесь, – сказал он, – дай мне руку, да смотри – не упади.

Мы спустились в какую-то каменоломню. Сделав несколько поворотов, мы вошли в подземную галерею. Бибош вынул из кармана огарок свечи и зажег его, а я уже едва сдерживал удивление.

– Еще минута – и мы придем.

Почти тотчас же я заметил красный свет в глубине каменоломни. Это была жаровня, около нее, растянувшись, лежал мальчик одних лет с Бибошем.

– Никого еще нет? – спросил Бибош.

– Нет еще.

– Прекрасно. Это мой приятель, – продолжал он. – Поищи ему, пожалуйста, ботинки, они ему очень нужны.

Мальчик встал, отошел в боковую галерею и почти тотчас же вернулся с запасом обуви. Можно было подумать, что я попал в сапожную лавочку.

– Выбирай, – сказал Бибош. – Может быть, тебе надо и носки? Ты только скажи, тебе дадут.

Не могу вам выразить того блаженства, какое я испытал, когда мои истертые замерзшие ноги согрелись в нитяных носках и новых ботинках.

Когда я переменил обувь, пришли два мальчика, потом третий, потом четвертый, потом еще трое, одетые во все новое.

Бибош представил им меня:

– Это мой приятель, я его знал, когда работал в цирке, он фартовый парень! Ну, показывайте, кто что сделал.

Каждый стал опустошать карманы и мешки: один принес ветчину, другой бутылку. Кто-то вытащил из кармана небольшую бутылочку с серебряным детским рожком.

При виде рожка в труппе поднялся шум, послышались шутливые замечания и смех.

– Ничего! – сказал Бибош. – И это хорошо. Он будет пить из рожка, – и он указал на меня.

Все уселись вокруг жаровни прямо на землю. Бибош пригласил и меня ужинать и, как гостю, мне предложили поесть первым. Давно я уже не видел такой роскоши. Признаться, что ни дома, ни у де Бигореля я никогда не имел случая принять участие в таком роскошном пире. После ветчины была холодная индейка, потом пирог с гусиной печенкой. Я был так голоден, что приводил в изумление всю труппу своим аппетитом.

– На здоровье, – говорил за всех Бибош, – приятно угощать друзей, которые так уписывают еду.

От обильного ужина, тепла и усталости я отяжелел, и меня потянуло ко сну.

– Ты хочешь спать, – сказал Бибош, видя, как у меня слипаются глаза, – не стесняйся. К сожалению, я не могу предложить тебе ни подушки, ни перины, но ты и так будешь крепко спать, не правда ли? Еще стакан доброго пунша, и мы пожелаем тебе спокойной ночи, – предложил он.

От пунша я, к великому изумлению всего общества, отказался. Я попросил только указать мне место, где я могу лечь.

– Сейчас я тебя провожу.

Бибош зажег свечу от жаровни и, идя впереди, проводил меня в боковую галерею каменоломни, где на полу лежал толстый слой соломы, покрытый тремя одеялами.

– Спи спокойно, завтра мы поговорим с тобой, – и он оставил меня одного, унеся и свечу.

Я не чувствовал себя спокойно в этой каменоломне, где мои глаза ничего не могли различить во тьме, к тому же я был сильно заинтригован. Мне хотелось узнать, кто были мои новые товарищи. Их мешки с бутылками и ветчиной казались мне подозрительными, но усталость взяла свое: едва я завернулся в одеяло, как тотчас же уснул. «Мы поговорим завтра», – сказал Бибош. Да, завтра будет время объясниться. А сегодня у меня есть пристанище, и я хорошо поужинал.

Я слишком много пережил за этот день и уснул так крепко, что ни крики, ни смех пьющей компании в нескольких шагах от меня нисколько не мешали мне спать.

На другой день Бибош разбудил меня. Без него я бы, наверное, проспал целые сутки.

– Вставай, одевайся, вот тебе одежда.

Я сбросил свое тряпье и надел платье, которое мне подал Бибош: панталоны и куртку из пушистого, мягкого сукна.

Слабый свет дня проникал под своды этого глубокого подземелья.

– Ну, мой друг, – говорил Бибош, пока я одевался, – я думал о тебе и вот к чему пришел: ты, наверное, не мастер в ремесле, не правда ли?

– Вероятно, да.

– Я не сомневаюсь: это видно сейчас же. Но если ты думаешь приняться за дело не обучаясь, это к добру не приведет, а потому я дам тебе учителя, ты будешь для него «мышонком».

При всем моем желании не показать себя невеждой в знании парижского языка, невозможно было оставить это слово без объяснения. Если мне предстоит «стать мышонком», то должен же я знать, как?

– Ты кончил одеваться? – спросил Бибош, видя мое недоумение.

– Да.

– Чудесно, пойдем теперь завтракать, а после я отведу тебя к своему другу.

Я последовал за ним. Жаровня погасла, и никаких следов не осталось от вчерашнего пиршества: все было чисто и пусто. Свет проникал в помещение через вход и освещал только два столба, поддерживающих свод, да развалы камней.

Из углубления в стене Бибош достал бутылку, хлеб и остатки ветчины.

– Отрежем кусок и позавтракаем у твоего нового хозяина, – сказал Бибош.

Я набрался смелости спросить, кто он и что я должен буду делать.

– Не смейся, пожалуйста, надо мной, – сказал я ему, – ты знаешь, что я не бывал в Париже и здешнего языка не знаю. Объясни мне, что такое «мышонок»?

Этот вопрос привел его в такое веселое расположение духа, что я боялся, как бы он не задохнулся от смеха.

– Ах, какие чудаки эти провинциалы, – сказал он. – Так ты не знаешь, что значит «мышонок»? Это значит мальчишка, – понимаешь? Такой, как ты, как я, не очень тупой и не очень проворный. Ты, вероятно, не знаешь, как многие купцы закрывают свои лавки в то время, когда они обедают в кухне?

Я не понимал, какую связь он усматривает между этими двумя понятиями: что такое «мышонок» и как закрывают купцы на обед свои лавочки?

– Они их закрывают посредством маленькой планочки, – продолжал Бибош, передавая мне бутылку, которую он наполовину опорожнил. – Эта планочка сдерживает пружинку, которая соединяется со звонком, и вот когда кто-то входит, отворяя дверь, он толкает планку, та передает толчок звонку, и звонок звенит, а купец, который сидит спокойно в кухне или в задней комнате, выходит посмотреть, кто пришел. Догадываешься теперь, для чего нужен «мышонок»?

– Совсем не догадываюсь. Не для того же, чтобы заменять звонок?

Бибош расхохотался до слез, закашлялся от смеха, а когда он перестал кашлять, я получил от него хороший тумак.

– Если ты будешь говорить подобные вещи, то, пожалуйста, предупреждай заранее, иначе ты меня уморишь. Не заменять звонок, нет! «Мышонок» должен помешать звонку звонить, а для этого надо войти в лавку без звонка. Войти надо тихонечко, без шума, пробраться к ящику, взять деньги из кассы и передать тому, кто стоит снаружи. Тот берет деньги и помогает «мышонку» вылезти; купец лишится своих денег, не подозревая об этом! Теперь понимаешь?

Я был поражен.

– Но это значит, что тот, кто взял деньги из кассы, вор?

– Ну, так что же?

– Но ты разве вор? Ты – сам?

– А ты-то кто? Ты дурак?

Я стоял и ничего не мог ему ответить. Я припомнил все, что я видел накануне, и понял, что Бибош имел полное право назвать меня дураком. Однако надо же было мне все разъяснить.

– Послушай, – сказал я, – если ты рассчитывал на меня в этом деле, то ты ошибся.

На этот раз он не рассмеялся, а рассердился ужасно. Он подумал, что я его обманул, и если он теперь меня выпустит, то я пойду и донесу на него.

– Так нет же! – вскричал он. – Ты не донесешь, потому что не выйдешь отсюда!

– Нет, я уйду, и ты меня не остановишь.

Но он уже набросился на меня. Хотя он был гибкий и ловкий, но я был сильнее него. Борьба наша была непродолжительна: нападение было неожиданным, он успел меня опрокинуть, но я пришел в себя и вскоре уже сидел на нем верхом.

– Отпустишь меня?

– А ты не донесешь?

– Нет.

– Поклянись!

– Даю честное слово…

Я встал.

– Но ты действительно дурак, – сказал он с раздражением, – настоящий дурак. Вот увидишь, как ты будешь жить со своей честностью. Если бы ты вчера не встретил меня, ты бы уже умер, и если ты еще жив, то только потому, что ел краденую ветчину и пил краденое вино. Если ты не отморозил ноги, то только потому, что я дал тебе краденые ботинки, и если не замерз насмерть, то только потому, что на тебе краденое платье.

Ах, это платье, такое хорошее и теплое! Я не думал уже о том, как мне хорошо в нем.

– Дай мне, пожалуйста, свечу, – сказал я.

– Для чего тебе?

– Я хочу надеть свое старое платье.

– Я тебя не упрекаю этим платьем. Я тебе его дарю.

– Но я его не хочу.

Он пожал плечами и повел меня в галерею, где я спал.

Я снял новую теплую одежду, которую мне дал Бибош, и надел свое тряпье. Я не скажу, что почувствовал себя хорошо, но когда я хотел надеть свои ботинки, то увидел, что один из них совсем развалился. Бибош смотрел на меня, не говоря ни слова. Я хотел отвернуться от него – мне было стыдно своей нищеты.

– Ты хочешь быть дураком, и у тебя это прекрасно получается – ты достаточно глуп, – сказал он мягко. – Но то, что ты делаешь сейчас, меня очень трогает, вот тут, – он указал на сердце. – Должно быть, приятно сознавать себя честным человеком.

– Почему же ты не хочешь быть честным?

– Слишком поздно.

– Подумай, когда тебя арестуют и осудят, что скажет твоя мать?

– Моя мать? Ах, если бы у меня была мать… Но не будем говорить об этом.

Я хотел его перебить.

– Нет, пожалуйста, без проповедей! – воскликнул он. – Оставь меня в покое. Я только не хочу, чтобы ты уходил в таком виде. Я понимаю, что ты не хочешь надевать краденое платье, и я хочу предложить тебе то, которое я носил, когда работал в Фалезе. Я за него дорого заплатил своим трудом. Если у тебя есть сердце, ты не должен отказаться от него. Возьми его, пожалуйста.

Я согласился.

– Хорошо, – сказал он с видимым удовольствием, – пойдем, я тебе дам его.

Мы вышли и отправились в город. Он привел меня к дому около заставы, где сдавались меблированные комнаты. Мы вошли в одну из комнат, и он достал из шкафа знакомые мне куртку и панталоны, которые я видел на нем в Фалезе, и ботинки, не совсем новые, но еще достаточно крепкие.

– Ну, теперь прощай, – сказал он, когда я переоделся, – если ты увидишь моих товарищей на улице, постарайся не узнавать их.

Еще не было и десяти часов, когда мы расстались с ним. У меня был целый день впереди, чтобы подумать, где я буду ночевать. Было сухо, я был тепло одет и хорошо обут, не голоден, а потому пока никак не мог сосредоточиться на вопросе о ночлеге, хотя и понимал, что мне необходимо найти пристанище в Париже.

Идти сегодня к Дьелетте было нельзя, и я пошел бродить по улицам. Может быть, какой-нибудь случай поможет мне определиться.

Прошло два часа, а я так ничего и не нашел и ничего не придумал, хотя миновал уже много разных кварталов. Тогда я сказал себе, что будет гораздо лучше, если я пойду случаю навстречу, и направился к Сене. Я решил вернуться на рынок к той доброй женщине, которая дала мне вчера двадцать су. Если она сама не даст мне работу, то хотя бы укажет, к кому можно обратиться.

Сначала она меня не узнала, поскольку я был переодет в платье Бибоша, но когда я ей напомнил вчерашнюю историю, она спросила меня, что я сделал с сестрой. Я рассказал ей все, что произошло вчера. Она была тронута. Потом я ей сказал, что не хочу покидать сестру, хочу остаться в Париже, пока она поправится, а для этого надо работать. Но я здесь никого не знаю, кто мог бы мне помочь, и я подумал… я надеялся…

– Ты решил обратиться к тетке Берсо, – перебила она меня, – и хорошо сделал, мой мальчик. Мне приятно, что ты догадался, что я не из тех женщин, кто позволит ребенку умирать на мостовой; я не богата, но стараюсь быть доброй и не оставлять без помощи тех, кто в ней нуждается.

Она позвала своих соседок, и они составили совет, чтобы придумать, на что я могу быть годен. Это было довольно трудно, так как не было такого обычая, чтобы дети работали на рынке.

Наконец, после долгих совещаний и споров, после того как они раз десять меня переспросили, что я умею делать, им стало ясно, что я умею хорошо писать. Решено было единогласно, что меня надо послать на аукцион, и если только там есть место, меня примут писцом.

Она позвала своих соседок, и они составили совет, чтобы придумать, на что я могу быть годен.

Я не присутствовал при переговорах обо мне. Мне только сказали, что место будет, и на другой день я был водворен с пяти часов утра за пюпитром на рыбном аукционе. Я должен был переписывать маленькие билетики. Для меня это было очень легко. Я писал быстро и четко. Вечером тетка Берсо пришла узнать, довольны ли моей работой? Ей ответили, что все идет хорошо и я могу рассчитывать на тридцать су в день. Это было немного, но так как тетка Берсо позволила мне ночевать в ее лавочке, то это было больше, чем мне было нужно, чтобы не умереть с голоду.

Дьелетту положили в госпиталь в понедельник, и я с большим нетерпением ждал четверга. Закончив работу на аукционе, я тотчас отправился в госпиталь. На рынке мне дали апельсинов, ими были наполнены все мои карманы. Я беспокоился, спешил и пришел слишком рано: дверь была еще заперта. Как-то она себя чувствует? Жива ли она? Может быть, умерла… Эта мысль приводила меня в ужас.

Когда мне указали палату, где она лежала, я бросился бежать со всех ног, но служитель остановил меня и сказал, что шуметь нельзя, иначе меня выведут вон. Тогда я пошел на цыпочках.

Дьелетта оказалась жива, и ей стало лучше. Никогда не забуду выражения ее глаз, когда она увидела меня!

– Я знала, что ты придешь, если только ты не замерз.

Она заставила меня подробно рассказать, как я теперь живу. Когда я рассказал об одежде и о каменоломне, она сказала:

– Ты, мой брат, поступил очень хорошо.

Никогда еще она не звала меня братом.

– Поцелуй меня, – сказала она, подставляя щеку.

Когда она узнала, что сделала для меня тетка Берсо, ее глаза наполнились слезами и она сказала:

– Какая она добрая!

Потом пришла очередь Дьелетты отвечать на мои вопросы.

Она рассказала, что долго была без сознания, в жару и бредила, но за ней так хорошо ухаживают, особенно сестра милосердия, которая так добра к ней.

– Но все-таки, – прибавила Дьелетта тихо, – я хотела бы поскорее уйти отсюда, потому что я боюсь. Предыдущей ночью маленькая девочка умерла вот на этой кровати, и когда ее перекладывали на носилки, со мной сделался обморок.

Дьелетта ошибалась, считая, что ее скоро выпустят из больницы. Она скучала и рвалась на волю, но выздоровление шло медленно, и она пробыла в больнице больше двух месяцев.

Впрочем, у нас все шло хорошо. За это время Дьелетту все полюбили, от доктора и сестры милосердия до последней сиделки. Всех она подкупала своей миловидностью и добротой. Все знали нашу историю, правда, в том виде, как мы ее рассказали. Любовь к Дьелетте распространялась и на меня, и когда я приходил к ней по воскресеньям и четвергам, меня все встречали как своего.

Наконец был назначен день выхода Дьелетты из больницы. Выписывая ее, доктор и сестра милосердия объявили, что они нашли средство избавить нас от путешествия пешком в Пор-Дье. Один поставщик кормилиц согласен взять нас с собой. Он отвезет нас до Вира. Там он возьмет нам места в дилижансе до Пор-Дье. Для этого они устроили подписку в палате, где лежала Дьелетта, и собрали двадцать пять франков. Это было больше, чем нужно. Я сам за эти два месяца экономил по шесть-восемь су каждый день, имея в виду наше путешествие, и у меня собралось двадцать два франка.

Какая разница в нашем положении два месяца тому назад, когда мы пришли в Париж, и теперь, когда мы уезжаем! Добрая тетка Берсо сама проводила нас до кареты, она снабдила нас и провизией в дорогу.

Экипаж для кормилиц был большой, не очень комфортабельный рыдван с двумя дощатыми скамейками в длину и соломой посередине. Но нам он казался великолепным.

Был конец января. Время не очень холодное, и путешествие было приятным. Мы не были избалованы вниманием, а потому ехали в добром согласии с кормилицами, которые возвращались домой с детьми. Когда дети кричали или когда их перепеленывали, мы выходили из кареты и шли пешком.

В Вире нас усадили в дилижанс, и мы доехали почти до самого Пор-Дье. Это было в воскресенье, ровно шесть месяцев спустя после того, как я ушел.

Мы шли несколько минут молча, не зная, с чего начать. Наконец Дьелетта заговорила первой:

– Пойдем помедленнее, я хочу поговорить с тобой.

Лед был сломан.

– Я тоже хотел поговорить с тобой: вот письмо, которое ты передашь моей матери.

– Почему только письмо? – спросила она кротко. – Почему ты не хочешь сам пойти со мной? Почему ты не отведешь меня к матери? Как же ты узнаешь, примет ли она меня? И если она меня не примет, что же мне тогда делать?

– Не говори так, ты не знаешь моей матери.

– Если бы я даже ее хорошо знала… Простит ли она мне, что я не сумела тебя удержать? Сможет ли поверить, что я тебя хорошенько просила не уезжать? Что ты проводил меня сюда и не захотел зайти к ней, чтобы поцеловать ее? Разве можно так поступать?

– Все это правда, и я ей пишу обо всем в письме. Я ей пишу, что если я ухожу, не повидав ее, то это потому, что я хорошо знаю, что если увижу ее, то не уеду; а если я не уеду, я должен буду возвратиться к дяде. Ведь контракт никто не отменял, а дядя не из тех людей, кто отказывается от того, что они считают принадлежащим им по праву.

– Твоя мама, может быть, сумела бы найти способ не отправлять тебя к дяде.

– Мама может меня не отправлять к нему только в том случае, если она заплатит ему неустойку. Вот видишь, я обо всем подумал.

– Я ничего не знаю. Я не знаю всех этих дел, но я чувствую: то, что ты делаешь, нехорошо…

Я сам не был уверен в том, что поступаю правильно, и потому не мог слышать без гнева тех слов, которые сам себе говорил не раз.

– Так это нехорошо?

– Да, нехорошо. И если твоя мама подумает, что ты ее не любишь, я не смогу защищать тебя. Я сама буду так думать.

Я ничего не ответил ей и шел молча. Я был взволнован, огорчен и близок к тому, чтобы уступить, но я все-таки устоял.

– Разве я когда-нибудь злился на тебя?

– Нет, никогда.

– Но ты думаешь, что я могу быть злым по отношению к другим людям.

Она смотрела на меня молча.

– Отвечай же.

– Нет.

– Так ты думаешь, что я не люблю маму и хочу только заставить ее страдать?

Она ничего не отвечала, а я продолжал:

– Ну, так если тебе хоть немножко жаль меня и ты думаешь, что я не могу быть злым, то и не говори так: ты, может быть, и убедишь меня остаться, но это будет несчастьем для нас всех.

Она не прибавила ни слова, и мы шли рядом молча, оба взволнованные и печальные.

Я пошел прямо через поля, где, я почти был уверен, мы никого не встретим; так мы дошли до канавы, за которой начинался наш двор. Мать, наверное, была дома.

– Идти надо вот тут, – я показал Дьелетте наш дом сквозь терновые кусты – дом, где я жил и где меня так любили.

Она поняла по моему дрожащему голосу, что я взволнован.

– Ромен! – сказала она.

Я притворился, что не понимаю той мольбы, которую она вложила в это слово.

– Иди же, – сказал я ей быстро, – ты отдашь ей письмо и скажешь: вот письмо от вашего сына. Ты увидишь – когда она прочтет его, она не оттолкнет тебя. Через полгода я приеду. Я напишу вам из Гавра. Прощай.

Я хотел убежать, но она бросилась мне на шею.

– Не удерживай меня! Пусти. Ты видишь – я плачу.

Она разжала руки.

– Ты не хочешь, чтобы я тебя поцеловала?

Я уже успел сделать несколько шагов, но вернулся, обнял ее и поцеловал. И почувствовал ее слезы на своей щеке.

Мне стало ясно, что если я не убегу сейчас, то ни за что не уеду. Я освободился из ее объятий и, не оборачиваясь, убежал.

Но у дороги я остановился, вернулся ползком обратно и спрятался в терновнике. Дьелетта прошла уже в наш двор и вошла в дом.

Долго никого не было видно, и меня охватило беспокойство. Что если матери там нет? Что если и мать, как и Дьелетта, тоже больна…

Но в этот момент на пороге показалась Дьелетта, а следом за ней мать.

Мать была взволнована. Она держала Дьелетту за руку. У обеих глаза были красными. Я бросился вниз через канаву и через три часа уже сидел в дилижансе, а через два дня через Канн и Гонфлер прибыл в Гавр.

Воображение рисовало мне самые радужные картины. Мне казалось, что стоит только добраться до Гавра, как меня тотчас же примут на любой корабль. И я сейчас же отправился в порт, чтобы выбрать себе судно. В Королевской гавани стояло только четыре или пять пароходов. И это было совсем не то, что мне надо. В гавани Бар стоял большой американский корабль, из него выгружали тюки хлопка и сваливали их в кучу на причале. И это было не то, что мне надо. Я хотел поступить на французский корабль. Обходя Коммерческую гавань, я пришел в неописуемый восторг от судов всех стран, больших и малых: меня встретил целый лес мачт, знамена и флаги со всех концов света. Это было куда лучше Парижа!

Некоторые корабли пахли сахарным тростником, так что во рту делалось сладко, другие пахли перцем или корицей. Повсюду работали моряки и портовые грузчики. Таможенные чиновники наблюдали за тем, как выгружают кофе. Повсюду слышны были протяжные песни матросов.

Из всех кораблей меня больше всех прельстил один небольшой трехмачтовый бриг, весь белый, с синей полосой на борту, и на доске рядом с ним на пристани было написано: «“Утренняя звезда” отправляется в Пернамбуко и Багию. Капитан Фригар. Отправляется немедленно». Ну, как же не совершить плавание на таком прекрасном корабле? Пернамбуко и Багия! Существуют ли на свете более чудесные названия?

Я взошел на палубу. Экипаж и грузчики были заняты погрузкой судна. В трюм спускали тяжелые ящики, которые раскачивались на цепях. Сначала никто не обратил на меня внимания. Я стоял неподвижно, не смея подойти к господину, который записывал число ящиков, – я принял его за капитана. Наконец он сам заметил меня и крикнул:

– Уходи-ка отсюда.

– Я хотел бы поговорить с вами, господин… мне бы хотелось… я прошу вас взять меня юнгой на «Утреннюю звезду».

Он даже не ответил, а только жестом показал мне на трап, по которому я сюда пришел.

– Но, господин…

Он поднял руку… Я не настаивал и ушел, сильно сконфуженный и, сказать правду, утративший свою шальную уверенность в том, что меня захотят взять на любой корабль, который я выберу. Но я еще не отчаивался, а пошел дальше. Вероятно, корабль «Утренняя звезда» слишком хорош для меня. На этот раз я выбрал бриг черный и грязный, отправлявшийся в Тампико. Он назывался «Угорь». Там мне ответили, что им никто не нужен. На третьем я уже не обращался к капитану, а спросил у матроса. На мой вопрос он только пожал плечами, и я смог добиться от него лишь утверждения, что я смешной малый. Наконец, на одной шхуне, которая готовилась отплыть в Африку, капитан, не внушающий, впрочем, доверия, охотно согласился взять меня. Но когда он узнал, что у меня нет отца, который может подписать условия моего поступления на корабль, что я не зачислен на морскую службу, что у меня нет чемодана с багажом, а главное – что у меня вообще ничего нет, кроме того, что на мне, он велел мне убираться вон, если я не хочу познакомиться с его сапогом.

Дела принимали пренеприятный оборот, и я уже подумывал о том, не лучше ли мне будет уехать в Пор-Дье? Когда я думал о матери и Дьелетте, мысль вернуться казалась мне столь приятной!.. Но стоило мне вспомнить дядю и условие, которым мы с ним были связаны, я снова принимался искать корабль, где капитан согласился бы взять меня в плавание.

Обойдя все гавани, я вышел к самому центру порта. Начался прилив, море начало подниматься, и уже несколько небольших рыбацких судов уходили в открытое море. Я пошел на причал, чтобы лучше видеть, как приходят и уходят корабли. Давно я не видел такого зрелища: прилива, необъятной морской дали, судов, которые прибывают и уходят из Канна, Руана и Гонфлера. Я с радостью наблюдал, как снимаются с якоря большие корабли, отправляющиеся в дальние страны, как прощально машут платками пассажиры, слушал крики моряков, скрип блоков и лебедок, поднимающих на борт грузы… Как были прекрасны маневры множества белых парусов шхун и яхт, стоявших на рейде, почти от самого берега и до горизонта, где море сливается с небом. При виде этого зрелища я забыл обо всем на свете, в том числе и о своих неудачах.

Я стоял, облокотившись на перила балюстрады, около двух часов. Вдруг я почувствовал, что меня кто-то пребольно дернул за волосы. Я с удивлением обернулся: предо мной стоял один из музыкантов труппы Лаполада, Герман.

– Разве Лаполад в Гавре?

Я спросил его об этом с таким ужасом, что он расхохотался и несколько минут не мог мне отвечать. Когда он успокоился, то рассказал, что и он оставил цирк Лаполада и теперь едет к одному из своих братьев, который живет на Американском континенте, в республике Эквадор. Что же касается Лаполада, то я могу быть спокоен: он получил большое наследство, зверинец свой продал, то есть все, что от него осталось, так как Мутон – бедный Мутон! – через две недели после нашего бегства умер. Без Дьелетты он стал мрачным и злым и решительно отказывался от пищи: казалось, что он хочет съесть только Лаполада, на которого бросался с такой яростью еще при нас. Но поскольку Лаполад не захотел спасти жизнь льва ценой собственной жизни, то несчастный Мутон умер.

Герман спросил, не моряк ли я. Я ему рассказал все трудности, с которыми мне пришлось столкнуться, когда я захотел стать моряком.

Герман долго служил в цирке и приобрел способность выпутываться из самых сложных положений.

– Знаешь, что? Я скажу капитану, что ты мой брат.

– Но у меня нет никакого багажа!

Впрочем, это было лишь одно обстоятельство, служившее препятствием для осуществления нашего плана; главное – у нас не было денег на такое длинное путешествие. Герман был немного побогаче меня, и его проезд до Гуаякиля был оплачен братом, но всех наших денег не хватало на то, чтобы оплатить мой проезд.

Пришлось отказаться от этой мысли. Чтобы меня немножко утешить, Герман повел меня обедать, потом в театр, где один из его земляков, музыкант, предоставил нам два места. На сцене давали комедию под названием «Открытая война», где одного из действующих лиц приносят в ящике.

– Вот и ты так, – сказал мне в антракте Герман, – я тебе расскажу сейчас, что я придумал.

Придумал он вот что: достать большой ящик, в котором я спрячусь, и за час до отхода принести его на корабль, хорошо закрытым и завязанным, а когда мы будем в открытом море, он меня выпустит. Капитан не сможет меня высадить, разве что выбросить за борт! А когда я окажусь на корабле, только от меня будет зависеть, чтобы меня приставили к делу.

На другой день мы обошли все лавки с подержанными вещами и за десять франков нашли сундук, обитый железом, который был как раз по моему росту, точно был заказан для меня. Герман снес его к себе; меня он тоже приютил у себя. Он провертел в стенках сундука несколько дырочек, чтобы я не задохнулся, велел мне лечь в него, закрыл, и я пролежал там совершенно свободно два часа. Я мог двигать руками и ногами, мог переворачиваться на бок и на спину, если бы захотел изменить положение тела.

Корабль, на котором Герман должен отправиться в Америку, уходил на другой день, во время прилива, в два часа дня. Я написал письмо матери о том, что я, наконец, на корабле и прошу у нее прощения, что поступил так против ее желания, но что я надеюсь, что это будет к лучшему для всех нас. В это письмо я вложил письмо к Дьелетте, где рассказал ей обо всем, что мы придумали с Германом, и просил ее позаботиться о моей матери.

Герман взвалил ящик себе на спину, но при этом он так хохотал, что меня подбрасывало, точно я ехал на лошади.

За два часа до полного прилива, то есть в полдень, Герман велел мне лечь в ящик и дал мне кусок хлеба.

– До завтра, – сказал он мне, смеясь, – если ты проголодаешься – можешь поесть.

В этом ящике я должен пролежать двадцать часов, потому что иначе, если я выйду рано и мы будем еще недалеко от Гавра, то капитан меня высадит на одно из рыбацких судов или на какой-нибудь корабль, идущий к берегу. А вот в открытом море это сделать гораздо труднее. Уже несколько дней дул сильный южный ветер, и за двадцать часов мы можем далеко уйти в открытое море, оставив Ла-Манш позади.

Мы прибили внутри ящика две ременные петли, чтобы я мог просунуть руки в них и не болтаться, если меня при переноске будет переворачивать. Герман запер ящик на замок, перевязал веревкой и взвалил себе на спину, но при этом он так хохотал, что меня подбрасывало, точно я ехал на лошади.

Когда он пришел на палубу «Ориноко», его веселость несколько умерилась.

– Что это вы несете? – крикнул капитан.

– Мой багаж.

– Слишком поздно, трюм закрыт.

Мы и рассчитывали прийти тогда, когда трюм уже будет закрыт, иначе меня снесли бы в трюм, поставили бы на мой ящик другие ящики, и пришлось бы мне просидеть там до самого Гуаякиля, а теперь наш ящик должны были оставить на палубе или в каюте Германа.

Но не все так легко устраивается, как предполагается. Капитан долго не соглашался взять ящик, и я уже думал, что меня снесут на берег. Наконец меня поставили на нижнюю палубу вместе с другими ящиками, прибывшими в последние минуты перед отходом корабля.

– Доро́гой их перенесут, – сказал матрос.

«Доро́гой!» – это меня мало касалось, поскольку я надеялся пробыть в своем ящике недолго.

Вскоре я услышал, как упал в воду канат, как повернули шпиль, потом над моей головой раздались мерные шаги матросов, тянувших с берега концы при отчаливании корабля.

По доносившимся до меня звукам я мог следить за ходом корабля, сидя в ящике, так же верно, как если б я был на палубе и видел все своими глазами. Еще слышен был стук экипажей по набережной и доносился неясный шум голосов, – значит, мы еще были в шлюзах. Корабль несколько минут стоял неподвижно, потом я почувствовал, что он медленно пошел вперед – это означало, что его взяли на буксир. Легкое покачивание вперед и назад – это мы в аванпорте; более чувствительное покачивание – мы между дамбой и берегом; скрип блоков – поднимают паруса: корабль наклоняется в сторону, буксировка падает в воду, руль стонет, и мы направляемся, наконец, в открытое море.

Итак, дело сделано: я начинаю жизнь моряка. Этот желанный момент, который достался мне столь дорогой ценой и который, как я думал, даст мне столько радости, пока что доставил только печаль и беспокойство. Правда, и положение мое нисколько не предрасполагало к радости.

Может быть, если бы я был на палубе с матросами, занятый наблюдениями за маневрами, видел бы перед собой море, а позади – землю и порт, я бы спокойнее относился к своему неизвестному будущему; но, запертый в ящик, я не мог преодолеть чувства страха.

Меня отвлекли от моих печальных мыслей легкие частые удары по стенкам моего ящика; но так как они мне ничего не говорили, то я и не отвечал, боясь, что это, может быть, стучит матрос. Удары повторились, и я понял, что стучит Герман, и я отвечал ему, стуча в стенку ножом.

Эти постукивания меня несколько успокоили: я не забыт, я только несколько часов просижу в этом ящике. Когда я выйду, мы будем уже в открытом море, и весь мир будет принадлежать мне.

Ветер был свежий, корабль качало с боку на бок. Я с детства ходил на рыбачьих судах и не боялся качки. Теперь я был неприятно поражен, когда почувствовал тошноту.

«Вероятно, – подумалось мне, – это оттого, что я в ящике, это от недостатка воздуха. Хотя мы и провертели дырочки, но воздух проходит сюда с трудом, и в ящике душно и жарко. Как быть? Звон в ушах, неприятное головокружение, которое я испытывал, конечно, не прекратились от килевой качки, которая теперь прибавилась к боковой. Это меня страшно беспокоило. Я видел людей, подверженных этой болезни, они испускали жуткие стоны и жаловались на судьбу. Если и со мной случится то же и если мимо будет проходить матрос, то, конечно, меня услышат и извлекут из ящика раньше времени.

Я слышал, что лучшее средство от этой болезни – сон, кроме того, это было единственное средство, к которому я мог прибегнуть, поэтому я положил голову на руки и всеми силами постарался уснуть. Долго мне это не удавалось: постель была слишком неудобна. Если бы мы позаботились положить на дно ящика хоть немного соломы! Я мысленно следил за каждым движением корабля, подымаясь и опускаясь вместе с ним. Наконец я задремал.

Сколько времени я проспал, не знаю, потому что свет не проникал ко мне. Я находился в абсолютной темноте и не мог определить, был ли еще день или уже настала ночь. Только тишина, которая царствовала на корабле, показывала, что, скорее всего, теперь ночь. Слышны были только равномерные шаги вахтенных, да время от времени раздавались скрипы блоков, удерживающих паруса. Боковая качка усилилась, мачты трещали, свистело и гудело в снастях, волны глухо ударяли в борта корабля. Все это говорило о том, что ветер все еще усиливается. Благодаря ночной свежести в моем ящике было не так душно, как днем. Так как я был привычен к качке, я сейчас же опять заснул, укачиваемый суровой музыкой, которая перенесла меня мысленно в мою комнату в нашем доме, где я провел столько долгих ночей, когда на море бушевал шторм.

Меня разбудил страшный грохот и треск, точно корабль разломило надвое; вслед за этим на палубе послышался такой шум, точно рангоут разломился и свалился на борт. Снасти рвались со звуком, похожим на выстрел. Мачты трещали.

– Stop! – раздался английский возглас.

– Все на палубу! – кричал кто-то по-французски.

Среди невнятных криков и шума слышен был рокочущий стон, я узнал его тотчас же – это вырывался пар из котла. Мы, должно быть, столкнулись с английским пароходом, который врезался в наш корабль, и он теперь кренился на бок, потому-то я и скатился на стенку ящика.

Новый треск – и с нашего борта поднялся страшный крик, почти вслед за этим наш корабль выровнялся. Что сталось с пароходом, потонул ли он или ушел?

Я начал кричать, надеясь, что меня услышит кто-нибудь и меня освободят. Потом стал слушать: на палубе был слышен шум голосов, потом поспешные шаги людей, уходящих и приходящих со всех сторон. Волны с шумом разбивались о наш корабль, и весь этот шум покрывал вой ветра и стон бури.

Что если мы тонем? Неужели Герман оставит меня в ящике?

Я не могу вам передать, какой ужас обуял меня при этой мысли. Сердце замерло, руки и ноги покрылись потом, точно их облили водой. Инстинктивно я хотел вскочить, но голова стукнулась о крышку ящика. Тогда я встал на колени и всеми силами постарался спиной выдавить крышку ящика. Она была не цельная, но скреплена дубовыми перекладинами и заперта двумя крепкими замками, а потому нисколько не поддавалась моим усилиям. Я чуть не умер от страха и ужаса.

Потом я снова принялся кричать и звать Германа, но страшный шум на палубе не позволял и мне самому слышать свой голос. Я слышал, как топорами срубали мачты. Но что сейчас делает Герман, почему он не идет, чтобы меня выпустить?

Пока одни трудились около мачты, другие работали насосом: я расслышал равномерные звуки, какие он издает при выкачивании воды.

«У нас течь, – подумал я и опять безнадежно надавил на крышку, но она опять не поддалась; я упал на дно ящика, обессиленный, обезумевший от гнева, горя и ужаса.

– Герман! Герман!

Все тот же шум на палубе, и ни звука в ответ. Мой голос терялся в ящике, но если бы он и раздался снаружи, его бы заглушил стон бури.

Неужели Герман упал в море? Может быть, его смыло волной, может быть, его придавило мачтой? Может быть, он, думая о своем спасении, забыл о моем существовании, и я умру, потонув в этом ящике. И нет никакой надежды на помощь!

Остается мужественно ждать смерти, глядя ей в лицо. Для ребенка это совершенно невозможно! Когда вы свободны, вы, по крайней мере, можете защищаться, и борьба поддерживает ваш дух; но быть запертым, как я, в ящике, где с трудом можно двигаться и дышать, – казалось, ничего не могло быть ужаснее!

Я с бешенством бросался на стены своей тюрьмы – они держались крепко и даже не гнулись. Я хотел было крикнуть, но горло пересохло, и я не мог издать ни единого звука. Я не понимаю, как может человек перенести подобное состояние. Я был всего лишь ребенок, и я потерял сознание.

Когда я пришел в себя – не знаю, сколько времени прошло, – меня охватило страшное чувство, будто я умер и плыву в своем сундуке под водой, и меня раскачивают волны. Но шум на палубе привел меня в чувство. Насос продолжал качать воду, и время от времени я слышал зловещее хлюпанье воды в клапанах. Ветер ревел по-прежнему, волны глухо бились в борт корабля, сотрясая его до основания. Качка была столь сильна, что я перекатывался в моем ящике с одной стенки на другую. Я кричал и переставал кричать, чтобы послушать: нет ли какого отклика? Нет, ничего, кроме шума бури.

Я стал задыхаться, поэтому принялся снимать с себя одежду. Когда я снял жилетку, моя рука коснулась ножа, о котором я начисто забыл. Это был хороший крестьянский нож с роговой ручкой, крепкий и острый.

И поскольку никто не приходил ко мне на помощь, я понял, что должен помочь себе сам.

Я открыл нож и принялся подрезать дерево вокруг замка. Ломать замок я побоялся, чтобы не сломать нож. Ящик был буковый, дерево сухое, крепкое, как железо, нож брал его с трудом. Но я с таким жаром принялся за работу, что через несколько минут обливался по́том и нож теперь скользил у меня между пальцами, так что я каждую минуту должен был вытирать руки, чтобы не пораниться.

Работа шла туго, мне очень мешала качка. В то время как я сильно налегал на нож, меня отбрасывало в противоположную сторону. Наконец один замок поддался, хотя и не отскочил еще, но он должен был отскочить потом, когда я встряхну крышку. Я принялся за другой. Нож так разогрелся в моей руке, что, охлаждая его ртом, я обжег себе язык.

Насос перестал действовать, но шум на палубе не утихал, шаги стали еще торопливее, работали, очевидно, все старательно и слаженно, но что там происходило, я не мог догадаться.

Слышно было, как по палубе тащили что-то тяжелое, большой ящик или шлюпку. Но для чего? Что они собирались делать?

Мне некогда было прислушиваться – я работал.

Уже и нож притупился. Вокруг второго замка я резал дерево с гораздо бо́льшим трудом, чем вокруг первого. На первый замок я потратил всю свою силу и энергию, руки онемели, от неловкого положения разламывало поясницу. Я решил немного передохнуть.

Тогда я услышал свист урагана, удары волн, стоны корабля, который, казалось, трещал по всем швам.

Я работал не больше получаса, но вы не можете себе представить, как это показалось мне долго! Наконец и второй замок поддался.

Я встал на колени, уперся руками и изо всех сил постарался поднять крышку ящика. Замки отскочили, но крышка не открылась – она была перевязана крепкими веревками. Об этом я забыл.

Теперь надо было разрезать веревки. Я думал, что это сделать легко, но я ошибся: крышка находила на ящик. Надо было ее приоткрыть так, чтобы можно было достать ножом до веревок. Еще одно препятствие!

Но я не терял мужества, достал-таки лезвием ножа до веревки и перерезал ее. Теперь я был свободен!

Я толкнул крышку, она поднялась и опять упала на ящик, я толкнул сильнее и все-таки не открыл ее. Что могло ее удерживать?

Это новое препятствие было так ужасно! Я готов был в отчаянии упасть на дно ящика и не шевелиться. Я едва не поддался унынию.

Нет, надо бороться до конца! Крышка открывается настолько, что рука может пройти наружу. Я просунул руку и начал ощупывать все кругом, так как была ночь, и ничего не было видно, только слабый, бледный свет звезд.

Исследуя рукой пространство вокруг ящика, я узнал, что мне мешало. Это был громадный ящик, который был поставлен на соседний ящик; он не опирался на мой, но почти наполовину выступал над моим и не позволял моему ящику открыться. Я попробовал его сдвинуть, но он был очень тяжел и не двигался с места, а я очень ослаб, да и положение мое было неудобным: ни поднять, ни сдвинуть его я не мог.

Я потратил столько труда, чтобы выбраться отсюда. Что же теперь делать? Я дрожал от нетерпения и отчаяния. Казалось, кровь кипела во мне, как в котле.

Может быть, раньше мой голос терялся в закрытом ящике, но теперь я могу приподнять крышку, и тогда меня услышат.

Я испустил отчаянный крик. Прислушался – на палубе суматоха. Потом мне показалось, будто что-то упало в воду. Я же их слышу, значит, и они должны меня услышать! Я опять закричал и прислушался. Теперь не стало слышно ни шума, ни возни, ни топанья ног – ничего, кроме стона ветра. Странно, но мне кажется, что теперь я слышу крики с моря, с той стороны, где стоит мой ящик.

Нет, они не услышат меня. Надо оторвать петли в крышке, тогда крышку можно будет приподнять и сдвинуть.

Я усердно принялся за работу. Тишина приводила меня в ужас. Неужели весь экипаж снесен в море? Качка, вой ветра – все говорит о страшной буре.

Петли оказались не так крепки, как замки: для того чтобы их открыть, не потребовалось подрезать дерево, они были прибиты гвоздями. Кончиком ножа я начал вынимать гвозди из одной петли, потом сильно встряхнул крышку, – другая петля сама отлетела. Я толкнул крышку, она соскользнула, и я вышел, наконец, из своей ужасной тюрьмы. С какой радостью я почувствовал себя свободным! Умереть в этом гробу – это стоило десяти смертей!

Относительный успех вернул мне надежду, но это не был конец моим испытаниям. Ориентируясь на полоску света, я направился ощупью к лестнице. Дверь была, к счастью, не заперта, я толкнул ее и вышел на палубу.

Было еще темно, едва начинало светать, но я привык в ящике к темноте. Я окинул взглядом палубу – никого, ни души на ней не было, у руля тоже не было никого – экипаж покинул корабль.

Я вскочил на ют: вдали при слабом свете занимающегося утра я заметил в море черную точку. Это была большая шлюпка, спущенная с нашего корабля.

Я кричал изо всех сил, но она была далеко, а буря так завывала, что мой слабый голос не доносился до моряков.

Я был один посреди моря, на брошенном корабле, который, по всей вероятности, должен был потонуть! А между тем мое теперешнее положение мне не казалось таким ужасным, как тогда, в ящике.

Я осмотрел корабль: удар парохода пришелся поперек корпуса «Ориноко». Он сломал корму, и только чудом корабль не развалился пополам. Вероятно, он держался на плаву потому, что удар был нанесен по косой. Ванты[10] все разорвались. Большая мачта и бизань-мачта, ничем не сдерживаемые, сломались от ветра, как спички. Осталась только половина фок-мачты и целый бушприт. От парусов остался кливер и большой марсель, но разорванный в лохмотья.

Между тем начинался день. На востоке края туч озарились желтым светом, изменчивым и нестойким, который быстро погас и растворился в черном небе. Море, белое от пены, терялось вдали и при бледном свете наступающего дня казалось зловещим. Буйный ветер гнал волны.

Если экипаж покинул корабль, значит, корабль в опасности, это само собой разумеется. Предоставленный на волю ветра, без руля и парусов, он страшно раскачивался из стороны в сторону, волны яростно били в корму, точно хотели поглотить корабль. Для того чтобы держаться на ногах, я должен был уцепиться за что-нибудь. Я уже был мокр с головы до ног, словно вышел из воды.

Интересно знать, насколько серьезны повреждения? Я видел, что разбит весь борт. Но как далеко идет пролом? Доходит ли он до ватерлинии? Я не мог определить это сам. Сколько воды в трюме? Я был не в состоянии выкачивать воду, потому что насос оказался слишком тяжел для меня.

Весь вопрос теперь состоял в том, сколько времени продержится «Ориноко» и сможет ли он противостоять ветру и волнам? Что он должен со временем потонуть, в этом нет сомнения. Но, может быть, он потонет не так уж скоро и меня увидят с какого-нибудь корабля и спасут? Я не терял надежды. Если я сумел выйти из этого ужасного ящика, то теперь я должен бороться, чтобы не погибнуть.

Я кое-что понимал в том, что касается судна, по крайней мере, я знал, что если кораблем не будут управлять, то он или развалится, или опрокинется под напором волн. Я должен был стать у руля и, не заботясь о направлении, постараться воспользоваться кливером так, чтобы корабль выдерживал напор волны.

Я управлял рулем только на маленьких баркасах, и как только я взялся за колесо, оно быстро вернулось обратно и отбросило меня шагов на пять так, что я упал.

К счастью, на корабле все было предусмотрено, чтобы устоять против бури, и румпель[11] позволял безопасно управлять кораблем. Мне было все равно, куда следовать, ведь я не знал, где нахожусь, поэтому пристроил румпель так, чтобы ветер дул мне в корму.

Я вскочил на ют – корабль все уменьшался, продолжая свой прежний путь.

Моя единственная надежда была в том, что я успею увидеть плывущее судно, прежде чем мой корабль начнет тонуть, и я переместился на ют[12], чтобы лучше видеть весь горизонт в открытом море.

Мне казалось, что ветер начал стихать, была уже середина дня. Туч на небе стало меньше. Кое-где из-за них даже пробивались бледные лучи, и хотя море еще было неспокойно, но надежда не покидала меня. Если я не слишком далеко от берега, то непременно должен показаться корабль.

В продолжение трех часов я не отрываясь вглядывался в горизонт, но ничего не видел. Ветер заметно утих, море почти успокоилось. Волны уже не толкутся в беспорядке, а ритмично поднимают и опускают корабль.

Вдруг мне показалось, что я вижу на темном фоне белую точку, и эта точка растет. Это был корабль, который шел по ветру, то есть в том же направлении, что и «Ориноко».

Я бросился к румпелю, чтобы направить «Ориноко» ему наперерез, но, увы! Корабль шел на всех парусах, а у меня остался один только маленький парус, который почти не забирал ветра.

Целых полчаса я видел, как корабль увеличивался, вот он приблизился настолько, что я даже мог сосчитать его паруса. Но вскоре я заметил, что он стал уменьшаться.

Я побежал к звонку и стал с ожесточением звонить, потом вскочил на ют – корабль все уменьшался, продолжая свой прежний путь. Меня там не видели и не слышали.

Это было жестокое разочарование. Я еще с час следил за тем, как он уменьшался, пока не стал белой точкой и, наконец, не исчез совсем из поля зрения. Я опять остался один в бесконечном морском пространстве.

Мало было знать, что корабли могут проходить мимо, нужно было позаботиться о том, чтобы с них увидели «Ориноко»; недостаточно просто сидеть и ждать от них помощи – надо попытаться привлечь их внимание.

Я взял самый большой флаг, какой только смог найти в сигнальном ящике, вскарабкался на мачту и прикрепил его повыше, что было очень трудно сделать из-за качки. Хорошо, что я был приучен к подобным упражнениям. Я спустился без приключений вниз, полный надежд: этот широкий флаг, развеваясь по ветру, привлечет внимание тех, кто будет проходить мимо; его увидят и поймут, что корабль в опасности. Однако страх не проходил. Море стихало, но я знал, что в корабле есть течь, хотя ничто не указывало на то, что она увеличивается. Нужно быть готовым ко всему, ведь корабль может потонуть в любую минуту. Я собрал доски, ящики, какие нашел, связал их крепко между собой и устроил нечто вроде плота. Уже перевалило за полдень, а я со вчерашнего дня ничего не ел. Голод напомнил о себе острой болью под ложечкой.

Я решил спуститься вниз, чтобы поискать еды. Спустился я после долгой борьбы с самим собой: а что если, пока я буду внизу, покажется корабль? Однако голод превозмог страх пропустить встречный корабль. Я спустился вниз, но едва прошел несколько шагов, как услышал рычание.

Испуганный, я уже хотел было убежать, но какое-то животное быстрым прыжком опрокинуло меня. Это была собака капитана, о которой все забыли, и теперь она тоже выбралась из заточения.

Она быстрее меня взбежала на палубу, повернулась и недоверчиво на меня посмотрела. Но, вероятно, мой вид не внушал ей опасений. Она подошла, протянула ко мне свою морду, и мы стали друзьями. Она пошла за мной. Она так же, как и я, была голодна. Я нашел все, чего только мог пожелать: хлеб, холодное мясо, вино. Я брал все, что попадалось под руку, и быстро уничтожал.

Хотя я был, можно сказать, на краю гибели, но ел с большим аппетитом. Собака, сидя передо мной, с жадностью подхватывала куски, которые я ей бросал. Мы теперь были вдвоем, и я не чувствовал себя одиноким. Когда пир был окончен, собака улеглась у моих ног и так ласково смотрела на меня, что я поцеловал ее. Как ее зовут?

– Трезор! Кадо!.. Назову-ка я ее Турком.

В капитанской каюте я нашел на столе пистолеты и захватил их с собой; если увижу корабль, они мне пригодятся, чтобы привлечь внимание команды.

День склонялся к вечеру, а я не увидел больше ни одного паруса, море совсем успокоилось, осталась только легкая зыбь, да дул едва заметный ветер. «Ориноко» ведет себя пока хорошо, должно быть, течь забилась мусором во время качки, и я почти не боялся приближения ночи; мне казалось, что мы с Турком находимся недалеко от берега. Может быть, в темноте я увижу маяк, направлю туда «Ориноко», и мы спасемся.

Наступил вечер, но мои надежды на маяк не оправдались: одни только звезды сверкали на небе. Маяка нигде не было видно.

Вместе с пистолетами я захватил из каюты и теплый плащ. Теперь я надел его, решив всю ночь не смыкать глаз и не терять горизонт из виду.

Долго я сидел так, вперив глаза в темноту, бесполезно стараясь найти там хоть что-нибудь. Турок лежал у моих ног и спал. Ветер улегся. Корабль равномерно покачивался на легких волнах, и ничто ему не угрожало. Около десяти или одиннадцати часов взошла луна и осветила кругом спокойное море, которое тихо струилось и отражало лунный свет. Незаметно тишина меня успокоила. Похрапывание пса подействовало заразительно, и я, несмотря на свое намерение бодрствовать всю ночь, уснул.

Но тишина на море вовсе не означает конец непогоды. К утру я проснулся от свежего ветра. Тучи бежали низко, и море вновь начало волноваться.

Ветер свежел. Я посмотрел на компас. Он показывал северо-восточный ветер. Я повернул руль, чтобы стать по ветру, хотя и не знал, где я, но мне казалось, что ветер попутный, чтобы идти к Бретани или Нормандии.

Меньше чем через час море уже снова бурлило, как накануне. Волны перехлестывали через борт «Ориноко», и вода обливала палубу с одного конца до другого.

Фок-мачта от ветра дрожала и зловеще трещала, ванты и веревки ослабевали от каждого нового порыва шквала. «Мачта может сломаться, – подумал я, – тогда “Ориноко” конец».

Я не терял из виду мачту, и вдруг мне показалось, что я вижу вдали темную полосу. Несмотря на опасность, я влез на ванты. Да, это была земля!

Я подбежал к румпелю и повернул корабль носом на эту полосу. Ноги дрожали у меня от волнения, глаза наполнились слезами. Спасен! Но спасен ли я?

Полоса уже стала видна ясно, но дойдет ли туда «Ориноко»? Выдержит ли мачта? Я провел, пожалуй, целый час в ужасном томлении. Ветер крепчал, мачта трещала, и сердце мое сжималось. Турок сидел у моих ног и смотрел мне в глаза, не отрываясь. Казалось, он хотел прочесть в них нашу судьбу.

Берег, к которому мы приближались, был низкий. На некотором расстоянии от кромки воды были видны холмы, но нигде не было видно ни деревни, ни порта.

Понятно, что я и не надеялся войти в порт, если бы даже он и был прямо предо мной. Это было выше моих сил. Я думаю, что с таким кораблем, каков был теперь наш «Ориноко», и хороший моряк не мог бы справиться. Я мечтал дойти хотя бы до отмели и пуститься вплавь.

Но можно ли подойти к берегу? А вдруг тут есть подводные камни, и они сокрушат мой корабль окончательно.

Я собрал на свой плот все, что мне казалось необходимым, и разложил все вокруг себя, чтобы в случае опасности легко дотянуться до любого предмета. С себя я снял все, кроме панталон, и стал ждать. Берег казался все ближе и ближе, скоро уже можно было рассмотреть его очертания. Я видел, как волны, разбиваясь о камни, уходили назад в море, оставляя полосу пены. Начинался отлив.

Еще четверть часа, еще десять минут, и судьба моя решится. О, мама! О, Дьелетта!

Именно в этот момент, когда я предавался столь сладким мечтам, корабль вдруг высоко поднялся, я услышал жуткий треск. Румпель вырвало, потом несколько раз ударил колокол. Мачта свалилась, а я упал животом вниз и распластался по палубе. «Ориноко» наскочил на камни.

Я встал, но не удержался на ногах и снова упал. Весь корабль трещал. Он остановился и стал валиться на бок. Я хотел встать на ноги, цепляясь за что попало, но не успел: огромный вал налетел на корабль, и он был захвачен водоворотом.

Неподалеку от меня плыла испуганная собака, я старался ободрить ее своим голосом.

Когда я, наконец, выплыл наверх, я был в пятнадцати или двадцати метрах от корабля. Неподалеку от меня плыла испуганная собака. Я старался ободрить ее словами.

Мы были не больше чем в двухстах метрах от берега, и в тихое время я проплыл бы их без особого труда, но теперь, когда приходилось бороться с водяными горами, это был страшный труд.

Не теряя мужества, я плыл медленно, стараясь держаться поверх волны, но ветер и пена мешали мне дышать: я едва успевал вдохнуть между двумя волнами. На берегу по-прежнему никого не было видно, так что помощи ждать не приходилось. К счастью, и море, и ветер гнали нас к берегу. И вот, наконец, когда большая волна перевалила через мою голову, я почувствовал под ногой землю.

Это была решительная минута: следующая волна подхватила меня и выбросила на берег, как кучу водорослей. Я вцепился пальцами в песок, но прибой опять подхватил меня, и я не смог удержаться. Мне стало понятно, что если продолжать бороться с волнами, то гибель неминуема. Я мог спастись только одним способом, о котором мне как-то рассказывал отец: в тот момент, когда меня выбросило на берег, а прибой еще не догнал меня, я вынул свой нож, открыл его и вонзил в песок. Прибой нахлынул, но я удержался на берегу. Когда волна ушла, я продвинулся вперед и опять вонзил нож в песок, стараясь загнать его как можно глубже. На этот раз волна покрыла только мои ноги. Я прополз еще немного и растянулся на песке.

Когда я пришел в себя, Турок лизал мне лицо, его глаза блестели от радости

Я был спасен, но силы покинули меня: я потерял сознание. Когда я пришел в себя, Турок лизал мне лицо. Его глаза блестели от радости и, казалось, говорили: «Успокойся, беда миновала». Я сел на песок и увидел таможенного сторожа и крестьян, которые бежали к нам со всех ног.

Нас выбросило у мыса Леви, в четырех или пяти лье от Шербура.

Крестьяне, прибежавшие ко мне на помощь, отвели меня в ближайшую деревню Фарманвиль, в дом учителя, и уложили в постель.

Я был так утомлен пережитыми волнениями и борьбой с волнами, что проспал двадцать часов кряду. Я думаю, что мы с Турком проспали бы и сто лет, как в сказке, если бы не морской комиссар и не страховые агенты, которые пришли нас допрашивать.

Я должен был рассказать им все, что произошло с тех пор, как мы вышли из Гавра, и до того момента, как «Ориноко» прибило к берегу. Я должен был рассказать, как я был замурован в ящике. На это я решился не без страха. Но надо было рассказать правду, даже если бы она казалась невероятной и что́ бы после этого ни случилось.

Меня нужно было отослать в Гавр к хозяину «Ориноко», поэтому через три дня я оказался на «Колибри», и в тот же день мы прибыли в Гавр. Там уже все знали мою историю: она была напечатана в газетах. Меня считали чуть ли не героем, во всяком случае, публика проявляла ко мне неуемное любопытство. Как только я показался на борту «Колибри», толпа, заполнявшая набережную, завопила:

– Вот они! Вот они! – тыча пальцами в меня и в Турка.

Я узнал, что экипаж «Ориноко» не погиб. Он был взят на борт в открытом море одним английским кораблем, шедшим из Саутгемптона, и доставлен в Гавр. Что же касается бедного Германа, то он оказался в море во время столкновения. Оттого ли, что он не умел плавать, или, может быть, его убило или ранило обломком рангоута[13], только он не показывался больше на поверхности воды. Таким образом, становится понятно, почему он не пришел ко мне на помощь.

Мой рассказ оказался обвинением для капитана. Страховые общества не хотели выплачивать премии, утверждая, что если бы капитан не оставил корабль, он бы не погиб, ведь если даже ребенок мог его привести к берегу, то капитан вернул бы его в порт. Об этом много говорили и спорили, в Гавре меня расспрашивали и не уставали дивиться моему везению и присутствию духа.

В это время в театре давали пьесу «Крушение Медузы», и директору пришла мысль дать мне поучаствовать в этой пьесе. Первое представление он дал в мою пользу. Театр был полон. Мне дали роль юнги, где я не говорил ни слова. Когда я появился на сцене вместе с Турком, раздались такие аплодисменты, что актеры должны были остановиться, чтобы переждать шквал оваций. Все бинокли были направлены на меня. По глупости, я начал воображать, что я действительно важная особа. Турок мог бы подумать о себе в тот момент то же самое.

Издержки свои директор вернул и, должно быть, с лихвой. Это представление дало мне двести франков. Пьесу давали еще восемь раз, и всякий раз за выход и Турок, и я получали по пяти франков. Таким образом, у меня скопилась сумма в двести сорок франков. Это было целое состояние.

Я решил большую часть его употребить на одежду. Моя страсть к морю и страх перед дядей остались прежними. Когда я был брошен в одиночестве на «Ориноко», когда меня мотало бурей в полуразбитой посудине и потом выбросило на берег, – словом, когда я был на краю гибели, в это время, признаюсь вам, судьба тех, кто живет на земле и спокойно спит под крышей, казалась мне более завидной, чем судьба моряка. Но когда я избежал опасности, все мои страхи испарились, как вода под первыми лучами солнца. Оказавшись в Гавре, я снова мечтал о том, чтобы найти корабль, куда меня взяли бы юнгой. Хозяин «Ориноко» предложил мне поступить на другой его корабль – «Амазонку», и почти все свои деньги я истратил на покупку вещей, необходимых для предстоящего плавания.

Во время нашей встречи с бедным Германом, как вы помните, он приютил меня у себя – у него была небольшая комната в доме на набережной Касерн. Туда же я и вернулся. Хозяйка с удовольствием пустила меня, хотя по болезни она не могла готовить мне еду. Но это меня мало беспокоило: этот вопрос был для меня всегда второстепенным. Теперь я мог быть уверен, что у меня будет кусок хлеба – а больше мне ничего не надо.

Хозяйка была превосходной женщиной. Она всегда была ко мне внимательна и добра, несмотря на то что едва могла ходить. Этим она напоминала мне мать.

Хозяйка была еще молода, ее сын был только на два года старше меня, и сейчас он ушел в плавание: восемь месяцев тому назад он отправился в Индию, и возвращения его корабля «Невстрия» ждали со дня на день. Она так же, как и моя мать, не любила море. Ее муж умер от желтой лихорадки далеко от нее, в Сан-Доминго. Она не знала покоя с тех пор, как ее сын захотел поступить на корабль. У нее была только одна надежда, что, может быть, за время первого трудного путешествия это ремесло ему надоест, и он, когда вернется, останется на земле.

С каким нетерпением она ждала его! Каждый раз, когда я выходил на набережную, а я это делал каждый день, она спрашивала меня: «Какая погода на море? Откуда дует ветер? Много ли кораблей в гавани? Путь в Индию долог и плохо изучен, а потому “Невстрия” может прийти и сегодня, и завтра, и через две недели, и через месяц – каждый день надо ждать его».

Через две недели после того, как я поселился у нее, ей стало гораздо хуже. Я слышал от соседок, которые приходили навещать ее и приглядывали за ней, что доктор не надеется на ее выздоровление. Она слабела с каждым днем, очень побледнела и почти не могла говорить. Когда я пришел к ней, чтобы сообщить ей, какова нынче погода и какой дует ветер, я испугался, увидев ее такой бледной и совершенно ослабевшей.

После сильной бури на море, которая погубила «Ориноко», погода переменилась к лучшему. Теперь море было спокойно, как в лучшие летние дни, что редко бывает в это время года.

Эта тишина приводила ее в отчаяние, и всякий раз, когда я входил к ней и докладывал все одно и то же: ветра нет, только маленький береговой с востока, она кивала головой и тихо говорила: «Ах, я умру, так и не обняв моего мальчика!»

Тогда соседки или друзья, бывшие с нею рядом, выговаривали ей за мысли о смерти и старались успокоить ее, как могли. Они уверяли ее, что болезнь совсем не опасна. Она не верила им и все твердила:

– Боюсь, что я не увижу его…

Ее глаза наполнялись слезами, а я и сам чуть не плакал вместе с ней. Я не отдавал себе отчета в том, насколько опасна ее болезнь, но из того, что слышал, я понял, что она плоха, и теперь никогда не входил к ней, не справившись прежде, как она себя чувствует.

Однажды утром, в среду, я, по обыкновению, ходил смотреть на пришедшие корабли. Возвратившись, я направился в соседке, у которой обычно узнавал о состоянии больной. Соседка сделала знак, чтобы я вошел к ней.

– Доктор приходил, – сказала она.

– Ну, и что же?

– Он говорит, что она не проживет и дня.

Моя комната была наверху, и я не решался подняться по лестнице. Я снял ботинки, чтобы пройти тихонько, но когда я проходил мимо ее двери, она узнала мои шаги и окликнула меня слабым голосом:

– Ромен!

Я вошел. Около нее сидела одна из ее сестер, которая теперь не оставляла ее одну ни на минуту. Она сделала мне знак сесть, но больная подозвала меня к своей кровати и посмотрела на меня вопросительно. Я без слов понял ее вопрос.

– Все то же.

– Нет ветра?

– Нет.

– А какие там стоят корабли?

– Рыболовные суда и суда из Сены, а еще пароход «Лиссабон».

Едва я произнес последние слова, как дверь быстро открылась, и вошел муж ее сестры, по-видимому, взволнованный.

– Пароход «Лиссабон» пришел, – сказал он, слегка задыхаясь.

– Да, мне Ромен говорил, – она сказала это равнодушно, но глаза ее встретились со взглядом мужчины, и она поняла, что он хочет сообщить ей нечто важное.

– Что случилось?! – воскликнула она.

– Я принес хорошую весть. Они встретили недалеко от Бреста «Невстрию». На ней все благополучно.

Она лежала в постели и была так бледна, так слаба, что казалась почти умирающей. Вдруг она приподнялась, опираясь на руки.

– Он жив! Он скоро будет здесь! – воскликнула она, и глаза ее оживились, кровь прилила к лицу, даже щеки ее как будто зарумянились.

Она просила сказать ей, сколько времени нужно, чтобы дойти морем от Бреста до Гавра. Об этом трудно было судить: если ветер будет попутный, то можно уложиться и в два дня, а если нет – то за шесть-восемь суток. Пароход «Лиссабон» прошел этот путь за тридцать часов. «Невстрия» может прийти завтра.

Она попросила позвать доктора.

– Я хочу дожить до прихода «Невстрии»! Мне нельзя умирать, пока я не обниму своего мальчика…

Силы вернулись к ней. Она казалась настолько бодрой, что и доктор дивился этому.

Она жила в доме, где обычно живут бедные люди. Комната, в которой она лежала, была одновременно и спальней, и кухней. За две недели ее болезни здесь воцарился настоящий хаос. Как всегда, на столике у ее кровати было наставлено множество ненужных чашек и пузырьков, лежали салфетки и прочие мелочи. Везде была пыль. Видно было, что не было человека, который бы ухаживал и заботился о ней. Подруги-соседки забегали по очереди на несколько часов. Потом они уходили по своим делам, к своим детям и домашним заботам.

Больная попросила нас убрать ее комнату, привести все в порядок, открыть окно. Сестра ее сначала запротестовала, боясь навредить ей, но она настояла на своем.

– Это мне не повредит, а я не хочу, чтобы тут чувствовался запах лекарств, когда он приедет.

А когда же он приедет? Погода все не меняется. Все так же спокойно море, и ни малейшего ветерка не посылает оно на помощь «Невстрии».

В Коммерческой гавани обычно о появлении кораблей извещали сигналами.

Она просила меня сходить в Коммерческую гавань и посмотреть, какие там вывешены сигналы. Почти каждый час я бегал на набережную и на Орлеанскую улицу, к конторе, куда поступали все сведения.

Но из-за безветрия не было видно ни одного корабля: все они еще были в Ла-Манше.

Однако моя хозяйка не теряла мужества. Наступил вечер, она попросила придвинуть ее постель к окну. На крыше одного из домов напротив был большой флюгер. Больная сказала, что хочет следить за этим флюгером. Она была убеждена, что ветер должен перемениться.

В другое время такая уверенность показалась бы мне смешной. На ясном синем небе светила луна, и по-прежнему стояла тишина. Флюгер не шевелился, он чернел неподвижно, точно припаянный к своему стержню.

Сестра ее осталась с ней на ночь. Меня отослали спать. Ночью я проснулся от непривычного шума, которого никогда не слышал прежде за все время, пока жил в этой комнате. Я услышал тонкий отчетливый скрип. Я встал и выглянул в окно: это скрипел флюгер, который вертелся на стержне под напором ветра. Да, был ветер!

Я спустился по лестнице и вышел на берег. Море волновалось, свежий ветер дул с севера. Сторож на таможне сказал, что, вероятно, к утру ветер усилится и станет западным.

Я пошел домой, чтобы сообщить эту радостную новость своей хозяйке, потому что западный ветер пригонит «Невстрию» в Гавр уже сегодня днем или вечером, с наступлением прилива.

– Видишь, я была права, я знала, что ветер переменится… Я это чувствовала…

От ее сестры я узнал, что она совсем не спала ночью и не сводила глаз с флюгера, задавая все один и тот же вопрос: «В котором часу прилив?»

Она попросила вина. Доктор позволил давать ей все, что она захочет. Она едва смогла выпить глоток – так она была слаба; дышала она тяжело, и сердце ее билось неровно.

– Вино меня поддержит до его приезда, – говорила она.

Глаза ее снова устремились на флюгер, и она уже больше ничего не говорила, только иногда бормотала:

– Бедный Жан, бедный Жан…

Жан – это был ее сын.

Когда начало светать, она подозвала к себе меня и сказала:

– Сходи, пожалуйста, к мяснику, попроси у него три фунта мяса, только получше, для супа, и еще купи капусты.

– Капуста тебе вредна, – напомнила сестра.

– Это для Жана, он любит капусту и давно не ел ее. Возьми деньги, – и она с трудом вытащила из-под подушки монету в пять франков.

Утром приезжал доктор и все удивлялся. Он говорил нам, что никогда не видал такой яростной борьбы со смертью. Женщина жива была только своим желанием и надеждой увидеть сына. Если она протянула до сих пор, то, вероятно, дотянет до вечера и умрет с отливом.

Как только пришло время, когда открывается бюро, я побежал на Орлеанскую улицу. Корабли уже начали показываться на горизонте, но среди них не было «Невстрии». С восьми часов утра до трех часов дня я раз двадцать бегал то в бюро, то домой. Наконец, в три часа я прочел на афише: «“Невстрия”» из Калькутты».

Надо было обрадовать больную, потому что она заметно слабела, теряя надежду вскоре увидеть сына. Но когда она узнала, что «Невстрия» появилась на горизонте, в виду гавани, она ожила.

– В котором часу прилив?

– В шесть.

– Я уверена, что я доживу до тех пор. Дайте мне еще немножко вина.

Я ушел на берег и увидел более двадцати судов, которые стояли на рейде в ожидании полного прилива. Более легкие суда начали входить в гавань уже в четыре часа, но «Невстрия», сильно нагруженная колониальными товарами, начала подходить только часов в пять.

Я побежал домой, но мне не нужно было даже говорить ничего.

– Вошла? – спросила она.

– Входит, – ответил я.

– Поправь меня, – попросила она сестру. Та подперла ее двумя подушками: только одни глаза больной были еще живы. Губы уже стали совсем бескровными…

Через четверть часа мы услышали, что лестница дрожит так, точно кто-то бежит по ней. Это был ее сын, и она нашла в себе силы обнять его.

Она умерла в одиннадцать часов вечера, с отливом, как и предполагал доктор.

Эта смерть, эта материнская любовь к сыну, эта борьба со смертью, это отчаяние так подействовали на меня, что изменили все мои стремления, чего не смогли сделать ни мольбы Дьелетты, ни кораблекрушение «Ориноко».

И моя мать тоже может умереть, когда я буду далеко от нее, – я в первый раз понял это.

Я не спал всю ночь, эта мысль неотступно тревожила меня. «Амазонка» выйдет через две недели, а «Гонфлер» пойдет сегодня в пять часов утра. Жажда приключений и страх перед дядей влекли меня в море. Мысль о матери тянула меня в Пор-Дье. Чего мне бояться дяди? Не съест же он меня! Я выстоял против голода, холода и бури. Значит, я смогу мужественно противостоять и дяде. Если мать не хотела, чтобы я был моряком, она имела на это право… А вот как я посмел бежать от дяди без ее согласия? Не будет ли она сердита на меня, когда я вернусь домой? Но кто же позаботится о ней без меня, когда она не сможет работать?

В четыре часа я встал, собрал свои вещи. В половине пятого я уже был на судне «Гонфлер» и в пять часов покинул Гавр, а через тридцать шесть часов, в шесть часов вечера, при заходе солнца я увидел на побережье дома Пор-Дье.

Я шел через поля, как мы шли с Дьелеттой. Но теперь это была совсем другая дорога: зеленая трава, терновник в цвету, в долинах – фиалки и подснежники. От земли и растений после жаркого дня распространялся дивный аромат. Дышалось все легче, а сердце билось все сильней.

Я никогда не чувствовал себя таким счастливым. Я радовался при мысли, что вот сейчас, наконец, мать обнимет меня.

Подбежав к нашему забору, я встал на откос и увидел в нескольких шагах Дьелетту, которая развешивала на веревке платки.

– Дьелетта!

Она обернулась туда, откуда услышала голос, но она не видела меня за забором.

Вдруг я заметил, что она в трауре. По ком она могла носить траур? У меня невольно вырвался крик:

– Мама!..

Но прежде чем Дьелетта успела что-нибудь мне ответить, на пороге появилась мать. Я успокоился. За ней вышел старик с большой белой бородой. Это был де Бигорель. Де Бигорель и мама стояли рядом, и я подумал, что вижу два призрака.

К счастью, это был не бред, а была действительность.

– Что там такое, Дьелетта? – спросил де Бигорель.

Он заговорил, следовательно, он жив! Я не ошибся! Я перескочил через забор, продрался через терновник и предстал перед близкими во всей своей красе. Какая это была радость!

После первых изумленных восклицаний я принялся рассказывать обо всех своих приключениях, обо всем, что случилось со мной, когда я расстался с Дьелеттой. Но я сгорал от нетерпения узнать, каким чудом умерший де Бигорель оказался жив и поселился с нами! Свою историю я пострался передать в нескольких словах, но история де Бигореля оказалась еще проще.

Когда он возвращался с островов, его шлюпку опрокинуло шквалом, но он все-таки сумел примоститься верхом на киле, и в таком положении его подобрали на трехмачтовый корабль, который шел из Гавра в Сан-Франциско. Капитан этого корабля послал лодку, чтобы спасти его, но наотрез отказался заходить в какой-нибудь порт, чтобы высадить его, и де Бигорелю волей-неволей пришлось идти в Калифорнию в надежде, что за пять месяцев пути они встретят какой-нибудь корабль, который возьмется доставить его на родину. У мыса Горн де Бигорель написал нам письмо и бросил его в ящик, устроенный мореплавателями на Огненной Земле, но это письмо так и не попало во Францию. Прибыв в Сан-Франциско, он проехал всю Америку через прерии и добрался до Франции всего за два месяца до моего возвращения.

Паланки́н – носилки в виде кресла или ложа, укрепленные на двух длинных шестах.

Бриг – двухмачтовое парусное судно с прямыми парусами.

Бре́йд – вы́мпел – небольшой флаг, который поднимается для идентификации корабля.

Ба́ски – народ, составляющий коренное население северо-восточных областей Испании.

Су – мелкая французская монета.

Бушпри́т – наклонный брус, выступающий с носа парусного судна.

Ма́рсель – большой прямой парус.

Фут – старинная мера длины, равная примерно 0,32 м.

Лье (сухопутное) – старинная мера длины, равная примерно 3,4 км.

Здесь и далее упоминаются элементы оснастки парусного судна.

Ру́мпель – рычаг на верхней части оси руля.

Ют – надстройка на кормовой части судна.

Ранго́ут – часть палубной оснастки парусного судна.