Есть несколько предупреждений о содержании. Насилие, потеря родителей (прошедшее время / за пределами страницы), попытка УБИЙСТВА второстепенного персонажа (глава 35). Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться к нам, если у вас возникнут какие-либо вопросы по поводу этих предупреждений.

К

тому времени, как Джерри запирает бар, уже перевалило за два.

— Хочешь, я провожу тебя домой, Котенок?

— Хочешь, я провожу тебя домой, старина? — Уголок моего рта приподнимается в улыбке.

Джерри всего шестьдесят пять, но выглядит он старым как мир. Несмотря на то, что на нашей территории иногда трудно достать еду, у него круглый живот, который простирается за пределы его футболок. С другой стороны, Джерри знает людей. Вот почему в его баре всегда полно спиртного.

На его голове не осталось ни клочка волос, а его кривой нос был сломан не один раз. Он любит подшучивать надо мной, но он самый близкий человек в моей жизни, который до сих пор остается моей семьей.

Парень Белинды уже забрал ее после смены, так что перед баром стоим только я и Джерри.

— У меня есть Кэнди. Со мной все будет в порядке. — Джерри тычет тростью в призрачного врага. Она ему не нужна, чтобы передвигаться; это настоящее оружие.

Я задыхаюсь от притворного удивления. — Ты Темная рука, Джерри?

Это постоянная шутка между нами двумя. Я знаю, что он не Темная рука, потому что это я.

Джерри ни разу не признался, что разгадал мою тайную личность, но он ничего не упускает. Я почти уверена, что он также точно знает, кто я такая. Помимо моей бабушки, которую я не видела много лет, Джерри — единственное живое существо, которое может понять, что я Фурия. Это опасное знание.

Джерри хихикает, а затем легонько шлепает меня по икре своей тростью.

— Никому не рассказывай о моей тайной личности. Возвращайся домой в целости и сохранности и звони, если тебе что — нибудь понадобится.

Я отдаю ему честь, прежде чем направиться в противоположную сторону, к своей квартире. Она находится всего в нескольких кварталах от бара, но даже в это время ночи по улицам все еще бродят люди. Никто тут точно не замышляет ничего хорошего, но приятно осознавать, что я не единственная, кто бодрствует.

Температура едва ли понизилась по сравнению с началом дня. На улице душно и некомфортно, и мне до смерти хотелось попасть домой и принять душ. Потом я лягу перед вентилятором и буду надеяться, что пот не будет течь с меня градом, что бы я смогла заснуть.

У меня в руках ключи от квартиры, и я готова нанести удар, если кто — нибудь хотя бы подумает напасть на меня. Не то чтобы мне нужно оружие. Я привыкла бродить по этим улицам по ночам. Стражники или жрецы, выходящие на улицу так поздно, не помогают людям, вот так и родилась Темная рука. Ночью в городе всегда хуже. Жрецы вытаскивают людей из их домов за выдуманные преступления в любое время дня, но ночью они в миллион раз хуже. Мне надоело слышать об исчезновениях или нападениях в моем районе. Зная, на что я способна, я не могу продолжать игнорировать действия жрецов. Это началось как случайная полуночная прогулка, которая в конечном итоге превратилась в патрулирование окрестностей несколько раз в неделю. Какой — то умный мудак придумал название «Темная рука», и оно разгорелось как лесной пожар.

Не то чтобы я хотела присоединиться к «Подполью» и свергнуть богов или что — то в этом роде. На самом деле все наоборот. Я просто хочу остаться в своем маленьком уголке мира с опущенной головой и не привлекать к себе внимания.

Мой отец сказал мне, что я была Фурией, когда я была достаточно взрослой, чтобы понять, что это секрет, из — за которого меня могут убить. Много лет назад именно Фурии усыпили богов. Когда они проснулись, что ж, давайте просто скажем, что время не залечило старые раны. Боги выследили всех, о ком было известно, что в них течет кровь Фурий, и убили их всех.

Мои пальцы скользят к ожерелью, которое я никогда не снимаю. Это маленький золотой амулет в виде змеи, который раньше принадлежал моей матери. Мой отец подарил его мне на мой десятый день рождения, сказав, что моя мать носила его каждый день своей жизни. Меня с ней мало что связывает, кроме историй, которыми поделился мой отец, но это осязаемое напоминание о том, что она была настоящей. Он также зачарован, чтобы скрыть мою истинную природу. Только самые могущественные боги могут почувствовать в других божественную кровь, но рисковать, снимая его, не стоит.

Я никогда не нуждалась в этой волшебной вуали так сильно, как в тот день, когда умер мой отец. У него не было божественной силы, скорости или улучшенного исцеления, но он все равно был героем. Жрецы устроили облаву на одного из соседей в поисках контрабанды. Кто знает, что, по их мнению, было незаконной вещью. Это могло быть детское питание с черного рынка. Или подгузники. Жрецы контролируют людей, решая, какими благами кто достоин обладать.

Мой отец вмешался, когда один из жрецов попытался избить женщину, державшую на руках маленького ребенка. Они ополчились на него. У него не было ни единого шанса. Я была в школе, раскрашивая рисунки на своей испещренной граффити деревянной парте, не подозревая, что весь мой мир рушится.

Я отгоняю мрачные мысли и перешагиваю через разбитую пивную бутылку. Мой отец всегда говорил мне представлять, как лед бежит по моим венам, чтобы остудить гнев, который легко может выйти из — под контроля. Я потратила годы, оттачивая способность скрывать свою Фурию, и я подавляю ее медленным выдохом.

Я нахожусь всего в полуквартале от своего дома, когда слышу шум. Воздух разрывают крики, и яростные выкрики разносятся по зданиям. Причина переполоха пока не видна, но, похоже, там много людей.

Что, черт возьми, происходит?

Я слишком любопытна для своего же блага, потому что мне нужно видеть, что происходит. Рациональная часть моего мозга говорит мне, что я должна пройти сорок футов до своей квартиры и исчезнуть внутри. Не мои обезьяны, не мой цирк. Я твердо намерена подняться к себе домой, но мои ноги отказываются повиноваться моим мыслям, именно так я и стала Темной рукой. И прямо сейчас, именно поэтому я ловлю себя на том, что бегу на шум.

Я выглядываю из — за угла, и у меня отвисает челюсть. Это столпотворение.

Половина уличных фонарей сломана, но остальные освещают темно — красные одежды жрецов. Они выделяются на фоне хаоса, медленно обходят улицу, наблюдая за тем, как забирают людей. Однако они не пачкают рук; для этого и существуют стражники.

Стражники, одетые в черную с золотом униформу, улюлюкают, загоняя людей в угол. По меньшей мере пятьдесят мужчин и женщин загоняются в круг, образованный стражниками. Они забрали их из квартир? Не все эти люди возвращались домой после ночной прогулки. Некоторые в пижамах и босиком.

Стражники держат в руках электрошокеры, ухмыляясь и смеясь, когда они вонзают оружие в бока и животы людей, которых они собирали вместе.

Что, черт возьми, они делают? Стражники — худшая шутка для всех незначительных людей. Они появляются только тогда, когда им что — то от нас нужно. Никогда по — настоящему не защищают и не оказывают никаких полезных услуг. Когда я вижу их здесь со жрецами, в моей голове звенят всевозможные тревожные сигналы.

— Спасибо, что вызвались, — кричит один из стражников, и остальные смеются, как будто он сказал что — то веселое.

Вызвались для чего? У меня чешется кожа и ломит кости. Я хочу броситься в гущу боя и защитить этих людей от охраны. Конечно, здесь не кучка детей и святых, уже больше двух часов ночи, но это не значит, что эти люди заслуживают того, чтобы их окружили, по какой бы причине жрецы и стражники ни загнали их в угол.

Хотя я отчаянно хочу помочь, меня сильно превосходят численностью. Я ни за что не смогу сразиться с сорока стражниками с оружием и вдвое меньшим количеством жрецов, которые любят размахивать кулаками. Черт. Мои глаза обшаривают улицу в поисках чего — нибудь, что могло бы отвлечь внимание. Кое — что, что я могу сделать, чтобы помочь, потому что больше никто не придет. Людей годами учили отводить взгляд, если они не хотят оказаться втянутыми в тот же кошмар.

Я прижимаюсь всем телом к стене здания, красному кирпичу, который все еще теплый с начала дня. Крики такие громкие, что у меня звенит в ушах. Заглядывая за угол, я замираю от ужаса, когда на мужчину обрушивается электрический удар. Звук, который он издает, неестественный. Я отвлекаюсь, но в конечном итоге именно шум становится моей ошибкой. Я не слышу никого позади себя, пока кто — то не тычет меня в бок.

Меня никогда не била молния, но я представляю, как мое тело застывает в судорогах и огонь горит в каждом дюйме моих вен, — ощущения примерно такие же. Я бы разозлилась, что одному из стражников удалось подкрасться ко мне, если бы могла чувствовать что — то еще, кроме сердитого жужжания миллиона жалящих скорпионов, пытающихся выползти из моей кожи. Мой мозг словно вырвался из — под контроля и мечется в голове.

Реально я понимаю, что это не более чем несколько секунд боли, но клянусь, это длится уже целую вечность. Я падаю на колени, все еще горячий бетон обдирает кожу, когда я жестко приземляюсь. У меня едва хватает времени, чтобы болезненно вздохнуть, прежде чем чья — то рука зарывается в мои темные волосы, рывком поднимая меня на ноги. Кровь стекает по моим голеням, но я едва поспеваю за этим придурком, который тащит меня за собой.

— Думала, ты будешь шпионить за нами, а не присоединишься? — Мужчина позади меня хихикает, как будто это очень весело. Я не утруждаю себя ответом. Какой в этом смысл? Он не хочет знать мой ответ, а я не хочу, чтобы мне надавали пощечин за тот умный ответ, который я хочу ему дать.

— Смотрите, что я нашел, парни. — Рука, держащая меня за волосы, подталкивает меня к кругу, окруженному другими стражниками. Должно быть, он схватил мою сумку, когда я лежала, потому что он бросает ее другому стражнику. Этот человек быстро вытаскивает мой бумажник и сканирует мое удостоверение личности с помощью своего телефона, прежде чем бросить все это на землю. Ублюдки.

— Идеально. Повезло, что с Рен Торрес у нас ровно шестьдесят. Давайте доставим этих чемпионов туда, где им место, — говорит стражник, который проверил мое удостоверение, запрокидывая голову и издавая громкий возглас.

Я хочу выбить ему зубы, но слово «чемпион» вызывает каскад мурашек по моей спине. По коже пробегают озноб, когда до меня доходит понимание. Нет. Это не может означать…

Я слышала, что некоторые полубоги могут переносить людей из одного места в другое в мгновение ока, но я никогда не видела этого в реальной жизни. Тем не менее, нет никаких сомнений в том, что именно это и происходит. В одну секунду я нахожусь на вонючей чикагской улице посреди ночи, а в следующую меня ослепляет свет солнца. Стражники каким — то образом перенесли нас.

Я поднимаю руку, заслоняясь от солнца, и, прищурившись, осматриваюсь по сторонам. Мой желудок резко сжимается. Мы все стоим на пыльном поле у подножия ряда крошащихся каменных скамеек. Это древний амфитеатр.

Некоторые из нас выглядят более растерянными, чем другие. Вместе с пятьюдесятью девятью моими попутчиками по путешествию находятся еще несколько сотен человек. Десятки стратегически расставленных стражников удерживают нас в центре огромного поля. Жрецы в своих красных одеждах медленно ходят по кругу, как будто осматривают стадо крупного рогатого скота, готовое к забою. Входит еще одна группа растерянных и напуганных людей, и гнев пульсирует в такт моему пульсу. Я представляю, как лед течет по моим венам, но на самом деле чертовски трудно контролировать Фурию, которая хочет вырваться на свободу.

Повсюду люди с разными выражениями на лицах. Некоторые выглядят взбешенными, другие плачут. Один худощавый парень размахивает колотушкой, словно собирается устроить на кого — то средневековую охоту. Здесь, должно быть, по меньшей мере пятьсот человек всех возрастов, форм и размеров. Большая часть толпы — обычные люди, которых явно вытащили из постелей или из других ночных развлечений. Много людей в пижамах, а некоторые слоняются без дела, как будто они только что закончили тяжелую ночную вечеринку. А есть мускулистые, стройные воины, которые выглядят так, будто всю жизнь тренировались, чтобы оказаться здесь.

Я точно знаю, что это такое. Это начало Олимпийских Игр, где будут выбраны двенадцать чемпионов для участия в серии испытаний, которые легко могут привести к смерти. Это событие положит начало Играм, и это всегда ужасающая кровавая баня. Я качаю головой, отчаянно пытаясь выбраться отсюда. Не только для меня, но и для всех этих других ничего не подозревающих дураков.

Блядь. Блядь. Блядь. Я в полной заднице.

В

дальнем конце поля находится сцена, которую недавно построили. Ее новизна бросается в глаза в полуразрушенном амфитеатре. Звук, с которым кто — то нажимает на микрофон, заставляет меня вздрогнуть, когда я обращаю свое внимание в ту сторону. Должно быть, мы где — то далеко от Чикаго, потому что солнце ярко светит прямо на нас. Сейчас определенно не середина ночи, где бы мы ни находились.

— Добро пожаловать! — гремит мужской голос со сцены. Он выдыхает воздух над микрофоном, и он разносится по амфитеатру. Все замолкают.

— Черт, — ругаюсь я на длинном выдохе. Я знаю этот голос.

Еще до того, как парень у микрофона заговорил, я узнала его. Это Фаддей Вартен. Ведущий Олимпийских Игр. Он участвовал в каждом соревновании с момента их создания, с улыбкой на лице и своими фирменными зачесанными назад волосами. Коричневый цвет стал намного менее естественным, чем двадцать лет назад, но он по — прежнему выглядит так же.

На сцене рядом с ним — Натаниэль Роджерс. Верховный жрец, который восседает во главе «Вестников Олимпа». Организация, которая дала нам жрецов и правит гражданами на территории Зевса и Геры. Я ненавижу его с яростью, которая грозит вспыхнуть и взорваться каждый раз, когда я вижу его пышные волосы и глаза — бусинки.

До того, как боги пробудились, Натаниэль был пастором с большим количеством последователей для такого молодого человека. В то время ему было всего чуть за двадцать, но он повидал свет, согласно всем многочисленным биографиям, которые существуют о нем. Он посвятил себя поиску способа воскресить спящих богов. Никто не знает как, но Натаниэль пробудил их от мистического сна. Он сразу же завоевал их расположение и воздвиг огромный храм в центре Чикаго, который назвал Святилищем Олимпа. Прежде чем кто — либо успел осознать произошедшее, он назначил себя первосвященником и учредил жрецов.

Я вытираю вспотевший лоб и поправляю прическу. Стражникам удалось растрепать большую часть волос из моего конского хвоста, и мне нужно убрать их от лица из — за того, что сейчас произойдет. Я собираю их в узел и делаю несколько шагов назад. Я нахожусь у края толпы, но за моей спиной все еще слишком много людей. Я не хочу быть в гуще событий, когда начнется то, что должно произойти. Я не боюсь сражаться с этими людьми, но я не хочу, чтобы боги заметили меня. И все же, когда альтернатива смерть, вариантов остается не так уж много.

— Оставайся на месте, — рычит на меня стражник, его рот кривится в усмешке. Я бросаю на него свирепый взгляд, но перестаю двигаться.

Традиционно Игры начинаются с соревнования, чтобы определить, кто станет двенадцатью чемпионами, и это всегда кровавая баня. Некоторые люди так отчаянно пытаются выжить, что убивают, чтобы увеличить свои шансы. Другие просто пытаются защитить себя. Оглядываясь на арену, невозможно сказать, какой путь выберут эти люди. Кроме осла с колотушкой. Его довольно легко прочитать.

— Это честь участвовать в десятых Олимпийских Играх. — Фаддей ждет, когда мы зааплодируем, и по арене разносятся редкие хлопки, в основном от жрецов и стражников. Больше никто не хочет здесь находиться. Вероятно, даже люди, которые всю свою жизнь тренировались для участия в этих Играх. Тренировочные комплексы переполнены полубогами или теми, кто обладает некоторой долей божественной крови. Из того, что я слышала, у большинства из них нет выбора. Они были брошены в эти тренировочные центры тем, чей родитель — божество.

Тренированных чемпионов легко узнать. Привлекательные, спортивные, и в отличие от меня и многих других на арене, они одеты в одежду, подходящую для боя. Обычные жители территории Зевса и Геры намного превосходят по численности тренированных профессионалов, но я не сомневаюсь, что они составят большинство из двенадцати чемпионов.

— Сегодня будет ваше первое испытание. Вы достойны этого? — Фаддей выкрикивает вопрос, широко выставив руку, не держащую микрофон. Он хвастливый осел.

Маленькие дроны парят в воздухе рядом с ним. Они, должно быть, записывают и транслируют это дерьмо по всему миру. Я осматриваю остальной амфитеатр и нахожу еще несколько дронов в разных точках поля. Просто великолепно. Мы не хотели бы пропустить ни секунды этого действа.

— Они же не могут просто заставить нас Играть? — поблизости раздается испуганный голос. Это одна из захваченных в Чикаго. На ней чрезвычайно облегающее платье с леопардовым принтом. Тушь у нее размазалась под глазами, но кто знает, плакала ли она или это результат долгой ночной гульни.

— Конечно, могут, идиотка, — бесполезно отвечает кто — то рядом с ней. Он прав. Никто из нас не имеет права голоса в этой дерьмовой Игре. Вот как это работает. Жрецы собирают «добровольцев», которые сражаются за одно из двенадцати мест. Если ты не станешь чемпионом, тебя больше никогда не увидят. Некоторые люди умирают. Я не знаю, что происходит с остальными.

— Но прежде чем начнутся Игры, давайте получим благословение от нашего самого высокопоставленного Верховного жреца Вестников Олимпа Натаниэля Роджерса. — Фаддей протягивает микрофон Верховному жрецу. Тот берет его, не отрывая глаз от толпы.

Все жрецы носят мантии малинового цвета. Это их отличительный знак, и они носят их как знак чести. Однако Натаниэль Роджерс не носит традиционную одежду. Он одевается в идеально сшитые костюмы. Его галстук всегда завязан огромным узлом, который делает его похожим на зажим. Это идеальное дополнение к самодовольному и пронзительному выражению, которое никогда не сходит с его лица.

— Недостойны. — При этом единственном слове в амфитеатре воцаряется гробовая тишина. Натаниэль стоит слишком близко к микрофону, и звук его дыхания вибрирует по арене. Я расправляю плечи и полной грудью вдыхаю горячий воздух. Как одно слово может так сильно выплеснуть мою ярость на поверхность? Если я не возьму себя в руки, я сойду с ума и раскрою свой секрет всему миру.

Лед в моих венах. Успокаивающие мысли.

— Никто из вас не достоин дышать одним воздухом с богами, которых вы здесь почитаете. Сражаясь за место в этих Играх, никогда не забывайте о своем месте. Никогда не забывайте, что вы ничто по сравнению с их божественностью. Да здравствуют боги. — Натаниэль поднимает руки к небу, закрывая глаза и откидывая голову назад в знак поклонения.

Мои мышцы напряжены, руки сжимаются в кулаки. Я не должна быть здесь. Все в этих Играх неправильно.

— Вдохновляюще. — Женщина с длинными каштановыми волосами невозмутимо стоит в нескольких футах от меня. По обе стороны ее головы заплетены в косы, что делает ее похожей на воина — викинга. Ее поза и накачанные мышцы на руках говорят мне, что от нее стоит держаться подальше. Это, плюс отношение «отвали», которое висит вокруг нее, как дождевая туча.

Натаниэль возвращает микрофон Фаддею и перемещается в конец сцены, в тень. Его пристальный взгляд скользит по толпе, ищущий, оценивающий. Я нажимаю большим пальцем на амулет на своем ожерелье, зная, что он скроет меня, но чувствуя себя слишком открытой. Игра окончена, если боги узнают, кто я.

— А теперь пришло время найти наших чемпионов. — Фаддей ухмыляется толпе, его возбуждение, на мой взгляд, чересчур злобное.

Я снова продвигаюсь к краю толпы, не спуская глаз со стражника, который рявкнул на меня ранее.

— Как будут определены чемпионы? — кричит кто — то рядом со сценой пронзительным от ужаса голосом.

— А, нетерпеливый бобер. ДА. Давайте перейдем к сути этого испытания, не так ли? — Фаддей улыбается, но на его лице так много ботокса, что за пределами губ ничего не шевелится. — Каждый из двенадцати богов будет искать чемпиона, который будет представлять их на Играх. Вам нужно будет взять один из талисманов богов, и бороться за свое место. Будете ли вы одним из достойных?

Реакция толпы накатывает волной. Одни плачут, другие кричат и отбиваются от дронов, пока стражники не приходят в себя и не усмиряют их электрошокерами. Меньшая часть стоически ждет, готовая к бою. Мужчина с золотистой кожей и коротко подстриженными волосами стоит, скрестив руки на груди, выпрямив спину. На нем черная тактическая форма, в которой, должно быть, невыносимо жарко в такую погоду, но она ему чертовски идет.

Вздох срывается с моих губ, когда я вижу его неулыбчивое лицо. Это один из профессиональных чемпионов, которого комментаторы обсуждали в выпуске новостей прошлой ночью. Черт возьми, в Чикаго все еще ночь.

Как будто он услышал меня, его голова медленно поворачивается, пока он не смотрит прямо на меня. На его лице нет эмоций, взгляд оценивающий, но отстраненный. И все же, мое сердце учащается, а дыхание сбивается в груди от интенсивности его взгляда. Может быть, это единственный раз, когда я вижу этого парня, но инстинкт подсказывает мне, что это не тот случай. В нем есть что — то такое, что пробуждает стремление к соперничеству, и я выдерживаю его взгляд. Я не буду первой, кто отведет взгляд.

Парень с молотом делает шаг вперед, закрывая мне вид на золотого чемпиона. Он размахивает оружием, как будто это его член, и отчаянно хочет им похвастаться. Ухмылка на его лице отвратительна. Это не обязательно должна быть битва не на жизнь, но такие придурки, как этот, жестоко уничтожат конкурентов, потому что они могут. В толпе есть и другие, точно такие же, как он. Стервятники пускают слюни при мысли о возможном кровопролитии.

— Помните, ваши смерти не будут напрасными. Ваши жертвы станут благословением богов. — Фаддей усмехается. Я представляю, как стаскиваю его со сцены и бросаю в обезумевшую толпу, когда начинается битва.

Лед. Дыши. Сейчас не время давать волю моей ярости.

Я отбрасываю в сторону извращенные чувства, многим из них предстоит умереть. Я не могу сейчас думать об этом. Сейчас у меня одна цель — выжить и не выдать себя. Я должна сосредоточиться на том, что мне по силам.

Талисман. Где, черт возьми, талисманы?

Здесь нет никаких безделушек, и нет ничего, что четко указывало бы, где можно найти эти чертовы побрякушки. Я смотрю на сломанные скамейки, осматриваю заросшие травой участки за ними, затем перевожу взгляд обратно на сцену. Ничего. Я не вижу никаких зацепок.

— Во славу богов! Сражайтесь! — Фаддей с криком вскидывает руки в воздух.

Начинается абсолютный хаос.

T

олпа напирает, люди кричат, бросаясь друг на друга. Я даже не знаю, из — за чего, черт возьми, они дерутся. Я по — прежнему не вижу никаких талисманов. Возможно, некоторых из этих людей подстегивает просто идея выйти на первое место. Парень с молотом размахивает им, нанося максимальный урон. Я бросаюсь прочь от него. Я не хочу находиться в пределах досягаемости этого оружия.

Очень быстро становится ясно, что на этой арене есть два типа людей: те, кто был обучен драться, и те, кто нет. Почти все они попадают в категорию абсолютно невежественных и размахивают руками и ногами, как стая разъяренных кошек. Происходит таскание за волосы и удары по голеням, и я не хочу в этом участвовать. Я не хочу ни в чем этом участвовать. Я откидываю пряди волос, прилипшие ко лбу, стараясь дышать ровно. Прямо сейчас мне нужно держаться подальше от драки, пока я не пойму, что, черт возьми, я собираюсь делать.

По толпе пробегает вздох. Как будто они один гигантский организм, все устремляются к противоположной стороне арены, где я стою. Люди бегут и небрежно перелезают через упавшие тела в попытке дотянуться до чего — то, чего я не вижу. Так много людей уже было убито. Я качаю головой, размышляя о бессмысленности их смертей, и изо всех сил пытаюсь сдержать свой гнев.

Я взбираюсь на первые несколько рядов неровных каменных скамеек, затем оборачиваюсь и мельком вижу, к чему все бегут. Из скалистых насаждений поднимается пьедестал с каким — то предметом на вершине. Он слишком мал, чтобы разглядеть, что это, с того места, где я стою. Объект окружает яркий свет, как будто на него направлен невидимый прожектор.

Мужчина с золотистой кожей, который ранее пристально смотрел на меня, вскакивает со скамейки с поразительной скоростью. Он стратегически отбрасывает расшатанный камень, создавая опасность для тех, кто стоит у него за спиной. Когда он достигает пьедестала и поднимает предмет, рядом никого нет. Слабый импульс силы прокатывается рябью по амфитеатру, и он поворачивается лицом к толпе, держа свой трофей в воздухе.

Голос Фаддея разносится по арене. — У нас появился наш первый чемпион! Под знаменем Зевса Играет Атлас Моррисон. Осталось всего одиннадцать мест. Будешь ли ты одним из счастливчиков? Или одним из обреченных?

Ужас вонзает когти мне в живот. Найден только один талисман, но люди сражаются так, словно остался только один. Отчаяние и страх осязаемы. Этот привкус остается в глубине моего горла, душит меня вместе с моей нерешительностью. Должна ли я попытаться остановить их? И что потом? У меня нет ответа, но я не могу оставаться здесь. Меня убьют, если я ничего не сделаю.

Толпа перед первым чемпионом бушует, их гневные крики быстро переходят в новую драку. Мужчины и женщины катаются по земле, хруст костей и звуки кулаков, соприкасающихся с плотью, — саундтрек к этому кошмару. Как, черт возьми, я здесь оказалась? Почему стражники окружали людей в моем районе? И для чего? Значит, боги бросают к своим ногам дополнительные тела? Чтобы доказать, что у них есть вся власть, а все остальные — всего лишь их пешки.

Другой причины нет. Обычные граждане не могут соревноваться с полубогами, которые всю свою жизнь готовились к этим Играм. Они уже быстрее и сильнее любого человека. Добавьте сюда годы боевого обучения, и это не соревнование. К черту всех мудаков, вовлеченных в это дерьмо.

Движение воздуха у моего затылка — единственное предупреждение, что мне нужно пригнуться. Я опускаюсь, едва избежав ножа, нацеленного мне в спину. Если бы воздух не был таким густым и застоявшимся, я, возможно, никогда бы не почувствовала предупреждающего дуновения ветерка. Камень под моими ногами шатается, и я отпрыгиваю назад, чтобы избежать нападения. Она высокая, чуть за двадцать, с длинными светлыми волосами, туго заплетенными во французскую косу.

Ее лицо покрыто пятнами краски. Нет, подождите. Это кровь. Она настоящая? Она размазывала по лицу кровь людей, которых убивала? Отвратительно. И антисанитарно. Хотя, я думаю, если ты собираешься скоро умереть, какая разница, что за болезнь передастся через кровь?

Я сразу определяю ее как одну из подготовленных чемпионов. Очевидно, ее не заставляли участвовать. Разъярённый взгляд в ее глазах говорит мне, что она совсем чокнутая. Она крадется ко мне, в ее бешеном взгляде светится смерть. На ней такое же тактическое снаряжение, как было на золотом парне, который схватил первый талисман. Должно быть, мило. Я вся взмокла от пота в своей рабочей одежде, и это дерьмо натирает. Я замечаю, как кто — то в трусах — боксерах с летающими книгами на них противостоит человеку размером с танк. Мне могло быть и хуже.

Я все еще на ногах, несмотря на то, что чертовы скамейки практически разваливаются под моими неуклюжими шагами. Прямо сейчас, когда на меня устремлены безумные взгляды, я не думаю о своем следующем шаге, я нахожусь исключительно в режиме защиты. Толпа на поле внизу снова кричит. Сумасшедшая сучка передо мной вертит головой, ее коса хлопает по шее, и ищет причину шума.

— Сегодня твой счастливый день. По крайней мере, еще несколько минут. — Она делает выпад, прежде чем броситься через скамейки, как чертова газель, к другому талисману, который вырос из камней на сияющем пьедестале. Ей повезло, что она оказалась так близко, потому что она добирается туда раньше всех. Ну, почти.

Мужчина протягивает руку к предмету, почти касаясь его кончиками пальцев, когда она бросает в него нож. Нож попадает ему в горло. Не успевает тело мужчины рухнуть на землю, как она бьет женщину в грудь, отправляя ее кувырком в бушующую толпу.

Когда рука «сумасшедших глазок» обхватывает маленький предмет, она торжествующе ревет, следя за тем, чтобы никто не пропустил момент ее славы. Фаддей едва успевает произнести ее имя: — Джейд Вествуд, Играет под знаменем Афродиты, — прежде чем выкрикивает еще одно, и еще. Я пропустила еще два талисмана, пока размышляла о том, что, черт возьми, мне делать. Готова ли я спуститься в эту яму и сражаться до смерти, если дело дойдет до этого?

Я смотрю на поле, которое больше не пыльное и не сухое. Это мозаика из разбрызганной крови, лужи которой образуют бесформенные сгустки в жуткой художественной экспозиции. Боги могут не объявлять об этом, но это еще одна причина для этих Игр. Они получают власть от этих жертв, приносимых во имя них. Придурки.

Внизу все еще сражается меньше половины людей. Сначала их было по меньшей мере пятьсот. Трудно сказать, сколько еще живо, но тела разбросаны по земле. Еще один характерный рев сообщает мне, что еще один чемпион занял свое место, и раздражающий голос Фаддея подтверждает это. Я заставляю себя спуститься по ступенькам с разочарованным вздохом. Сегодня я не в настроении умирать, так что, похоже, мне придется побороться за место на этом чертовом турнире. Меня это совсем не радует. Я проклинаю стражей, которые ткнули меня электрошокером, жрецов за каждую дерьмовую выходку, которую они совершают с обычными людьми на этой территории, и богов за то, что они обращаются со всеми нами, как с собачьим дерьмом на подошвах своих божественных ботинок.

Конечно, наш мир разрушен, но я создала для себя хороший кусочек посредственности. Наливаю выпивку в «Дыре», поношу Джерри по поводу его головы с придурью, крадусь повсюду в качестве Темной руки, и проламываю черепа любому, кто угрожает моему району. Это не привлекательно, но это мое. И снова боги пытаются отнять у меня все, что у меня есть.

Как только мои ноги ступают на землю, люди толпой устремляются ко мне. Единственное, что хорошо, это то, что они не работают вместе. Они все просто хотят уничтожить как можно больше людей. Воцарилось отчаяние. Но эти люди не бойцы и уж точно не вызов для Фурии.

Я отдергиваю голову назад, когда кулак замахивается на мое лицо. Схватив за рубашку мужчину, который пытается пнуть меня по коленям, я дергаю его вперед, чтобы он принял удар на себя. Он крутится от удара, и я использую его инерцию, толкая его в двух других позади меня.

Я научилась драться еще до того, как достигла двузначного возраста, и с тех пор оттачиваю мастерство. Я бы даже не вспотела, если бы на улице не было так чертовски жарко. Невозможно разглядеть, кто пытается на меня напасть; повсюду только размахивающие руки и ноги. Еще два возгласа из толпы, за которыми быстро следуют третий и четвертый, говорят мне, что у нас осталось всего три талисмана и слишком много людей все еще в бою.

Никакого сигнала, сообщающего нам, где появятся пьедесталы, нет, но до сих пор все они находились на местах в амфитеатре. Люди задерживаются на окраинах поля, попеременно следя за своими соперниками и разыскивая следующий талисман.

Я уворачиваюсь и пробираюсь сквозь толпу, умудряясь избежать всего, кроме одного неудачного удара кулаком в челюсть. Мое лицо пульсирует, и я действительно чертовски голодна. Я не так уж много дралась, но я все равно отработала двенадцатичасовую смену, прежде чем этот мудак — стражник высадил меня здесь. Адреналин, на котором я сейчас работаю, начинает иссякать. Если я не буду готова раскрыть свою Фурию, мне придется иметь дело с усталостью.

Какой — то парень отводит руку назад, чтобы ударить рыжеволосую женщину кулаком по затылку. Я выбиваю у него пол из — под ног, и он с громким фырканьем падает на землю. Вместо того чтобы получить кивок головы в знак благодарности или тычок в подбородок, рыжеволосая разворачивается и бьет меня кулаком в грудь. Мне действительно следует научиться меньше беспокоиться о других и больше о себе.

— Ой, — шиплю я, когда моя рука рефлекторно взмахивает, ударяя ее по лицу. Она отшатывается, из носа у нее течет кровь, когда она падает на задницу. Упс.

Я не задерживаюсь здесь, приняв решение о том, где, по моему мнению, появится один из талисманов. Подбегая к центру поля, я оглядываюсь и замечаю, что нас осталось всего несколько десятков человек. Повсюду разбросаны тела. Я не хочу смотреть на них слишком пристально, потому что уверена, что значительная часть этих людей больше не дышит.

Я втягиваю воздух сквозь зубы, притворяясь, что воздух ледяной, и мои внутренности покрываются льдом. Это не так. Это адский огонь и лава. Но я не могу позволить себе потерять контроль, поэтому продолжаю говорить себе, что каждый вдох — чистый мороз.

Ждать здесь — рискованный шаг. Никто из нас не знает, где представится следующая возможность. Единственное, что я точно знаю, это то, что я никогда не слышала о ком — то, кто пытался стать чемпионом в Игре, но не смог этого сделать. Из этого не возвращаются. Боги не позволят нам вернуться к нашей дерьмовой жизни, работать в грязных барах или выпрашивать еду на захудалых улицах.

Часть меня, которая живет глубоко в самых темных уголках моего разума, говорит мне оставаться здесь. Ждать и позволить другим разобраться друг с другом. Вот что я делаю. Этот инстинкт помогал мне жить двадцать два года, и я не собираюсь игнорировать его сейчас.

Сердитый визг привлекает мое внимание к дальнему концу амфитеатра. Я замечаю рыжую, которая ударила меня в грудь, и теперь с воплем хватает один из талисманов.

Остается два.

— Сражается под знаменем Гермеса, Шафран Лэнгли. — Голос Фаддея превратился в фоновый шум.

По моей спине струится пот. Мои темные волосы взмокли под палящими лучами солнца. Несколько человек обратили на меня внимание и придвигаются ближе, разглядывая меня так, словно удивляются, как я продержался так долго. Мой рост пять футов шесть дюймов, средний вес и приличный мышечный тонус, но я не выгляжу как нечто особенное. Большинство оставшихся людей — профессионалы, которые тренировались ради этой возможности всю свою жизнь. Презрение в их глазах, когда они оценивают меня, так же ясно, как то, насколько я плохо пахну.

— С таким же успехом можно сдаться прямо сейчас, милая. Такая маленькая девочка, как ты, не продержалась бы в Игре больше двух секунд. — Жилистый парень лет двадцати с небольшим ухмыляется мне и крадется вперед. У него тонкие усики, которые только усиливают его пугающий вид.

Я даже не обращаю на него внимания. Торжествующий крик поблизости отвлекает его внимание от меня. Еще один пьедестал возвышается почти напротив меня, у подножия ступеней. От страха у меня по спине пробегают мурашки, пот стекает струйками, мое тело почти дрожит от предвкушения и тревоги. Мне нужно доверять своим инстинктам. Мне нужно доверять.

Парень, схвативший предпоследний талисман, недолго радуется. Горстка остальных набрасывается на него, пытаясь вырвать маленький предмет из его рук. Я понятия не имею, каковы правила, но Фаддей еще не назвал имя чемпиона. С другой стороны, он, вероятно, позволяет им драться, потому что он придурок — садист, и это способствует хорошим рейтингам.

Горстка из нас оставляет их сражаться и, похоже, довольствуется ожиданием, пока не появится последний шанс. Нас восемь, мы стоим кругом, наблюдая друг за другом и сканируя трибуны. Фаддей наконец — то называет имя, но я слишком сосредоточена, чтобы услышать его. Я стою на цыпочках, готовая прыгнуть в любой момент. Проходит вечность, но затем я слышу это. Скрежет камня позади меня.

Я резко оборачиваюсь, когда земля разверзается, и начинает подниматься пьедестал. Последний талисман светится красноватым светом, и он всего в нескольких футах от меня. Я бросаюсь к нему, но кто — то цепляет меня за ногу и тащит назад. Ворча от досады, я отталкиваюсь ногой и почти улыбаюсь, когда моя нога с приятным хрустом врезается в чье — то лицо.

Карабкаясь обратно наверх, мое сердце подпрыгивает к горлу. Оно замирает там, когда я вижу чувака с жуткими усами всего в футе от пьедестала. Я не останавливаюсь, чтобы подумать. Я сдергиваю кроссовок и замахиваюсь им на него, нанося удар по лицу. Это не вырубает его, это всего лишь кроссовок, а не пара тяжелых ботинок, но это пугает его и дает мне достаточно времени, чтобы броситься вперед.

Я ударяюсь животом о каменный пьедестал, выдыхая воздух с громким хрипом. Мне насрать, что я вызвала у себя внутреннее кровотечение. Я заберу этот талисман. Мои пальцы вытягиваются, обхватывая маленький предмет. Волна силы проносится по моей руке и поднимается вверх, пока не достигает сердца, где возникает ощущение, словно лента сжимается вокруг органа. На секунду мне кажется, что меня стукнули в лицо, и мое зрение затуманивается. Ощущение быстро проходит, но длится достаточно долго, чтобы жуткий усач с ревом бросился на меня. Его ногти скользят по моей руке, оставляя глубокие борозды, пока он борется за талисман. В любом случае, это не имеет значения. Я не знаю, почему придурок Фаддей продолжает ждать, но это абсолютно та ситуация, когда приходишь первым. Эта лента, обмотанная вокруг моего сердца, говорит мне о многом.

Талисман прижат к моей груди, а его задница находится в моем пространстве. И все же он не подумал защитить свой член. Один идеально выполненный удар, и он оказывается на земле, хватаясь за пах и постанывая. Мне почти жаль его, потому что я догадываюсь о том, что его ждет в будущем, но я отбрасываю это. Я погружаюсь в холод, который отключает подобные эмоции. Они не принесут мне никакой пользы в Играх.

Раздается голос Фаддея, и я, наконец, слышу слова, которые он произносит. — У нас есть наш последний чемпион. Рен Торрес будет Играть под знаменем Ареса.

Ф

аллей сует микрофон в руки измученного ассистента. Он щелкает пальцами, и появляется другой ассистент с бутылкой воды. Тем временем моя грудь тяжело вздымается, и я вся взмокла от пота. Я так сильно сжимаю талисман в руке, что он впивается в ладонь.

— Вытащи меня, черт возьми, из этих развалин. Клянусь, они платят мне недостаточно, чтобы я плавился на такой жаре, — выпаливает Фаддей достаточно громко, чтобы я услышала его даже без микрофона. Один из стражников подходит к Фаддею, и все они исчезают у меня на глазах.

Я не вижу Натэниела на сцене. Должно быть, он ушел, как только я схватила последний талисман. Остальные жрецы все еще здесь, беседуют друг с другом небольшими группами. Интересно, насколько равнодушными кажутся все они к грудам мертвых тел. С другой стороны, я тоже отлично справляюсь с тем, чтобы игнорировать их, так что мне, вероятно, не стоит бросать камни. Я не могу перестать думать обо всей этой бойне; у меня нет времени на цепную реакцию, которая может начаться.

Остальные стражники, которые стояли вокруг и смотрели, как мы все становимся свирепыми из — за небольшого знака внимания, окружили нас. Их черно — золотая униформа выглядит изнуряющей, и мне доставляет крошечную толику удовольствия видеть, как им некомфортно в такую жару. Не то чтобы мне стало намного лучше. Я вся взмокла от пота. Я вся промокла от пота. От меня исходит слабый запах пролитого пива и перегара. Моя челюсть и грудь болят от полученных ударов, царапины на руке саднят, а в области сердца все еще ощущается тянущее ощущение, которое никуда не делось.

Я опускаю взгляд на предмет в своей руке. Это маленький деревянный диск с замысловатой резьбой размером с крупную монету. Имя Ареса изображено рельефно над шлемом и плюмажем. Я чемпион Ареса. Бога войны. Это фантастика. Мои знания о нем невелики. Он правит территорией, которая раньше была Австралией, и прилегающими островами и океанами. Мы все еще можем получать сплетни о богах за пределами территории Зевса и Геры, но они не делятся информацией о людях, которыми правят. Я знаю, что он любит хорошую драку, любит поднимать шумиху и невероятно красив, но это все.

— Всем взяться за руки, — командует один из стражников хриплым голосом.

Мужчина с молотом, которого я видела в начале этого дерьмового шоу, поворачивается и ухмыляется мне, его идеальные зубы сверкают слишком ярко.

— Дотронься до кого — нибудь другого. От тебя воняет.

Он не ошибается. Я моргаю, глядя на него, мое лицо лишено всяких эмоций. Я поворачиваюсь и тянусь к ближайшему телу. Это ошибка. Мужчина с бронзовой кожей и коротко подстриженными золотистыми волосами стоит слева от меня и смотрит на меня совершенно незаинтересованно. Не то чтобы я нуждалась в чьих — то комплиментах или что — то в этом роде, но, боги, они все оценивают меня, как будто я грязь на подошвах их ботинок. Я быстро просматриваю остальных чемпионов, оценивая свое новое окружение. Я не знаю наверняка, но большинство из них, похоже, профессионалы, прошедшие подготовку для этого. Все, кроме двух или трех, включая меня.

То же самое тянущее ощущение, как будто меня выдергивают из одной реальности и швыряют в другую, возникает, когда стражники уводят нас от кровавых последствий первого испытания. Мы оказываемся на лужайке перед массивным трехэтажным особняком из красного кирпича. Я даже не знаю, достаточно ли слова «особняк» для описания этого места. Поместье? Комплекс?

Мы снова в темноте, хотя я вижу, как солнце начинает выглядывать из — за горизонта. Должно быть, мы вернулись ближе к дому. Однако здесь по меньшей мере на десять градусов холоднее, чем было, когда меня забрали из Чикаго, так что кто знает, где мы, черт возьми, находимся.

— Дальше я сам, — раздается мужской голос с верхней ступеньки широкой лестницы, ведущей к массивным двойным парадным дверям. Дом освещает его сзади, так что я не вижу его лица, но он одет в мантию. Я сдерживаю стон. Он гребаный жрец.

Стражники подталкивают нас к лестнице. Я держусь с краю, не желая оказаться в центре внимания других чемпионов.

— Пошлите, не стойте всю ночь на лужайке. — Жрец терпеливым жестом машет нам следовать за ним.

Первый шаг внутрь дома ошеломляет. Прихожая, которая, по сути, представляет собой отдельную огромную комнату, буквально утопает в деньгах. Темные паркетные полы отполированы до блеска и на них нет ни единого пятнышка грязи. Или никогда не было. Я смотрю вниз на свой грязный кроссовок на одной ноге и окровавленный носок на другой. Должно быть, я наступила в лужу там, в амфитеатре.

Отлично. Надо было захватить свой чертов кроссовок. Я же не могу сбегать домой за другой парой, даже если бы у меня была лишняя. У меня есть ровно одна пара кроссовок и одна пара ботинок. Что ж, теперь у меня есть половина пары кроссовок.

На площадке второго этажа сходятся две массивные изогнутые лестницы, на которых есть еще несколько ступеней, ведущих на третий этаж. Стены и потолок расписаны фресками с изображением богов. Зевс и Гера восседают на своих золотых тронах и смотрят на всех нас сверху вниз, как на букашек. Люстра над нашими головами мерцает тысячами сверкающих кристаллов и излучает теплый золотистый свет.

Жрец выходит на середину прохода, а затем поворачивается к нам лицом. Знакомый красный цвет его мантии отчетливее виден на свету.

— Добро пожаловать в ваш новый дом на время Игр. — Он улыбается нам, и, хотя это выглядит искренне, как кто — то хоть немного здравомыслящий может думать, что мы должны быть рады находиться здесь? Хотя, я думаю, по крайней мере, некоторые профессиональные участники работали именно для этого. Не желая быть запертой в клетке, я остаюсь на окраине группы и наблюдаю за другими чемпионами. Я не могу хорошенько рассмотреть их всех, но среди них есть несколько массивных парней. Большая часть группы одета в ту же тактическую экипировку, что и золотой парень, но я также замечаю парня в боксерах с летающими книгами на них.

Жрецу, по моим прикидкам, чуть за пятьдесят. С каштановыми волосами, щедро тронутыми сединой, и улыбкой, которая нисколько не помогает мне расслабиться. Никто в этих одеждах не внушает мне доверия. — Меня зовут Уильям Резерфорд, но все зовут меня Билли.

Хорошо. Это странно неформально для жреца, но точно. Почему бы и нет?

— Пока вы здесь, вы будете обращаться ко мне по любым вопросам, проблемам или нуждам. Я был жрецом тренировочного комплекса последние двенадцать лет. Я наблюдал за чемпионами в шести отдельных Играх. — Билли выпячивает грудь, как будто это то, чем можно гордиться.

Что за работа. Теперь я с еще большим подозрением отношусь к его улыбке. Как можно смотреть, как умирают десятки людей, и ухмыляться последней партии, зная, что они будут следующими? Это верно, потому что жрецы поклоняются у алтаря богов, и никто другой не имеет значения.

— Если вы последуете за мной, я покажу вам ваши покои. — С этими словами Билли поворачивается, и мы все следуем за ним, как кучка послушных детей.

Мы проходим мимо лестницы и направляемся в холл. Тогда, я полагаю, мы не будем спать наверху. Коридор широкий, а стены увешаны произведениями искусства, изображающими различных богов. Мы проходим мимо одного из богов, Ареса, на кровавом поле битвы. Он держит отрубленную голову и улыбается, глядя на кровавую бойню перед собой. Мои пальцы сжимаются вокруг деревянного диска, который я все еще держу в руке, края впиваются в ладонь.

Билли не проводит нам экскурсию, когда ведет к двери в конце коридора. Он не оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что мы все еще идем за ним. Он открывает дверь и проходит внутрь, оставляя следующего человека подпирать ее. Осел с молотом проходит, не потрудившись придержать дверь. Я вхожу последней, не желая, чтобы кто — то стоял у меня за спиной. Мы заходим в другой коридор, противоположный тому, который мы только что покинули. В том коридоре были мраморные полы, свежие цветы в вазах, которым место в музее, и эти чертовы картины с изображением богов. Этот коридор — воплощение практичности.

Серый цемент окружает нас; все цвета вымыты из пространства. Полы из полированного цемента, а стены из голого шлакоблока. Двери расположены через равные промежутки по обеим сторонам коридора.

— Это будет вашим домом на неопределенное будущее. Вы найдете свою комнату, найдя бога, под знаменем которого вы Играете. — Билли машет рукой по кругу, указывая вокруг себя.

Конечно же, над каждой дверью висят таблички с именами богов. Я замечаю свою табличку над первой дверью, мимо которой мы проходили.

— Это душевые, туалеты. — Билли кивает на открытую дверь, которая ведет в общую зону с раковинами и тонкими занавесками для душа. Фантастика, совместный туалет с людьми, с которыми я буду соревноваться. По крайней мере, туалеты находятся в кабинках. Боги действительно благословили нас своей щедростью.

Билли продолжает идти, пока мы не достигаем большой комнаты с несколькими длинными металлическими столами. Одинаковые скамейки придвинуты вплотную к столам с обеих сторон. Выглядит удобно. Стены обшиты деревянными панелями, а полы больше похожи на полированный цемент. Здесь нет произведений искусства, но на одной из стен висит большой телевизор. Он показывает канал, который в первую очередь передает новости о богах, не то чтобы осталось много беспристрастных новостных ресурсов. Этот канал также освещает все, что связано с Играми Олимпа.

— Это обеденный зал. Все ваши блюда будут здесь. Если вы пропустите время приема пищи, вам придется подождать до следующего.

Билли, не сказав больше ни слова, идет дальше, ведя нас в огромное помещение. Оно размером со склад и оборудовано несколькими тренировочными станциями. Там есть боксерский ринг, боевые маты, стена с запертым оружием и целый угол, заставленный гирями и тренажерами. Здесь есть телевизоры, они висят через каждые пятнадцать футов, так что вы не можете оторваться от новостей. По крайней мере, звук приглушен.

Билли останавливается и поворачивается к нам с той же улыбкой на лице. Хотя на этот раз он выглядит искренне взволнованным. — Здесь вы будете проводить большую часть своего времени. Мы будем оценивать ваши сильные стороны, а вы будете тренироваться здесь, чтобы справиться с трудностями.

Вокруг тренировочной площадки разбросаны двери. Все они закрыты, поэтому я не вижу, что за ними. Билли машет рукой в сторону дверей, отвечая на мой невысказанный вопрос. — Мы также будем проводить интервью и любую другую необходимую подготовительную работу в этих комнатах.

Я скрещиваю руки на груди, гнев разгорается глубоко в моей груди. От всей этой ситуации у меня кружится голова. Я всю свою жизнь избегала привлекать к себе внимание. Мой отец нашел способы научить меня драться, использовать мою внутреннюю силу и научил контролировать ее, чтобы я могла скрывать ее. Теперь я нахожусь в чреве зверя, где они хотят испытать мою силу и раскрыть мои секреты. Даже если сами испытания опасны, настоящая угроза — это возможность раскрыть себя.

Я оцениваю одиннадцать других чемпионов. Теперь, когда я могу видеть их всех, я оцениваю своих соперников. Я видела, как лишь немногие из них завоевали свои места в амфитеатре. Все выглядят примерно одного возраста, годов двадцати. Я не лучший знаток возраста, так что это только предположение. Хотя одна девушка выглядит так, будто ей не больше семнадцати. Ее глаза широко раскрыты, но она не выглядит испуганной. Черт возьми, она справилась с первым испытанием, так что я ни черта не собираюсь о ней предполагать.

При ближайшем рассмотрении оказывается, что на ней тот же черный наряд, который я связала с тренированными чемпионами. Только четверо из нас одеты в обычную одежду, а это значит, что восемь человек прошли подготовку к участию в этих Играх. Восемь человек, которые, вероятно, являются полубогами или в их жилах течет немного божественной крови.

Здесь пять женщин, включая меня, и семеро мужчин. Мы делимся на низкорослых и высоких, от подтянутых до таких мускулистых, что я не уверена, как один парень находит рубашки, подходящие по размеру его бицепсам.

Билли не приложил никаких усилий, чтобы представить нас друг другу. Возможно, в этом нет смысла, поскольку нас будут убивать одного за другим, пока не останется только один действующий чемпион. Ярость снова вспыхивает в моей груди, и я стискиваю зубы. Черт. Мне нужно взять под контроль свои эмоции. Дома худшее, с чем я сталкиваюсь, — это разнимать пьяные драки в баре, что в некотором роде забавно. Ночью, когда я брожу по улицам как Темная рука, не имеет значения, выходит ли наружу моя Фурия. Подонки, с которыми я расправляюсь, никогда не замечают моего приближения. Они не знают, кто их наказывает, просто у улиц Старого города есть защитник. Все здесь выводит меня из себя.

Или, может быть, я просто чертовски устала и проголодалась. Интересно, скоро ли подадут завтрак.

— Ладно. Все расходитесь по своим комнатам. — Билли прогоняет нас, и группа поворачивается и послушно направляется обратно в холл, где нам отведены комнаты.

Ни у кого больше нет вопросов? Например, когда завтрак? Есть ли мыло в душе? Потому что простое ополаскивание не очень — то поможет от моей вони. А насчет еды, когда мы ее получим? А одежда? Неужели я навсегда обречена на свои теперь уже запачканные шорты и пропотевшую майку?

Поскольку никто больше не спрашивает, я держу рот на замке и следую за всеми обратно по коридору, пока не достигаю комнаты, помеченной именем Ареса. Когда я поворачиваю ручку, она открывается. Значит, ключа нет. Фантастика.

Отличный бантик на вершине этого дерьмового дня.

Я

захожу внутрь и включаю свет. Это лишь отдаленно напоминает мне камеру. Это больше, чем моя спальня дома, только в ней на сто процентов меньше индивидуальности. У одной стены стоит двуспальная кровать. Напротив нее — шаткий письменный стол с лампой и маленьким электронным устройством на нем.

У той же стены, что и дверь, есть шкаф. Я открываю дверцы в виде гармошки, заглядываю внутрь и обнаруживаю, что он набит одеждой. Есть рубашки и брюки, которые выглядят точно так же, как те, что носят профессиональные участники. Это коллекция футболок — безрукавок с длинными и короткими рукавами, а также брюк — карго. Под развешанной одеждой находится ряд выдвижных ящиков. Я открываю первый и нахожу очень функциональное и практичное нижнее белье и спортивные бюстгальтеры. В следующем ящике лежит несколько комплектов пижам на пуговицах, которые выглядят старомодно и чопорно. На полу в шкафу стоит корзина, полная мыла и шампуней, зубных щеток и зубной пасты, в общем, всего, что мне понадобится для ванной. Рядом с ним — комплект боевых ботинок и пара блестящих белых кроссовок. О, ура, каждый чемпион будет похож друг на друга, и мы все будем сливаться друг с другом.

Быстрая проверка говорит мне, что все моего размера. Я качаю головой, удивляясь организации всего этого. Не похоже, чтобы кто — то меня измерил. Кто — нибудь оценивал размеры, глядя на меня? И что потом? У них есть запас этих вещей в огромном шкафу, и они поспешили занести их туда до прибытия чемпионов? Я думаю, когда шоу управляют боги и жрецы, возможно все.

Из маленького устройства на моем столе раздается звуковой сигнал, отвлекающий меня от шкафа. Я беру его, узнав сотовый телефон. У меня никогда такого не было, но у элиты всегда в руках эти гаджеты. Я провожу пальцем по экрану, и появляется сообщение.

У вас есть время до 8:00, чтобы принять душ и подготовиться к завтраку в столовой.

Вот и все сообщение. Я проверяю телефон и обнаруживаю, что уже 7:00. Не то чтобы мне нужно было так много времени на подготовку, но я не в восторге от того, что иду в душ, когда он битком набит остальными чемпионами.

Не имея особого выбора, я вздыхаю, стаскиваю обувь и порванные носки и выбрасываю их в мусорное ведро под столом. Я беру кое — какую одежду на день, а также туалетные принадлежности и выхожу из своей комнаты. Не то чтобы внутри было что — то, что стоило бы украсть, но меня все еще раздражает, что я не могу запереть дверь.

Звук льющейся воды доносится до меня прежде, чем я добираюсь до общей ванной. Черт возьми, в этом огромном особняке люстры усыпаны хрусталем, и они заставляют нас пользоваться одной ванной. В модной части дома, наверное, семьдесят спален, у каждой своя ванная. Зачем утруждать себя тем, чтобы проводить нас по главному зданию? Просто чтобы показать нам роскошь и показать то, чего у нас никогда не будет? Мне не нужно было напоминать, спасибо.

Именно подобное неравенство заставляет людей вступать в «Подполье» в надежде на перемены. Когда большинство людей на территории Зевса и Геры не могут позволить себе еду и одежду для своих семей, но при этом есть этот дом — крепость, который пустует, за исключением нескольких недель каждые несколько лет, это подчеркивает, насколько далеки друг от друга наши два мира.

Покачав головой, я захожу в ванную. Милая девушка с широко раскрытыми глазами замечает меня в зеркале, в котором она чистит зубы. Она неуверенно улыбается мне, пряча зубную щетку в рот. Может быть, это ловушка. Может быть, она такая жестокая и кровожадная убийца, что научилась использовать свою невинность, чтобы расправляться со своими врагами. И все же мне нужно куда — то пойти почистить зубы.

Я ставлю корзину на стойку рядом с ней и достаю зубную щетку и пасту. Я отчаянно хочу принять душ, но сначала мне нужно осмотреть местность. Еще три человека чистят зубы у раковин. Двоих из них из амфитеатра я не узнаю, но один — парень в боксерах с летающими книгами. Он один из двух мужчин у одного конца столешницы.

У мужчины слева рыжие волосы, граничащие с оранжевыми. Это неряшливый пучок, который торчит вверх. Его борода соответствует оттенку волос на голове. На щеке порез, а один глаз заплыл. Он большой ублюдок и может нанести реальный урон такими огромными руками.

Рядом с ним парень, все еще в боксерах. Он ниже ростом и не сложен как кирпичная стена, но мускулистый. Он без рубашки, и он весь покрыт татуировками. Его длинные шелковистые черные волосы собраны в узел на макушке. Как и я, он наблюдает за всеми и ничего не упускает из виду в зеркале перед собой. Он наклоняет голову, его взгляд встречается с моим.

Это такая извращенная динамика. Эти люди — мои конкуренты, но, кроме того, они находятся в тех же обстоятельствах, что и я. Они хотят быть здесь, или их вынудили? Я не из тех, кто быстро заводит друзей. Я обычно остаюсь на своей полосе, но союзники в этой Игре — не самое худшее, что можно иметь. Я опускаю голову в знак признательности, и он делает то же самое, прежде чем вернуть свое внимание к зеркалу перед собой.

По другую сторону от крошечной дружелюбной девочки стоит еще одна женщина с длинными каштановыми волосами. По бокам ее головы туго заплетены косы, отчего оставшиеся волосы выглядят как плюмаж на шлеме моего талисмана. Она хмурится, чистя зубы, как будто подпиливает их до кончиков, чтобы откусить кому — нибудь руку. Заметка для себя: не становись на ее плохую сторону.

В моем зеркале отражаются душевые кабины, и я слежу за ними, пока чищу зубы. Один из парней поет громко и фальшиво, пока кто — то другой в душе не кричит ему, чтобы они заткнулись нахуй. Мои длинные темные волосы все еще собраны в небрежный пучок, но он обвис, и пряди выбились сами собой. Мои темно — голубые глаза кажутся почти черными. Желтые синяки на моей челюсти и под одним глазом почти незаметны на фоне моей загорелой кожи.

Девушка рядом со мной поворачивается и улыбается, закончив чистить зубы. — Привет. Я Ларк.

Несмотря на то, что я только что решила, что мне следует обзавестись союзниками, я все еще не решаюсь раскрывать личную информацию. Даже свое имя. Хотя я не знаю, почему это имеет значение. Фаддей Уортон выкрикнул мое имя на всю арену — нет, на весь мир, — так какая разница?

Я представляюсь менее цивилизованно, поднося зубную щетку к уголку рта, чтобы иметь возможность говорить. — Рен Торрес.

— О, что это? Два жалких маленьких голубка, — произносит мужской голос, сам тон которого действует мне на нервы.

Придурок с молотом выходит из душа с полотенцем, обернутым вокруг талии. Очевидно, что сейчас при нем нет молота, но я не знаю его имени, поэтому мысленно я называю его именно так. Он подстрижен, его бледная кожа слегка веснушчатая. Его каштановые волосы кажутся темнее когда промокшие, но бледные глаза придают ему слегка слезящийся вид. Я сомневаюсь, что он плакал, но, возможно, у него аллергия на это место.

Я встречала таких парней раньше. Он из тех, кто считает себя даром богов. Что женщины должны лебезить перед ними, а парни должны стремиться быть похожими на него. Ничто из того, что я вижу, меня не впечатляет.

Я не утруждаю себя тем, чтобы смотреть на него или как — то реагировать. Он не стоит моего времени. Краем глаза я вижу, как напрягаются плечи Ларк, и, кажется, это единственная реакция, которая нужна парню. Он неторопливо подходит к ней, прислоняясь к столешнице возле раковины, его тело возвышается над ней. Его полотенце висит ненадежно низко.

Мое внимание привлекает еще одно движение в зеркале, и я теряю концентрацию. Это воин с золотистой кожей и коротко подстриженными волосами. На нем тоже только полотенце, но реакция моего тела на него по сравнению с хлипким чуваком — день и ночь. Мой живот сжимается, и, черт возьми, по затылку разливается тепло. Мое единственное спасение в том, что на моей загорелой коже не так легко заметить румянец. Боже милостивый, я не какой — нибудь застенчивый, неуклюжий подросток. Я не могу вспомнить, когда в последний раз краснела.

Когда парень делает шаг вперед, я отчасти желаю, чтобы его полотенце упало, хотя я не в восторге от того, что кто — то еще увидит его обнаженное тело. Мне нужно взять себя в руки. Я перевожу взгляд обратно на свое отражение, но мои глазные яблоки думают сами за себя и возвращаются к золотому парню.

Другой мужчина стоит прямо за ним, они вдвоем выглядят как смерть от соблазна. Его темная кожа покрыта черными татуировками, с нее капает вода. Капли разбрызгиваются по комнате, когда он качает головой, стряхивая их со своих коротких черных волос. Он подмигивает мне в зеркале, когда ловит мой взгляд. Я закатываю глаза, выплевываю зубную пасту и бросаю зубную щетку обратно в корзину.

Ларк игнорирует бледноглазого мудака, но он наклоняется и вторгается в ее пространство, как подонок. Все напряжены, и я предполагаю, что это разделительная черта. Собираемся ли мы предоставить друг другу самим защищаться или будем порядочными людьми?

— Ты можешь отойти? — Я смотрю на придурка, который облизывает губы, как будто я пригласила его поИграть.

— Ты ревнуешь? Не хочешь, чтобы я обратил внимание на кого — то другого?

Ларк смотрит на меня, прикусив уголок губы.

— Очевидно, что ты не в курсе, поэтому позволь мне ввести тебя в курс дела. Она не хочет, чтобы ты был в ее пространстве. Я не хочу, чтобы ты был рядом со мной. Чего я хочу, так это смыть кровь и пот и почистить зубы в гребаном покое.

Его губы кривятся в недружелюбной улыбке. — Тогда почему ты не можешь перестать пялиться на мое полотенце?

— Потому что никто из нас не хочет видеть твой крошечный бледный член. Сегодняшний день и так был достаточно трудным, — говорит женщина с косами викингов по другую сторону от Ларк ровным тоном, без эмоций на лице.

— Твое мнение никого не интересует, Грир, — огрызается бледный парень.

— И никто не хочет видеть твою бледную задницу, Престон, — по — видимому, бросает ему в ответ Грир.

Горячие братья позади меня бредут к раковине. Тот, что с татуировками, проскальзывает между Ларк и Престоном и улыбается ей сверху вниз. — Не возражаешь, если я позаимствую раковину?

Она хватает свою корзину с вещами и отходит с застенчивой улыбкой. Черт. Эту девушку здесь разорвут на части.

— Почему бы тебе не пойти и не подготовиться к завтраку, Престон? — Золотой парень остается на месте, его бесстрастный взгляд оставляет меня в неведении относительно его чувств к этой ситуации.

Престон сердито смотрит на него, держась за полотенце так, словно оно вот — вот упадет. Боги, пожалуйста, не дайте ему упасть. Мне не нужно видеть член этого мудака.

— Ты здесь не главный, Атлас. Каждый из нас — чемпион.

Атлас ничего не говорит; он просто смотрит на Престона сверху вниз, как будто у него есть все время в мире. Престон наконец отводит взгляд и выходит из ванной, но не раньше, чем врезается плечом в Атласа.

Было бы слишком надеяться, что все это дело обойдется без драмы, по крайней мере, когда мы не были в центре внимания. Мне следовало бы догадаться.

Я принимаю самый быстрый душ в своей жизни.

Я

вошла в столовую последней. От ароматов блинчиков, бекона и кофе у меня сердито урчит в животе. Я игнорирую других людей, когда вхожу в комнату. При ближайшем рассмотрении оказывается, что стены, обшитые деревянными панелями, потрескались, а на столах есть вмятины. Там есть третий стол, придвинутый к дальней стене и заставленный чрезмерным количеством продуктов для завтрака.

Над столом по беззвучному телевизору показывают программу новостей. Идут субтитры, и мое сердце подскакивает к горлу при виде заголовка. «Женщину, подозреваемую в том, что в ней течет кровь Фурии, вытащили из дома и сожгли на городской площади.» Я несколько раз моргаю, прежде чем экран снова становится четким. — Жрецы заявляют, что ситуация под контролем и подтверждают, что со всеми известными Фуриями будут быстро разбираться.

Новости переходят к другой истории. Какой — то пафосный материал о новом альбоме певца Отиса Кармайна. Я перевожу взгляд с экрана на стол, ломящийся от еды. Здесь есть выпечка, рогалики, фрукты, йогурт, а также столько сосисок и груды бекона, что хватило бы накормить армию. Все это стоит на столе рядом со стопками блинов и вафель. Это больше еды, чем я когда — либо видела за всю свою жизнь.

Торговля работает не так, как раньше. Для обычных людей на территории Зевса жрецы контролируют все. Они определяют, какие продукты и товары они разрешат ввозить в город. Мои школьные учебники были древними, и информация в них была о том, как проснулись боги. Ходить в школу каждый день и читать о том, как все было раньше, было просто еще одной пощечиной. Напоминание обо всем, к чему у нас больше нет доступа. Свежие продукты — одна из таких вещей. Если у вас было хоть немного зелени на заднем дворе, то вы могли иметь сад; в противном случае вы выживали за счет переработанных и консервированных продуктов. Но даже они могли быть дефицитом, в зависимости от настроения жрецов вашего города в тот или иной день.

Однажды я спросила об этом своего отца. Почему боги скрывают от нас еду. Почему они не хотят, чтобы мы получили хорошее образование. Он сказал мне, что богам все равно. По крайней мере, Гере и Зевсу, на территории которых мы жили. Они не были озабочены управлением, поэтому оставили это на усмотрение жрецов. Их это очень волновало. Они заботились о том, чтобы контролировать людей, держать их слабыми и необразованными.

Жрецы и элита, те, кто пользуется благосклонностью богов, живут в совершенно ином мире, чем все мы. Они купаются в богатстве. Всем остальным чертовски не повезло. Нам достаются остатки, объедки, которые элиты не хотят и не могут использовать. Те, к кому благоволили боги, уже занимали руководящие посты до пробуждения. Они владели компаниями, которые заставляли мир вращаться. Боги, должно быть, нашли в них что — то полезное и сохранили их при себе. Они стали их двором, их самыми пылкими поклонниками. Остальные из нас стали бременем для общества.

Вид всей этой еды выводит меня из себя. Мы ни за что не съедим все это, и что потом? Они собираются выбросить все это на помойку.

Я не идиотка. Если я планирую остаться в живых, я должна быть сильной. А для этого нужна еда. Я беру тарелку с другого конца стола и накладываю себе всего понемногу. Возможно, мой желудок все еще бурлит от этой новости, но я покрываю свои чувства льдом и запихиваю эмоции подальше.

Когда моя тарелка полностью загружена, я возвращаю свое внимание к столам. Похоже, что уже сформировался очень четкий набор групп. Атлас и его не менее привлекательная друг сидят вместе, а через несколько мест от них — богиня — воительница викингов Грир. По другую сторону от нее сидит Ларк, вместе с массивным рыжеволосым мужчиной и парнем в боксерских трусах, который сейчас надел одежду. Рядом с ними еще один парень, который выглядит абсолютно потерянным. Он один из необученных чемпионов.

За другим столом сидит Престон, который стреляет в меня кинжалами, откусывая от яблока и жуя с открытым ртом. Мужчина, сидящий напротив Престона, массивный. Буквально самый большой человек, которого я когда — либо видела. Его мышцы настолько огромны, что я полностью ожидаю, что он напряжется и его одежда треснет. С ними сидят две женщины, и они обе пристально смотрят на меня. Я узнаю женщину с огненно — рыжими волосами — это та, что ударила меня кулаком в грудь. Другая блондинка — женщина с безумными глазами, которая метнула в меня нож. Логично, что она сидит с Престоном.

Я собираюсь найти уголок, чтобы присесть в одиночестве, когда Ларк улыбается мне и приглашающе наклоняет голову. Я колеблюсь, а затем вздыхаю, волоча ноги к ее столику. Союзники. Все дело в том, чтобы вести себя хорошо и заводить союзников. Пока мы не отвернемся друг от друга.

Я сажусь рядом с Ларк, что ставит меня ближе к Грир, через стол. Она ничего не говорит, пока я устраиваюсь стуле, но ее глаза ничего не упускают.

— Привет. Мы все только начинали узнавать друг друга. Ты сказала, тебя зовут Рен? — Ларк говорит слишком сладко для этого места.

Я запихиваю в рот ломтик бекона и киваю ей.

— Меня зовут Ларк. Как я уже говорила. А это Джаспер, Нико и Ченс.

Она указывает жестом на других людей, произнося их имена. Рыжеволосый бородач — Нико, длинноволосый парень с татуировками, который сменил свои боксеры «Летающие книги», — Джаспер, а безнадежно потерянный парень — Ченс. Я замечаю, что она не представляет Грир, но опять же, технически они не сидят вместе.

— Вы, ребята, все знаете друг друга? — шепчет Ченс, перекладывая еду по тарелке, но не прикасаясь к ней. Откуда, черт возьми, у него талисман? Пот у него на лбу и то, как его глаза бегают по комнате, заставляют меня думать, что он сейчас упадет в обморок.

Грир встревает с другой стороны от меня. — Поскольку она только что представила всех, я собираюсь сказать «нет».

— Да, точно. Дурацкий вопрос.

Мне жаль парня. Хотя он, наверное, старше меня.

— Извините. Просто… На меня напали посреди ночи… Я из округа Колумбия… э — э… Гератон. Я не совсем уверен, как я здесь оказался. — Ченс несколько раз моргает, его слова замолкают, когда полная ложка овсянки шлепается обратно в тарелку.

— Некоторые из нас действительно знают друг друга. — Ларк улыбается ему с той же мягкостью, которая заставляет меня волноваться за нее. Ее темные вьющиеся волосы собраны на затылке в два пучка. — Нико, Грир и я раньше тренировались вместе. — Ее губы слегка поджимаются, как будто она пытается подавить улыбку, но она тает с ее следующими словами. — Вместе с Престоном. Я мимоходом встречалась с некоторыми другими, но мы никогда не тренировались вместе.

Ларк — одна из профессиональных чемпионов? Мне следовало бы знать лучше, чем позволять чьей — либо внешности определять, на что они могут быть способны, и все же именно это я здесь и сделала.

— И ты, типа, взволнована, или что — то в этом роде, быть здесь. Типа, это было твоей целью с самого начала? — Ченс сглатывает, его кадык подпрыгивает в горле.

Грир медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на Ченса, который съеживается на своем сиденье. — Сомневаюсь, что кто — то, кроме этих марионеток, — она тычет большим пальцем через плечо в сторону стола Престона, — хочет быть здесь.

Быстрый осмотр комнаты, и я насчитываю, по крайней мере, две камеры, мигающие нам из углов. Грир либо очень смелая, либо ей насрать. Всегда ходили слухи, что профессиональных участников принуждают к такой жизни, но совсем другое дело слышать это из их уст. Тренировочные центры рекламируются как знаменитые школы, которые выпускают самых умных и опытных чемпионов. Таких заведений во всем мире всего несколько, поэтому имеет смысл, что некоторые из них знают друг друга.

— Ладно, слушайте внимательно. — Билли входит в комнату, как человек, выполняющий задание. Теперь, когда меня не ослепляет роскошный особняк, я впервые вижу его как следует. Он одет в традиционную красную мантию жреца. Застегнутую на шее, почти как воротник. Интересно, не устарело ли всегда быть застегнутым на все пуговицы. От одного взгляда на это я начинаю задыхаться.

Насколько я могу судить, Билли выглядит как мужчина лет пятидесяти. У него короткие аккуратные волосы, и он чисто выбрит. От него не исходят злорадные флюиды, как от некоторых жрецов, но это не значит, что мы собираемся быть приятелями.

— Во время вашего пребывания здесь я буду проводить вас через тренировки и отвечать на любые вопросы, которые у вас могут возникнуть по поводу Игр. Мы начнем сегодня с некоторой базовой информации и истории Игр.

По комнате раздаются стоны, но я держу рот на замке. Мы все знаем происхождение Игр, но я не собираюсь говорить об этом вслух. Я буду молчать и наблюдать за всеми другими личностями.

— Мы уже знаем это, — жалобно говорит блондинка за столиком Престона.

— Джейд Вествуд, выступающая под знаменем Афродиты. — Билли косится на нее, как будто она слишком далеко, чтобы он мог хорошенько разглядеть, но она буквально в четырех футах перед ним. — Не могли бы вы рассказать, почему проводятся эти Игры?

Джейд смотрит на Билли своими безумными глазами, пока он не начинает неловко переминаться с ноги на ногу. Наконец она пожимает плечами, и Билли немного оседает, когда она отводит от него взгляд.

— Каждые два года выбираются двенадцать чемпионов, которые будут представлять богов Олимпа. Выживут только сильнейшие. — Улыбка расползается по ее лицу, ее расчетливый взгляд находит мой через всю комнату, когда она одними губами произносит: «Ты мертва».

— Каждый из вас будет сражаться под знаменем одного из двенадцати богов. Небольшое напоминание. — Билли смотрит на одну из камер, а затем снова на нас, давая нам понять, для кого на самом деле это напоминание. Наша аудитория. Не то чтобы наши имена и статистику не показывали по телевизору снова и снова.

— Атлас Моррисон — чемпион Зевса. Престон Бранниган будет сражаться за Геру. Чемпионом Аполлона — Дрейк Кэллоуэй, а Грир Ротчайлд будет бороться за Артемиду.

Я мысленно сопоставляю всех, когда Билли произносит их имена. Атлас — слишком горячий чемпион с золотистой кожей. Престон — бледный мудак. Дрейк — приятель Атласа, тот, у кого татуировки по всему телу и приятная улыбка. Грир — воин — викинг.

— Под знаменами Посейдона будет Ченс Здински, в то время как чемпионом Афродиты является Джейд Вествуд. Тайсон Бишоп участвует под знамением Гефеста, а Шафран Лэнгли будет бороться от имени Гермеса.

Ченс по — прежнему выглядит до смерти напуганным. Джейд с безумными глазами садится прямее, когда называют ее имя. У Тайсона такие бицепсы, что, кажется, вот — вот лопнут. А Шафран, с крашеными огненно — рыжими волосами, бьет кулаком в грудь.

— Джаспер Вашингтон будет представлять Афину, Нико Эшби будет сражаться за Диониса, Ларк Мазерс будет участвовать под знаменем Деметры, и, наконец, Рен Торрес выпала честь стать чемпионом Ареса.

Мои глаза пробегают по чемпионам за моим столом. Нико с его рыжими волосами цвета помпадур, Джаспер с его шелковистыми черными волосами и татуировками, выглядывающими из — под рубашки, и, наконец, Ларк со слишком большим количеством доброты в глазах.

Билли делает паузу, чтобы перевести дух. Это было очень много. Я сопоставила все имена с лицами и определила, каких богов они будут представлять. Интересно, является ли бог, которого мы защищаем, случайным, или в Игре есть какие — то силы, которые повлияли на некоторых, чтобы они соответствовали определенным богам.

— Всю следующую неделю вы будете тренироваться, давать интервью и позволять миру узнать вас получше. То, что это Игры проходят на территории Зевса и Геры, не означает, что весь мир не будет смотреть, — продолжает Билли, проговаривая эти слова так, словно они заучены наизусть, и он произносил их слишком много раз.

Я не могу сдержать вздоха. Последнее, что я хочу делать, это разговаривать с кучкой назойливых репортеров, которые хотят раскрутить самую интересную историю Игр. Они расскажут о наших трагических историях и покажут по телевизору блестящий пресс парней, чтобы раззадорить зрителей. Они раскрутят историю, чтобы сделать из нас злодеев, сук, жалких людей, героев. Я не хочу уклоняться от их наводящих вопросов, и последнее, чего я хочу, это чтобы кто — нибудь узнал, кто я на самом деле. Я закрываю глаза и делаю успокаивающий вдох. Паника не принесет мне никакой пользы.

Мой взгляд скользит к Атласу, и я обнаруживаю, что он уже смотрит на меня. Я не краснею и не смущаюсь из — за того, что меня поймали; он все равно уставился на меня первым. Ни один из нас не отводит взгляда, и это превращается в битву воли. Кто из нас сломается первым? Я не могу прочесть его. Он не сидит с Престоном и его приятелями, но и с Ларк он тоже не сидит. Опять же, Грир тоже.

Дрейк откидывается на спинку стула, бессознательно останавливая наш с Атласом пристальный взгляд. Я втайне испытываю облегчение, потому что во взгляде Атласа холодная сталь, которая задевает за живое. Я не знаю, оценивает ли он своего соперника или чувствует во мне что — то еще. Он один из обученных участников, а это значит, что в его жилах должна течь какая — то доля божественной крови, и он мог бы почувствовать мою силу Фурии, если бы я не была магически скрыта.

Мои пальцы так и чешутся прикоснуться к своему ожерелью — нервная привычка, за которой мне нужно следить. Атлас не должен ничего чувствовать от меня, кроме того, что я человек. Не знаю, почему Атлас уставился на меня, но это хорошее напоминание о том, что мне нужно быть осторожной. Он — опасная игра, в которую я не хочу играть.

— Заканчивайте свой завтрак. Мы собираемся начать с оценки физической подготовки. — Билли хлопает в ладоши, как будто говорит нам поторопиться, и выходит из комнаты, не сказав больше ни слова.

— Зачем им нужно оценивать нашу физическую форму? — Джаспер наклоняется вперед, чтобы спросить нашу маленькую группу.

— Они должны иметь возможность оценивать нас по телевизору. Если у них нет всей нашей статистики, чтобы поделиться ею, то как букмекеры узнают, как устанавливать коэффициенты на то, кто выйдет из каждого испытания, — говорит Грир, прежде чем запихнуть в рот половину блинчика и отодвинуться от стола.

Мой аппетит еще не восстановился после истории о сожжении предполагаемой Фурии, но будь я проклята, если позволю этой еде пропасть даром. Я съедаю все, что есть на моей тарелке.

О

ценка физической формы — отстой. Я тут же жалею о двух вафлях, блинчике с сиропом и фунте бекона, которые съела на завтрак. Все это камнем лежит у меня в животе, но, эй, по крайней мере, меня не вырвало обратно, как Ченса.

Мы совершаем спринты, пробегая так быстро, как только можем, все более и более длинные дистанции. Затем Билли заставляет нас поднимать все более тяжелые веса. Это огромная заноза в заднице, потому что я никак не могу показать им, как быстро я могу бегать или какой вес могу поднять. Возникло бы слишком много вопросов. Итак, я притворяюсь, что мои мышцы просто сходят с ума. Впрочем, мне не нужно притворяться, что я вспотела. Мне жарко бегать, и я снова вся в поту. Какой смысл был принимать душ этим утром?

Все наши действия фиксируются камерами, установленными по всему тренировочному залу. Я прекрасно осознаю их присутствие и показываю средние результаты, на которые должен быть способен нормальный человек, что может быть ошибкой. После целого дня тестов Билли любезно объявляет, что мы отложим рукопашные бои до конца недели, чтобы все мы могли хорошенько выспаться.

Я выдохлась и психически, и физически. Я даже не знаю, как остальные справляются с этим, потому что едва держусь на ногах. Сдерживать мою Фурию утомительно. Обычно это не такая уж борьба, но я чувствую, что контролировать ее во время этих Игр будет сущей занозой в заднице..

Я не помню, что положила себе в тарелку на ужин, и мой второй душ за день проходит менее напряженно, чем первый, из — за полнейшей усталости. Остальные, похоже, страдают от разной степени переутомления. С лица Грир весь день не сходило хмурое выражение. У Атласа по — прежнему каменное лицо, спина напряжена. Я рада видеть, что Престон выглядит уставшим и не так много болтает после ужина. Жизнерадостность Ларк удивляет меня после такого долгого дня; с другой стороны, я понятия не имею, чем занимались остальные до того, как их бросили в амфитеатре. Может быть, они крепко спали восемь часов, проснулись и оделись, зная, что им предстоит бороться за место в Играх. В конце концов, это то, для чего их готовили. Или их вытащили из постели и бросили на поле, как всех нас? Тактическое снаряжение, в которое они были одеты, указывает на то, что они были заранее предупреждены.

Я не в состоянии подавить сводящий челюсти зевок, пока иду по серому коридору к своей камере. Как только я собираюсь пройти мимо двери прямо перед своей комнатой, она распахивается, и Престон выходит, преграждая мне путь. Когда я пытаюсь обойти его, слишком уставшая, чтобы сказать ему, чтобы он убирался с моей дороги, он двигается со мной. Ехидная ухмылка расползается по его лицу, пока мы танцуем наш гребаный танец. Вместо того чтобы играть в его детские игры, я встаю неподвижно, глядя в его затуманенные глаза и ожидая, когда он перейдет к делу.

— Если ты уже так устала, то не выдержишь и первого испытания. — Он наклоняется, говоря тихо, как будто пытается соблазнить меня своими словами.

Я не утруждаю себя ответом, ожидая, пока он закончит. Я знаю таких придурков, как он. Они хотят драки. Они хотят, чтобы кто — то дал им сдачи, чтобы они могли наброситься на них. Честно говоря, моя реакция не имеет значения. Я могу накричать на него или съежиться, и ему это понравится в любом случае. Итак, я ничего ему не даю.

Его челюсти сжимаются, ноздри раздуваются, когда его взгляд скользит по моему лицу и вниз по телу. Я отказываюсь надевать пижаму на пуговицах, выбирая вместо нее футболку и спортивные шорты.

— Может быть, это то, чего ты хочешь, а? Ищешь спасения от своей бедной, жалкой жизни в трущобах? Надоело никогда не быть достаточно важной, чтобы снискать благосклонность богов?

Его рассуждения такие отсталые. Я только что стала чемпионом Игр под знаменем Ареса. Во всяком случае, я провела большую часть своей жизни, пытаясь избежать внимания жрецов, стражников и всех, кто связан с богами. Я определенно никогда не хотела их прямого внимания, в какой ситуации я сейчас нахожусь.

Престон делает шаг вперед, а я — шаг назад, к его полному восторгу. Он думает, что выиграл какую — то игру во власть, но все дело в том, что я просто не хочу, чтобы он прикасался ко мне. От этой мысли у меня мурашки по коже. На нем только пижамные штаны, и меньше всего мне хочется, чтобы он прижимался ко мне своей обнаженной грудью.

— Может быть, ты получишь свои две минуты славы, и тогда твои грязные соседи без гроша в кармане смогут пролить слезу о твоей смерти, прежде чем полностью забудут тебя на следующий день.

Ладно, серьезно? У меня что, на лбу написано бедная? Или это просто потому, что все эти профессиональные чемпионы знают друг друга? Я не стыжусь того, откуда я родом, но меня бесит, что этот придурок думает использовать мой район и наши обстоятельства против меня. Мне уже надоело стоять здесь, слушать речи этого мудака, который мешает мне выспаться.

Я подумываю о том, чтобы пнуть его по яйцам, когда дверь напротив нас открывается. Атлас заполняет дверной проем, изучая глазами меня и Престона. На нем тоже только пижамные штаны, но, в отличие от придурка, стоящего передо мной, я действительно хочу, чтобы каждый дюйм его теплой кожи прижался ко мне.

Почему?

Атлас еще не сказал мне ни слова. Все, что он делает, это бросает на меня ледяные взгляды и изучает меня, как будто я головоломка, которую он хочет разложить по полочкам и решить. И все же он заставляет все мои женские части просыпаться и хлопать своими дурацкими ресницами.

— Есть проблема? — Атлас обращает свой вопрос к Престону, и я почти таю. У него глубокий голос, из тех, что могут заставить тебя совершать развратные поступки одним лишь серьезным шепотом.

— Да, не лезь не в свое гребаное дело, Моррисон, — шипит Престон, делая небольшой шаг в сторону от меня.

— Это мое дело. Ты чертовски громко разговариваешь за моей дверью. — Атлас произносит это заявление со всей теплотой айсберга. Мне все еще приходится бороться с дрожью предвкушения, которую вызывает во мне его голос.

Престон хмурится, снова наклоняясь ко мне. — Спи с одним открытым глазом, крестьянка. Если тебе повезет, у тебя, возможно, даже не будет шанса умереть ужасной смертью при первом испытании.

С этим заявлением Престон уходит обратно в свою комнату и захлопывает дверь. Прежде чем я успеваю сделать шаг, заговаривает Атлас, не отходя от порога.

— Тебе следует быть осторожнее. Не раздражай его. У него вспыльчивый характер.

Мне удавалось держать рот на замке, когда Престон нажимал на мои кнопки, но в Атласе есть что — то такое, что распутывает туго натянутую сеть, в которой я держу все свои эмоции. Я медленно поворачиваюсь на каблуках, чтобы посмотреть ему в лицо. Наши взгляды встречаются, и я смотрю глубоко в ореховые глаза. До сих пор я не была достаточно близко, чтобы определить их цвет. Они скорее серые, чем зеленые, но из радужной оболочки выделяются золотистые прожилки.

— Похоже, у таких людей, как ты и Престон, сложилось неправильное представление. Я не обязана менять свои действия ни для кого. Престон здесь, мочится в коридоре и пытается покрасоваться, в то время как я просто пытаюсь дойти до своей комнаты. В следующий раз, когда ты захочешь поговорить с кем — то об их поведении, тебе следует подумать о том, чтобы напомнить себе, что не стоит лезть не в свое гребаное дело.

Атлас может быть красив и иметь непристойный голос падшего ангела, но это не значит, что он может разговаривать со мной, как с непослушным ребенком. Если он хочет раздавать советы или прочитать нотацию, он может сказать Престону, чтобы тот вел себя прилично.

Единственный признак того, что мои слова возымели действие, — это легкое прищуривание его глаз. Атлас не отвечает еще одним остроумным ответом. Вместо этого он опускает голову и возвращается в свою комнату. Его дверь закрывается с твердым щелчком.

Меня раздражает, как сильно я хочу добиться от него реакции. А он ничего мне не дал.

Нет, что мне нужно, так это поспать. Я что — то не соображаю. Очевидно.

Когда я проскальзываю в свою комнату, усталость последних двух дней тяжелым грузом ложится на мои плечи. Независимо от того, что я только что сказала Атласу, я не дура. Может, я и не знаю, что у Престона за палка в заднице насчет меня, но я серьезно отношусь к его клятве.

Закинув корзину для душа в шкаф, я придвигаю стол, чтобы заблокировать дверь. Это не помешает войти в комнату, если они твердо намерены попасть внутрь, но это должно задержать их достаточно надолго, чтобы я успела проснуться. Никто не прокрадется сюда и не застанет меня врасплох, пока я сплю.

Я лежу поверх тонкого одеяла, слишком жарко, чтобы залезть под него. Матрас бугристый и тонкий. Мой локоть свисает с кровати, когда я поднимаю руку, чтобы провести по амулету в виде змеи на шее. Несмотря на усталость в теле, мой мозг не перестает думать. Прокручивая в голове, как я здесь оказалась. После многих лет такой осторожности, жизни вне поля зрения жрецов и стражи, и вне ока богов, я теперь оказалась прямо в центре их внимания. Мой отец был бы в ужасе.

Мне потребовалось много времени, прежде чем я наконец засыпаю.

С

ледующее утро проходит почти так же, как и предыдущее. Мой сон был прерывистым. Каждый тихий звук заставлял меня просыпаться, я неподвижно лежала в своей неудобной постели, ожидая, что кто — нибудь прокрадется в мою комнату и попытается перерезать мне горло. Никто этого не сделал, но слова Престона нанесли значительный ущерб. Я устала и раздражена. Если цель Престона — вывести меня из равновесия, то работа выполнена на отлично.

Сегодня я съедаю легкий завтрак, зная, что нас снова ждут испытания. Все вернулись на свои места, как будто мы уже освоились на них. Вот только мне здесь не место. Может, мне стоит сбежать? Интересно, удавалось ли кому — нибудь раньше ускользнуть от богов и спастись от этих ужасных Игр?

Мое сердце сжимается, как будто стягивается невидимой лентой, и я рассеянно потираю грудь.

— Думаешь плохо о богах? — Спрашивает Грир, и я поднимаю взгляд от своей овсянки и натыкаюсь на ее взгляд, устремленный на мою грудь.

— Нет. А ты? — Спрашиваю я, откусывая кусочек от своего завтрака. Почему она так подумала? Я имею в виду, да, у меня было много колких мыслей о богах, но в тот самый момент они не были особенно убийственными.

— Ты потирала грудь. — Она пожимает плечами, а затем накалывает ножом кусочек клубники. Она стаскивает его зубами, издавая тихий скрежещущий звук по металлу.

— Это универсальный признак того, что в голову приходят плохие мысли?

— Это контракт. — В ее голосе звучит скука, но именно она заговорила об этом.

— Контракт?

Она закатывает глаза. — Да. В ту секунду, когда ты схватила этот талисман, ты заключила контракт с богами. Что ты доведешь дело до конца как защитник любого бога, который тебе достался. От этого никуда не деться. — Она поджимает губы, как будто она тоже не в восторге от этой новости. — Эта сжимающая лента вокруг твоего сердца значит, что ты заперта в Играх. Если ты попытаешься убежать, она сожмет его так сильно, что твое сердце выскочит из груди.

Фантастика. Я связана контрактом Игр, в которых я не хотела участвовать, в честь богов, которым я не хочу служить. Гребаные божества. Принуждение нас к соглашению без нашего ведома или выбора. Я не удивлена. Ничто из того, что они делают на данный момент, меня не шокирует.

— Хорошо. Все на маты через три минуты. — Билли просовывает голову в столовую. Он делает свое заявление, не обращаясь ни к кому конкретно, а затем снова исчезает.

Я запихиваю в себя последнюю ложку овсянки и отодвигаюсь от стола. Я ставлю свою миску на поднос для грязной посуды, когда выхожу из комнаты, отмечая, что есть несколько чемпионов, которые просто оставляют свое дерьмо, чтобы кто — то другой забрал.

Я снова одета так, словно готова совершить тайное ограбление: в моей черной футболке и брюках — карго в тон. Здесь так много карманов. Что бы я могла положить в них? У меня нет ничего, кроме того, что мне дали. Может быть, перекус?

Джаспер сидит на полу рядом с матами, и я опускаюсь рядом с ним. Я его совсем не знаю, но что — то в нем заставляет его мне нравиться. Что, я признаю, является глупой причиной ослабить бдительность.

— Привет, — говорит он, добродушно улыбаясь.

Я киваю в знак приветствия, наблюдая, как все остальные входят в комнату. Билли в углу разговаривает с молодой женщиной с розовыми волосами. На ней ярко — оранжевый комбинезон, и она вдвое меньше Билли. Он нетерпеливо отмахивается от нее и шагает к матам. На нем снова мантия. Интересно, разрешено ли им одеваться во что — нибудь, кроме традиционной одежды жрецов. Они и спят в этих чертовых мантиях? Первосвященник Натаниэль Роджерс, кажется, не стеснен подобной одеждой. Интересно, как это работает.

На камерах, разбросанных по комнате, мигают красные огоньки, сообщая мне, что нас записывают. Вероятно, прямая трансляция ведется для всех, кто хочет понаблюдать за происходящим. Возможно, запись ведется и для того, чтобы медиакомпания богов смогла превратить многочасовые кадры в захватывающую реалити — шоу, которое с нетерпением будет смотреть весь мир. Я стараюсь не обращать на них внимания, насколько это в моих силах.

Труднее избегать телевизоров. Все они настроены на один канал. Сегодня не сжигают Фурий, но это все равно плохо. На всех экранах виден клубящийся дым, люди бегут и кричат по улицам, усеянных изломанными и окровавленными телами. Заголовок внизу гласит: «Подполье» наносит удары по мирным районам в связи с участившимися в последние дни смертоносными атаками.

О «Подполье» говорят тихим шепотом по всему городу. Жрецы заклеймили их демонами и террористами, но люди называют их революционерами, мятежниками, бунтарями. Они борются за свободу от гнета жрецов, за то, чтобы у обычных людей был голос. Их методы жестоки, что вызывает у меня смешанные чувства. Как у человека, проломившего немало черепов в качестве Темной Руки, трудно возмущаться их тактикой. Главное отличие заключается в том, что моя Фурия требует справедливости, когда совершается зло. Тела, показанные в новостях, не были насильниками и убийцами, они были обычными гражданами, попавшими под прицел.

На экране появляется первосвященник Натаниэль Роджерс, стоящий за подиумом перед главным храмом жрецов, Святилищем Олимпа. Я не слышу, что он говорит, но его кулак сжат, когда он ударяет им по своей кафедре. Собралась огромная толпа, которая держит плакаты и подпитывает эго Натаниэля своим вниманием. Камера поворачивается справа от Натаниэля, где висит изображение Фурии. Это грубое, оскорбительное изображение, сделанное из соломы, засунутое в рваную одежду. Крылья выглядят как переделанные вешалки с натянутыми на них старыми трусами.

Тошнота подкатывает к моему животу, когда Натаниэль принимает факел от какого — то подчиненного. Он улыбается со злорадным ликованием, поджигая манекен. Звука нет, но я читаю по его губам, когда он кричит «Никогда не забывайте» толпе. Это даже не имеет никакого отношения к последней атаке «Подполья». Но это напоминание о том, как опасно быть Фурией.

— Всем молчать! — рявкает Билли, хотя никто не произносит ни слова.

Джаспер приподнимает бровь, глядя на меня. Нико издает звук, подозрительно похожий на сдавленный смех. Я снова чувствую на себе взгляд Атласа, прежде чем поворачиваюсь и обнаруживаю, что он наблюдает за мной. Он не отводит взгляд и не признает меня. Его взгляд обжигает мою кожу, и я злюсь, что я первая отворачиваюсь. Но я не могу слушать, что говорит Билли, если смотрю на Атласа. Он слишком поглощающий. Слишком золотистый и притягательный.

— Сегодня мы будем подбирать оружие.

— Типа тренировки с оружием? — Спрашивает Ченс, бедный потерянный мальчик, которому сначала приходится несколько раз прочистить горло.

— Нет, — огрызается Билли. — Мы не будем тренироваться. Мы установим, какое оружие наиболее совместимо с вашей энергией, а также подтвердим любые дополнительные способности, которыми вы можете обладать.

— Способности? — взвизгивает Ченс, и мне серьезно хочется зажать ему рот рукой, чтобы он замолчал. Билли оттягивает воротник своей мантии и вытягивает шею. Он действительно не любит, когда его прерывают. Тем не менее, мне это тоже интересно, даже если бы я никогда не спросила. Как они будут проверять нас на способности? Или это скорее что — то вроде самоотчета? Если в одном из испытаний меня не разорвет на куски какой — нибудь мифологический зверь, мое беспокойство погубит меня. Мое ожерелье никогда раньше меня не подводило, но люди не тыкали в меня пальцем постоянно.

— Да. Как вы знаете, многие дети богов, или полубогов, если хотите, обладают дополнительными способностями, которые являются прямыми дарами божеств.

Выражение лица Ченса говорит мне, что на самом деле нет, он этого не знал. Обычный человек не может знать, течет ли в его жилах кровь богов. Конечно, большинство богов глупо привлекательны, но если они не поднимают автобус, большинство их способностей не видно невооруженным глазом. У них же нет чешуи или чего — то еще. Хотя у некоторых есть крылья.

Однако боги, полубоги и все, у кого в жилах течет достаточно божественной крови, чувствуют силу в других. Вот почему мое пребывание здесь так опасно.

Уровень могущества человека обычно зависит от того, насколько далеко он находится от бога на семейном древе. Есть полубоги, у которых один родитель — бог. А есть люди, которых коснулся бог: они обычно рождаются в третьем или четвертом поколении, и в их жилах течет божественная кровь. Они, как правило, по — прежнему обладают сверхсилой и ловкостью, а иногда и другими способностями, которые достались им по наследству.

Я не удивлена, что Билли хочет выяснить, какие связи у каждого из нас могут быть с богами. Хотя я бы предположила, что эта информация уже известна тем, кто потратил более половины своей жизни на то, чтобы стать чемпионами. Как правило, именно боги помещают своих детей в эти тренировочные программы. Не может быть, чтобы вокруг бегало слишком много полубогов с кучей силы. Что, если бы они решили объединиться и восстать против своего отсутствующего родителя? Мы бы не хотели, чтобы это произошло.

Больные ублюдки. Это практически смертный приговор. Участвуя в Играх велика вероятность, что ты умрешь. Конечно, если ты победишь, то обеспечен на всю жизнь, но за это всегда приходится платить. Шикарная квартира в одном из зданий богов, где за тобой будут присматривать, пока ты жив. Достаточно денег, чтобы больше никогда не беспокоиться о еде и одежде, если ты будешь самым безжалостным из чемпионов и выйдешь на первое место.

— Я хочу, чтобы вы все встали и подошли к стене с оружием. Найдите меч, посох, нож или лук, которые взывают к вам.

— Я думаю, путь к сердцу Билли лежит через оружейную, — бормочет Ларк рядом со мной, прежде чем втянуть губы и сжать их вместе, чтобы подавить улыбку. Я бросаю на нее быстрый взгляд, и она морщит носик, глядя на меня.

— Давайте. Сделайте это. — Любовь Билли к оружию заходит так далеко, что нетерпение берет верх над его хорошим настроением.

Я медленно поднимаюсь, мне не нужно спешить к стене. Я точно знаю, каким будет мое оружие. Вероятно, никто другой даже не захочет его брать. Вместо этого я не тороплюсь, наблюдая, как остальные продвигаются вперед, чтобы сделать первый выбор. Престон протискивается мимо остальных, немедленно срывая молот со стены. В этом нет ничего удивительного.

Он ухмыляется, разворачивая его, мешая остальным добраться до стены. Престон слишком занят, чтобы заметить, как Грир приближается к нему сзади. Она пинает его сзади по колену, и он кренится вперед, едва успевая удержаться, прежде чем упасть прямо на свое дурацкое средневековое устройство для пыток.

Грир обходит его с полуулыбкой на лице; ее каштановые волосы заплетены в высокую косу, которая ниспадает на шею. Она тоже не теряет времени даром, хватая лук и колчан со стрелами из ассортимента. Это подходит для чемпиона Артемиды. Следующим идет Дрейк, поднимая огромный боевой топор, который выглядит чертовски тяжелым и, вероятно, может снести голову одним взмахом.

Мысленно делаю пометку — быдь с ним повежливее.

Вслед за Дрейком вперед выходит Атлас, хватая длинный меч. У него обтянутая кожей рукоять и какой — то рельеф, вырезанный на эфесе. Он должен быть не менее трех с половиной футов в длину.

Я думаю, никому не нужно искать подходящее оружие. Кажется, все точно знают, какое должно быть у них.

Шафран неторопливо подходит к стене, покачивая бедрами и взмахивая огненными волосами. Она закусывает губу и смотрит через плечо на Билли. — И как я должна выбирать?

Мне приходится прилагать усилия, чтобы не поджать губы. Думаю, если она хочет пофлиртовать с Билли, пускай делает это, но у меня нет никакого желания наблюдать. Билли поправляет воротник, как будто ему нужно подышать свежим воздухом.

— Тебе захочется подержать оружие, почувствовать, как оно будет ощущаться у тебя в руках

Шафран хлопает глазами. — Я очень хорошо владею руками. Уверена, любое из них подойдет.

Джейд, очевидно, надоело ждать, и она отталкивает Шафран в сторону, хватая пару сай со стены. Она крутит ими со злобной точностью. Она явно не в первый раз работает с оружием. Тайсон прямо за ней, неуклюже пробираясь мимо Шафран, которая все еще прикасается ко всему оружию, подобранного Билли.

Джаспер, Нико и Ларк идут вперед, и я иду с ними. Мне не нужно быть последней, когда все смотрят, как я выбираю, не задумываясь. Рядом со мной Джаспер взвешивает свои варианты, очевидно, не уверенный, что ему следует взять. Ларк берет посох, прислоненный к стене, в то время как Нико хватает коллекцию ножей и начинает раскладывать их по разным местам по всему своему телу.

Прежде чем Шафран делает свой выбор, я снимаю хлыст со стены, чувствуя электрическое покалывание, когда мои пальцы касаются свернутой кожи.

— Интересный выбор.

Я резко поворачиваю голову, раздраженная тем, что Атлас смог подкрасться ко мне незаметно. Почему он всегда смотрит? Его взгляд прикован к моему оружию, и в его глазах появляется любопытный блеск.

— Да, ну, длинный меч казался мне чем — то компенсирующим. Понимаешь, что я имею в виду? — Говорю я с простодушной улыбкой.

Дрейк приглушает смех по другую сторону Атласа, но Атлас не реагирует. Блин, почему его так трудно прочесть? Я не могу сказать, забавляет ли его моя шутка или выводит из себя.

— Да, — выдыхает Шафран, чересчур сексуально, и я не могу не нахмуриться. — Это то самое. Я чувствую это. — Она взмахивает в воздухе тонкой саблей, подпрыгивая на цыпочках. Я делаю шаг назад. Мне не нужно, чтобы мне отрезали нос из — за того, что она не обращает внимания на то, что ее окружает.

Ченс держит копье и смотрит на него так, словно не уверен, зачем он его выбрал. Джаспер выбирает последним, и, похоже, выбранный им арбалет его не впечатлил.

— Они понадобятся нам для нашего первого испытания? — Джейд все еще вертит в руках свои саи, жажда крови светится в ее взгляде, когда она оценивает своих соперников.

— Пока нет, — отвечает Билли с расплывающейся по его лицу ухмылкой. — Но как только начнутся испытания, у вас не будет времени тренироваться или выбирать оружие.

Билли заставляет нас сложить все наше оружие обратно, а затем запирает витрину. Нико все это время ворчит, тоскливо жалуясь на свои ножи, когда достает их из одежды. После этого нас заставляют выстроиться на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы Билли мог поговорить с нами по отдельности. По иронии судьбы, проверка наших способностей — это, по сути, самоотчет. Если бы я когда — нибудь захотела вознести благодарственную молитву богам, то сейчас был бы самый подходящий момент. Впрочем, пошли они к черту.

Держа в руке большой электронный планшет, Билли останавливается перед каждым чемпионом и просит их подробно рассказать о своих особых способностях. Он делает это таким образом, чтобы сохранить информацию в тайне, но у меня есть ощущение, что зрители будут посвящены в эти детали, когда будут смотреть Игры.

Когда он подходит ко мне, его глаза сужаются, как будто он может видеть сквозь мою кожу до самых костей.

— А какими дополнительными достоинствами или способностями вы обладаете, мисс Торрес?

Я пожимаю плечами. — Я человек.

Билли не двигается и не делает пометку в своем планшете. Он изучает мое лицо, его мутно — карие глаза сужаются. Я не уверена, что он надеется найти, но через мгновение он что — то вводит в свое устройство и переходит к следующему человеку.

Я медленно выдыхаю, только чтобы обнаружить, что Атлас снова наблюдает за мной. Мое сердце замирает, и я без колебаний отворачиваю от него голову, надеясь, что он не уловил проблеск беспокойства в моих глазах.

П

рошлая ночь была такой же как прежняя, проведенная на кровати, со столом перед дверью и полуоткрытым одним глазом. Последовательные дни дерьмового сна начинают действовать мне на нервы. Способности, которыми я обладаю как Фурия, позволяют мне обходиться несколькими часами сна, но это не значит, что я очень приятный человек.

Мы снова собрались в тренировочном зале. Эта комната с ее запахом пота и тренировочных матов начинает ассоциироваться у меня с тошнотворным чувством, которое возникает после того, как я слишком много ем, а потом бегаю.

— Хорошо, сегодняшняя оценка включает рукопашный бой. — Билли ходит взад — вперед по матам, его красная мантия развевается вокруг его ног каждый раз, когда он поворачивается.

Его волосы с проседью выглядят свежевыстриженными, хотя они и без того были короткими и аккуратными. Интересно, стрижётся ли он раз в неделю? Я сама стриглась до шестнадцати лет, пока одна из моих соседок не сжалилась надо мной и начала подстригать. Она стригла волосы у себя на кухне. Однажды, после того как я сделала себе несколько неровных прядей, она заставила меня войти в свою квартиру, усадила мою задницу на деревянный стул и сказала, чтобы я больше никогда не стриглась сама.

Это была первая ночь, когда я вышла в качестве Темной руки. Было что — то в ее доброте, когда она помогала практически незнакомому человеку, что зажгло огонь в моей душе. Ей ни черта не нужно было для меня делать. Она могла бы проигнорировать мою дерьмовую стрижку и использовать это время для встречи с платным клиентом. Это было что — то такое незначительное, но один этот акт протягивания руки, показал мне, что в мире еще осталось что — то хорошее, изменил меня.

— Вас всех выведут на маты, чтобы посмотреть, как вы справитесь с рукопашным боем. Вы будете разбиты на пары с партнером наобум. Просто напоминаю, что в сегодняшних поединках запрещено использовать оружие, — говорит Билли, как будто мы уже знаем правила этой игры. Хотя я полагаю, что профессиональные участники в курсе.

Билли достает свой телефон и водит пальцем по экрану. — Первыми выступят Тайсон Бишоп и Ченс Здзински под знаменами Гефеста и Посейдона соответственно.

Ченс высокий и подтянутый, но худощавый. Его светло — каштановые волосы продолжают безнадежно падать на глаза, а на его худом лице, похоже, еще не успела отрасти борода. Я бы предположила, что вес Ченса находится где — то в районе ста шестидесяти фунтов. И это я еще щедра в своей оценке. Тайсон по меньшей мере на сто фунтов тяжелее и на несколько дюймов выше. Не говоря уже о том, что бицепс Тайсона больше головы Ченса.

Мне трудно скрыть гримасу, когда Тайсон выходит на ковер.

Светлые волосы Тайсона коротко подстрижены, но торчат вверх. Не могу сказать, это его выбор или просто так себя ведут его волосы. Этот человек — гора. Другого способа описать его нет. Его огромные бедра, напоминающие ствол дерева, натягивают штаны, а бицепсы выпирают так, что я не могу себе представить, что это достигнуто естественным путем.

Интересно, он когда — нибудь раздавливал кого — нибудь до смерти своими бедрами во время секса? Образ взрывающегося арбуза атакует мой мозг, и я моргаю, тряся головой, чтобы прогнать нежелательное видение.

Я наклоняюсь к Джасперу, понизив голос. — Ты знаешь, кто прошел подготовку к Играм?

Ченс сказал, что его подобрали случайно и отправили на первое испытание. Если он и проходил какую — то боевую подготовку, то не в одном из центров, куда боги посылали своих детей. Не знаю, как насчет Тайсона, но я беспокоюсь, что примерно через три минуты нам придется убирать остатки внутренностей Ченса.

Глаза Джаспера расширяются, когда он смотрит на двух мужчин на мате перед нами. — Нет. Хм, по словам Нико, среди нас четверо, кто не тренировался. — Джаспер отводит взгляд от предстоящего боя, обращая внимание на меня. — Итак, это ты. — Он улыбается мне, слегка пожимая плечами. — И я. — Его взгляд возвращается к мату. — Ченс тоже нетренированный, и, наконец, Шафран. — Он кивает через мат на женщину, которая ударила меня кулаком в грудь.

Ее огненно — рыжие волосы идеально уложены, а чересчур пухлые губы накрашены темно — красной помадой. Она взяла с собой косметику? Она стала добровольцем на Играх и принесла с собой вещи? Шафран ерзает на своем месте, ожидая начала боя. Как будто ей не терпится увидеть пролитие крови.

Я колеблюсь, ведя мысленную войну сама с собой за то, чтобы держать рот на замке и голову опущенной, но любопытство берет надо мной верх.

— Значит, ты вызвался добровольцем? — Шепчу я, не отрывая глаз от мата.

— Я этого не делал, — беспечно говорит Джаспер, но когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, его губы поджаты. Он слабо улыбается мне, и я чувствую себя обязанной поделиться с ним хоть чем — то. Черт возьми.

— Да, то же самое.

Джаспер кивает головой. Технически говоря, не имеет значения, тренировались мы или нет. Просто потому, что мы не были созданы для того, чтобы стать чемпионами в Играх с детства, это не значит, что все мы не являемся силой, с которой нужно считаться.

— Аута не будет. Победителем станет тот, кто останется на ногах последним, — говорит Билли, прежде чем выскочить между Тайсоном и Ченсом.

Значит ли это, что это бой не на жизнь, а на смерть? Какого черта?

Матч странный. Никто ни за кого не болеет. Я не знаю, наблюдают ли остальные за своими соперниками или они молчат, потому что не хотят болеть за другого чемпиона. В тишине есть что — то такое, что делает все происходящее более напряженным и намного более тревожным.

Тайсон движется первым, размахивая своим мясистым кулаком с удивительной скоростью для кого — то такого огромного размера. Ченс, однако, ловкий, и он уклоняется в сторону до того, как удар достигает цели. Они несколько минут исполняют один и тот же танец, Тайсон наносит удары, а Ченс уклоняется от них. Не хочу показаться кровожадной, но это немного скучно. Есть ли ограничение по времени?

Мои брови взлетают вверх, когда Ченс меняет стратегию. Он наклоняется, чтобы избежать следующего удара, а затем бьет Тайсона кулаком в бок. Кто — то ахает, и тогда Тайсон теряет самообладание. Он рычит, вращаясь так быстро, что Ченс даже не замечает его приближения. Тайсон поднимает Ченса, удерживая его извивающееся тело над головой, прежде чем швырнуть его на пол. Ченс врезается в мат, звук шлепка сопровождается хрустом, от которого я вздрагиваю. Что — то определенно только что сломалось.

Ченс стонет, пытаясь перевернуться, но Тайсон пинает его ногой в ботинке. Он пинает его снова и снова, а я в ужасе наблюдаю. Беру свои слова обратно. Я бы предпочла наблюдать, как они танцуют друг вокруг друга. Это ужасно. И никто этому не мешает. Оглядываясь на других чемпионов, я вижу, что в одних взглядах читается чистое удовольствие, а в других — отвращение. Лицо Атласа непроницаемо, оно не выражает никаких эмоций и не дает мне ни малейшего представления о том, встревожен ли он или это просто такой же день, как любой другой.

Выражение его лица — напоминание о том, что мне чертовски нужно успокоиться. Я представляю, как лед течет по моим венам, позволяя ему охладить мои эмоции.

— Я думаю, совершенно ясно, что на ногах остался только один человек, — говорю я, лениво растягивая слова, когда становится ясно, что никто, даже Билли, не остановит эту резню. Я скрещиваю руки на груди, пытаясь скрыть презрение на лице.

Мои слова, должно быть, подтолкнули Билли к действию, потому что он ступил на маты, фактически заставив Тайсона прекратить удары ногами. Однако Билли не приблизился к Тайсону. Он стоит на краю и поднимает руку в сторону громилы. — У нас есть наш первый победитель. Тайсон Бишоп, сегодня ты оказал честь Гефесту.

Билли отступает назад, когда Тайсон уходит с ковра, выглядя таким же безучастным, как и тогда, когда он вышел на него. Кивком головы Билли подзывает кого — то в углу, и двое мужчин подходят к нам. Один подхватывает Ченса под мышки, а другой хватает за ноги, прежде чем они утаскивают его. Надеюсь, в больничное крыло. Они не показали нам его на экскурсии, но я должна верить, что они несут его именно туда. Это даже не одно из официальных испытаний. Они не должны убивать чемпионов до того, как они выйдут и примут участие в одном из испытаний. Как это отразится на рейтингах?

Насколько я знаю, Ченс — человек. Целитель, возможно, и смог бы его подлатать, но быстро он не восстановится. Здесь у полубогов есть преимущество в более быстрой регенерации.

Как только двое мужчин с Ченсом скрываются из виду, Билли возвращается на мат. Он старается не задеть брызги крови, впитывающиеся в синюю ткань. Планшет снова у него в руке, и он ухмыляется, глядя на экран.

— Следующий матч должен быть веселым.

Конечно. Именно так я бы описала эти бои.

— Дрейк Кэллоуэй и Атлас Моррисон. Выходите.

Мой рот приоткрывается, а сердцебиение учащается при упоминании Атласа. Он поднимается с пола, на его лице появляется слабая улыбка, как будто он тоже взволнован предстоящим боем. Срань господня. Я думаю, это самая сильная эмоция, которую я от него видела. Она не должна быть такой разрушительной. Вместо того, чтобы направиться к мату, он поворачивается и протягивает руку мужчине, сидящему рядом с ним. Это его, такой же горячий, друг, с которым он всегда сидит рядом, тот, у которого черные татуировки украшают его смуглую кожу. В отличие от минимальной улыбки Атласа, Дрейк ухмыляется, сверкнув такой яркой улыбкой, что я почти улыбаюсь в ответ.

Он хлопает Атласа по руке и поднимается на ноги.

— Не волнуйся. — Дрейк хлопает Атласа по плечу. — Я обещаю, что не заставлю тебя истекать кровью.… сильно.

Атлас качает головой, но это его единственный ответ. Они стоят лицом друг к другу на мате. Дрейк встряхивает руками и мотает головой, как будто расслабляется, но Атлас остается неподвижным, его взгляд убийственно сосредоточен. Я не уверена, кто двигается первым. Они оба работают быстрее, чем это должно быть возможно.

Ни один из них не избегает ударов, но, похоже, они знают, какой прием другой собирается использовать следующим. Они перемещаются и уклоняются от ударов с нечеловеческой скоростью. То, как они танцуют и двигаются друг вокруг друга, почти прекрасно. Как будто это репетировалось миллион раз. Это не значит, что это не кроваво и жестоко. Я не знаю, сдерживаются они или нет, но кровь обильно льется из носа Дрейка, а у Атласа порез на щеке, который распух и уже покрылся синяком.

Тем не менее, они не останавливаются; их силы почти равны. Дрейк вырывается, но Атлас хватает его за ногу. Однако это движение не сбивает Дрейка с ног, и он разворачивается в воздухе, другой ногой попадая в челюсть Атласа. Его голова откидывается в сторону с тошнотворным звуком, но вместо того, чтобы вырубить его, это разжигает внутри него огонь.

Глаза Атласа вспыхивают ярче, из — за чего у меня едва не вырывается вздох. И тут я понимаю, что сжимаю бедра так сильно, что уверена, у меня останутся синяки. Одним быстрым движением Атлас хватает Дрейка за другую ногу и опрокидывает его на спину. Он наваливается на него сверху, прижимая коленом к груди, и наносит серию ударов по лицу Дрейка. Он отводит руку назад, нанося еще один удар, который вырубает Дрейка.

Атлас встает, возвышаясь над Дрейком, по его лицу стекает кровь. Его глаза холодны, когда он осматривает остальных чемпионов. Они задерживаются на мне, прежде чем двигаться дальше, как будто я незначительна. Думаю, если он только что сделал это со своим другом, то да, я меньше, чем вспышка на его радаре. Двое целителей снова выходят из угла комнаты и поднимают Дрейка точно так же, как они это сделали с Ченсом, хотя на этот раз кряхтения и пыхтения гораздо больше. Дрейк намного больше, чем Ченс.

— Это было захватывающе. — Билли улыбается Атласу, который возвращается на свое место на полу, не отвечая. Джейд наклоняется к Атласу, как только он снова садится, и что — то шепчет ему. Атлас только моргает, даже не отвечая, но женщина улыбается ему так, словно он одарил ее золотой улыбкой.

— Да, что ж, посмотрим, кто следующий.

Это Шафран и Джаспер. Джаспер побеждает, но с большим трудом. Шафран дерется грязно и использует любой отвлекающий маневр, чтобы казаться слабой, прежде чем броситься на Джаспера. Я думаю, Джаспер изначально опасался ударить женщину, но когда она пыталась выцарапать ему глаза, он забыл о своей вежливости и расправился с ней.

После них Грир и Нико встречаются лицом к лицу. Он массивный, по крайней мере, на фут выше нее, но Грир меня немного пугает. Ее каштановые волосы снова заплетены в косу по бокам, что делает ее похожей на древнюю воительницу, собирающуюся отправиться в битву. Рыжие волосы Нико по — настоящему яркого цвета по сравнению с крашеными в огненный цвет волосами Шафран, и он немного похож на сумасшедшего лесоруба.

Грир и Нико минуту кружат друг вокруг друга. Подобно Дрейку и Атласу, они ведут спарринг так, словно знают, как поведет себя противник. Я полагаю, что если они тренировались все вместе, то так оно и есть. Возможно, они занимались этим годами и могут предугадывать каждое движение до того, как его сделает другой.

Они оба наносят хорошие удары, но Нико забирает победу, когда буквально бьет Грира по голове. Она падает на пол, или упала бы, если бы Нико не подхватил ее до того, как она коснулась мата. Скорость, с которой он движется, поражает воображение. В этом соревновании нельзя никого недооценивать. Нико не утруждает себя ожиданием, пока двое парней унесут Грир; он просто встает с мата и несет ее через дверной проем в сторону лазарета.

Следующими идут Ларк и Джейд. И потому, что я знаю, что я следующая и остался только Престон, и потому, что я волнуюсь за Ларк. Она была слишком мила со мной с тех пор, как мы встретились, и к тому же она маленькая. Джейд, ни в коем случае, не мамонтенок, но она весит по меньшей мере сорок фунтов и на несколько дюймов выше Ларк. Плюс, это безумное выражение в ее глазах никогда не проходит. Она не в себе, и с этой женщиной что — то в корне не так.

Я грызу ноготь на большом пальце, прежде чем опустить руки, не желая, чтобы кто — нибудь знал, что я волнуюсь. Мне не следовало волноваться. Есть причина, по которой Ларк заполучила в свои руки один из талисманов. Она двигается со скоростью, которая превосходит все, что я когда — либо видела. Ее удары не обладают огромной силой, но она снова и снова попадает Джейд в лицо и по бокам. Джейд получает изрядное количество попаданий, но Ларк, безусловно, получает больше.

Ларк пригибает голову Джейд вниз, чтобы ударить ее коленом, вырубая ее. Я почти кричу, чтобы сказать ей, какая она крутая, но никто больше не аплодирует, так что я держу рот на замке.

Когда Билли выходит на маты в последний раз, ему нет смысла говорить, кто следующий, но он все равно это делает. Пока работают камеры, он должен знакомить нас с миром и повторять наши имена до тех пор, пока каждая семья не узнает, кто мы такие, верно?

— И, наконец, наш последний матч на сегодня. Рен Торрес и Престон Брэнниган, сражающиеся под знаменами Ареса и Геры.

Я

перевожу взгляд на Престона, который уже пялится на меня. Его губы кривятся в ядовитой усмешке. Я уже устала иметь с ним дело, а прошло всего, сколько, два дня? Боги, и это все? Джерри, наверное, будет в ужасе из-за своего котенка. Не может быть, чтобы он не знал, что меня вынудили участвовать в Играх. В баре будут транслировать Игры, пока все это не закончится.

Джаспер хлопает меня по спине, когда я отталкиваюсь от пола. Я встряхиваю ногами и хрущу пальцами, ступая на мат. Над головой тихо вращается вентилятор, но он лишь разгоняет влажный воздух. Он насыщен запахами пота и крови.

— Ну, разве это не судьба? Ты и я, голубка, встречаемся лицом к лицу, чтобы определить, насколько ты слаба.

Я не позволяю его словам задеть меня. Престон, может, и хочет быть моей самой большой проблемой, но он всего лишь комар, жужжащий у меня над ухом.

— Ты слишком напугана, чтобы подойти ко мне? Боишься, что я переломаю эти хрупкие косточки? — Престон обходит меня кругом, и я поворачиваюсь вместе с ним, концентрируясь на его опущенных кулаках. Он еще не поднял руки в атакующей позиции, но я знаю, что это всего лишь вопрос времени.

И снова я не отвечаю на его насмешки. Он хочет, чтобы я напала на него, сломалась и набросилась, давая ему возможность нанести удар. Но мой отец снова и снова наставлял меня никогда не показывать свою ярость. Подавлять гнев и крепко его сдерживать. И прямо сейчас, когда камеры направлены на меня, под бдительным присмотром тех, кто работает на богов, этот урок важен как никогда.

Престон останавливается, скрещивая руки на груди, и одна из тех ехидных ухмылок появляется на его губах. У него идеально ровные зубы, и, возможно, некоторые сочли бы его красивым, если бы не чистая злоба, которая светится в его глазах.

В нем есть что — то гнилое, и это проникло в самую его душу.

— Я знаю, что это. — Престон щелкает пальцами, а затем задумчиво постукивает себя по подбородку. — Ты хочешь быть такой же, как твоя мамочка, не так ли?

Вся кровь отливает от моего лица, а затем приливает обратно, когда гнев поглощает меня. Что, черт возьми, Престон знает о моей матери? Неужели он просто бьет в слепую, пытаясь догадаться, что я потеряла бы одного из родителей, если не обоих, живя в дерьмовом мире, которым пренебрегли Зевс и Гера?? Или он действительно знает больше?

— Мы будем драться? Или ты просто собираешься весь день трепаться, чтобы слышать собственный голос? — Мой голос ровный, хотя мне хочется зарычать на него.

Мне следовало держать рот на замке. Глаза Престона расширяются, а затем прищуриваются, глядя на меня, как будто он нашел свою цель. Я совершила ошибку. Он нашел нужную ниточку и собирается дергать до тех пор, пока не проделает зияющую дыру, дергать до тех пор, пока не раскроет мои слабые места.

— Бедняжка. Ты не хочешь говорить о маме? Это все еще болезненная тема? Обязательно упомяни в своих интервью, что она умерла, став чемпионкой Игр. Таким образом, они смогут подготовить твой поминальный ролик и прокрутить его вместе с роликом о твоей мамочке, когда наступит твоя неизбежная смерть.

Я говорю себе, что мне просто надоело слышать его скрипучий голос. Что на самом деле он не действует мне на нервы. Но ты же не можешь лгать себе, не так ли? Прежде чем Престон осознает, что я двигаюсь, мой кулак врезается ему в лицо. Сильно. Он крутится, а затем падает на мат с грохотом, который эхом разносится по всей тренировочной площадке.

Он без сознания.

Я даже не вспотела. Ну, если не считать нервных капель, стекающих по моей спине. Я ни на кого не смотрю и не говорю ни слова, когда ухожу с мата, не торопясь возвращаясь на свое место рядом с Джаспером. Взгляды всех, кто остался в комнате, прикованы ко мне. Не желая ни на кого смотреть, я сосредотачиваюсь на одном из телевизоров, показывающих очередные беспорядки из — за «Подполья».

Ларк наклоняется ко мне, толкая меня в плечо. — Отличная работа, — шепчет она, но я не обращаю на нее внимания. Я позволила Престону взять надо мной верх, и я совсем не счастлива.

— Похоже, чья — то задница не может обналичить чеки, выписываемые его ртом. — Джаспер фыркает, и я качаю головой, но тоже не смотрю на него. Я не поднимаю глаз на Атласа, хотя чувствую, что он наблюдает за мной. Это входит у него в привычку.

— Приводите себя в порядок и приступайте к ужину. На сегодня все. — Билли смотрит, как мы выходим из тренировочного зала, совершенно очевидно, изучая нас. Его взгляд задерживается на мне, когда я проталкиваюсь перед Джаспером и Атласом, желая убраться подальше от удушающего пространства.

Когда я принимаю душ, я долго стою под горячей струей воды. В общей ванной комнате есть и другие люди, но человек, о которых я больше всего беспокоюсь, а именно Престон, все еще с целителем. Тайсона нельзя назвать большим плюшевым мишкой, учитывая, как сильно он избил Ченса, но я отношу его к тем, кто скорее принимает указания, чем отдает их.

Когда половина чемпионов скрылась из виду, я почти расслабилась. Я не тороплюсь, оставляю кондиционер на волосах более чем на десять секунд и фактически брею все части своего тела. Учитывая все обстоятельства, это глупо, но приятно хоть ненадолго окунуться в нормальную жизнь. Так и подмывает погрузиться в свои мысли и во все то, что Престон всколыхнул своими словами.

Как и я, моя мама была вынуждена стать чемпионкой Игр. Мне было всего два года, когда она умерла. Игры проводились впервые. Она справилась с полудюжиной испытаний, прежде чем один из ее конкурентов буквально вонзил ей нож в спину. Когда я росла, я знала только обрывки этой истории. Не о самых ужасных моментах, но как только я узнала о своей Фурии, я отчаянно хотела узнать все, что могла, о ее смерти. Почему она не использовала свою силу Фурии, чтобы спасти себя? Мой отец никогда не говорил об этом, но когда я стала старше, я поняла, что она защищала меня. Она не могла позволить богам узнать, что она Фурия. Они бы сразу соединили все точки со мной и знали, что в моих жилах течет та же кровь. Поэтому вместо того, чтобы дать отпор и погибнуть в сиянии славы, она тихо умерла, унеся с собой наш секрет.

К тому времени, как я выхожу из душа, одеваюсь и бреду в столовую, все остальные уже там. Что ж, Ченс и Престон все еще отсутствуют, но остальные поверженные чемпионы вернулись. Все щеголяют синяками и несколькими повязками, но Дрейк, Грир и Джейд уже выглядят лучше, чем Шафран. У этих троих определенно есть какое — то божественное наследие, хотя трудно сказать, в какой степени.

Настроение напряженное, и вокруг бросаются много сердитых взглядов, хотя Дрейк и Атлас сидят на своих обычных местах, шутя друг с другом. Их драка, похоже, не нанесла никакого ущерба их дружбе.

Я сажусь на свое место после того, как накладываю себе огромную миску спагетти, положив на нее примерно половину буханки чесночного хлеба.

— Ты уверена, что у тебя достаточно еды? — Джаспер начинает, как только я запихиваю в рот полную вилку накрученных на нее спагетти.

Я сглатываю, прежде чем ответить, потому что я такая воспитанная. — Я всегда могу вернуться за добавкой.

Грир хихикает, и я удивленно поднимаю на нее глаза. Не думаю, что до сих пор слышала от нее что — либо, кроме рычания. Когда она смотрит на меня, это не хмурый взгляд. На ее лице легкая усмешка. Я не могу сказать, хорошо это или нет. Видит ли она во мне сейчас достойного соперника? Или она счастлива, потому что я заставила Престона выглядеть морской звездой на матах? Не то чтобы она это видела. Должно быть, кто — то сказал ей.

— Как твоя голова? — Я спрашиваю, потому что сегодня не могу держать рот на замке.

— Крепкий орешек. Я слышала, ты позволила Престону действовать тебе на нервы.

Я оглядываю комнату, гадая, кто из этих идиотов сплетничают. Нико, рыжеволосый лесоруб, улыбается мне и изящно машет пальцами. Его тоже не было в комнате. Неважно. Неважно, кто рассказывает истории. В любом случае, все это было снято на камеру.

— Мне надоело слушать, как он несет чушь, поэтому я заставила его заткнуться. — Я пожимаю плечами и запихиваю в рот половину чесночного хлеба. Все за нашим столом смотрят, и хотя мы говорим тихо, нет никакой гарантии, что Тайсон, Джейд и Шафран не подслушивают за своим столом.

— Значит, он не задел больное место и не пустил в ход свои когти?

— Грир. Дай леди спокойно отведать заслуженное угощение, — говорит Нико, теперь явно на моей стороне.

Грир почесывает лицо средним пальцем, а затем наклоняется ко мне поближе. У нее веснушки на носу и щеках, и я не могу сопоставить это с жестким отношением, которое исходит от нее. — Хотела бы я посмотреть, как ты уложишь эту задницу. Он заслуживает того, чтобы ему набили морду до неузнаваемости.

Я не хочу, чтобы этот образ возникал у меня в голове, когда я ем спагетти, но я не позволяю этому помешать мне есть. Слишком много лет без достаточного количества еды научили меня ценить полную тарелку, когда я могу до нее дотянуться.

Когда я наедаюсь настолько, что едва могу двигаться, я встаю со своего места и собираю тарелки. Мягкий аромат кожи и мускуса обдает меня, и моя кожа покрывается мурашками. Мне не нужно оглядываться, чтобы знать, что Атлас рядом. Он ставит свою тарелку и стакан на поднос для посуды, при этом перегибаясь через меня.

— Тебе лучше укрепить свои стены, маленькая птичка. Престон нашел слабое место, и он попытается извлечь выгоду из этого, как только сможет, — говорит Атлас, его низкий голос проникает мне под кожу. Он что, только что дал мне прозвище? Или это было оскорбление? Возможно, мне показалось, но это прозвучало скорее как ласка, чем оскорбление.

Я поворачиваю голову, у меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, насколько близко наши лица. Дыхание Атласа касается моей щеки, и сердце колотится в груди. Он слишком близко. Его тело излучает тепло, и меня тянет к нему, хочется прикоснуться к пламени.

— Только Престон? Или ты тоже делаешь заметки? Анализируешь конкурентов и определяешь, как нас всех уничтожить?

Вблизи меняющийся цвет глаз Атласа завораживает. Они серовато — зеленые с золотым ободком вокруг зрачка. Зрачки, которые немного расширяются, когда я наклоняюсь еще немного.

— Это то, что сделал бы любой в этой Игре, — хмыкает Атлас, низко и глубоко, но его ответ не дает мне понять, так ли он поступает.

— Итак, выживает сильнейший? Независимо от того, что это значит для твоей человечности? — Моя голова откинута назад, чтобы я могла смотреть ему в глаза, обнажая шею. Это кажется безрассудным, как будто Атлас — хищник. Показать ему горло может быть знаком подчинения, а может и вызовом. Подойди ко мне и посмотри, что может произойти.

— Кто сказал, что во мне осталась хоть капля человечности? — Каждый раз, когда Атлас дышит, его грудь касается моего плеча. Он держит меня взаперти, его тело заключает меня в клетку. Я могла бы сбежать, если бы захотела. Мне следовало бы захотеть, но я не хочу.

— Боги, Атлас, как ты можешь стоять так близко к мусору? — Джейд протискивается между мной и Атласом, ее лицо искажается от отвращения. Сразу становится ясно, что она говорит не о подносе с грязными тарелками.

Она даже не пришла сюда, чтобы бросить грязную посуду. Нет, все ее грязное дерьмо все еще на столе, чтобы кто — нибудь другой убрал приборы за ней.

Атлас ничего не говорит. Ни чтобы присоединиться к насмешкам Джейд, ни чтобы сказать ей, чтобы она отвалила. Что, по моему мнению, равносильно тому, что смеяться вместе с этой сукой. Я обхожу Атласа без лишних слов и направляюсь в свою комнату.

Д

ни недосыпания и усталости наконец настигают меня, и после ужина я проваливаюсь в глубокий сон. Скорее всего, есть какое — нибудь место, где можно посмотреть телевизор без депрессивных новостей, или, может быть, даже библиотека, но я так устала, что рухнула в постель, как только придвинула свой стол обратно к двери.

Меня разбудил скрежещущий звук дерева, скребущего по полу. Я дезориентирована, так как спала так крепко, что мне требуется секунда, чтобы вспомнить, где я нахожусь и почему я должна волноваться.

Эти секунды дорого мне обошлись.

Я едва успеваю откинуть простыню, как меня стаскивают с кровати. Моя голова с треском ударяется о цементный пол, и зрение затуманивается. Нет! Сейчас не время вырубаться. В комнате темно, но дверь в коридор все еще приоткрыта. Проникает едва заметный намек на свет. Мне достаточно видно четырех человек в моей комнате.

На меня навалилось массивное тело, прижимая к полу. Тайсон, гигант, который выбил дерьмо из Ченса, держит мои руки опущенными, его колено упирается мне в живот и не дает дышать. Но мои ноги свободны, как и моя голова. Я выгибаюсь и врезаюсь лбом в нос Тайсона.

Ублюдок. Теперь у меня пульсирует весь череп. Клянусь, лицо Тайсона такое же твердое, как цементный пол. Ублюдок ревет от боли, отшатываясь назад и отпуская мои руки, чтобы зажать свой нос. Кровь течет по его лицу, капая на меня. Свободной рукой я замахиваюсь кулаком так сильно, как только могу. Это неудобный угол, но я все равно бью его по яйцам, как тараном, и он издает беззвучный крик. Он падает, как поваленное массивное дерево, и сворачивается в позу эмбриона.

Теперь, когда его колено ушло, я хватаю ртом воздух, но моя передышка недолговечна. Шафран и Джейд тут как тут, заменяют Тайсона. Они пинают меня своими ногами в ботинках, их жесткие ботинки снова и снова ударяют меня по ребрам, животу, груди, лицу. Мне удается протянуть руку и схватить Шафран за лодыжку, ту, что не у ноги, бьющей меня, и дернуть.

Она падает на спину, ударяясь головой о цементный пол, точно так же, как я несколько минут назад. Только она не встает. Хорошо. Я надеюсь, что она вырубилась к чертовой матери.

— Держи сучку. — Престон появляется в поле зрения, выглядя расслабленным и как будто наслаждается шоу, пока другие люди делают за него грязную работу. Я дарю себе один маленький миг радости, когда вижу синяки вокруг его носа и глаз.

Джейд перестает пинать меня, чтобы сесть мне на ноги, но это никак не удерживает меня на месте. Я выпрямляюсь быстрее, чем она ожидает, и у нее нет времени блокировать мой удар. Костяшки моих пальцев врезаются ей в челюсть, и ее голова мотается в сторону. Мои ребра кричат на меня. Определенно несколько сломано. Мой левый глаз уже начинает опухать, а кожа на щеке слишком натянута.

Боль едва ощущается. Моя Фурия бурлит прямо под поверхностью кожи, но мне все еще удается сдерживать ее. Это быстро становится более сложной задачей, чем борьба с этими придурками.

У меня нет времени беспокоиться о чем — либо, кроме как сдерживать свою ярость и закончить этот бой до того, как я потеряю контроль. Может, я и задела Джейд, но она все еще у меня на ногах, и она в ярости. Она начинает бить меня кулаками в живот и бедра. Сука. Прежде чем я успеваю сбросить ее, Престон толкает меня верхней частью тела на пол. Он забирается, чтобы сесть мне на грудь, обездвижив мои руки своими коленями.

— Ты думаешь, что заслуживаешь быть здесь? Что ты достойна называться чемпионом? — Улыбка исчезает с лица Престона, сменяясь яростным хмурым выражением. — Ты не годишься для того, чтобы дышать тем же воздухом, что и все мы. В наших жилах течет кровь богов, а ты — ничто.

Я знаю лучше. Я не контролирую эту ситуацию, и мне нужно держать рот на замке, но моя ярость горит как лесной пожар, зажигая гневом каждую клеточку. Мое тело сотрясается, когда я пытаюсь сдержать свою Фурию.

— Так вот почему вам понадобилось устроить мне засаду, четверо против одного?

Кулак Престона врезается мне в лицо, задевая и без того покрытую синяками щеку и заставляя меня видеть звезды.

— Таким ничтожествам, как ты, нужно знать свое место. Это всего лишь пример того, что должно произойти. Ты настолько бредишь, что думаешь, что сможешь пройти через настоящие испытания? — Светлые глаза Престона полны жизни, он питается этой властью надо мной.

— Через сколько испытаний прошла твоя мама? Пять? Шесть? — Смеется Престон, прижимая палец к порезу на моей щеке. Острая боль отдается в том месте, но я не даю волю своей Фурии. Напоминание о том, чем пожертвовала моя мать, — это все, что мне нужно, чтобы держать это в узде. Я остужаю свой гнев, заставляя свои реакции быть более расчетливыми и менее инстинктивными.

Я дергаюсь и брыкаюсь, отчаянно пытаясь сбросить с себя Престона и Джейд. Мои предплечья болят там, где давят его колени, и я изо всех сил пытаюсь освободиться. Ухмылка возвращается на его лицо, и он хлопает рукой по той же ноющей щеке, по которой только что ударил.

— Помни свое место. А это вылизывание подошв моих ботинок.

Он отталкивает меня, его колени впиваются в мои руки, но это едва заметно, когда он ставит ногу мне на лицо. Толстые подошвы его ботинка врезаются в мою поврежденную щеку. Он держит его там, пока я бесстрастно лежу под его нависающей фигурой. Затем он отталкивается и уходит. Его смех плывет за ним, когда он пинает Тайсона в бок, чтобы поднять его.

Джейд встает медленнее, но когда она встает надо мной, вид у нее такой же злобный. — Помни свое место. Ты бедный уличный отброс, которому просто посчастливилось присоединиться к Играм. Ты — символ, за который на мгновение может поболеть вся эта публика. Когда придет твоя неизбежная смерть, остальным жалким людишкам напомнят, чтобы они оставались в грязи, где им и место.

Она подчеркивает это заявление, плюнув мне в лицо. Она уходит, не потрудившись прихватить с собой Шафран. Это просто здорово.

Я лежу на полу и со стоном поднимаю руку, чтобы вытереть слюну Джейд. Я уничтожу ее и Престона. Так или иначе, я заставлю их обоих заплатить.

Мне требуется еще минута, чтобы перевернуться и встать на четвереньки. Я остаюсь там, дыша через боль и стараясь не блевануть. Когда я наконец поднимаюсь на ноги, голова у меня плывет, а спагетти, которые я ела на ужин, готовы вернуться.

Производя достаточно шума, чтобы предупредить все здание о том, что происходит что — то сомнительное, я тащу Шафран за руку в коридор. Надеюсь, я вывихнула эту чертову штуковину. Эта тяжелая сука даже не дрогнула.

Я прислоняюсь к дверному косяку, тяжело дыша и обливаясь потом, пока пытаюсь вдохнуть по — настоящему со сломанными ребрами. Я отчаянно хочу в душ, но не могу. Ни за что, блядь. Краем глаза я вижу, что дверь Атласа открыта. Я достаточно поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. Он стоит в дверном проеме без рубашки, его пижамные штаны опасно приспущены и демонстрируют невероятно рельефные мышцы.

Я поднимаю на него глаза, но он — чистый лист. Его взгляд опускается на Шафран, а затем снова поднимается на меня.

— Тебе нужна помощь? — Глубокий голос Атласа немного смягчает боль.

Я знаю, что это иррациональная реакция, и в ней нет никакого смысла, но именно так я себя чувствую. Независимо от реакции моего тела, я не хочу, чтобы он видел, насколько я сейчас слаба. Я не доверяю ему. Я не доверяю никому из этих людей. До сих пор я только и делала, что совала нос не в свое гребаное дело — ну, кроме того, что нокаутировала Престона — и посмотрите, к чему это привело.

— Я в порядке. — Мой голос хриплый. Я явно не в порядке.

Я прислоняюсь к стене, гадая, как мне снова поставить стол перед своей дверью. Или, если есть что — то еще, что я могу засунуть туда, чтобы на меня снова не напали сегодня вечером.

Недоверие Атласа очевидно, но он ничего не комментирует, наблюдая, как я шаркающей походкой возвращаюсь в свою комнату. Я прохожу мимо маленького зеркала, которое висит над столом, когда он не стоит посреди комнаты, но не смотрю в него. Я не хочу видеть спутанные волосы или синяки, покрывающие мое лицо. Какой в этом смысл? Я чувствую себя дерьмово, так что я почти уверена, что выгляжу тоже дерьмово.

Я почти добираюсь до кровати, до которой добиралась возмутительно долго, когда дверь распахивается. Мое сердце застревает у меня в горле, когда я оборачиваюсь так быстро, как только могу. Мне удается подавить стон боли, который вызывает быстрое движение, и изобразить на своем лице выражение «Я — собираюсь — надрать — тебе — задницу». Если Престон вернулся со вторым раундом, мне крышка.

Включается верхний свет. Я отшатываюсь, а затем шиплю от резкой боли от движения. Вместо жутких бледных глаз Престона я смотрю в меняющиеся ореховые глаза Атласа.

— Что ты делаешь? — Я сгорбилась, одна рука прижата к ребрам с левой стороны.

— Ты явно не в порядке. Садись.

— Я не собираюсь садиться, чтобы тебе было легче прикончить меня. — Есть ли в этой комнате что — нибудь, что можно использовать как оружие? Я имею в виду, я знаю, что могла бы полностью потерять самообладание и оторвать ему голову, но я пока не совсем готова выпустить на волю своего внутреннего зверя.

Атлас усмехается, и я удивленно поднимаю брови. Это ошибка; даже это небольшое движение причиняет боль. Это прозвучало почти как смех. Я немного удивлена, что у него есть настоящие эмоции. Атлас поднимает аптечку первой помощи и указывает на мою кровать, как будто это единственное место в комнате, где можно сесть. Там есть жесткий деревянный стул или сам письменный стол, который небрежно стоит посреди комнаты.

Чтобы спорить с ним, потребовалось бы слишком много сил, поэтому я делаю последние несколько шагов и осторожно опускаюсь на кровать. Если он собирается попытаться убить меня, по крайней мере, я приземлюсь на более мягкое место, чем пол.

Атлас закрывает дверь и преодолевает небольшое расстояние, пока не оказывается передо мной. Низко хмыкнув, он опускается на колени и устраивается передо мной. У меня кружится голова от этого зрелища. Это творит со мной вещи, которые я не хочу признавать.

Кровать расположена низко над полом, а это значит, что даже стоя на коленях, Атлас выше меня. Он кладет аптечку первой помощи на кровать рядом с моим бедром и со щелчком открывает ее.

— В этом действительно нет необходимости. — Я вздыхаю, наблюдая, как его ловкие пальцы перебирают содержимое коробки. У него длинные пальцы в шрамах, как будто он участвовал во многих битвах в которых его снова и снова ранили.

Единственным ответом Атласа является еще одно уклончивое хмыканье. Я оставляю попытки убедить его оставить меня в покое. Есть небольшой шанс, что я не хочу, чтобы он уходил. Находиться с ним так близко странно успокаивает. Не то чтобы я чувствовала себя расслабленной рядом с Атласом. Совсем наоборот. Он заряжает мою кожу, как будто все мои клетки наполнены энергией. В Атласе есть что — то такое, что вызывает у меня тревогу, но в то же время притягивает к нему. Чувство связи и родственной натуры. Наверное, я просто слишком сильно ударилась головой.

Атлас разворачивает антисептическую салфетку и переводит взгляд на мое лицо. Его глаза прищурены, рот сжат в сосредоточенную линию, когда он нежно проводит салфеткой по моим щекам и лбу, стирая остатки слюны Джейд. Он подносит вторую салфетку и сосредотачивается на порезе у меня на лице. Я знаю, что он не жестокий, по крайней мере, он не так себя ведет, но мягкость его прикосновений меня просто поражает. Я не ожидаю той нежности, с которой он относится ко мне, и мне стыдно чувствовать, как слезы наворачиваются на мои глаза.

Черт возьми, нет. Я не плакала с тех пор, как умер мой отец. Я не собираюсь начинать рыдать из — за того, что кто — то ведет себя со мной немного мило. Я закрываю глаза и делаю вдох, но только для того, чтобы меня пронзила боль в ребрах.

— Шафран сделала это сама?

Я открываю глаза и обнаруживаю Атласа пугающе близко. Его взгляд скользит по мне, но затем он возвращается к протиранию моего лица. Помимо пореза, там, вероятно, есть немного крови Тайсона. С привычной легкостью Атлас наносит мазь на рану, а затем накладывает сверху несколько повязок — бабочек.

— Все не так плохо, как я думал. — Атлас хмурится, изучая мое лицо. Я должна была попытаться избежать этого, но остальные видели, как сильно они меня избили. Завтра они поймут, что что — то не так.

— Я же сказала тебе, что я в порядке, — ворчу я, когда он толкает меня в бок. Нарочно, блядь.

— Да. Ты выглядишь в полном порядке. Если встанешь, я могу перевязать тебе ребра.

Атлас отрывается от пола, поднося свой член, обтянутый пижамными штанами, прямо к моему лицу. Убейте меня сейчас. Я не должна быть готова стянуть эти чертовы штаны и выпустить на волю его явно чудовищный член, но мне трудно думать о чем — то другом.

Трудно. Ха.

Каким — то образом я держу себя в руках.

— Ты можешь сделать шаг назад? — Я не могу поднять подбородок, чтобы посмотреть на него, потому что все еще болит, но, клянусь, я слышу смешок. Атлас подчиняется и отступает назад.

— Еще один, — говорю я, и он делает еще один шаг назад. — Продолжай, пока не вернешься в свою комнату.

Я закрываю аптечку и ставлю ее на пол, намереваясь свернуться калачиком в наименее болезненной позе и остаток ночи тупо смотреть в стену. Потому что я ни за что не смогу снова заснуть.

— Не будь такой чертовски упрямой. Встань и дай мне перевязать тебе ребра.

Решив, что борьба не стоит той крошечной доли энергии, которая у меня осталась, я встаю, стиснув зубы. Атлас снова оказывается рядом со мной, его рука обхватывает мой локоть и помогает подняться.

— Что это за джентльменский спектакль?

— Кто сказал, что это спектакль? Сними футболку. — Он все так же невозмутим, но в его глазах появился новый огонек, которого я раньше не замечала.

Я фыркаю и тут же жалею об этом. Я медленно снимаю футболку, радуясь, что надела в постель спортивный бюстгальтер. Это место совершенно незнакомое, поэтому я хотела дополнительный слой защиты. Проходит целых две секунды, пока я мучительно задираю футболку, прежде чем Атлас раздраженно ворчит и хватает за подол. Его мышцы напрягаются, а затем одним быстрым движением он разрывает ткань прямо посередине. Выдох срывается с моих губ, и боль в теле отдается прямо между бедер. Срань господня. Мое дыхание затруднено, и я действительно надеюсь, что он думает, что это из — за моих травм.

— Я подумал, что поднимать руки будет слишком больно. — Атлас почти не отрывает взгляда от моего лица, но я не пропускаю, когда он опускается к моей груди и животу. Он облизывает губы, а затем мягко отводит одну руку, затем другую, с терпеливой заботой направляя мое тело. Это более интимно, чем я могла себе представить. У меня и раньше были парни, но никогда ничего серьезного. Я даже не разрешала им заходить ко мне домой. Обычно это делается на скорую руку в удобном месте, и редко это включает в себя раздевание.

— Ты в порядке? — Атлас делает паузу, чтобы оценить мое поверхностное дыхание.

— Отлично. Давай закончим с этим. Мне нужно лечь в постель и не спать.

Атлас приподнимает бровь, глядя на меня, вытряхивая холодный компресс из аптечки первой помощи. Он разминает его пальцами, а затем заворачивает в ткань, тоже из аптечки. Его брови хмурятся, когда он смотрит на мой живот и бока.

— Господи, у тебя уже проявились синяки. — Ему даже не нужно спрашивать, какой стороне нужен лед. Он прикладывает холодный компресс к моей коже, его пальцы касаются кожи моего живота. Я втягиваю воздух.

— Извини, — бормочет он, но я реагировала не на холод.

От прикосновения его теплых пальцев к моей коже порхают бабочки. Я не опровергаю его предположение. Он прижимает пакет со льдом к моим ребрам эластичным бинтом, оборачивая его вокруг моего тела. Он не слишком стягивает, но достаточно плотный, чтобы удерживать компресс на месте.

— Спасибо, — наконец бормочу я после того, как он заправляет конец бинта.

Атлас кивает головой, затем поворачивается и уходит. Тогда ладно. Думаю, мы закончили. Я шаркающей походкой направляюсь к столу, намереваясь задвинуть его обратно к двери, когда снова появляется Атлас.

— О. — Я замираю, глядя на подушку и одеяло в его руке. — Эм, что ты делаешь?

— Иди приляг. Я прослежу, чтобы сегодня вечером никто не вернулся. — Атлас кивает в сторону кровати, как будто все это совершенно нормально.

— В этом действительно нет необходимости.

— Прекрати болтать. Ты не заставишь меня передумать. — Он бросает сверток на стол, прежде чем подвинуть его обратно к двери.

Как это возможно быть милым и придурком одновременно? Я сдаюсь, но только потому, что слишком устала, чтобы продолжать с ним спорить. Мне нужно немного поспать, если я собираюсь выздороветь. Моя Фурия может творить удивительные вещи, но если меня побьют, когда я лишена сна, моему телу потребуется больше времени, чем обычно, чтобы восстановится. Хотя Атлас, возможно, расставляет ловушку, и у меня нет реальных причин доверять ему, я доверяю. Как бы глупо это ни было.

Атлас выключает свет и укладывается на одеяло, бросив подушку на один конец. Он устраивается на своем месте и стонет, как будто ложится в мягкую постель, а не на цементный пол. Черт возьми, да его место, наверное, так же удобное, как эта чертова койка.

Я не знаю, почему я не могу держать рот на замке. Почему я чувствую необходимость сообщить Атласу, что я не какая — то слабачка, которую завалила одна женщина?

— Это была не только Шафран, — это все, что я говорю, прежде чем закрыть глаза.

— Конечно, нет. — Я не могу сказать, смеется ли он надо мной или дает понять, что уже догадался об этом.

Через несколько минут я уже крепко сплю.

Я

притворилась спящей, когда Атлас выходит из моей комнаты следующим утром. Он тихо и незаметно отодвигает стол с дороги, словно не хочет меня будить. Вот только у двери он медлит. У меня возникает искушение открыть глаза, чтобы посмотреть, что он делает, но тут я слышу шорох постельного белья и щелчок закрывающейся за ним двери.

Я лежу в постели, оценивая, как чувствует себя мое тело. Когда я сажусь, все еще ощущаю легкое покалывание в ребрах и тупую боль в щеке, но в остальном я чувствую себя прекрасно. Я снимаю уже теплый компресс и оставляю его вместе с бинтами на кровати. Большей проблемой будут вопросительные взгляды Престона и его маленьких сучек. Потом есть Атлас. Он наверняка захочет узнать, как я так быстро исцелилась. Уже не раз говорилось, что я человек, не обладающий богоподобными способностями.

Когда Атлас приводил меня в порядок прошлой ночью, мое лицо представляло собой распухшее месиво. Я не смотрела на себя в зеркало, но уже могу сказать, что порез на моей щеке закрылся, и вся опухоль исчезла. Зная, что у меня нет возможности прятаться в своей комнате весь день, я встаю с кровати и собираю свои вещи для ванной.

Будильник на моем устройстве срабатывает как раз в тот момент, когда я собираюсь выйти из комнаты. Может быть, мне повезет и я успею принять душ до того, как все остальные отправятся в общественный ад.

Плеск воды говорит мне, что, когда я захожу в ванную, работает по крайней мере один душ. Грир чистит зубы у одной из раковин, и ее глаза находят мои через зеркало. Ее взгляд задерживается на повязке на моей щеке, и я проклинаю себя за то, что не сняла их перед тем, как выйти из своей комнаты. Она ничего не говорит, когда я подхожу к раковине и начинаю чистить зубы. Я снимаю маленькие повязки с лица, и осматриваю остальную часть на предмет повреждений.

На моей щеке небольшой синяк и маленький розовый шрам на месте пореза. Я уверена, что еще через несколько часов он полностью пройдет. Я благодарна, когда Грир ничего не комментирует, и проскальзываю в одну из душевых, прежде чем кто — либо еще заходит в ванную.

Я принимаю душ и одеваюсь в кабинке. К тому времени, как я заканчиваю, шум в ванной усиливается. Я не сомневаюсь, что почти все уже здесь. Зная, что мне нужно стиснуть зубы и покончить с этим, я выхожу из душевой кабины и выхожу из ванной, не обращая ни на кого внимания. Это не значит, что они меня не замечают.

Не все замолкают, но нападавшие на меня прошлой ночью определенно замолкают. Я почти справляюсь с этим без комментариев, пока не слышу шипящее «Какого хрена» от Джейд.

Я не оглядываюсь. Направляюсь прямо в свою комнату, чтобы оставить вещи, а затем направляюсь в столовую. Мои длинные каштановые волосы все еще влажные, когда я скручиваю их на макушке в узел и закрепляю лентой. Когда я захожу в столовую, меня снова встречает Грир, которая уже там. Она сидит на своем обычном месте и ест йогурт с фруктами.

Этим утром мой желудок превратился в комок нервов, поэтому я отказываюсь от тяжелых блюд на завтрак. Вместо этого я наливаю себе стакан сока и беру кусочек тоста. Глаза Грир следят за мной, когда я сажусь напротив нее. Я думаю, что она собирается оставить меня в покое, но затем она открывает рот.

— Прошлой ночью из твоей комнаты доносилось много шума. — Грир берет в рот большую ложку йогурта, наблюдая, как я делаю глоток сока.

— Я и не знала, что ты из шумовой полиции.

— Звучит так, будто там происходило много чего интересного. — Она приподнимает одну бровь, провоцируя меня рассказать ей, что произошло на самом деле.

— Что я могу сказать? Я люблю хорошую оргию. — Я пожимаю плечами, а затем запихиваю половину тоста в рот.

Удивленный смешок срывается с губ Грир. На ее губах появляется усмешка. — Хорошая попытка. Я видела группу, которая, прихрамывая, вышла из твоей комнаты. Я считаю себя довольно хорошим знатоком людей. Я сильно сомневаюсь, что ты позволила бы кому — нибудь из этих засранцев трогать твои интимные места.

Теперь моя очередь смеяться. — Интимные места?

— Было странно произносить слово «вагина», поскольку мы не так давно знаем друг друга. — На лице Грир все еще играет улыбка, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь ей в ответ.

— Я думаю, мы перешли порог нормы. А ты? — Я откидываюсь на спинку стула, делая еще один глоток сока.

— Я не знаю. Это все довольно стандартный день в моей жизни. Для меня мало что изменилось.

Грир — одна из профессиональных чемпионов, которая большую часть своей жизни тренировалась ради возможности участвовать в Играх. По крайней мере, я так предполагаю. Но я действительно ничего о ней не знаю.

— Ты долго готовилась к этому?

Ухмылка сползает с лица Грир, и маска свирепого воина возвращается на место. — С тех пор, как мне исполнилось семь.

Черт. Это рано. Когда я росла в забытых трущобах Чикаго, дела шли неважно. Но у меня был отец, и я ходила в школу. Конечно, это была дерьмовая государственная школа, в которой использовались книги десятилетней давности. Половина детей большую часть времени не появлялась, но мне было позволено какое — то подобие детства.

Я сомневаюсь, что Грир получила такое же воспитание в учебных центрах. Они могут быть предназначены для богатых людей и иметь первоклассное дерьмо, но это не делает их домом.

— Где ты тренировалась? — Грир снова изучает мое лицо, останавливаясь на исчезающем розовом шраме на щеке.

— Я этого не делала. Я ходила в государственную школу. Для меня не было модных учебных центров. — Я пожимаю плечами и откусываю еще кусочек тоста. Он сухой, и мне нужно запить его соком, но я также не особенно хочу заводить этот разговор.

— Ты знаешь, как нанести удар. — Это не обвинение, просто утверждение. — Я слышала, как ты нокаутировала Престона одним ударом. — Небольшая улыбка вернулась, и мне интересно, какая у нее история с этим придурком.

— Все в моем районе учатся защищать себя в юном возрасте. Стражники там не для нашей безопасности.

Грир фыркает. — Они здесь не для чьей — либо безопасности, кроме богов и жрецов.

Входят Джаспер и Нико, за ними быстро следуют Ларк, Дрейк и Атлас. Я пытаюсь отвести взгляд, опустить голову и сосредоточиться на своем тосте, но в ту секунду, когда Атлас входит в комнату, мои глаза встречаются с его. Я не пропускаю ни малейшей вспышки удивления, когда он видит мое лицо, но он быстро сдерживает свою реакцию и поворачивается к еде. Похоже, он собирается оставить это в покое или, по крайней мере, не заводить разговор о том, что я уже исцелилась, в присутствии кучи других людей.

Моей удачи хватает еще на пять секунд. Входят Престон, Джейд, Шафран и Тайсон, выглядящие как злобные подростки в школьной столовой. Джейд останавливается как вкопанная, свирепо глядя на меня, в то время как Шафран перекидывает свои огненно — рыжие волосы через плечо и дуется на всех парней. Тайсон смотрит на еду, но Престон смотрит на меня. Его лицо покрыто пятнами, глаза все те же слезящиеся красные круги вокруг бледных жутких радужек. Джейд и Тайсон оба в синяках, и мне требуется чертовски много усилий, чтобы сдержать улыбку.

Пока Тайсон отделяется от группы, чтобы наполнить самую большую тарелку, которую я когда — либо видела, едой — Престон, Джейд и Шафран останавливаются перед моим столиком. Они стоят с другой стороны, рядом с Грир. Она смотрит на них с таким отвращением, что я удивлена, что никто из них не прокомментировал это.

Престон наклоняется вперед, оперевшись руками о стол, и пристально смотрит на меня. — Как, ты уже исцелилась? Ты ходила к кому — нибудь из целителей прошлой ночью? — Он качает головой. — Даже они не смогли бы все это исправить. — У него на виске пульсирует вена, а предплечья напрягаются так сильно, что могут лопнуть.

Я откусываю еще кусочек от своего тоста, лениво моргая и не торопясь пережевывая. — Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Джейд перегибается через плечо Престона, ее губы скривились в усмешке.

— Ты знаешь, о чем мы говорим. Как мы выбили дерьмо из твоей жалкой физиономии прошлой ночью.

Я слегка качаю головой. — Что — то мне это не припоминается.

— Что ты сделала? — Престон хлопает рукой по столу.

В следующее мгновение Дрейк и Атлас уже там. Дрейк стоит на моей стороне стола, а Атлас — с той же стороны, что и Престон. Нико, Джаспер и Ларк тоже подходят ближе к столу с тарелками с едой в руках.

— Тебе следует пойти сесть и позавтракать. Ты слишком взвинчен, — говорит Атлас Престону.

— Держись, блядь, подальше от этого, Моррисон. Тебя это не касается. Если бы твой папочка хотел, чтобы ты был вовлечен, он бы дал тебе знать.

Эй, подожди минутку? От того, что только что сказал Престон, в моей голове зазвенели всевозможные тревожные звоночки. Отец Атласа? Замешан? В чем? Кто — то подтолкнул Престона и остальных к их действиям прошлой ночью? Я предположила, что они были просто случайными придурками, разбрасывающими повсюду свое дерьмо. Кроме того, кто, черт возьми, отец Атласа?

Как раз в тот момент, когда я думаю, что они вдвоем собираются начать избивать друг друга, в комнату заходит Билли.

— Слушайте сюда. Доедайте, а потом встретимся в тренировочном зале. Сегодня у вас будут интервью.

Я бросаю остаток тоста на тарелку. Отлично. Я здесь меньше недели. Я уже дала другим чемпионам слишком много намеков на то, что я не та, кем кажусь. Теперь я должна пройти интервью, не накручивая ситуацию еще больше. Мой печальный завтрак беспокойно переворачивается в животе.

Оттолкнувшись от стола, я выхожу из столовой, ни на кого больше не взглянув. Я чувствую взгляд Атласа на своей спине, но не оборачиваюсь, чтобы посмотреть ни на него, ни на кого — либо еще. Я убегаю? Возможно. Но я не обязана этим людям ничего объяснять.

Как только я захожу в тренировочный зал, меня останавливает нервного вида мужчина в очках в темной оправе и с копной вьющихся светлых волос. Он порхает по комнате, как будто по его венам течет кофе, а не кровь. Когда он замечает меня, он взвизгивает и подпрыгивает на месте, прежде чем быстро подойти ко мне.

— Рен Торрес, ты в третьей комнате. — Он хлопает в ладоши и отмахивается от меня, когда все, что я делаю, это бросаю на него ошеломленный взгляд.

— Что?

Мужчина закатывает глаза, а затем раздраженно поправляет очки на носу.

— Третья комната. Тебе нужно подготовиться к интервью.

Он указывает на дверной проем в другом конце комнаты. Кто — то приклеил лист бумаги с надписью «комната три» черным маркером. Отлично. Какая новая пытка меня ждет сегодня? Моя рука лежит на дверной ручке, когда кто — то сжимает мой локоть. Я едва удерживаюсь, чтобы не стукнуть их, но останавливаюсь, когда вижу, что это Атлас.

— Нам нужно поболтать, маленькая птичка. — Золото вокруг его радужной оболочки сегодня выглядит крупнее, прожилки еще больше выделяются на серо — зеленом фоне остальных глаз.

— Не могу. Я нужна в третьей комнате. — Я указываю на дверь большим пальцем, когда высвобождаю руку.

— Мы собираемся поговорить об этом. — Атлас скрещивает руки на груди с суровым выражением лица.

— Понятия не имею о чем ты хочешь поговорить. — Я пожимаю плечами, нагло солгав. Атлас ворчит, но я не задерживаюсь, чтобы дождаться новых вопросов. Я открываю дверь и проскальзываю внутрь, закрывая ее за собой одним быстрым рывком.

— Ты от кого — то убегаешь или тебе так не терпится принарядиться? — От хриплого голоса у меня вертится голова, пока я не замечаю кого — то, сидящего в кресле перед большим зеркалом. Она смотрит на меня через отражение, но затем поворачивается в кресле, закидывает руку на спинку и с усмешкой кладет подбородок на предплечье.

Это женщина с розовыми волосами, которую я видела в тренировочном зале, разговаривающей с Билли несколько дней назад. На ней длинное платье макси всех цветов радуги, а на одной руке целый рукав татуировок, таких же ярких. Она улыбается мне и встает со стула.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — наконец говорю я.

— Ты не знаешь, убегаешь ли ты от кого — то? — Она подходит к зеркалу, открывает коробку, стоящую на тумбочке.

— Нет, я определенно убегала от кого — то. Что ты имеешь в виду, говоря о том, чтобы принарядиться? — Я скрещиваю руки на груди, оглядывая комнату. Стены и пол в большей степени из того же серого цемента, но здесь гораздо больше цвета. Помимо стула, стоящего перед зеркалом, здесь есть маленькая красная кушетка и вешалка с одеждой, придвинутая к стене. Рядом с зеркалом висят рисунки, и при ближайшем рассмотрении я понимаю, что это модные эскизы. Через открытую дверь я вижу ванную и закатываю глаза. В этих номерах есть собственные ванные комнаты, но мы вынуждены пользоваться общими душевыми. Почему я не удивлена?

Женщина хихикает, а затем похлопывает по стулу, с которого только что встала. — Ты можешь рассказать мне все об этом, пока я буду тебя готовить.

Я не двигаюсь со своего места, настороженно разглядывая одежду. — Я все еще в замешательстве. Что именно ты со мной сделаешь? И кто ты такая?

— Меня зовут Эстелла. Я буду твоим личным стилистом на время Игр.

— Т

ы мазохистка, не так ли? — Я раздражаюсь, когда Эстелла натягивает на меня кожаные штаны. За последние два часа она отполировала, натерла воском, обработала и причесала каждый сантиметр моего тела. Мои волосы были завиты и уложены с точностью до дюйма. Даже зная, что смотрю на себя в зеркало, я не могу отделаться от мысли, что выгляжу как сумасшедшая.

Макияж, который она наносит на меня, выглядит естественным, но в то же время каким — то суровым. Эстелла действительно талантлива. Слегка дымчатые тени делают мои глаза более голубыми, чем обычно. Обычно они такие темные, что люди думают, что они карие, но это не так.

Через мою правую бровь проходит небольшой шрам. Я получила его, когда мне было шестнадцать, во время одного из моих первых выступлений в качестве Темной руки. Я узнала от своего отца, что те, в ком течет божественная кровь, могут исцелить практически любую рану. За исключением тех, что нанесены клинком Гефеста. Я не знаю, как у нападавшего оказалось оружие, созданное богом огня и кузнечного ремесла, но я все еще ношу эту метку. Эстелла придала форму моим бровям, но сказала, что хочет оставить шрам видимым, потому что он выглядел круто.

Еще есть одежда. Когда Эстелла сказала, что приоденет меня к интервью, я подумала, что она оденет меня во что — нибудь пушистое и девчачье. Не то чтобы в этом было что — то плохое, но я не хочу быть в розовом платье из тафты, когда я уже ввязываюсь в драки по поводу законности моего пребывания здесь. Что так запутанно, потому что я хотела бы быть где — нибудь в другом месте. Словно чувствуя мое желание убежать, лента сжимается вокруг моего сердца, отчего у меня перехватывает дыхание. Гребаные боги и их скрытные контракты.

Как бы то ни было, Эстелла одела меня в совершенно сексуальный, но совершенно мучительный наряд. Темно — коричневые кожаные штаны настолько узкие, что я не знаю, как мне сесть, чтобы не выпятить задницу. Верх сделан из той же кожи, но выглядит как декоративная броня. На моих руках есть полоски ткани, которые она перекрещивает крест — накрест, и в целом выглядит это дико.

Если бы я собиралась ввязаться в настоящий бой, это не тот наряд, который я бы хотела надеть. Чертовы штаны такие жесткие, что я сомневаюсь, что смогу поднять ногу достаточно высоко, чтобы даже пнуть кого — нибудь. Хотя сапоги горячие.

— Даже не притворяйся, что тебе это не нравится. Я видела, как ты разглядывала свою задницу в этих штанах, по крайней мере, раз пять. — Эстелла хихикает, взбивая мне волосы. Как будто им нужно стать еще пышнее.

— Прекрасно, ты невероятна. Это делает тебя счастливой?

Несмотря на то, что Эстелла вырвала все волосы на моем теле и командовала мной последние два часа, это было весело. Веселее, чем у меня было за все время, сколько я себя помню. Она может работать на Игры и богов, но она кажется порядочным человеком. Это не значит, что мы станем лучшими друзьями, но я буду наслаждаться тем небольшим отрезком времени, когда у меня была возможность отключить свой мозг и перестать думать об Играх.

— Давай просто снимем это. — Эстелла протягивает руку, чтобы снять с меня ожерелье. — Я так быстро отхожу с ее пути, что она приоткрывает рот от удивления.

— Это остается. — Я сохраняю ровный тон, но с этим не поспоришь. Меня не волнует, если это портит эстетику наряда. Я не собираюсь его снимать.

Что — то промелькнуло в глазах Эстеллы, но исчезло так быстро, что у меня нет времени интерпретировать этот взгляд. Я высосала из комнаты все веселье.

Стук в дверь снимает напряжение. Нервный ассистент в очках в темной оправе просовывает голову прежде, чем заканчивает стучать, не дожидаясь приглашения войти.

— Вам пора идти, мисс Торрес.

Эстелла шлепает меня по заднице, когда я прохожу мимо нее, и я поднимаю бровь. Она одаривает меня лукавой усмешкой. — Не позволяй им добраться до тебя, Рен.

Нервный ассистент ждет меня за дверью, подпрыгивая на носках. — Следуйте за мной, пожалуйста.

Он ведет меня через тренировочный зал, который пуст. Интересно, проходили ли у кого — нибудь интервью и где я нахожусь в очереди. Мы идем, пока не возвращаемся в модную часть дома. Роскошный декор и расписанные вручную фрески на стенах заставляют меня чувствовать себя так, словно я играю в переодевание.

— Вот и вы. Мисс Хинсон ждет вас внутри. — Мужчина открывает мне дверь и закрывает ее за мной, как только я переступаю порог комнаты.

Первоначальное назначение помещения, скорее всего, гостиная или какое — то другое причудливое название, которое они дают такой комнате. Там есть зеленый бархатный диван напротив камина и большой, богато украшенный письменный стол, который занимает значительную часть интерьера у дальней стены. Перед диваном находится целая съемочная установка с тремя отдельными камерами на штативах, ярким светом, микрофонами и кучей других предметов, о которых я понятия не имею, для чего они предназначены. Мы бы не хотели пропустить реакцию при съемке с неправильного ракурса.

Мисс Хинсон, облокотившись бедром на стол, наносит красную помаду с помощью маленькой пудреницы. Я сразу узнаю ее. Она одна из комментаторов, которые обсуждали Игры в баре Джерри. Ее платиново — светлые волосы идеально гладкой пеленой ниспадают на плечи. Из — за этого мои уложенные волосы выглядят еще более безумно.

Ассистент в очках в темной оправе поспешно возвращается в комнату с чашкой кофе и тарелкой, полной выпечки. Мисс Хинсон с отвращением смотрит на тарелку, но берет кофе и делает глоток. Она смотрит на меня поверх своей изящной чашки, оценивая каждый дюйм сумасшедшего наряда, в который меня нарядила Эстелла.

Никто из нас не двигается. Она ждет, пока я представлюсь? Я должна ждать, пока она закончит свой кофе — брейк? Никто не дает мне никакой информации для продолжения, поэтому я просто стою в дверях и смотрю на нее.

— Рен Торрес, верно? — Она наклоняет голову, поджимая губы.

— Это я.

Женщина ставит чашку, фарфор звякает, когда она встает. Она разглаживает руками обтягивающую юбку — карандаш и поправляет кремовую блузку. Ее одежда выглядит дорогой, а макияж густым, но идеально нанесенным.

Ее улыбка не касается глаз, когда она указывает на диван. — Пойдем, давай присядем и немного поболтаем.

Поскольку у меня нет особого выбора, я обхожу диван и сажусь, откинувшись на спинку, чтобы не расстегнуть пуговицу на брюках. Другой парень входит в комнату и направляется прямо к камере, возясь с ней и некоторыми лампами, пока мисс Хинсон присаживается на край дивана. Я осознаю тот факт, что выгляжу сутуловатой, а она выглядит собраной.

— Бернард, давай начнем, — рявкает она оператору.

— Как скажешь, Люсинда.

Оператор поднимает руку, а затем делает жест, который, как я понимаю, означает, что камера включена. Улыбка на лице Люсинды превращается в ослепительную демонстрацию ровных белых зубов. Она наклоняется ко мне и скромно складывает руки на коленях.

— Мисс Торрес, для вас это должно быть абсолютно захватывающим опытом. Быть избранным из миллионов, стать одним из двенадцати чемпионов, которые воздают честь богам. Как вы справляетесь с внезапно свалившейся ответственностью?

Хотела бы я сказать все, что всплывает у меня в голове. Какой в этом смысл? Мне не нужно рисовать на спине мишень побольше. За мной уже охотится половина других чемпионов. Есть шанс, что я могу умереть на Играх, но если боги узнают, кто я такая, они определенно попытаются убить меня. По крайней мере, если я погибну в одном из испытаний, то это будет из — за моей собственной неудачи.

Я тщательно подбираю слова. — Я бы сказала, что моя повседневная жизнь научила меня полагаться на себя. Я не считаю, что Игры чем — то отличаются.

Ноздри Люсинды чуть заметно раздуваются. — Да. У вас такая трагическая история, не так ли? — В ее глазах появляется блеск, когда она улыбается мне. Я должна была догадаться. Я открылась для этого вопроса.

— Моя история вполне соответствует историям большинства людей. Не так уж много людей избежали трагедии за эти годы.

Пальцы Люсинды сгибаются там, где она сцепляет их на коленях. Ее раздражение растет с каждым вопросом, на который я не могу ответить.

— О да, но у большинства людей не было родителей, которые также были бы чемпионами Олимпийских Игр.

Я знала, что это произойдет. Престон каким — то образом уже получил эту информацию. Есть большая вероятность, что большинство здешних чемпионов тренируют на стороне. У меня нет никого со стороны, кроме Джерри. И лучшее, чем Джерри мог бы помочь мне в Играх, — это подсказать, кто из чемпионов с наибольшей вероятностью одержит победу.

— Наверное, — отвечаю я, пожимая плечами.

Ресницы Люсинды быстро хлопают, и по ее шее ползет румянец. Она совсем мной не довольна.

— Должно быть, это была тяжелая потеря для вас и вашего отца. Вам было всего два года, когда ваша мать получила привилегию участвовать в Играх. Но такая ужасная смерть. Быть буквально разорванной на части.

Привилегия. К черту эту шумиху. Я пытаюсь сделать глубокий вдох, но кожаный корсет на столько тугой что не даем мне этого сделать. Вместо этого я сосредотачиваю свое внимание на красной помаде Люсинды. Это всего лишь крошечный кусочек, размазанный по ее верхней губе. В этом недостатке есть что — то заземляющее, что охлаждает гнев внутри меня, позволяя мне снова взять себя в руки.

Люсинда перестала тактично копаться в моем прошлом и перешла к попыткам вскрыть мне живот. Что ж, если она ищет слез, то это не тот случай. Она выжидающе смотрит на меня, а я смотрю на нее в ответ, не говоря ни слова. Не то чтобы она задавала мне вопросы.

— А еще есть ваш бедный дорогой отец. Которого убили, когда вам было шестнадцать. И теперь вы совсем одна.

Господи, это жестоко. Если бы мы вернулись в бар Джерри, я бы ткнула ее локтем в лицо и ухмыльнулась, глядя, как кровь заливает всю ее модную блузку. Но жрецы наблюдают. Весь мир наблюдает. Поэтому я сижу в тишине, ожидая, когда она вонзит следующий кинжал. Я позволила Престону спровоцировать меня на реакцию, и это не должно повториться.

Когда я ничего не говорю в ответ, в глазах Люсинды появляются морщинки, а ее улыбка больше похожа на хмурый взгляд. — Но это все старые новости, не так ли? Давайте поговорим о вас. У нас появилась первая статистика, и люди так рады познакомиться с нашими новыми чемпионами. Вы будете сражаться под знаменем Ареса. Вас беспокоит, что бог войны может счесть вас недостойной?

Мне наплевать, считают ли меня боги достойной или же нет. — Нет.

— Недавнее видео показало, как вы нокаутировали одного из чемпионов, который всю свою жизнь готовился к этим Играм. Вы темная лошадка, за которой нам следует присматривать? — Люсинда наклоняется вперед, ее ноздри раздуваются, как будто она гонится за раненым кроликом.

— Я просто никто из маленького неблагополучного района Чикаго.

— Не будьте такой скромной, мисс Торрес. Вы проходили какую — нибудь боевую подготовку? Вы тайно готовились к этим Играм все эти годы после смерти вашей матери? Вы хотите восстановить справедливость и победить в ее честь?

— Не особо. — Мой голос спокоен, но внутри снова разгорается огонь.

Справедливость — вот что подпитывает мою Фурию. Исправлять ошибки мира — это то, для чего я была создана, даже если я делаю это лишь по — своему, как Темная рука. Хочу ли я отомстить богам и всем тем, кто втянул мою мать в Игры, черт возьми, да. Но я не планирую победу в этих Играх.

Люсинда поворачивается к камере, снова натягивая на лицо фальшивую улыбку. — Ну, вот и все, ребята, Рен Торрес. Чемпионка Ареса и довольно разговорчивая девушка. — Она подмигивает в камеру, а затем мигающий красный огонек гаснет. Она раздраженно встает с дивана и поворачивается ко мне с огнем в глазах. — Ты не могла сказать еще пару слов?

Я встаю с дивана, не порвав штаны, что собираюсь считать победой. Я смотрю на Люсинду, прежде чем ответить на ее вопрос. — Нет.

Я иду к двери, а Люсинда ругается мне в спину. Хорошо, что камеры у меня за спиной, иначе они запечатлели бы коварную улыбку, которую я не могу скрыть.

Когда я возвращаюсь в тренировочный зал, я замечаю, что все, кроме Ларк и Престона, слоняются по залу. Я не знаю, почему все здесь, а не где — нибудь еще. У меня нет никакого желания общаться, поэтому я пересекаю тренировочную площадку с твердым намерением вернуться в свою комнату и снять этот слишком тесный наряд.

— Притормози, принцесса — воительница, — кричит Билли, заставляя меня стиснуть зубы и застыть на месте. Я разворачиваюсь на каблуках и бросаю на него несчастный взгляд.

— Тебе нужно оставаться здесь, пока все не закончат свои интервью.

Со вздохом я выбираю свободное место и прислоняюсь к стене, разглядывая бесстрастные лица моих конкурентов. Интересно, были ли их интервью такими же приятными, как мое? Коллега Люсинды, мужчина, который, должно быть, тоже проводит интервью, выводит Ларк. Он похлопывает ее по плечу, а затем смотрит на ее задницу, когда она входит в комнату. В отличие от моего кожаного наряда, на Ларк белый сарафан. Он милый и великолепно смотрится на фоне ее смуглой кожи. Она практически светится от счастья, и я не уверена, то ли это просто ее общая аура, то ли ее стилист превзошел саму себя с этим влажным, сияющим взглядом.

Проходит по меньшей мере еще пятнадцать минут, прежде чем Престон входит в тренировочный зал с Люсиндой. Репортер берет Престона под руку, и их головы склонились друг к другу, как будто они лучшие друзья. Люсинда со смехом откидывает голову назад, в то время как Престон похлопывает ее по руке, обернутой вокруг его плеча. Я знала, что была причина, по которой она мне не нравилась. Она злая.

— Удачи, — воркует Люсинда, а затем направляется обратно в шикарную часть дома, где она брала интервью у чемпионов.

Билли выходит на середину комнаты, улыбаясь, пока его взгляд скользит по каждому из нас. — Сегодня днем у меня для всех вас небольшой сюрприз.

Билли поднимает пульт и нажимает кнопку. Экран на дальней стене медленно опускается с потолка, и мы все обращаем на него свое внимание. Он совсем не похож на тот, что был в баре Джерри. Неожиданный приступ тоски по дому охватывает меня. Кто знал, что я буду скучать по «Дыре»?

Раздается мужской голос, эхом разносящийся по тренировочному залу. — Двенадцать чемпионов.

На экране появляется картинка. Это мы. Все мы. На экране начинают мигать фотографии всех двенадцати чемпионов. Изображения, которые, очевидно, были сделаны во время первого испытания, когда мы схватили наш талисман. Фотографии, на которых мы вчера сражались. У меня отвисает челюсть, когда появляются фотографии нас в детском возрасте. Как, черт возьми, они нашли мою детскую фотографию?

— Двенадцать испытаний, — снова гремит голос, и на экране начинают мелькать изображения древнегреческого искусства.

Здесь есть статуи и керамика, гобелены и картины маслом. Все они изображают разные вещи. По крайней мере, я так думаю, потом я замечаю общую нить. Мужчина, сражающийся со львом, мужчина с золотыми яблоками, мужчина, сражающийся с трехголовой собакой. Мне требуется время, чтобы сложить все кусочки вместе. Они показывают нам изображения испытаний Геракла.

— На этих юбилейных, десятых по счету, Олимпских Играх наши чемпионы будут решать двенадцать самых сложных задач. Приготовьтесь. Игры только начинаются.

Б

илли ухмыляется, медленно кружась по комнате, чтобы взглянуть на каждого чемпиона. Я рада, что ему нравится.

— Итак, начнем. — Билли бросает пульт на стол и выходит из комнаты.

Что это значит?

Стражники, одетые в свою типичную черно — золотую униформу, входят в комнату, держа в руках электрошокеры, которые они так любят.

— Все сюда, — кричит один из стражников, когда они выводят нас на середину комнаты. Меня немного тошнит от того, что со мной обращаются как со скотом.

Другие чемпионы перемещаются со своих мест по комнате, и я впервые хорошо разглядываю их наряды. Мода повсюду, черт возьми. Атлас первым ловит мой взгляд, и я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Он в гладиаторской юбке и с золотой нагрудной пластиной. Вот и все. На всеобщее обозрение выставлена вся его золотистая кожа, и я изо всех сил стараюсь не пускать слюни.

Его глаза ловят мои, когда мы идем к центру комнаты, затем опускаются вниз и медленно изучают мое тело. Моя кожа горит, и лиф этого нелепого наряда внезапно становится слишком тесным.

Грир подходит ко мне и толкает плечом. — У тебя что — то… вот тут. — Она вытирает уголок губы, а затем ухмыляется мне.

— Я не пускаю слюни. — Я хмурюсь, разглядывая ее наряд.

Она одета так же, как и я, в черные брюки из какой — то комбинации кожи и ткани. Они выглядят намного более эластичнее, чем мои, и, вероятно, более прохладными. Кто бы мог подумать, что в коже так жарко. На ней майка и один из тех доспехов на половину груди, которые заставляют меня вспомнить о стрельбе из лука. Я смотрю вниз на свою грудь, которая выпячена до невозможности, и завидую ее прикрытости.

— Почему половина из нас одета так, словно мы собираемся на костюмированную вечеринку? — Я ворчу себе под нос.

— Мы представляем наших богов. — Грир пожимает плечами.

— Я сомневаюсь, что у Ареса выставлено напоказ столько декольте.

Как только я это говорю, Джаспер проскальзывает с другой стороны от меня, и его взгляд опускается на мою грудь. Я хмуро смотрю на его наряд. Он одет в обтягивающую футболку с заплатками на локтях, светло — голубую рубашку на пуговицах и пару идеально свободных и подогнанных по фигуре джинсов. Он выглядит как горячий профессор.

— Я не знаю, он довольно сложен. — Джаспер ухмыляется.

Я фыркаю. Я не хочу, но, черт возьми, теперь я не могу перестать думать об огромных грудных мышцах Ареса.

— Тихо, — рявкает один из стражников.

Моя маска мгновенно опускается обратно на лицо. Что я делаю? Шучу? Мне нужно сосредоточиться.

— Держитесь! — рявкает стражник, который сопровождает нас повсюду.

Снова это происходит. Я кладу руку на плечо Джаспера, и Грир делает то же самое со мной. Куда нас теперь переносят? В этой гребаной одежде. Чувство, когда меня дергают за живот, становится знакомым, и в мгновение ока мы стоим в темном коридоре. Это ловушка? Что происходит?

Рев огромной толпы привлекает мое внимание. Мои глаза привыкают к внезапной темноте, и я осматриваюсь. Мы в холле, с одной стороны которого тяжелый черный занавес. Я поднимаю взгляд и нахожу блоки, канаты и круглую металлическую лестницу в углу, которая ведет к проходу. Они привели нас в театр.

Жрецы забиваются в темные углы и прислоняются к стенам. Прячутся и ждут, когда кто — нибудь нарушит одно из их правил или пока они не увидят что — то оскорбительное, что выведет их из себя. Это может быть что угодно.

Нервный парень в очках в темной оправе, которого мы видели ранее, появляется перед нашей группой и машет листом бумаги. — Вот что происходит. Фаддей назовет ваше имя, а затем вы выйдете на сцену, когда он будет представлять вас. На полу есть отметки с номерами. В каком бы порядке вас ни вызвали, это ваш номер. Так что, кто бы ни был первым, вы пройдете весь путь через сцену и встанете ближе всех к Фаддею. Поняли. Хорошо. — Он даже не останавливается, чтобы перевести дух, и сам отвечает на свой вопрос, прежде чем начинает подталкивать нас к краю сцены.

Он тихо говорит в наушники, а затем смотрит на сцену, как будто боится, что она загорится. Я понятия не имею, что происходит, поэтому стою сбоку от сцены, пытаясь заглянуть за занавес. Я почти ничего не вижу, кроме Фаддея, чьи волосы сегодня выглядят особенно блестящими. Он на противоположной стороне сцены от того места, где мы ждем. Он держит тонкий микрофон и сидит на краешке высокого стула.

— Вы готовы? — Фаддей ухмыляется, наклоняясь к толпе. Я не могу их видеть, но их реакция громкая и возбужденная. — Мы наблюдали за их тренировками, узнавали об их прошлом, наблюдали за их талантами и страхами.

Тьфу. Он говорит о камерах, постоянно снимающих нашу жизнь в тренировочном центре. Они есть в каждой комнате, кроме наших спален и ванной, слава Аиду.

— Пришло время испытать их мужество. Геракл выдержал двенадцать испытаний и выжил. Но выйдет ли эта последняя группа соперников невредимой?

Публика кричит. Фаддей впитывает бешеную энергию, которую он создает.

— Давайте поприветствуем нашего первого чемпиона. — Голос Фаддея понижается до тона диктора, наполненного драматическим напряжением. — Его называли жестоким, корыстолюбивым, умным и, о боже, очень красивым. Этот чемпион оттачивал свои навыки и готовился к Играм с четырехлетнего возраста. Сражается под знаменем Зевса, Атлас Моррисон!

Толпа сходит с ума. Лицо Атласа холодно, как камень, когда он выходит на сцену. Он не смотрит на кричащую массу людей. Его глаза сосредоточены на Фаддейе. Он останавливается, не глядя на свой номер на полу, как будто точно знает, где встать. Практиковал ли он это, когда я проходила интервью?

Фаддей продолжает, и становится ясно, что у каждого из нас будет собственное представление, насыщенное прилагательными. — Он хитрый, безжалостный и дерзкий, с глазами цвета льда, которые растопят все женские сердца.

Я сразу понимаю, о ком он говорит, и трудно удержаться от громкого — ха.

— Сражается под знаменем Геры, Престон Брэнниган.

Фаддей продолжает, представляя всех остальных чемпионов, пока я не остаюсь последней. Я сильно сомневаюсь, что это нарочно, но мне не нравится чувствовать, что меня выделяют. Я бы предпочла спрятаться прямо среди других.

— И, наконец, наша последняя чемпионка вечера. Ее называли наглой, настойчивой и немного раздражительной. Может, у нее и нет никакой подготовки, но она компенсирует это своей отвагой.

Было бы плохо ударить Фаддея на глазах у бог знает скольких людей, не говоря уже о миллионах, которые, вероятно, смотрят этот цирк по всему миру. Я делаю глубокий вдох и выдыхаю, сосредотачиваясь. Я провожу пальцами по маминому ожерелью и отбрасываю несправедливость всей этой ситуации.

— Сражается под знаменем Ареса, Рен Торрес.

Нервный ассистент толкает меня в плечи, когда я не двигаюсь немедленно. Я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Он сглатывает и делает шаг назад.

— Тебе нужно идти.

— Никаких прикосновений. — Мой голос низкий, монотонный.

Я выхожу на сцену, яркий свет заставляет меня вспотеть сильнее, чем сковывающая меня кожа. Толпу трудно разглядеть из — за освещения сцены, но я слышу их одобрительные возгласы, доносящиеся до меня. Я благодарна, что мне не нужно далеко идти, это маленькая роскошь того, чтобы выйти на сцену последней.

— А теперь, друзья мои. Событие, которого вы все так долго ждали. — Фаддей идет впереди всех двенадцати чемпионов, выстроенных идеально, чтобы весь мир мог их видеть. Мои плечи напрягаются от его слов. Мне следовало ожидать этого, но я, честно говоря, думала, что на Играх будет больше этапов знакомства с чемпионами.

— Наше первое испытание! — Фаддей кричит, его волнение ощутимо. Толпа сходит с ума, звук оглушительный.

Женщины, одетые в блестящие платья, демонстрирующие их обширные достоинства, появляются по бокам сцены. Для каждого из нас есть по одной, и они эффектно выстраиваются перед каждым чемпионом. Мне придется драться с этой женщиной? Это странно. Может, мои штаны и чертовски узкие, но я все равно в лучшем наряде, чем она, для драки.

Я обращаю свое внимание на женщину передо мной. Она высокая, особенно на каблуках, которые, должно быть, не меньше шести дюймов. Это просто смешно. Это также ставит меня вровень с ее декольте, заставляя чувствовать себя чертовой извращенкой, потому что все, что я вижу, это ее чувственные сиськи. Теперь я понятия не имею, что искать.

Мне под нос суют конверт, и я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на великаншу.

— Возьми это, — говорит она сквозь стиснутые зубы, ее ярко — розовые губы растягиваются в улыбке.

Я сжимаю край конверта, как будто в нем яд, и вырываю его из ее пальцев. Она немедленно разворачивается на каблуках и, вальсируя, уходит за кулисы. Беглый взгляд подсказывает мне, что каждый держит в руках свой конверт.

Я провожу пальцами по плотной бумаге. Это дорогая бумага, на которую я бы никогда не потратилась, даже если бы у меня был доступ к такой роскоши. Он жжено — оранжевого цвета, запечатан воском, на котором нанесен причудливый отпечаток. При ближайшем рассмотрении я различаю голову льва, запрокинутую в реве.

Черт, что за испытания выпали на долю Геракла? Почему мое дурацкое образование было таким низким? Я знаю, что мы обсуждали это, но я не могу вспомнить деталей.

— У вас есть двадцать четыре часа, чтобы выполнить это первое испытание. Воздайте почести богам! — Фаддей кричит толпе, когда они приходят в неистовство.

На сцене опускается занавес, и камеры на мгновение отъезжают в сторону. Фаддей швыряет свой микрофон какому — то бедному дураку, который пытается поймать его, а затем бежит за этим мудаком. Остальные остаются на сцене, держа в руках конверты, когда Билли выходит из — за кулис.

— Вот в чем дело. Вы найдете всю информацию в этом конверте. Вы будете записаны, но это не будет транслироваться в режиме реального времени. Мы не полные придурки. Если бы мы выдали ваше местоположение, вам было бы трудно сделать то, что необходимо. — Он усмехается, как будто в этом есть какой — то смысл, а затем приглаживает волосы назад. — Если вы выполните свое задание, встретимся здесь. У вас есть двадцать четыре часа. Некоторым из вас может и не понадобиться столько времени, но некоторым из вас… что ж, давайте просто скажем, что вам уже следовало уйти. — С этими последними словами Билли уходит со сцены, а остальные остаются позади.

Я не теряю больше ни минуты и разрываю свой конверт. Информация о нашем первом испытании написана причудливыми каракулями на плотной бумаге.

Достаньте то, что является самым ценным, и что «Nemean Enterprises» пытается спрятать.

Я переворачиваю послание. Это все? Одно расплывчатое предложение. Я знаю, что такое «Nemean Enterprises». Все знают. Это фирма по цифровой безопасности, которая управляет всеми активами Зевса и Геры. Предполагается, что они неприступны; по крайней мере, их программное обеспечение такое. Я понятия не имею, неужели в их здания так трудно попасть, или то, что мы должны украсть, — это физический объект. Что, если это компьютерный код или что — то в этом роде? Я понятия не имею, как искать что — то подобное.

Мой мозг быстро перескакивает с одной панической идеи на другую. У меня даже нет времени полностью оценить, стоит ли за какой — либо из них гоняться. Я останавливаюсь и перевожу дыхание, заставляя себя успокоиться и продумать все шаг за шагом. У меня недостаточно информации, так что вот с чего мне нужно начать.

Я ухожу со сцены, желая убежать, чувствуя, как часы тикают, как ускоренные песчинки в песочных часах. Двадцать четыре часа — не такой уж большой срок, когда ты понятия не имеешь, какого черта ты делаешь. Не я одна срываюсь со сцены. Джейд и Престон уже ушли. Когда я выхожу из заднего входа в театр, я замечаю их в конце переулка, они оба садятся в разные городские машины.

У меня нет денег, а за этими придурками приезжают частные машины, чтобы забрать их. Телефон, который мне дали, когда мы приехали в комплекс, все еще лежит на столе в моей комнате. Не то чтобы мне было кому звонить. Нет смысла зацикливаться на справедливости всего этого; я ничего не могу изменить.

В переулке сыро и отвратительно. Из мусорного контейнера вываливается перезревший мусор, а шуршание крошечных коготков подсказывает мне, что крысы где — то рядом. Еще один жаркий вечер, хотя солнце, должно быть, зашло уже несколько часов назад. Это предположение, потому что я не совсем уверена, в каком городе мы находимся. Стражник доставил нас сюда и точно не сообщил о нашем местонахождении, когда мы прибыли.

Я отхожу от задней двери, когда еще больше чемпионов выбегают наружу. Я держусь подальше от них, наблюдая, как остальные исчезают в толпе людей, прогуливающихся взад и вперед по тротуарам. Низкое гудение над головой подсказывает мне, что дроны всегда рядом с нами. Атлас выходит из двери последним, его глаза безошибочно находят меня в темноте переулка. Не знаю, ожидаю ли я, что он остановится и заговорит со мной. Что можно сказать парню, который всю ночь охранял твою дверь? Он не останавливается, отводит от меня взгляд и трусцой бежит к оживленной улице.

Когда все уходят с дороги, я закрываю глаза и стараюсь не вдыхать кислый запах мусора слишком глубоко. Подумай. Что я знаю о Nemean Enterprise? Их штаб — квартира находится в Нью — Олимпусе, который раньше был Нью — Йорком. То, что мы здесь, имело бы смысл. Это мекка для избранных. Боги часто посещают нас, и, кроме того, зачем им высаживать нас в городе вдали от нашей цели? Возможно, у некоторых из нас есть доступ к частным самолетам, но я сомневаюсь, что вам было бы так уж интересно наблюдать, как я пытаюсь выменять билет на самолет. Это не очень хорошее шоу, не то чтобы то, что я собираюсь им показать, было намного лучше.

Я никогда раньше не была в Нью — Олимпусе, но видела фотографии и видео. Когда я выхожу на тротуар, я знаю, что моя догадка верна. Повсюду люди. Площадь освещена тысячью огней. Рекламные щиты и баннеры вспыхивают рекламой и кадрами, на которых боги совершают случайные поступки. Кто — то толкает меня в плечо, когда я отвлекаюсь, разинув рот от всех этих огней. Я не деревенская девушка, но я никогда не видела такого уровня визуальной стимуляции.

— Уйди с дороги, дура. — Бросает через плечо человек, который налетел на меня.

— Прелестно, — бормочу я, подходя ближе к зданиям, чтобы укрыться от стремительного потока пешеходов.

Теперь, когда я знаю, где я нахожусь, я точно знаю, куда хочу пойти дальше.

З

а пределами подавляющего количества огней вокруг театра на улицах гораздо меньше народу. На то, чтобы найти библиотеку, у меня уходит почти столько же времени, сколько на то, чтобы пробежаться туда трусцой. Я мчусь по улицам города, мой личный дрон все еще гудит над головой. Сначала я даже не понимаю, что нашла библиотеку.

Здание массивное. Я с благоговением разглядываю квартал. Оно должно занимать как минимум два городских квартала. Моя старая библиотека по соседству была не очень маленькой, но она могла бы поместиться в углу этого здания. С другой стороны, это была всего лишь местная библиотека для нашего района.

Как и многие общественные здания с тех пор, как боги взяли власть в свои руки, библиотека выглядит изношенной. Жрецы не особо ценят образование, и они контролируют денежные потоки на нашей территории. Государственное финансирование ушло в прошлое, и библиотеки пострадали почти сразу. Люди, которые понятия не имеют, как критически мыслить, не знают, что им следует подвергать сомнению статус — кво.

Мой отец рассказывал мне, что многие люди думали, что пробуждение богов решит все проблемы, преследующие наш мир. Что они даруют благословения за хороший урожай и мудрость, и приносят богатство и жизненную силу людям. Но богам было все равно. Они проснулись и относились к миру как к вечеринке, которая была приостановлена. Некоторые очень быстро поняли, что склонение к ногам богов дает им доступ к большему, чем большинству других. Любой, кто не прислушивался к богам или не хотел становиться подхалимом, оказывался в грязи.

Хотя, как бы мне ни было неприятно это признавать, не все боги такие ужасные, как другие. Некоторые хуже. Намного хуже.

Оба моих родителя были учителями, и мой отец внушал мне важность учебы, даже когда школа не могла дать мне достойного образования. Пока я росла, я часами просиживала в городской библиотеке. Сначала с моим отцом, а потом, после его смерти, я ходила и читала все, что попадалось под руку. Это помогло мне почувствовать связь с ним, когда у меня никого не осталось.

Все сотрудники нашей местной библиотеки были волонтерами. Интересно, здесь то же самое? Как бы мне ни было больно, я надеюсь, что это так. Возможно, есть небольшая вероятность, что я смогу найти местечко, где можно спрятаться до закрытия библиотеки.

Я останавливаюсь рядом с указателем на тротуаре. Прикрепленная к нему табличка сообщает, что у меня есть около двадцати минут в запасе, прежде чем они закроют двери. Черт. Этого времени будет недостаточно, чтобы выяснить то, что мне нужно знать.

Я взбежала по ступенькам, миновав льва на пьедестале больше, чем в натуральную величину, и фонтан, полный застоявшейся дождевой воды. Мутно — зеленая лужа — рай для комаров, если я когда — либо видела таковых. Проходя под большим сводчатым входом, я замечаю еще одного льва, на этот раз с резной головой, который смотрит на меня сверху вниз. Вид этих львов освежает мою память. Первым испытанием Геракла было победить немейского льва. И наша первая задача — найти то, что скрывает «Nemean Enterprises». Тот факт, что мне повсюду мерещатся львы, — это просто способ судьбы посмеяться надо мной за невежество.

Толкая дверь, я испускаю тихий вздох, когда она открывается без сопротивления. Я боялась, что двери будут заперты. Дрон все еще следует за мной. Я закрываю дверь, прежде чем он влетает внутрь здания, не поднимая головы, чтобы скрыть ухмылку. Отсоси.

Внутренняя часть библиотеки внушает такой же трепет, как и внешняя. Конечно, этому месту не помешала бы хорошая уборка, но грязь не скроет красоту этого места. Все отделано мрамором, с лестницами по обе стороны от большого входа, которые ведут наверх. Передо мной три арки, которые повторяют те, что снаружи. Я останавливаюсь перед ними, понятия не имея, куда, черт возьми, идти. Я даже не уверена, что мне нужно найти на данный момент.

Всю информацию, которую я могу узнать о «Nemean Enterprises». Это то, что мне нужно. Есть ли у них здесь компьютеры? Если есть, то как они удерживают людей от их кражи? Как насчет газетных статей или документации о семье? Любая из них может дать мне больше информации о компании.

Я потираю голову, чувствуя, как между бровями начинает расцветать головная боль. Как, черт возьми, я должна разобраться в этом и выполнить все, что они от меня хотят, за двадцать четыре часа?

Я расправляю плечи и жалею, что не могу снять всю эту неудобную кожу. Я вроде как думала, что мы отправимся в бой, и это было бы полезно и защитило бы любой участок кожи, который она прикрывает. Я не ожидала, что буду сидеть в библиотеке и заниматься исследованиями.

Интересно, не будет ли кто — нибудь возражать, если я сниму штаны.

Улыбаясь сама себе, я осматриваю комнату, замечая табличку с перечнем различных комнат и их расположением. Две вызывают мой интерес: раздел местной истории и генеалогии и компьютерный зал. Зная, что библиотека скоро закрывается, я сначала выбираю компьютерный зал. Если мне удастся проникнуть сюда на ночь, добраться до компьютеров, вероятно, будет сложнее.

Я взбегаю на третий этаж, мои дурацкие кожаные штаны поскрипывают на ходу. Мой желудок урчит, напоминая мне, что я давно ничего не ела. Очень жаль, тело. У меня нет денег, и, если я не собираюсь где — то воровать еду, моему желудку придется подождать. Я замечаю нескольких людей, слоняющихся вокруг, но они по большей части игнорируют меня. Удивительно. Я одета так, словно сошла со съемочной площадки эпического фильма. Очевидно, это здесь никого не смущает.

Поднявшись по ступенькам, я поражаюсь великолепию. Это ротонда со сводчатыми потолками и фреской в центре. Это изображение Прометея, который принес людям огонь с небес. Я останавливаюсь и, прищурившись, смотрю на картину, чувствуя себя так, словно получаю пощечину с предупреждением. Прометей оказался привязанным к скале, в то время как орел бесконечно поедал его печень, и все потому, что он помогал людям. Или, может быть, это признак того, что иногда создание перемен требует смелости.

Независимо от того, какое послание я уношу, от всего этого захватывает дух. Даже если оно пыльное и картина начинает трескаться.

Когда я иду по указателям, направляющих в сторону компьютеров, меня снова поражает массивность помещения. Пространство размером с футбольное поле, заполнено рядами столов, а стены уставлены книгами. Здесь также есть несколько человек, в основном сгрудившихся вокруг небольшой коллекции компьютеров в углу. Стараясь казаться спокойной и делать вид, что я вписываюсь в обстановку, я отхожу в угол и сажусь в деревянное кресло перед компьютером. Я выбрала самый дальний, но опять же, все слишком поглощены своими делами, чтобы беспокоиться о моих. Аминь, люди.

Я достаточно хорошо разбираюсь в компьютерах, благодаря двум, которые были у нас в местной библиотеке, и нескольким, которые были в нашей средней школе. Они использовали их, чтобы обучить нас основам поиска в Интернете. Не то чтобы мы делали на них домашнюю работу. Это было скорее из вежливости, поскольку вероятность того, что у кого — нибудь из нас когда — нибудь появятся собственные компьютеры, была нулевой.

У элиты в домах есть навороченные телефоны и компьютеры, но у низшего эшелона общества, которым являются все остальные, есть самое необходимое. Мой телефон предназначен только для звонков и прикреплен к стене на кухне.

Машина гудит и стонет, просыпаясь. Мои пальцы ложатся на клавиатуру, нетерпеливо постукивая по клавишам, но не нажимая на них. Расти среди могущественных богов — странная вещь. Все, что я когда — либо знала, — это жизнь под пренебрежительным правлением олимпийцев. Зевс и Гера контролируют Северную Америку, но я, честно говоря, не понимаю почему. Зачем беспокоиться? Они не проявляют интереса к управлению страной и не хотят заниматься повседневной рутиной по созданию законов и их соблюдению. Они здесь для того, чтобы им поклонялись, и именно на этом они сосредоточены.

Я слышала, что на других территориях все не так плохо, как у нас. Что Афина, Аполлон, Деметра и даже Арес создали более справедливую иерархию в своих землях, но это всего лишь слухи. Не похоже, чтобы кто — то из моих знакомых побывал в тех местах и рассказал мне об этом из первых рук. Говорят, что жрецы, проживающие за пределами нашей территории, не обладают никакой властью. Принимать желаемое за действительное — надеяться, что весь мир не такое уж дерьмовое место.

Я запускаю поисковую систему и набираю «Nemean Enterprises». Страница заполняется записями, и я бегло просматриваю их, сначала находя веб — сайт компании. Главный экран черного цвета с золотой трехмерной головой льва, которая вращается по кругу. Я просматриваю параметры страницы и нажимаю на ссылку на биографию компании.

«Nemean Enterprises» имеет богатую и продолжительную историю с нашими достопочтенными богами. Как только они проснулись, основателю Луису Немеану стало ясно, что им понадобится поддержка в защите их частной жизни. Начав сначала с физической безопасности, компания со временем превратилась в ведущую в мире фирму по обеспечению безопасности программного обеспечения. Подобно великому Немейскому Льву древности, «Nemean Enterprises» обеспечивает непроницаемую систему безопасности, которая хранит информацию богов в такой же безопасности, как врата Ада.

Нынешний генеральный директор Лиланд Немеан открыл новую эру цифровых гарантий и поддерживает тесные личные отношения с богами. В «Nemean Enterprises» ваша конфиденциальность является нашим приоритетом.

Я приподнимаю бровь. Конечно, ваша конфиденциальность является их приоритетом, если вы божество. Единственная реальная вещь, о которой говорит мне общая биография, это то, что нынешний генеральный директор — Лиланд Немеан. Мои пальцы стучат по клавиатуре, пока я ищу буквы, чтобы набрать его имя в строке поиска. Появляющиеся записи бесконечны. В этом поиске гораздо больше фотографий компании, чем их было.

Лиланд — подтянутый мужчина лет сорока — пятидесяти с копной густых волос песочного цвета, которые, похоже, были приведены в порядок средствами для укладки. На всех фотографиях он запечатлен с красивыми молодыми женщинами на различных мероприятиях Олимпа. Нет ни одной его фотографии с богами, но, похоже, за последние пятнадцать лет он не пропустил ни одной их вечеринки.

Я щелкаю и возвращаюсь назад, ища все, что бросается в глаза. Наверное, это как порно: не знаешь, как сформулировать запрос, но узнаешь, когда видишь. Лиланд был женат четыре раза, и его нынешняя жена моложе его на тридцать лет. Я действительно надеюсь, что ей это нравится.

Углубляться в историю Лиланда, наверное неправильно, и я почти возвращаюсь к чтению о компании, когда мое внимание привлекает фотография. Я нажимаю на ссылку и почти закрываю ее, когда вижу, что это таблоид, почти не заслуживающий доверия, но инстинкт удерживает меня. Я научилась никогда не игнорировать этот внутренний голос. Замечать несправедливость — это часть натуры моей Фурии.

Ссылка на статью содержит достаточно информации только для того, чтобы привлечь людей к клику. У генерального директора Nemean Enterprise и самого желанного холостяка Нового Олимпа есть секрет… Вот и все. Информация обрывается, но на фотографии изображена молодая женщина примерно моего возраста. У нее густые песочно — светлые волосы, которые напоминают мне львиную гриву и развеваются у нее за спиной, когда она идет по улице, держа в руках чашку кофе.

Серьезно, моя жизнь так разительно отличается от жизни этих людей. Мы едва могли поддерживать запасы в продуктовом магазине по соседству, но эта женщина важно вышагивает по улице в своих огромных солнцезащитных очках, развевающемся на ветру шарфе позади нее и с сумками для покупок, зажатыми в руке, в которой нет одноразовой кофейной чашки. Я пытаюсь не обижаться на нее до того, как узнаю о ней что — нибудь, но это трудно.

Я нажимаю на статью, надеясь, что не собираюсь загрузить вирус на компьютер библиотеки. Веб — сайт определенно сомнительный. Он полон дразнящих заголовков, которые раскрывают лишь частичную правду, но я игнорирую искушение кликнуть по другим заголовкам.

Что — нибудь вроде «У Зевса есть другая любовница?» Хм, да, наверное.

Или «Наказала ли Гера последнюю возлюбленную Зевса неизлечимым проклятием?» Хороший шанс.

Однако эта статья о Лиланде Немеане и его предполагаемой дочери. Хм. Я бегло просматриваю плохо написанные абзацы, в которых утверждается, что эта женщина, Эйла Лонг, является внебрачным ребенком Лиланда Немеана. В статье не указано, почему она держится в секрете, просто ходят слухи, что она стала результатом романа, когда Лиланд был женат на своей первой жене. Меня это волнует? Нет.

Эйла Лонг — тусовщица. Быстрый поиск по ее имени выдает десятки фотографий, на которых она в причудливых нарядах танцует и выпивает в одном и том же месте снова и снова. Это клуб под названием «Элизиум». Она никогда не надевает одно и то же дважды, и есть много фотографий, на которых она демонстрирует это в полной мере.

Меня это расстраивает? Да, но все, что имеет значение, — это найти ответ на этот первое испытание. Я вытаскиваю листок бумаги, который засунула в задний карман, и смотрю на слова. Если у Лиланда есть дочь, она могла бы быть ему дорога. Она должна быть таковой, но кто знает, заботится ли он о ней вообще. А еще в подсказке есть слово «спрятать».

Достаньте то, что является самым ценным и что «Nemean Enterprises» пытается спрятать.

Очевидно, что это Игра слов. Еще один быстрый поиск освежает мою память об испытаниях Геракла. Первоначальным испытанием, с которым столкнулся Геракл, было принести шкуру немейского льва. Поскольку я сомневаюсь, что они хотят, чтобы мы освежевали Лиланда, это, вероятно, не является целью здесь. Но что, если это действительно что — то или кто — то, кого он пытается спрятать? Вопрос «почему» не дает мне покоя. Зачем богам понадобилось это делать? Если Лиланд работает на них и они настолько близки, как написано в биографии на веб-сайте компании — что крайне маловероятно, — тогда зачем раскрывать секрет, который он пытался сохранить?

Боги — придурки. Велика вероятность, что это единственное возможное объяснение.

Свет мигает, и женщина, которая ни на день не моложе девяноста пяти, стучит тростью по столу. — Мы закрываемся через пять минут. Убирайся.

Сразу к делу. Она мне нравится.

Теперь нужно найти место, где можно спрятаться. Ванные комнаты — плохой выбор. Если кто — то действительно проверяет, прежде чем запереться, то он обязательно заглянет туда. Мне нужен темный угол, где никто не будет утруждать себя поисками. Я закрываю компьютер и с усилием встаю. Мои штаны сели, пока я сидела? Сиськи Зевса, я серьезно подумываю о том, чтобы сорвать эти штуки, как только все двери закроются. Меня беспокоит только то, что я больше не смогу их надеть, и мне придется придумать, как выполнить оставшуюся часть этого испытания без штанов.

Я двигаюсь вместе с горсткой людей, покидающих эту секцию, но останавливаюсь на втором этаже, крадусь по тускло освещенному коридору. Никто даже не смотрит в мою сторону. Все на этом этаже отделано тем же белым мрамором, что и главный вход, но здесь, наверху, лампочки перегорели и нуждаются в замене. Спеша по коридору, я замечаю кладовку с надписью «Принадлежности» и колеблюсь, прежде чем решиться войти. Открывая дверцу, я мельком вижу содержимое внутри. Там есть швабра и ведро, рулон промышленных бумажных полотенец, о существовании которых я и не подозревала, и веник с потрепанной и погнутой щетиной.

Я врываюсь внутрь и закрываю дверь, обдавая себя протухшим запахом влажной швабры. Все, что теперь остается делать, — это ждать.

Я

подумываю о том, чтобы сесть на пол, но эти штаны слишком уж тесны. Не думаю, что даже смогу присесть на корточки. Вместо этого я прислоняюсь к стене и позволяю времени тикать. Без часов я понятия не имею, как долго я здесь нахожусь. Сидя в кромешной тьме чулана, кажется, что прошли часы, но я уверена, что прошло самое большее тридцать минут. Все, что я знаю, это то, что я не слышала никаких звуков, и из — за темноты мне хочется в туалет.

Я жду еще добрых полчаса, просто чтобы убедиться, что все ушли на ночь. Я надеюсь, что библиотекарям не хочется работать допоздна или что они иногда не остаются здесь ночевать. Зная, что в какой — то момент мне придется сделать решительный шаг и выйти, я медленно приоткрываю дверь и оглядываю уже темный холл. Единственными звуками являются скрипы и стоны оседающего старого здания. Я даже не слышу никакого уличного движения.

Крадучись спускаясь по лестнице, я медленно заворачиваю за каждый угол и время от времени останавливаюсь, чтобы прислушаться. Мой пункт назначения — секция местной истории и генеалогии. Затхлый запах старых книг и пыли здесь сильнее. В комнате с компьютерами наверху были книги, но не в таком количестве, как в этой комнате. Окна пропускают небольшое количество света, но здесь слишком темно, чтобы я могла разглядеть что — нибудь стоящее. Это проблема, которую я не планировала решать.

Несколько столов стоят за деревянным барьером, и я открываю короткую задвижку, чтобы пройти туда. Первый ящик, который я пытаюсь открыть, заперт. Фигушки. Следующий полон карандашей и клочков бумаги. Еще один ящик, в большей степени такой же. Я перехожу к другому столу и обнаруживаю, что там тоже есть запертый ящик. Я добираюсь до самого последнего ящика и чуть не кричу, когда нахожу маленький фонарик.

Когда он включается и работает, я почти благодарю богов, но пошли они к черту. Они — единственная причина, по которой я оказалась в этой дерьмовой ситуации.

Я иду вдоль рядов, мои пальцы скользят по металлическим полкам, пока я читаю ярлыки, понимая, что мой поиск далек от истины. Семья Немеан обладает большой властью. Это престижно, что делает ее именно той семьей, генеалогия которой могла бы быть занесена в хронику. Если они действительно происходили из Немеи, то они хотели бы продемонстрировать доказательство своей родословной. Я даже не знаю, отслеживается ли это публично.

Проходят минуты, пока я просматриваю полку за полкой. Когда я нахожу информацию, которую ищу, я немного ошеломлена тем, что она действительно здесь. За пределами стеллажей, в той части комнаты, которая обставлена как логово причудливого лорда, стоят столы с витиеватой резьбой и книжные полки из темного дерева, на которых стоят тяжелые тома. Посветив фонариком на названия, я замечаю, как мое сердце слегка трепещет, когда я вижу имена, написанные снаружи. Генеалогия Астора, генеалогия Вандербильта, Стайвесанта, Грисволда, Кэбота и вот… Немеан.

Пыль от тяжелой книги покрывает мои руки, когда я снимаю ее с полки. Я кладу книгу на ближайший стол, поднимая в воздух облако пыли. Я открываю книгу в конце, предполагая, что там должны быть самые последние записи. Используя свой маленький фонарик, я просматриваю страницу и нахожу запись о Луи Немеане и его жене Элис. Под их именами две строчки, связанные с Лоуренсом и Лиландом Немеан. Этим парням действительно нравятся их имена на букву Л.

Следуя линии Лиланда, есть еще одна связь с Софией, чье имя было вычеркнуто. Под ее записью стоят Франческа и Сандра, которые также зачеркнуты, и, наконец, имя Шерил, которое до сих пор не было зачеркнуто. Под их именами нет никаких дополнительных строк. Это указывает на то, что у них нет детей. Однако в круглых скобках рядом с именем Лиланда что — то написано мелким шрифтом. Я наклоняюсь ближе, прищурившись, чтобы прочесть неровный почерк.

Эйла Лонг, неподтверждено.

Интересно. Ну, на самом деле, не совсем. Мне насрать, что Лиланд — неверный муж или что у него был внебрачный ребенок. Серьезно, на прошлой неделе я видела, как двое занимались сексом рядом с мусорным контейнером. Я не думаю, что наш мир должен судить людей за детей, рожденных вне брака. Людям приходится иметь дело с достаточным количеством реальных проблем; это даже не имеет значения.

Я кладу руки по обе стороны от книги, фонарик отбрасывает небольшую дугу света на поцарапанный деревянный стол. Я понятия не имею, правильный ли это путь или я провалила всю задачу, но у меня нет идей получше. Вспоминая статьи, которые я ранее просматривала в Интернете, у меня возникает идея.

Изначально я планировала провести ночь здесь, в библиотеке, но у меня есть зацепка, которой нужно следовать. Похоже, мне нужно будет найти выход.

Удручает то, как легко мне удается выбраться из библиотеки. Мне требуется немного времени, чтобы найти выход, который не закрыт цепью, но в конце концов я выбираюсь наружу и оказываюсь в заросшем зеленью месте.

Я рискнула вернуться к компьютеру, чтобы посмотреть адрес клуба, который, похоже, часто посещает Эйла. На данный момент я понятия не имею, какой сегодня день. Я полностью сбита с толку и понятия не имею, насколько оживленным будет клуб. Будет ли там Эйла? Кто, черт возьми, знает?

От библиотеки до Элизиума добрых десять минут ходьбы. Когда я нахожусь в пятидесяти футах, воздух сотрясается от легкого отзвука тяжелых басов. Нет никаких сомнений в том, куда я направляюсь, когда я вижу очередь людей, выстроившихся в конце квартала. Женщины одеты в блестящие лоскутки одежды, а мужчины в костюмах, несмотря на жару летней ночи. Воздух застоявшийся, ни единого ветерка не достигает этой части города. Вонь мусора и мочи почти высмеивает этих вычурных людей. Они в таком противоречии со своим окружением.

Низкий гул электронного жужжания привлекает мое внимание, когда я прохожу мимо длинной очереди людей. Мои глаза поднимаются, и я замечаю два зеленых огонька в двадцати футах над головой. Дурацкий беспилотник. Как, черт возьми, он снова нашел меня? Я не думала, что он поймал меня, когда я кралась через заднюю дверь библиотеки. Вздохнув, я игнорирую это; теперь с этим ничего не поделаешь. Возможно, это даже сработает в мою пользу.

У входа в клуб стоят двое массивных мужчин. У одного бедра больше моей талии. Срань господня. Как он вообще находит брюки, которые подходят к этим стволам деревьев? Они, должно быть, сшиты на заказ, или вручную, или что — то в этом роде. Может быть, он работает швеей в свободное время. Эта мысль заставляет меня усмехнуться. У него такие толстые пальцы, что я не могу представить, как он держит иголку с ниткой.

Другой вышибала одет в обрезанную футболку с логотипом клуба спереди. Его руки скрещены на груди, и он продолжает напрягать мышцы, как будто хочет убедиться, что все видят, какие огромные у него бицепсы.

Люди шипят и выкрикивают что — то в мой адрес, когда я прохожу мимо них прямо к вышибалам. Мистер бедра хмурится, когда я останавливаюсь прямо перед ними обоими.

Он наклоняется, тыча одним из своих массивных пальцев мне в лицо. — Какого хрена ты делаешь? Ты что, слепая? Даже не утруждай себя тем, чтобы встать в конец очереди. Ты ни за что не попадешь внутрь.

Несмотря на его рычащие слова, его глаза блуждают по моему наряду принцессы — воина.

— О, я не знаю. Похоже, с ней было бы очень весело. Может быть, нам стоит дать ей шанс поработать перед уходом. — Мистер бицепс облизывает свои толстые губы, а затем посылает мне воздушный поцелуй.

Я позволяю своему взгляду задержаться на Мистере бедра, прежде чем переключиться на Мистера бицепс. Я не улыбаюсь и не кокетливо покачиваю бедрами. Нет смысла пытаться быть кокетливой; у меня это плохо получается. Вместо этого я поднимаю палец и указываю на беспилотник, который все еще гудит над головой.

— Ты это видишь?

Их глаза поднимаются к небу, брови обоих хмурятся в замешательстве.

— Это беспилотник, который следует за чемпионом Олимпийских Игр.

Я сразу же ощущаю перемену в их поведении. Мистер бедра выпрямляется, его глаза слегка расширяются, когда он снова оглядывает меня. Я знаю, что чемпионов показывали по телевизору в течение нескольких дней. Боги и телеканалы, которые проводят эти чертовы Игры, нагнетали напряжение, позволяя миру узнать нас, чтобы они могли выбрать своих фаворитов.

— Ты одна из них? — Мистер бицепс разводит руки и бьет Мистера бедра в живот. — Так и есть, Рики. Смотри, я узнаю ее.

Все их отношение меняется. Я не могу точно сказать, почему, но если бы мне пришлось гадать, это могло быть связано с несколькими вещами. Во — первых, большинство из нас знает, что Игры — это полная чушь. Людей собирают и бросают на соревнования, не желающих того. Гибнут люди, это жестоко, и у нас нет выбора, кроме как участвовать, если нас выберут. Конечно, многие профессиональные участники проводят свою жизнь, тренируясь, чтобы стать чемпионами Игр. Хотя мне интересно, не попали ли они в такую же ловушку, как и все мы. Грир сказала, что тренировалась с семи лет. В биографии Атласа сказано, что он тренировался с четырех лет. Я сильно сомневаюсь, что у него был выбор в этом вопросе.

То, что вышибалы не могут остановиться, может быть связано и с тем, что они боятся богов. Что произойдет, если вы попытаетесь помешать одному из чемпионов завершить испытание? Накажут ли боги этих двоих? Вероятно, нет. Богам нет дела до чемпионов, но остальному миру есть. Если эти двое парней остановят чемпиона, их могут возненавидеть за их вмешательство. Или они могли бы стать временными знаменитостями. Следуя своей интуиции, я склоняюсь к этому варианту.

— Ты знаешь, что мир будет наблюдать. По сути, ты сам участвуешь в испытании. Почти как чемпион.

В глазах Мистера бедра появляется возбужденный блеск. — С чем тебе нужна помощь, милая?

Я расплываюсь в улыбке, как будто не могу быть более взволнована этим ласковым обращением. Я наклоняюсь, полностью осознавая, что мое кожаное пыточное приспособление подпирает мою грудь до неприличия. Две пары глаз устремляются вниз, а затем снова поднимаются, как будто они боятся, что их поймают за разглядыванием.

— Я ищу кое — кого, кто часто сюда приходит. Надеюсь, она там. — Я указываю на невзрачные черные двери, ведущие в клуб. — Мальчики, вы позволите мне зайти внутрь и взглянуть?

Мистер бицепс уже кивает и распахивает дверь, прежде чем я заканчиваю говорить. Я одариваю его своей самой лучезарной улыбкой и подмигиваю Мистеру бедра, проходя мимо.

— Удачи, — кричит Мистер бицепс мне вслед, когда дверь закрывается. Я с радостью выхожу из длинной очереди ожидающих людей. Вместе с дроном, который висит в небе и не может последовать за мной внутрь клуба.

Интерьер клуба — это огромное скопление людей танцующих под басы. Большую часть пространства занимает огромный танцпол. Разноцветные огни вспыхивают и раскачиваются над толпой, вздымаясь и подпрыгивая в такт электронному ритму. По моему виску стекает пот, и я вытираю его. Здесь жарко и влажно, так много тел прижато друг к другу, и от исходящего от них тепла становится трудно дышать.

Черт возьми. С чего мне вообще начать? Выпить — звучит фантастически, но я чудесным образом не раздобыла никаких наличных. Я проталкиваюсь сквозь толпу, пьяные тела качаются ко мне, пытаясь схватить меня и затащить в танец. Я отталкиваю их руки и осматриваю бар, отмечая огороженную веревкой зону в дальнем углу. Здесь больше охраны, стоящей на страже, чтобы не впускать нежелательных гостей. Внутри помещения небольшими группами расставлены диваны и стулья, а на низких столиках расставлены напитки. Я ни за что не смогу найти Эйлу среди танцоров, если она в этой толпе, но есть шанс, что она может быть в VIP — зоне.

К тому времени, как я пересекаю танцпол, я готова кого — нибудь ударить. Вышибала, стоящий рядом с огороженной канатом площадкой, крупнее, чем Мистер бедра и Мистер бицепс. Хмурое выражение лица " пошел ты» выдает в нем человека, который ненавидит свою работу.

Я не уверена, как мне убедить этого парня пропустить меня. Оказывается, мне и не нужно. Один взгляд на меня, и выражение «съешь дерьмо и умри» тут же исчезает с его лица. Семифутовый огр светится, как будто у него день рождения, и смотрит на меня с таким волнением, что я делаю небольшой шаг назад. Я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что позади меня нет давно потерянного родственника, с которым он вот — вот воссоединится.

— Рен! — Здоровяк протягивает руки, словно хочет обнять. Я что, давно потерянный родственник? Откуда, черт возьми, этот парень меня знает? Я подумываю обнять его примерно на полсекунды, но я не любительница обниматься.

— Я не любитель этого, — кричу я ему сквозь музыку, качая головой. Он просто смеется и хлопает себя рукой по бедру.

— Я должен был догадаться.

Это сбивает с толку. Знаю ли я этого человека? Я не хочу предполагать, что он видел меня на Играх, но если я и встречала этого парня раньше, то понятия не имею, когда.

Он наклоняется, ему приходится наклониться, чтобы подобраться достаточно близко, чтобы ему не приходилось кричать так громко, чтобы его услышали. — Ты здесь, чтобы выполнить испытание? Что тебе нужно? Чем я могу помочь?

Я знаю, что двое вышибал впустили меня заранее и были рады меня видеть, но я удивлена готовностью этого парня помочь. Это ловушка? Неужели боги предвидели это и создали людей для развлечения? Этот человек собирается вырубить меня и выбросить в мусорный контейнер? Или вздернуть меня на флагштоке за нижнее белье?

Вау, мне нужно перекусить. Я проголодалась. Может быть, только может быть, в мире еще остались порядочные люди. Я собираюсь согласиться с этим и надеяться, что это не вернется, чтобы укусить меня за задницу.

— Я ищу кое — кого, кто часто сюда приходит. Я подумала, что она может быть там. — Я киваю в сторону огороженной канатом площадки.

— Кого ты ищешь? — Здоровяк практически подпрыгивает на цыпочках.

— Эйла Лонг. Ты ее знаешь?

Если это возможно, то ухмылка на его лице становится еще шире, и я позволяю толике возбуждения пробиться сквозь мои эмоции.

— Да. Она в последней кабинке. — Мой новый друг — вышибала отстегивает веревку и жестом приглашает меня вперед.

— А, спасибо, чувак. — Я, не колеблясь, отдаю ему честь, проходя мимо.

— Я болею за тебя. — Он показывает мне поднятый большой палец. Это самое странное взаимодействие, которое у меня было за долгое время.

В дальнем углу есть большая кабинка, рассчитанная по меньшей мере на восемь человек, она огибает зал полукругом. На диванах и креслах полно людей, которые в основном игнорируют меня, когда я пробираюсь к кабинке. Все нарядно одеты, и эти люди не в дешевой одежде из магазина со скидкой. Это дерьмо высокого класса. На многих столах стоят бутылки с ликером или вином, и у меня в голове не укладывается, сколько денег здесь тратится.

— «Подполье» — сборище психов. — Голос парня привлекает мое внимание, когда я прохожу мимо столика, полного явно пьяных людей.

— А жрецы чем — нибудь лучше? Я слышала, они утаскивают людей с улиц и используют их как своих личных рабов, — огрызается женщина. Разговор гораздо серьезнее, чем я ожидала от танцевального клуба.

— Все лучше, чем быть взорванной, — бросает ей в ответ первый парень.

Часть меня хочет задержаться и послушать их разговор, но у меня нет времени. В этом клубе много людей, и, скорее всего, все они принадлежат к элите общества. Разница между нашими мирами никогда не ощущалась так резко. Особенно когда я думаю о баре Джерри. Я нахожусь далеко от этого места.

Угловая кабинка так же переполнена, как и диваны. На столе расставлены напитки, и смех перекрывает тяжелые ритмы музыки. Я замечаю ниспадающую гриву песочно — светлых волос, прежде чем замечаю что — либо еще. Это она. Мои ладони вспотели, и мне очень хотелось бы вытереть их о штаны, но кожа не настолько хорошо впитывает влагу. Вместо этого я притворяюсь, что мне здесь так же комфортно, как всегда было у Джерри. Это просто еще один бар, такой же, как «Дыра». Конечно.

Эйла сидит по середине дивана, и я раздумываю, не попросить ли остальных подвинуться. Решив, что мне нечего терять, я решаю просто подойти вплотную. Я перегибаюсь через стол, подходя к ней как можно ближе, удивляя компанию и резко обрывая их разговор.

— Эйла Лонг? — Я громко зову ее.

Ее глаза подозрительно сужаются. Она в замешательстве хмурит брови и окидывает меня беглым взглядом, выглядя смущенной моим нарядом.

Она, наконец, снова поднимает взгляд на мои глаза. — Кто хочет знать?

— Привет. Я Рен. — Я пытаюсь улыбнуться, но получается вымученно. Я уже устала от этой ночи. — У меня есть к тебе просьба. — Хм, может быть, мне следовало сначала завести какую — нибудь светскую беседу или что — то в этом роде.

Эйла смотрит на своих друзей серьезными «глазами, кто, черт возьми, эта цыпочка», а затем переводит взгляд на мое лицо. Ее ресницы длиной в милю, а на веках густые тени. Губы блестящие, а волосы растрепаны. Клянусь, мои кожаные штаны еще больше сели от того, что я весь день в них потела. Мои волосы уже были завиты и растрепаны, а теперь они почему — то стали одновременно вялыми и вьющимися. В последнее время я не смотрелась в зеркало, но есть большая вероятность, что у меня глаза енота и блестящий слой пота на коже.

— С чего бы мне делать тебе одолжение? Я даже не знаю, кто ты такая. — Она не совсем ведет себя как стерва, просто констатирует очевидное.

— Да, это так. Я Рен. — Я пожимаю плечами, как будто это что — то объясняет.

— Эй, подожди секунду. — Одна из подруг Эйлы указывает на меня, обводя пальцем в воздухе. — Я узнаю тебя. — Он ахает, а затем хлопает по плечу другого друга, сидящего рядом с ним. — Она чемпион. Ты чемпион.

Я киваю. — Да. И мне не помешала бы небольшая помощь.

Это привлекает все их внимание. Эйла все еще не выглядит убежденной. — Зачем тебе нужна моя помощь?

Я могла бы прокрасться на цыпочках и найти вежливый способ сказать ей об этом, но у меня нет на это умственной энергии. — Первое испытание — найти то, что «Nemean Enterprises» пытается скрыть, и спрятать это. Я думаю, что это ты.

Сначала в глазах Эйлы вспыхивает гнев, а затем в них мелькает искорка озорного ликования. Она втягивает щеки и опускается обратно в мягкую кабинку. Секунды идут, пока я жду ее ответа. На ее лице появляется ухмылка. — Я в деле. Что тебе нужно, чтобы я сделала?

Я

вообразила, что я увожу Эйлу из клуба, мы возвращаемся в театр, и я выигрываю это первое испытание, одновременно показывая Престону средний палец. Вместо этого я оказалась зажатой между двумя подругами Эйлера, потея до седьмого пота и пытаюсь удержать свой живот от выпадания из брюк.

Они продолжают засыпать меня вопросами об Играх, богах и других чемпионах. Я жду, когда им наскучат мои не слишком восторженные ответы, но пока, похоже, их это не останавливает.

После того, как Эйла согласилась пойти со мной обратно в театр, она добавила оговорку, что сначала ей нужно повеселиться, чтобы снять стресс. Послушайте, я не из тех, кто осуждает людей, но я понятия не имею, из — за чего эта цыпочка переживает. За время моего пребывания в кабинке я узнала, что у нее нет работы, она живет на «веселые» деньги от папочки и, по сути, ничего не делает, кроме как целыми днями тусуется со своими друзьями.

Наши жизни очень разные.

— Мне нужно потанцевать. — Эйла хлопает ладонями по столу, заставляя покачнуться бокалы и бутылки. Не так давно персонал убрал все пустые бутылки; эта группа просто вовсю веселится.

Меня выгоняют из кабинки, когда все начинают двигаться.

— Чемпионка. Потанцуй с нами, — командует Эйла.

Я закрываю глаза и делаю глубокий, успокаивающий вдох. Не уверена, что меня больше раздражает — то, что она мной командует, или то, что она не потрудилась запомнить мое имя. Первое, определенно. Тем не менее, я зашла так далеко, и я не могу заставить себя уйти. Честно говоря, я должна. Победа в первом испытании нарисует мишень у меня на спине. Предполагается, что я должна держаться в тени; по крайней мере, настолько, насколько я могу, будучи чемпионкой Игр. Знать это и делать это — две совершенно разные вещи. Плюс, мне действительно нравится побеждать. Особенно когда меня недооценивают, что происходит большую часть времени.

Я натягиваю улыбку и поворачиваюсь, чтобы последовать за Эйлой и ее друзьями на танцпол. Но тут же замираю, увидев, с кем разговаривает вышибала. Атлас Моррисон. Вышибала, ухмыляясь, хлопает Атласа по плечу и отстегивает веревку, чтобы пропустить его в VIP — зону. Затем он показывает ему поднятый большой палец. Я немного обижена. Вот и все для вышибалы, болеющего за меня.

Не успеваем мы пройти и нескольких футов, как Атлас подбегает к нашей группе. Его глаза впиваются в Эйлу, но затем, на краткий миг, они переключаются на меня. Я никогда не видела такого хитрого выражения на его лице, и у меня отвисает челюсть. Я захлопываю ее, когда он снова сосредотачивается на Эйле.

— Эйла Лонг? — Атлас ослепительно улыбается Эйле, и я отшатываюсь.

Я никогда не видела у него такого выражения лица. В основном он хмурится или смотрит мертвыми глазами, лишенными всяких эмоций. Или, по крайней мере, у него такой вид, будто он изучает вас, как будто, если он посмотрит достаточно пристально, то сможет прочитать ваши мысли.

Глаза Эйлы пожирают его, ее язык высовывается, чтобы облизать нижнюю губу, как будто он посыпал ее сахаром. — Это я. Кто спрашивает?

— Он еще один чемпион, — выпаливаю я, прежде чем Атлас успевает придать этому романтический, поэтический или еще какой — нибудь дерьмовый оттенок.

— Еще один. — Блестящие губы Эйлы приоткрываются, и она вторгается в личное пространство Атласа.

— Самый лучший. — Он ухмыляется ей.

— О боги мои! — визжит одна из ее подружек. — Ты Атлас Моррисон. Это Атлас Моррисон. Всего лишь, типа, самый невероятный чемпион Олимпийских Игр за всю историю.

Сначала вышибала, теперь эта цыпочка. Сегодня не мой вечер. Мой рот сжимается в прямую линию, и я тупо смотрю на Атласа.

— Совершенно верно.

— Я узнаю всю эту золотистую кожу и эти мускулы. — Эйла хихикает, наклоняясь и сжимая бицепс Атласа. Он улыбается ей сверху вниз, как будто ему нравится, когда его ласкают девушки из богатого общества. — Мы как раз направлялись на танцпол. Не хочешь присоединиться к нам?

Атлас поворачивается всем телом, беря Эйлу под руку. — Ничто не сделало бы меня счастливее.

Они оба смотрят на меня, и я, прищурившись, смотрю на Атласа. Он похож на парней, которые стояли в очереди у входа в клуб, в сшитых на заказ брюках и накрахмаленной рубашке на пуговицах. Куда подевался его гладиаторский наряд?

— Ты переоделся. — Это то, что слетает с моих губ, но на самом деле я имею в виду, отвали, я пришла сюда первой.

Взгляд Атласа скользит по мне, а затем вниз по моему телу, предположительно, чтобы оценить мой наряд. Я вообще не могу его понять, и это выводит меня из себя.

— Ты этого не сделала, — говорит он, но я слышу жесткость в его голосе.

Мимо проходит официант с подносом, уставленным напитками. Я хватаю один и опрокидываю в себя, втягивая воздух сквозь зубы, чувствуя жжение от алкоголя. Мне нужно остыть. От Атласа все в моем теле становится еще горячее, включая мой темперамент. Официант поворачивается, чтобы накричать на меня, но замечает огонь в моих глазах и отступает.

Очевидно, что у Атласа была помощь извне, как и у других, которые запрыгнули в свои машины, как только мы покинули театр.

— Мой дворецкий не смог доставить мне сменную одежду. Он в отпуске.

Уголок рта Атласа подергивается, как будто он борется с улыбкой.

— Эм, привет, — отрывисто бросает Эйла. Кому — то не нравится не быть в центре внимания. — Пожалуйста, теперь мы можем потанцевать?

Атлас ухмыляется ей и опускает голову. Черт возьми, мы же не в романе Джейн Остин.

Я плетусь позади группы, чувствуя себя третьим лишним на свидании, хотя с Эйлой еще шестеро друзей. Знаете что. К черту все. Если Атлас хочет похлопать глазами и очаровать Эйлу, чтобы она помогла ему выиграть это первое испытание, он может получить ее. Разве я только что не думала о том, почему подвергаю себя опасности? Может быть, Эйла была права, и мне нужно потанцевать, чтобы избавиться от стресса.

Я беру еще два напитка с проходящих мимо подносов и опустошаю их один за другим. Этого недостаточно, чтобы напоить меня — это и преимущество, и недостаток того, чтобы быть Фурией, — но мне нужно снять напряжение этой ночью. К тому времени, как мы выходим на танцпол, по моему телу разливается приятное тепло. Музыка заразительна, она проникает мне под кожу и вызывает желание закрыть глаза и двигаться в такт, отгораживаясь от реального мира.

Эйла тащит Атласа за собой, а остальные следуют за ними в угол танцпола. Она обвивает руками его шею и без предисловий начинает прижиматься к нему всем телом. Я не хочу этого видеть. Не потому, что я ревную или что — то в этом роде, просто на это противно смотреть.

Я поднимаю руки над головой и закрываю глаза, позволяя своему телу раскачиваться и двигаться в такт музыке. Ритм проникает в меня, пока мое сердце не начинает биться в ровном ритме, соответствующем песне. Знаете что? Эйла была права. Это приятное чувство, освобождение.

Я открываю глаза, и они немедленно предательски сосредотачиваются на Атласе. В какой — то момент он развернул Айлу так, что ее спина оказалась напротив его груди. Его руки лежат на ее боках, а сама она находится гораздо дальше, чем несколько минут назад. Тихий смешок вырывается из моего горла, когда я понимаю, что он отталкивает ее. Но это не значит, что я не замечаю, как Атлас двигает своим телом. Он может быть мускулистым воином, но двигается он как жидкость. С чувственной грацией, которой, кажется, несправедливо обладать вдобавок ко всему остальному.

Один из друзей Эйлы танцует позади меня. Его руки пробираются к моим бедрам, и он выполняет какое — то странное движение в стиле траханья на сухую напротив моей задницы. Когда я поднимаю взгляд, в глазах Атласа горит огонь. Если бы он мог выпотрошить кого — нибудь взглядом, друг Эйлы уже сгорела бы дотла.

Атлас наклоняется, чтобы прошептать что — то на ухо Эйле. Она улыбается ему и кивает, в то время как я делаю все возможное, чтобы скрыть насмешку на лице. Парень позади меня, должно быть, осьминог, потому что я продолжаю выскальзывать из его объятий только для того, чтобы он снова прикоснулся ко мне. Мне не нужно беспокоиться об этом в следующую секунду, потому что Атлас рядом и оттаскивает меня от парня.

— Нам нужно поболтать. — Атлас не утруждает себя взглядом на моего партнера по танцу. Он тянет меня сквозь толпу, пока мы не оказываемся на противоположной от Эйлу стороне танцпола. Здесь темнее, каждый поворот света не попадает в этот угол. Не уверена, чего я ожидала от Атласа, но не того, что он схватит меня и прижмет к своему телу.

Воздух покидает мои легкие, и я хватаюсь за его бицепсы, чтобы удержаться от всепоглощающего ощущения вожделения, которое пронзает меня. Руки Атласа опускаются на мои бедра, но скользят вокруг и останавливаются на пояснице, чуть выше задницы.

— Разговор включает в себя ощупывание меня? — Я почти кричу, чтобы Атлас мог слышать меня сквозь музыку.

— Не знаю, каким ласкам ты подвергалась, маленькая птичка, но я едва касаюсь твоей спины. — Атлас смотрит на меня свысока, но его пальцы уже забрались под край моего топа. У него грубые руки, мозоли, заработанные годами упорных тренировок. Моя кожа чрезмерно чувствительна, каждая точка соприкосновения заряжена. Атлас контролирует наши движения, раскачивая наши тела в такт музыке, это не должно быть так сексуально, но это так. Обычно я бы придумала умный ответ, но Атлас слишком близко. Его запах, его жар, все в нем переполняет мои чувства.

Я обвиваю руками шею Атласа, желая коснуться его кожи. Он касается моей, так что это справедливо. Я провожу пальцами вверх по его шее и зарываюсь в коротко остриженные волосы. Они мягкие на ощупь. Веки Атласа опускаются, и его губы приоткрываются, когда я провожу ногтями вниз и обратно по его затылку.

— У тебя была причина оттащить меня от испытания? — Мой голос прерывается, но Атлас тоже тяжело дышит.

Из — за меняющегося цвета огней трудно разглядеть серо — зеленые глаза Атласа, но это не может скрыть напряженность, с которой он смотрит на меня сверху вниз. Несмотря на его предыдущие протесты, его руки опускаются ниже, сжимая верхнюю часть моей задницы и притягивая меня ближе к своему телу. Мы прижаты друг к другу от груди до бедер, и нет никакой ошибки в том, что его твердый член упирается мне в живот.

— Нам нужна была возможность поговорить наедине. — Движения Атласа замедляются, пока мы полностью не сбиваемся с ритма, но теперь мы танцуем под нашу собственную музыку.

Я демонстративно оглядываю переполненный танцпол. — Не хочу тебя огорчать, но мы не совсем одни.

Пальцы Атласа сжимаются на моей ягодице. — Да, но нас не слышат ни жрецы, ни камеры.

Я напрягаюсь в его объятиях, мое сердце колотится теперь по другой причине. — Какое это имеет значение?

Рука Атласа скользит по моей спине и зарывается в волосы, оттягивая мою голову назад и заставляя встретиться с ним взглядом. — Это важно, потому что ты продолжаешь говорить всем, что ты человек. Но людей не избивают четверо, трое из которых тренировались всю свою жизнь, чтобы стать чемпионами, и заживают от синяков за одну ночь.

Его рука крепко сжимает мои волосы, и мне хочется обмякнуть. Прижаться к нему и позволить ему делать со мной все, что он, черт возьми, захочет. Между моими бедрами пульсирует боль, которая борется с моим чувством самосохранения. Моя Фурия на удивление спокойна, как будто она ждет, к чему все это приведет, прежде чем перейти к действию.

Я облизываю губы, во рту пересохло. Атлас отслеживает движение, его ноздри раздуваются, пальцы в моих волосах скользят по голове. Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы восстановить контроль над своим телом.

— Я ничего такого не помню. — Я пожимаю плечами, изображая беспечность и невежество.

Атлас останавливает наши раскачивающиеся тела, удерживая нас неподвижными в океане волнообразных движений танцоров. Его мышцы напряжены, взгляд острый и оценивающий, когда он смотрит на меня сверху вниз. — Ты хранишь секрет, и я собираюсь выяснить, в чем он заключается.

Я позволяю своей голове упасть обратно в его ждущую руку, пока он не поддерживает меня. — А что, если мой секрет в том, что я считаю тебя придурком?

Губы Атласа дергаются, почти растягиваясь в широкой улыбке. — Ты не очень хорошо это скрываешь.

— Наконец — то. — Голос Эйлы Лонг прорывается сквозь транс, в который меня погрузил Атлас, и я не знаю, радоваться этому отвлечению или раздражаться.

Мы с Атласом отходим друг от друга по невысказанному соглашению, в то время как Эйла смотрит на нас с раздраженным блеском в глазах. Она снова включает обаяние и обращает свое внимание на Атласа. — Я скучала по тебе. Может, выпьем еще по стаканчику, прежде чем приступить к твоему испытанию?

— Совершенно определенно. — Атлас улыбается ей, включая свою мегаваттную улыбку, которая, как я начинаю подозревать, совершенно фальшивая. Он не утруждает себя ожиданием, последую ли я за ним, оставляя меня плестись позади, как маленького грустного щенка.

— Э

то гораздо менее захватывающе, чем я думала.

Мы только что устроились на заднем сиденье городской машины Эйлы и возвращаемся в театр, где начался мой вечер. Ее водитель сидит впереди, и нас от него отделяет закрытое окно.

Я никогда не ездила на такой шикарной машине.

Эйла дуется, потому что, очевидно, это недостаточно увлекательно. Мы пробыли в клубе еще сорок пять минут, прежде чем Атлас наконец убедил ее уйти. Я попыталась и потерпела неудачу, но когда Атлас сверкнул своей лучезарной улыбкой, она разразилась приступом хихиканья.

Я еду задом наперед, в то время как Эйла и Атлас сидят напротив меня. Эйла скрещивает ноги, наклоняясь к Атласу. На ней самое короткое платье, которое я когда — либо видела. Это облегающий серебристый наряд, сделанный из ткани, похожей на жидкий металл. В нем очень жарко, но я не в восторге от того, что мне показывают ее промежность без трусиков. Она наклоняется, чтобы что — то прошептать Атласу, слишком тихо, чтобы я могла расслышать. Атлас усмехается и приподнимает бровь.

— Эта машина лучше, чем моя квартира, — бормочу я, откидываясь на мягкую кремовую кожу. Пахнет дорогими духами и выпивкой.

— Правда? — Эйла отворачивается от Атласа и, моргая, смотрит на меня, как будто не может осознать эту идею.

Когда мы вышли из клуба, я предложила вернуться в театр пешком. Эйла в ответ издала звук отвращения и указала на свои чрезвычайно высокие каблуки. Она просто сказала «нет» и позвонила своему водителю. Атлас не предложил машину, хотя у него, вероятно, она есть. Кто — то принес ему сменную одежду. Я не собиралась спорить; к тому же, здесь есть закуски.

Когда он попытался сесть к нам, я набросилась на него. — Это не такси. Езжай сам.

Он подмигнул Эйле и заговорщицки обратился к ней. — Я подумал, что мы могли бы поделиться. Не то чтобы тебе это помешает. Мы едем в одно и то же место.

Мы еще не тронулись с места. Водитель ждет в очереди машин, чтобы вернуться в движение. Я хватаю пакет с чипсами и уничтожаю их возмутительно быстро. Не желая пропустить ни крошки, я отправляю пакет в рот и опустошаю его.

Рука Эйлы опускается на сиденье рядом с бедром Атласа, и она наклоняется к нему, снова шепча. Я не неуверенный в себе человек. На самом деле я нравлюсь себе большую часть времени. Да, я, наверное, недостаточно часто меняю постельное белье, и однажды я так напилась, что меня вырвало на обувь жреца, а затем ударила его кулаком в нос, когда он попытался задержать меня за непристойное поведение. Конечно, часть моей души — могущественная сущность, способная свергнуть богов, но я хороший человек. Даже если я не всегда подпускаю людей близко.

Погружаясь в свою личную вечеринку жалости, я роюсь в корзинке с закусками, пока не нахожу упаковку шоколадного печенья. Я разрываю упаковку с чуть большей силой, чем необходимо, но мне удается схватить все печенье до того, как оно упадет на пол. Не то чтобы я бы все равно его не съела. Правило пяти секунд и все такое.

Я запихиваю в рот целое печенье, затем сомневаюсь в правильности решения, поскольку едва могу прожевать с закрытым ртом. Я откусываю два более аппетитных кусочка от второго печенья. Видите, я могу быть леди.

Эйла хихикает над чем — то, что говорит Атлас. У меня такое чувство, что она часто хихикает. Она наклоняет голову, посасывая нижнюю губу и накручивая прядь волос на палец.

Я стряхиваю крошки, которые упали мне на грудь, и открываю бутылку воды. Возможно, мне следовало спросить, а не наливать себе сразу. Нет, мне все равно. Глаза Эйлы мечутся туда — сюда между мной и Атласом. Я физически чувствую, как меняется ее преданность. Черт возьми.

У Атласа все еще улыбка на лице, когда он обращает на меня внимание, но она становится хитрой, когда направлена в мою сторону. Я прищуриваюсь, и мы пристально смотрим друг на друга. Машина наконец выезжает из пробки, и я знаю, что обратный отсчет начался. Скоро мы будем в театре. Мы наезжаем на кочку, и вода заливает мне руку. Это единственная причина, по которой я моргаю первой. Ублюдок.

— Я удивлен, что ты не пошла в «Nemean Enterprises». Все остальные пошли. — Низкий голос Атласа полон ласки. Я пожимаю плечами, как будто могу избавиться от того, как это на меня действует.

— Мне захотелось пойти в клуб, — невозмутимо заявляю я, допивая остатки воды одним долгим глотком.

— Конечно, — говорит Атлас без особого энтузиазма, а затем поворачивается к Эйле. — Ну, мне захотелось найти самую очаровательную женщину во всем Новом Олимпе, с которой я мог бы провести ночь.

— Никто никогда не называл меня очаровательной. — Я хихикаю.

Атлас приподнимает бровь, и Эйла поворачивает голову, чтобы одарить меня взглядом, который говорит: «Ты идиотка».

А. Точно. Он говорил об Эйле.

— Не могу представить, почему? — Спрашивает Атлас с ноткой смеха в голосе.

Не думаю, что мне нравится эта его очаровательная сторона. Мне нравится настоящий Атлас, тот, кто бросает убийственные взгляды и чьи губы постоянно сжаты в прямую линию. Эта версия является неискренней и фальшивой.

— Ты видел кого — нибудь из остальных? — Спрашиваю я Атласа, но на самом деле хочу сказать ему, что я первой нашла Эйлу. Это заставило бы меня говорить как маленького ребенка.

Его глаза темнеют, веки на мгновение слегка приоткрываются, прежде чем он кивает. — Большинство из них отправились в штаб — квартиру «Nemean Enterprises».

Я сжимаю бутылку с водой, пластик хрустит под моими пальцами. Больше он ничем не делится, но, судя по тону его голоса, что — то не так. Интересно, что там произошло. Не то чтобы это имело значение. В этом соревновании каждый сам за себя, даже если это должны быть мы против богов и жрецы.

Машина замедляет ход, и мы останавливаемся перед кинотеатром. Атлас выходит первым, протягивая руку Эйле. Она грациозно выходит из машины, осторожно высовывая из дверцы сначала одну ногу на каблуке, а затем другую, как будто ее научили, как выходить из машины как леди.

Я перемещаюсь по кожаным сиденьям, мои штаны прилипают и издают неприятный шум. Голова Атласа наклоняется, чтобы заглянуть внутрь машины. Уголок его рта дергается, а затем он захлопывает дверь у меня перед носом.

— Задница.

Я толкаю дверь обратно, открывая ее с излишней силой, и она рикошетом отлетает назад. Ловлю ее ногой, открываю и выскальзываю из машины. Атлас и Эйла не стали ждать и уже подошли к двери. Их головы склонились друг к другу, хотя Атлас намного выше ее. Я не буду думать о том, как хорошо они смотрятся вместе, оба необычные, симпатичные люди.

Я бегу трусцой, чтобы догнать их, втискиваюсь между Атласом и Эйлой и мгновенно чувствую себя так, словно разрушаю частную вечеринку. Это чушь собачья. Я нашла ее первой.

Дроны снова появились над головой, и я уверена, что, как только мы войдем в кинотеатр, в вестибюле будет больше камер. Мне не нужно вести этот разговор, где микрофоны будут улавливать каждое слово. Я толкаю Атласа плечом в бок и подставляю ему спину, отхожу в сторону, чтобы посмотреть на Эйлу.

— Ты готова? Нам просто нужно выйти на сцену. — На самом деле, я понятия не имею, все ли это, что нам нужно сделать, но это начало.

Взгляд Эйлы метнулся поверх моей головы к Атласу, а затем уставился вперед, на дверь. Атлас открывает ее для нее и для себя, но я проскальзываю под его рукой, прежде чем он успевает захлопнуть ее передо мной.

— Вообще — то я думала…

Нет. Ни в коем случае. Эта сучка собирается перейти на его сторону. Я подумываю о том, чтобы вырубить Атласа, перекинуть эту предательницу через плечо и занести ее внутрь. Я могла бы справиться с ним. Он понятия не имеет, насколько я сильна.

Проклятье, почему бы мне не стать более убедительной личностью?

— Мы с Атласом поболтали… — Серьезно? Когда? За те две секунды, которые мне потребовались, чтобы выйти из машины. Когда она терлась о него в клубе?

— Думаю, будет лучше, если я пойду с ним. Если что — нибудь случится, он сможет защитить меня там.

Я усмехаюсь, не в силах скрыть своего раздражения. Я могла бы защитить ее с таким же успехом, но я понимаю, что это может быть непросто, просто глядя на нас с Атласом бок о бок. Он на фут выше меня, и у него на добрых восемьдесят фунтов больше мускулов. Моя сила обманчива. Моя Фурия также не заинтересована и пальцем пошевелить, чтобы помочь этой женщине. Она этого не заслуживает. Это основное чувство, которое я испытываю рядом с ней.

Что, если все это ловушка? Боги могут поджидать внутри, чтобы схватить Эйлу и выпотрошить ее, или скормить питомцам подземного мира, или что — то в этом роде. Честно говоря, я не знаю.

Мы останавливаемся в вестибюле, где снует персонал, но зрителей нет. Думаю, все, кто был раньше, ушли. Раздается тихий электронный гул, который говорит мне, что нас записывают.

Я смотрю на камеры и замечаю нескольких жрецов в красных мантиях, разбросанных у входа в театр. Они смотрят на меня, Атласа и Эйлу. Что — то в ярком цвете возвращает мне здравый смысл. О чем я думаю? Что случилось с «залечь на дно». Я принимаю поспешное решение и делаю шаг назад.

— Это твой выбор.

Эйла лучезарно улыбается Атласу, беря его под руку. Взгляд, которым Атлас одаривает меня, полон скрытого удивления и подозрения. Возможно, он думал, что я буду бороться с ним за это. Все, что мне нужно делать, это не высовываться и остаться в живых. Для этого мне не нужно побеждать. По крайней мере, пока.

— Давайте уже, пошлите. Я хочу переодеться и принять душ. — Я отвожу взгляд и толкаю двери, ведущие из вестибюля в театр.

Фаддей на сцене, спит в глубоком кресле, которое достали черт знает откуда. Ассистент в очках в темной оправе замечает нас, идущих по проходу, и быстро бежит будить Фаддея. Фаддей внезапно просыпается с храпом и хмурым видом, огрызаясь на своего помощника, пока тот не указывает на нас. Фаддей начинает выкрикивать приказы, и на сцену выбегает целая команда людей.

Стул убран, макияж нанесен на лицо Фаддея, а его волосы зачесаны назад — и все это в мгновение ока. Микрофон оказывается у него в руке еще до того, как мы оказываемся на полпути к сцене.

— Что ж, это настоящий сюрприз. У нас два чемпиона и гость.

Операторы появляются из ниоткуда, снимая нас, а также Фаддея на сцене.

Теперь, когда нас заметили, нет смысла притворяться, что Эйла со мной. Я останавливаюсь, облокачиваюсь бедром на спинку стула и наслаждаюсь прохладой кондиционера в кинотеатре. Не думаю, что за последние восемь часов я перестала потеть.

— Я не победитель. Я знаю, когда меня перехитрили. — Я киваю в сторону Атласа, показывая, что это он победил меня. Челюсть Атласа сжимается, и я практически вижу все вопросы, которые он хочет задать, но сейчас не время.

— Это интересный поворот событий. — Фаддей смотрит на меня, когда Атлас и Эйла выходят на сцену. — Что у нас здесь?

Рука Эйлы снова переплетается с рукой Атласа, но он убирает свою руку и представляет ее Фаддею. — Ответ на первое испытание. Это Эйла Лонг. То, что «Nemean Enterprises» считает ценным и пытается спрятать.

Эйла фыркает, намекая на свои чувства по этому поводу. Она скрещивает руки на груди и отходит на несколько шагов.

У Фаддея определенно кружится голова, его рот растягивается в лукавой улыбке. — И почему они пытаются спрятать этот драгоценный камень?

— Она дочь Лиланда Немеана.

Внутри театра гремит гром и вспыхивают огни, пугая меня. Что за черт? Луч света ударяет в Атласа. Он запрокидывает голову, и я вскакиваю на ноги. Что, черт возьми, происходит?

Свет гаснет так же быстро, как и появился. Я остаюсь с открытым ртом на сцене, где Атлас, кажется, почти светится.

— Ты оказал честь Зевсу, выиграв первое испытание, чемпион. — Фаддей празднует победу, хлопая Атласа по плечу, но затем быстро отдергивает руку, хихикая. Гребаное хихиканье. — Это действительно был мощный удар, не так ли?

Атлас получил какой — то повышенный уровень силы от Зевса?

Если это так, то я не уверена, что хочу чего — то подобного от Ареса. Что, если это только подогрело бы мою Фурию и стало бы труднее держать ее в узде? Это было бы не очень хорошо. Я обхватываю пальцами амулет, висящий у меня на шее, в очередной раз задаваясь вопросом, во что я вляпалась и как мне выбраться живой.

Операторы отходят назад и опускают камеры.

— Черт, — выругался Фаддей, встряхивая рукой и свирепо глядя на Атласа, как будто он был ответственен за шок или что там еще испытал Фаддей. — Забери меня отсюда. На сегодня мы закончили.

Фаддей уходит со сцены, оставляя Атласа и Эйлу позади, а я стою посреди прохода.

— И что теперь будет? — Эйла улыбается Атласу.

— Тебе следует позвонить своему водителю. Нам нужно вернуться на базу. — Кокетливый лоск снова исчез из Атласа.

Эйла отшатывается, как будто ее тоже шокировали, и все же это ее ничуть не останавливает. Я восхищаюсь ее упорством. На самом деле, нет. Я не знаю.

— Мы могли бы вернуться ко мне и закончить вечер.

— Не очень хорошая идея. Я сейчас перенапряжен. Мне не следует ни с кем находиться рядом.

— О, хорошо, тогда в другой раз. Но это действительно все? Я думала, что будет… что — то еще. — Эйла окидывает взглядом пустой зал, и я с ней согласна. Все это разочаровывает. Хотя, интересно, какие последствия будут для ее отца, когда это выйдет в эфир. Весь мир узнает, что она его дочь. Включая жену Лиланда и бывших жен. Может быть, именно поэтому они развелись в первую очередь?

Я мысленно съеживаюсь. Не моя проблема. Эйлу, похоже, не волнует, что ее отца разоблачили. И она права. Пошел он нахуй, если прятал ее все эти годы, потому что не хотел, чтобы его застукали за изменой жене. Засранец заслуживает немного боли.

Из задней части театра появляются несколько стражников, один из них делает мне знак. «Пора идти».

Я присоединяюсь к Атласу и Эйле на сцене и хватаюсь за протянутую руку стражника, который нас переносит. Я вижу, как он съеживается, когда Атлас прикасается к нему, и слышу, как Эйла кричит «до свидания», когда нас забирают из театра и переносят обратно в комплекс.

И

снова все, что я хочу сделать, — это принять душ и лечь спать, но этого не произойдет. По крайней мере, не со сном. Я бы также не стала воротить нос от какой — нибудь еды. Чипсов и печенья из машины Эйлы и близко не хватит, чтобы наполнить мой пустой желудок.

Как только стражники переносят нас с Атласом обратно в тренировочный зал комплекса, я хорошенько разглядываю каждого. Я удивлена, что мы вернулись последними. На самом деле, это неправда. Я осматриваю комнату, замечая всех, кроме Ченса. Он все еще там, пытается решить задачу?

Все остальные чемпионы переоделись в свою тактическую экипировку, за исключением Грир и Джаспера. Грир все еще в своем кожаном костюме, а Джаспер выглядит как профессор, который только что веселился всю ночь. Я не уверена, все ли сразу сменили сценическую одежду или они вернулись в комплекс достаточно давно, чтобы принять душ. Достаточно беглого взгляда вокруг, и я могу сказать, что никто еще не приводил себя в порядок. Костяшки пальцев Джейд разбиты, и на ее лице виднеются пятна крови. Каштановые волосы Грир перепачканы кровью. Она хмуро смотрит на Престона, у которого на лице тоже кровь. Он выглядит ненамного счастливее, но его усмешка направлена на меня и Атласа.

Что, черт возьми, случилось с остальными этими ребятами?

У Шафран подбитый глаз, а у Ларк синяк на щеке. Вся комната выглядит взбешенной, но я не могу сказать почему. Справедливо предположить, что любой, кто переоделся, получил помощь извне. Возможно, мне следовало бы разозлиться, но, похоже, это не принесло им большой пользы, когда дело дошло до самого настоящего испытания.

Я прислоняюсь плечом к стойке спарринг — ринга. Я не сяду на пол, пока не смогу сорвать эти штаны и выбросить их в мусорное ведро.

— Должен сказать, я удивлен. Вас осталось больше, чем я ожидал. — Билли входит в комнату, оглядывая всех нас. Его глаза устремлены на меня, как будто он впервые видит меня полностью. Я отвожу взгляд, чувствуя себя незащищенной. Я не думаю, что Билли сможет раскрыть мои секреты, просто взглянув на меня, в отличие от Атласа, но зачем искушать судьбу.

— Сегодня вечером вы, счастливчики, получите честь, о которой большинство людей могли только мечтать. — Билли взволнованно приподнимается на цыпочки.

Это как — спать в настоящей кровати, а не на раскладушке? Потому что это было бы действительно чертовски здорово.

Подождите, осталось больше чем он ожил? Я снова осматриваю комнату, но единственный, кого из нас не хватает, — это Ченс. Значит ли это, что он не выжил? Что там случилось с остальными?

Билли продолжает, как будто уход одного из чемпионов совсем не важен. — Сегодня вечером вы будете праздновать с богами.

У меня сводит живот, и я не могу скрыть удивления на лице. Я позволяю ему появиться только на короткую вспышку, прежде чем придаю лицу обычное выражение и жду, когда Билли продолжит.

— Примите душ. Вы встретитесь со своим стилистом, который подготовит вас к сегодняшней вечеринке. — Билли уходит, как будто вопросов нет. Как будто нет больше никакой информации, которой он мог бы поделиться с нами.

Я смотрю, как остальные начинают выходить, Престон удостоверяется, что он задел Грир за плечо. Дрейку, очевидно, это не нравится, и он разворачивается так быстро, что становится едва заметным пятном, сжимая в руке рубашку Престона. — Следи за собой, Брэнниган. Я не какой — нибудь бедняга, которого можно столкнуть с лестницы. Ты не лучший в этом соревновании, и если мне нужно напоминать тебе об этом каждый день, я буду.

Хм, может, мне стоит влюбиться в Дрейка, а не в Атласа. Подожди. Престон столкнул кого — то с лестницы. Ченс? Ужас скручивает мой желудок. Я сказала этому парню всего несколько слов, но, черт возьми, я не хочу видеть, как ему причиняют боль.

Дрейк отталкивает Престона от себя, но Престон только улыбается, как сумасшедший мудак.

— Я бы хотел посмотреть, как ты попробуешь, — огрызается Престон в ответ. За исключением того, что за его словами следует быстрое отступление из тренировочного зала.

Грир толкает Дрейка локтем в бок, но либо она сделала это не очень сильно, либо он сделан из твердого камня, потому что просто смотрит на нее сверху вниз.

— Я могу за себя постоять.

Дрейк одаривает ее очаровательной улыбкой. — Я знаю. Это не значит, что мне не нравится делать это для тебя.

Клянусь, на секунду я вижу, как Грир улыбается. Нет. Должно быть, мне это показалось. Она оглядывается через плечо, замечает меня и Атласа, который стоит в нескольких футах справа от меня, и хмурится.

— Что ты сделала? — Взгляд Грир перемещается между мной и Атласом.

— Что с вами случилось, ребята? — Спрашиваю я вместо ответа. Думаю, она спрашивает меня об отказе от победы, но я не знаю наверняка. В любом случае, откуда ей вообще это знать?

Грир поворачивается, скрестив руки на груди. Дрейк устраивается рядом с ней, но не смотрит сердито.

— Мы все ходили в «Nemean Enterprises», — говорит Дрейк, поднимая брови, глядя на Атласа, а затем на меня. — Куда вы двое ходили?

— Ну, я не знаю, куда он пошел первым, но я сделала всю работу, а этот парень ворвался и забрал у меня приз.

Атлас делает несколько шагов вперед, глядя на меня с подозрением. — Ты не слишком сопротивлялась.

Я игнорирую его, намереваясь снова переключить внимание на Грир, но мой взгляд зацепляется за один из телевизоров, висящих на стене. Это кадры с беспилотника, запечатлевшие блестящий современный небоскреб; «Nemean Enterprises». У меня скручивает живот, и во мне закипает ярость. Прежде чем я понимаю, что происходит, моя Фурия уже осознала, что произошла несправедливость. Внизу экрана бегущая строка, которая гласит: «Чемпион Посейдона падает замертво, официально удаляя Посейдона из Игры». Я больше не голодна. Я в ярости. Они даже не указали имя Ченса. Они идентифицировали его только как «Чемпиона Посейдона».

Я отворачиваюсь, считая на вдохе, а затем снова на выдохе. Мои плечи горят, крылья угрожают вырваться из меня. Фурия почти полностью контролирует меня. Я не могу позволить этому взять вверх. Я бы подписала себе смертный приговор.

Я представляю, как мое сердце качает воду, такую холодную, что она леденеет в моих венах, охлаждая огонь в моей крови. Ярость вспыхивает с новой силой. Мой пульс выстукивает два слова, повторяя их снова и снова. Правосудие. Месть.

Я сжимаю в кулаке свой амулет в виде змеи, делая все возможное, чтобы запихнуть свою Фурию обратно в коробку. Запирая ее. Когда — нибудь скоро я выпущу ее на волю и исправлю всю эту несправедливость. Только не сейчас, не здесь.

— Что случилось с Ченсом? — В моих словах больше силы, чем я хочу, но я еще не полностью контролирую ситуацию.

Лицо Дрейка вытягивается, а Грир выглядит еще более взбешенной. — Этот кусок дерьма, крысиный ублюдок, Престон столкнул его со ступенек. Он даже не стоял у него на пути. Он просто пытается устранить конкурентов любым доступным ему способом.

Я закрываю глаза, желая, чтобы лед охладил мой гнев. Когда я открываю глаза, Атлас прямо здесь, изучает мое лицо. Я не отвожу от него взгляда, когда задаю свой вопрос. — Они отвезли его в больницу?

— Не будь тупицей, Рен, — огрызается Грир. — Если тебя столкнет с лестницы сын Геры, ты не выживешь, чтобы рассказать об этом.

Гера. Мать Престона — Гера? Проходит еще несколько мгновений, прежде чем до меня доходит остальная часть того, что она сказала. Престон убил Ченса. Все это время я знала, что Игры полны насилия и люди умирают. Я знаю это лучше, чем большинство. Это испытание даже не было опасным. Мы не сражались с гидрой и не переплывали реку Стикс. Боги.

— Нам нужно принять душ, пока Билли не закатил истерику, — мягко говорит Дрейк, выводя меня из транса.

Остальные трое покидают комнату. Атлас бросает на меня последний скрытый взгляд, прежде чем уйти. Я не иду за ними, слишком погруженная в собственные мысли. Думая о том, как сильно я ненавижу богов и все, что они с нами сделали, и как сильно я не хочу быть частью этих Игр. Лента в моей груди сжимается, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Этот проклятый контракт.

Мысли кипят в самых темных уголках моей души, ярость медленно нарастает, пока я пытаюсь похоронить ее поглубже. Я провела свою жизнь, скрывая правду о своем происхождении, сражаясь в качестве Темной руки в своем районе, потому что это казалось чем — то незначительным, тем, что я могла контролировать в этом огромном беспорядочном мире. Меня устраивала такая жизнь. Я немного изменяла ситуацию. Теперь, когда я здесь, я не уверена, что этого достаточно.

— Никакой кожи. — Я кричу Эстелле, входя в ту же комнату, где она вчера гримировала меня. Такое чувство, что прошло несколько дней с тех пор, как она готовила меня к интерью.

— На сто процентов. Сегодня больше никакой кожи. — Эстелла улыбается мне. Она протягивает чашку кофе и похлопывает по стулу, приглашая меня присесть, чтобы сделать прическу и макияж.

— Нет, не только сегодня. Это дерьмо было жарким, и я клянусь, они уменьшились. — Я беру кофе и сажусь, перекидывая все еще влажные волосы через спинку стула.

— Но ты выглядела крутой.

— Все пукающие звуки, которые издавала кожа, заставляют с этим не согласиться. — Я смотрю на нее через зеркало и делаю глоток кофе.

Эстелла заливается смехом, и я улыбаюсь ей. Не знаю, почему с ней так легко. Она вызывает у меня желание смягчить некоторые свои острые углы. Есть что — то расслабляющее в ее поведении и непрерывном потоке болтовни, что позволяет мне легче блокировать свой гнев из — за того, что меня заставляют участвовать в этих Играх. Из — за бессмысленной смерти человека, у которого вся жизнь была впереди. Я нахожу это утешающим, а не раздражающим. Это настоящая суперсила.

Она перескакивает с одной случайной темы на другую, пока делает мне прическу и макияж. Большую часть времени мне даже не нужно отвечать. Когда она, наконец, поворачивает меня к зеркалу, у меня отвисает челюсть. Она оставила половину моих волос распущенными, а на макушке заплела толстую четырехпрядную косу. В длинной копне моих темных волос спрятаны и другие косички поменьше.

Мой макияж темный. Мои глаза подведены дымчатыми тенями, из — за которых радужки кажутся черными. Кроваво — красный цвет окрашивает мои губы, подчеркивая их полноту и придавая мне чувственный и в то же время какой — то смертоносный вид. Возможно, тебе захочется поцеловать меня, но ты, вероятно, умрешь, если сделаешь это.

— Чертовски сексуально, правда? — Эстелла улыбается мне в зеркало.

— Неплохо. — Я сдерживаю улыбку, и Эстелла качает головой.

— Давай — ка оденем тебя.

И

снова все чемпионы собрались в тренировочном зале, когда стилисты закончили их подготовку.

— Вау. Ты выглядишь потрясающе. — Ларк улыбается мне, когда я выхожу из комнаты Эстеллы. Мне не стыдно признаться, что я немного напыщена. В таком наряде трудно этого не делать.

Я отрывисто киваю ей головой. — Ты тоже.

А так и есть. Очевидно, ее стилист решил усилить милую и невинную атмосферу, которая уже присутствует у Ларк. У ее платья облегающий лиф с вырезом сердечком, но юбка из нескольких слоев фатина, доходящая до середины икр. Платье нежно — розового цвета с тонким прозрачным слоем, украшенным аппликацией в виде цветов. Ее вьющиеся волосы зачесаны набок, а в остальном распущены.

Контрастом с ее миловидностью является мой собственный образ «не связывайся — с–этой — сукой». Платье, которое выбрала Эстелла, превосходит все, что я когда — либо видела. Всунуть меня в него — это подвиг, за который она должна получить чертову прибавку к зарплате. Я найду ее позже, чтобы попросить помощи снять его. Лиф представляет собой геометрическую головоломку из тонких полосок ткани, которые складываются и оборачиваются вокруг моего тела, но оставляют на виду ромбы кожи на животе и над грудью. Юбка длиной до пола — прозрачный черный материал, который медленно переходит в красный, ближе к полу. По обеим сторонам юбки идут разрезы, и я бы показала миру свое влагалище, если бы не пара черных трусиков под ним..

У меня чертовски высокие туфли с ремешками. Если мне по какой — либо причине придется бежать, я пропала. По крайней мере, я умру потрясающе красивой. С другой стороны, каблуки можно использовать как оружие. Выколоть кому — нибудь глаз моим каблуков было бы потрясающе.

Дрейк и Атлас заходят в тренировочный зал, за ними остальные, но мой взгляд сразу же приковывается к Атласу. Блять. На нем костюм — тройка, идеально сшитый по фигуре. Он должен выглядеть чопорным и скованным, но это не так. Кажется, у меня слюнки текут. Я мысленно ругаю себя. Атлас играет в свою собственную Игру. Я не знаю, в чем дело, но я не доверяю ему, независимо от того, чего хочет мое тело. Танец, который мы разделили в Элизиуме, в значительной степени доказывает это. Он использовал свое тело, отвлекая меня своими твердыми мускулами и удивительно горячими движениями, чтобы допросить меня.

Рядом с Атласом Дрейк выглядит так, будто собирается на гораздо более крутую вечеринку. Его рубашка кричащая, с каким — то ярким цветочным рисунком, который должен выглядеть нелепо, но на фоне его темной кожи он выглядит как чертова модель. Дрейк издает свистящий звук, когда Грир протискивается мимо него. Ее платье простое, но элегантное, с глубоким вырезом спереди и таким же сзади. Оно затягивается на талии и ниспадает до пола. Это глубокий темно — коричневый цвет, который придает ее коже сияние.

— Давайте покончим с этим дерьмом, — рычит Грир, останавливаясь рядом со мной и скрещивая руки на груди. Взгляд Дрейка немедленно устремляется к ложбинке, которую она приподняла, пока Грир не щелкает на него пальцами. — Глаза.

Дрейк пожимает плечами, а затем улыбается. — Как я мог упустить возможность полюбоваться таким прекрасным зрелищем.

Грир закатывает глаза и поворачивается ко мне. Я в замешательстве. Мы стали друзьями в какой — то момент? Это странно.

Прежде чем кто — либо из нас успевает что — либо сказать, в комнату заходит стражник, который сопровождает нас повсюду. — Пошлите.

Такая обаятельная личность. Мы собираемся вокруг, Престон подходит слишком близко, на мой вкус. Он выглядит придурковато в полосатой рубашке, застегнутой до подбородка. Поверх него кожаная куртка, настолько облегающая, что я не уверена, как он в нее втиснулся. Его узкие черные брюки дополнены парой ботинок с заостренным носком. Он не выглядит крутым, просто как абсолютный мудак.

Конечно, ему приходится наклониться поближе ко мне, его взгляд автоматически опускается на ромб обнаженной кожи над моей грудью. — Кто знал, что мусор можно отмыть.

Его дыхание овевает кожу моего плеча, и я внезапно чувствую потребность еще раз принять душ. Я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него.

— Жаль, что этого нельзя сказать о полировке дерьма.

Мы все прижались друг к другу так близко, что каждый может слышать наш разговор. В то время как Джейд и Шафран захихикали над комментарием Престона, в ответ на мой раздалось настоящее фырканье.

— Ты сука, — шипит Престон, поднимая руку. Прежде чем я успеваю подумать о том, чтобы пнуть его по яйцам, Атлас встает между нами.

— Пошлите отсюда, — командует он, и голова стражника вскидывается при звуке. Однако он не спорит, и в следующую секунду нас всех переносят из лагеря.

Разница температур ощущается сразу, за ней быстро следует тот факт, что наступила ночь. В лагере было еще далеко за полдень, но где бы мы сейчас ни были, луна стояла высоко в небе. Здесь намного холоднее, и мое легкое платье не обеспечивает никакой защиты от холодного ветра, который овевает нас.

Я оцениваю наше местоположение и разинув рот смотрю на открывшееся передо мной зрелище. Мы не совсем в помещение, потому что все открыто стихиям, но по сути это пышный сад с колоннами, образующими прямоугольный периметр вокруг нас. По всему саду разбросаны диваны и шезлонги, а люди расположились поверх мебели, как будто их наняли для создания живого искусства. Кстати, повсюду статуи, выставленные на коротких пьедесталах. За исключением того, что они не вырезаны из камня. Это люди, раскрашенные так, чтобы выглядеть как статуи, и сидящие совершенно неподвижно. Я могу видеть их пульс или небольшие движения грудной клетки, поднимающейся и опускающейся при дыхании. Что за дерьмовая работа.

Цветущие виноградные лозы ниспадают с каждой поверхности, и все вокруг сверкает так, будто кто — то насыпал на все блестки.

Теперь, когда мы здесь, я понятия не имею, что мы должны делать? У других, похоже, нет такой же проблемы. Престон, Джейд, Шафран и Тайсон немедленно отходят от нашей группы. Атлас не отстает от них.

— Эм, куда все идут? Нам стоит что — нибудь сделать? — Джаспер шепчет, подходя ко мне. Они нарядили его в пару отглаженных черных брюк, приталенную серую рубашку на пуговицах и подтяжки. Его рукава закатаны, демонстрируя татуировки на руках, а длинные блестящие волосы собраны сзади в неряшливый пучок у основания шеи. Я бы не подумала, что подтяжки могут хорошо смотреться, но Джасперу это удается.

— Они идут общаться. — Нико подходит с другой стороны от меня.

Его рыжие волосы почти нереального цвета, они такие яркие. Они не сочетаются с его гигантским телом, как будто принадлежат морской нимфе или чему — то в этом роде. И все же они выглядят на нем идеально. А вот с его костюмом я не уверена, что смогу его поддержать. Его стилист одел его в черно — серый клетчатый костюм, черная рубашка под ним расстегнута до половины груди. Я почти замечаю сосок.

— Мы можем просто пообщаться сами с собой? — Спрашивает Грир, рыча в бокал с шампанским. Откуда она это взяла?

Я вытягиваю шею в поисках официанта, но никого не вижу. Не то чтобы выпить было хорошей идеей. На самом деле, это была бы ужасная идея.

— Они хотят, чтобы мы встретились с богами, от которых мы выступаем, — говорит Ларк, входя в наш круг. У нее также есть бокал шампанского. Ну, черт возьми, теперь я действительно хочу выпить.

Хотя… Подожди. Они хотят, чтобы мы встретились с богами, за которых мы выступаем. Я должна встретиться с Аресом? Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, по позвоночнику пробегает нервная дрожь. Я провожу пальцами по цепочке маминого ожерелья и делаю глубокий вдох. Все будет хорошо. Мне просто нужно держать рот на замке и не оскорблять богов. С этим я справлюсь. Вероятно.

— Хм, я не знал, что моя мама будет здесь, — говорит Джаспер удивленно, но не огорченно. Я уделяю ему все свое внимание.

— Кто твоя мама?

Боги пригласили родителей чемпионов на эту вечеринку? Видит ли Джаспер свою маму где — нибудь в толпе? Оба моих родителя умерли, так что их все равно здесь не было бы, но это кажется странным.

— Афина. — Джаспер опускает руку, как будто в этом нет ничего особенного.

Моя голова откидывается назад, и я смотрю на него широко раскрытыми глазами. — Прости, что?

Джаспер поворачивается, чтобы посмотреть на меня; его брови слегка приподнимаются, а на губах появляется улыбка. — Ты спросила, кто моя мама. Это Афина.

Я наклоняюсь к нему чуть ближе, хотя уверена, что боги могли бы услышать меня, если бы захотели. Я пока не заметила никого из них в это пространстве, но это не значит, что их здесь нет. Мама Джаспера, очевидно, где — то в пределах его видимости.

— Я думала, ты не из числа профессиональных участников?

Большинство чемпионов, которые тренировались с детства, являются детьми богов или, по крайней мере, в их жилах течет какая — то доля божественной крови. Либо так, либо они являются частью супер элиты. Ни у кого больше нет денег, чтобы позволить себе отправлять своих детей в эти тренировочные комплексы. Плюс, кто захочет жертвовать своими детьми? Боги в буквальном смысле делают это, чтобы уничтожить всех своих незаконнорожденных детей. Это одна из причин существования этой чертовой Игры — устранить те слои населения, которые могли бы обладать властью. Богам не понравилось бы, если бы кто — то был достаточно силен, чтобы восстать и поставить их на место.

— Это не так. — Джаспер качает головой. — Афина думает, что они ужасны. Она вырастила меня и не отослала прочь. Но она также держала меня подальше от всего этого.

— Ты не вызвался участвовать в Играх добровольно? — Афина правит территорией, которая раньше была большей частью Азии. Честно говоря, я мало что знаю о ней, за исключением того, что она должна быть девственницей. Школьникам она представляется иконой добродетели, и почему мы все должны избегать секса. Очевидно, это не совсем так, поскольку Джаспер — ее сын. Но если Джаспер рос вместе с ней, как он оказался участником Игр на территории Зевса и Геры?

Глаза Джаспера полуприкрыты, намек на гнев просачивается сквозь его спокойный характер. — Нет. Я здесь учился. Узнавал, как управляются разные территории.

Это все, что он говорит, и я принимаю это кивком. В любом случае, это не мое дело. Я удивлена, что он поделился со мной и так многим.

— Мне нужно пойти поздороваться. — Джаспер ухмыляется и кивает в сторону огромного дольмена в конце сада. Там есть два мегалита, подпирающих третий, с цветущими виноградными лозами, растущими по бокам камня. Афина стоит рядом с гигантскими камнями и разговаривает с несколькими людьми, собравшимися вокруг нее.

Не знаю, почему я ожидала, что она будет в модной тоге, но это не так. Как и у Джаспера, у нее длинная копна гладких черных волос. На ней идеально сшитый желтый костюм. Я была бы в нем похожа на банан, но она элегантна и очень пугающая. Она приветствует Джаспера с протянутыми руками и притягивает его в объятия, теребя за его растрепанный пучок, пока разговаривает с ним. Она намного ниже его, и мой мозг не знает, как справиться с тем, что богиня выглядит так по… материнским.

Я этого не предвидела.

— Здесь есть еще чьи — нибудь мама или папа? — Я спрашиваю группу вокруг меня.

— Никто из наших родителей не олимпийцы, — говорит Ларк. — Но есть Деметра. Я лучше паду ниц перед богиней. — Ларк подмигивает мне, подплывая к богине, которая только что вошла в сад через дольмен.

Я едва замечаю ее, потому что мои глаза прикованы к трем людям позади нее. Аид, Персефона и Арес. Никто из этих людей не нуждается в представлении. Они такие же знаменитости, как любой музыкант или актер. Несмотря на то, что большинство из нас слишком бедны, чтобы когда — либо посетить концерт или посмотреть шоу по телевизору, которого у нас нет, индустрия развлечений по — прежнему процветает. Боги и элита любят, когда их развлекают.

Даже издалека я чувствую силу вокруг Ареса. Он подобен шторму, бушующему в небе, и все мы в одной секунде от того, чтобы быть втянутыми в торнадо. Он, должно быть, семи футов ростом, с каштановыми волосами, ниспадающими на воротник, задумчивыми глазами и темной щетиной, покрывающей подбородок. Как и Афина, он одет в обычную одежду, а не в набедренную повязку или что — то в этом роде. На самом деле, на нем костюм — тройка, совсем как на Атласе. Честно говоря, я не знаю, на ком из них он смотрится лучше. Бог или засранец, который прижимал меня к себе на танцполе, а потом повернулся и начал флиртовать с избалованной светской львицей.

Я подумываю о том, чтобы подняться и пойти к Аресу, но мне не обязательно это делать. Он уже направляется ко мне. Остальные чемпионы рядом со мной разбегаются, отправляясь на поиски своих собственных богов, в то время как бог войны медленно приближается ко мне.

Мое сердце тяжело колотится в груди, но я дышу спокойно. Сегодняшняя ночь не похожа на ночь, когда я умру. В любом случае, зачем ему убивать своего чемпиона еще до конца Игр?

Мрачное выражение его лица медленно расплывается в улыбке, как раз когда Арес останавливается передо мной. Это настолько сбивает с толку, что мой рот приоткрывается в изумлении.

— Рен Торрес. Теперь ты можешь поклониться мне в ноги. — Голос Ареса — глубокий рокот, подчеркивающий его божественность. Ни один человек так не звучит.

Я захлопываю рот и быстро обдумываю варианты. Я могла бы плюнуть Аресу в лицо и получить по губам. Как будто, в буквальном смысле, его кулак может проделать дыру в моем черепе. Или я могу врезать коленом ему по яйцам и, скорее всего, мне оторвут руки.

Черт побери. Мне придется поклониться.

Т

олько я вздыхаю, Арес откидывает голову назад и разражается таким громким смехом, что все оборачиваются и пялятся на нас. На лицах других чемпионов написан ужас, хотя один или двое выглядят взбешенными. Дроны, которые парили над вечеринкой, подлетают к нам до тех пор, пока по крайней мере четыре не окажутся прямо над нами.

Я в полном замешательстве.

Арес хлопает меня ладонью по плечу и улыбается мне сверху вниз. — Я просто пошутил. У тебя такой вид, будто ты собираешься оторвать мне член.

— Я думала о твоих яйцах. — Я немедленно закрываю рот. Что, черт возьми, со мной не так? Я не в баре у Джерри, где можно нести чушь. Это Бог гребаной войны. Мы не приятели. Он представляет собой стену мускулистого, красивого мужского мяса, со шрамами на руках, показывающими, что даже будучи богом, он участвовал в таких ожесточенных битвах, что они оставили след. По иронии судьбы, у него тоже есть небольшой шрам через бровь, как и у меня.

Арес снова громко смеется, и я не могу скрыть недоумение на своем лице. — Есть причина, по которой ты мой чемпион, Рен Торрес. Мне нравится твой настрой.

— Э — э–э, спасибо.

Он указывает на свою бровь, на которую я только что обратила внимание, а затем подмигивает мне. Подмигивает! — Плюс, близнецы.

У меня от этого начинает болеть голова. Арес разыгрывает меня? Что, черт возьми, происходит?

Теперь я действительно жалею, что у меня нет хотя бы чего — нибудь выпить, потому что я не знаю, куда, черт возьми, девать свои руки. Я держу их неподвижно по бокам, чувствуя себя роботом. Я наклоняюсь, потому что, опять же, ничего не могу с собой поделать. В Аресе есть что — то такое, что заставляет меня расслабится.

— Ты что, пьян?

Еще один взрыв сотрясающего землю смеха разносится по саду. Моя кожа покрывается румянцем, поскольку ощущение слишком большого количества глаз, устремленных на нас, действует мне на нервы. Арес снова хлопает меня по бицепсу, и я чуть не падаю на этих чертовых каблуках.

— Я не ожидал, что ты будешь такой забавной, Чемпионка.

— Арес, похоже, вы двое единственные, кому весело. — К нам приближается другой нереальный голос. Аид и Персефона встают рядом с Аресом.

Это что, божественная штука? Как будто в их голосах заключена сила или что — то в этом роде, и это заставляет их звучать как эротический сон? У Атласа тоже это есть. У меня нет сомнений, что в его жилах течет кровь бога. Хотя я не уверена, какого именно.

Аид — обладатель сексуального голоса. Он улыбается мне, и это сбивает с толку. Как и все боги, Аид красив, с черными волосами, которые короче по бокам и длиннее на макушке. Они выглядят совершенно растрепанными, как будто для этого не потребовалось никаких усилий. Черт возьми, он бог, так что, скорее всего, это не так. Его глаза такие темные, как будто в их глубине существует преисподняя. У него щетина, отросшая за несколько дней, и одет он более небрежно, чем я видела кого — либо еще здесь, в джинсы и черную футболку.

Рядом с ним Персефона, которая, возможно, самая красивая женщина, которую я когда — либо видела. Темно — рыжие волосы собраны сзади в мягкий конский хвост, в длинных ниспадающих волосах застряло несколько ромашек. У нее ярко — голубые глаза, такие яркие и ясные, что кажутся ненастоящими, но я знаю, что это не так. В отличие от джинсов Аида, на ней повседневное платье с запахом, подчеркивающее все изгибы ее тела.

Было бы легко закомплексовать рядом со всеми этими красивыми людьми.

— Ты никогда не приходишь к нам в гости, — говорит Аид Аресу, который закатывает глаза. Так странно видеть, что эти боги ведут себя как обычные люди.

Персефона усмехается. — Это потому, что никто не может попасть в Подземный мир без твоего разрешения, а ты всех распугиваешь.

Аид обнимает Персефону за талию и крепко сжимает. — Но не тебя.

Она вздыхает и выглядит совершенно счастливой. — Нет, не меня.

Прежде чем я успеваю осознать все происходящее вокруг, Персефона обращает свое внимание на меня.

— Рен, верно? — Персефона отталкивает Аида локтем с дороги, когда кажется, что он собирается выйти вперед и начать говорить. одаривает ее снисходительной улыбкой, и я обнаруживаю, что с каждой минутой смущаюсь все больше. Я предполагала, что боги заставят нас всех пасть ниц и вытирать дерьмо с их задниц. Я не ожидала, что они окажутся такими приземленными.

Лицо Персефоны сияет от возбуждения. Как будто я та, с кем стоит пообщаться. Ее сияющие глаза становятся большими, когда она улыбается мне. — Я смотрела Игры, и ты, безусловно, мой фаворит.

Мой рот складывается в букву «О», и я подыскиваю ответ. Боги действительно сидят без дела и наблюдают за всеми предварительными материалами? Почему?

— То, как ты уложила этого придурка, Престона. — Персефона замахивается кулаком в шутливом ударе с ужасающей формой. Аид хватает ее за руку и прижимает к себе.

— Нам лучше убрать это оружие, пока ты кого — нибудь не ранила, Перри.

Перри?

Персефона закатывает глаза, глядя на Аида, но смотрит на меня с взволнованным выражением лица «ой».

— Не пойми меня неправильно, — она наклоняется вперед и говорит так тихо, что я едва ее слышу, — Я думаю, что эти Игры ужасны, но они настолько разрекламированы повсюду, что трудно не следить.

Я снова остолбенела.

— Куда делся этот вспыльчивый настрой? — Гремит Арес, тыча мне в лицо бокалом шампанского. Я до сих пор не видела ни одного официанта, поэтому не знаю, откуда это взялось. Я принимаю его с благодарностью и выпиваю половину залпом. От пузырьков мне хочется чихнуть.

— Извините. Думаю, недостаток сна сказывается на мне.

Персефона прищуривает глаза. — Они не дают тебе спать?

— Эм… — Мои глаза обегают комнату. Серьезно, они меня подставляют? — Нет, это так. Вроде того. Прошлой ночью нам не удалось поспать, но в остальном мой недостаток сна объясняется тем, что я не хочу, чтобы на меня напали, когда я без сознания. Хотя Престон и его придурки все равно добились этого.

— У твоей матери лопнет кровеносный сосуд, если мы не подойдем и не поговорим с ней, Перри, — говорит Аид, его глаза сосредоточены на точке позади меня.

Персефона вздыхает и затем поворачивается ко мне. — Удачи. Я буду болеть за тебя.

Аид окидывает меня беглым взглядом, прежде чем они уходят, и я клянусь, что цвет его радужек мерцает. — Я думаю, у тебя все получится, но я тоже болею за тебя. Больше никому не говори. — Он ухмыляется, и на секунду кажется, что у него появились клыки.

— Спасибо. — Я помню, что в моих интересах быть вежливой с Богами, даже если я ошеломлена таким взаимодействием.

— Ты выглядишь сбитой с толку. — Арес возвращает мое внимание к себе, но я не уверена, как реагировать. Я тщательно подбираю слова.

— Я не ожидала, что все будут такими… дружелюбными. — Я допиваю остатки шампанского, мечтая о еще одном. Арес заменяет мой пустой бокал на полный еще до того, как я заканчиваю свою мысль.

Арес прислоняется к одной из колонн, поворачивая свое тело так, чтобы лучше видеть пространство. Я подхожу ближе к нему, рассматривая всех людей, собравшихся в саду. Здесь темно, но по всему пространству развешаны фонари, а между диванами и креслами стратегически расставлены небольшие очаги для разведения огня.

Между нами установился странный дух товарищества. Что ж, по крайней мере, с моей стороны это так. Возможно, Арес считает меня интересным домашним животным. Кто, черт возьми, знает?

— Не все из нас приветливы. — Арес переводит взгляд на меня, впервые за вечер выглядя серьезным. — Есть некоторые чемпионы, с которыми тебе следует быть особенно осторожной. Многие участники были объединены со своим богом по определенной причине.

Я хмуро смотрю на него. — Это была случайность. Откуда они могли знать, какого бога они будут представлять?

Грешный рот Ареса растягивается в легкой улыбке. — Ты думаешь, у Богов нет своих путей?

— Это такое же соревнование для богов, как и для чемпионов. Многие боги используют это, чтобы определить, достойны ли их отпрыски их силы. Это не просто способ отсеять слабых, но и выявить сильных.

Я моргаю, глядя на Ареса. — Ты добровольно признаешь, что эти Игры — способ избежать всех побочных ударов для Богов? — В моем голосе больше рычания, чем полагается при разговоре с Богом войны, но никто никогда не называл меня умной.

Арес просто пожимает плечами. — Разве не так думают все смертные? — Он поворачивается ко мне лицом. — Я не считал тебя человеком, который ходит вокруг да около, Рен. Я предполагал, что ты предпочтешь говорить прямо.

— Да, — шиплю я, все еще злясь на то, как беспечно он все это обсуждает.

Арес кивает. — Хорошо. Потому что я хочу, чтобы ты была готова. Чемпионы, выступающие за Геру и Афродиту, будут жаждать крови.

Это Престон и Джейд. Я бросаю взгляд через сад и нахожу Атласа, стоящего рядом с Зевсом. Несмотря на то, что на нем холодная маска безразличия, он выглядит так, словно хочет выцарапать себе глаза. Вокруг них собрались жрецы в красных мантиях, поклоняющиеся своему идолу. У меня сводит живот, когда я замечаю Верховного жреца Натаниэля Роджерса рядом с Зевсом. В отличие от других жрецов, он одет в сшитый на заказ костюм. У него нет стандартной одежды.

Арес смотрит на Зевса и его собравшуюся толпу вместе со мной. — Эти чемпионы были обучены ценить победу в этом соревновании. Я просто хочу, чтобы ты победила, чтобы мы могли швырнуть это им в лицо.

Я фыркаю в свой стакан, делая маленький глоток напитка. — Я не твой отпрыск. Не похоже, что в конечном счете имеет значение, выиграю ли я.

— Нет, ты не мой ребенок, Рен. Но я все еще гордый Бог, и я хочу, чтобы мой чемпион превзошел всех остальных.

Я поднимаю свой бокал в знак приветствия. — Я не люблю проигрывать, поэтому сделаю все, что в моих силах.

Арес хмыкает. — За исключением того, что ты отдала эту победу чемпиону Зевса ранее сегодня.

Я скриплю зубами, мой взгляд возвращается туда, где Атлас все еще стоит рядом с Зевсом. Престон теперь тоже там с Герой, и похоже, что он отлично проводит время. — Я не отдавала ее. Я оценила ситуацию, зная, что проиграю, и приняла взвешенное решение. Это только первое испытание.

Арес отталкивается от колонны, делая шаг ближе ко мне. — Да, что ж, Атлас — еще один из тех игроков, за которым тебе нужно следить. Зевс выбрал его своим чемпионом не просто так, а Зевс не любит проигрывать.

Б

олтовня в пространстве стихает, и Арес снова обращает свое внимание на Зевса. Бог взошел на помост и поднял руки в воздух. Как и остальные боги, он больше, чем жизнь. Его волосы — сияющий золотой водопад, ниспадающий на плечи. В отличие от почти всех остальных здесь, Зевс и Гера одеты в наряды, которые у меня больше всего ассоциируются с традиционной древнегреческой одеждой. На Зевсе туника длиной до колен, которая застегивается на одном плече, оставляя открытым другое. Я знаю из своего печального образования в государственной школе, что они называются хитонами, потому что это дерьмо было важнее, чем научиться распределять скудные суммы денег, которые мы зарабатывали в нашей жизни.

Рядом с Зевсом Гера одета в похожий кремовый хитон с полоской ткани, обернутой вокруг ее тонкой талии. Ее платье ниспадает до самой земли. Она полная противоположность Зевсу. Там, где он золотистый, она темноволосая. Ее волосы черны как ночь, а глаза кажутся такими же тенистыми. Ее кожа такая бледная, что она могла бы быть одной из долбанутых человеческих статуй, расположенных по всему саду. Престон стоит рядом с ней, и она снисходительно улыбается ему. Это все, что мне нужно увидеть, чтобы понять, что Гера для меня — абсолютный противник. Я собираюсь держаться подальше.

— Добро пожаловать. Гера и я очень рады, что Игры наконец вернулись на нашу территорию. — Он ждет аплодисментов, и публика соглашается. — Какая впечатляющая группа чемпионов у нас в этом году. — Зевс ухмыляется, обводя взглядом зал. Он ненадолго задерживает на мне взгляд, прежде чем пренебрежительно отводит глаза.

— Эти Игры были созданы два десятилетия назад, чтобы объединить мир.

Арес фыркает рядом со мной, но я не осмеливаюсь отвести взгляд от Зевса. Особенно когда его глаза слегка прищуриваются. Он даже не смотрит в нашу сторону.

— Это наш способ общения с нашими людьми. Показать им, какими доброжелательными мы можем быть. Я думаю, мы все знаем, что победивший чемпион никогда ни в чем не будет нуждаться в своей жизни. — Зевс хихикает и указывает на толпу.

Я отрываю взгляд от Олимпийца и изучаю других гостей на вечеринке. Здесь много людей в костюмах, которые больше всего напоминают деловой светский обед, но есть и другие, которые не соответствуют образцу чопорной элиты. Они слишком подтянуты, слишком хороши собой. До меня доходит, кто они, когда я вижу одного человека в особенности. Он был на Играх в год смерти моей матери. Они победители прошлых Игр.

Мои пальцы сжимают бокал так сильно, что хрустит ножка.

— Черт, — шиплю я, опуская глаза на два осколка моего стакана и каплю крови, стекающую по моей ладони.

Жар любопытного взгляда Ареса, устремленного на меня, вызывает у меня желание запаниковать. Вместо этого я быстро осматриваюсь и решаю бросить свой разбитый стакан в горшок с растением позади меня. От нечего делать я вытираю кровь о тонкую ткань своей юбки, зная, что она недолго будет кровоточить.

Арес наклоняется ко мне, и я съеживаюсь, когда смотрю прямо ему в глаза. Но все, что он делает, это поднимает бровь, и я пожимаю плечами, хотя затаиваю дыхание и паникую внутри. Он не должен чувствовать, кто я такая, по моей крови. Не с моим ожерельем. Я наконец выдыхаю, когда он кивает мне, а затем снова обращает свое внимание на Зевса.

— Некоторые из нас были благословлены лучшими чемпионами, чем другие, а, Посейдон?

— Отвали, — рявкает в ответ Посейдон. Очевидно, это шутка, но с того места, где я стою, улыбка Зевса выглядит немного натянутой. Я не упускаю из виду, что они говорят о Ченсе. И ярость подымается во мне. Сейчас не время терять контроль.

— Да, но не всем же так повезло, не так ли? — усмехается Зевс, но затем его лицо становится серьезным. — Игры являются хорошим способом всем помнить о своем месте в этом мире. Это ваш шанс поклониться нам и подтвердить свою преданность. И для некоторых из вас это возможность вспомнить, что вы служите богам, а не наоборот. — Голос Зевса становится низким и раскатывается по пространству подобно грому. Он переключил свое внимание на кого — то в толпе. Я поворачиваю голову, пока не замечаю, на кого он смотрит. Это Лиланд Немеан. Ну и черт. Должно быть, он сделал что — то, что разозлило Зевса.

— А теперь, поскольку я милосердный Бог, я приглашаю вас всех поесть, выпить и отпраздновать победу в первом испытании, моего чемпиона.

Теперь, когда Зевс закончил свою, кхм, вдохновляющую речь, снова началась болтовня. Арес покидает меня, медленно наклонив голову и приподняв бровь.

— Убедись, что ты не отдашь следующую победу, Чемпионка.

Я фыркаю. Это была угроза или предполагалось, что это наставление?

До сегодняшнего вечера я знала о богах только то, что они капризны, мстительны и эгоистичны. Мое мнение было основано на том, что произошло с моим районом и с теми в моей жизни, кого я любила. Встреча с Аресом, Аидом и Персефоной изменила эту точку зрения. Плюс, есть Джаспер. Может, я и не очень хорошо его знаю, но он был добр ко мне. Знание того, что его мать — Афина и что она уберегла его от козней Богов, не вписывается в рассказ о моем опыте. Я не знаю, как обрабатывать эту новую информацию.

Атлас отошел от Зевса и двинулся по помещению. Он обходит Джейд стороной, когда она пытается остановить его. Однако она настойчива и кладет руку ему на грудь, ухмыляясь ему. Они, очевидно, хорошо знакомы друг с другом если учитывать те годы тренировок. От этого зрелища у меня в животе остается кислая яма. Мою Фурию это тоже не забавляет.

Где, черт возьми, можно доставать выпить, когда мне это так нужно? С таким же успехом я могла бы напиться, потому что я все равно не сильна в социальном этикете. Я могу поговорить с завсегдатаями в «Дыре», потому что им насрать. Я не флиртую. Я говорю глупости, и это вызывает у них смешок. На такой вечеринке, как эта, все люди крутятся вокруг да около, втираясь в доверие к любому, кто может оказаться выгодной связью.

За исключением, может быть, не всех. Джаспер и Нико стоят рядом с Ларк. Грир хмуро смотрит на любого, кто, похоже, собирается подойти к ней ближе, чем на два фута. Тайсон тоже выглядит чертовски неуклюжим, но он геморрой Престона, цепляющийся за задницу, который выглядит так, будто ему нравится эта коктейльная вечеринка.

Мой взгляд прикован к Грир, рычащей на какого — то парня в слишком обтягивающем костюме, когда в поле моего зрения появляется Атлас. Я отдергиваюсь, прежде чем успеваю взять свое тело под контроль, хмурясь своей реакции. Я не должна теряться в своих мыслях. Мне нужно быть внимательной.

Атлас протягивает мне новый бокал шампанского. Мне оно даже не нравится, но, поскольку это, по — видимому, все, что предлагается, отказаться от него сложно. И серьезно, почему здесь нет еды? Зевс только что сказал нам поесть. Я бы поела, если бы смогла найти хоть одного чертова официанта здесь.

Я не уверена, стоит ли мне принимать напитки от участников испытаний. Я с опаской смотрю на это и осторожно беру шампанское кончиками пальцев. Стараясь не раздавить еще один.

— Оно отравлено? Потому что мне не хочется умирать сегодня.

— Оно не отравлено. — Атлас смотрит на меня сверху вниз холодным взглядом. Это не совсем обнадеживает.

Когда я не делаю глоток сразу, Атлас вздергивает подбородок, а затем вздыхает. Он вырывает бокал у меня из рук и проглатывает алкоголь. Это тоже не фальшивый изысканный глоток; он считает, а затем протягивает бокал обратно мне. Я беру его и делаю маленький глоток, тупо осознавая тот факт, что рот Атласа только что прикоснулся к этому бокалу. Я отказываюсь признавать покалывающее чувство, которое он вызывает у меня.

— У тебя идет кровь. — Атлас проводит пальцем по засохшей капельке крови на тыльной стороне моей ладони.

— Ничего страшного. — Я отмахиваюсь от него. Ему не нужно видеть уже заживший порез на моей руке от разбитого стекла. Этого разговора я хочу избежать, все равно что ходить босиком по битому стеклу. Все это время Атлас пристально смотрит на меня. Как будто я позвала его, и он подошел не по своей воле.

— Тебе нужно перестать пялиться, — иронично говорит Атлас, бросая на меня свирепый взгляд.

— Почему? Потому что это твой фирменный прием? — Чувак, я не могу закрыть свой рот. Как будто он обладает силой вытягивать правду, и я выбалтываю все, что вертится у меня на кончике языка.

Атлас фыркает, выглядя более расстроенным, чем я когда — либо видела его. — Нет. Потому что люди, которые так смотрят на богов, постоянно умирают.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на Атласа, склонив ее набок, как будто это может помочь мне лучше понять его. Он сбивает с толку. Он почти не разговаривает, но если и разговаривает, то только для того, чтобы дать непрошеный совет. Потом было время, когда он помог мне и защитил меня. Он также украл мою победу у меня из — под носа. Не имеет значения, что в конце концов я все отдала сама. Потом были эти чертовы танцы. Это была еще одна постановка? Пытался ли он флиртовать со мной так же, как с Эйлой? Только я чувствовала себя по — другому. Когда он улыбался ей, это было чертовски фальшиво. Или, может быть, он разыгрывал спектакль для меня. Что за Игру он затеял? Это для того, чтобы заморочить мне голову, чтобы дать себе преимущество в сложных ситуациях?

Я допиваю свой напиток. — Да, ну, это всего лишь вопрос времени, не так ли? Кроме того, почему тебя это волнует? Я — конкурент.

Атлас смещается, пока не оказывается рядом со мной. Жар его тела проникает сквозь рубашку, там, где его рука касается моей. Это невинное прикосновение, простое. Это не должно было привести к тому, что я превращусь в кучу кашицы. Я хочу прижаться к нему, прижаться лицом к его груди и вдыхать его аромат, пьянящую комбинацию кожи и мускуса, от которой у меня сводит пальцы на ногах и сжимаются бедра. Вместо этого я оглядываю комнату, притворяясь, что меня больше интересует вечеринка.

На другом конце комнаты Джейд смотрит на меня со смертью в глазах. Ее рот скривлен в усмешке, которую она даже не пытается скрыть. Рядом с ней невероятно красивая женщина. Афродита. Это богиня, за которую Джейд выступает в Играх.

У Афродиты длинные светлые волосы, которые ниспадают идеальными волнами до талии. Они переливаются в свете свечей и светятся, как вода, когда она перекидывает их через плечо. Ее кожа кремовая, без каких — либо изъянов. Полные розовые губы и большие миндалевидные глаза мечтательно моргают, глядя на поклонников, которые останавливаются поздороваться. Они завораживают, но я вижу нечто, всего на краткий миг, от чего мои глаза сужаются.

Афродита наклоняется, чтобы поговорить с Джейд. Они обе лукаво улыбаются, прежде чем Афродита выпрямляется и снова придает своему лицу милое, кукольное выражение. Интересно, есть ли у нее очарование, потому что она слишком совершенна. Или, я думаю, может быть, все боги — олицетворение совершенства. Во внешности. Не все из них обладают победоносными личностями Богов Войны и Подземного мира..

— Ты вообще слушаешь?

Ощущение дыхания Атласа на моей шее возвращает мое внимание к мужчине рядом со мной. По моей коже бегут мурашки, а сердце колотится в груди. Черт бы его побрал. Почему моя защита абсолютно бесполезна рядом с ним?

— Нет. — Я не утруждаю себя поисками оправдания. Я не отвожу взгляда, продолжая осматривать пространство, хотя все мое внимание теперь сосредоточено на нем.

Атлас фыркает и встает передо мной. Его взгляд скользит по моему лицу и возвращается к руке, которую я порезала. — Твои синяки с того дня быстро зажили. — Он говорит достаточно тихо, чтобы я не беспокоилась, что кто — нибудь еще услышит, но я не хочу говорить об этом здесь.

Я пожимаю плечами, стараясь держаться свободно и не выдать, что его вопрос беспокоит меня.

Атлас прищуривает глаза, но не может скрыть своего любопытства. Наклонив голову, он говорит так тихо, что мне приходится наклонить голову к его губам. — Кто ты такая?

Это простой вопрос, но я знаю, на что он намекает. Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Сегодня они скорее зеленые, чем серые, но золотистые прожилки выглядят ярче, как отблески молнии. Я все еще держу свой пустой бокал для шампанского, и мне жаль, что в нем не осталось еще напитка. — Я Весы на пороге Скорпиона.

Атлас зажимает переносицу. — Я не это имел в виду.

— Да, хорошо, я ценю справедливость, но разозли меня, и между нами все кончено. Я не даю второго шанса. Однажды я обожглась, этого достаточно. — Я знаю, что не отвечаю на его вопрос, но он не узнает моих секретов. Особенно когда он появился в последний момент и украл мою победу, флиртуя с Эйлой. И, возможно, со мной.

Глаза Атласа перебегают на Зевса и Геру, и я не упускаю, как напрягаются его плечи. Словно почувствовав наше внимание — а кто знает, может, это его сила, — Зевс обращает на нас свой золотой взгляд. Усмешка на его губах не слишком утешительна.

— Есть причина… — Атлас проводит рукой по своим коротко подстриженным волосам. Честно говоря, он слишком красив, чтобы быть настоящим. Это чертовски несправедливо.

— Причина есть всегда. Меня не интересует, какая именно. С твоего позволения. — Я притворяюсь настоящей леди, наклоняю голову и все такое. — Я вижу человека, с которым предпочла бы поговорить больше, чем с тобой.

Упс. Что ж, все началось хорошо. Я протискиваюсь мимо Атласа и изо всех сил стараюсь избегать всех остальных все оставшееся время, пока мы вынуждены оставаться на этой чертовой вечеринке.

С

учья команда, которой я окрестила Престона, Джейд и Шафран, должно быть, устала после ночной вечеринки с Богами. О, и амбал Престона— Тайсон. Как я могла забыть этого жестокого придурка? Прошлой ночью никто даже не проходил мимо моей двери. Я знаю, потому что почти не спала.

К постоянной угрозе того, что кто — нибудь ворвется в мою комнату, добавилась неразбериха, вызванная вечеринкой. Я думала, что все боги были достойными порицания злодеями. Что им было наплевать на любого, кто выходил за пределы их элитного круга. Встреча с Аресом всколыхнула этот пруд, заставив меня усомниться в своих убеждениях. Он был милым и отчасти забавным. Это не значит, что он не пренебрегал большинством представителей человеческой расы, но он не был тем придурком, которого я ожидала увидеть. И это не укладывается у меня в голове.

Что я знаю, так это то, что боги заставляют людей участвовать в этих Играх без их согласия. Здравствуйте, я Рен Торрес. Мы встречались? Они также позволяют жрецам и стражникам делать все, что им заблагорассудится. Например, заезжать в мой район, произвольно обыскивать дома людей и решать, что безвредные вещи являются контрабандой. И это никогда не бывает последовательным. Это всегда по их прихоти. Их стражники забивают людей до смерти за то, что они смотрят на них не так или недостаточно быстро кланяются, когда кто — то упоминает Зевса или Геру. Они контролируют поступление продовольствия и медикаментов на нашу территорию. Даже тампонов, черт возьми.

Только избранным разрешены такие легкомысленные поступки, как посещение концертов или спортивных мероприятий. Не только потому, что они единственные, кто может позволить себе присутствовать, но и потому, что низшим существам, населяющим большую часть мира, это запрещено. Боги допускают и поощряют это. По крайней мере, на территории Зевса и Геры, может быть, не везде так.

Я со стоном вылезаю из постели, ничего так не желая, как свернуться калачиком и проспать не менее восемнадцати часов. Этим утром в ванной комнате царил полумрак, все выглядели немного потрепанными, когда я, спотыкаясь, вхожу в общую комнату. Грир хмурится сильнее, чем обычно. Рыжие волосы Нико распущены с одной стороны и торчат торчком с другой. Кого — то рвет в душе, заставляя мой собственный рвотный рефлекс подавиться сочувствием. Похоже, вчера вечером было выпито много шампанского.

К тому времени, как я принимаю душ, одеваюсь и направляюсь в столовую, некоторая сонливость проходит. Билли стоит в конце одного из обеденных столов, скрестив руки на груди, и наблюдает, как мы все входим. Обычно он не ждет нас, если у него нет деталей, которыми можно поделиться, или указаний, которые нужно дать. Теперь, когда начались настоящие испытания, интересно, какую отсрочку мы получим. Сомневаюсь, что ее будет много. Им нужно держать всех на крючке. Слишком долгое ожидание между каждым заданием может привести к тому, что люди потеряют интерес.

Шафран — последняя, кто тащит свою задницу в комнату, выглядя плохо. Ее кроваво — рыжие волосы мокрые и пропитывают рубашку сзади. Думаю, это первый раз, когда я вижу ее без макияжа. Так она выглядит намного злее, и это о чем — то говорит.

— Теперь, когда вы все здесь, у меня для вас потрясающие новости. Мы изменим ваши тренировки и проведем некоторое время в доме наших сестер до следующего испытания. Не нужно собирать свои вещи. Мы позаботимся о том, чтобы в ваших новых комнатах было все необходимое.

Эта новость воодушевляет всех. Меня? Я в это не верю. Честно говоря, все, что связано с этим соревнованием, вызывает подозрения. На лице Билли появляется ухмылка, которая делает эту информацию еще менее достоверной.

— Доедайте. Мы уходим через пять минут.

Я едва успеваю запихнуть в рот бублик и немного фруктов, как стражники рявкают нам, чтобы мы заканчивали. Мои инстинкты гудят и гремят, когда чья — то рука хлопает меня по плечу. Мы переносимся из лагеря, и в воздухе сразу же что — то меняется. На мой вкус, все еще слишком жарко, но в воздухе пахнет морской водой. Неподалеку слышен тихий плеск воды, и мои ноги в ботинках погружаются в песок. Солнце стоит высоко в голубом, безоблачном небе, но сейчас ближе к вечеру, чем к утру, как это было в лагере.

Мы стоим рядом с медленно текущей рекой шириной не менее сорока футов. Вода темная, и, несмотря на ее мирный вид, хочется сделать шаг назад.

В тот момент, когда мы ступаем на землю, стражник, который перенес нас сюда, исчезает, оставляя нас. Я действительно должна узнать его имя. Последнюю неделю он повсюду таскал нас за собой. Было бы неплохо дать название бурлящей ненависти.

— Какого хрена? — Престон скулит, его голос немного скрипит, когда стражник уходит.

Я игнорирую его и осматриваю окрестности, мой взгляд останавливается на каменном особняке, приютившемся на склоне холма. Многоэтажный дом построен из серо — голубого и песочного камня с огромными окнами, выходящими на воду на всех трех уровнях. На двух верхних этажах есть балконы по всей длине здания. Крыша из оранжевой черепицы, и она похожа на то, что я однажды видела в старом журнале о путешествиях в библиотеке.

Все одиннадцать чемпионов стоят свободным кругом. Меня охватывает укол вины, когда я думаю о Ченсе, но его быстро прогоняет гнев. Я рада, что у нас не было возможности захватить оружие перед уходом, потому что некоторые участники соревнований выглядят так, словно вот — вот начнут драться.

— Добро пожаловать, добро пожаловать! — кричит женщина из тени балкона.

Я поворачиваюсь обратно к дому, прикрывая глаза от солнца, и замечаю женщину, идущую к нам. Чем ближе она подходит, тем легче разглядеть ее внешность. Она привлекательна по — своему, с острыми скулами и раскосыми бровями. У нее темно — каштановые волосы, коротко подстриженные до плеч. Я бы предположила, что ей где — то под тридцать. На ней свободное платье с открытыми плечами в зелено — белых тонах. Оно выглядит намного более удобным для погоды, чем все наше черное снаряжение.

Она идет по каменной террасе босиком. Она не одна. Я насчитала еще восемь женщин, следовавших за ней. Я моргаю, мои глаза напрягаются от яркого дневного света. Все женщины выглядят одинаково. Почти устрашающе. Их волосы по — разному подстрижены и уложены, и они носят разные стили одежды, но они должны быть сестрами. Их все девять.

Та, что вышла первой, сложила руки вместе и широко улыбается. — Добро пожаловать в Уотерхаус. Мы с сестрами так счастливы, что чемпионы Игр останутся с нами ненадолго.

У нее акцент, который я не могу определить, но английский — не ее родной язык. Ее улыбка выглядит искренней. Я не чувствую лжи в ее словах, но что — то в этой ситуации заставляет кожу у меня между плеч зудеть. Это может быть просто потому, что моя жизнь — сплошная суета, и я по колено в Играх. В эти дни трудно точно определить источник моего беспокойства.

— Я Айанна, и я буду вашей хозяйкой, пока вы остаетесь здесь. Это мои сестры, Лилит, Бетт, Виктория, Клаудия, Хелена, Даниэль, Фелисити и Джозефина. — Когда она произносит их имена, каждая делает шаг вперед. Как будто есть какой — то способ запомнить их имена. Особенно когда они все так похожи.

— Пока вы здесь, мы хотим, чтобы вы воспользовались временем, чтобы отдохнуть перед вашим следующим испытанием. Мы скоро поделимся информацией об этом. До тех пор наш дом открыт для вас, как если бы он был вашим собственным. Ешьте, пейте, купайтесь, отдыхайте; наш дом в вашем распоряжении. — Айянна взмахивает рукой в сторону дома, а затем снова складывает их перед собой.

— Мы с сестрами покажем вам ваши комнаты.

Женщины подходят к нам. Атлас ближе всех ко мне, а одна из сестер стоит перед нами обоими. — Прошу следуете за мной.

Я киваю и секунду смотрю на Атласа, когда женщина отворачивается от нас. Его лицо бесстрастно. Нет ни единого чертова намека на то, что он чувствует. Пока я не замечаю, как он надавливает большим пальцем вниз, чтобы хрустнуть суставом.

Я присматриваю за остальными, но их уводит собственная сестра, не обращая на меня никакого внимания. Мы с Атласом идем плечом к плечу, пока наши ботинки хрустят по каменным ступеням, ведущим с пляжа на веранду. Я не хочу, чтобы он прикрывал мне спину, и, думаю, он чувствует то же самое.

Как только мы ступаем под балкон, становится как минимум на десять градусов прохладнее. Мы проходим через арочный дверной проем и входим в дом. Мои глаза сразу привыкают к более темному интерьеру, и я осматриваю каждый дюйм, который могу видеть. Мы находимся в большой комнате или каком — то общем жилом пространстве. Слева есть диван и несколько кресел. Справа еще один набор стульев, расставленных перед большим камином. Над каминной полкой висит массивная фотография разбивающейся волны. Стены здесь выложены тем же разноцветным камнем, что и снаружи дома. Пол выложен крупной плиткой различных оттенков серого.

Ничто не выглядит потрепанным или грязным, но во всем есть что — то старое и устаревшее. Воздух влажный, и в нем чувствуется легкий землистый аромат. Это не неприятно, но еще одно подтверждение того, что этот дом существует здесь намного дольше, чем я живу.

Остальные, должно быть, вошли в дом через другие входы, потому что здесь только я, Атлас и наша версия Айянны. Еще одно сканирование комнаты, и я насчитываю по меньшей мере четыре камеры. Они расположены под разными углами, чтобы запечатлеть как можно большую часть комнаты. Не похоже, что они пытаются их скрыть. Мы все знаем, что эти Игры транслируются по телевидению. Им нужно каким — то образом добывать видеозапись, и непрактично, чтобы дроны отслеживали нас внутри.

— Прошу вас следовать за мной. — Наш гид жестом указывает нам вперед, улыбаясь Атласу через плечо, как будто хочет съесть его на закуску. Становитесь в очередь, леди.

Его лицо остается все той же бесстрастной маской. Взгляд женщины скользит ко мне, и ее глаза слегка прищуриваются. Ее ноздри раздуваются, как будто она нюхает воздух, но затем она подмигивает мне, как будто мы сообщники. Мой шаг замедляется, и я заставляю свое сердцебиение замедлиться. Это было просто подмигивание. Она не может знать, кто я. Атлас хмуро смотрит на меня, но я игнорирую его.

Она ведет нас к извилистой деревянной лестнице и начинает подниматься по ней, покачивая бедрами. На ней леггинсы с рисунком и полосатый топ. Ее темные волосы почти достигают верхней части ягодиц. Несмотря на другую прическу, она выглядит примерно того же возраста, что и Айанна. Либо эти женщины девятирняшки, либо здесь замешана какая — то фантастическая генетика.

Я не могу почувствовать, есть ли в ком — то божественная кровь, но в этой женщине есть что — то другое, чего я не могу понять. Атлас проводит костяшками пальцев по моей руке. Я вздрагиваю в ответ и проклинаю свою нервозность. Еще мне хочется пнуть себя, потому что женщина уже на полпути к лестнице, а я пялюсь на нее, не обращая внимания. Это хороший способ покончить с собой.

Я украдкой бросаю взгляд на Атласа, чтобы понять, разглядывает ли он задницу, которая очень бросается в глаза. Я полностью ожидаю увидеть, как его глаза следят за ее движениями; черт возьми, я едва могу отвести взгляд. Я удивлена, что его взгляд направлен поверх головы женщины, и на его лице снова появляется то же самое безжизненное выражение.

Наверху лестницы нас ведут по темному коридору с закрытыми дверями по обе стороны. Женщина останавливается на полпути по коридору. Она толкает дверь справа, но не заходит внутрь. Она делает несколько шагов дальше, к следующей двери с той же стороны, и повторяет движения.

— Вот и все. Все необходимое находится в вашей комнате и ванной. Пожалуйста, не стесняйтесь осмотреть Уотерхаус на досуге. Мы просто просим вас прийти на ужин в восемь. Выбирайте яд. — Она указывает на две открытые двери с озорной улыбкой на лице.

С этими словами одна из наших девяти ведущих покидает нас, направляясь по коридору в противоположном направлении, откуда мы пришли. У меня много вопросов. Хотела бы я обратиться к Атласу и узнать обо всем, но он не мое доверенное лицо. Он мой конкурент.

Остальные живут на этом же этаже? У нас есть собственное крыло? Дом огромный, но настолько ли он большой? Я даже не собираюсь беспокоиться о том, где мы сегодня будем ужинать. Я разберусь с этим позже.

— Ты думаешь, она имела в виду это буквально? — Атлас неожиданно выводит меня из суматошных мыслей. Как это продолжает происходить? Каждый раз, когда я нахожусь рядом с ним, мои мысли рассеиваются, и я перестаю обращать внимание на окружающий мир. Это опасно в любое время, но во время этих испытаний это может привести к летальному исходу.

Моему мозгу требуется секунда, чтобы осознать его вопрос. Он спрашивает об упоминании яда.

— В этой Игре я бы ничего не принимала за чистую монету.

Мы с Атласом смотрим друг другу в глаза. Между нами расстояние по меньшей мере в фут, но мне так не кажется. Он в моих ощущениях, само его существо подавляющее и властолюбивое. Его энергия давит на меня, как физическое прикосновение, хотя его руки висят по бокам.

Мой комментарий адресован ему так же, как и этому дому? Велика вероятность. Это напоминание о том, что я его не знаю. Когда — то он был добр ко мне. Дважды, если считать, что он ухаживал за мной и спал на моем полу. Хорошо, может быть, три раза, если я включу танцы, и это большое «если».

Брови Атласа хмурятся, и он кивает, заходя во вторую комнату, не сказав больше ни слова. Боги, он неразговорчивый и сбивающий с толку. Впрочем, как я могу винить его? Мы участвуем в соревновании, где участники часто гибнут от рук других конкурентов.

Я выдыхаю и направляюсь в первую комнату, обрадовавшись, когда обнаруживаю замок на двери. Я сомневаюсь, что когда — нибудь смогу нормально спать во время Игр, но, по крайней мере, мне не нужно беспокоиться о Престоне и его прихвостнях, которые войдут в эту комнату.

Комната больше, чем в комплексе, но ненамного. Она такая же спартанская, но по — другому. Стены из того же камня, что и везде, что я видела в доме. Над кроватью висит еще одна фотография, точно такая же, как на каминной полке внизу. На ней изображена стремительная река. Интересно, не работает ли одна из сестер фотографом.

Односпальная кровать установлена низко над землей на деревянной платформе, что, безусловно, является шагом вперед по сравнению с детской кроваткой в комплексе. В углу стоит стул, придвинутый к кровати. У меня возникает жуткое ощущение, что кто — то сидит там и смотрит, как я сплю.

Дальняя стена полностью стеклянная, с раздвижными дверьми, ведущими на один из балконов. Пол выложен такой же разноцветной серой плиткой, а на потолке имеются открытые деревянные балки. Я осматриваю стены в поисках любых скрытых уголков и трещин, где могла бы быть спрятана камера, но, по — видимому, они собираются обеспечить нам уединение в наших комнатах, не транслируя это на весь мир. В любом случае, мы интереснее как группа. Зачем кому — то смотреть, как я сплю?

Сразу справа от входа в комнату есть арочная дверь. Я медленно открываю ее, опасаясь, что оттуда на меня что — нибудь выскочит. Там болтается шнур, и я дергаю за него, включая свет. Это шкаф, набитый разнообразной одеждой. Женская одежда. Я хмуро смотрю на стену слева от меня, где находится комната Атласа. В его комнате тоже полно женской одежды? Если нет, то кто — нибудь использует силы, чтобы заполнить шкаф?

Я перебираю одежду, хмуро разглядывая все платья. Они сделаны из легкого материала, который больше подходит для такой погоды, чем мое черное тактическое снаряжение, но не идеальны для боя. Кроме того, это самая красивая одежда, которую я когда — либо видела, за исключением платья, которое Эстелла одела на меня для вечеринки, на которую мы пошли после последнего испытания.

Под развешанной одеждой есть несколько выдвижных ящиков, и я открываю их, чтобы найти нижнее белье и облегающие слипы, которые, как я предполагаю, являются пижамами. Я закрываю шкаф и прохожу дальше в комнату. Сразу за углом от входа находится еще одна арочная дверь. Я открываю ее с той же осторожностью, с какой открывала шкаф. На этот раз дверь открывается в маленькую ванную комнату. Там есть унитаз, небольшая раковина на подставке, а в дальнем конце втиснута большая ванна. Она не больше ванной комнаты в моей квартире дома, но она великолепно уединенная.

Черт, наверное, теперь это моя бывшая квартира. Мой домовладелец уже должен был бы знать, что меня завербовали в Игры. Я уверена, он предполагает, что я все равно умру, поэтому с таким же успехом может сдать мое место в аренду новому арендатору. Черт возьми, у меня наконец — то появилось одно растение, которое не погибло через три недели. Для меня это рекорд. Я уверена, что сейчас оно мертво.

Меня так и подмывает пойти понежиться в ванне неприлично долго, но я уже приняла душ этим утром. Кстати, который час? Было еще утро, когда стражники переместили нас из комплекса, но я не знаю, где мы сейчас. Быстрая проверка моего телефона говорит мне, что до ужина в восемь осталось всего несколько часов. Наш гид ничего не сказала о том, чтобы переодеться к ужину, поэтому я собираюсь потратить это время на осмотр и оставить ванну на потом.

Я выскальзываю обратно в коридор, предварительно оглядев его с обеих сторон. Тихо, и я снова задаюсь вопросом, где все остальные. Проходя мимо комнаты Атласа, я чуть не останавливаюсь и не стучу в его дверь. Почему? Мы собираемся немного поболтать? Отправиться на прогулку вместе? Нет, это просто глупые мысли. Я засовываю руки в карманы и продолжаю идти по коридору, направляясь в том же направлении, куда ранее ушла женщина.

Все двери закрыты. Все ли это спальни? Если нет, то что за всеми этими дверьми? Я продолжаю идти, пока коридор не переходит в ротонду. Пол здесь выложен мелкой мозаикой белого и разных оттенков синего. Я отступаю в коридор, чтобы получше рассмотреть пол, и вижу крупный волнистый узор. Я чувствую какую — то тему в этом доме. Думаю, он не просто так называется «Уотерхаус».

В круглой комнате стоит несколько неудобных и выглядящих древними стульев, и в ней царит атмосфера зала ожидания. Помимо коридора, из которого я только что вышла, есть еще два, и я пытаюсь составить план дома в своей голове. Снаружи все, что мы могли видеть, было одним огромным крылом дома, но кажется, что там есть три основные ветви, по форме напоминающие трезубец.

Я выбираю наугад другой зал и направляюсь в том направлении. В этом коридоре такие же арочные дверные проемы, как и в секции, где расположена моя комната, но они расположены не так близко друг к другу. В них также отсутствуют двери. В первой комнате, в которую я заглядываю, внутри невероятное количество вещей. Это куча всякого хлама, как будто кто — то решил начать собирать случайный хлам, но потом потерял интерес и выбрал новый объект для одержимости. Здесь есть камни, декоративные тарелки, фарфоровые куклы, монеты, стопки игральных карт, вазы и многое другое. Но самое странное, что каждого предмета по девять штук. Ни больше, ни меньше. Думаю, сестры не умеют делиться.

Я с дрожью покидаю эту комнату и иду дальше вниз. Я нерешительно просовываю голову в другой дверной проем и испытываю благоговейный трепет при виде огромной библиотеки. Поскольку мне больше некуда идти, я захожу внутрь и осматриваю комнату.

Каждый дюйм стен увешан полками из красного дерева. Комната высотой в два этажа, с длинными окнами, которые пропускают мало света. Пылинки плавают в солнечном луче, но за пределами этой полосы света все остальное тускло. К одной из полок приставлена выдвижная лестница, чтобы добраться до самых верхних книг. В углу также есть шаткая винтовая лестница из кованого железа, которая ведет к столь же сомнительному переходу на втором этаже. Я уже знаю, что не хочу проверять грузоподъемность этой штуки.

Пол здесь выложен той же плиткой, что и везде в этом доме. По комнате разбросано несколько диванов и кресел, но здесь чувствуется, что ими не пользуются. Я думаю, сестры не слишком любят читать, несмотря на впечатляющую коллекцию книг.

Выбрав наугад место, я провожу пальцем по корешкам книг, изучая названия. Многие из них на другом языке, с совершенно другим алфавитом. Греческий, если бы мне пришлось рискнуть предположить. Я не знаю другого языка, кроме английского, так что это блуждание в темноте. Я брожу вокруг, наугад вытаскивая книги и листая их. Ни одна из тех, что я нашла до сих пор, не написана на английском.

Я достаю другую книгу и открываю ее, замечая черно — белые иллюстрации, которые выглядят нарисованными от руки. Я возвращаюсь к обложке и смотрю на нее, как будто она может внезапно перевести сама себя, но это не так. Нахмурившись, я листаю страницы. Не зная слов, я не могу быть уверена в сути, но я узнаю некоторые из этих рисунков.

Это старые мифы о богах. На одной картинке изображен привязанный к валуну Прометей, из которого гигантский орел вырывает внутренности. Есть еще один рисунок женщины со змеями вместо волос, ее рот открыт в беззвучном крике. Несколькими страницами позже невероятно детализированное изображение монстра с множеством голов передано с потрясающим мастерством.

Я узнаю эти истории из школы. Очевидно, греческая мифология всегда была частью школьной программы. Как только боги вернулись, истории стали уроками того, почему связываться с богами было ужасной идеей, и не столько о том, как найти в них мораль.

Страницы пролистываются сквозь мои пальцы, и я удивленно выдыхаю при виде темных крыльев. Я возвращаюсь назад, переворачивая страницы одну за другой, пока не нахожу то, что ищу. В заголовке вверху черными чернилами написано Ἐρινύες. Может, я и не знаю греческого, но это слово мне знакомо. Это Фурии. На картинке изображены три обнаженные женщины с крыльями, похожими на крылья летучей мыши, чудовищными лицами и клыками, с которых капает кровь. Что за кусок дерьма. Фурии выглядят совсем не так, как их всегда изображают.

Боги Олимпа всегда недолюбливали Фурий. Именно мы привлекли их к ответственности за несправедливость по отношению к человечеству. Очевидно, тот, кто написал эту книгу, тоже не был фанатом.

— Я и не знала, что плебеев учат читать, — окликает Джейд с порога.

Я захлопываю книгу и поворачиваю голову в ее сторону. Она стоит на пороге с ухмылкой на лице. Она, очевидно, приняла душ и переоделась в одно из легких платьев. Ткань белая и достаточно прозрачная, чтобы было видно ее нижнее белье, а также тот факт, что на ней нет бюстгальтера. Ее светлые волосы влажные и растрепанные, как будто она не потрудилась расчесать их после мытья. Я всегда думаю, что от нее будет пахнуть ладаном, и удивляюсь, когда вместо этого от нее веет фанатизмом и мудачеством.

Я закатываю глаза и кладу книгу обратно. Джейд не обязательно знать, что я читала. — О, нас не учат. Мне нравится смотреть на эти картинки.

Вот дерьмо. Что я делаю? Я сказала себе, что буду держать рот на замке. Держись подальше от всех и не высовывайся. Я ерзаю, прислоняясь спиной к книжной полке и разглядывая Джейд.

— По крайней мере, ты честна в своем невежестве. Должно быть, так тяжело было расти в трущобах. Одного родителя убили, когда ты была еще ребенком, второй умер с позором, оставив тебя совсем одну. Неудивительно, что ты не знаешь, как вести себя в обществе других.

Мне удается держать рот на замке. Ударить Джейд по лицу и сломать ей нос может показаться потрясающим, но ее слова ничего не значат для меня. Она думает, что собирается вскрыть гноящуюся раны, но я давным — давно прижгла эту часть своего сердца. Наблюдение за тем, что жрецы сделали с людьми по соседству, наблюдение за тем, как стражники терроризируют и издеваются над всеми нами, обычными людьми, привило мне жестокость характера.

Вместо ответа я смотрю на нее, медленно моргая, все эмоции надежно подавлены. Джейд открывает рот, ее губы приподнимаются в усмешке, когда из угла комнаты раздается другой голос.

— Заткнись нахуй, Джейд. Никто, и я имею в виду это буквально, не хочет слышать твой гнусавый, пронзительный кошмарный голос. Иди отсоси у Престона еще немного, и пусть мои барабанные перепонки заживут. — Грир едва видна в темном углу на дальней стороне комнаты. Она сидит в кресле лицом к двери, но перегибается через подлокотник, чтобы свирепо посмотреть на Джейд.

— Неудивительно, что здесь так ужасно воняет. Здесь не только отбросы трущоб, но и гнилая сучья промежность, — огрызается Джейд.

Грир начинает смеяться, маниакальный звук, который режет мои вены острее ножа. — Ты так глубоко засунула свой нос в задницу Афродиты, что можешь учуять только ее дерьмо. Просто подсказка, оно пахнет не розами.

— Следи за собой, Грир, иначе люди начнут думать, что тебе нравится играться с грязью. Опустишься до того, чтобы защищать подобную дрянь, и все, что ты будешь делать, — это прозябать в страданиях. — Джейд вздергивает подбородок и, развернувшись на каблуках, покидает библиотеку, как надменная сука.

Возвращаясь к своему старому обычаю держаться от всего этого подальше, я поворачиваюсь обратно к книжным полкам, не обращая внимания на Грир. У нее другой план. Шелест ткани предупреждает меня о ее движении. Я вздыхаю и оборачиваюсь, наблюдая, как она пересекает комнату. Ее лицо лишено эмоций. Этому учат в учебных центрах?

Грир тоже не сняла майку и черные брюки. Ее каштановые волосы собраны сзади в высокий хвост. Сегодня никаких косичек. Она движется ко мне, пока не достигает кушетки цвета зелени и не прислоняется к подлокотнику.

— У тебя талант притягивать неприятности. — Грир скрещивает руки на груди и наклоняет голову, разглядывая меня.

— Я бы сказала, что у всех у нас он есть, поскольку мы чемпионы Олимпийских Игр.

— Да, но ты не готовилась к Играм. Тебя задержали во время рейда. — Она говорит это так, словно констатирует факт, но в ее прищуренных глазах таится множество вопросов. Ее поведение не угрожающее, скорее любопытное.

— Как и многих других. — Я скрещиваю руки на груди, повторяя ее позу.

— Которые не выдержали первоначального испытания.

Мы с Грир пристально смотрим друг на друга, ни один из нас не произносит того, что на самом деле вертится у нас на кончиках языков.

— Почему все знают, что я бедная и из дерьмового района? — Я прислоняюсь спиной к книжным полкам. Дерево давит мне между лопаток так, что мне до боли хочется расправить крылья. Они были спрятаны слишком долго.

— По той же причине, по которой у всех были машины, ожидавшие их перед первым испытанием. По той же причине у нас есть собственные телефоны и другие мелочи.

Я выдыхаю и зажимаю переносицу. У этих богатых придурков, наверное, есть досье на своих конкурентов. Вот откуда Престон и Джейд узнали о моих родителях. Честно говоря, мне стыдно, что это не пришло мне в голову раньше.

— А ты думаешь так же, как все остальные? Что я бедная маленькая девочка из трущоб, которая жаждет славы и богатства?

Грир встает, покусывая нижнюю губу, ее глаза устремлены в невидимую точку вдалеке, как будто она ищет правильный ответ. — Жрецы управляют учебными центрами. Ты знала об этом? Они чередуют свое время между инструктажем нас о том, как поклоняться богам и как стать смертоносным оружием. Им нравится учить, используя очищающую силу боли. — Грир улыбается, и в ее улыбке сквозит злоба. — Я думаю, что мы все пешки в игре, в которую никто не спрашивал, хотим ли мы играть. — Последнюю фразу Грир произносит шепотом, и мне интересно, заметила ли она камеры вокруг этого места? Я не видела ни одной в этой комнате, но это не значит, что их здесь нет.

Грир смотрит на меня еще мгновение, прежде чем повернуться и уйти. Я остаюсь одна в библиотеке, не понимая, являемся ли мы просто двумя незнакомцами, оказавшимися в ловушке общих обстоятельств, которые находятся вне нашего контроля. Или она оценивает конкурентов и дает мне понять, что не отступит.

О

статок дня я провожу в библиотеке, к счастью, в одиночестве. Зная, что в восемь должна быть на ужине, я даю себе достаточно времени, чтобы решить, куда пойти. Джаспер — первый, кого я встречаю в ротонде с мозаичным полом.

— Эй, знакомое лицо, которое не является дубликатом, трипликатом или как, черт возьми, это называется, когда девять человек имеют одно и то же лицо?

У меня вырывается смешок, и Джаспер ухмыляется, как будто знает, что я не собиралась отвечать. Он переоделся по местной моде, на нем белые льняные брюки с завязками и белая рубашка в тон. Его ноги босые, что кажется мне рискованным шагом. В любой момент на нас может свалиться еще одно испытание.

— Странно, правда? — Он заговорщически наклоняется ко мне.

— Да, это действительно чертовски странно. — Я качаю головой, и Джаспер ласково хлопает меня по плечу, как будто мы старые друзья.

— Где ты остановилась? Нико, Шафран и я находимся на третьем этаже этого крыла. — Он указывает на единственный коридор, в котором я еще не была.

Я указываю большим пальцем через плечо в сторону своей комнаты. — Там, с Атласом. — Как только я это говорю, я чувствую, как у меня горит затылок. Прозвучало так, будто мы живем в одной комнате. Но Джаспер, похоже, так это не воспринимает, он просто кивает.

— Странно, не правда ли? Что мы все разбросаны. Только на нашем этаже по меньшей мере двадцать спален.

Все, что я могу сделать, это кивнуть, потому что у меня нет никаких ответов.

— Ты знаешь, где столовая? — Мы все еще стоим в ротонде, и мне не терпится поскорее убраться с открытого пространства. Я не чувствую, что кто — то наблюдает за нами, но в целом у меня волосы встала дыбом. Что — то во всем этом месте не так.

— Да, мы вошли с той стороны. Следуй за мной. — Джаспер направляется по коридору, где я нашла библиотеку. Мы доходим до конца, где есть лестница, похожая на ту, что была в большом зале. Она ведет вниз, в другое большое помещение для собраний с длинным столом и скамейками.

Ларк и Нико уже слоняются по комнате, но больше никто еще не пришел. На стенах висит больше картин на водную тематику, но вместо фотографий — гобелены, такие старые, что их цвет выцвел, и они местами потерты. На одной изображена лодка в море, разбивающаяся о скалы. На другой изображен водоворот и корабль, затягиваемый в бурлящие воды.

— Веселенькие, не правда ли? — Ларк подходит ко мне, и мы обе смотрим на плетеное произведение искусства.

Мне нечего сказать хорошего, поэтому я держу рот на замке. Дрейк, Атлас и Грир входят через дверь на первом этаже. Увидев Атласа впервые с тех пор, как нас разместили, я задаюсь вопросом, чем он занимался после обеда. Думая о том, что Грир раскрыла ранее, возможно, он потратил это время на изучение слабых сторон своих оппонентов.

Престон, Тайсон, Шафран и Джейд прибывают последними. Я чувствую презрение, готовое сорваться с губ одного из них, когда Айанна и ее восемь сестер входят в комнату снаружи. Невероятно неприятно видеть их всех выстроенными вместе. Нет очевидных указаний на то, кто из них самая старшая, а кто самая молодая. Вся эта ситуация странная.

С ними жрец с глазами — бусинками и тонкими губами. Мне доставляет простое удовольствие видеть, как он потеет в своих красных одеждах. Очевидно, что здесь неподходящий климат для такого тяжелого материала.

— Я знаю, что уже говорила это, но добро пожаловать. Пожалуйста, все, присаживайтесь. — К счастью, Айанна в том же платье, что и раньше, потому что иначе я бы не узнала, кто из них она.

Джаспер и Нико первыми подходят к столу, Дрейк и Ларк следуют за ними. Я иду медленно, ожидая, что вот — вот захлопнется ловушка. Ларк улыбается мне через плечо и жестом приглашает сесть. Даже в этом новом месте мы занимаем те же места, что и в комплексе. Ларк слева от меня, с Джаспером и Нико по другую сторону от нее. Грир напротив меня, Дрейк рядом с ней, а Атлас справа от Дрейка. Единственная разница в том, что у Престона, Джейд, Тайсона и Шафран нет второго столика, за которым они могли бы сесть. Вместо этого они заняли места по обе стороны от конца стола, ближе всего к Нико. Отстой для него.

Жрец подходит к краю стола, глядя на нас с возбужденной враждебностью, которая выводит меня из себя.

— Склоните головы, — рявкает он, как будто мы должны были предугадать его желания.

Я замечаю, как Грир закатывает глаза, прежде чем она слегка опускает голову.

— О, чудесные боги, мы просим вас помазать эту трапезу вашей славой.

Я вздрагиваю от картинки, которая приходит на ум. Жрец погружен в свою молитву и продолжает болтать о том, что чемпионы должны быть благодарны и целовать задницы богам при каждой возможности. Это перефразированно, но суть такова.

— Благословенны мы, что чтим богов. — Жрец произносит это, обращаясь к потолку, прежде чем опустить голову и свирепо посмотреть на всех нас. Он выходит из комнаты, шурша мантией, как будто не может находиться поблизости дольше, чем необходимо. Скатертью дорога.

Несколько дверей в другом конце зала распахиваются, и оттуда выходит шеренга людей с тарелками с едой. Там, должно быть, по меньшей мере дюжина мужчин и женщин, все в простой льняной одежде, очень похожей на ту, что я нашла в шкафу своей комнаты. Они шаркающей походкой продвигаются вперед, ставя на стол поднос за подносом. За ними следует другая группа, неся тарелки, столовое серебро, стаканы с водой и чем — то, похожим на вино.

Женщина тянется через мое плечо, чтобы поставить бокалы. Ее рука так сильно дрожит, что я удивляюсь, как напитки еще не оказались у меня на коленях. Я беру стакан, пока он не упал, и смотрю на нее снизу вверх.

— Ты в порядке? — Тихо спрашиваю я, не желая оскорблять ее на глазах у Айанны и ее сестер.

У нее темные круги под глазами, а кожа болезненно бледная, из — за чего оливковые тона кажутся бледно — зеленоватыми. Она худая, и белки ее глаз имеют желтоватый оттенок. Она совсем нездорова.

Она бормочет извинения на английском с сильным акцентом и убегает, не ответив на мой вопрос. Мой взгляд падает на другого человека, оставляющего столовое серебро, и я нахожу, что он выглядит так же неважно. Не все официанты выглядят так, словно находятся на последних стадиях тяжелой болезни. Некоторые выглядят здоровыми. Возможно, грипп сильно поразил их. Несмотря на то, что сейчас лето.

Айанна встает во главе стола, ее сестры волочатся за ней, как волнистый хвост. — Пожалуйста, угощайтесь! Ешьте и пейте как следует.

— Вы не присоединитесь к нам? — Мне хочется зажать рот рукой, но я удерживаю ее, обхватив бокал с вином.

Голова Айанны наклоняется в сторону, и все восемь ее сестер делают то же самое каким — то причудливым синхронным движением. Ее глаза прикованы к моему лицу, и она тяжело выдыхает. На ее лице появляется улыбка, и она качает головой. — Мы с сестрами уже поели. С нашей стороны было бы неприлично вторгаться в ряды чемпионов.

Она выпрямляется и разворачивается на каблуках, идя по проходу, который образуют ее сестры, когда они расходятся посередине. Они пристраиваются за ней, как будто сами срежиссировали это движение.

— Это было совсем не жутко, — бормочет Нико, но достаточно громко, чтобы я услышала. А это значит, что камеры, вероятно, тоже это фиксируют.

Стол перед нами практически стонет под тяжестью еды. Здесь есть блюда с жареной курицей и овощами всех цветов радуги, названия большинства из которых я не знаю. Жареное мясо, нарезанное ломтиками на блюде, выглядит кровавым и неаппетитным, но Престон хватает огромный кусок и бросает его себе на тарелку. Здесь подают террины с супом, над которыми клубится пар. Миски, почти до краев наполненные жареным картофелем, корзиночки с хрустящими буханками хлеба и поднос с оливками, сыром и жирным на вид мясом стоят через каждые несколько футов.

Это самое вкусное блюдо, которое я когда — либо пробовала. Я подстраховываюсь и придерживаюсь того, что знаю. Я накладываю в свою тарелку курицу, картофель, немного овощей и большой кусок хлеба.

Пока все едят, в зале тихо, и меня это устраивает. Обычно между нами и Престоном, по крайней мере, есть буферная зона в виде другого стола, но он ближе, чем мне хотелось бы. Я предпочитаю воду и пропускаю вино. Понятия не имею, насколько крепкое вино, но последнее, что мне нужно, — это чтобы мои чувства каким — либо образом ослабли. Айанна и ее сестры утверждают, что мы здесь, чтобы отдохнуть и восстановить силы перед следующим испытанием. Но я ничему не доверяю в этом месте.

К тому времени, как я кладу вилку на чистую тарелку, я уже наелась. Надо было сменить брюки на эластичные с завязками на талии. Я готова вернуться в свою комнату, искупаться в своей огромной ванне, забаррикадировать дверь и хорошенько выспаться. Как раз в тот момент, когда я собираюсь перекинуть ногу через скамейку, возвращается Айанна со своей свитой.

— Хорошо, хорошо, — говорит она. — Надеюсь, все наелись досыта и получили удовольствие от ужина. — Она делает драматическую паузу, на ее губах появляется лукавая улыбка. — У меня и моих сестер есть для вас очень волнующее объявление.

Все за столом садятся прямее. Похоже, я не единственная, кто наелся. Сонный вид, который охватил всех нас, мгновенно исчез. В моем животе поселяется ужас, с которым трудно справиться, потому что он так полон еды. Еда, которая сейчас бурлит от беспокойства.

Сестры разделились, пройдя по обе стороны стола, чтобы раздать конверты каждому из нас. Это тот же тип бумаги, который нам выдали для первого испытания. Когда я переворачиваю конверт, я не могу разобрать, что запечатано восковой печатью на обратной стороне. Я прищуриваюсь на изображение, перемещая его взад — вперед, как будто оно может что — то показать. Все, что я вижу, — это куча закорючек.

— Да, все это очень волнующе. Не правда ли? — Айанна быстро и мягко хлопает в ладоши. — Мы позволим вам всем вернуться в свои комнаты на ночь. Я уверена, что вы устали после стольких напряженных дней. Завтрак будет завтра в восемь утра. Тогда мы будем ждать встречи со всеми вами.

Я смотрю, как Айанна и ее сестры выходят гуськом. Я бы усомнилась, могут ли остальные из них говорить, но та, кто отвела нас с Атласом в наши комнаты, заговорила с нами. Айанна — всего лишь главная собака. Перекидывая ногу через скамейку, я со стоном встаю. Боги, теперь, когда я двигаюсь, я еще больше наелась.

Вялое ощущение от того, что я съела слишком много, делает мои конечности тяжелыми. Я не утруждаю себя прощанием ни с кем, поднимаясь по лестнице и возвращаясь в свою комнату, сжимая в пальцах конверт.

Как только я оказываюсь в своей комнате, я хватаю стул из угла и придвигаю его к двери. Я снимаю ботинки и оставляю след из одежды на полу по пути в ванную. Я так наелась, что мне больно наклоняться, когда я открываю краны, ожидая, пока ванна наполнится горячей водой. Конверт все еще у меня в руке, и я стараюсь не намочить его, когда вхожу в ванну и опускаюсь на дно.

Стон, который я издаю, непристоен, но я не могу вспомнить, когда в последний раз отмокала в ванне. В моей квартире дерьмовый душ, в котором едва держится напор воды. Черт, иногда у меня вообще нет воды. Однажды жрецы разозлились, потому что кто — то нарисовал сбоку на их храме гигантский член баллончиком. Они отключили всю воду в нашем районе, пока человек не сдался полиции.

В ту ночь я вышла в роле Темной руки и снова включила всем воду. Жрецы и я ходили туда — сюда несколько недель, прежде чем они, наконец, отказались от попыток выяснить, кто не подчинялся их приказам. Я отбрасываю эти мысли. Последнее, что мне нужно, — это заводить себя.

Как только ванна наполняется настолько, что вода почти выплескивается через бортики, я закрываю кран. Провожу ногтем под воском, ломаю печать и вскрываю конверт. Я беру себя в руки и вытаскиваю листок бумаги изнутри. Что боги приготовили для нас на этот раз?

Ваше следующее задание настолько простое, насколько это возможно. Все, что требуется, — это камень из Подземного мира.

Мой рот приоткрывается, и я морщу лоб, когда легкая головная боль отдается за глазами. Серьезно? Они шутят? Никто не попадает в Подземный мир живым. Кроме Персефоны. Кроме того, чтобы заставить Аида влюбиться в меня и пригласить в свое царство, эта задача невыполнима. Если вы хоть пальцем окунетесь в подземный мир, вы умрете.

Я сворачиваю бумагу в комок и бросаю ее на пол. Я знаю, что позже захочу ее просмотреть, но сейчас я просто хочу понежиться в своей ванне и проклясть гребаных богов.

К

огда я выхожу из ванны, моя кожа покрывается морщинами. Я все еще вялая после нашего плотного ужина, но уже не такая уставшая, как раньше. Перебирая варианты одежды в шкафу, я выбираю легкую белую хлопчатобумажную ночную рубашку длиной чуть ниже колен. Бретельки тонкие и достаточно свободные, чтобы я не чувствовала себя стесненной. Это напоминает мне что — то, что носил бы персонаж исторического любовного романа, но в ящиках комода не так много других вариантов. Я отказываюсь спать голой в этом месте. Последнее, что мне нужно, это чтобы кто — то набросился на меня, а потом дрался с ними, выставив наружу мою вагину. Этого я не потерплю.

Я еще не готова ложиться в постель. Из — за пара из моей ванной во всей комнате слишком тепло и влажно. Я подхожу к раздвижной стеклянной двери, ведущей на балкон. На улице уже совсем темно. Единственный свет исходит от нескольких освещенных окон, расположенных по обе стороны дома. Луна полная, но она скрыта за облаками.

Как только я выхожу на улицу, я понимаю, что я не одна. Так и подмывает развернуться и направиться обратно в свою комнату, но что — то удерживает меня на месте. Я подхожу к стене высотой по грудь и кладу предплечья на теплый камень. Атлас делает то же самое в нескольких футах дальше, глядя на шум воды, который я слышу, но не вижу. Молчание между нами затягивается до того момента, когда любой из нас мог бы сказать что — то в знак признательности другому. Теперь мне неловко здороваться.

— Ты открыла свой конверт? — Атлас не поворачивается ко мне лицом, когда говорит, его низкий голос доносится до моей кожи.

— Зачем? Ты хотел выудить у меня идеи, чтобы потом поручить мне всю работу, а в конце забрать лавры? — Я перекидываю волосы через плечо, выжимая лишнюю воду.

Атлас хихикает, и, о боже, если я думала, что его голос что — то сделал со мной, то от его смеха у меня мурашки бегут по всему телу.

— Ты не хотела выигрывать это испытание. — Атлас поворачивается, прислоняясь боком к стене, и смотрит на меня. В моей комнате все еще горит свет в ванной, и его освещения как раз достаточно, чтобы я могла разглядеть его лицо. Все, что на нем надето, — это пара брюк с завязками, которые низко сидят на бедрах. На нем нет рубашки, и хотя я едва могу видеть, это отвлекает.

— Почему ты так думаешь? — Я копирую его движения, поворачиваясь к нему лицом. К счастью, мне не нужно беспокоиться о том, что он увидит сквозь тонкую ткань моей ночной рубашки в темноте.

Тем не менее, глаза Атласа опускаются, прежде чем медленно поднять их обратно, как будто он может видеть сквозь тонкую ткань. Тепло разливается из моей груди, пока каждый дюйм моей кожи не начинает гореть.

— Ты позволила мне одержать победу.

— Ты мог бы вырубить меня, если бы я попыталась бороться с тобой из — за девушки. — Я пожимаю плечами, как будто эта идея меня не расстраивает.

Так не должно быть. Атлас фактически незнакомец. Проблема в том, что я не хочу, чтобы он был таким. И я не хочу, чтобы он был моим конкурентом. Под его холодной внешностью скрывается что — то, что взывает ко мне. Я хочу знать, какие секреты он скрывает. Что именно сделало его идеальным воином? Это просто его тренировки? Или в его прошлом были события, которые сформировали его? Я уверена, что так и есть. У всех нас бывают такие моменты. Но какова его история?

Может быть, все это чувство одностороннее. Иллюзия, которую я придумала, потому что хочу, чтобы кто — нибудь вроде Атласа увидел меня такой, какая я есть на самом деле. Хотя этого абсолютно не может быть. Иногда, когда я ловлю его взгляд на себе, в его глазах появляется искорка, которая бросает вызов почти всегда присущей мне отстраненности.

Атлас наклоняет голову набок и слегка встряхивает ею. — Видишь ли, я не думаю, что это правда. Ты уложила Престона одним ударом. Ты даже не вспотела.

— Честно говоря, это говорит о нем больше, чем обо мне. Возможно, ваши программы подготовки чемпионов — не так хороши, как о них говорят.

Плечи Атласа напрягаются, и я ощущаю вкус его ярости на своем языке. Я хочу выпить ее, как нектар, и позволить ей подпитывать мою силу. Эта часть меня хочет вырваться на свободу и перерезать глотки любому, кто причинил ему вред. Я проглатываю мысли. Я уверена, что Атлас не был бы рад услышать эти планы. Моя Фурия никогда не была такой настоящей и требовательной. С каждым днем становится все труднее и труднее охлаждать жажду мести.

— Если кто — то считает, что программы тренировок — это своего рода беззаботная жизнь, то он бредит. — Атлас выдыхает через нос, как бык, увидевший красный флаг.

Я снова поворачиваюсь лицом к реке, ничего не говоря, балансируя на тонкой грани контроля.

— Ты что, думаешь что там одни только розы и солнечный свет? — Он резко поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Он хрустит костяшками пальцев один за другим, а затем сжимает кулаки. Я никогда не видела его таким взвинченным.

— Я никогда этого не говорила. — Я хватаюсь за каменные перила, боясь, что могу совершить какую — нибудь огромную глупость, например, протянуть руку, чтобы коснуться его руки. Чтобы остановить его подергивания и успокоить.

— Ты вообще мало что говоришь.

Атлас наклоняется ко мне ближе, чем несколько секунд назад. Так близко, что я чувствую свежий аромат эвкалипта, исходящий от мыла, которое они нам дали. Смешанный с его естественным запахом кожи и мускуса, он перегружает мои чувства. Я вдыхаю через рот, чтобы прояснить голову.

— Слушай, у меня нет члена, который ты мог бы измерить. Ты победил.

Атлас разражается удивленным взрывом смеха. — Что это значит?

Я провожу ладонью по шероховатому камню балкона. Он все еще теплый от солнца, палившего весь день. С реки дует устойчивый бриз, и я дрожу, поскольку температура падает быстрее, чем я ожидала. Я намереваюсь сказать ему, что понятия не имею, каково это — расти в одном из тренировочных центров. Вместо этого у меня изо рта вырывается целая куча другой дряни.

— Там, где я выросла, все еще есть школы и продуктовые магазины. В наших домах есть тепло и водопровод. Но эти школы разваливаются. Учебники такие старые, что в них даже не упоминается о возвращение Богов. Тебе повезло, если твой учитель продержится весь год, потому что если они скажут лишнее, то жрецы хватают их за какое — нибудь воображаемое преступление. В продуктовых магазинах нет свежих фруктов или овощей, только консервы или упакованные товары, да и то иногда в дефиците. Мы сводим концы с концами, потому что наши соседи помогают друг другу. Эти засранцы, — я указываю большим пальцем через плечо, неопределенно указывая на Престона и его команду придурков, — хотят пристыдить меня за то, откуда я родом, но эти люди усердно работают, чтобы выжить, справляясь с дерьмом, как умеют. Я не знаю, каково было расти на тренировках. — Я делаю паузу, думая о том, что Грир сказала ранее. — Но я полагаю, у тебя не было теплого детства. Какой четырехлетний ребенок захочет весь день тренироваться и заниматься боевыми искусствами? Но у тебя, вероятно, еда была на столе при каждом приеме пищи, и я бы предположила, что ты получил хорошее образование. Я просто говорю, что дерьмовые ситуации случаются не только в моем районе или на вашей тренировочной базе. Я не хочу оценивать, у кого было более несчастное детство, потому что это никому ничем не поможет.

К тому времени, как я заканчиваю свою речь, у меня слегка перехватывает дыхание. Я не хотела выплескивать все это. Атлас молчит рядом со мной, и, черт возьми, я до сих пор понятия не имею, как читать его мысли. Ощущение его взгляда на моем лице обжигает, и я, наконец, поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Он изучает меня; его лоб задумчиво наморщен. Он выпрямляется, его взгляд перемещается на дом, а затем обратно на меня.

— Будь осторожна. Я не знаю, что происходит, но что — то мне кажется неправильным. — С этим очевидным советом он направляется обратно в свою комнату.

— Это не делает нас квитами, — кричу я ему вслед, и он останавливается у своей двери.

— Я помню. Ты не даешь второго шанса. — Атлас открывает дверь и, не сказав больше ни слова, возвращается в свою комнату. В тот момент, когда он уходит, ночной воздух становится намного холоднее.

Он просто швырнул мои слова обратно мне в лицо, и мне не нравится, какие они горькие на вкус. Этот день, эта неделя, вся эта чертова Игра захватывают меня, и волна усталости захлестывает меня. Я тащусь обратно в свою комнату на усталых ногах и плюхаюсь в постель, надеясь, что забвение сном успокоит мои бушующие мысли.

H

еужели сегодня утром я устала больше, чем когда ложилась спать прошлой ночью? Я спала как убитая и, наконец, вытащила свою задницу из постели, когда будильник на моем телефоне стал слишком раздражающим. В моей комнате душно, и моя кожа слегка блестит от пота, когда я, спотыкаясь, бреду в ванную. Я чищу зубы, как зомби, и смотрю на себя в зеркало.

Мои длинные темные волосы растрепаны из — за того, что прошлой ночью я заснула с мокрыми волосами. Моя загорелая кожа выглядит тусклой, а под глазами мешки. Я ополаскиваю лицо холодной водой. Я бы с удовольствием быстро ополоснулась, но здесь нет душа, только ванна. У меня нет на это времени. Айанна не сказала, случится ли что — нибудь, если мы не придем на завтрак в восемь, но я не хочу это выяснять.

Единственный вариант одежды — грязный наряд, который я носила вчера весь день, или что — то из шкафа. Я выбираю платье без рукавов, сшитое из того же легкого материала, что и ночная рубашка, которую я надела в постель. Платье белое, как и все остальное в шкафу. В нем чувствуется какая — то девственная жертвенность, и мне это не нравится.

Я роюсь в шкафу в поисках обуви, но там ничего нет. Должно быть, поэтому Джаспер вчера бродил босиком. Я хмуро смотрю на свои черные ботинки и, пожав плечами, натягиваю их. На кого я пытаюсь произвести впечатление? Я собираю свои длинные темные волосы на макушке в беспорядочный пучок, желая убрать их с шеи. Пряди уже прилипли к моему потному затылку. Хранить телефон негде, поэтому я оставляю его на столе. Зачем он мне вообще нужен? Единственное, для чего я им пользуюсь, — это часы.

Я отодвигаю стул от двери, и, клянусь, сегодня утром он кажется мне тяжелее. Мои ноги волочатся, когда я иду по коридору, через ротонду и спускаюсь в столовую. Я плюхаюсь на свое место рядом с Ларк, отмечая, что я здесь не последняя. Джейд и Шафран еще не пришли, как и Джаспер.

— Доброе утро, — говорит Ларк сквозь зевок.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, пораженная тем, что она выглядит хуже меня. Ее темные вьющиеся волосы растрепанным ореолом окружают голову. Честно говоря, это ей идет, но я не думаю, что прическа сделана специально. Мешки под ее глазами совпадают с моими; должно быть, они собираются вместе отправиться в путешествие. Я хихикаю над своими мыслями, и Ларк моргает, глядя на меня, как будто только что проснулась.

— Что тут смешного? — Улыбка трогает ее губы.

— Мы оба дерьмово выглядим. Плохо спала? — Я подчеркиваю свои слова собственным зевком.

— Нет, хорошо. — Ларк хмурится. — Но да, я в ужасном состоянии. И умираю с голоду.

Словно призывая их к себе, Айанна и сестры входят через дверь в другом конце комнаты. По крайней мере, я предполагаю, что это Айанна, потому что она возглавляет стаю. Она переоделась, так что я не совсем уверена.

— Доброе утро, чемпионы. Надеюсь, вы все хорошо выспались. Скоро подадут завтрак, и вы сможете отправиться на прогулку. Я знаю, что вы захотите начать работать над следующим испытанием. Мы запланируем ранний ужин сегодня вечером и увидимся в шесть. — С этими словами Айанна и ее сестры уходят через ту же дверь, через которую пришли.

На другом конце комнаты распахиваются двери, ведущие, как я догадалась, на кухню. Как и прошлым вечером, в комнату врывается вереница слуг с подносами с едой. На этот раз это подносы с яйцами, сосисками, беконом, нарезанными фруктами, горшочек с овсянкой и корзиночки с выпечкой. В животе у меня громко урчит, и я наполняю свою тарелку до отказа. Десять минут назад я даже не была голодна, но теперь собираюсь наестся до отвала, пока не смогу пошевелиться.

Я смотрю через стол и обнаруживаю, что тарелки у всех одинаково наполнены. Атлас ловит мой взгляд, но я струсила и отвожу взгляд, сосредоточившись на еде. Прошлой ночью Атлас приоткрыл в себе крошечную щелочку и показал мне кое — что настоящее. Затем он захлопнул дверь у меня перед носом. Сегодня утром у меня недостаточно активных клеток мозга, чтобы понять, к чему это нас приводит.

И снова за столом странно тихо. Не то чтобы эта группа когда — либо была чрезмерно разговорчивой, но даже для нас это странно. После завтрака все расходятся. Я даже не замечаю, кто встал первым, но отодвигаюсь от стола, как только моя тарелка пуста. Не думаю, что когда — либо в жизни я ела так много, как на прошлой неделе. Мое тело к этому не привыкло, и я борюсь с ощущениями вялости. Я бы подумала, что у меня прибавится энергии после стольких приличных приемов пищи, но, похоже, это не так.

Я двигаюсь без раздумий, не обращая внимания на то, куда иду. Только когда яркий свет солнца практически ослепляет меня, я осознаю, что вышла на улицу. Помимо балкона прошлой ночью, вчера я почти не выходила на улицу. Солнце согревает мою кожу, а шум реки создает умиротворяющий саундтрек. Я глубоко вдыхаю и почти задыхаюсь от горячего воздуха. Струйка пота стекает по моему лицу, но дышать свежим воздухом — даже обжигающим горло, — так приятно, что мне все равно. Меня подмывает снять ботинки и перейти вброд воду, но она течет слишком быстро. Не говоря уже о том, что она темного, мутного цвета. Я не знаю, какие твари скрываются под поверхностью, и не собираюсь выяснять.

Я соглашаюсь прогуляться по каменистому пляжу, обдумывая нашу текущую задачу. Как, черт возьми, мы должны найти вход в Подземный мир? Чем дольше я думаю об этом, тем сильнее болит голова за глазами. Вялость после завтрака еще не прошла, и мой мозг работает не на полную мощность. Я бы не отказалась от чашки кофе.

Я ступаю на камень, и он шатается под моим ботинком. Мои руки опускаются, когда я пытаюсь восстановить равновесие, но сегодня я не в своей тарелке. Я падаю вперед, ударяясь коленом об один камень и обдирая ладони о другой.

— Блять! — Я шиплю сквозь стиснутые зубы. Я останавливаюсь на секунду, чтобы сориентироваться. У меня легкий звон в ушах, как будто я ударилась головой, но это было не так.

Передо мной появляются ноги в ботинках. Где — то в глубине души я знаю, что должна защищаться. Если это Престон или Джейд, этот ботинок готов поцеловать меня в лицо. Когда Атлас садится на корточки в поле моего зрения, я с облегчением опускаю голову. И испытываю небольшое смущение.

— Проблемы? — В его голосе проскальзывает нотка смеха.

— Просто осматриваю эту скалу на предмет входа в Подземный мир, — говорю я, все еще опустив голову. Мое колено пульсирует, а ладони горят. — И это отрицательный ответ.

Атлас хихикает и встает, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться. От этого звука у меня вскидывается голова. Этот звук проникает прямо в мое сердце и оставляет у меня ощущение, что я чего — то достигла. Каждый раз, когда он смеется, это раскрывает что — то внутри меня. По крайней мере, когда это по — настоящему. Когда мы были с Эйлой, он улыбался и хохотал, но это было чертовски фальшиво.

Я показываю Атласу одну из своих исцарапанных ладоней и стараюсь держаться как можно более достойно, когда моя задница сильно оттопырена. В платье. Очень изысканное ворчание срывается с моих губ, когда Атлас подхватывает меня под мышки и заставляет встать.

Он хмурится, глядя на мое тело. — Почему у тебя всегда идет кровь?

— Всегда — немного драматично, тебе не кажется?

Руки Атласа все еще обхватывают мои бицепсы. Он настолько выше меня, что загораживает солнце. — Я думаю, лучше спросить, останутся ли у тебя эти царапины позже вечером?

Опасность! Это не тот разговор, который я хочу вести. Атлас не должен знать, кто я. Выхода нет. Он этого не понял. Правда?

Атлас поднимает свободную руку и проводит пальцами по цепочке у меня на шее. Он касается амулета, выпавшего из моего платья. — Это интересное украшение. Оно что — нибудь значит?

Его прикосновение отвлекает меня на секунду, но потом все, на чем я могу сосредоточиться, — это тот факт, что он спрашивает об ожерелье, которое скрывает мою Фурию от полных ненависти глаз Богов. Почему он спрашивает об этом? Я сглатываю, в горле пересохло. — Это напоминание о том, что я постоянно окружена змеями.

Атлас наклоняется, его рот оказывается так близко к моему, что, если бы одна губа дрогнула, мы бы поцеловались. — Не все змеи ядовиты.

— Я знаю. Некоторые из них убивают, сжимая тебя до смерти. — Я имела в виду это как предупреждение, но мои слова так чертовски хриплы, что звучат как намек.

Звук приближающихся голосов заставляет Атласа поднять голову и нахмуриться, глядя на того, кого он видит. Я замечаю, что у него нет огромных мешков под глазами, которыми мы с Ларк были награждены этим утром, но он не выглядит таким безупречным, как обычно. Его золотое сияние почему — то кажется более тусклым.

— Если ты не хочешь провести утро с более ядовитыми змеями, я бы посоветовал тебе уйти. — Атлас отступает, оставляя между нами достаточно места, чтобы я, наконец, смогла сделать глубокий вдох. Я оглядываюсь через плечо и замечаю Престона и Джейд, идущих по пляжу.

— Ты жертвуешь собой, чтобы я могла уйти? — Я фыркаю.

— Черт возьми, нет. Я тоже ухожу.

П

осле того, как я вытираю ободранные колени и ладони, я провожу остаток дня в библиотеке, обшаривая полки в поисках книг на английском. Я нахожу старый любовный роман под названием «Змей и ягненок» и провожу за его чтением полдня, когда не могу найти ни одной книги о Подземном мире. Не слишком ли много требовать, чтобы здесь был карточный каталог или указатель?

Помимо смерти, как, черт возьми, добраться до входа? У других чемпионов были годы, посвященные изучению Богов и подобных деталей, но я понятия не имею. Хотя, если кто — то из остальных знает, где находится вход, он еще не выполнил задание. Иначе нас здесь не было бы.

Ужин такой же, как и остальные блюда. Слишком много еды и почти никаких разговоров. Я так устала после того, как мы поели, что все, что я могу сделать, это дотащить свое тело до лестницы и упасть в постель. Я не утруждаю себя снятием платья, и хотя моим ногам в ботинках жарко, наклоняться и развязывать их кажется непосильным трудом.

Я переворачиваюсь на спину и, моргая, смотрю в потолок, пытаясь не заснуть. Боги, почему я так устала? Я хлопаю себя по щекам, чтобы приободриться, но от этого мое лицо становится еще теплее, чем оно уже было.

— Подумай. Как ты попадаешь в Подземный мир? — Спрашиваю я вслух, как будто это может помочь мне проснуться. Что — то беспокоит меня, сидит на краю моего мозга и ждет, когда я разберусь в сумрачных мыслях и найду это. Это прямо здесь. Маленький яркий шарик, который продолжает улетать.

— Что я упускаю?

Лицо Персефоны вспыхивает в моем сознании, и я со стоном сажусь. Почему я подумала о ней? Однажды мы виделись всего десять минут. И тут до меня доходит. Кое — что, что она сказала Аиду на вечеринке. О том, что к ним никто не приходит в гости, потому что никто не попадает в Подземный мир без приглашения.

Срань господня. Они поставили перед нами задачу, которую невозможно решить. Если только они действительно не хотят, чтобы один из нас покончил с собой. Я бы не удивилась.

В моей комнате слишком жарко и душно. Стоит слабый едкий запах, как будто на кухне подгорела еда. Мне нужно выйти отсюда и подышать свежим воздухом. Между моим телом и моим мозгом бушует внутренняя битва. Мое тело хочет плюхнуться обратно и уснуть, но мой мозг кричит мне выйти наружу. Нет, это моя Фурия, тот инстинкт, который никогда не подводит меня, говорит мне убираться отсюда к черту.

Прилагая гораздо больше усилий, чем следовало бы, я встаю с кровати и выхожу из своей комнаты. В коридорах тихо, когда я спускаюсь вниз и выхожу на улицу. Я держусь подальше от пляжа. Есть что — то в воде, что беспокоит меня. Я не хочу подходить к ней близко, особенно ночью, когда я не могу разглядеть, что скользит под поверхностью. Держась лесистой местности за домом, я иду по каменной брусчатке, которая извивается между деревьями.

Что я знаю о Аиде и Подземном мире? Я набираю полные легкие воздуха, в голове немного проясняется. Я все еще устала, и мое тело вялое, но мои мысли, по крайней мере, немного прояснились. Сухая трава хрустит под ногами, когда заканчивается брусчатка. Это не сразу бросается в глаза, но через несколько минут я замечаю отсутствие щебечущих насекомых или трелей птиц. Кора на деревьях шелушится, и земля устилается ковром листьев, несмотря на то, что сейчас лето.

Возможно ли, что вход в Подземный мир находится где — то поблизости? Я ломаю голову в поисках каких — либо подробностей о владениях Аида. Когда я была в шестом классе, нам нужно было выучить основной пантеон Богов. Был проект продолжительностью в целый семестр, где мы исследовали их сильные стороны, их магические способности и любые символы, которые их представляли. Я сделала свой доклад про Ареса, что, оглядываясь назад, отчасти иронично.

Технически, Аид не является частью Пантеона, но является своего рода почетным членом. Я имею в виду, он был одним из первых олимпийцев. На него просто не обращают внимания, потому что по большей части он прячется в Подземном мире. Ходят слухи, что его не усыпляли с другими Богами. Общеизвестно, какие боги спали, а какие избежали этой участи. Большинство из тех, кто бодрствовал, были второстепенными богами, которые скрывали свою истинную природу от мира.

Джессика Салливан выполнила свое задание про Аида. Понятия не имею, почему я это помню, потому что я не могу вспомнить ничьего другого отчета. Я также знаю, что тополь — один из символов Аида. Я окидываю взглядом окружающий меня лес, полный высоких деревьев, покрытых шелушащейся белой корой.

Возможно ли вызвать Бога? Если да, то этому нас не учат в государственной школе. Я сильно сомневаюсь, что Боги были бы в восторге, если бы люди взывали к ним направо и налево из — за глупой ерунды. Если я приведу сюда Аида, он разозлится? Он мог бы просунуть руку прямо мне в грудь и вырвать мое все еще бьющееся сердце, если бы захотел.

Я провожу пальцами по шершавым стволам деревьев, гадая, не требует ли Аид кровавого жертвоприношения, чтобы привлечь его внимание. Мой большой палец зацепляется за шершавый кусок дерева, рассекая кожу.

— Черт, — шиплю я, отдергивая руку и посасывая окровавленный палец. Сбоку от дерева размазано еще больше крови.

— Привет, Аид. Это считается кровавым жертвоприношением? Ты не хотел бы прийти и поговорить со мной? — Я чувствую себя идиоткой. Я даже не знаю, зачем я утруждаю себя разговорами вслух. Я должна просто вернуться в дом, лечь и проспать следующие двенадцать часов.

— Ты же знаешь, что обычно это не сработало бы.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть, когда оборачиваюсь и нахожу Аида, прислонившегося к одному из тополей. Он одет в джинсы и футболку, все еще со щетиной в стиле «пятидневный тени» и с совершенно растрепанными черными волосами.

— Что бы не сработало? — Я провожу пальцем по порезу на большом пальце, хмурясь от того факта, что он все еще кровоточит. К настоящему времени все должно было зажить, по крайней мере, немного. На самом деле, мое колено и ладони все еще болят после того, как я поцарапала их сегодня утром. В моей голове звенят тревожные звоночки, но слишком много всего происходит, чтобы я могла понять, почему это проблема.

— Ты не можешь призвать меня, как дрессированную собаку. — В словах Аида чувствуется укор, но его поза остается расслабленной. Обычно я намного лучше разбираюсь в людях, но я не знаю, как разобраться в двух противоречивых реакциях.

Мои губы приоткрываются, пока я пытаюсь придумать подходящий ответ. — Честно говоря, я не думала, что это сработает. Тогда почему ты здесь?

— Я услышал, как ты звала меня, и решил посмотреть, что происходит с любимой чемпионкой моей жены. — Аид усмехается, его тон становится легче. Луна продолжает выглядывать из — за облаков. Луч лунного света падает на Аида, находя его среди деревьев. Его глаза сверкают на свету, но затем облака сдвигаются, и иллюзия исчезает. Потому что так и должно было быть, игра света.

— Ты слышишь, когда тебя зовут? Это, должно быть, раздражает. — Почему я разговариваю с Аидом так, словно мы старые друзья? Это ошибка.

Аид вскидывает голову и отталкивается от дерева. Он приближается ко мне медленными шагами, как будто боится, что я ринусь прочь, как испуганный олень. Как будто у меня нет мужества противостоять Богу. Мое эго сдувается, как лопнувшая шина, когда он поднимает руку, и я вздрагиваю. Это быстро превращается в гримасу, когда Аид приподнимает бровь, глядя на меня.

— Можно? — Аид указывает на мою грудь, и я морщу лицо, прежде чем передумаю. Я думала, Персефона была его единственной настоящей любовью. Что это за херня? Кроме того, он спрашивает разрешения пощупать? Это одновременно тактично и странно. Я не знаю, что сейчас чувствовать.

Глаза Аида сканируют мое осунувшееся лицо, и лающий смех разносится по лесу. От этого звука мой гнев закипает чуть сильнее, что очень плохо. Я сосредотачиваюсь на своем дыхании, отталкивая жар несправедливости, и говорю своей Фурии успокоиться. Мы не хотим связываться с Аидом.

— Твое ожерелье, Рен. — Его ухмылка лукавая, когда он цепляет цепочку пальцем и приподнимает амулет с моей груди. Мое облегчение наступает мгновенно, хотя это не должно иметь значения. Я всегда думала, что Боги — ужасные существа. Так какая разница, если Аид подтвердит это мнение? Думаю, да.

— Фух, я думала, мне придется пнуть тебя по яйцам в честь Персефоны. — Несмотря на то, что мы встречались всего один раз, это абсолютная правда. Все знают, что это настоящая история любви. Я могу быть скептиком, когда дело доходит до большинства вещей, но я хочу верить, что любовь побеждает все.

Аид ухмыляется мне, ничуть не обеспокоенный моей угрозой. — Мне придется сказать ей это. Она будет так довольна, что ты защищаешь ее сердце.

Это… странно. Аид все еще держит мой кулон, удерживая нас намного ближе, чем я могу с уверенностью утверждать, что мы с Богом Подземного мира должны быть. От его тела исходит холод, вокруг него гудит энергия, как будто я нахожусь слишком близко к электростанции. Это не неприятно, но в это трудно поверить.

— Когда — то я знал кое — кого, у кого было точно такой же кулон. — Голос Аида мягкий, он нахмурился. Он выглядит погруженным в воспоминания. Я хочу знать, у кого, но не осмеливаюсь спросить.

Я тяжело сглатываю, наши взгляды встречаются, когда невысказанные слова повисают в воздухе. Мои плечи ноют, пространство между ними зудит и горит. Я не знаю, угрожает ли мне Аид, или он намекает, что знает мой секрет. И то, и другое плохо. Мое сердцебиение учащается, а дыхание застревает в груди. Я почти требую, чтобы он рассказал мне, что ему известно, но затем Аид поднимает голову и хмурится. Его глаза пробегают по моему лицу, и он отступает на шаг, позволяя кулону упасть обратно мне на грудь.

— Как у тебя дела на Играх?

И это все? Просто так Аид меняет тему. С чего бы ему так легко отделываться от меня? Моя бабушка однажды сказала мне, что давным — давно существовала связь между Фуриями и Аидом. Она не сообщила мне подробностей, но если он знает, кто я, то это потому, что я не первая Фурия, которую он встречает? Я не могу спросить его ни о чем из этого, не раскрыв секрета, который скрывала всю свою жизнь. И все же я хватаюсь за его вопрос, как за спасательный круг, благодарная за повод сменить тему.

— О, ты знаешь, настолько хорошо, насколько может быть, когда меня заставляют участвовать в Играх против моей воли, — говорю я, пожимая плечами. Боги, мне следовало бы держать рот на замке, но Аид обезоруживает меня. Я чувствую себя комфортно рядом с ним.

Брови Аида хмурятся, когда он смотрит на меня так долго, что я, наконец, выпаливаю: — Что?

— Разве ты не вызвалась добровольно участвовать в Играх? — Он выпрямляется, чтобы больше не прислоняться к дереву. Сейчас он не выглядит расслабленным.

У меня отвисает челюсть. Дерево поддерживает меня, грубая кора впивается в плечо. Я все еще чертовски устала, и этот разговор истощил мою умственную энергию. — Если под добровольцем ты подразумеваешь, что меня поймали на улице по дороге домой с работы примерно с шестьюдесятью другими людьми, которые занимались своими делами, тогда конечно.

Аид пристально смотрит на меня, но у меня такое чувство, что на самом деле он направлен не на меня. Мой большой палец все еще пульсирует от незаживающей раны. Так не должно быть. Беспокойство пульсирует в такт сердцебиению в моем порезе.

— Насколько я понимаю, все участники Игр зарегистрировались по собственной воле.

Я фыркаю, за что получаю хмурый взгляд. Я не должна была так свободно выражать свои слова и эмоции рядом с ним. Легко забыть, что он гребаный Бог Подземного мира. — Ты ошибаешься.

Тело Аида мертвенно неподвижно. Холод, который я почувствовала, когда он стоял рядом со мной, наполняет воздух вокруг нас.

— Ты правда не знал? — Я отталкиваюсь от дерева, разминая затекшую шею, пока потусторонняя энергия Аида окружает нас. Я ненавижу надежду в своем голосе. Отчаяние, которое я чувствую. Желание узнать, что не все Боги такие плохие, как Зевс и Гера.

— Игры — это детище Зевса и Геры от этого идиота Натаниэля Роджерса. Остальные из нас обязаны появляться на вечеринках, но в остальном я не имею к ним никакого отношения. — Аид говорит это с такой серьезностью, что я ему верю. Или, может быть, это просто потому, что я хочу ему верить.

— Тебя беспокоит, что для некоторых из нас участие — это не выбор? — Я хочу, чтобы он сказал мне, что это его беспокоит. Он мне нравится. Было бы разочаровывающе узнать, что ему на это наплевать.

— Это дает массам то, за что можно сплотиться. То, за что можно болеть, — говорит Аид так, словно повторяет маркетинговую фразу, вбитую в головы Богов. Или, может быть, он действительно в это верит.

Я выдыхаю. Людям не нужно было бы за что — то болеть, если бы их жизнь не была такой дерьмовой. Если бы жрецы не навязали свою волю всем нам, бедным ублюдкам, и не лишили нас возможности получить образование или достойную работу. И все это во имя Богов.

— И заставляет других соревноваться против их воли. У тебя есть дети? — Я потираю верхнюю часть рук, от холода в воздухе у меня по коже бегут мурашки.

Лицо Аида тут же вытягивается, а спина становится жесткой, как доска. Часто можно увидеть заголовки о Богах, особенно об Олимпийцах, расклеенные по таблоидам. Но я редко вижу что — либо об Аиде. Честно говоря, я не знаю, есть ли у него дети. С другой стороны, у Богов много случайных отпрысков. Кто знает, отслеживают ли они их всех? У меня есть надежда, что Аид другой, но это, вероятно, глупо.

— Ты бы отдал их в тренировочные центры? Или подтолкнул бы их к Играм, когда они достаточно подрастут? Ты бы хотел этого для них? — Жрецы видят в нас опору, на которую можно опереться, чтобы возвыситься. Все обычные граждане этой территории — едва заметная точка на радарах Богов. Им наплевать на то, что с нами происходит. Многие боги вовлекают в Игры своих собственных детей; они хотят, чтобы их отсеяли, как заросли сорняков. Такой ли Аид? Если у него действительно есть дети, хотел бы он, чтобы они стояли здесь на моем месте?

С лица Аида исчезает всякое хорошее настроение. Его рот сжат в жесткую линию. У него подергивается челюсть, из — за чего он кажется таким человечным, но угроза, которая гудит вокруг него, — это чистое божество.

— Я подумаю над тем, что ты сказала об Играх. Когда у тебя следующее испытание?

— В самом разгаре.

Аид оглядывает поляну, словно в поисках дополнительной информации. Неужели он не знает, что является неотъемлемой частью этого испытания? Интересно, кто создает испытания. Можно было бы подумать, что они проведут это дело под его руководством, поскольку для этого требуется, чтобы чемпионы вошли в его владения.

— На самом деле, наша задача — добыть камень из Подземного мира.

Аид смеется, и я смотрю на него, ожидая шутки.

— Ты это несерьезно? — Аид, может, и смеется, но не выглядит довольным.

— Я не та, кто придумал испытание. Я просто рассказываю тебе, о чем они просили. — Я поднимаю руки и делаю шаг назад.

— Ты знаешь, что они поручили тебе невыполнимое задание. — Аид качает головой. Его брови высоко поднимаются на лбу, придавая лицу изумленное выражение.

Я киваю головой, поджав губы. — Я это поняла.

Аид отходит на несколько шагов, его лицо задумчиво. Резко повернувшись ко мне лицом, он отдает команду. — Оставайся здесь.

Я едва успеваю спросить «что», как он уходит. Я оборачиваюсь по кругу, как будто могу поймать его, прячущегося на дереве или еще где — нибудь. Куда, черт возьми, он подевался? Прежде чем раздражение получает шанс пробраться под мою кожу, он возвращается.

Я подпрыгиваю, когда он появляется прямо передо мной.

— Срань господня. — Я прижимаю руку к сердцу, от неожиданности я покачиваюсь на ногах.

Аид протягивает руку и поддерживает меня за локоть. Аид прикасается ко мне. Не неприлично или что — то в этом роде — слава богу, — но я не понимаю, что здесь происходит. Он вытягивает другую руку передо мной. В середине его ладони лежит маленький камешек. — За твое испытание.

Я изумленно смотрю на него. — Это из Подземного мира? Правда? Зачем тебе помогать?

Прежняя улыбка возвращается на его губы. — Я же говорил тебе, Перри болеет за тебя.

Это подстроено? Аид хочет уничтожить меня, потому что он знает, кто я, и это первый шаг к моей гибели? — Эм, хорошо. Что ж, передай ей спасибо. И, ах, спасибо тебе.

Я беру камешек, и Аид отпускает мой локоть. В моем платье нет карманов, поэтому я сжимаю руку в кулак, отчаянно желая не потерять этот камешек. Он продолжает пялиться на меня до тех пор, пока я не начинаю чувствовать, что меня проверяют.

Аид снова скрещивает руки на груди, рубашка натягивается на бицепсах. Он действительно дьявольски красив, пугающе и неприступно. — С тобой что — то не так.

Моя голова удивленно откидывается назад. Это не то, что я ожидала от него услышать, но он шокировал меня весь вечер. Зачем останавливаться сейчас?

— Хорошо. Конечно. Возможно, многое, но спасибо, что обратил на это внимание. — Я осознаю, что закрываюсь от других, и я не доверяю людям. Что я не могу сохранить растение живым, и у меня есть небольшая проблема с Фурией, которую я постоянно пытаюсь контролировать. И все же я не думала, что мы с Богом Подземного мира будем разбираться во всех моих ошибках сегодня ночью посреди леса.

Аид наклоняется вперед и вдыхает, отчего я уклоняюсь с его пути. Он и раньше так делал.

— Почему ты нюхаешь меня?

— Тебя отравили. — Он делает это заявление так, как будто я уже в курсе. Или что это не имеет большого значения.

Конечно, я быстро выздоравливаю, по крайней мере, нормально, но это не значит, что я не могу умереть. Я потираю порез на большом пальце, который все еще не затянулся.

— Что? — Слово вырывается пронзительным, высоким звуком, от которого Аид съеживается, а я закрываю рот.

Аид оглядывает лес, проводит руками по стволу дерева, прежде чем уставиться на какую — то точку, которую я не могу разглядеть вдалеке. — Ты знаешь, где находишься?

Теперь я начинаю задаваться вопросом, не был ли отравлен Аид. Неужели он думает, что у меня внезапно началась амнезия?

— Ну, мы на поляне. Разговариваем… — Мой голос замолкает, когда я в замешательстве наклоняю голову.

Аид закатывает глаза. Смотрит на меня. Это нереально. Он смотрит на меня таким же взглядом, каким разочарованный родитель смотрит на своего непослушного ребенка. — Я имею в виду, ты знаешь, куда они отвезли тебя для этого испытания?

— О. — Ладно, теперь я чувствую себя полной дурой. — Мы остановились в особняке вон там. Он принадлежит этим сестрам. Они действительно странные, и я думаю, что все они девятерняшки, или здесь замешана какая — то сумасшедшая генетика, потому что они практически идентичны.

Аид смотрит на меня, прежде чем его взгляд скользит за мое плечо, как будто он может видеть сквозь лес. — Я знаю, что эти Игры были смоделированы по образцу испытаний Геракла. Ты знаешь, с какими трудностями он столкнулся?

Мой мозг работает не на полной скорости. Это все, что я знаю. Я перебираю то, что знаю о Геракле и Аиде. Разве он не имел никакого отношения к Церберу? — Ты хочешь сказать, что я должна похитить Цербера?

Аид вздыхает, как будто кормит меня ответом с ложечки. — Ты в Лерне, Рен. Тебе это ни о чем не говорит?

Я чувствую себя ребенком, которого проверяют по вчерашнему домашнему заданию. Только я его не сделала, поэтому продолжаю предлагать то, что считаю правильным ответом, и мой учитель становится все более раздраженным. И все же я пытаюсь вспомнить, что, черт возьми, это был за подвиг в Лерне.

— Гидра? — Образ девятиглавого монстра из книги, которую я нашла вчера, всплывает в моей голове. Нет. Этого не может быть. Здесь нет гигантского змеиного монстра, который кормит нас ужином каждый вечер.

Аид кивает. — Ты знаешь, на что способна Гидра?

Я морщусь. — Получу ли я больше очков, если отвечу на все твои вопросы, или ты можешь просто ускорить процесс и рассказать мне?

Аид тяжело вздыхает. Интересно, сколько у меня осталось времени, прежде чем я ему надоем и он утащит мою душу в Подземный мир, чтобы запереть там. К счастью, у него, похоже, больше терпения, чем у меня. — У Гидры было девять голов. Если ты срежешь одну, на ее месте вырастут еще две, и ее дыхание тоже ядовито.

Девять голов. Ядовитое дыхание. Я тяжело сглатываю, усталость в моем теле и то, как я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на своих мыслях, становятся все более очевидными. — Они могут принимать человеческий облик?

— Если Посейдон наделит Гидру такой способностью, то безусловно. В конце концов, они его монстры.

Теперь моя очередь оглядываться через плечо, беспокойство пробегает по моей коже. Гнев быстро прогоняет это чувство, и я стискиваю челюсти. Айанна, ее сестры и боги — хуесосы, которые устраивают эти Игры, играют с нами. Засранцы.

— Что делает их яд? — Я зла, но чему мне удивляться? Весь смысл этих Игр в том, чтобы убить нас.

Аид стоит, широко расставив ноги, скрестив руки на груди, с серьезным лицом. — Они питаются твоей энергией. Их яд проникнет в твою кожу, проникнет в каждую частичку тебя, понемногу высасывая энергию, пока от тебя не останется ничего, кроме шелухи. Это будет в воздухе, которым ты дышишь; в пище, которую ты ешь. Ты не сможешь избежать этого, находясь в их доме.

Люди, которые приносили нам еду вчера вечером, были кожа да кости, выглядели так, словно болели месяцами. Такая ли судьба ожидает меня и остальных чемпионов? Как нам их остановить?

— Думаю, хорошо, что на этом испытание закончится. — Я поднимаю камень, который Аид принес мне из Подземного мира.

Аид почесывает бороду и не сразу говорит: — Для тебя.

Мой мозг все еще работает не на полную скорость, и я смотрю на него слишком долго. Он нервничает? — Что ты имеешь в виду?

Аид со вздохом засовывает руки в карманы. — Ты выиграешь испытание, но это не значит, что остальные сбегут.

Я изумленно смотрю на него. Как, по мнению богов, мы выберемся из этой передряги? Они действительно обрекают нас всех на смерть?

— Мы должны отрубить им головы? — Я не уверена, беспокоит меня это открытие или нет. Айанна и ее сестры могут выглядеть как женщины, но на самом деле они — монстры, питающиеся несведущими людьми. Или, если эти слуги не несведущи, то велика вероятность, что они оказались в ситуации, когда других вариантов нет. Такова история слишком многих людей, которых я знаю дома. Те, кто пользуется беспомощностью, — монстры другого сорта. Как жрецы, которые правят нашим районом. Они используют голод людей и потребность в основных товарах, чтобы постоянно осуществлять контроль. Это отвратительно.

— Это должен быть скоординированный удар, иначе на их месте появятся другие.

Вот дерьмо. Это будет отстой.

— Я не хочу смотреть в зубы дареному коню или что — то в этом роде, но почему ты мне помогаешь? Разве это не против правил? — Я расправляю плечи, чувствуя, как по мере того, как мы разговариваем, в моих мышцах образуются узлы.

Аид поднимает брови. Они изогнуты дугой, что придает ему постоянно озорной вид.

— Никакие другие боги не могут навязать мне правила. Я Бог Подземного мира. Я бы хотел, чтобы кто — нибудь сказал мне, что мне запрещено что — то делать. — Ого. Снова этот голос, тот, в котором заключены все тайны Вселенной.

Я шумно выдыхаю и поднимаю маленький камешек. — Что ж, спасибо. За это и за информацию.

Аид кивает, как будто принимает мою благодарность. — Будь осторожна, Рен. Игры только начались, и у тебя впереди много препятствий. Нам есть о чем еще поговорить, но я подожду, пока в твоих мыслях все прояснится. Уверен, мне не нужно говорить тебе, что в этой Игре очень мало людей, которым ты можешь доверять. Я говорю не только о твоих конкурентах. — С этими прощальными словами он исчезает. Я остаюсь выяснять, как заставить одиннадцать соревнующихся чемпионов работать вместе, чтобы обезглавить кучу ядовитых сук.

В

се плюсы свежего воздуха исчезают, как только я снова оказываюсь в особняке. Теперь, когда я знаю, что Гидра отравляет нас, воздух как будто приобретает другой запах. Может быть, мне это кажется, а может, я просто стала лучше его чувствовать. Это тот же кислый запах, что и раньше, когда я думала, что кто — то сжег еду. Я бы даже не зашла внутрь, если бы был способ сбежать из этого места. Проклятые путы вокруг моего сердца сжимаются, и я тихо ругаюсь.

— Вышли на ночную прогулку?

Я вздрагиваю от голоса, ожидающего меня в темноте, когда вхожу в большую комнату. Я поворачиваю голову в направлении женского голоса, но в темноте не разглядеть ничего, кроме очертаний ее тела. Она меня видит?

Айанна, по крайней мере, я думаю, что это она, выскальзывает из угла комнаты. Она останавливается в луче лунного света, льющегося из одного из высоких окон. В холодном голубом свете ее кожа выглядит омерзительно.

Я лениво улыбаюсь, изображая усталость. — Я слишком много съела за ужином, и пошла прогуляться, чтобы успокоить желудок, но я устала. — Я зеваю, чтобы подчеркнуть эту мысль, и мне совсем не нужно притворяться. — Я, пожалуй, пойду спать.

— Тогда спокойной ночи. Приятных снов. — Айанна машет мне пальцами. Ее ногти слишком длинные и в лунном свете напоминают когти. Моя Фурия готова выплеснуться во всей своей красе, чтобы мы могли разорвать этого зверя в клочья, но я загоняю ее обратно. Становится все труднее и труднее контролировать потребность поставить всех этих ублюдков на место.

Я машу рукой и сосредотачиваюсь на том, чтобы не бежать вверх по лестнице, а идти тяжелыми, медленными шагами. Взгляд Айанны прожигает мне спину, когда она смотрит, как я ухожу, но мой темп не замедляется. Я продолжаю в том же духе, пока не возвращаюсь в свою комнату. Ради небольшой вероятности, что от этого будет толк, я засовываю стул обратно под дверь и иду через комнату к двери во внутренний дворик. Я открываю ее медленно, чтобы не производить много шума. Я не думаю, что Айанна последовала за мной в мою комнату, но кто знает, насколько скрытны Гидры?

Мне следовало бы остаться в своей комнате на некоторое время, пока не исчезнет вероятность, что Айанна ждет, чтобы подслушать, но, боюсь, я засну, если сделаю это. Я задерживаюсь достаточно надолго, чтобы сбросить ботинки, прежде чем пересечь комнату. Мои волосы падают на лицо, когда я выхожу на балкон. Надвигается гроза, и усилился ветер. Облака закрывают Луну, из — за чего свет исчезает и появляется снова.

Теперь, когда я стою перед раздвижной дверью Атласа, мной овладевает странная нервозность. Я стучу в его окно, не желая никого будить громким стуком. Я не видела никаких камер на балконе, но это не значит, что их здесь нет. Сложив руки рупором, я заглядываю внутрь, но в его комнате нет света, поэтому я ничего не вижу. Я стучу снова, чуть сильнее, съеживаясь от того, как громко это звучит. Внезапно я испытываю благодарность за ветер, потому что он дует так сильно, что ставни стучат о стену дома где — то поблизости.

Как только эта мысль проносится у меня в голове, небо трескается, и с небес льет дождь. Это не легкий туманный дождик. Нет, это потоп, и я мгновенно промокла. Трахни меня. Я снова стучу в окно Атласа, но, поскольку по — прежнему никакого движения, я дергаю за ручку. Я чуть не лечу обратно на задницу, когда дверь открывается без каких — либо усилий. Он оставил ее незапертой?

Яд так сильно подействовал на Атласа? Ранее сегодня он выглядел нормально. Ладно, как бы то ни было, он выглядел сексуально, но у него не было усталых мешков под глазами, как у нас с Ларк. Он выглядел слегка уставшим и чуть менее золотистым, чем обычно. Я не обратила никакого внимания на то, как выглядели остальные. На самом деле, я не видела Грир со вчерашнего дня. Как я не могла понять этого раньше? Это более чем немного беспокоит.

Я оставляю дверь приоткрытой, желая впустить свежий воздух, но не хочу замочить пол Атласа. Я мелкими шажками захожу в комнату, поскольку ничего не вижу. Я не знаю, как устроена комната Атласа. Судя по расположению раздвижной двери, я предполагаю, что она противоположна моей комнате. Вместо того, чтобы ставить кровать справа, когда вы входите в комнату, его кровать должна быть слева.

Всего два шага, прежде чем я спотыкаюсь обо что — то на полу и падаю на кровать. Оказывается, его комната не противоположна моей. Она выглядит точно так же. Кровать издает звук, а затем мир вращается, когда меня бросают на спину и прижимают к матрасу. Атлас держит мои руки у меня над головой и использует остальную часть своего тела, чтобы удерживать мои. Боги, он большой. Я не изящное маленькое создание, но Атлас закрывает меня полностью. Его мышцы напрягаются, когда он прижимает меня к себе, его мощные бедра сжимают мои вместе.

Это не должно быть так горячо.

— Атлас, — шиплю я. — Я здесь не для того, чтобы убивать тебя.

— Очевидно. Я тебя прижал. — Голос Атласа хриплый со сна, и все мои нервные окончания вспыхивают от ощущений.

— Тебе обязательно было шептать это мне на ухо? — Я стону. Потому что я раздавлена, а не потому, что вся эта ситуация — какая — то неуместная прелюдия.

Атлас сильнее наваливается на меня, его нос скользит вверх по моей шее, прежде чем его рот останавливается на моем ухе. — Да. Так вот почему ты вся мокрая?

Звук, который я издаю, что — то среднее между стоном и кряхтеньем. — На улице идет дождь, гений.

Он слишком отвлекает, и у нас нет на это времени. Атлас удивленно хмыкает, когда я вырываюсь из его захвата и переворачиваю его. Я оседлала его, он лежит спиной на кровати. Мои руки покоятся на его обнаженном торсе. Наверное, хорошо, что я не могу его видеть, потому что чувствовать его — достаточная пытка. На нем пижамные штаны, но материал тонкий. Мое платье прилипло к телу из — за дождя, но все равно задирается до бедер. Все, что стоит между мной и Атласом, — это эти брюки и мое тонкое нижнее белье.

Нельзя отрицать, что Атлас тоже наслаждается контактом. Если только он не всегда невероятно возбужден. Ради него я надеюсь, что это не так, потому что это было бы отстойно.

— Как бы ни было забавно бороться с тобой посреди ночи, маленькая птичка, почему ты здесь? Если ты пришла быстро потрахаться, давай продолжим. Я устал и хочу снова лечь спать.

Было бы нехорошо ударить его прямо сейчас. Мне нужна его помощь, чтобы вовлечь всех в мой план, что было бы намного проще, если бы у него не было разбитого лица.

— Каким бы лестным ни было это приглашение, я здесь не поэтому. — Атлас ерзает подо мной, словно пытается устроиться поудобнее. Все, что он делает, — это трется об меня своим членом.

— То, что ты сидишь на моем члене, говорит об обратном. — Я не вижу его лица, но ухмылка в его голосе ясна как день.

Руки Атласа свободны, и они опускаются чуть выше моих колен, прежде чем скользнуть вверх по бедрам. Они грубые и мозолистые, и мои веки закрываются от того, насколько приятны его прикосновения. Насколько невероятно совершенным является его тело под моим.

Я отбрасываю его руки и скатываюсь с него. Я не могу сосредоточиться, когда он прикасается ко мне.

Шаркающей походкой, вытянув руки перед собой, я добираюсь до ванной, ни обо что больше не споткнувшись. Я включаю свет и поворачиваюсь лицом к Атласу. Он не сдвинулся с того места, где я его оставила. Он все еще лежит на спине, подложив руки под голову, чтобы видеть меня. То, как он вытягивается, творит непристойные вещи с его мышцами, туго натягивая их и подчеркивая каждый очерченный выступ.

Я стискиваю зубы и возвращаюсь к кровати, садясь на край, ближайший к ванной.

— Нас травят. — Упс. Я собиралась перейти к этому более мягко, но я слишком измотана, чтобы уклоняться от ответа. К тому же, я не раскрываю непристойный секрет; это дерьмо в буквальном смысле — вопрос жизни и смерти, и нам нужно выяснить, как мы собираемся из этого выбираться.

Я ожидаю, что Атлас усмехнется или закатит глаза, но он просто смотрит на меня со своим типичным непроницаемым выражением лица. Теперь я действительно жалею, что не могла видеть его лицо, когда сидела на нем сверху. Выглядел ли он таким же скучающим, когда я была на его члене?

— Что ты имеешь в виду? — Его тон ровный, но, возможно, я начинаю понимать Атласа, потому что слышу скрытый гнев.

Я понизила голос, склоняясь к шепоту. — Это испытание — фарс. Попасть в Подземный мир невозможно. Они привели нас сюда по другой причине. Мы в доме Гидры. Айанна и ее восемь клонов, они девять гребаных голов Гидры. У них ядовитое дыхание, которое высасывает жизнь из их жертв. Прямо сейчас у них есть одиннадцать чемпионов, которые охотно сидят в их котле с тушеным мясом, пока они медленно варят нас до смерти. — Я запыхалась к тому времени, как закончила вываливать всю свою недавно приобретенную информацию на его плечи.

Атлас садится, его глаза уставились в точку на дальней стене, пока он обдумывает то, что я сказала. Вау. Даже когда он сидит прямо, на нем нет никаких складок или «валиков».

— Откуда ты знаешь? — Атлас прикусывает нижнюю губу. Его плечи напряжены, а пальцы впиваются в одеяло.

— Как ты себя чувствуешь, Атлас? Полон своей обычной энергии? Готов совершить десятимильную пробежку и перевернуть несколько машин для развлечения? — Я приподнимаю бровь, ожидая увидеть, будет ли он честен со мной или сделает вид, что яд на него не подействовал.

— Я устал, — медленно произносит он, словно неохотно признавая свою слабость.

Я замечаю, что он не отрицает, что занимается этим дерьмом ради удовольствия.

— Ты случайно не обратил внимания на людей, приносящих нам еду в последние несколько дней? Ты видел сегодня Грир или Шафран?

— Черт. — Атлас проводит рукой по своим коротко подстриженным волосам.

— В основном. — Я вздыхаю с облегчением; почти уверена, что он мне верит. Я не хочу думать о том, что бы я делала, если бы он этого не понял. Та небольшая передышка от усталости, которую давал свежий воздух, давно прошла. Пребывание в этом доме снова лишило меня энергии. Сколько у нас времени, прежде чем это станет слишком? Прежде чем яд высосет из нас всю жизнь.

— Я думаю, что в этой ситуации ты и другие парни чувствуете себя не так плохо, как леди — чемпионы. Ларк выглядела сегодня ужасно. Она весит не больше ста фунтов, так что неудивительно, что яд подействовал на нее быстрее. Я не знаю, сколько у нас времени.

Атлас глубоко вдыхает через нос, затем останавливается, сильно нахмурив брови. Да, этот воздух пропитан ядом.

— Единственный способ убить Гидру — это отрубить им всем головы. — Атлас прижимает палец ко рту, привлекая мой взгляд туда. Вместо этого я моргаю и смотрю на дождь за окном.

— И это должны быть скоординированные усилия. Если мы не срежем их все сразу, на их месте вырастут еще две, — добавляю я услужливо.

— Черт.

Я киваю ему, потому что, действительно, что еще можно сказать? — Как ты думаешь, насколько другие чемпионы будут готовы отложить наши разногласия в сторону, чтобы работать вместе над этим?

Карие глаза Атласа встречаются с моими. От света из ванной они кажутся темнее, чем я их когда — либо видела.

— Может быть, мне стоит разобраться с Престоном.

Никаких возражений с моей стороны.

М

ы решаем подождать до утра, чтобы найти остальных и рассказать им о том, что происходит. Никто из нас не знает, где остановились все остальные, и мы не хотим, чтобы Айанна или кто — либо из ее сестер — змей заподозрили, что мы за ними следим.

Наверное, это ошибка. К тому времени, как я спускаюсь вниз на завтрак, у меня такое чувство, будто меня сбил грузовик. Мы с Атласом оба спали с открытыми балконными дверями. Я бы переночевала на улице, если бы всю ночь не лил дождь. Порез на моем пальце, нанесенный деревом прошлой ночью, все еще не зажил. Это действительно чертовски тревожно, потому что все должно было зарасти в течение нескольких минут.

Когда я подхожу к столу, он наполовину пуст. Нико на месте, но Ларк, Джаспер и Грир отсутствуют. Дрейк и Атлас сидят напротив моего обычного места. Престон, Тайсон и Джейд дальше по столу, но Джейд выглядит дерьмово. Бледное лицо Престона осунулось и имеет болезненный оттенок, но он выглядит не так плохо, как Джейд.

Мы должны разобраться с этим сегодня, иначе есть реальный шанс, что мы не все выйдем отсюда. Атлас ловит мой взгляд через стол. Его взгляд ненадолго останавливается на Дрейке, а затем возвращается ко мне, когда он почти незаметно наклоняет голову. Я смотрю на Дрейка, и уголок его рта приподнимается в легкой улыбке. Похоже, у Атласа уже было время поговорить с ним. Теперь я чувствую себя бездельницей.

Наружная дверь распахивается. Входит Айанна со своей свитой Гидры и жрецом с глазами — бусинками. Он не возвращался с момента первого приема пищи, вероятно, потому, что не хочет быть отравленным. Его тонкие губы растягиваются в ухмылке, когда он оглядывает всех отсутствующих чемпионов за столом. Айанна натренированно улыбается нам, сложив руки перед собой. — Доброе утро, чемпионы. Надеюсь, вы все немного отдохнули. После завтрака я приглашаю вас продолжить осмотр дома и поработать над вашим испытанием.

Она отступает назад, и жрец выходит вперед. — Склоните головы.

Чем больше я устаю, тем труднее становится удержаться от того, чтобы не закатить глаза при виде этого придурка. Я опускаю голову, как хорошая маленькая девочка, и отключаюсь, пока он бубнит о великодушной красоте и превосходстве Богов. Чуваку нужно подправить свой материал.

— Благословенны мы, что чтим богов. — Жрец заканчивает утреннюю молитву, и нам всем разрешается приняться за еду. Только на этот раз я не решаюсь есть. Теперь, когда я знаю, что они отравляют воздух, которым мы дышим, и пищу, которую мы едим, мне трудно набить желудок.

К счастью, наши хозяева предоставляют нас самим себе. Это не значит, что каждое наше движение не фиксируется камерой. Чтобы соблюсти приличия, я бросаю бублик себе на тарелку. Нико начинает налегать на еду, и я протягиваю руку и тыкаю его ногой под столом. Ларк и Джаспер обычно сидят между нами, но сейчас расстояние между нами не такое уж большое. Нико наклоняет голову и смотрит на меня, его темно — рыжая бровь вопросительно поднимается. Он крупный чувак. Почти такой же крупный, как Тайсон. Или, может быть, он выглядит крупнее, потому что его рыжие волосы торчат на макушке, или из — за густой бороды кажется, что он занимает много места. Он обладает большим присутствием.

Мы оба придвигаемся друг к другу, недостаточно, чтобы это было заметно, но достаточно, чтобы я могла говорить спокойно. — Ты уже что — нибудь искал? Я думала проверить лес после завтрака.

Взгляд Нико скользит по моему лицу, прежде чем он кивает. — Я провел небольшое исследование. Я планировал заглянуть в несколько местечек после того, как мы поедим.

— Не налегай слишком сильно. Ты будешь слишком сыт, чтобы двигаться, если съешь все это. — Я указываю вилкой на его тарелку, а затем накалываю кусочек арбуза, который не подношу ко рту.

— Принято к сведению, — говорит Нико и возвращается к своей тарелке.

Я ем как можно меньше своего бублика, измельчая оставшуюся часть на мелкие кусочки, прежде чем отодвинуться от стола. Ощущение взгляда, устремленного на меня при каждом шаге, когда я выхожу из столовой, заставляет мою кожу покалывать. В тот момент, когда я выхожу на улицу, низкое гудение дрона заставляет меня поднять глаза к небу.

Я пока не видела, чтобы они следили за нами, и это меня беспокоит. Либо я была настолько не в себе, что не заметила, либо ситуация накаляется. Я иду той же дорогой, что и прошлой ночью, не имея в виду конкретного пункта назначения. Как и вчера, в лесу неестественно тихо. Здесь не жужжат жуки, не щебечут птицы. Я не чувствую хищника, затаившегося в засаде; скорее всего, здесь нет живых существ.

Я замираю при звуке шагов, но расслабляюсь, когда замечаю рыжую вспышку. Нико идет медленно, заложив руки за спину, как будто кто — то преподал ему урок, как вести себя невинно. Я ценю его усилия, но он выглядит так, словно что — то замышляет. Единственное, что спасает, — это то, что деревьев слишком много, чтобы беспилотник мог безопасно маневрировать, не врезавшись в ветку.

Нико останавливается передо мной, потянувшись засунуть руки в карманы брюк, вот только на нем пара льняных, в которых их нет. Он довольствуется тем, что скрещивает руки на груди и смотрит на меня сверху вниз со своего огромного роста.

— Что происходит? Что ты знаешь? — шепчет Нико, обшаривая глазами небо в поисках дронов. Очевидно, он понял, что здесь что — то происходит.

— Нас травят. — Я объясняю Нико ситуацию точно так же, как вчера вечером объясняла Атласу. Чем больше я говорю, тем больше беспокойства появляется в его глазах.

— Ты видел сегодня Грир, Ларк или Джаспера? — В отличие от Атласа, на лице Нико написано беспокойство.

Я качаю головой. — Я не видела Ларк или Джаспера со вчерашнего дня. Прошло два дня с тех пор, как я видела Грир. Я даже не знаю, где их комнаты. — Я тереблю шнурок на штанах, с каждой минутой становясь все нетерпеливее.

— Джаспер и Шафран живут рядом со мной. Я проверю их и объясню, что происходит. У нас есть план, как с этим разобраться?

— Тебе не хочется поискать какое — нибудь оружие? — Единственные вещи, которые у меня есть, — это то, во что я была одета, когда нас доставили сюда. Это не включает в себя мечи, топоры или снаряжение, которым можно отрубить голову. Не говоря уже о том, что нам понадобится девять острых предметов, чтобы отрубить им головы одновременно.

В этом плане нет ни одного изъяна или дыры.

— Давай поговорим с Джаспером и Шафран, может быть, проведаем Атласа и Дрейка; затем мы отправимся на охоту за оружием, — говорит Нико, его плечи кажутся еще шире, когда он глубоко вдыхает. Он взбешен. Я рада, что это направлено не против меня, но Айанне и ее сестрам следует беспокоиться.

Я никогда не чувствовала себя таким шпионом, как сейчас. Остаток моего дня занят тем, что я проскальзываю в комнаты других чемпионов и пытаюсь тайно поболтать с Атласом. Дело не в том, что Айанна повсюду, куда бы мы ни пошли. Все дело в этих чертовых камерах. Они расположились по углам общих комнат, и когда мы выходим на улицу, дроны следуют за нами.

Мы с Нико находим Джаспера таким, словно у него тяжелое похмелье. Шафран в худшей форме. Ее кожа нездорового цвета, а губы бледные, особенно без красной помады. Несмотря на то, что Шафран пока что на стороне команды Престона, она готова прирезать пару сучек, как только мы рассказываем ей, что происходит. У меня не было возможности поговорить с Атласом, но мы с Дрейком встретились в углу библиотеки, где он сказал мне, что все остальные были проинформированы. Затем мы разделились на две поисковые группы. Половина из нас охотится за оружием, а другая половина пытается выяснить, где спит чертова Гидра.

К тому времени, как подали ужин, я так устала, что едва могу поднимать ноги, но, по крайней мере, наши поиски были продуктивными. Мы с Нико нашли сарай снаружи, заполненный лопатами, несколькими топорами разных размеров и пилой. У меня мелькнула мысль о том, насколько отвратительным это будет, но Дрейк спас положение. Он удивил нас, обнаружив кабинет, на стене которого висел набор декоративного оружия. В том числе полдюжины мечей.

Я ерзаю на своем стуле за ужином, теребя столовое серебро, пока Атлас не пинает меня под столом. В то же время я так устала, что хочу упасть в постель и проспать всю следующую неделю. Грир и Ларк отсутствуют за столом. Они вообще едят? Дрейк сказал, что они с Атласом поговорили с ними обеими, и они в порядке. Не слишком, конечно, но они готовы к сегодняшним мероприятиям.

Впервые за ужином все чемпионы сидят за одним столом, и враждебность, витающая вокруг нас, не направлена друг на друга. Ну, не вся. Между мной и Престоном все еще нет любви, но мы оба откладываем все в сторону, пока не разберемся с этой более серьезной проблемой. Честно говоря, я не знаю, к чему стремились боги, создавая это испытание. Победителя быть не может. Я не должна была получить камень из Подземного Мира. Тот факт, что я это сделала, был счастливой случайностью.

Единственный способ убить Гидру — действовать сообща. Это то, на что они надеялись? Или они хотят, чтобы мы все умерли? Может быть, они вытащили бы нас после того, как осталась бы лишь горстка чемпионов, из которых еще не высосали жизнь. Это кажется категорически несправедливым, поскольку все парни справляются с отравлением лучше, чем женщины, из — за огромной массы тела.

К черту богов. Как ты можешь угадывать намерения кучки психованных придурков? Нет смысла пытаться.

Айанна и их жрец входят в комнату, но я не обращаю на них внимания. Они произносили некоторые вариации одной и той же речи уже бесчисленное количество раз. Я смотрю на официантов, которые выносят еду. Это новая партия, ни одного знакомого лица. Они меняются, чтобы не умереть в обычном режиме? Или это замена тем, кто погиб от яда Гидры?

Я ковыряюсь в еде. Я умираю с голоду, но у меня нет желания вводить в свой организм еще больше токсинов. Особенно потому, что с каждым вдохом в нас впитывается все больше яда. Чья — то нога постукивает по моему ботинку под столом. Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что Атлас пристально смотрит на меня. Он пододвигает корзинку, полную хлеба, его взгляд опускается на стол, прежде чем он снова поднимает взгляд на меня. Я подтягиваю хлеб к себе, замечая под ним сложенный лист бумаги. Айанна, ее сестры и жрец уже покинули комнату, но повсюду их взгляды. Стараясь держаться как можно незаметнее, я кладу листок бумаги под ладонь и держу его там, пока мы не заканчиваем есть.

Атлас идет прямо за мной, когда я поднимаюсь по ступенькам в свою комнату. Как раз перед тем, как зайти внутрь, я слышу тихое: — В полночь, сегодня.

Я закрываю за собой дверь и включаю свет. Я чуть не разрываю бумагу, которую сжимаю в руке, торопясь развернуть ее. Это карта к комнате Айанны.

Я

надеваю свое черное тактическое снаряжение, съеживаясь, потому что надеваю грязную одежду обратно. Никто не заходил в комнату, чтобы забрать грязное белье. Они, вероятно, предполагали, что рано или поздно мы все умрем, так зачем беспокоиться? Все остальные предметы одежды в моей комнате девственно белые и воздушные. Это здорово для погоды, но не для того, чтобы красться среди ночи.

Чтобы не заснуть, я расхаживаю по своей маленькой комнате с широко открытыми балконными дверьми и время от времени брызгаю в лицо холодной водой. То, что мы собираемся сделать, далеко от честной борьбы, но я не уверена, кто одержит верх в этой ситуации. Конечно, мы собираемся проникнуть в комнату наших хозяев и отрубить им головы, но все мы работаем менее чем на пятьдесят процентов. Некоторым из нас приходится еще хуже.

Когда до полуночи остается несколько минут, я приоткрываю дверь и выскальзываю в коридор. Как будто он точно чувствует, когда я выхожу из своей комнаты, дверь Атласа открывается, и он выходит рядом со мной. На нем тоже черная тренировочная одежда. Никто из нас не произносит ни слова, но Атлас кивает мне, и я отвечаю на его жест.

Мы бесшумно крадемся по коридору и встречаемся с Джаспером, Шафран и Нико в ротонде с мозаичным полом. Все изображения воды в доме приобретают гораздо больше смысла теперь, когда я знаю, что здесь живет гребаная Гидра.

Нико выглядит как обычно, разве что немного уставшим. Обычный огонек в глазах Джаспера потускнел, а плечи поникли. Шафран выглядит хуже всех. У нее желтоватая кожа, как будто она перенесла продолжительную болезнь. Я действительно беспокоюсь о ней.

В коридорах устрашающе тихо, даже несмотря на то, что мы крадемся впятером. Луна, должно быть, уже высоко в небе, но в окна почти не проникает свет. Я больше всего полагаюсь на свой слух, ожидая какого — нибудь признака того, что Айанна и ее сестры напали на наш след. Я продолжаю ожидать, что они поджидают нас за следующим углом, чтобы устроить засаду.

Дрейк, Грир и Ларк ждут нас наверху лестницы, ведущей в столовую. У всех в руках мечи. Некоторые из них огромны, как тот, что Атлас снял со стены в тренировочном комплексе, но другие имеют более приемлемый размер. Как только мы оказываемся на первом этаже, Нико и Джаспер исчезают снаружи, чтобы забрать инструменты, которые мы нашли в сарае. Они возвращаются как раз в тот момент, когда Престон, Джейд и Тайсон входят в комнату.

Мы действительно собираемся это сделать? Объединиться, как будто некоторые из нас не самые большие придурки? Мы встаем в круг, лица каждого скрыты тенью. Дрейк вручает Атласу широкий меч, а затем мне, Грир, Шафран и Джейд остальные мечи. Ребята оценивают самодельное оружие, которое принесли Нико и Джаспер, и делят лопаты, топоры и эту чертову пилу между собой. Я толкаю Ларк в плечо; у нее нет оружия. Она медленно поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. Слишком темно, чтобы разглядеть большую часть ее лица, но выглядит она неважно. Она указывает на меня, а затем на себя, и у меня возникает ощущение, что она говорит, что пойдет со мной.

Я бы чувствовала себя лучше, если бы у нее было чем защищаться, но не похоже, что у нас много вариантов. Я киваю ей как раз в тот момент, когда Атлас поднимает руку и машет нам всем вперед. С тяжестью меча в моей руке я чувствую себя намного лучше, чем раньше, но я не буду дышать глубоко, пока мы не выберемся из этой высасывающей душу могилы. По нескольким причинам.

Мигающие огоньки камер заставляют меня сердито смотреть. Я выразила беспокойство, что Айанна и ее сестры увидят наше приближение из — за них. Почти все согласились с тем, что камеры предназначены для видеозаписи, а не для наблюдения. Я все еще хочу ударить своим мечом в объектив и помешать Богам получить свое шоу.

Престон впереди с Атласом, и напряжение между ними безошибочно нарастает. Понятно, что Престон хочет контролировать эту атаку, но Атлас — прирожденный лидер, что делает его лучшим выбором. Кроме того, он, может, и мудак, но он и близко не такой мудак, как Престон.

Мы останавливаемся перед двойными дверьми. На эбеновом дереве вырезана сцена, но слишком темно, чтобы я могла разобрать, что это. Я задерживаю дыхание, когда Атлас берется за одну дверную ручку, а Престон за другую. Они медленно открывают их, и я выдыхаю с облегчением, когда ни один скрип не выдает нашего присутствия. Я немедленно жалею об этом, потому что на меня нападает ужасная вонь, которая разносится по комнате, когда я делаю вдох. Я покачиваюсь на ногах, от паров кружится голова. Ублюдок. Комната — это горячая коробка с ядом Гидры.

Я подавляю кашель, натягивая рубашку до самого носа, как будто это поможет мне избавиться от токсичного зловония в легких. Нам нужно покончить с этим и убираться отсюда к чертовой матери.

Атлас и Престон входят первыми, остальные молча следуют за ними. Комната огромная. Потолок в два этажа высотой, а во всю стену — окна, выходящие на реку. Лунный свет проникает внутрь комнаты, давая нам достаточную видимость, чтобы не споткнуться обо что — нибудь.

В комнате девять односпальных кроватей, пять с правой стороны и четыре с левой. Это напоминает мне жуткие приюты из книг, которые я читала. Мой рот раскрывается от этого зрелища. Не знаю, почему это меня удивляет; вся эта ситуация чертовски странная. Один за другим мы встаем над кроватью, мы с Ларк направляемся в дальний конец комнаты, ближе к окнам. Глядя на кровать, я поражаюсь тому, насколько по — человечески выглядит эта женщина. Конечно, она немного напоминает мне вампира тем, как она спит: на спине, со скрещенными на груди руками и заправленной под мышки простыней.

Внутри меня закипает шепот вины. Правильно ли мы поступаем? Что, если я ошиблась, и они не какие — то древние монстры из мифов и легенд, которые питаются нашей энергией? И мы собираемся обезглавить их всех какими — то тупыми инструментами.

Атлас поднимает руку, и я отбрасываю свои сомнения. Мы не можем позволить себе роскошь сомневаться. Ларк стоит немного позади меня и слева, следя за тем, чтобы мой клинок не порезал ее. Я жду знака от Атласа, и как только он опускает руку, Ларк ахает.

Как будто прогремел взрыв, и все зашевелились. Глаза сестры на кровати передо мной резко открылись, что заставило Ларк ахнуть. Я едва успеваю отпрыгнуть, как рука, полная черных когтей, замахивается на меня. Раздается шипение, когда жидкость попадает на пол. Срань господня. С ее ногтей капает яд, достаточно мощный, чтобы проесть камень.

Время колебаний закончилось. Я поднимаю свой меч и опускаю его, отсекая голову Гидре передо мной.

— Черт возьми, Рен. — Ларк хватает меня сзади за рубашку, оттягивая назад, когда голова катится по полу с отвратительно влажным шлепком.

Я отступаю назад и осматриваю остальную часть комнаты. В ней полный хаос. Похоже, наши усилия были не так своевременны, как нам бы хотелось.

Черт.

Немного света было бы чертовски кстати прямо сейчас. Не могу сказать, у всех ли в голове мысли о своих сестрах, но рискну предположить, что ответ отрицательный. Кто — то кричит в другом конце комнаты, но я не вижу, что происходит.

— Их слюна подобна кислоте, — кричит Дрейк.

— С их когтей капает яд! — кричу я в ответ на случай, если никто из остальных еще не обнаружил это драгоценное явление.

В дальнем конце комнаты вспыхивает свет. На стене висят настоящие факелы, почему бы им не быть там? Теперь, когда мы не окутаны тьмой, очевидно, что мы не обезглавили всех сестер. Шафран и Джейд противостоят очень разъяренной женщине. Джаспер и Грир замахиваются на другую сестру, которая замахивается на них своими ядовитыми когтями и шипит, как разъяренная кошка.

Движение у моих ног заставляет меня пожалеть о желании выйти на свет. Открывшееся мне зрелище навсегда запечатлеется в моем мозгу. Это материал из ночных кошмаров. Голова на полу трясется, когда из шеи вырастает новое тело взамен того, что все еще лежит в кровати. Тело, у которого сейчас отрастает голова.

— Они отрастают снова, — кричу я, поднимая меч, но затем останавливаюсь. Что, если я снова отрежу головы, и у каждой из них вырастет еще одна голова или туловище, пока вместо одной не станет четыре? — Нам нужно поторопиться.

На другом конце комнаты Шафран кричит, когда одна из Гидр вспарывает ей живот своими смертоносными когтями. Это нехорошо. У меня кружится голова от густо загрязненного воздуха, и я двигаюсь слишком медленно. Чем дольше мы остаемся здесь, тем больше шансов, что никто из нас не выберется отсюда живым.

— Какой у нас план? — Кричу я, делая шаг в сторону от неудачно проведенного научного эксперимента у моих ног.

— Нам нужно оторвать головы у остальных, пока они не отрасли снова, — кричит Атлас, и начинается лихорадочная перестановка.

— Сюда, — зовет Джейд оттуда, где Шафран корчится на земле. Их сестра превратилась в получеловека — полумонстра. Во рту у нее слишком много зубов, и с них капает едкая кислота на землю, пока она не растекается у ее ног.

— Как, черт возьми, мы должны отрубить им всем головы одновременно, когда они превосходят нас численностью? — Я осматриваю комнату, замечая все больше появляющихся регенерирующих тел и голов.

Дрейк хватает факел со стены и тычет им в бок сестры, стоящей перед ним. Она вспыхивает, как костер. Ну и черт. Может быть, ее кислота похожа на бензин. Дрейк отшатывается в удивлении, очевидно, тоже не ожидая такого исхода. Атлас выхватывает факел у него из рук и поджигает еще двух чудовищных женщин.

Плюсы огня в том, что он, кажется, полностью ослабляет Гидру. Минусы в том, что воздух практически смертелен. Я беру статуэтку змеи с тумбочки возле кровати и швыряю ее в окно. Стекло разбивается, и в комнату врывается свежий воздух. Этого недостаточно, чтобы избавиться от ядовитого зловония, но, по крайней мере, я могу дышать без того, чтобы мои легкие не сжимались в груди.

В комнате находится полдюжины пылающих сестер, кричащих и корчащихся от боли; остальные в той или иной степени искалечены. Те, что у моих ног, слишком быстро отращивают свои недостающие части. Рядом со мной Ларк приваливается к стене.

— Ларк, — шиплю я ей, кашляя от смертоносного воздуха. — Вставай. — Ее глаза закатываются, и она оседает на пол.

Зверь с крошечной головой у моих ног застает меня врасплох. Ее рука поднимается, и окрашенные кислотой ногти скользят по моему животу. Жгучая боль прожигает мою кожу, и кровь капает из ран. Ублюдок. Я не знаю, от чего жжет больше — от кислоты или от чертовых порезов. Я пинаю Гидру, отталкивая ее достаточно далеко, чтобы она не смогла выдержать еще один удар.

— Нам бы не помешало немного огня вон там, — кричу я, ничуть не смущаясь настойчивости в своем голосе.

В следующее мгновение Атлас оказывается рядом со мной, двигаясь быстрее, чем это должно быть возможно. Он касается факелом обоих существ на полу передо мной, и от их криков боли у меня по коже бегут мурашки.

— Они все горят. Нам нужно снова оторвать им головы, — рычит Грир, перекрывая крики Гидры.

Я не вижу Шафран, но все остальные, кроме Ларк, все еще стоят. Без колебаний я быстро расправляюсь с двумя Гидрами передо мной и их странными регенерирующими телами. Свист и металлический лязг мечей и лопат, соприкасающихся с плотью, разносится по комнате вместе с отвратительным хлюпаньем. Это звук, который я была бы счастлива никогда больше не слышать.

— Мы всех их прикончили? — Я кружусь по комнате, разглядывая абсолютный беспорядок. Повсюду кровь. Костры все еще горят, когда тела с поразительной скоростью превращаются в хрустящие скелеты. Они, должно быть, на девяносто процентов состояли из кислоты.

— Да, — говорит Атлас, срывая с себя рубашку и отбрасывая ее в сторону. Она покрыто запекшейся кровью и дырами там, где кислота прожгла ткань.

Либо так, либо он действительно хотел похвастаться своим точеным телосложением. Примерно в этот момент я понимаю, что дроны парят за окном, снимая все, что только что произошло. Гребаные боги.

Мы стоим посреди бойни, никто из нас не пострадал. Моя рубашка разорвана в клочья. На ткани видны три отчетливых следа от когтей, и она пропитана моей кровью.

— Господи. Нам нужно выбираться отсюда. — Дрейк подхватывает бесчувственное тело Ларк и шагает к окнам. Он выбивает ногой остатки стекла, которое я разбила, и осколки разлетаются по полу.

— Насколько сильно ты ранена? — Атлас рядом со мной, его рука обвивается вокруг моей талии и удерживает меня.

— Я выживу.

— Это не то, о чем я спрашивал, — огрызается Атлас, выводя нас на улицу.

Остальные следуют за нами. Тайсон держит обмякшее тело Шафран в своих массивных руках, а Нико помогает Грир удержаться на ногах. Мы, спотыкаясь, выходим на песчаный пляж, который ведет к реке. Снаружи луна стоит высоко и ярко, а вода мягко плещется о берег. Это такой мирный контраст с безумием, которое только что произошло внутри.

— Шафран нужен врач. Кому, черт возьми, мы должны позвонить, чтобы получить хоть какую — то чертову помощь? — Спрашивает Джаспер, качая головой.

Он стоит на коленях на песке, там, где Тайсон положил Шафран. Его пальцы на ее шее, он нащупывает пульс. Нико рядом с ним, прижимая свою рубашку к животу, куда Гидра ударила ее своими когтями. Похожий набор я ношу на своем собственном животе. Это заставляет меня чувствовать себя немного слабой, но это меня не сломит. Особенно после того, как мы вышли на свежий воздух из сауны смерти. Но на очистку наших организмов уйдет гораздо больше времени, чем несколько минут на свежем воздухе.

— И Ларк тоже. Она дышит, но с трудом. — Дрейк все еще сжимает Ларк в объятиях, его лоб наморщен от страха.

Я вытаскиваю из лифчика маленький камешек, который подарил мне Аид. Боясь потерять его, я хранила его там, делая вид, что у меня сосок в странном месте. Поднимая его к дрону, который парит над нашими головами, я кричу: — Испытание завершено. У меня ваш камень, придурки.

Хорошая ли это идея — проклинать Богов? Наверное, нет, но я слишком зла, чтобы беспокоиться.

Голова Атласа вертится так быстро, что, должно быть, это причиняет боль. Он смотрит на меня, его глаза поднимаются к камешку в моей руке, прежде чем снова опускаются на мое лицо, гнев направлен прямо на меня. Похоже, я наконец — то расколола его маску.

— И давно это у тебя? — Атлас рычит.

Прежде чем я успеваю ответить, стражник, который всегда сопровождает нас, появляется в центре нашей группы.

— Держитесь.

Не нужно откладывать решение проблемы в долгий ящик. Убраться отсюда к чертовой матери — высший приоритет.

Я и глазом моргнуть не успеваю, как мы возвращаемся в тренировочный комплекс. Я почти не могу осознать это. Только что мы были в полной опасности, а теперь вернулись, как будто и времени не прошло. Насколько странно, что возвращение на знакомую территорию приносит облегчение? Все, чего я хочу, это дотащить свое уставшее тело до группового душа и смыть кровь с кожи. Потом я хочу спать два дня подряд.

— Кто бы в это поверил, если бы мы не видели этого собственными глазами? — Голос Фаддея эхом разносится по тренировочному залу.

Моя голова откидывается назад, и я с трудом подавляю стон. Я оборачиваюсь и обнаруживаю его стоящим на сцене, которая была построена с тех пор, как мы были в этом зале в последний раз. Чуть поодаль от него стоит Натаниэль Роджерс, одетый в один из своих безупречных костюмов, его волосы зачесаны назад в пышную прическу. Он смотрит на меня так, словно я спустила его любимые запонки в унитаз.

— Рен Торрес, обычный человек, нетренированная и дерзкая, как кислый лимон, является победителем нашего второго испытания. — Фаддей говорит так, как будто у его ног огромная толпа, но это всего лишь одиннадцать чемпионов и стражник, который перенес нас. Ну, я думаю, он обращается к аудитории, которая наблюдает за нами со всего мира. Кто знает, сколько людей это смотрят.

— Боги сочли нужным благословить тебя за твою победу. — Фаддей, похоже, не слишком рад за меня, и, признаюсь, я тоже не в восторге.

Я помню, как в Атласа ударили электрическим разрядом или какой — то хренью после того, как он выиграл последнее испытание. Прежде чем я успеваю отклонить благословение, по моему телу проходит волна силы. Это так же болезненно, как кислота из когтей Гидры, но длится всего несколько секунд. Я сразу же чувствую прилив силы, бегущей по моим венам. Это напоминает мне Ареса, и я задаюсь вопросом, не поэтому ли это, раз я его чемпион.

Моя усталость прошла, и мне кажется, что я только что выспалась лучше чем за всю свою жизнь. Порезы на моем животе уже заживали, но теперь они исчезли.

Фаддей уже покинул комнату, прежде чем я успела осознать, как на меня повлияло повышение мощности. Натаниэль все еще на сцене и хлопает, не сводя с меня глаз. Замечательно. Как раз то, что мне нужно, чтобы Верховный Жрец проявил ко мне особый интерес.

— Нам нужно отвезти Ларк и Шафран к врачу, — говорит Джаспер. Меня охватывает чувство вины за то, что я не настояла на том, чтобы мы обратились к ним за помощью до того, как разберемся с Фаддейем.

— Сюда, — говорит Нико, ведя Джаспера, который все еще держит Шафран, и Дрейка, у которого на руках Ларк. Он ведет их через тот же дверной проем, которым пользовались целители после нашего спарринга на днях.

Я нервничаю, подпрыгиваю на цыпочках, когда под кожей разливается слишком много энергии. Я хочу что — нибудь сделать, например, пробежать вокруг квартала или через весь гребаный штат. Мой взгляд перемещается на Атласа. Держу пари, он мог бы помочь мне использовать часть этой энергии. Под моей кожей гудит столько электричества, что мои пальцы подергиваются, а мышцы дергаются.

Атлас все еще стоит рядом со мной, и его глаза прикованы ко мне. У него нет возможности что — либо сказать, прежде чем стилисты вторгаются в комнату. Эстелла подбегает ко мне, ухмыляясь и возбужденно маша рукой. На ней джинсы с огромными расклешенными штанинами. Ее топ представляет собой крошечную полоску ткани, которую едва ли можно считать рубашкой, едва прикрывающую ее грудь и оставляющую открытой остальную часть живота. Ее розовые волосы сегодня заплетены в косички, наполовину завязаны и закреплены другой косой.

Вокруг нее пульсирует столько радости и возбуждения. Как ей удается оставаться жизнерадостной, когда мир — такое ужасное место? Все стилисты встают перед назначенным им чемпионом.

За ними, нахмурившись, наблюдает Билли. — Не стоит терять время. Вы и так провели слишком много дней, бездельничая в Лерне. Готовьтесь к бою. — Это все, что он говорит, прежде чем выйти из комнаты. Я думаю, он перепутал слова «бездельничать» с «быть отравленным». Неужели он надеялся, что Гидра убьет нас?

Я вздыхаю, не в силах проявить ни малейшего энтузиазма ради Эстеллы, хотя меня переполняет энергия. — И что теперь?

Эстелла потирает руки и улыбается мне. — Нам нужно подготовиться к еще одной вечеринке.

Я

никогда не думала, что буду скучать по дому Гидры, но иметь собственную ванную было чертовски приятно. Единственный положительный момент, который у меня есть прямо сейчас, — это то, что все остальные, похоже, слишком измотаны, чтобы говорить. Это означает, что я спокойно принимаю душ.

Я осматриваю порезы на животе и обнаруживаю, что там не осталось даже шрама. Даже для меня это довольно быстрое заживление. Сила Ареса значительно усилила мои природные способности.

Я натягиваю эту дурацкую шелковую пижаму, зная, что Эстелла скоро оденет меня во что захочет. Она ждет меня на вращающемся стуле, когда я открываю дверь в ее комнату. Ее ноги закинуты на столешницу, и она играет со своим телефоном. В другой руке у нее чашка кофе, и я могла бы убить ее за эту чашку.

Впервые я задаюсь вопросом, что за жизнь у Эстеллы, вот так работающей на Богов. У нее определенно дела идут лучше, чем у многих моих знакомых, поскольку у нее есть мобильный телефон и одежда, которая совсем не функциональна.

— Убери свой убийственный взгляд. Я принесла и тебе кофе. — Эстелла смотрит на меня через зеркало. Она отрывает палец от телефона и указывает на еще одну чашку кофе, стоящую на стойке среди всей ее косметики. Сверху поднимается пар, и я жадно хватаю его и вдыхаю, прежде чем сделать глоток.

Эстелла одаривает меня понимающей улыбкой и вскакивает со стула, похлопывая по сиденью после того, как встанет. Она ставит свой телефон и кофе на стол и обходит стул, чтобы встать позади меня. Она цокает языком, когда берет в горсть мои мокрые волосы и выжимает лишнюю воду. Несколько секунд спустя расческа перебирает длинные пряди, откидывая мою голову назад. Я не собираюсь задаваться вопросом, почему я нахожу это расслабляющим.

Мои веки опускаются, и я вот — вот засну, хотя у меня полно энергии. Дуя на свой кофе, я делаю глоток и обжигаю кончик языка.

— Как ты начала этим заниматься?

Эстелла делает едва заметную паузу, прежде чем вернуться к расчесыванию моих спутанных волос. — Моя мама делала прически.

Я вспоминаю о своей соседке, которая стригла меня, и улыбаюсь при воспоминании. Эстелла повторяет это выражение, прежде чем ее губы вытягиваются.

— Я выросла в Гератоне, и элита постоянно устраивала вечеринки. Моя мама ходила к ним домой, чтобы сделать им прически, и я шла с ней. В конце концов, когда я стала старше, я стала помогать, а потом начала сама брать клиентов. — По мере того, как она говорит, ее расчесывание становится медленнее и менее жесткими.

Гератон — это то, что раньше называлось округ Колумбия, в прошлом это был центр политиков и всех политических махинаций. После того, как Боги проснулись, выборы перестали проводиться, и жрецы взяли на себя управление и создание законов. Игроки, возможно, и другие, но подковерные интриги и дерьмо богачей остались прежними и спустя столько лет. По крайней мере, так утверждал мой учитель истории в восьмом классе, который был стар как мир и жил до того, как проснулись боги.

— Твоя мама все еще живет в Гератоне?

Рука Эстеллы останавливается на полпути к моим волосам, и я проклинаю себя. Я знаю, что лучше не задавать подобных вопросов. Наш мир слишком изменчив. Эстелла улыбается мне, тяжело выдыхая, прежде чем покачать головой.

— Однажды она попала в толпу. — Она понижает голос. — Она возвращалась домой с работы, когда жрецы заблокировали несколько городских кварталов и произвели беспорядочный обыск в домах.

Эстелла проводит пальцами по моим волосам, стряхивая лишнюю влагу, но ее взгляд устремлен далеко от этой комнаты. — Она оказалась не в том месте не в то время. Они сказали, что она была частью «Подполья». Что она была там, чтобы сражаться со жрецами и восстать против Богов. — Эстелла качает головой.

— Мне жаль. — Слова кажутся пустыми, даже когда я их произношу. Не потому, что я не это имею в виду, а потому, что это ни черта не меняет. Наш мир так испорчен. Жрецы правят повсюду с почти неограниченной властью над людьми, а еще есть «Подполье». Я не знаю, что я чувствую по отношению к ним. Я верю в идею того, за что они выступают. Свобода, независимость от прихотей Богов и жрецов. Однако их методы могут быть жестокими, и последствия их действий отражаются на невинных людях. Полагаю, то же самое можно сказать и о моей работе в качестве Темной руки.

Эстелла пожимает плечами. — Она была просто одной из многих. Мы обе знаем, что это не редкость.

— Но она была «кем — то» для тебя, — говорю я, останавливаясь на этом, когда Эстелла опускает голову, делая паузу в своей работе.

Я прочищаю горло, мои мысли приближаются к ярости, когда я думаю о своих собственных родителях. Смерть моего отца была слишком похожа на смерть матери Эстеллы. Это не то, о чем я должна думать прямо сейчас, если я хочу оставаться спокойной.

— В какое пыточное приспособление, которое ты называешь нарядом, ты меня сегодня оденешь? — Я меняю тему, давая нам обеим повод притвориться, что у нас все в порядке. На несколько мгновений мы можем притвориться, что не сидим в логове гадюк, которые убили так много людей.

Я выгляжу как богиня. Это нехорошо. Эстелла — волшебница. Вместо сексуального образа принцессы — воительницы с последней вечеринки, она одела меня в белое платье, в котором я выгляжу существом света и красоты. Платье флиртует с линией прикрытости и открытости одновременно. Лиф сконструирован как пыточное устройство, с двумя вставками, которые облегают мою грудь, но оставляют открытой кожу между грудями вплоть до пупка. Жесткая золотистая ткань с филигранной отделкой окантовывает грудь и формирует небольшие рукава, облегающие плечи. Та же золотая ткань с вырезами проходит под грудью, облегает живот и верхнюю часть бедер.

Белый материал юбки почти прозрачный, но, к счастью, на ней достаточно слоев, чтобы прикрыть крошечное нижнее белье, которое дала мне Эстелла. Она заплела мои темные волосы в косу и собрала их в корону, создавая невинный, но соблазнительный вид.

Бронзовые тени для век покрывают все мое веко и даже залегают под глазами. Это почти маска, которая выглядит как живой металл. Мои глаза более яркого голубого цвета, чем обычно, а губы на оттенок темнее бронзы моих глаз.

— У всех, у кого есть пульс, потекут слюнки, когда они увидят тебя сегодня вечером. — Эстелла улыбается мне, приподнимая заднюю часть моей юбки и расправляя один слой. Я привыкла к тому, что она ощупывает меня, надевая эти наряды. Это платье застегивается на ряд крючков сзади, так что потребуется, чтобы кто — нибудь другой снял его с меня. Я еще не придумала, как это сделать, но это уже проблема будущего.

— Ты случайно не знаешь, куда я иду сегодня вечером? — Заряд бодрости от взрыва энергии Ареса уже прошел, и я чертовски раздражена. Мы закончили только два испытания из двенадцати, и фантазия о том, чтобы плюхнуться на кровать в моей собственной квартире, кажется несбыточной мечтой. Затяжной эффект яда Гидры почти полностью прошел. Я не знаю, связано ли это с моим ускоренным исцелением или с приливом энергии. Несмотря ни на что, мне нужен перерыв от всех интриг, заговоров и ситуаций, угрожающих жизни, а это произойдет не в ближайшее время.

— Еще одна вечеринка с Богами, — отвечает Эстелла откуда — то из — под моего платья.

— Отлично.

Эстелла шлепает меня по заднице, встает и, скрестив руки на груди, проверяет, все ли на месте. Одобрительно кивнув, она отступает назад и открывает дверь. — Постарайся держаться подальше от Богов. Тебе не нужны лишние мишени на спине.

Как будто я нуждаюсь в напоминании.

Некоторые другие уже ждут в тренировочном зале. Я подхожу к Джасперу. Нико стоит рядом с ним, оба выглядят безупречно в костюмах. Нико одет в бледно — голубой костюм в обтяжку. Темная рубашка под его пиджаком расстегнута выше моего уровня комфорта, обнажая огромную грудь. На Джаспере костюм кораллового цвета и пиджак, которые контрастируют с его светлой кожей и черными волосами.

— Ты слышал что — нибудь о Ларк или Шафран? — спросила я. Они вдвоем с Дрейком отправились отвезти девушек к врачу.

Джаспер качает головой, опустив глаза. — Целители забрали их и заставили нас уйти. Я не знаю, как у них дела.

Эта гребаная Игра. Все, что я могу сделать, это кивнуть и ждать, пока остальные чемпионы прибудут в комнату. Следующими заходят Престон, Тайсон и Джейд, но я игнорирую их. Теперь, когда мы не объединяемся для борьбы с Гидрой, я бы предпочла притвориться, что их не существует. Следующие — Грир и Дрейк. И снова стилист Грир одел ее в кожаные брюки, которые выглядят эластичными и удобными, пару ботинок, которые могут выбить зубы, и облегающий топ без спинки, который подает самые разные сигналы. Я представляю, как какой — то парень подходит слишком близко, и Грир решает использовать эти страшные ботинки, чтобы вправить ему кишки.

— Я собираюсь попытаться выяснить, как у них дела после вечеринки, — говорит Джаспер с серьезным выражением лица. Он слишком хорош для этих Игр.

— Вероятно, они избавили их от страданий. Одним человеком, о котором нам стоит беспокоиться, меньше. — Престон хихикает, на его бледном лице появляется ликующее выражение.

Ларк ни черта не сделала плохого. Она добрая и слишком порядочная, чтобы подчиняться непостоянным прихотям Богов. И для Престона говорить о ней, как о ничтожестве, это слишком. Моя Фурия вырывается наружу прежде, чем у меня появляется шанс сдержать ее. Я слишком долго держала ее в узде.

Мое платье кружится вокруг моих ног, когда я бросаюсь на Престона. Мой кулак врезается в его щеку, производя треск, который разносится по всему залу. Престон отшатывается, но я не позволяю ему уйти далеко. Я замахиваюсь на него ногой и бросаюсь на него сверху, опрокидывая его на пол. Я бью его по лицу открытой ладонью, потому что этот кусок дерьма недостаточно важен, чтобы получить еще один удар.

— Гребаная сука! — Престон сопротивляется, поднимая руки, но я смещаюсь и прижимаю их коленями. Это ставит меня в положение, в котором я никогда не хотела бы оказаться с Престоном, когда моя промежность находится слишком близко к его насмешливому лицу.

Я снова даю ему затрещину, и его тело дергается, когда он пытается сбросить меня.

— Ты гребаная сука. — Я наношу еще одну пощечину ему по щеке, отчего бледная плоть становится ярко — красной. Уголки моих губ приподнимаются в улыбке, дикой и немного чересчур откровенной. — Сука с комплексом превосходства, которая пытается скрыть, какой ты грустный маленький мальчик.

— Дрянь. — Ногти Престона впиваются в мои ноги, когда он меняет тактику и хватает меня за икры.

Джейд и Тайсон приближаются к нам, наконец — то прилагая усилия, чтобы помочь своему предполагаемому другу. Кулак Джейд замахивается на мое лицо, но я отклоняюсь назад, отталкиваю его и бью локтем ей в живот. Она сгибается пополам, что — то бормоча, и Тайсон бросается на меня.

Прежде чем он успевает прикоснуться ко мне, сильные руки обхватывают меня за грудь и стаскивают с Престона.

— Эй! — кричу я, извиваясь в захвате, уже зная, что это Атлас крепко сжимает меня.

— Прибереги это для следующего испытания, — тихо шепчет Атлас мне на ухо, его дыхание щекочет и вызывает мурашки по всей моей коже.

— Ты что тут рефери? — Я выдавливаю сквозь стиснутые зубы, мое тело напрягается. Я не борюсь с ним, но мне не нравится, когда меня передвигают, как предмет мебели.

— Просто присматриваю за тобой. Я бы не хотел, чтобы Боги пометили тебя как нарушителя спокойствия. — Я бросаю взгляд через плечо на Атласа, удивленная тем, что вижу в его глазах неподдельную озабоченность. Это настоящее предупреждение?

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и пытаюсь остудить свой пыл. Как бы мне не хотелось соглашаться с Атласом, мне не нужно, чтобы кто — то изучал, что происходит, когда я злюсь. Я несколько раз считаю до десяти, пока не становлюсь достаточно уверенной, что больше не наброшусь на Престона. — Теперь ты можешь меня опустить.

— Я не уверен, что ты достаточно спокойна. — Атлас ослабляет хватку, но все, что он делает, это крепче прижимает мое тело к своему. Боже правый.

— Да, но то, что ты держишь меня так, меня не остудит. — Как только я произношу эти слова, я понимаю, как они звучат, и захлопываю рот.

Атлас хихикает. Я не признаю, что этот звук делает со мной. Наконец он опускает меня, наши тела скользят друг по другу. Я покачиваюсь на пятках, пытаясь восстановить равновесие, но у меня кружится голова, а тело горит. Мое платье помялось настолько, что Эстелла родила бы котят, если бы увидела его, но ничего не поделаешь.

Престон раздраженно встает с пола, его светлые глаза метают в меня кинжалы. Что за кусок дерьма. Мне не особенно нравится Шафран, но я думала, что они друзья или у них что — то вроде отношений, которые можно построить в этой забытой Богами Игре.

Я отхожу в сторону, держа Престона в поле зрения, одновременно впиваясь взглядом в Атласа. Дрейк ухмыляется мне, как будто я его новый любимый человек. Джаспер пытается сдержать смех, а стальной взгляд Грир сияет ярче, чем обычно. Лицо Атласа вернулось к своему излюбленному состоянию — бесстрастному камню. Это не вяжется с тем, как он только что шептал мне на ухо или так крепко обнимал меня. Он чертовски сбивает с толку, и я даже не хочу, чтобы у меня из — за него путались мысли. Я хочу не лезть не в свое дело и выйти из этих игр с ясной головой.

Теперь, когда я сделала несколько успокаивающих вдохов, я замечаю, во что одет Атлас. На нем кремовый костюм, который наводит меня на мысль о модных летних вечеринках. Не то чтобы я когда — либо была на чем — то подобном. Голубая рубашка под пиджаком заставляет его глаза блестеть. Его золотистая кожа практически светится, несмотря на то, что Гидра питалась нами всю прошлую неделю. Он должен быть бледным и измученным. Это не так.

Лицо Атласа, может быть, и чистый лед, но его глаза наслаждаются мной. Они поглощают каждый дюйм белого платья, которое максимально отличается от девственных ночных рубашек в доме в Лерне.

Стражник, который обычно переносит нас, заходит в комнату. — Пора идти.

Все собираются вокруг него, и затем нас затягивает в космос. Мой желудок опасно сводит, и я делаю глубокий вдох, как только мои ноги снова оказываются на земле. Воздух приторный и горячий. Платье немедленно прилипает к коже. Я делаю шаг назад от толпы и осматриваюсь по сторонам. Мы находимся в огромном вестибюле, очень похожем на тот, что был в тренировочном комплексе, только в тысячу раз экстравагантнее.

Помещение полностью построено из белого мрамора, от пола до куполообразного потолка. На плитках, украшающих купол, вырезаны лица. Я смотрю на рельефы и понимаю, что это изображения Богов с различными выражениями лиц. Все, от ярости до восторга, создают впечатление, что они смотрят на всех нас сверху вниз и осуждают. В стенах есть колонны, вырезанные прямо в камне, и через каждые несколько футов равномерно расположены ниши. В отличие от последней вечеринки, статуи внутри углублений не живые люди, вынужденными стоять неподвижно. Они являются работой мастера — художника и представляют двенадцать богов Олимпа.

Стук туфель по мраморному полу привлекает мой взгляд к коридору под широкой каменной лестницей. Балюстрада сделана из того же камня и достаточно широка, чтобы соскользнуть на заднице. Что — то подсказывает мне, что Боги были бы не слишком довольны, если бы я отправилась кататься. Билли выбегает из — за лестницы, пот выступает у него на лбу. В этих красных мантиях не может быть весело при высокой температуре.

— Хорошо, все, следуйте за мной. Постарайтесь вести себя наилучшим образом. Я знаю, это трудно для некоторых из вас. — Глаза Билли устремляются на меня, и я смотрю на него в ответ. До сих пор я только и делала, что была приятной и обаятельной. Я понятия не имею, почему он выделяет меня.

Мы поднимаемся вслед за Билли по массивной каменной лестнице, выглядя так, словно находимся на каком — нибудь старомодном балу южных дебютанток. До меня доносятся обрывки смеха и разговоров еще до того, как мы поднимаемся по ступенькам, и страх сковывает мой желудок. Я не хочу общаться с Богами и их поклонниками, целующими задницы.

Несмотря на древность здания, я замечаю множество камер, установленных в нишах или над дверным проемом. Боги всегда наблюдают. Сегодня вечером внимание кажется более сосредоточенным, как будто камера выделяет меня, и мне ни капельки не нравится это чувство.

Юбка моего платья подобрана в пальцах, чтобы я не споткнулась о длинные струящиеся слои. Учитывая ступеньки и безумно высокие каблуки, которые я ношу, есть хороший шанс, что в какой — то момент я упаду сегодня вечером. Я отпускаю ткань, и платье опускается на пол, когда мы достигаем верха лестницы. Мы следуем за Билли, как стадо послушных ягнят, останавливаясь перед двумя огромными резными дверьми. Изображенная сцена выглядит как демоны из ада, корчащиеся от боли, но когда мы подходим ближе, я вижу, что на самом деле это Зевс, сидящий на троне, а люди раздавлены под тяжестью кресла.

— Очаровательно, — бормочу я, зная, что должна держать рот на замке, но не могу. Чем дольше я нахожусь в окружении этих Богов, вынужденная участвовать в этом извращенном соревновании, тем больше я хочу выпустить наружу Фурию внутри себя и уничтожить их всех. Ну, может быть, не Аида. И я все еще сомневаюсь в Аресе.

Я должна найти здоровый способ справиться со всем этим гневом. Хотя, это сама моя природа. Справиться с ситуацией означало бы восстановить справедливость и наказать тех, кто причинил зло другим, а как мне это сделать, не разоблачая себя.

— Это называется «Владычество богов». Красиво, не правда ли? — У Билли немного перехватывает дыхание, когда он отвечает на вопрос, который никто не задавал. Он смотрит на двери с благоговейным выражением на лице.

— Красиво — слишком громкое слово. — Грир наклоняется и говорит достаточно громко, чтобы я услышала.

Двое мужчин в крошечных набедренных повязках стоят по обе стороны от двери. Это их обычная форма? Или это официальная одежда, используемая для официальных вечеринок? Наверное, мне не стоит переживать из — за этих смазливых мужчин. Я уверена, что у них есть доступ к гораздо большему количеству предметов роскоши, чем у всех моих соседей в Старом городе, но каким способом они получены.

Хотя я не могу их винить. Я не знаю их историй. Возможно, у них есть семьи, которые нужно кормить, и эта возможность упала им прямо в руки. Кто я такая, чтобы судить, что кто — то другой делает, чтобы выжить в этом дерьмовом мире.

Как только мы все оказываемся перед воротами в ад, двое мужчин синхронными движениями открывают двери. Интересно, сколько раз им пришлось практиковаться, чтобы точно выбрать время. Может быть, у них есть сигналы руками, чтобы дать другому понять, что уже пора.

То, как мои мысли роятся, показывает, насколько я выбита из колеи. Даже больше, чем на первой вечеринке, на которой мы присутствовали. Не знаю, то ли потому, что я выиграла этот поединок, то ли потому, что сегодня мы потеряли трех чемпионов. Один мертв, а двое настолько ранены, что до сих пор не вернулись от целителей. Здесь не так много людей, с которыми можно разделить всеобщее внимание.

Билли входит в двери первым, и мы все следуем за ним. От потрясающего зрелища, открывшегося нам, у меня перехватывает дыхание. Мои губы приоткрываются в тихом вздохе, когда я осматриваю комнату. Это длинный бальный зал с такими же мраморными полами и стенами, что и у входа. Потолок должен быть высотой не менее трех этажей, а массивные каменные колонны тянутся по обе стороны комнаты. Однако не это привлекает мое внимание. В дальнем конце комнаты стены нет. Она полностью открыт стихиям и идеально обрамляет стремительный водопад.

Должно быть, здесь действует магия, потому что звук водопада не только приглушен, но и освещен сотнями плавающих светящихся огоньков, которые напоминают мне светлячков.

Те же самые мерцающие огоньки плавают по всему бальному залу, заливая помещение теплым сиянием. Это приятная атмосфера, но реальность такова, что мы плаваем с акулами, а из ран течет кровь.

Это дом одного из богов? Принадлежит ли он Зевсу?

Перед водопадом полукругом расставлены двенадцать стульев. Большинство из них пустуют, но Посейдон и Зевс сидят на двух центральных местах, погруженные в дискуссию. Я осматриваю остальную часть зала и нахожу нескольких других Богов, смешавшихся с толпой. Как и на прошлой вечеринке, здесь уже присутствует множество нарядных гостей.

Я узнаю некоторых из них по таблоидам, которые гоняются за людьми, ставшими знаменитыми без всякой причины. Это элита общества, те, кто связан с Богами и зарабатывает за год больше денег, чем каждый в моем многоквартирном доме заработал за всю жизнь.

— Обязательно пообщайтесь и не ставьте меня в неловкое положение, — шипит Билли сквозь стиснутые зубы. Он покидает нас, не сказав больше ни слова, и исчезает в толпе.

Сквозь толпу пробирается все больше сотрудников. Мужчины одеты в такие же узкие набедренные повязки, как и парни, стоящие у входа, в то время как женщины одеты в короткие сорочки, которые выглядят так, словно им самое место под платьем. Они подают напитки и разносят скудные закуски, которые совсем не аппетитны. На одном подносе стоят тарелки с маленькими кубиками прозрачных шариков, похожих на желе, с листиком внутри. Другой официант держит миску идеально разложенных креветок с еще не оторванными головками. Нет, спасибо. Я не могу есть ничего, что смотрит на меня, пока я это поглощаю.

Оглядывая комнату, я ищу угол, в котором можно спрятаться и избегать людей, пока нам не разрешат уйти. Прежде чем я убегаю, Атлас берет меня под руку и тащит в толпу.

— Ч

то ты делаешь? — Я выскальзываю из хватки Атласа, как скользкий угорь, но не убегаю. Он слишком быстр. Будь он проклят.

Он хватает мою руку, почти проглатывая ее в своей огромной ладони. Я спотыкаюсь, волна жара поднимается из моего живота прямо в сердце. Не думаю, что кто — то когда — либо держал меня за руку раньше. Может быть, мои родители, когда я была ребенком, но я этого не помню. Меня захлестывает сумятица чувств. Я не собираюсь останавливаться на том, чтобы определить, что они собой представляют помимо опасности.

— Не притворяйся, что ты не присматривала, в каком углу можно спрятаться. — Атлас бросает на меня взгляд, заставляя меня отрицать это.

— Весь смысл был в том, чтобы пойти одной, — шиплю я в ответ, но в животе у меня разливается тепло. Я хочу побыть одна, но также, может быть, приятно, когда Атлас рядом. Не то чтобы я когда — либо говорила ему это.

Атлас наклоняет голову, глядя на меня сверху вниз. Даже на этих чертовых каблуках он все равно выше меня. — Нам нужно поговорить.

— Нет, не нужно. — Я дергаю руку, но у Атласа мертвая хватка.

Он тянет меня за руку, притягивая ближе к себе, когда мы огибаем одну из массивных мраморных колонн в углу комнаты. Здесь темнее, так как плавающие огни сосредоточены в центре бального зала.

Моя спина ударяется о холодный мрамор, когда Атлас поворачивается ко мне, его тело слишком близко. Все в Атласе слишком идеально. От его золотистой кожи и красивого мужественного лица до его рта, созданного для греха, который большую часть времени плотно сжат. Дурманящий аромат кожи и мускуса пропитывает его кожу и каждый идеально вылепленный дюйм его мускулистого тела. Все его существо — оружие, выкованное специально для моего падения.

— Как ты достала камень из подземного мира? — Тихо спрашивает Атлас, его глаза изучают мое лицо, как будто он может найти там ответ.

— Просто повезло. — Я пожимаю плечами.

Глаза Атласа сужаются, и он приближается ко мне, сокращая последнее расстояние между нашими телами. Он такой горячий. Жар его кожи проникает сквозь одежду. Я знаю, что он обожжет меня. Это только вопрос времени.

— Лжешь. Как? — В его словах больше язвительности, и в его глазах вспыхивает раздражение. Похоже, что — то наконец — то сломало его стальной лоск. В то же время его тело оказывается на одном уровне с моим, прижатое друг к другу от груди до бедер.

Я не знаю, во что он играет. Я даже не уверена, что он знает. Атлас, кажется, колеблется между попыткой запугать меня, чтобы я ответила, и соблазнением. Я опускаю голову, пытаясь выглядеть скромной и запуганной. Я смотрю на него снизу вверх, даже не поднимая головы, и прикусываю нижнюю губу.

— Вот в чем дело. — Я делаю паузу, чувствуя себя сегодня более драматично, чем обычно. Это Атлас. Он выводит меня из себя. — Это не твое гребаное дело.

Ноздри Атласа раздуваются, и его рука опускается на колонну над моей головой, прижимая меня к себе еще сильнее. — Что случилось со всеми твоими синяками и порезами на следующее утро после того, как тебя избили в твоей комнате? Как ты выяснила, что сестры были Гидрой? Как тебе удавалось так быстро двигаться там, в комплексе, когда ты атаковала Престона?

С каждым вопросом его лицо приближается к моему, его дыхание касается моих губ. В какой — то момент моя рука легла ему на грудь, и я почувствовала учащенное биение его сердца под моими пальцами. Это так противоречит невозмутимому выражению его лица. Возможно, он и способен держать свои эмоции в узде, но он не может скрыть реакцию своего тела на меня.

— Вот ты где.

Я вздрагиваю, и Атлас отстраняется, медленно моргая. Он недостаточно быстр, чтобы скрыть гнев, горящий в его глазах. Пригибаясь, я выскальзываю из — под его руки, но мое тело прижимается к нему во время побега. Низкое рычание вырывается из горла Атласа. Я вскидываю голову, чтобы посмотреть на него, но он уже вернул на место свой холодный вид.

— Мой чемпион. — Арес скрещивает руки на груди и широко улыбается. Его взгляд мечется между мной и Атласом. У меня такое чувство, будто учитель застукал меня за неприличным занятием под трибунами.

— Арес. — Я киваю и останавливаюсь перед ним. Прямо сейчас разговор с Аресом доставляет меньше стресса, чем присутствие Атласа в моем пространстве.

— Я должен пойти поздороваться с Зевсом. — Атлас опускает голову, глядя на меня. Он не обращает внимания на Ареса, прежде чем удалиться.

Арес приподнимает бровь, но больше ничего не говорит по поводу пренебрежения Атласа. — Это выглядело забавно.

— Говорит Бог Войны. — Я повторяю его позу, скрещивая руки на груди, пока не понимаю, что это вытворяет непристойные вещи с моей грудью. Я опускаю их по бокам и жалею, что у этого чертового платья нет карманов. Почему ни у одного из моих платьев нет карманов? Мне нужно будет поговорить об этом с Эстеллой.

— Что я могу сказать? Я люблю конфликты во всех формах. Они не обязательно должны быть кровавыми. это просто бонус, когда это так. — Арес улыбается мне, выглядя искренне довольным. Я не знаю, что о нем думать. В один момент он кажется дружелюбным и кокетливым, а в следующий я вспоминаю, что он Бог Войны.

Мы с Аресом находимся достаточно далеко от толпы, чтобы наш разговор был конфиденциальным, но мы не прячемся, как я это делала с Атласом. Взгляды устремляются на нас двоих, когда мимо проходят гости вечеринки. Еще больше этих раздражающих дронов парят над бальным залом, порхая вокруг, чтобы запечатлеть интересные обрывки разговора или, возможно, какой — то замысел. Кто знает.

— Поздравляю с победой. Тебе было брошено сложное испытание. — Арес выглядит самоуверенным и гордым. Как будто он имел какое — то отношение к моему успеху.

Сегодня вечером на нем еще один костюм — тройка. Этот полностью черный, под ним черная рубашка. Единственный цвет — ярко — красный карманный квадратик, который заставляет меня думать о пролитой крови.

— Ты помогал планировать это испытание? Мы все могли умереть до того, как поняли, что нас отравила Гидра, так что спасибо за это. — Должна ли я быть такой развязной в общении с Богом? Нет. Могу ли я помочь себе сама? Тоже, по — видимому, нет.

— Это были Посейдон и Зевс. Честно говоря, я не имею никакого отношения к испытаниям. Это действительно любимый проект Зевса с этим жеманным дурачком Натаниэлем Роджерсом. Я просто обязан появиться и хорошо выглядеть. Хотя не помешает иметь чемпиона, который побеждает.

Аид сказал нечто подобное, когда мы были в лесу в Лерне. Что Игры были детищем Зевса, и многие другие Олимпийцы не участвовали в планировании. Похоже, однако, что Посейдон не из тех, кто отказывается от участия. Интересно, по какую сторону окажется каждый из богов. Не то чтобы кто — то из них активно пытался помешать проведению Игр. Одного этого уже достаточно.

— Не стесняйтесь создать испытание, которое положит конец Играм раз и навсегда. Это было бы настоящим достижением.

Арес делает шаг ко мне, и я борюсь с каждым инстинктом, говорящим мне отступить. Его голос приглушен, когда он опускает голову и говорит достаточно тихо, чтобы слышала только я.

— Тебе следует следить за своими словами в смешанной компании. Я благосклонный Бог, поэтому я не очень обижаюсь на твое неуважительное отношение. Но не все будут так добры, как я. — Предупреждение произнесено будничным тоном, но в глазах Ареса мелькает нетерпение.

Я вздрагиваю, чувствуя себя маленьким ребенком, которого ругают, даже если он прав. В горле у меня горит от слов, которые я проглатываю. Я проклинаю Богов. Они поставили нас в эту дерьмовую ситуацию, заставляя участвовать в Играх не на жизнь, а на смерть от их имени, для развлечения. А также потому, что они переспали с таким количеством людей, что оставили потомство по всему миру. Они не могут рисковать тем, что какой — нибудь внебрачный ребенок может подняться и по силе соперничать с их собственной. Или, может быть, это риск того, что все они могут объединиться, связав себя своим ужасным происхождением, и попытаться свергнуть Олимпийцев и захватить власть для себя.

Кроме того, есть люди, не принадлежащие к элитным кругам, у которых отняли все. Их способность найти работу, которая их не сломит, иметь на столе хорошую еду, получать достойное образование, иметь свободу мысли, которая не санкционируется жрецами. Это то, чего никогда не случалось в моей жизни. Это истории, которые шепчут на коленях бабушки и тычут нам в лицо нашими древними учебниками. Так что, да, пошли к черту эти ублюдки.

Я стискиваю зубы, изо всех сил пытаясь скрыть тот факт, что моя челюсть сжата так сильно, что у меня вот — вот хрустнет зуб.

— Арес, ты монополизируешь чемпиона момента, — произносит хриплый музыкальный голос из — за спины Ареса. Его большое тело загораживает говорившую, пока она не отходит в сторону и не показывает себя. Афродита. Отлично. Еще больше Богов, с которыми я не хочу иметь дело.

От ее голоса у меня чешется кожа. Это фальшивый детский голосок, из — за которого взрослые женщины звучат как дети. Кто бы вообще счел это желанным? С какой стати Афродите чувствовать необходимость разыгрывать этот спектакль? Ее светлые волосы зачесаны на одну сторону и каскадом локонов ниспадают на другое плечо. В ее волосы вплетены цветы, и она потрясающе красива. Та привлекательность, от которой трудно отвести взгляд. Я полагаю, она соблазнила многих людей одним легким движением пальца.

Ее платье из бархата королевского синего цвета с вырезом на бретельках. Есть вырезы, которые оставляют открытыми бока и бедра, подчеркивая изгиб талии. Это платье олицетворяет секс.

Арес вздыхает, сжимая губы в тонкую линию. — Афродита. — Его голос звучит раздраженно.

— Арес. Не будь таким ворчуном. Если подумать то, с тех пор, как твой чемпион победил, ты должен быть немного счастливее. Или ты хотел, чтобы число погибших было больше? — Афродита хихикает. Это звук звенящих колокольчиков, но в нем есть резкий подтекст.

— Скорее, я устал от вечеринок и вынужденной близости с людьми, которых мог бы не видеть еще столетие. — Арес оглядывает комнату, как будто ищет кого — то, кто в нем нуждается. Если этот придурок бросит меня… Что ж, я ни черта не смогу с этим поделать, но я буду в бешенстве.

Афродита хлопает Ареса по руке с очаровательной улыбкой на лице. Арес, со своей стороны, выглядит так, будто ее рука заражена чумой. — Как забавно. Не притворяйся, что тебе не нравится общество твоего чемпиона. Я видела, как вы двое смеялись здесь.

Ей нужно проверить зрение.

— Кроме того, как я могла устоять перед этим притяжением? — Афродита обращает ко мне свои кристально — голубые глаза, ожидая моего ответа. Если она хочет, чтобы я спросила ее, о чем она говорит, она может ждать всю чертову ночь.

— О, я вижу кое — кого, кто нуждается во мне. — Арес делает шаг назад.

— Арес… — В моем голосе слышится нотка мольбы.

— Продолжай победоносную серию, чемпион. — Арес прерывает меня, прежде чем я успеваю сказать ему, чтобы он взял меня с собой. То, как он мне подмигивает, говорит о том, что он точно знает, что делает.

Как только Арес исчезает в толпе, Афродита снова обращает свое внимание на меня. Она прислоняется плечом к колонне, устраивая свое тело так, чтобы оно приняло идеальную позу и продемонстрировало свои достоинства самым захватывающим образом.

— Ты чувствуешь этот запах? — спрашивает она своим хриплым голосом.

Я сомневаюсь, что она говорит об отчаянии и чрезмерно сильных духах. Серьезно, кто — то должен научить этих людей, что нет необходимости окутывать все свое тело сильными ароматами. Одного пшика будет достаточно. Я поднимаю брови и качаю головой.

— Это желание, потребность, вожделение. Мои любимые вещи. И они сейчас такие густые, что я практически тону в них. — Ее взгляд скользит туда, где Атлас стоит как каменный, рядом с Зевсом, а затем возвращается ко мне.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Я смотрю на нее, как на свернувшуюся кольцом змею, готовую нанести удар. Я не куплюсь на этот невинный взгляд.

— Разве нет? Я богиня любви. Я вижу все.

— Я думаю — любовь слепа. — Именно поэтому мне нужно уйти от всех этих Богов. Почему я дразню ее?

Глаза Афродиты сужаются, прежде чем она придает своему лицу доброжелательное выражение. — Ты умна, не так ли?

Не думаю, что она ждет от меня ответа, поэтому я держу рот на замке. Она поднимает руку, проводя кончиками пальцев по моей щеке. Мне трудно оставаться на месте, когда все, чего я хочу, — это отмахнуться от ее руки.

— Это может сослужить тебе хорошую службу в некоторых ситуациях, но ничто не сравнится с любовью. — Несмотря на сладкие слова, взгляд Афродиты ледяной. Ее представления о любви и мои, вероятно, сильно отличаются.

— Удачи, чемпион. Думаю, тебе она понадобится. — Она выпрямляется, проводит руками по своему облегающему платью, прежде чем удалиться. Бархатный шлейф ее платья волочится по полу, волочась за ней. Джейд встречается с ней посреди толпы, и ее холодный взгляд останавливается на мне. Уголки ее губ изгибаются в подобии улыбки. Это не может быть к добру.

Я отворачиваюсь от них в поисках проклятой выпивки в этом заведении. В толпе виднеется женщина, одетая в клочок одежды, который сойдет за униформу, с подносом, уставленным высокими бокалами для коктейлей. Я слишком далеко, чтобы разглядеть, что в них, но надеюсь, что это алкоголь. Я направляюсь к ней и беру напиток, делая глоток до того, как женщина поворачивается ко мне лицом. Бокал выскальзывает у меня из рук, и я едва успеваю сжать его крепче, чтобы он не упал и не разбился вдребезги по роскошному мраморному полу.

Это Ларк.

— Ларк. Что… — Я смотрю на ее болезненное лицо, на растрепанные волосы, которые остались в виде ореола на голове, и на легкую дрожь в руке, держащей поднос. Она еще не оправилась от нашего последнего испытания. Либо это, либо с ней сделали что — то еще. — Что ты здесь делаешь?

Я просовываю руку под поднос, чтобы взять вес на себя, но она качает головой и опускает глаза в пол. — Тебе не следовало со мной разговаривать.

— Что случилось? Почему ты разносишь здесь напитки?

Ларк пытается сделать шаг назад, но я все еще держу поднос. Ее глаза, полные страха, мечутся по комнате. Я делаю то же самое, разыскивая того, кто так напугал ее.

— Теперь я принадлежу жрецам. Тебе нужно оставить меня в покое, или из — за тебя у меня будут неприятности. — Ларк забирает у меня поднос и уходит, не сказав больше ни слова.

Я смотрю ей вслед, неуверенная, стоит ли мне снова пытаться заговорить с ней, но у меня нет желания причинять ей вред. Боги просто отдали Ларк жрецам, как будто она была предметом, который можно передать? Это то, что они делают с чемпионами, которые не побеждают, но умудряются остаться в живых? Жрецы — кучка ублюдков. Не нужно напрягать воображение, чтобы подумать, что они избили бы Ларк, если бы она не подчинилась их приказам в точности, как указано.

Я еще раз обыскиваю зал и нахожу Натаниэля Роджерса, стоящего рядом с Зевсом. Его глаза следят за Ларк, пока она разносит напитки толпе. Гнев вспыхивает, и пламя разгорается, обжигая до тех пор, пока чувство не поглощает все мое тело. Пространство между моими плечами зудит, а перед глазами все становится красным. Что, черт возьми, он собирается с ней сделать?

Я делаю один шаг, прежде чем другое чувство захлестывает меня, смывая ярость и заменяя ее совершенно другим видом жжения. Мой разум затуманивается, и внезапно я могу думать только об одном. Я резко поворачиваю голову, и мои глаза немедленно находят источник потребности, пульсирующий внизу моего живота.

Атлас уже смотрит на меня, тот же голод, что охватывает меня, пылает в его глазах. Как только наши взгляды встречаются, Атлас отходит от Зевса, игнорируя Бога, который, похоже, не рад, что его прервали на полуслове.

A

тлас пересекает зал, расталкивая танцующие пары. Он идет ко мне, пробираясь прямо сквозь разговоры и группы людей. Я жду, мои ноги застыли на месте, в то время как сердце бешено колотится в груди. Он останавливается в нескольких дюймах от моего тела, никто из нас не произносит ни слова. Есть только жгучее желание, пульсирующее под моей кожей. Необходимость быть рядом с ним, прикасаться к нему. У меня болит горло, пульсирует между бедер.

Моя ярость утихает, как только он оказывается рядом, но что — то здесь не так. Должно быть, это все из — за людей. Нам нужно побыть наедине.

Атлас хватает меня за руку и поворачивает, ведя обратно через толпу в коридор. Я ловлю смех Афродиты и Джейд, когда мы спешим мимо, но не могу сосредоточиться на том, почему это должно меня беспокоить. Атлас, похоже, знает, куда он идет, потому что мы проходим дверь за дверью по пустому коридору и поднимаемся по лестнице. Мне все равно, куда он меня поведет; мне просто нужно быть с ним, чувствовать его кожу и пробовать его на вкус. Оставить весь остальной мир позади и отгородиться от всех остальных до тех пор, пока мы не станем единственными важными людьми.

Мы практически бежим, воздушная ткань моего платья развевается за мной. Это флаг капитуляции перед теми чувствами, с которыми я боролась из — за Атласа с самого начала. Атлас крепко сжимает мою руку в своей, и я никогда не была так уверена, что кто — то не собирается меня отпускать.

Атлас останавливается, но я продолжаю двигаться, моя грудь прижимается к его спине, а свободная рука скользит по его бедру, чтобы коснуться живота. Атлас стонет, и я ворчу, разочарованная слоями одежды, которые на нем надеты. Дверь распахивается перед Атласом, и он втаскивает меня внутрь. В комнате темно, но мне все равно, когда Атлас разворачивает меня и прижимает к двери своим телом. Он поднимает мои руки над головой, прижимая их к прохладному дереву, в то время как другой рукой обхватывает мою шею. Он откидывает мою голову назад со звуком отчаяния.

— Ты сводишь меня с ума, — рычит Атлас, и от этого звука у меня поджимаются пальцы на ногах.

Прежде чем я успеваю перевести дыхание, его губы опускаются и захватывают мои в поцелуе.

На краткий миг безумие утихает, но затем оно возвращается к жизни с удвоенной силой. Меня захватывает ощущение губ Атласа. Его поцелуй голодный, опустошающий и непохожий ни на что, что я когда — либо испытывала. Он целует всем телом, его рука сжимает мое горло, его бедра двигаются в том же ритме, что и его язык. Я и не знала, что поцелуй может быть таким всепоглощающим.

Атлас отпускает мои руки, и я обхватываю его голову, отчаянно желая, чтобы он продолжал целовать меня. Это единственная мысль, которая занимает мой разум. Все, что имеет значение, это то, что он никогда не переставал прикасаться ко мне. Глубоко в моей душе есть слабый импульс осознания, пытающийся предупредить меня о чем — то, но мне все равно.

Атлас поднимает меня, и мои ноги обвиваются вокруг его талии, его руки обхватывают мою задницу. Он ведет нас в комнату, по пути нащупывая выключатель и щелкая им. Едва заметно, что мы находимся в огромной спальне. Две лампы на прикроватных тумбочках отбрасывают приглушенный свет, который мягко освещает половину комнаты. Стены угольно — серые, а кровать с тяжелым кожаным изголовьем и темным постельным бельем. В комнате чисто, но чувствуется, что ею не пользуются. Тем не менее, в воздухе витает знакомый аромат, но я слишком рассеяна, чтобы распознать его.

Атлас шагает по комнате, как будто не держит меня, без намека на напряжение, когда он медленно опускает меня на кровать. Когда он начинает отстраняться, я пытаюсь удержать его, но он уклоняется от моих протянутых рук, пока не встает надо мной.

Мои ноги свисают с края кровати, а Атлас стоит между ними, на его лице медленно появляется улыбка. Он настолько великолепен, что даже Боги не могут сравниться с ним. Моя грудь вздымается, а платье жмет. Я хочу сорвать его, а затем и всю одежду Атласа.

Тихий голосок в глубине моей головы шепчет, что что — то во всем этом не так, но я качаю головой. Единственное, что неправильно, это то, что Атлас не прикасается ко мне.

— Прикоснись ко мне, — приказываю я, мое тело извивается и ерзает на кровати, когда боль глубоко внутри меня растет, почти подавляя меня.

— Ты такая чертовски красивая, — говорит Атлас низким грудным голосом.

Он наклоняется, чтобы снова поцеловать меня. Я выгибаюсь в его руках, пока они очерчивают изгибы моего тела. Чем дольше мы целуемся, тем больше рассеивается туман отчаяния. Я отстраняюсь ото рта Атласа со вздохом, уставившись на него, пока на меня обрушивается буря эмоций. Страх, что что — то заставило меня потерять контроль над собой. Гнев из — за того, что у них хватило наглости манипулировать моими чувствами. Тоска по Атласу.

Мое сердце колотится, и я не могу отдышаться. Что только что произошло? Что — то заставило нас быть вместе. Или кто — то. Потребность прикоснуться к Атласу и попробовать его на вкус всегда присутствует, когда он рядом, но Бог просто решил, что у нас нет выбора относительно того, действовать в соответствии с этим или нет. Мы танцевали друг вокруг друга все это время, борясь с этим влечением, но я больше не хочу бороться с этими чувствами. Возможно, это началось с магически вызванной похоти, но я не хочу останавливаться.

— Атлас?

Атлас смотрит на меня сверху вниз, тяжело дыша. Остекленевший взгляд его глаз сменяется резкой сосредоточенностью, которую я привыкла видеть. Золотые искорки более заметны в его радужке, и это потрясающе.

— Ты со мной? — Шепчет Атлас, его глаза изучают мое лицо. Я точно знаю, о чем он спрашивает.

— Я здесь, — шепчу я в ответ, кивая.

Атлас тяжело сглатывает, как будто боится задать следующий вопрос. — Мне стоит остановиться?

Я качаю головой. — Нет. Не останавливайся.

Будь прокляты последствия. Я разберусь с ними позже.

Атлас снова прижимается губами к моим, целуя меня так, словно мои губы накрашены амброзией. Просто так, огонь в моем животе разгорается сильнее, чем раньше, и я стону ему в рот. Он собирает ткань моей юбки и медленно приподнимает ее, обнажая мои икры, колени и бедра, пока не поднимает юбку полностью, обнажая мои трусики.

Мое дыхание участилось, когда он прерывает поцелуй, вставая, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. В глазах Атласа появляется бешеный блеск, когда он смотрит на крошечный лоскуток белой ткани. Он проводит мозолистыми ладонями по моим бедрам, и по всей моей коже бегут мурашки. Опускаясь передо мной на колени, он обхватывает мои колени сзади и подтягивает мое тело к краю кровати. Я ахаю от удивления, но позволяю ему двигать мной, как куклой.

Он переводит взгляд с промежности между моими бедрами и смотрит прямо на меня. Его глаза горят похотью, но слова ясны. — Я мечтал попробовать тебя на вкус с того самого момента, как впервые увидел.

О Боги. — Чего ты ждешь? — Я тяжело дышу, приподнимаясь на локтях, чтобы наблюдать за ним.

Атлас опускает пальцы под края моих трусиков и начинает стягивать их вниз. Глухой электронный жужжащий звук прорывается сквозь пелену удовольствия и предвкушения, и мне требуется больше времени, чем следовало бы, чтобы осознать, что это такое. Голова Атласа вскидывается, и его губы кривятся в усмешке.

— Что за хуйня? — Рычит Атлас. — Одним невероятно быстрым движением он хватает декоративную скульптуру с крайнего столика и швыряет ее в дрона. Он соприкасается лоб в лоб, и ужасная штука разлетается на тысячу осколков.

Есть отдаленное ощущение, что я должна больше беспокоиться о дроне. Сколько он запечатлел до того, как мы его заметили? Это беспокойство улетучивается, когда Атлас снова обращает свое внимание на меня. Он оставляет поцелуи на внутренней стороне моего колена, перемещая рот вверх по бедру, посасывая и покусывая кожу. Его руки движутся от моих лодыжек вверх по ногам, пока он не достигает моих трусиков и не стягивает их вниз.

Все остальные мысли, все еще роящиеся в моей голове, полностью исчезают, когда Атлас опускает голову, и его горячий язык вылизывает мою киску. Моя голова откидывается назад, и я стону, когда он делает это снова, обводя языком мой клитор. Его руки скользят вверх по моим бедрам, широко раздвигая меня под своим дьявольским ртом.

— Каждый день смотреть, как ты расхаживаешь по этому чертову комплексу, огрызаясь на весь мир, — это пытка. Это самое сексуальное, что я когда — либо видел. Ты входишь в комнату, и я возбуждаюсь. — Он покрывает поцелуями мои бедра, его слова впитываются в мою кожу, прежде чем он возвращается, чтобы снова попробовать меня на вкус.

Я полностью откидываюсь на кровать, освобождая руки, чтобы провести ими по его голове, его коротко подстриженные волосы становятся мягкими под моими пальцами. Это единственное, что в Атласе мягкое. Все остальное высечено из камня. Он целует и лижет меня точно так же, как целовал мои губы, со свирепой потребностью, которая подводит меня к краю с ошеломляющей скоростью.

— Черт, я мог бы есть эту киску весь день. — Его рот прижимается к моему клитору, и я выгибаю спину. Атлас скользит двумя пальцами внутрь меня, двигая ими внутрь и наружу, пока уничтожает меня своим языком.

— Ты такая чертовски мокрая. Это все для меня? Ты хочешь, чтобы я трахал тебя, пока ты не кончишь на мой член? — Атлас прижимается к моей гладкой плоти, его тон грубый и требовательный. Я чувствую, что должна перевернуть его и доминировать над ним, но, боги, я не хочу этого.

Кто знал, что у Атласа такой грязный рот? В обычный день он почти не разговаривает. Оказывается, он приберегает все свои слова для подобных моментов.

— Снимай штаны. — Я стягиваю с его плеч пиджак, и Атлас пожимает плечами, сбрасывая его. Мои пальцы теребят пуговицы его рубашки, но я не могу дотянуться, поскольку он стоит на коленях между моих бедер. Я хочу чувствовать жар его кожи, тяжесть его тела поверх моего.

— Я хочу, чтобы ты был внутри меня, — тяжело дышу я, пот выступает на моей коже, а потребность горит, как лава, в моих венах. Возможно, все началось с какой — то дурацкой шутки Бога, скорее всего Афродиты, но в этой срочности виноваты только я и Атлас. С нами в этой комнате больше никого нет.

Его рот волшебен, но прямо сейчас мне нужно больше. Атлас поднимает голову, и его дыхание становится прерывистым, когда он облизывает губы. Это сумасшедшее зрелище, и мое тело пульсирует и дрожит в ответ. Его ореховые глаза приобрели зеленый оттенок, и они горят от голода. Охваченная вожделением, я сажусь и хватаюсь за ткань его рубашки. Пуговицы разлетаются по комнате, когда я разрываю ее, с тихим звоном ударяясь о мебель и пол.

Атлас едва моргает. Его пальцы теребят ремень, и он расстегивает ширинку. Его лоб нахмурен в отчаянии, которое отражает боль в моем теле. Я провожу руками по рельефным мышцам его плеч и груди, поглаживая идеально очерченный пресс и восхитительные выпуклые мышцы, которые исчезают под его расстегнутыми брюками.

Атлас стягивает штаны, сбрасывая их вместе с ботинками и носками. У меня перехватывает дыхание, когда его член высвобождается. Если раньше я не верила, что в нем течет кровь Бога, то теперь верю. Он слишком совершенен, чтобы быть просто мужчиной.

— На тебе слишком много одежды, — ворчит Атлас, глядя на меня сверху вниз. Когда я села, юбка моего платья упала вниз, прикрывая бедра. Единственное, чего мне не хватает, так это нижнего белья, в остальном я полностью одета.

— Сзади, — говорю я, указывая на застежку моего платья.

У Атласа не возникает проблем с интерпретацией моих расплывчатых инструкций. Он поднимает меня на ноги и разворачивает. Почему мне так нравится, когда он обращается со мной грубо? Атлас быстро справляется со всеми застежками, его пальцы касаются кожи моей спины, заставляя меня дрожать. Когда костяшки его пальцев касаются моей плоти между лопатками, где обычно появляются крылья, я стону от интенсивности удовольствия.

Мое платье падает на пол с поразительной скоростью. Все, что на мне остается, — это сложные туфли, ремешки которых вьются по моим ногам. Атлас оставляет горячие влажные поцелуи на моем плече, в то время как его руки очерчивают изгиб моих бедер. Они скользят по моему животу, а затем поднимаются к груди. Моя голова откидывается на его плечо, веки тяжелеют, все мое тело податливо от желания. Его большие пальцы касаются моих торчащих сосков, а затем он снова поворачивает меня лицом к себе.

Взгляд Атласа скользит по моему телу, и я оказываю ему ответную услугу. Улыбка трогает его губы прямо перед тем, как он подхватывает меня под мышки и бросает обратно на кровать. Удивленный звук срывается с моих губ, но он быстро превращается в стон, когда Атлас заползает на меня сверху. Я раздвигаю ноги, обхватывая ими его талию, когда он устраивается между моих бедер.

Атлас нависает надо мной, опираясь на руки. Его взгляд останавливается на мне, дикий и в то же время почему — то настороженный. Однако его слова не скрывают его чувств. — Я собираюсь заставить тебя выкрикивать мое имя, прежде чем закончится эта ночь.

— Обещаешь? — весело мурлычу я, но Атлас не дает мне больше времени на возражения. Он захватывает мой рот в поцелуе, одновременно входя в меня одним долгим толчком. У меня перехватывает дыхание, и моя спина приподнимается над кроватью.

Я думала, что его присутствие внутри меня сделает все лучше, но гложущая боль глубоко в центре моей души требует большего. Я провожу ногтями по спине Атласа, и его рот спускается ниже, чтобы пососать участок кожи под моей челюстью. Он стонет в изгиб моей шеи, когда трахает меня, прижимая к кровати, как зверь. Его мышцы напрягаются под моими руками, и я провожу ими вниз по его спине, чтобы схватить его за задницу. Я притягиваю его ближе, нуждаясь в нем глубже, сильнее.

— Еще, — выдыхаю я. Он касается того места внутри меня, которое заставляет мое тело начать дрожать, и я откидываю голову назад от удовольствия, простонав его имя.

— Черт. Я не могу насытиться, — шипит Атлас сквозь стиснутые зубы, все его тело работает, когда он входит в меня.

Он вырывается и отрывается от меня с диким звуком. Я тянусь к нему, протестующий звук слетает с моих губ, но он переворачивает меня, прежде чем я успеваю что — либо сказать. Я не жалуюсь, когда Атлас приподнимает мои бедра и одним толчком вгоняет свой член обратно в меня. Звуки, вырывающиеся из наших ртов, громкие и отчаянные.

Мое лицо прижато к кровати. Пальцы вцепляются в одеяло, и каждый вырывающийся вздох — крик удовольствия. Пальцы сжимают мои бедра так сильно, что наверняка останутся синяки, и мне это чертовски нравится. Одна рука скользит по моей спине и запутывается в волосах, приподнимая и наклоняя мою голову, чтобы наблюдать за движениями его тела позади меня.

Звуки соприкосновения нашей кожи, резкие вдохи и стоны так же сексуальны, как вид мышц Атласа, напрягающихся с каждым толчком.

— Ты собираешься кончить ради меня. Только ради меня. Потому что только мой член может дать тебе то, что тебе нужно. — Его рука шлепает меня по заднице, а затем его пальцы возвращаются на мое бедро, притягивая меня назад, навстречу каждому его движению.

Я издаю отчаянный, нуждающийся звук. Черт возьми, да. Я не должна была бы находить это таким возбуждающим, но его слова развязывают натянутую веревку чувств, которая выплескивается наружу и заражает каждый дюйм моей плоти. Неумолимый темп Атласа, пригоршня моих волос в его руке и угол, под которым он входит в меня, сливаются в один острый комок ощущений, который нарастает до точки невозврата. Я балансирую на краю, пока один глубокий толчок не вырывает из меня оргазм с жестокой и безжалостной силой, от которой перехватывает дыхание и обмякает тело.

Атлас тянет меня вверх, обхватывая руками мой живот и грудь, продолжая трахать меня до оргазма. Он рычит мне в ухо, покусывая и посасывая мое горло, не прекращая своего карающего темпа. По мере того, как мой оргазм спадает, частичка ясности проникает в мой разум.

То, что изначально вызвало непреодолимое желание прикоснуться к Атласу, исчезло до того, как что — то действительно началось. Его заменили мои собственные эмоции и то, как чертовски приятно чувствовать его тело на своем. Мои мысли все еще туманны, и по мере приближения очередного оргазма все рациональные мысли улетучиваются. Все, что я знаю, — это Атлас. Ощущение его твердого, горячего тела. Разрушительные движения его бедер. То, как его член растягивается и заполняет меня так чертовски идеально.

— Ты собираешься кончить со мной? — Слова вырываются из груди Атласа, его пальцы сжимают мой сосок, в то время как другая рука скользит вниз по моему животу, чтобы потереть клитор.

— О черт, да. — Моя голова откидывается на его плечо, а конечности дергаются и дрожат, когда очередной оргазм проносится по моему телу бурей удовольствия.

Позади меня Атлас толкается еще раз, зарываясь так глубоко, что я не знаю, где заканчивается он и начинаюсь я.

— Рен. — Мое имя на его губах звучит хриплым шепотом, пока его член пульсирует внутри меня.

Я насаживаюсь на все еще твердый член Атласа, когда ко мне возвращается некое подобие здравомыслия. Вот черт.

К

огда реальность настигает Атласа, я понимаю это в ту же секунду, по тому, как он напрягается позади меня. Его тело, а не его член, который все еще чертовски тверд и погружен в меня. На секунду его руки сжимаются вокруг меня, но затем он отпускает. Он отстраняется, и я ахаю от внезапной потери. Затем я скриплю зубами от очень неприятного напоминания о том, что Атлас только что трахнул меня без презерватива.

— Что, черт возьми, это было? — Голос Атласа низкий, хищный.

Я оглядываюсь через плечо, соскальзывая с противоположной стороны кровати. На секунду я ошеломлена видом его обнаженного тела, но обвиняющий взгляд на его лице стирает это чувство чертовски быстро. Я не уверена, спрашивает ли он меня, что привело в действие бомбу похоти между нами, или он спрашивает, почему мы продолжали после того, как она прошла. Мы оба были прямо там, соглашаясь с этим в тот момент.

Моя одежда на другой стороне кровати, у Атласа, но мне нужно в ванную. Вместо ответа Атласу я направляюсь к закрытой двери и с радостью нахожу маленькую ванную. Я моюсь, как могу, благодарная за то, что по соседству с нами есть врач с черного рынка, который продает противозачаточные. Я останавливаюсь перед зеркалом. Мои волосы в ужасном состоянии. Я вытаскиваю все оставшиеся шпильки, которые удерживали косички, и оставляю их на столешнице. На самом деле мне насрать, чья это ванная.

Я смотрю себе в глаза, но вижу только Атласа надо мной, позади меня, превращающего меня в бесформенную кучу. Это была ошибка. Слова Атласа перед тем, как я зашла в ванную, ясно дали это понять, но как я могу сожалеть о том, что казалось таким невероятным. Имеет ли это значение в любом случае? Атлас замолчит и сделает свое стоическое лицо, как только я покину эту комнату. Если он собирается притвориться, что это не был умопомрачительный, разрушающий душу секс, то я тоже могу.

Моя помада размазана, но в остальном макияж выглядит нормально, разве что немного влажноват. Внешне никто не должен сказать, что у нас с Атласом только что был секс. Внутри у меня кипит раздражение и растерянность. Черт возьми, я не хочу, чтобы он возвращался в свое бесчувственное состояние.

Атлас уже надел брюки и застегивает то, что осталось от пуговиц на рубашке, когда я выхожу из ванной. Мое платье лежит на кровати, и я моргаю, глядя на него. Есть что — то почти джентльменское в том факте, что Атлас не просто вышел из комнаты, оставив меня подбирать с пола мое помятое платье.

Я натягиваю трусики, прекрасно осознавая, насколько более неловко их натягивать по сравнению с тем, как их снимал Атлас. Я влезаю в платье, но никак не могу застегнуть все застежки сама. Когда я поднимаю глаза, то обнаруживаю, что Атлас пристально смотрит на меня. Мне даже не нужно просить, и он уже передо мной. Его руки ложатся мне на плечи, он разворачивает меня и начинает умело застегивать крючки. Он перебрасывает мои волосы через плечо, и от его прикосновения по моей коже бегут мурашки. Черт бы его побрал.

— Ты говорил с Афродитой сегодня вечером? — Спрашиваю я, съеживаясь от того, как громко звучит мой голос в натянутой тишине комнаты. Как только сексуальный туман рассеялся в моем сознании, я вспомнила, как Афродита коснулась моей щеки.

Руки Атласа задерживаются у меня за спиной, а затем он снова принимается за застежки. — Да, говорил.

Я смотрю на книжную полку, искусно заставленную книгами и несколькими безделушками. Все книги посвящены Богам и мифологическим историям, но безделушки — это те вещи, которые мог бы коллекционировать ребенок: сосновая шишка, замысловато сложенная бумага в форме лебедя, маленькая фигурка Эйфелевой башни. Теперь я чувствую себя неловко из — за того, что мы вторглись в комнату какого — то ребенка. За исключением того, что нет никаких свидетельств того, что здесь сейчас кто — то живет. На самом деле, возникает отчетливое ощущение заброшенности, несмотря на то, что в комнате нет пыли.

— Она прикоснулась ко мне, и сразу после этого был… толчок, чтобы найти тебя. — Тон Атласа деловит, подтверждая, что он замкнулся и вернулся к работе, не обращая внимание на раздражающие эмоции.

Атлас заканчивает застегивать платье и отходит. Когда я оборачиваюсь, он пощипывает переносицу. Он опускает руку, когда я смотрю на него.

— Давай вернемся на вечеринку. — Атлас поправляет и застегивает пиджак, чтобы скрыть отсутствующие пуговицы на рубашке.

Конечно, это именно то, что я хочу сделать. Я поворачиваю голову, чтобы немного ослабить напряжение в плечах, но это ни черта не дает. Боги щелкают пальцем и играют жизнями людей без каких — либо последствий. Черт возьми, вот в чем суть Игр в двух словах. Но чтобы Афродита сделала это… зачем? Какой, блядь, в этом был смысл? Потому что она разозлилась, что ее чемпионка еще ничего не выиграла? Просто чтобы доказать, что она может?

— Пойдем. — Мои слова горчат во рту, а спина ноет. Я держу свою Фурию на крепком поводке, иначе мой секрет станет достоянием общественности. Это сделало бы эту ночь намного хуже.

Я зла на богов за их вмешательство, и я зла и слегка обижена холодным обращением Атласа. Хотя, почему я должна ожидать чего — то другого? Атлас мне не друг. Он соперник. Может быть, мы объединились, чтобы победить Гидру, и да, он помог мне, когда Престон и его засранцы — приятели выбили из меня все дерьмо, но это все.

Я пересекаю комнату быстрыми шагами и распахиваю дверь, но только для того, чтобы она снова захлопнулась. Рука Атласа лежит на поверхности, прямо над моей головой. Я наклоняю голову, чтобы видеть его лицо, но не хочу встречаться с ним взглядом. Это не значит, что я накачала его наркотиками или еще какой — то херней, так что я не знаю, почему он заставляет меня чувствовать, что это моя вина, но я зла на подтекст. Я стою там, ожидая, когда он скажет то, что хочет выплеснуть из своей груди. Он вдыхает, как будто собирается заговорить, но тишина затягивается. Я медленно поворачиваю голову обратно к двери, меня охватывает разочарование.

Атлас отступает назад, увеличивая расстояние между нашими телами, не говоря ни единого слова. Я сжимаю челюсти, давая ему еще секунду, чтобы заговорить. Когда в комнате воцаряется тишина, я распахиваю дверь и выхожу в коридор.

Я жду, когда Атлас возьмет инициативу в свои руки. Ранее моя голова была настолько погружена в похоть, что я понятия не имею, с какой стороны мы пришли, но он, кажется, знает, куда мы направляемся. Гребаная Афродита, кусок дерьма.

Я оставляю некоторое расстояние между нами. Не то чтобы я хотела ходить за ним, как прислуга, но прямо сейчас я не хочу быть к нему так близко. Моя нога может случайно дернуться и врезаться в его член. Хотя меня немного раздражает эта часть его тела, в настоящее время она считается моей любимой частью в целом.

Атлас смотрит на меня через плечо, хмуря брови. Раздражает, что он уже выглядит невозмутимым и собранным. Я знаю, что я в беспорядке, с распущенными волосами и помятым платьем. Не говоря уже о том, что кожа на моей шее раздражена щетиной Атласа. Я моргаю, глядя на него, желая, чтобы мои внутренности были такими же холодными, как мое лицо. Атлас качает головой и смотрит вперед.

Мы почти подходим к одетым в набедренные повязки привратникам, когда я слышу низкий смешок, от которого у меня по коже бегут мурашки.

Натаниэль Роджерс, Верховный жрец Вестников Олимпа, стоит рядом с Лиландом Немеаном. Я думаю, что после первого испытания все прощено. Или, может быть, Лиланд снова пытается снискать расположение Богов. Двое мужчин беседуют перед нишей, но не это привлекает мое внимание. Это Ларк. Она стоит на коленях рядом с Натаниэлем, высоко держа в руках поднос с напитками. Он использует ее как свой личный столик для напитков.

Только тогда я вспоминаю, что видела Ларк раньше, когда на меня впервые напало заклинание похоти или что там, черт возьми, это было. Что, черт возьми, происходит? Ларк выбыла из Игр, и теперь она должна работать на гребаного Верховного Жреца?

— Ты должен ломать их медленно, иначе они сойдут с ума. — Мне не нужно знать, о чем говорит Натаниэль. Ничего хорошего. Глаза Ларк на мгновение встречаются с моими, и паника, которую я вижу в ее взгляде, заставляет меня резко остановиться. Голова Ларк слегка дергается, и ее глаза расширяются.

Моя челюсть сжата так сильно, что у меня ломит зубы. Я передергиваю плечами от острой боли, которая пронзает мою кожу. Я борюсь с собой, чтобы продолжить идти, вопреки всем своим инстинктам. Я киваю Ларк, но это еще не конец. К черту Натаниэля и жрецов. К черту Богов, которые заключили контракт с Ларк, а потом выбросили ее, как мусор, когда она чуть не умерла. Возможно, я уже погрязла в таком количестве проблем, что еще одна меня потопит, но я буду бороться, чтобы держать голову над водой. Я выясню, что происходит с Ларк.

Атлас ждет меня у дверей бального зала, каким — то образом пропустив всю сцену с Натэниелом и Ларк. Он выглядит более рассеянным, чем я когда — либо видела его. Парни в набедренных повязках открывают перед нами двери. Когда мы входим в зал, нас встречают аплодисментами. Постепенно они перерастают в улюлюканье и свист. Афродита и Джейд стоят впереди и в центре, хлопают и смеются от головокружительного восторга при виде нас. Я не отрываю взгляда, даже когда смотрю на толпу. Я не могу позволить им увидеть, сколько ярости кипит в моих венах. Как сильно моя Фурия хочет вырваться на свободу и наказать их всех. Я представляю, как лед течет по моим венам, замораживая гнев и успокаивая огонь моей Фурии. Это не работает.

Откуда, черт возьми, они вообще знают, что произошло? Потом я вспоминаю. Беспилотник.

Престон проталкивается сквозь толпу, потрясая телефоном перед лицом Атласа. — Отличное шоу. Хотя я понимаю, почему ты не хотел, чтобы мы видели все это целиком. Сомневаюсь, что я смог бы оставаться твердым, если бы был проклят трахаться и с этим троллем.

— Да, ну, единственная причина, по которой ты оказался на спине из — за Рен, это то, что она снова нокаутировала тебя, — невозмутимо заявляет Атлас, его лицо такое же бесстрастное, как и мое.

Престон усмехается, убирая телефон. — Я бы больше беспокоился о твоем собственном члене. Такая трущобная киска, что тебе, возможно, захочется сдать анализы, когда мы вернемся в комплекс.

Я обдумываю свои варианты. Я могла бы снова ударить Престона по лицу, но, вероятно, была бы каким — то образом наказана. Как бы мне ни хотелось закричать на всю эту комнату, полную придурков, власть здесь принадлежит им. Не мне.

Как только я собираюсь отойти от Атласа и Престона, толпа расступается перед Аресом. Он протягивает руку, как будто приглашает меня на танец, что странно, потому что здесь нет танцпола. Тем не менее, я вкладываю свою руку в его, бросая на него настороженный взгляд. Он берет меня за руку и ведет в толпу.

— Некоторые Боги — отъявленные неудачники, — заявляет Арес достаточно громко, чтобы все услышали, тем более что они явно наблюдают за нами. — Если ты спросишь меня, это низко — пытаться смутить конкурентов, но я не чувствую себя неуверенно, так что делайте с этим, что хотите.

Я все еще злюсь на Ареса за его предыдущие слова, но этот маленький поступок спасителя искупает его в моих глазах. Что приводит меня в еще большее замешательство, чем в начале этой ночи. Многое из того, что делают Боги, хуево и неправильно, но потом появляются Аид и Арес, которые не кажутся полными гребаными мудаками.

Афродита сердито смотрит на Ареса, а затем на меня, когда до нее доходят его слова. В другом конце комнаты на своем троне восседает Зевс, и я клянусь, он собирается начать метать молнии. Его гнев окутывает его облаком неодобрения и отвращения. На мгновение мне кажется, что он направлен на Афродиту, но затем этот холодный взгляд останавливается на мне. Если раньше я не попадала в поле зрения Зевса, то теперь попадаю. И он не мой фанат.

— Хотя суждения моего сына могут быть поставлены под сомнение, я бы счел это еще одной победой над соперником — чемпионом. — Зевс хихикает, но в его голосе нет ни капли юмора. Костяшки его пальцев, вцепившихся в подлокотники своего золотого трона, побелели.

Моя спина выпрямляется, и я вскидываю голову, чтобы посмотреть Зевсу в глаза. Подожди минутку. Его сын? Мое дыхание застревает в груди, когда я забываю дышать. Я громко выдыхаю, и мне становится больно, как будто кто — то только что ткнул меня в бок раскаленной кочергой. Подавив проклятие, я придаю лицу скучающее выражение, желая, чтобы лед покрыл каждый дюйм моего тела, когда я медленно поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Атласа.

Атлас с его золотистой кожей и волосами. Атлас с его божественной внешностью и телосложением. Атлас, который является чемпионом Зевса в этой ужасной Игре.

Он даже не удостаивает меня взглядом, когда наклоняет голову к Зевсу в знак признания. Его гребаный отец.

Я

вынуждена общаться на вечеринке Богов еще час, прежде чем Билли возвращается в комнату, выглядя слегка пьяным. Он говорит чемпионам, что пора уходить, и нас окружают, как группу заключенных, и переносят обратно в комплекс. Я подавляю желание протопать в свою комнату и хлопнуть дверью. Никто не должен знать, как меня разозлила эта ночь. Особенно Престон, и это вдвойне относится к Атласу.

Как только я подхожу к двери, чьи — то пальцы касаются моей руки. Я резко поворачиваю голову и вижу, что Атлас убирает руку.

— Рен. — Он колеблется, произнеся мое имя, как будто не знает, что сказать. Это не имеет значения. Мне это не особенно интересно. У Атласа было немало возможностей сказать мне, что Зевс — его отец. Но дело не только в этом, потому что, черт возьми, я понимаю, почему об этом не принято говорить. Дело в том, что он обвинил меня в том, что я каким — то образом подставила его сегодня вечером, а затем снова превратился в робота без эмоций после того, как мы занялись сексом.

Я не просила быть в центре внимания Афродиты. И, конечно, может быть, мне понравилось, как он трахнул меня. Это не значит, что я виновата в том, что все это произошло. Мне определенно не нужно думать о том, как ощущался его вес на мне, и о том, как он целовал меня всем своим телом, как будто не мог остановиться и не прижиматься ко мне.

Нет. Я не готова к каким — либо разговорам с ним прямо сейчас. Я отворачиваюсь и захожу в свою комнату, оставляя Атласа в коридоре.

Включив свет в своей комнате, я прислоняюсь к двери. Я не в первый раз задаюсь вопросом, почему моя жизнь стала такой сложной. Все, чего я хочу, это оставаться незамеченной. Помогать своим соседям и защищать их от мудаков — жрецов и стражников. Я не хочу славы. Я не хочу быть частью этих сфальсифицированных Игр. И все же, вот я здесь, меня превращают в персонажа для развлечения масс.

И вишенка на вершине всего этого, я понятия не имею, как мне избавиться от этого проклятого платья.

Подьем. Душ. Столовая. Выполнение этих привычных задач заставляет меня этим утром чувствовать себя так, словно я застряла во временной петле. Я знаю, что мы здесь не так давно, но в этом месте есть какое — то странное чувство. Как будто меня вырвали из моей собственной временной линии и поместили в альтернативную реальность. За исключением того, что я знаю, что это реально, даже несмотря на то, что это похоже на бесконечный кошмар.

Я накладываю на тарелку блинчиков с беконом и беру вазу со свежими фруктами, чтобы сьесть хоть немного здоровой пищи. Я прихожу на завтрак последней. Несмотря на то, что мы потеряли всего трех чемпионов, их отсутствие ощутимо. Особенно Ларк. Нахмурившись, я сажусь на то место, которое она всегда указывала мне занять, и хмурюсь, вспоминая Верховного Жреца прошлой ночью.

Прежде чем я успеваю проглотить половину блина, мое внимание привлекает телевизор. Там еще один ролик о том, как «Подполье» вызывает беспорядки в Гератоне. Стражи порядка арестовали более пятидесяти человек, шесть человек погибли, и за что? Что это дало?

Билли заворачивает за угол, выглядя в своей мантии как с похмелья и очень неряшливо. Его волосы цвета соли с перцем очень торчащие с одной стороны и приглаженные с другой.

— Слушайте внимательно. Мы уже подготовили для вас следующее испытание. Заканчивай свой завтрак, а затем встретимся в тренировочном зале для обсуждения деталей.

Я сдерживаю стон, но несколько других не делают этого. Не знаю, почему я подумала, что у нас может быть перерыв. Перерыв от чего? Мы в самом разгаре этих гребаных Игр. Зачем сбавлять обороты?

Я не отрываю глаз от еды, не желая прямо сейчас заводить какой — либо разговор. Как только мы все выходим в главный тренировочный зал, камеры мигают красным, снимая нас со всех сторон, появляется Билли с горстью конвертов. Я начинаю ненавидеть вид этих дурацких навороченных штуковин.

— У вас есть два часа на подготовку, а затем мы покидаем территорию, — говорит нам Билли, прежде чем выйти из комнаты.

Готовиться к чему? Я не вижу Эстеллы или кого — либо из стилистов, ожидающих нас, чтобы подготовить. Куда мы идем на этот раз? Собираются ли они бросить нас в яму с ядовитыми змеями и посмотреть, кто выживет, получив больше всего укусов? Или, может быть, они привяжут нас ко дну океана и посмотрят, кто дольше проживет без дыхания. В данный момент меня бы уже ничто не удивило.

Я не утруждаю себя ожиданием, пока останусь одна в своей комнате. Я разрываю конверт и вытаскиваю открытку. Текст написан закрученным золотым шрифтом, который переливается на фоне выгоревшего оранжевого цвета бумаги.

Его голову украшает золотая корона, голос благословлен богами. Но он бегает так же быстро, как лань, и его так же сложно поймать. Как Орфей, но хитрый, поймай певца и получи приз.

Я перечитываю это несколько раз, идея крепнет и разрастается по мере того, как я обдумываю слова. Переворачивая конверт, я смотрю на восковую печать, которую проигнорировала, когда вскрывала его. Прижимая воск обратно, я узнаю форму оленьих рогов. Хмуро глядя на бумагу, я пытаюсь соединить точки. Гераклу было поручено поймать золотую лань. Наша задача, если я правильно понимаю, состоит в том, чтобы найти певца, которого трудно загнать в угол.

— Если подумать, то после того, как тебя трахнул сын Зевса, ты не должна выглядеть так, словно собираешься на похороны. — Голос Джейд прерывает мои мысли. Я глубоко вдыхаю, считаю до десяти и подавляю свое раздражение.

— Привееет, он что, выебал тебе мозги? То немногое, что у тебя осталось? — Спрашивает Джейд, хихикая над собственной шуткой. К ее раскатистому смеху присоединяется смех Престона. Я поднимаю голову и обнаруживаю, что все остальные все еще находятся в комнате вместе с нами.

— Мне очень жаль. У меня встроенный фильтр, и я не слышу, когда люди несут полную чушь. — Я указываю на свое ухо, как будто не слышала, что она сказала. Губы Джейд кривятся в усмешке, и она делает шаг ко мне. Она тоже открыла свой конверт, и он сминается в ее пальцах.

— Ты никого не обманешь, притворяясь, что ты выше всего этого. Ты никогда не станешь кем — то большим, чем простым бедняком который умирает от желания возвыситься над своим положением.

Остальные в комнате начали собираться. Джаспер, Грир, Нико и Дрейк стоят позади меня, в то время как Престон и Тайсон стоят позади Джейд. Атлас не двигается, его прищуренные глаза осматривают все, пока он пытается не реагировать.

— Если возвышение означает, что я закончу так же, как ты, я бы предпочла остаться в канаве. Там меньше говна, с которым приходится иметь дело. — Я пыталась не высовываться. Я делала все возможное, чтобы прикусить язык снова и снова, но с меня хватит.

Ничего из этого не было моим выбором. Я не хотела участвовать в этих Играх. Я не просила Афродиту поразить меня своей силой похоти.

Ноздри Джейд раздуваются, она тяжело дышит, но не бросается на меня. Может быть, она слишком часто видела, как я избивала Престона, и не хочет рисковать. Какова бы ни была причина, мне все равно.

Я выхожу из комнаты, не сказав больше ни слова, но не раньше, чем до меня доходят прощальные слова Джейд. — В конце концов, ты получишь то, чего заслуживаешь.

Я

остаюсь в моей комнате, до истечения срока. Стражник, который сопровождает нас повсюду, ждет в тренировочном зале и уводит нас прежде, чем я успеваю спросить, куда мы направляемся. Я сбита с толку, когда мы оказываемся в том же мраморном вестибюле, что и прошлой ночью.

— Вас ждут здесь, когда вы выполните задание, — инструктирует Билли, как будто мы имеем хоть малейшее представление о том, где находимся.

Никто из нас не теряет времени даром, направляясь к выходу, где нас ждет мужчина, одетый при всех регалиях дворецкого. Его белые волосы идеально зачесаны назад, и он с отвращением смотрит себе под нос. Никогда не думала, что буду скучать по чувакам в набедренных повязках.

Мне требуется меньше минуты, чтобы осознать, где мы находимся, когда я выхожу на улицу. Мое сердце переполняется, и внутри меня загорается искра возбуждения. Один взгляд на горизонт и его высокие небоскребы, и я понимаю, что мы в Чикаго.

Я предположила, что прошлой ночью мы были у черта на куличках. Но… подождите. В задней части бального зала зияла дыра, которая упиралась в водопад. Мы никак не могли оказаться в Чикаго. Мне следовало бы знать лучше. У богов есть все виды магии. Думаю, это включает в себя перемещение особняка. Впрочем, все это не имеет значения. Я вернулась на свою родную территорию.

Мои мысли мечутся, когда я думаю о испытание и о новых инструментах, которые теперь у меня в заднем кармане, когда я нахожусь на знакомой территории. Я точно знаю, куда мне нужно идти. Еще до того, как мысль полностью сформировалась, я уже иду к бару Джерри.

Есть много знаменитостей, которые обязаны своей славой Богам. Что — то вроде элиты. Есть ощущение избранности, присущее певцам и актерам нашего времени. Как только я прочитала подсказку к испытанию, я поняла, кого они имели в виду. Отис Кармайн.

Отис Кармайн — одна из величайших рок — звезд, которые когда — либо существовали. Я хотела бы разозлиться на него за то, что сияющий взгляд Богов благословил его карьеру, но на самом деле его очень трудно не любить. Отчасти потому, что он чрезвычайно талантлив. Я не собираюсь восторгаться им, но его музыка невероятна. Он пишет все свои песни сам и может Играть практически на любом инструменте. И это еще не учитывая его голос.

Я также знаю, что Отис Кармайн не большой поклонник Богов, несмотря на все, что они для него сделали. Он несколько раз попадал в неприятности из — за нелестных замечаний о Богах в ток — шоу или во время своих концертов. Другая причина, по которой он мне нравится, заключается в том, что несмотря на то, что он заполняет эти огромные залы и устраивает аншлаговые шоу для элиты, он также захаживает в сомнительные бары. Он известен тем, что дает импровизированные концерты в углу какого — нибудь захудалого бара в низко надвинутой на лоб шляпе, как будто это не позволит людям узнать его.

Как будто он так сильно любит музыку, что вынужден играть, но он ненавидит фанфары и не хочет, чтобы кто — нибудь знал, что это он. С таким уникальным голосом, как у него, мало что можно скрыть. Как только он начинает петь, люди узнают. Слухи разносятся по окрестностям, и внезапно бар переполняется людьми, которые пришли посмотреть на супер звезду.

Причина, по которой я это знаю, заключается в том, что однажды вечером он зашел к Джерри и сыграл. Я не знаю, знал ли Джерри, кто он такой, или Отис убедил его позволить ему сыграть сет, но это было чертовски круто.

Странно снова оказаться в Чикаго. Город такой же, как всегда. Ничего не изменилось. Люди суетятся вокруг, занимаясь своими делами, просто пытаясь прожить день. Жрецы слоняются на углах улиц или в дверных проемах, закутанные в свои длинные красные мантии. Они наблюдают и ждут, выискивая любое действие, которое они сочтут преступлением. Готовясь назначить наказание. Трудно удержаться, чтобы не подойти к ним и не врезать кулаком по их лицам. Но я на задании, поэтому не обращаю на них внимания.

Меня не было всего несколько недель, но почему — то кажется, что дольше. Есть ощущение, что город продолжал жить, двигаться и дышать без меня. И это оставляет меня с чувством одиночества. Как будто никого на самом деле не волнует, что меня здесь не было.

Разве что, не Джерри, потому что ему нужен кто — то, кто возьмет мою смену в баре, но это все. Я никого не оставила, даже кота. Впервые за долгое время меня это беспокоит. Если бы я умерла на Играх, кто — нибудь оплакивал бы меня? Может, лучше, что я никого не оставлю после себя? Разве лучше, что нет никого, кто почувствовал бы боль потери так, как я почувствовала, когда был убит мой отец? Боль от того, что я никогда не знала свою мать, потому что она умерла во время Игр.

На самом деле, это слишком чертовски угнетает, чтобы думать об этом.

Бар Джерри открыт, несмотря на середину дня. Аромат несвежего пива и пота ударяет мне в нос, когда я толкаю липкую деревянную дверь. В баре есть несколько человек, но «Дыра» заполняется только ближе к вечеру. Джерри стоит за стойкой, вытирая вечно обшарпанную стойку грязной тряпкой.

— Знаешь, если ты действительно хочешь убраться, не стоит пользоваться грязной тряпкой, — говорю я, запрыгивая на табурет перед баром.

Голова Джерри вскидывается, и его рот открывается от удивления. — Ну, черт возьми, Котенок. Я был уверен, что видел тебя тогда в последний раз.

В уголках моих губ появляется усмешка. — Спасибо за вотум доверия к моим способностям выжить, Джерри. Приятно, когда тебя не переоценивают.

Джерри фыркает, перебрасывая грязную тряпку через плечо. — О, я знаю, ты как таракан, Котенок. Ничто тебя не остановит. Я просто подумал, что ты сюда больше не вернешься. Дальше — больше и лучше, верно?

— Что может быть лучше «Дыры», Джерри? Это чикагское заведение.

— А то ты не знаешь. — Джерри наполняет пинту и толкает пиво ко мне через стойку. Он засыпает меня вопросами. Я посвящаю его в детали Игр, других чемпионов и закулисных подробностей испытаний. Я наполовину допила пиво, когда перешла к делу.

— Джерри, ты помнишь тот случай, когда Отис Кармайн пришел сюда и спел?

Лысина Джерри блестит в тусклом свете бара. Он проводит по ней рукой, словно потирает лампу на удачу. Его проницательные глаза изучают мое лицо. — Нет покоя нечестивым, да? Уже готовишься к следующему испытанию?

Я приветствую его своим пивом и делаю еще глоток. Оно теплое и пресное, но есть что — то успокаивающее в возвращении к Джерри. Несмотря на все мои мрачные мысли о том, что никто не будет скучать по мне, если я погибну в Играх, я понимаю, что скучаю по этому. Хриплый смешок Джерри, обыденность сидения животом к бару и болтовни со своим боссом и другом. Моя жизнь, может быть, и не гламурна, но я построила ее здесь.

Джерри задумчиво кивает. — Я слышал, что он вернулся в Чикаго и часто посещает несколько мест.

— Не мог бы ты поспрашивать? — Джерри гораздо общительнее меня. У него есть связи, которые позволяют наполнять «Дыру» пивом и ликером.

— Дай мне несколько минут, и я посмотрю, что смогу придумать. — Джерри отходит в дальнюю часть бара и берет старый беспроводной телефон. Он увесистый и, по — видимому, был первоклассным, когда проснулись Боги, но по сравнению с изящными мобильными телефонами, которые есть у элиты, это динозавр. Из музыкального автомата в углу играет негромкая музыка. Джерри стоит ко мне спиной, поэтому я не вижу и не слышу, что он говорит. Он достает ручку из кармана рубашки и что — то черкает на листке бумаги, пока я допиваю пиво.

Как только я ставлю стакан на место, Джерри вешает трубку. Он протягивает мне салфетку по барной стойке. Я прищуриваюсь, разглядывая закорючки.

— Что, черт возьми, здесь написано? Это вообще по — английски? — Я приподнимаю салфетку, как будто, взглянув на нее под другим углом, можно разобрать слова. Это безнадежное дело. Джерри пишет как курица лапой.

Джерри усмехается, тыча пальцем в надпись на смятой салфетке. — У «Безумного Адамса» сегодня вечером живая музыка. Если бы мне пришлось гадать, это был бы твой лучший вариант.

Я стону, а Джерри понимающе ухмыляется мне. По сравнению с «Безумным Адамсом» «Дыра» — пятизвездочное заведение.

— Отлично, я как раз надеялась подцепить ЗППП сегодня вечером.

Из горла Джерри вырывается хриплый смешок, такой знакомый, что укол тоски по дому пронзает мое сердце.

— Просто не прикасайся ни к кому и не садись на сиденье унитаза, и все будет в порядке. Возможно, избегай барных стульев и не позволяй никому подходить слишком близко, когда с тобой разговаривают. Я бы еще не стал там ничего пить. У меня есть достоверные сведения, что они варили свой джин в ванной, и я сомневаюсь, что они вымыли ее перед тем, как готовить там.

— Отлично. Я куплю защитный костюм по дороге.

Джерри стучит костяшками пальцев по стойке и ухмыляется мне. — Знаешь, для «Безумного Адамса» слишком много одежды.

Я закатываю глаза, но мой собственный смех присоединяется к смеху Джерри. Ухмылка исчезает с его лица, когда он склоняет голову набок, от задумчивого взгляда у него появляются морщинки. Я поднимаю бровь, глядя на своего босса и старого друга, гадая, что он собирается обрушить на меня.

— Что? — Наконец спрашиваю я, складывая салфетку с нацарапанным на ней «Безумный Адамс». Я засовываю ее в карман своих тактических штанов, мечтая о паре шорт. Послеполуденное солнце бьет в передние окна, а металлический вентилятор в задней части бара производит больше шума, чем разгоняет воздух. Спереди к нему привязаны ленточки, и они развеваются, когда вентилятор вращается взад — вперед, но я едва чувствую дуновение ветерка с того места, где сижу.

Тем не менее, брюки, вероятно, лучше. В противном случае мои ноги, без сомнения, прилипли бы к сиденьям.

— Район скучает по тебе. — Джерри положил руки на стойку бара и внимательно наблюдает за мной.

Я закидываю ноги на перекладину стула и, скрестив руки на груди, немного откидываюсь назад. — Район меня не знает.

Джерри снимает с плеча грязную тряпку и снова начинает вытирать стойку бара. — Может, они и не знают тебя по имени, но они скучали по тебе. Жрецы выходят из — под контроля. Только на прошлой неделе они совершили налеты на три отдельных жилых дома.

Мы оба хмуримся.

— Антонию Рихтер забрали из ее дома, и с тех пор никто ее не видел.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, моя Фурия разгорается в груди. Она продолжает нарастать и изгибаться внутри меня. Лед, которым я мысленно покрываю свои внутренности, больше не остается твердым. Я слишком близко к краю.

— И они оштрафовали всех остальных в ее многоквартирном доме за содействие непристойному поведению.

— Непристойное? В чем, черт возьми, они ее обвиняют? — Антонии Рихтер девяносто два года.

— Они не сказали. Только упомянули, что она занималась деятельностью, которая считалась непристойной и безнравственной. — Джерри все еще водит грязной тряпкой по кругу и качает головой.

— Что, черт возьми, это значит? — Рявкаю я, моя челюсть щелкает от напряжения.

— Что ж, в этом прелесть быть жрецом; тебе не нужно оправдываться или отвечать на этот вопрос, потому что ты выше закона.

— Гребаные жрецы, — шиплю я, и Джерри согласно наклоняет голову.

— В округе не хватает Темной руки. Кажется, наш любимый мститель недавно исчез. — Джерри приподнимает бровь. Очень тонко.

Я медленно встречаюсь взглядом с Джерри. Когда бы мы ни говорили о Темной руке, в этом всегда был шутливый аспект. Я обвиняю Джерри в том, что он в свободное время подрабатывает супергероем, а он жалуется на то, что становится слишком старым, чтобы продолжать носить колготки. Мы оба знаем, что он не Темная рука. Но он никогда так откровенно не намекал, что знает, что это я.

— Это очень плохо. — Мои слова выходят медленно и апатично.

Джерри хмыкает, его рот открывается, а затем захлопывается.

— Выкладывай, Джерри. Ты никогда раньше не стеснялся в выражениях.

Джерри хихикает и кивает головой в знак согласия. — Я рад, что тебя выбрали чемпионом.

Я чуть не отступаю назад. Его слова причиняют мне небольшую боль, особенно когда он ухмыляется.

— Господи, Джерри, я знаю, ты можешь быть придурком, но на самом деле?

Джерри бросает грязное полотенце на стойку. Он отодвигает его в сторону, кладет руки на лакированную столешницу и наклоняется вперед. — Не пойми меня неправильно, Котенок, но ты пряталась здесь.

Я издаю раздраженный звук, но Джерри не позволяет мне перебивать.

— Да, ты сделала много хорошего для этого района, и нам тебя очень не хватает. Но у тебя есть возможность, которой у большинства из нас никогда не будет. Даже если бы этот шанс выпал нам самим, мы были бы не теми людьми, которые могли бы что — то предпринять. Тебе нравится держаться в тени, и поверь мне, я понимаю это. Но ты предназначена для большего, Рен.

Джерри удивляет меня, используя мое настоящее имя. Он никогда не называет меня иначе, как Котенком. Я хочу отмахнуться от его слов. Сказать ему, что он старый дурак и не понимает, о чем говорит, но я не могу выдавить из себя ни слова.

Я судорожно сглатываю, желая покачать головой и отказать ему, но боль между моими плечами усиливается. Я стискиваю зубы от этого чувства, от осознания того, что я скрываю свою истинную природу от мира. Это эгоистично, и это для моей безопасности. Если бы кто — нибудь узнал, если бы боги узнали, они забрали бы меня точно так же, как Антонию Рихтер, и обо мне бы больше никогда никто не услышал.

За исключением того, что я почти уверена, что Аид точно знает, кто я. Возможно, Арес тоже. Джерри определенно знает, что я Темная рука, но знает ли он, что я Фурия? Даже если это так, я не рискну спрашивать его. В той же степени ради его собственной безопасности, что и моей.

— Забавно, но власть — отстой, когда ты ее не хочешь. Но здесь есть и ответственность. Джерри подмигивает и стреляет в меня из пальца. Вот идиот.

Я фыркаю от его слов. — У власти сейчас много людей, которым, несомненно, нравится командовать другими.

— Да, но разве ты не понимаешь? Именно поэтому так важно, чтобы были такие люди, как ты. Если бы ты захотела, если бы ты попыталась, ты могла бы многое изменить. Если бы ты была дерьмовым человеком, эти изменения пошли бы на пользу только тебе. Но это не то, кем ты являешься по своей сути. Возможно, ты хотела жить незаметно и оставаться пешкой, но это больше невозможно. Так что, возможно, пришло время расправить крылья и полететь.

Я практически давлюсь слюной от его слов, прищурившись, глядя на своего приземистого лысого босса. Он на самом деле не знает, что я Фурия. Его слова — просто поговорка. За ними нет никакого скрытого смысла. За исключением блеска в глазах Джерри, который говорит мне, что, возможно, он есть.

— На этой веселой ноте мне нужно найти что — нибудь облегающее и развратное, чтобы надеть сегодня вечером в «Безумный Адамс». Ты не знаете, мой домовладелец уже сдавал мою квартиру кому — то другому?

Я

искренне удивлена, обнаружив, что мой домовладелец не выселил меня немедленно и не продал все мои вещи в тот момент, как только меня затянуло в Игры. Мой запасной ключ все еще спрятан за перегоревшим настенным светильником рядом с моей дверью. В моей квартире затхлый воздух, а растение, которое я пыталась сохранить живым, теперь мертво.

Я принимаю душ и переодеваюсь в одежду, подходящую для «Безумного Адамса». Мое черное спортивное платье облегает мою фигуру и оно достаточно короткое, чтобы наклониться сегодня вечером было невозможно. Я сочетаю его со своими армейскими ботинками, потому что мне нужно немного пройтись, а моя единственная пара обуви на каблуках не предназначена для бега. Я понятия не имею, как пройдет ночь. Лучше быть готовой к худшему.

Я не задерживаюсь в своей квартире. Я не могу избавиться от ощущения, что нахожусь между двумя мирами. Моей старой жизнью и новой, частью которой я не хочу быть. Хандрить в своей квартире — это только заставлять себя размышлять о том, как стремительно изменилась моя жизнь без моего согласия.

«Безумный Адамс» находится в пятнадцати минутах ходьбы от моего дома. Стоя перед лачугой, которая одновременно служит дайв — баром, я стону, когда над головой пролетает беспилотник. Серьезно, они что, меня чипировали? Как эта гребаная штука продолжает меня находить?

«Безумный Адамс» — это, по сути, лачуга с металлическими стенами, которую несколько раз латали листами алюминия разного цвета. Люди толпятся возле бара, курят сигареты, делая передышку. Все выглядят разгоряченными, поэтому я рискну предположить, что внутри душно. Они замечают беспилотник и немедленно начинают швырять в него бутылки и всякое дерьмо с земли.

Я хихикаю, направляясь ко входу. «Безумный Адамс» не из тех заведений, где есть вышибала, поэтому я захожу внутрь, щурясь, чтобы привыкнуть к темноте.

Сейчас ночь, но снаружи уличные фонари обеспечивают достаточное освещение, чтобы что — то видеть. Внутри бара настолько тусклый свет, что удивительно, как люди не спотыкаются о столы и друг о друга. Хотя, я думаю, в этом — то и смысл. Я не знаю ни одного человека, который ходил в «Безумного Адамса» и в какой — то момент не поцеловался с незнакомцем. Это почти ритуал посвящения. Не то чтобы я хотела с кем — то целоваться. Мой последний поцелуй все еще свеж в моих воспоминаниях, и я не знаю, сможет ли кто — нибудь когда — нибудь превзойти его.

Великолепное низкое хриплое пение встречает меня, как только я переступаю порог. Я останавливаюсь, на мгновение захваченная щемящей мелодией, которую напевают в микрофон. Отис Кармайн — невероятный музыкант. Его стиль — это сложная смесь блюза, рока, соула и фолка, в которой никогда не чувствуется принуждения. Он выходит за рамки жанров, потому что его голос такой чистый. Плюс, у него естественный голос, за который люди отдали бы жизнь. После того, как он побывал в «Дыре» и выступил, я навела о нем справки и узнала, что он играет примерно на дюжине инструментов. И все же он здесь, рискует получить изнуряющую кожную сыпь, чтобы выступить в «Безумном Адамсе».

Я игнорирую бар, не желая иметь ничего общего с джином из ванной, и ищу место, чтобы посмотреть представление. Я нахожу уголок, который не занят целующимися людьми, и жду. Отис исполняет еще пять песен, едва замечая толпу вокруг себя.

«Безумный Адамс» более сдержан, чем обычно; проникновенная блюзовая музыка убаюкивает всех, побуждая к спокойному наблюдению. Отис не смотрит на толпу. Он не взаимодействует и не рассказывает истории в перерывах между песнями. Его пальцы порхают по струнам гитары с легкостью, которая приходит от многолетней игры и природного таланта, которым большинство людей не обладают. Половину времени его глаза закрыты, но когда они открыты, кажется, что он ничего не видит перед собой. Разбитое сердце и боль в его текстах, возможно, просто уловка, но слушать его в полутемном, промозглом баре — настоящее чувство.

Отис встает, не обращаясь к толпе, и убирает гитару. Как только он уходит со сцены, люди толпятся вокруг него. Он подписывает салфетки, несколько рубашек и пару сисек с неохотным выражением лица. Если я не пойду поговорить с ним сейчас, он, вероятно, ускользнет, чтобы избежать общения с толпой.

Я выхожу из своего укрытия и пересекаю бар. Женщина передо мной продолжает поворачивать декольте в сторону Отиса. Он изо всех сил старается не пялиться на ее гигантские сиськи, но это настоящий вызов. Я чувствую себя извращенкой, потому что не могу перестать смотреть, и мне кажется, я вижу намек на сосок. Отис поворачивается ко мне. У него такие голубые глаза, что я всегда думала, что они отретушированы на фотографиях, но это не так. Прямо сейчас они выглядят усталыми и раздраженными.

— У тебя есть что — нибудь, что ты хочешь, чтобы я подписал? — Отис приподнимает дугообразную бровь. Как и все остальное в нем, они острые. Я видела только фотографии, на которых он выглядел озорным или раздраженным, в зависимости от ситуации.

Женщина бросает на меня сердитый взгляд через плечо, но я игнорирую ее.

— Вообще — то, я надеялась, что мы сможем поболтать несколько минут.

— Разве ты не видишь, что он занят? — «Декольте» скрещивает руки на груди, еще выше выпячивая ее. Да, это определенно сосок.

Я поднимаю бровь, глядя на Отиса. — А ты, что скажешь?

Вблизи легко понять, почему мужчины и женщины из кожи вон лезут, чтобы оказаться рядом с Отисом Кармайном. Харизма сочится из его пор. Его темные волосы растрепаны и искусно взъерошены. Они длиннее сверху и короче по бокам. Некоторые пряди потные и немного вьются от влажности. Он подтянутый, но гибкий, в чем — то сильно отличающийся от Атласа, который весь состоит из сплошных мышц. Забавно, в каком — то смысле они почти напоминают мне друг друга, хотя у них нет ничего общего. У Атласа золотистая кожа и волосы, в то время как Отис смуглый, с бледной кожей и темными волосами. И все же, каким — то образом, у них схожая аура.

Отис, должно быть, что — то заметил по моему лицу, потому что бросает еще один взгляд на «Декольте», прежде чем кивнуть мне.

— Вон там есть столик. — Отис указывает на освободившуюся кабинку.

Я немного сомневаюсь, стоит ли садиться в липкую кабинку, но я отбрасываю свое отвращение и проскальзываю внутрь, прикасаясь как можно меньше. Отис сначала засовывает футляр для гитары, а затем садится напротив меня.

— Я узнал тебя, — говорит Отис, как только устраивается поудобнее.

Я удивлена. Не знаю почему. Не то чтобы все не смотрели эти дурацкие Игры. Но я немного разочарована тем, что Отис увлекся ими, как и все остальные.

— Да, в общем — то, поэтому я здесь.

Официантка подходит к нашей кабинке и ставит напиток перед Отисом. Она наклоняется над столом, практически тыча грудью ему в лицо. Что происходит со всеми этими женщинами и их сиськами? Я вздыхаю и жду, когда она закончит.

— За счет заведения. И если тебе еще что — нибудь понадобится, просто дай мне знать.

Отис натянуто улыбается и кивает ей. Похоже, она воспринимает это как приглашение остаться. Она опирается бедром о край стола, и все кренится.

— Ты не возражаешь? — Я ворчу, не желая, чтобы джин из ванны разлился по всему столу. Одному богу известно, какие микробы в нем могли скопиться, прежде чем оно выплеснулось мне на колени.

Официантка с раздражением встает со стола и уходя бормочет что — то неприятное обо мне себе под нос. Когда Отис улыбается, в его улыбке есть нотка теплоты.

— Ты хочешь, чтобы я вернулся и сыграл в «Дыре»? — Спрашивает Отис, застав меня врасплох.

Я наклоняю голову, хмуря брови, когда смотрю на Отиса. Он отодвигает принесенный официанткой напиток. Он тоже видимо знает, что здесь нужно держаться подальше от выпивки.

— Итак, э — э, да, — мямлю я, пытаясь вспомнить, что я собиралась сказать.

— «Дыра». Бар «Джерри», верно? Мы там уже встречались. Ты там не работаешь? — Отис наклоняет голову, выглядя таким же смущенным, как и я. — Или, если ты здесь не за этим, чего ты хочешь?

— Как ты вспомнил меня из «Дыры»? — Какого черта Отису помнить одну официантку в захудалом баре? — Мы почти не виделись в тот вечер.

Отис слегка улыбается, и легко понять, почему женщины швыряют в него своими трусиками, когда он на сцене.

— Это было классное место. Хорошая атмосфера. Джерри был порядочным, и люди были благодарны.

Ха. Надо будет сообщить Джерри. Он будет в восторге.

— Вообще — то, я здесь не поэтому. — У меня пересохли губы, и я подумываю о том, чтобы украсть глоток напитка Отиса. — Итак, ты слышал об Играх, верно?

— Разве кто — то мог не слышать? — Рот Отиса вытягивается, и он выглядит гораздо менее воодушевленным.

Здесь ничего сказать. — По какой — то причине ты привлек внимание Богов.

Отис фыркает, откидывается назад и, скрестив руки на груди, смотрит на меня холодным взглядом. — Расскажи мне что — нибудь, чего я не знаю.

Ладно, похоже, Отис такой же большой поклонник Богов, как и я. — Скажем так, я была вызвана добровольцем для участия в Олимпийских Играх.

Отис, прищурившись, смотрит на меня. Как будто он ищет какой — то внешний признак, который делает меня чемпионом.

— Я уверена, что ты хочешь участвовать в Играх так же сильно, как и я, но что ж, добро пожаловать на вечеринку.

— И что именно это означает? — Отис откидывается назад, прислоняясь к потертой и дырявой обивке кабинки.

Я делаю то же самое, пытаясь дать ему как можно больше пространства. — Я верю, что ты — ответ на загадку этого испытания.

— Не хочу показаться грубым или что — то в этом роде, но как это касается меня? — Отис проводит рукой по подбородку, как будто массирует его, чтобы снять напряжение.

— По сути, они хотят, чтобы я привела тебя, как дичь для охоты. — Я пожимаю плечами и киваю, потому что да, все так запутано.

Отис вздыхает и несколько раз моргает. — Для меня это будет нелегким испытанием. Я не хочу видеть Богов и в хороший день. И я определенно не хочу участвовать в Играх.

— Да, никто из нас не хочет. — Я отмахиваюсь от его ответа. — Послушай, вот в чем дело, так получилось, что я нашла тебя первой, но есть восемь других чемпионов, которые рано или поздно поймут это. Давай просто скажем, что некоторые из них не будут так переживать из — за согласия, как я.

Отис тяжело вздыхает и проводит рукой по своим темным волосам, отчего они торчат под странными углами. Это должно было бы выглядеть глупо, но ему удается это сделать милым.

— То есть ты хочешь сказать, что я могу пойти с тобой, и это самый простой путь. Или я могу сидеть и ждать, пока меня похитят.

Я пожимаю плечами, потому что, да, вероятно, так и произойдет.

— У меня есть средства. Я мог бы сесть в свой самолет и улететь на гребаную Майорку сегодня вечером, если бы захотел. — Отис приподнимает бровь, его рот сжимается в недовольную линию.

— И я предполагаю, что у некоторых других чемпионов тоже есть возможность последовать за тобой. По какой — то причине Боги выбрали тебя. Ты их как — то разозлил? Я думаю, что им нравится мстить людям, которые, по их мнению, каким — то незначительным образом ими пренебрегли.

— Несомненно. Я выводил их из себя много раз. — Отис постукивает пальцем по столешнице, раздражение написано на всем его напряженном теле.

Тень падает на наш столик, и я знаю, кто это, еще до того, как смотрю. Мое тело настолько настроено на его присутствие. Я не утруждаю себя сдерживанием недовольного стона, когда Атлас садится в кабинку рядом со мной. Его губы растягиваются в нехарактерной для него улыбке, и я пристально смотрю на него. Собирается ли он разыгрывать из себя экстраверта, хорошего парня теперь, когда предстоит выиграть еще одно испытание?

Я остаюсь на месте, не уступая ему ни дюйма. Когда он уже почти сидит у меня на коленях, я со вздохом сдаюсь и подвигаюсь. Глаза Отиса мечутся между нами двумя.

— Твой друг?

Я говорю «Нет» в тоже время, как Атлас говорит «Да».

— Х

очешь украсть у меня еще одно испытание после того, как я сделала всю работу? — Я делаю вид, что оглядываю полутемный бар. — Ты следил за мной? Или у тебя есть другие люди, которые делают это за тебя?

Атлас одет в джинсы и темно — серую футболку, облегающую его фигуру. Очевидно, он попросил кого — то принести ему одежду. Его взгляд скользит по моему телу, останавливаясь на коротком, облегающем платье. Мои сиськи не вываливаются, как у официантки, но и не прячутся. Как бы то ни было, он уже видел меня обнаженной, так почему меня волнует, что он думает обо мне в моем наряде для «Безумного Адамса»?

Я не позволяю жару смущения от этого воспоминания отразиться на моем лице, но кожа на затылке горит.

— Мне не нужно преследовать тебя, маленькая птичка. Я могу разгадать все загадки сам. — Атлас постукивает себя по виску. Он продвинулся так далеко в кабинку, что я прижата к стене. Его бедро и рука плотно прижаты к моим. Он такой раздражающий. Во что он играет? Он то горяч, то холоден, то серьезен, то игрив. Может, ему нравится морочить людям голову. Это то, что происходит?

Я хватаю забытый Отисом джин из ванны и толкаю его к Атласу. — Вот, выпей.

Атлас отталкивает его одним пальцем. — Нет, спасибо. Я бы предпочел не падать в обморок и не гадить в штаны всю ночь.

— Ты обвиняешь меня в том, что я что — то сделала с этим напитком? — Говорю я с притворным возмущением, прижимая руку к сердцу.

Атлас оглядывает бар, приподняв бровь. — Больше похоже на то, что бармен не моет руки после того, как посрал.

— Прекрасно. Спасибо, что заглянул. Теперь ты можешь идти. — Я отворачиваюсь от него и снова сосредотачиваюсь на рок — звезде напротив меня.

Отис наблюдал за нашим общением с нетерпеливым весельем, но он медленно пробирается к краю кабинки. Он встает, хватает гитару и готовится сбежать. — Похоже, у вас полно дел. Я просто оставлю вас двоих наедине.

— Подожди. — Я отталкиваю Атласа с дороги, и он выскальзывает из кабинки, удивляя меня своей уступчивостью.

Я вскакиваю на ноги, одергивая платье, пока стою, чтобы моя задница не вывалилась. — Слушай, я знаю, что это пиздец. Поверь мне, все это полный пиздец. Но мне бы пригодилась твоя помощь, и я была бы готова когда — нибудь ответить взаимностью. Если тебе когда — нибудь что — нибудь понадобится от меня, все, что тебе нужно сделать, это попросить.

Мы с Отисом стоим лицом к лицу. Он держит футляр от гитары, который лежит на краю скамейки. Я скрещиваю руки на груди, жалея, что в этом чертовом платье нет карманов. Бармен включил какую — то музыку через дерьмовую акустическую систему, и она потрескивает и гудит на заднем плане.

— Я ни от кого не нуждаюсь в одолжениях, — говорит Отис, переводя взгляд с меня на Атласа.

— Может быть, не прямо сейчас, но всегда полезно иметь туз в рукаве. — Не знаю, почему я так настаиваю на этом. Это просто предчувствие, что когда — нибудь наши пути снова пересекутся.

Отис открывает рот, чтобы ответить, когда крики снаружи привлекают наше внимание. Мы все трое поворачиваем головы к ближайшему окну, которое настолько грязное, что через него трудно что — либо разглядеть.

— Черт, — шипит Атлас, резко поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня. — Жрецы здесь.

— Что за черт? — выплевываю я. Привстав на цыпочки, чтобы выглянуть в окно, я замечаю одетых в красные мантии придурков, толпящихся перед «Безумным Адамсом».

— Это последнее, что мне, черт возьми, нужно, — стонет Отис, проводя рукой по волосам.

— Назад. Идем, — кричу я, разворачиваюсь и бросаюсь к черному входу, не дожидаясь, пока остальные двое последуют за мной.

Звук разлетающейся в щепки входной двери заставляет меня двигаться еще быстрее. Дверь даже не была заперта. У жрецов нет причин ее выламывать. Они просто занимаются этим дерьмом, потому что могут. Кто их остановит? Их законы — это воля Богов, и они были вольны исполнять это видение любым способом, который сочтут нужным.

— Стоять! Вы все задержаны за нарушение законов морали и непристойное поведение.

Я игнорирую жреца, который стоит в разбитом дверном проеме, объявляя о своем присутствии. Я уверена, он думает, что все поклонятся ему в ноги и будут делать именно то, что он скажет. Хотя, вероятно, он надеется, что сегодня вечером ему удастся побить кого — нибудь до полного подчинения за неповиновение ему.

Самое смешное и не менее отвратительное в законах и заявлениях жрецов заключается в том, что сами Боги — распутники, обманщики, похотливые придурки. Все знают, что Зевс пытался засунуть свой член во все, что имеет пульс. Черт возьми, главная причина этих проклятых Игр в том, что боги так сильно усложнили себе жизнь, создав огромное количество полубогов.

Мои туфли прилипают к полу, когда мы бежим по коридору, прочь от хаоса перед баром. Штабеля коробок выстроились вдоль узкого прохода, замедляя мой побег. Это пожароопасно. У других посетителей та же идея, и они уже толкаются через заднюю дверь, ведущую в переулок.

Запах гниющего мусора и горячей, застоявшейся воды обрушивается на меня, как только мы вырываемся из темного коридора. Мы движемся вместе с толпой, направляясь в противоположном направлении от входа в бар. Я не знаю, отпустили бы жрецы меня и Атласа, потому что мы чемпионы, или они просто заперли бы меня и отпустили Атласа из — за его отца. Я не хочу это выяснять.

Я колеблюсь секунду, когда слышу крики из бара. Какого черта жрецы делают с людьми внутри? Я должна вернуться и помочь им, но это рискованно. Чувство вины клубится у меня в животе, пока я продолжаю двигаться вперед, оставляя жрецов позади, чтобы они наказывали людей, которые этого не заслуживают.

Атлас берет меня за руку и дергает вперед. — Давай. Нам нужно выбираться отсюда.

Я высвобождаюсь из его объятий, но он не ошибается. Отис все еще с нами, выглядит слегка взволнованным всей этой ситуацией. Звук бьющегося стекла, крики и плач заставляют меня обернуться.

— Блядь, блядь, блядь. Мы не можем бросить этих людей, — выплевываю я и начинаю бежать в сторону хаоса.

— Рен, — рявкает Атлас.

— Ты спрячься здесь. — Я смотрю через плечо на Отиса и замечаю Атласа, наступающего мне на пятки. Отис пожимает плечами и прислоняется спиной к стене, поднимая футляр от гитары с грязной земли.

— Рен. Это глупо, — скрипит зубами Атлас, подходя ко мне.

— Мы не можем позволить жрецам делать с этими людьми все, что они хотят. — Кем, черт возьми, я себя возомнила? Может быть, я раньше и помогала людям по соседству, но я не герой. Тем не менее, я не могу оставить их на растерзание жрецам. Это вина Джерри. Я была в порядке, игнорируя весь мир, а потом ему пришлось пойти и произнести свою дурацкую супергеройскую речь.

Я выбегаю из переулка и ахаю от открывшегося передо мной зрелища. Здесь десятки жрецов, и с ними стражники. Некоторые жрецы стоят в стороне и наблюдают за происходящим с болезненными улыбками на лицах. Другие находятся в центре драки, избивая как мужчин, так и женщин, всех людей, которые понятия не имеют, как драться.

Я так рада, что решила надеть сегодня ботинки вместо каблуков. Правда, я подумала, что мне, возможно, нужно будет быстро сбежать, а не надрать кому — то задницу. Платье не идеально для этого, но я постараюсь, чтобы оно меня не тормозило. Я хватаю сзади за мантию жреца, срывая его с женщины, которую он избивает. Она свернулась в клубок на земле, прикрывая голову руками. Она вся в крови и рыдает.

Жрец рычит на меня. — Ты так отчаянно ждешь своей очереди, шлюха?

Я не утруждаю себя ответом. Моя нога рассекает воздух и врезается ему в голову, прежде чем этот придурок успевает моргнуть. Он падает, как мешок с камнями, и я оставляю его, больше ни о чем не думая. Атлас оставил попытки оттащить меня и ринулся прямо в бой. Я вижу, что кто — то из стражников узнает его, но это не останавливает их от нападения.

Стражник тычет электрошокером в бок человека, и я снова бью ногой, моя пятка соприкасается с оружием и отправляет его в полет. Человек, которого он бил током, падает на землю, и стражник поворачивается ко мне. Он даже не успевает произнести оскорбление, которое я вижу в его глазах, прежде чем мой кулак врезается ему в лицо, и он оседает.

Руки обхватывают меня сзади, отрывая от земли. Одна рука обхватывает мою шею, сжимая, пока я борюсь с захватом. Один из жрецов важно расхаживает перед нами, его взгляд скользит по моему телу, когда он облизывает губы.

— Держи ее крепче. Я хочу преподать ей несколько уроков.

Идиот. Его приятель, может, и душит меня, но он не держит меня за ноги. Я вытягиваю ногу, пиная жреца по яйцам с такой силой, что, кажется, что — то хрустит. Я бы хихикнула, но у меня не осталось воздуха, чтобы выдохнуть.

— Сука. — Мужчина, держащий меня, обдает горячим дыханием мою шею.

Я откидываю голову назад, улыбаясь удовлетворяющему хрусту его носа. Его хватка ослабевает, и я кружусь в его руках. Мои кулаки движутся так быстро, что любой, кто присмотрится повнимательнее, сказал бы, что это нечеловеческая скорость. Они были бы правы.

Стражник отшатывается, но я остаюсь с ним, колотя его по животу и бокам, пока он не спотыкается о бордюр и не падает навзничь. Я оставляю его с внутренним кровотечением и бегу обратно в драку. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Отис размахивает гитарой, как бейсбольной битой.

— Я думала, что сказала тебе оставаться в переулке, — кричу я, когда моя нога врезается в грудь жреца, отбрасывая его назад.

— Вы, ребята, отлично веселитесь. Почему я должен это пропустить? — Отис ухмыляется как сумасшедший.

Я закатываю глаза и осматриваю улицу, заваленную телами. Ублюдок. Мы в абсолютном меньшинстве. Появились еще стражники и жрецы. Их, должно быть, по меньшей мере сотня. И хотя некоторые посетители «Безумного Адамса» присоединились к драке, размахивать палками, их не так уж и много. Честно говоря, мы с Атласом держим оборону. И, что удивительно, Отис тоже.

— Нам нужен план побега, — кричу я Атласу, который держит жреца в удушающей хватке. Он взмахивает кулаком и вырубает еще одного стражника.

Атлас насмехается надо мной. — Сейчас подходящее время сказать, что я тебя предупреждал?

— Для этого никогда не бывает подходящего времени. — Я толкаю локтем жреца, который пытается подкрасться ко мне сзади, и улыбка расплывается на моем лице. Прошло слишком много времени с тех пор, как я по — настоящему дралась, и это питает зверя внутри меня.

— Почему ты улыбаешься как сумасшедшая? — Отис качает головой, уклоняясь от кулака, летящего ему в лицо. Он из тех, кто умеет говорить. Ухмылка на его лице такая же ненормальная.

Мне нужно держать себя в руках. Мои плечи зудят, желая полного высвобождения моей силы.

— Эм, ребята. — Отис прочищает горло, а затем стонет. Я оборачиваюсь и вижу, что его глаза широко раскрыты. Я прослеживаю за его взглядом и издаю собственный стон. К нам направляется еще больше жрецов. Слишком много.

— Думаю, пора идти. — Я делаю несколько шагов к Отису, но из переулка высыпает еще больше жрецов. Черт возьми, это был наш путь к отступлению.

Я расправляю плечи и хрущу костяшками пальцев, готовая показать этим сучкам, каково это — сражаться с кем — то, кто знает, как дать отпор. Подпрыгивая на цыпочках, я собираюсь броситься в толпу, когда ночь разрывает крик.

Тела вываливаются на улицу, бросаясь на жрецов и стражников. Моему мозгу требуется минута, чтобы осознать то, что я вижу. Это «Подполье». Я никогда не видела их в реальной жизни. В новостях о них говорят постоянно. То, что они незаконны, чума нашего общества, но это всего лишь послание власть имущих. «Подполье» хочет равного обращения. Они хотят иметь право жить свободно и достойно, чтобы иметь возможность позволить себе жилье и еду для своих семей. Не быть обязанным Богам, которые восседают на своих золотых тронах и плюют на маленьких человечков, которых они считают недостойными.

Сотни людей высыпаются на улицу. Все они одеты в черные полумаски, которые закрывают часть их лиц, но это не может скрыть их ярость. Эти люди тоже не являются обученными бойцами, но они бросаются в бой с яростью праведников и забытых. Моя Фурия вскипает от этого зрелища, пропитываясь жаждой мести и почти вырываясь из клетки, в которой я ее держу. Жрецы и стражники могут иметь привилегию учиться в школе, проходить боевую подготовку и трехразовое питание каждый день, но они не могут соперничать с гневом нации угнетенных людей. На это приятно смотреть.

— Почему я не удивлена, увидев тебя в разгар беспорядков? — Грир подбегает ко мне трусцой, брызги крови покрывают ее ухмыляющееся лицо.

Я не уверена, должна ли я бояться или нет. По бокам ее каштановые волосы заплетены в косу, отчего остальные выглядят как ирокез. Клянусь, это ее боевой образ. На ней те крутые кожаные штаны в обтяжку и майка с растянутым вырезом, как будто кто — то схватил и дернул.

На секунду я задаюсь вопросом, на чьей стороне она сражается, пока она не наносит удар в горло жрецу. Его лицо краснеет, когда он отплевывается и задыхается. Грир поднимает ногу, медленно упираясь ступней ему в грудь, а затем отталкивает его.

— Я вижу, сегодня ты выбрала насилие. — Я поднимаю бровь.

— Это день, который заканчивается на ‘Е’. — Она ухмыляется мне. Я улыбаюсь в ответ, слишком возбужденная борьбой, чтобы оставаться равнодушной. Мы обе возвращаемся к драке.

Тел так много, что это похоже на бурлящую волну активности. Грир тут же вмешивается, и мы обе атакуем со злобной и смертоносной точностью. Мы медленно выигрываем битву. На земле больше тел в красных одеждах и тел стражников, чем тех, кто борется с ними.

Краем глаза я замечаю всплеск красного, и я замечаю, как один из жреца тащит женщину в сторону переулка. О, черт возьми, нет, этого не случится. Я бегу за ними, уворачиваясь от стражников и групп дерущихся людей.

Все остальные собрались перед баром. Когда я выхожу в переулок, там почти жутко тихо, если не считать женских всхлипываний. Ярость поднимается в моей груди. Гнев уже кипел в моих венах из — за жрецов и стражников, но открывшееся передо мной зрелище высвобождает монстра внутри меня.

Жрец валит женщину на землю, душит ее одной рукой и удерживает ее ноги опущенными, прижимая колени к ее бедрам. Другой рукой он задирает ей юбку, пока смеется.

Женщина царапает его руку, и это ее сдавленное «нет» окончательно выводит меня из себя. После стольких лет подавления своей натуры, замораживания своей Фурии, я больше не могу сдерживать ее. Мои крылья высвободилась из спины, когда поток ярости пробежал рябью по моему телу. Я стону, позволяя им раскрыться и потянуться. Прошло так много времени, слишком много, с тех пор, как мои крылья были свободны. Перья черные, как полночь, и если бы я расправила их до упора, кончики могли бы касаться стен переулка. Мои ногти удлиняются, образуя смертоносные когти с острыми концами, которые могут без особых усилий разорвать мышцы и кости.

Стук моего сердца поет песню мести, требуя, чтобы я исправила зло перед собой. Я шагаю вперед, и женщина замечает меня первой. Она замирает, ее глаза широко открыты, рот застыл, когда она смотрит на меня.

— Правильно. Просто лежи и прими это, — говорит жрец. Его скользкие слова разжигают моего зверя и наполняют меня отвращением.

— Это забавно. Я как раз собиралась сказать тебе то же самое. — В моем голосе есть что — то потустороннее, такое же, что я слышу, когда говорят Атлас, Арес или Аид. Это должно вселять страх. Это будет последний звук, который услышит этот кусок мусора.

Голова жреца резко поворачивается, и когда его глаза находят меня, я почти уверена, что он наложил в штаны.

— Эринии, — выдыхает он, глядя на меня. В книгах и фильмах много Фурий. Их часто изображают в виде ведьм или зверей со слюнявыми клыками и искривленными телами. Говорят, что наши крылья скользкие и перепончатые, но все это ложь. Это часть пропаганды, которую распространяют Боги. Что Фурии — безумные, неуравновешенные или жалкие существа, жаждущие ощутить вкус власти. Боги хотели очернить Фурий, поэтому никто и глазом не моргнул, когда они истребляли нас.

Жрец падает с женщины, отползая назад, как краб. Его ноги запутываются в красной мантии, и он продолжает падать. Я подкрадываюсь к нему медленно, шаг за шагом. Я хочу, чтобы он увидел, как смерть приближается к нему. Я хочу, чтобы он знал, что он будет привлечен к ответственности за свои действия. Я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза и увидел конец своего существования.

— Пожалуйста, пожалуйста. Я сделаю все, что ты захочешь. Я служу Богам, я могу служить и тебе.

Конечно. жрец подумал, что мою лояльность можно купить. Что я хочу власти над другими.

— Меня не интересует ничего общего с такими отбросами, как ты. Все, чего я хочу, это чтобы ты знал, что я вырву твое сердце. Мой долг и честь — отомстить тем, кто недостоин. А ты меньше, чем подонок на подошве моего ботинка. — Мои крылья широко расправляются. Произнесение этих слов — очищение. Я так долго сдерживал свою Фурию, и то, что я наконец выпустила ее, кажется невероятным.

Гнев вспыхивает в глазах жреца, смывая страх. Я готова, когда он вскакивает с земли. Я позволяю ему думать, что у него есть шанс, когда он бросается ко мне. Он не успевает. Я вытягиваю руку, мои когти глубоко вонзаются ему в грудь. Почти без усилий я вырываю его сердце. Жрец стоит передо мной с широко раскрытыми глазами и отвисшим ртом, на его лице отражается шок от собственной смерти. Он с глухим стуком падает на землю.

Не удостоив его больше взглядом, я выбрасываю его сердце в мусорный контейнер. Именно там ему и место, вместе с остальным мусором в этом переулке. Я вытираю руку о платье и оборачиваюсь, чтобы проверить женщину. Только для того, чтобы увидеть, как Грир помогает ей подняться с земли. Там, где за мгновение до этого мои конечности были охвачены радостным возбуждением, оно быстро сменилось страхом.

О чем, черт возьми, я думала? Я знаю. Жар схватки, слишком долгое подавление моей Фурии — все это слилось в неоспоримую потребность наконец что — то сделать, невзирая на последствия. Глаза Грир останавливаются на моих темных крыльях, но нет ни малейшего намека на ее реакцию на это зрелище.

— Темная рука. — Женщина, над которой надругался жрец, падает на колени. Грир поднимает бровь, глядя на меня. Черт. Могла ли эта ночь стать еще хуже?

— Пожалуйста, встань. И убирайся отсюда к черту, — говорю я женщине, чьи глаза опущены.

— Давай просто сохраним это в тайне, ладно? — Грир снова помогает женщине подняться, практически подталкивая ее к концу переулка. Она по — прежнему не смотрит на меня, и это заставляет меня чувствовать себя дерьмово. Я не знаю, боится ли она меня, или это какая — то благоговейная чушь. Каковы бы ни были ее доводы, мне это не нравится.

— Уходи, пока не появились еще стражники или жрецы. — Грир прогоняет ее, как щенка.

Женщина убегает, а я с опаской смотрю на Грир. Она собирается сохранить мой секрет? Или использовать это против меня? Я резко втягиваю крылья, стискивая зубы от желания снова их выпустить. Моя Фурия все еще бушует, и она хочет выплеснуться на всех в красных мантиях и стражников, которые все еще сражаются.

Звук в начале переулка привлекает мое внимание. Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что Атлас пристально смотрит на меня.

Черт.

— В

ремя идти, — говорит Атлас.

Отис выходит в переулок позади него. Его гитара пропала, а губа разбита. Его глаза блестят, как будто он отлично провел ночь. Я молча соглашаюсь, что было чертовски приятно вырвать сердце этому мудаку.

— Полагаю, ни у кого из вас нет поблизости машины? — спрашиваю я, тайком пытаясь стереть с руки побольше быстро подсыхающей крови. Глаза Атласа отслеживают движение, а затем опускаются на бессердечного жреца, распростертого на грязной земле. Я останавливаюсь, пряча руку за спину.

— Есть, — отвечает Отис, пожимая плечами.

— Показывай дорогу. — Атлас жестикулирует, и я, прищурившись, смотрю на него. Что он успел увидеть? Грир знает, но знает ли и Атлас тоже? Насколько я облажалась?

Оказывается, что машина Отиса — это лимузин с водителем. Он ждет позади «Безумного Адамса», держась подальше от дерущихся у входа. «Подпольщиков» было достаточно, чтобы позаботиться о том, что осталось от стражников и жрецов. Мы все набились внутрь, потные и растрепанные. Атлас и Грир расположились на сиденьях по обе стороны машины, в то время как мы с Отисом заняли места в задней части лимузина.

— Мне жаль, что так вышло с твоей гитарой, — говорю я Отису, когда мы отъезжаем от места преступления.

Отис пожимает плечами, его пальцы выбивают ритм на бедре. — Она не была одной из моих любимых. Достойная жертва, чтобы ударить по лицу одного из этих жрецов — придурков.

Я понимаю, что мне нравится этот парень. Мне жаль, что мы отдаем его Богам. Может быть, нам стоит позволить ему сесть на самолет до Майорки. Не то чтобы Боги не смогли бы найти его, если бы захотели приложить усилия, но преподносить его на блюде кажется неправильным.

— Может, тебе стоит высадить нас здесь? — Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чувство вины, наконец, берет верх.

Атлас смотрит на меня стальными глазами, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него в ответ. Никто из нас не произносит ни слова. Я не уверена, что он увидел в переулке. Он видел мои крылья? Знает ли он, кто я? Расскажет ли он Богам? Своему гребаному отцу? Я так облажалась. Настоящий страх трепещет у меня в животе, как миллион крошечных мотыльков, пытающихся вырваться из этого органа.

Вся злость на Атласа возвращается. Как он заставил меня почувствовать, что я виновата в этой ерунде с приворотом Афродиты. Что Зевс все это время был его отцом и никогда не говорил об этом.

— Я думал, ты — самый легкий путь, — говорит Отис, и Атлас издает низкий рокочущий звук.

Отис хихикает, а глаза Грир бегают по лимузину, впитывая драму. Я стараюсь держать лицо безэмоциональным. Но Атлас — король удержания бесстрастной маски.

— Да, наверное, так и есть. — Я откидываюсь на прохладное кожаное сиденье. Морозный воздух кондиционера обдувает мою кожу, высушивая мой пот до такой степени, что я почти замерзаю.

— Что случилось с твоей рукой? — Атлас сидит, широко расставив ноги, его предплечья покоятся на бедрах.

Моя рука частично спрятана под бедром, но я не могу скрыть пятна крови на ней. — Побочный эффект драки.

Атлас что — то бормочет, не сводя с меня глаз. Я решаю проигнорировать его и смотрю в окно, наблюдая, как мой город проплывает мимо. Мы все еще находимся в захудалых, дерьмовых районах Чикаго, так и не добравшись до элитного района, где живут подхалимы всех Богов. Тут навалены горы мусора, а улицы изрыты выбоинами. Окна заколочены, стекла давно разбились и их так и не починили. И все же люди все еще собираются на углах, смеются и общаются с друзьями. Находят время, несмотря на тяжелые условия. Живут лучшей жизнью, на какую только способны, с тем жребием, которое им навязали.

Это не только Чикаго. Человечество устойчиво. Нас могут сбить с ног, но мы поднимаемся снова и снова. Мы никогда не прекращаем бороться за то, что правильно. Даже если Боги намного могущественнее нас — что ж, пусть так. А я? У меня есть власть над Богами, которой нет ни у кого другого. И именно по этой причине я держу свою личность в секрете. Я представляю угрозу. После сегодняшней ночи кот может вылезти из мешка. Я судорожно сглатываю и откладываю это беспокойство на потом.

Лимузин останавливается перед особняком для вечеринок, и мы выходим без энтузиазма. Мы вчетвером стоим перед массивным каменным сооружением, глядя вверх с выражением покорности на лицах. За исключением Атласа и его отчужденного лица.

— Давайте покончим с этим, — говорю я, как только открывается дверь. Нахальный дворецкий смотрит на нас свысока.

— Чемпионы. — Он едва заметно кивает головой и взмахивает рукой, показывая, что нам следует зайти внутрь.

Мои ноги устали, когда мы поднимаемся по ступенькам к двери. Бой зарядил меня энергией, так что я знаю, что больше не хочу иметь дело с Богами и этим дерьмовым соревнованием.

Фаддей ждет внутри похожего на пещеру входа. Билли дремлет в парчовом кресле рядом с огромной цветочной композицией. Лощеный ассистент Фаддея в очках в черной оправе замечает нас первым и начинает жужжать, как колибри, вокруг своего босса.

— Что?! — Фаддей отмахивается от него, даже не потрудившись поднять глаза.

— Чемпионы здесь, сэр.

Фаддей отрывает голову от телефона, указывая на оператора, прислонившегося к стене. Билли посапывает во сне, а я не могу выкинуть все это из головы. Это так невероятно нелепо. И это моя жизнь? Как получилось, что мы все оказались втянутыми в Игру с дурацкими испытаниями, где Боги посылают нас добывать то, что им нужно.

— И кто же победитель? — Фаддей оглядывает нас всех, пока оператор снимает всех пятерых.

— Мы все. — Я не знаю, почему я это говорю. Я должна была бы признать эту победу своей, но слова слетают с моих губ непроизвольно.

— Это невозможно. — Фаддей хмурится. — Есть правила.

После всего, что произошло сегодня вечером, мне нужно лучше скрывать свою истинную природу. Все еще может быть слишком поздно. — Похоже, правила изменились, потому что это происходит. Ты смотришь на победителей.

В

место того, чтобы вернуться в тренировочный комплекс, нам говорят, что мы проведем ночь в мраморном особняке. На этот раз после победы в испытании нет вспышки силы. Может быть, Богам не понравилось, что мы разделили победу.

По взмаху руки дворецкого из — за деревянного косяка выходят слуги в старомодной черно — белой униформе.

— Они проводят вас всех в ваши комнаты на ночь. Я взял на себя смелость освежить вашу комнату, мастер Моррисон. — Сварливый мужчина поворачивает свой высокомерный нос к Атласу.

Я смотрю на мраморную статую в другом конце комнаты, пока мой разум складывает кусочки головоломки. Медленно поворачивая голову, я провожу взглядом по Атласу. Он смотрит прямо на меня в ответ, осмеливаясь озвучить свой ответ вслух. Он все еще смотрит на меня, когда отвечает дворецкому.

— Спасибо, Реджинальд. Это приемлемо.

Приемлемо. Я произношу это слово в адрес Атласа, качая головой и свирепо глядя на него. Спальня, где мы занимались сексом прошлой ночью, была его комнатой. Это был его маленький лебедь — оригами и сосновая шишка. Мой выдох получается громким и прерывистым, когда я зажимаю переносицу.

Атлас открывает рот, но к нам приближаются слуги, готовые проводить нас в наши комнаты на ночь. Я поворачиваюсь к Атласу спиной и следую за молодой женщиной вверх по широким ступеням. Меня поднимают на третий этаж, где служанка открывает дверь и заходит внутрь. Она жестом приглашает меня войти, и я прохожу мимо нее.

Эта комната более чем в два раза меньше спальни Атласа, но все равно здесь лучше, чем где бы то ни было, где я когда — либо останавливалась. Несмотря на мраморные полы повсюду, в этой комнате мягкий серый ковер. На окнах от пола до потолка раздвинуты шторы, впуская в комнату отблески городских огней. Служанка щелкает выключателем возле двери, входя следом за мной.

Здесь есть кровать с балдахином и резными столбиками. При ближайшем рассмотрении видно, что вокруг каждого из них обвились змеи. Мои пальцы поднимаются к ожерелью, и мой желудок сжимается от беспокойства. Зевс не знает, кто я… Правда?

— Здесь у вас есть собственная ванная. — Женщина проходит через комнату, открывая дверь, пока говорит.

— В шкафу есть одежда. — Она открывает другую дверцу, демонстрируя весь гардероб, прежде чем подойти к прикроватному столику и взять пульт дистанционного управления. Она направляет его на стену, и с потолка спускается экран. Прежде чем я спрашиваю, что она делает, она включает его. Это репортаж об Играх.

— Если больше ничего не нужно — я дам вам устроиться. — Ее взгляд опускается на мою растрепанную одежду, останавливаясь на моей руке, которая все еще покрыта засохшей кровью.

— Вообще — то, подожди. — Я отрываю взгляд от телевизора. — Это дом Зевса?

— Да, мэм.

Вау, меня только что назвали «мэм». — Как так получилось, что я никогда раньше не слышала о том, что у Зевса есть дом в Чикаго?

— Это его дом на Олимпе. Он может перемещать его, куда захочет, — медленно говорит она, как будто я идиотка, раз не знаю этого. Не дожидаясь, пока у меня появятся еще какие — нибудь вопросы, она выскальзывает из комнаты.

Я почти сразу иду в душ, но мое внимание привлекает комментарий по телевизору.

— Как жаль, что мы потеряли еще одного чемпиона. — Это Люсинда Хинсон, телеведущая, которая вживую гораздо менее приятна.

— А мы только на третьем испытании, — говорит ее коллега — мужчина со слишком большой радостью в голосе.

Мы кого — то потеряли? Кого? И означает ли это, что они выбыли из Игры? Или того хуже? Грир и Атлас были со мной сегодня вечером, так что я знаю, что это были не они. Но Нико, Джаспер и Дрейк все еще где — то там. Куда они подевались?

На экране мелькают кадры. Вокруг Святилища Олимпа роятся жрецы и стражники. Это самый большой храм в городе, возможно, на всей территории Зевса. Это место для поклонения Богам, а точнее, Зевсу. Ходил ли туда кто — нибудь из других чемпионов?

— Как вы знаете, сегодня вечером чемпионам было предоставлено третье испытание. Не думаю, что будет спойлером сказать, что его уже выиграли. Но некоторые из их конкурентов искали ответ в Святилище. — Мужчина в шлеме из волос хихикает, как будто все это так глупо.

— Да, эти Боги, конечно, хитры. Золотые рога Керинейской лани — религиозная реликвия, хранящаяся в Святилище Олимпа. Похоже, кто — то из чемпионов попался в ловушку.

— И он пал. — Мужчина улыбается сам себе, а затем делает мрачное лицо. — Тайсон Бишоп, твоя смерть — честь для Богов.

У меня отвисает челюсть, когда показывают кадры, на которых Тайсон падает со стены Святилища. Нет, это не так. Я наблюдаю, как они увеличивают изображение Джейд, бьющей его ногой в лицо, когда они взбираются на стену здания. Я отворачиваю голову, прежде чем его тело падает на тротуар.

Мне не нравился этот парень. Он напал на меня из засады и помог другим избить меня, но никто не заслуживает такой смерти. Никто вообще не заслуживает смерти в этих Играх. Облегчение от того, что с Джаспером, Нико и Дрейком все в порядке, захлестывает меня немедленным чувством вины, за которым быстро следует ярость.

Возможно, на этот раз с ними все будет в порядке, но как насчет остальных испытаний? Кто из нас следующий?

Я выключаю телевизор после того, как повозилась со сложным пультом дистанционного управления. С криком швыряю его в стену, разбивая вдребезги. Это так приятно, что у меня возникает искушение разнести комнату вдребезги и уничтожить все остальное, до чего я могу добраться. Вместо этого я делаю глубокий вдох и иду в ванную, чтобы погрузиться в душ, пока мир не начнет обретать смысл.

Утром за мной приходит другой слуга и ведет меня вниз завтракать в самую большую столовую, которую я когда — либо видела. Я не видела Отиса с тех пор, как прошлой ночью нас развели по комнатам. Надеюсь, они не пытают его. Это просто еще одна вещь, которая добавится к моей куче вины, которая растет с каждым днем.

Во время еды никто не произносит ни слова. Тишина нарушается, только когда в комнату врывается Билли.

— Боги были достаточно щедры, чтобы подарить вам сегодня свободный день. Я настоятельно рекомендую вам заглянуть в сады, чтобы посмотреть, чем мы будем заниматься завтра, — он говорит это таким тоном, который подразумевает, что это вовсе не предложение, а приказ.

Я следую за остальными, когда мы выходим из столовой. Я не знаю, где находятся сады, но уверена, что Атлас знает. Влажность бьет мне в лицо, как только я выхожу на улицу. Сегодня пасмурно, но воздух такой плотный, что в любой момент может пойти дождь.

Сады, должно быть, являются частью этого переезжающего дома, потому что он просто не может существовать в центре Чикаго. Это акры зеленых насаждений. Прямо за домом находятся ухоженные сады с гравийными дорожками, которые создают узор из фигур среди зелени. С того места, где я стою, я вижу по крайней мере три разных фонтана. Ближайшая к дому статуя изображает обнаженного Зевса из бронзы. Он лежит на боку, держа в одной руке кувшин и наливая воду в бассейн внизу. Другой рукой он держит в воздухе молнию. Металл образует ткань, которая колышется на животе Зевса, но на самом деле не прикрывает его член.

Я заслуживаю медали за то, что не закатываю глаза.

Слева от садов проходит широкая подъездная дорожка, на которой кипит жизнь.

— Это парадные платформы? — Спрашивает Джаспер. Нико, Дрейк и Джаспер вернулись вчера поздно вечером. Они тоже ходили в Святилище. Когда Джейд столкнула Тайсона со стены здания, они оставались с Тайсоном до прибытия целителей. Только было уже слишком поздно спасать его. Этим утром все трое были довольно подавлены.

Словно он ждал, что кто — нибудь задаст этот вопрос, Билли появляется из — за куста. — Да, это они. Каждый чемпион будет кататься на платформе, ассоциирующейся с Богом, под знаменем которого он выступает.

В саду царит большое оживление, и все это исходит от Билли. Как только он понимает, что мы не разделяем его энтузиазма, он направляется к группе людей, работающих на платформах. Парад. Это абсурдно.

Дроны кружат над нашими головами, запечатлевая каждый момент этого утомительного процесса, чтобы поделиться им со зрителями. Зачем им понадобилось видеть, как строятся парадные платформы, выше моего понимания. Я оставляю остальных на солнце и перехожу в тень дома. С грубым кирпичом за спиной я также могу присматривать за остальными чемпионами, которые бродят по двору.

Я замечаю, что Грир направляется в мою сторону. На ней темные солнцезащитные очки, которые скрывают ее глаза, но я все равно чувствую на себе ее взгляд. Где она их взяла? Мой шкаф был забит, но это были самые необходимые вещи. Этим утром я прихватила пару джинсовых шорт и простую серую майку. На Грир больше тактического снаряжения, но оно выглядит лучше, чем то, что есть в комплексе.

Никто из нас не произносит ни слова, когда она устраивается рядом со мной. Мы вдвоем смотрим на одну из платформ, которая, похоже, вот — вот развалится. Строители изо всех сил пытаются починить провисшую середину, пока Билли кричит на них.

— Тебя действительно подобрали стражники во время зачистки улиц? — Грир спрашивает ни с того ни с сего.

Я медленно поворачиваюсь и смотрю на нее, удивленно приподнимая бровь. Грир, похоже, не из тех, кто лезет не в свое дело. На самом деле, я не думаю, что она хочет что — то знать о ком — либо. Я уважаю то, как она вела игру до сих пор, и она кажется порядочным человеком. Но собираемся ли мы сейчас вести светскую беседу и стать друзьями?

— Да. — Я не уверена, какую игру она здесь ведет.

Грир хмыкает в ответ, как будто это все, чего она от меня ожидала. Она долго смотрит на меня, прежде чем переключить свое внимание на сад.

— Моя мама профессор, — говорит Грир, как будто я задала вопрос.

Я наклоняю голову, чтобы посмотреть на нее, но ее взгляд направлен во двор.

— По иронии судьбы, мифологий и древнегреческих знаний. Мой отец — малоизвестный полубог — воин, который настоял, чтобы я прошла подготовку для получения чести участвовать в Играх. — В ее голосе сквозит горечь, и это удивительно звучит в устах Грир.

Я не очень хорошо ее знаю, но кажется, что ей насрать на остальной мир. На самом деле таких людей не существует, не так ли? Всем нам что — то не безразлично. Голова Грир запрокидывается, и она смотрит на летающие над головой дроны, наблюдая, как они удаляются от нас все дальше.

— Моя мама рассказывала мне истории, когда я росла. Она чувствовала, что важно знать нашу историю и то, что Боги сделали для людей. И то, что они сделали с нами. Знаешь, какая история всегда была моей любимой? — Грир поднимает солнцезащитные очки на лоб, ее серо — голубые глаза проницательные и оценивающие.

Я пожимаю плечами, потому что понятия не имею. Мы все изучали истории о Богах в школе. Хорошие и плохие. В глазах Богов ужасные вещи, которые они сотворили с человечеством, просто доказывают, насколько они могущественны. Они не считают свои действия предосудительными.

— Ты знаешь, как Боги были погружены в сон? — Голос Грир едва громче шепота, но я все еще осматриваюсь по сторонам, устремляя взгляд к небу.

Насколько я могу судить, мы одни, но ее слова опасны. Энергия гудит под моей кожей, плечи зудят, крылья жаждут освобождения. Грир переходит опасную черту. Из — за ее слов нас могут убить.

— Ты знаешь, что Боги ведут себя так, будто они непобедимы и что нет ничего могущественнее их. Но до Олимпийцев были и другие. Это то, чему Боги не позволяют учить в школах, но моя мама рассказывала мне эти истории. Это сказки на ночь, которые «Подполье» рассказывает своим детям, чтобы дать им надежду на то, что, может быть, однажды нам не придется жить под каблуком у существ, которые считают нас одноразовыми и никчемными.

Я смотрю на нее, ожидая, когда в крышку гроба забьют последний гвоздь. Грир увидела мои крылья в том переулке. Она еще ничего не сказала о них, по крайней мере, не мне. Расскажет ли она кому — нибудь еще? Скажет ли она Богам то запретное слово, из — за которого меня могут убить?

— В последний раз Фурии усыпили богов. Моя мама всегда говорила мне, что они тоже уснули, но, похоже, она не совсем правильно поняла эту часть истории.

— Кстати, о Фуриях, даже произнесение этого слова может привести к твоей смерти. Во что ты играешь? — Я шиплю на нее, понизив голос.

Грир поворачивается, чтобы посмотреть мне в глаза, ее голова опущена, а челюсти плотно сжаты. — Иногда, приходится делать большие шаги, чтобы ускорить перемены.

— И какого рода перемен ты хочешь, Грир?

Грир сглатывает, и я впервые замечаю в ней какую — то неуверенность. Она снова осматривает двор, убеждаясь, что мы действительно одни. — Я думаю, что некоторым Богам пора снова лечь спать.

Я

ненавижу все в этом параде. Здесь чертовски жарко. Эстелла нарядила меня в какую — то очередную фигню о принцессе — воительнице. На мне металлический корсет поверх кожаного, который натирает мне кожу, и юбка — гладиатор, состоящая в основном из тонких полосок шипованной кожи. Это выглядит невероятно, но все части моего тела принимают новую форму, и я таю под солнцем. По крайней мере, она убрала волосы с моей шеи. Они собраны в высокий, заплетенный в косичку хвост, который свисает толстым канатом и врезается мне между лопаток. Я продолжаю переворачивать его с одной стороны на другую, потому что концы колют и щекочут кожу, вызывая желание чесаться до крови.

У каждого чемпиона есть своя собственная платформа, тема которой посвящена Богу, под знаменем которого мы сражаемся. Моя платформа — это кровавая баня. Буквально. На первом уровне есть джакузи с красной бурлящей водой. Какой — то актер, изображающий Ареса, нежится в ней в окружении полураздетых мужчин и женщин. Пол вокруг ванны усеян телами. У них отсутствуют конечности и головы, которые также разбросаны по ванне. Слава богу, что это всего лишь муляжи, а не настоящие люди. Я могу только представить себе запах в такую жару, но, честно говоря, сейчас меня бы ничто не удивило.

Я нахожусь на верхнем уровне, который обнесен трехфутовым забором из колючей проволоки и очень заостренными деревянными кольями. Если эта чертова платформа резко остановится, есть большая вероятность, что в конце концов меня проткнет. По крайней мере, это будет соответствовать декору. Атлас на платформе передо мной. Кажется, его тема — золото и роскошь. На нем хитон длиной до колен, который перекинут через одно плечо, оставляя другое обнаженным. Каждый раз, когда Атлас двигается, его мышцы напрягаются. Когда на него светит солнце, он действительно похож на Бога.

Мой взгляд продолжает скользить к нему, пока он машет людям, выстроившимся вдоль улицы. Тем временем я делаю все возможное, но безуспешно, чтобы скрыть, насколько мне неловко и как я раздражена. Маршрут парада ведет нас по Стейт — стрит к Рэндольфу. Мы закончим у Святилища Олимпа, крупнейшего храма Чикаго, посвященного Богам, и недавнего места убийства Тайсона. Но почему мы должны позволять этому отвлекать нас от мероприятия? Святилище также является домом для верховного жреца Натаниэля Роджерса. Он живет в особняке прямо рядом с храмом. Он претендовал на первоклассную недвижимость в городе, как только к власти пришли жрецы, и построил себе дворец.

Интересно остановиться и подумать о том, как это произошло. Мой отец однажды сказал мне, что многие жрецы раньше были лидерами других религий. Когда Боги восстали, они немедленно изменили свою лояльность. Это были люди, которые уже сколотили большие состояния, молясь о надеждах и страхах людей. В прошлом эти духовные лидеры обеспечивали некоторую защиту, но сейчас никто не следит за жрецами. Некому указывать им, что они могут делать, а что нет. У них даже нет морального компаса Богов, которому они могли бы следовать, потому что большинству Богов на нас наплевать.

Чего жрецы хотят больше всего на свете, так это иметь власть над другими. Они не Боги. Они никогда ими не будут. Но они создали систему, которая позволяет им контролировать людей, как если бы они были Богами. Я не знаю, начиналось ли это как способ поклонения божествам, которые ходят среди нас. Независимо от первоначальных намерений, жрецы быстро превратились в организацию, отчаянно нуждающуюся во власти. Это коррумпированная система, которая начинается с низшего жреца и доходит до верховного жреца. И их действия разрешены Богами, которые закрывают на это глаза.

Глядя на фальшивого Ареса в горячей ванне, я думаю о том, как изменилось мое мнение о нем. Арес, Аид и Персефона не кажутся плохими. Даже мама Джаспера, Афина, может быть, и терпима, судя по тому, что он мне о ней рассказывал, но никто из них и пальцем не пошевелил, чтобы что — то изменить. Они позволили жрецам захватить власть и смотрели, как люди страдают. Они позволяют Натаниэлю Роджерсу превращать жизни людей в зрелище, заставляя их участвовать в Играх. И они устраивали вечеринки и смотрели, как умирают чемпионы, потому что это было забавно.

Толпа — это смесь людей. Спереди — вся элита. Это видно по качеству их одежды и по тому факту, что они не выглядят оборванными, усталыми и изголодавшимися. За ними понаблюдать вышла остальная часть Чикаго, их внешний вид намного менее лощеный и симпатичный. Как всегда, они вынуждены прятаться за самозваной знатью нашего мира.

Элиты улыбаются, принимая парад, но большинство остальных выглядят торжественно. Тем не менее, в толпе есть и те, кто выглядит рассерженным. Женщина с темными волосами, собранными сзади в тугой хвост, ловит мой взгляд и наклоняет голову. Дальше по улице мужчина с каштановыми вьющимися волосами опускает голову, глядя на меня. Вокруг толпы разбросаны плакаты. Что — то вроде «Мы любим тебя, Зевс» или «Я хочу от тебя детей, Арес».

Тут и там разбросаны другие плакаты, которые меня удивляют. На одном написано красной краской: «Мы заслуживаем лучшего». На другом: «Мы требуем справедливости». Волосы у меня на затылке встают дыбом, и я оглядываю остальную толпу. Здесь так много людей, что я задыхаюсь.

Отис возглавляет парад на своей платформе, Играет музыку, пока мы плывем по улице. Увидеть его снова было облегчением. Я боялась, что они действительно пытали его. Не то чтобы быть вынужденным выступать как обезьяна по команде — это не своего рода пытка. Я не слышу песню, которую он поет, но ветер доносит до меня нотки музыки. Между мной и Отисом пять платформ, но я слышу восторженные крики толпы каждый раз, когда он достигает нового городского квартала.

Парад останавливается перед Святилищем Олимпа. Архитектура здания напоминает Парфенон. Со всех четырех сторон его окружают высокие мраморные колонны. В резких солнечных лучах он отливает ярко — белым цветом, в отличие от остальных грязных зданий Чикаго. Верховный жрец стоит наверху ступеней, его красная мантия ярко выделяется на белом фоне святилища. Обычно он носит сшитые на заказ костюмы, поэтому мантия выделяется, оставляя у меня в позвоночнике мурашки недоброго предчувствия. Цвет на фоне белого камня вызывает образ разбрызганной крови, и мои плечи предупреждающе чешутся.

Чемпионам было приказано собраться на нижних ступенях Святилища, как только мы остановимся. Я осторожно спускаюсь на первый уровень своей платформы, стараясь не задеть колючую проволоку, обвивающую перила. Атлас присоединяется ко мне, когда мы идем к ступеням, другие чемпионы выбираются из своих платформ.

Мы выстраиваемся в прямую линию лицом к толпе, спиной к Святилищу. Атлас справа от меня, а Грир слева. Рядом с ней Дрейк, затем Нико и Джаспер, за ними Престон и Джейд. Репортеры и камеры окружают Святилище, все стремятся сделать идеальный снимок чемпионов и Верховного жреца. Я наклоняю голову, чтобы следить за толпой, но все равно вижу Натаниэля краем глаза.

Он поднимает руки в воздух, чтобы успокоить собравшуюся массу людей. И они подчиняются.

— Когда я стою здесь сегодня и смотрю на все ваши лица, я вспоминаю о множестве благословений, которые мы получили от Богов. Я не сомневаюсь, что без руководства жрецов и Богов многие из вас погибли бы из — за глупости неповиновения и инакомыслия. Хотя мы, возможно, и сделали вам этот подарок, — он указывает на нас восьмерых, и голос плывет по воздуху, — в виде общения с вашими чемпионами сегодня, не забывайте, что именно наша доброжелательность позволяет вам получать услуги такого рода. Если вы боретесь, тогда спросите себя, почему Боги прокляли вас. Разве вы недостаточно верны?

Я отворачиваюсь от Верховного Жреца, пытаясь не обращать внимания на его грязные слова. Я сохраняю невозмутимое выражение лица, но на самом деле, мне хочется схватить с земли камень и ударить им его по голове. Атлас придвигается ко мне, его рука касается моей. Он все это время нервничал, и я украдкой поглядываю на него. Его губы сжаты в тонкую жесткую линию, и он щурится от яркого солнца, палящего прямо в нас. Его глаза обшаривают толпу. Я окидываю взглядом массу людей. Что он ищет? Что он видит? Здесь есть признаки. Что — то вроде «Да покарают боги нечестивых» и «К черту Фурий».

Сначала я не понимаю, что происходит. Раздается громкий гул, за которым следуют вздохи и ропот в толпе. Верховный Жрец все еще бубнит позади нас, очевидно, не подозревая, что что — то не так. Затем раздается еще один грохот, и земля вибрирует у меня под ногами. Я наблюдаю за толпой, пытаясь найти причину этого беспорядка. Все, что я вижу, — это людей, которые выглядят такими же растерянными, как и я.

Жар обжигает мне щеку, когда моя платформа взрывается. Атлас отбрасывает меня на землю, накрывая своим телом, но не раньше, чем осколки попадают мне в живот и ноги.

Повсюду раздаются крики. Взрыв был таким громким, что у меня звенит в ушах. Я все еще слышу крики и плач из толпы, хотя слышу их сквозь туман. Дым поднимается из нескольких мест на улице, и яркое солнце быстро закрывается дымкой от взрывов.

— Нам нужно выбираться отсюда, — кричит Атлас, поднимая меня на ноги и оттаскивая от ступеней Святилища.

Я, спотыкаясь, иду за ним. Оглядываясь через плечо, я обнаруживаю, что остальные чемпионы разбежались.

— Мы должны помочь этим людям. — Я тяну свою руку, но хватка Атласа только усиливается.

— Они взорвали твою платформу, Рен. Нам нужно уходить. — Атлас не смотрит на меня, ведя нас сквозь дым и обломки. Люди плачут. Части тротуара не хватает. Пары обжигают мои легкие и заставляют слезиться глаза. Это адский пейзаж.

Я бегу, чтобы не отставать от Атласа; моя рука натянута до боли, когда он тянет меня вперед. Мы сворачиваем за угол, оставляя хаос позади так, что он будоражит мои чувства. Как будто мы шагнули в другую вселенную. Квартал, обсаженный деревьями, странно безмятежен. Он почти жизнерадостен по контрасту с кровавым месивом перед Святилищем. Это пиздец. Оставить кровавую бойню позади не должно быть так просто.

На углу стоит на холостом ходу блестящая черная машина с темными, как краска, стеклами. Атлас подводит меня к ней и открывает дверцу.

— Тебя просто ждут машины по всему городу? — Почему у него машина здесь?

У меня все еще звенит в ушах, и я теряю равновесие. Обычно драка усиливает все мои чувства, обостряя их до тех пор, пока мое собственное тело не превращается в оружие, отточенное для нанесения максимально возможного урона. Но я взволнована и вялая.

— Залезай, Рен. — Атлас толкает меня в спину, ведя к машине. Я падаю внутрь, мои конечности отяжелели.

Атлас садится рядом со мной, захлопывая дверь, как только оказывается внутри. Машина трогается с места, и Атлас находит бутылку воды и открывает для меня крышку.

— Вот, выпей это. Это поможет. — В голосе Атласа слышится нотка беспокойства, но когда я смотрю на него, его лицо такое же каменное, как и всегда.

Помочь с чем? Я не утруждаю себя расспросами. Я залпом выпиваю воду, вздыхая, когда прохладная жидкость успокаивает боль в горле. Туман в моем мозгу немного рассеивается, и я осматриваю машину. Это не лимузин, как у Отиса, но все равно шикарный. Перегородка отделяет нас от водителя, но слишком темно, чтобы я могла разглядеть хоть что то.

— Мы должны вернуться и помочь остальным, — говорю я между глотками воды. — Почему тебя ждала машина?

Что — то вертится у меня на кончике языка, но я не могу сформулировать это. Моя голова все еще не в порядке, и я не могу ясно мыслить. Что — то меня беспокоит. Я просто не могу понять, что это такое.

Теперь, когда мы сидим, боль от моих ран дает о себе знать. Я смотрю вниз на свои ногу и руку, которые были ближе к взрыву. На моей коже множество порезов и царапин. Раны кровоточат ровно настолько, чтобы вызывать раздражение. У Атласа похожие царапины и порезы на лице и руке.

— Я хочу извиниться за свое поведение, — говорит Атлас вместо ответа на мой вопрос.

— Тебе придется быть более конкретным. — Я свирепо смотрю на него.

Ему есть за что извиниться. По сути, он обвинил меня в том, что я заморочила ему голову, чтобы соблазнить его на последней вечеринке. Кроме того, есть еще тот факт, что он сын Зевса. Забавно было узнать этот факт сразу после того, как мы только что занялись сексом, и он почти пристыдил меня за то, что я околдовала его или что — то в этом роде.

Атлас наклоняется, нежно берет меня за подбородок и поворачивает лицом к себе. Я усмехаюсь ему, но не отстраняюсь. Я должна, но я застываю на месте в тот момент, когда поднимаю на него глаза. В его взгляде отражается отчаяние, страстное желание и что — то, очень похожее на вину. В нем больше экспрессии, чем я когда — либо видела у Атласа, и это сбивает с толку. По моему предательскому телу пробегают мурашки, когда он проводит большим пальцем по моей нижней губе. Его пальцы скользят вверх и призрачно касаются моей щеки. Я слегка втягиваю воздух от прикосновения. Там, должно быть, тоже порез.

— Я не собираюсь извиняться за ту ночь, — говорит Атлас, как будто может прочитать мои мысли. Я прищуриваюсь, но он продолжает говорить, проводя пальцами по моей челюсти. — Это был самый горячий секс в моей жизни, так что нет, я не сожалею об этом. Но мне жаль, что я намекнул, что ты каким — то образом подстроила все это.

Его слова проникают в меня, проникают под кожу и заставляют меня чувствовать к этому мужчине то, чего я не должна. Вместо того, чтобы произнести все слова, которые так и рвались наружу, я подавила все свои чувства. — А как на счет твоего отца?

Голубые глаза Атласа сияют, как будто наполненная Богом кровь освещает его изнутри. — Я не хожу повсюду и не делюсь историей своей семьи с незнакомцами.

Боги, да пошел он к черту. — Нет, ты просто трахаешь их.

Атлас запускает руку мне в волосы и сжимает затылок. — Не думаю, что у тебя есть право голоса в этом вопросе. Хочешь обсудить свою родословную?

Я замираю. Мое тело и так было напряжено, но теперь каждый мускул напряжен, готовый к атаке. Мои крылья зудят под кожей, требуя, чтобы я освободила их и прижала Атласа к земле, чтобы показать ему, кто здесь на самом деле главный.

— Похоже, ты уже знаешь больше, чем говоришь. — Хотя знает ли он? Заметил ли он мои крылья в переулке?

Взгляд Атласа смягчается, но я продолжаю пристально смотреть на него. Машина все еще движется, и я думаю, не сказать ли ему остановиться. Должна ли я выйти и убраться к чертовой матери подальше от Атласа. Куда мы вообще направляемся?

— Я знаю о твоей маме и о том, как она была убита на Играх. Я знаю, что твой отец был убит жрецами. — Атлас говорит все это так, словно это простые бросовые факты. Из тех, что появляются на карточках чемпионов.

Мой рот приоткрывается, и я вглядываюсь в его лицо. Это действительно все? Он говорил только о моих родителях?

— Мы оба были втянуты в эту Игру силой, Рен. Возможно, я тренировался соревноваться большую часть своей жизни, но это не значит, что я хочу участвовать в этом фарсе. Мы созданы для соперничества, но я не хочу быть твоим врагом. — Атлас выдыхает, его дыхание касается моей кожи.

Его пальцы сжимают мой затылок, и это похоже на обладание. Как будто он не может отпустить меня, потому что я нужна ему так близко.

— У нас обоих были секреты, но я больше не хочу этим заниматься. — Глаза Атласа бегают взад — вперед, как будто он не может решить, в какой из моих глаз смотреть. Он напряжен, его тело рядом со мной напряглось.

— Чего ты хочешь? — Мой голос прерывается, пульс учащается от того, как Атлас смотрит на меня. Судя по тому, как близко он находится.

Вместо ответа он сокращает расстояние между нами, пока его губы не прижимаются к моим. Этот поцелуй совсем не похож на безумие прошлой ночи. Это медленное, одурманивающее исследование. Это обладание и капитуляция одновременно. От нас обоих.

Рука Атласа сжимает мои волосы, и я сжимаю ткань его хитона. Меня окружает аромат его кожи и мускуса, и я теряюсь в тумане ощущений. Я едва замечаю, когда машина останавливается, но затем Атлас со вздохом отстраняется от поцелуя. Он снова проводит большим пальцем по моей нижней губе, и вид у него почти… грустный. Я отворачиваюсь от него и смотрю в окно.

— Мы на парковке? — Из — за тонированных стекол и тусклого освещения снаружи трудно что — либо разглядеть. — Где мы? И почему мы здесь?

Дверца со стороны Атласа открывается, и я замечаю мужчину в рабочей форме, придерживающего ее. Он был водителем? Атлас выходит, а затем поворачивается, чтобы предложить мне руку. Я игнорирую ее, не чувствуя себя особенно уютно, даже если от этого поцелуя у меня внутри все воспламенилось.

Мои крылья снова чешутся, а кожу предупреждающе покалывает. Я все же выхожу из машины. Если я собираюсь ввязаться в драку, было бы намного лучше иметь место надрать кому — нибудь задницу. Мне удается выйти из машины, не задрав свою нелепую юбку, и осмотреть окрестности. Мы определенно находимся в подземном гараже, но внизу не припарковано ни одной машины. В воздухе витает влажный, затхлый запах в сочетании со старым бензином и маслом. Здесь намного прохладнее, чем снаружи, что подтверждает то, что мы находимся под землей. Грязно — серые цементные полы, стены и потолок освещены лишь несколькими редкими лампочками, разбросанными по всему пространству.

Я осматриваю гараж, но здесь нет никого, кроме меня, Атласа и водителя, который сейчас прислонился к машине.

— Почему мы здесь? — Мой голос эхом отдается в пустом гараже, хотя я говорила не очень громко.

Прежде чем Атлас успевает ответить, раздается звонок. Я бросаю взгляд на красную лампочку, которая загорается над лифтом примерно в двадцати футах передо мной. Мое сердце стучит в ушах, и я сжимаю кулаки. Что, черт возьми, происходит?

Двери с шипением открываются. Выходит женщина, одетая в строгий костюм и туфли на высоких каблуках. Ей за сорок, ее светлые волосы подстрижены коротким каре с длинной челкой, идеально уложенной, чтобы придать ей подтянутый вид.

Я сразу узнаю ее.

Мой взгляд мечется между ней и Атласом, пытаясь сложить кусочки вместе.

Атлас делает шаг к женщине, и они обнимаются. Это почти абсурдно. Атлас выглядит так, словно побывал на костюмированной вечеринке в своем мужском костюме в греческом стиле, а женщина одета элегантно и полностью собрана.

— Кэт, вот о ком я тебе рассказывал, — говорит Атлас, подходя к женщине. Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и я клянусь, он готовится к драке. Лучше бы так и было. Моя ярость растет с каждой секундой.

— Рен, это Кэтрин Нова. — Поза Атласа напряжена, и его маска вернулась на место, скрывая от меня любые эмоции. — Она глава «Подполья».

Ага. Вот откуда я знаю ее лицо. Оно уже довольно давно мелькает во всех новостях. И Атлас только что привел меня к ней, как ягненка на заклание. Если у меня и были какие — то сомнения, что он знал, кто я, что в моих венах течет кровь Фурии, то я больше не сомневаюсь. Меня продали. Гнев разливается по моему телу, и мои крылья чуть не прорываются за спиной. Я подавляю эмоции, позволяя льду покрыть каждый дюйм меня.

— Рен. Нам о стольком нужно поговорить. — Кэтрин улыбается мне так, словно только что открыла святой грааль.

Я одариваю её резкой и ломкой улыбкой. — Не могу дождаться.