Рот Кэт подергивается, словно она с трудом сдерживает улыбку. Я рада, что хоть кого — то это забавляет.

— Да, хорошо. — Она прочищает горло и снова становится серьезной. — Если ты последуешь за мной.

Кэт поворачивается и направляется к лифту. Я ожидаю, что Атлас последует за ней, как хороший маленький солдат, но он остается на месте. Конечно. Он должен убедиться, что я не сбегу. Я стискиваю зубы и иду через гараж, полоски моей кожаной юбки хлопают по бедрам. Наш водитель остается у машины. Я думаю, он начеку на случай, если кому — то еще удастся найти дорогу сюда.

Я прохожу мимо Атласа, намереваясь полностью игнорировать его. Его рука поднимается и обхватывает мой бицепс, останавливая меня как вкопанную. Я продолжаю смотреть вперед. Если я посмотрю на него, он поймет, что я позволила ему поймать себя. Может, Атлас и полубог, но я Фурия. Избежать его хватки вряд ли составит труда.

Понимание того, почему я хочу, чтобы он прикасался ко мне, — это совершенно другой вопрос.

Кэт уже прошла полпути через гараж, но Атлас идет медленно, удерживая меня. Он наклоняется, его рот так близко к моему уху, что его дыхание обжигает мою кожу. Я делаю медленный вдох, заставляя свое тело не реагировать. К черту его какие — то волшебные прикосновения, которые заставляют меня терять всякий здравый смысл и таять, как воск, слишком близко к солнцу.

— Рен. — У Атласа самый смертоносный, сексуальный голос. Он пронизан силой и грубой мужской чувственностью.

Когда я ничего не говорю, он вздыхает и отпускает меня. При этом его рука скользит вниз по моей руке, как будто он хочет продлить связь между нами. Подобные мысли, в первую очередь, и являются причиной того, что я оказался в этой ситуации. Я качаю головой. Атлас даже не потрудился дать мне слабый предлог, чтобы привести меня сюда. Неужели он действительно думает, что я прощу потому, что он произносит мое имя низким рычанием?

Я ожидаю, что Атлас пойдет за мной, но он пристраивается рядом, даже не потрудившись притвориться, что не наблюдает за мной. Когда мы подходим к лифту, Кэт уже внутри. Атлас ведет меня внутрь, положив руку мне на спину, как будто мы на свидании. Когда он нажимает кнопку одного из нижних уровней, во мне вспыхивает гнев. Атлас точно знает, куда мы направляемся, и этот простой факт выводит меня из себя.

Я закрываю глаза, представляя, как лед бежит по моим венам, точно так, как учил меня отец. Это работает не так хорошо, как раньше. Мой мир увеличился за последний месяц. Я всегда знала, что здесь, на территории Зевса и Геры, у нас полный пиздец, но я сосредоточивалась на своем районе. Может быть, я была умышленно неосведомлённой, но я не хотела беспокоиться о чем — то большем, чем о моем маленьком уголке Чикаго. Я больше не могу этого делать. Моя Фурия не хочет остывать. Оно хочет вырваться на свободу.

Мы спускаемся всего на один этаж, прежде чем двери со звоном открываются. И снова Кэт выходит первой, и Атлас выводит меня, положив руку мне на поясницу. Нахмурившись, я отступаю от него. Мне кажется, он издает недовольный звук, но когда я поворачиваюсь и смотрю на него, его лицо такое же невозмутимое, как всегда. Тяжело дыша, я осматриваюсь вокруг. Лифт выходит в тускло освещенный коридор со стенами из красного кирпича и темными цементными полами. Возникает гнетущее ощущение, что ты находишься глубоко под городом, гораздо глубже, чем в гараже. Возможно, потому, что мы гораздо более замкнуты. Расстояние между стенами едва превышает размах моей руки. Я не страдаю клаустрофобией, но воздух здесь спертый и затхлый. Внезапное желание выйти наружу и вдохнуть полной грудью свежий воздух поражает меня.

Каблуки Кэт стучат по цементному полу, когда она идет решительными шагами. У меня нет особого выбора, кроме как следовать за ней. Коридор изгибается, пока мы не переходим в другой коридор чуть большего размера. В этом коридоре стены выложены кремовой плиткой, но полы такие же цементные.

Она оглядывается на меня через плечо, на мгновение переводя взгляд на Атласа, прежде чем снова переводит его на меня. — Ты знала, что в Чикаго есть целая сеть подземных туннелей под городом?

Меня не интересует урок истории, поэтому я уклончиво хмыкаю. Кэт это не останавливает. Она продолжает рассказывать мне все о туннелях под городом.

— Большинство из них были построены в 1950–х годах и простираются менее чем на сорок кварталов. Все общедоступные карты давно утеряны, поэтому большинство людей не знают, как по ним ориентироваться. Некоторые выходы ведут прямо в дома людей или даже в старые универмаги. Это действительно невероятно. — Кэт, похоже, в восторге от урока истории, но я слишком раздражена, чтобы найти в этом что — то интересное.

Кэт останавливается перед закрытой дверью, открывает ее и заходит внутрь. Лампы дневного света мерцают над головой, жужжа, когда они медленно разогреваются. В отличие от коридора, в этой комнате стены покрашены, а не выложены плиткой. Цвет — ярко — белый, но ниже уровня пояса комнату наполняют потертости. Круглый стол, достаточно большой, чтобы вместить двенадцать человек, занимает центр комнаты. Стулья не подходят друг к другу. Дерево покрыто трещинами и, очевидно, им часто пользовались. Потертый черный кожаный диван придвинут к одной из стен. Несколько складных стульев сложены в углу, рядом с мусорным баком, почти переполненным бумажными кофейными стаканчиками.

В комнате нет окон, и запахи прошлых ужинов и множества тел в одном месте пропитали мебель. Это рабочая комната, а не логово злобного злодея.

— Пожалуйста, присаживайся. — Кэт жестом указывает на стол, выдвигает стул и садится.

Поскольку это один большой круг, здесь нет главы стола. Тем не менее, я не могу отделаться от мысли, что мы с Кэт сидим на противоположных концах, когда я выбираю место прямо напротив нее. Я делаю заявление? Кто знает. Я все еще злюсь из — за того, что меня привезли сюда под ложным предлогом, но у меня также нет плана. Я в основном действую по ситуации.

Вместо того, чтобы сесть с нами, Атлас отодвигается в угол комнаты. Он прислоняется к стене, упираясь в нее одной ногой. Что ж, вот откуда берутся все потертости.

Кэт наклоняет свое тело вперед, складывая руки вместе и держа их на столе. Я откидываюсь на спинку стула, ставлю локти на подлокотники и складываю руки на животе.

— Не хочешь ли чего — нибудь выпить? — Кэт улыбается мне, а затем переводит взгляд на Атласа.

Он собирается принести что — нибудь для нас? Я издаю смешок при этой мысли, но когда Атлас закатывает глаза, как будто точно знает, о чем я думаю, я чуть не падаю со стула. Он никогда не проявляет столько эмоций. Если только он не пытается кого — то соблазнить. Я прищуриваюсь. Он пытается наложить на меня чары сейчас? Или это его настоящая личность? Какая версия Атласа настоящая?

Я отбрасываю эти мысли. Это не имеет значения. Действия Атласа ясно дали понять, что я — товар. Инструмент, который он будет использовать и раздавать своим приятелям — подпольщикам, как книгу в мягкой обложке. Кстати, какого черта? Каким образом Атлас стал частью «Подполья»? Как сын Зевса, тренированный чемпион — полубог, обращается по имени к лидеру Подполья?

— Я в порядке. О чем ты хотела поговорить? — Я действительно хочу знать? Нет. Но чем скорее все станет известно, тем скорее я смогу решить, что мне делать дальше.

Кэт кивает и снова одаривает меня своей натренированной улыбкой. — Конечно. — Она глубоко вдыхает, словно набираясь сил для долгого разговора. — Как много ты знаешь о «Подполье», Рен?

То, как она произносит мое имя, заставляет меня думать, что это заманивающая тактика. Как будто она пытается наладить отношения, чтобы манипулировать мной и заставить делать все, что она хочет. Дело не в том, что она неискренняя, скорее в том, что она так долго играла роль честного лидера, что уже не помнит, как разговаривать с людьми, не представляя определенного образа.

— Не намного больше того, что сообщают в новостях. — Я пожимаю плечами. Мы все знаем, что средства массовой информации примерно так же надежны, как получение информации от миссис Шнельман, которая живет через улицу от меня. Она дряхлая, как летучая мышь, и часто клянется, что видела, как Элвис копался в мусорном контейнере за ее домом.

Кэт печально вздыхает. — Большая часть того, что они показывают, далека от истины.

— Я так и предполагала.

Кэт потирает подушечки больших пальцев друг о друга медленными круговыми движениями, как будто она прибывает в нервной задумчивости.

— «Подполье» было создано более двадцати лет назад. Как это обычно бывает, все началось с одного человека, которому нужно было скрыться. Затем это стало сетью, предназначенной для доставки припасов людям, которые в них нуждались. Иногда мы помогали другим сбежать, если жрецы нападали на их семьи. Это началось здесь, в Чикаго, но с тех пор распространилось по всей территории Зевса и Геры.

Я не удивлена, что группа сформировалась для того, чтобы помогать людям с основными товарами и избегать гнева жрецов. Даже в моем районе есть люди, которые делают это. Однако они не организованы и не способны оказать широкого влияния.

— А сейчас?

— Чем дольше Боги бодрствуют, тем больше они отдаляются от людей на своих территориях. Они позволили жрецам наблюдать за тем, как мы живем, и украли у нас наши свободы, одну за другой, пока мы не оказались в их абсолютной власти.

Я не могу не согласиться ни с чем из того, что она говорит, потому что это правда. Я видела, как жрецы жаждут власти и используют ее, чтобы уничтожать людей из моего района. Разве не поэтому я стала Темной рукой? Чтобы я могла помогать по — своему? В некотором смысле, разве не для этого существуют Фурии?

Никс была первой Фурией, но она была не единственной в своем роде. Она собирала свирепых женщин — воинов, которые были убиты в больших и малых битвах. Она вдохнула в них жизнь, чтобы они могли сражаться в вновь. Они были сильными, могли исцелиться практически от любой раны и обладали способностью заглядывать в самую душу человека. Эти черты были переданы их дочерям, сила никогда не ослабевала даже после смены поколений. Первые Фурии были бессмертны, но, подобно полубогам, последующие Фурии, которые наполовину люди, стареют и в конце концов умирают. Если им удастся избежать смерти от клинка Гефеста.

— Те из нас, кто был частью «Подполья» с самого начала, решили, что пришло время действовать. Мы устали сидеть без дела и ждать, как отреагируют на презренное поведение жрецов. Когда — то, еще до пробуждения Богов, люди на этой территории голосовали. Они выбирали людей, которые управляли их городами. Мы хотим вернуть себе контроль и снова иметь право голоса. Мы заслуживаем того, чтобы сидеть за столом, за которым принимаются решения, влияющие на нашу жизнь. На наши семьи, наши средства к существованию.

Все, что она говорит, правда, но это не вся история.

— И ты делаешь это, взрывая людей? — Я поднимаю бровь.

Они просто взорвали бомбы возле Святилища Олимпа в качестве отвлекающего маневра. Там, где люди сражались против стражников и жрецов. Некоторые из этих людей погибли. И, может быть, я и не фанат элит и их превосходства, но заслуживают ли они смерти из — за того, что оказались втянутыми в трюк «Подполья»? Возможно. А, возможно, и нет. Моя Фурия кричит мне, что всех их следует оценивать по их индивидуальным достоинствам. Это не так просто, поскольку принадлежность к группе автоматически означает, что ты плохой человек.

Мои мысли сбивают меня с толку, потому что разве не так я думала о Богах в прошлом? Общее утверждение, что все Боги плохие. Хотя это было недавно, я уже начала подвергать сомнению это предположение, основанное на моем взаимодействии с Аидом и Персефоной. Даже с Аресом, когда он не ведет себя как придурок.

— А как насчет человеческих жертв в результате только что произошедшего инцидента? — Я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие, но я не могу слушать, как она говорит о помощи людям, игнорируя обычное насилие. Фурия во мне хочет возмутиться, но я подавляю это воображаемым куском льда.

Кэт откидывается на спинку стула, ее руки соскальзывают со стола и падают на колени. — Иногда нам приходится чем — то жертвовать.

— И вы считаете, что у вас есть право решать, кого приносить в жертву? — Пластиковый стул, на котором я сижу, неудобный. Край впивается в мои голые бедра. Я хочу повернуться, но я также не хочу показывать никаких слабостей — даже таких глупых, как прилипание моей задницы к стулу.

— Новости сильно преувеличивают действия «Подполья». Они приписывают нам вещи, которые на самом деле являются работой жрецов. — Губы Кэт накрашены розовой помадой, настолько прозрачной, что ее почти не видно. На мне несколько слоев макияжа с парада. Я не могу отделаться от мысли, что мы обе носим что — то вроде масок.

— Разве ты только что не взорвала бомбы в толпе зрителей на параде? — Фурия клокочет у меня в груди. Моя кожа натянута, а спина болит между лопатками, где мои крылья угрожают вырваться на свободу. Возможно, у Кэт есть причины для таких действий, но она не сообщает их мне. Это один уклончивый ответ за другим.

— Ты хочешь сказать, что предпочла бы, чтобы Боги оставались у власти бесконечно? — Всякое подобие доброго понимания исчезло с лица Кэт. Сейчас передо мной настоящий лидер «Подполья». Проницательный, расчетливый командир, который верит, что цель оправдывает средства. Может быть, так оно и есть?

— Мне кажется, мы отвлекаемся. — Глубокий голос Атласа разносится по комнате, удивляя меня. Я была так сосредоточена на Кэт, что почти забыла, что он меня подслушивает.

Я так зла на него, на эту ситуацию, на Богов. Разочарование и чувство беспомощности клубятся у меня под кожей. Всю свою жизнь мне приходилось держать в секрете, кто я на самом деле, а теперь меня втягивают в войну, частью которой я никогда не хотела быть. Я даже не знаю, на чьей стороне правда. Ладно, я знаю, что жрецы заслуживают того, чтобы гнить в Подземном мире, а Зевс и Гера могут поцеловать меня в задницу. Афродита тоже. Но действительно ли «Подпольщики» — хорошие парни? Или все они разных оттенков серого, и я должна выбрать наименее плохих из них?

Я изучаю лицо Атласа, пытаясь понять, как он вписывается в эту головоломку. Он воспитывался в тренировочном комплексе с четырех лет. Был ли он все еще там незадолго до того, как присоединился к играм? Согласно статистике игрока, которая постоянно приводится в телевизионных репортажах об Олимпийских играх, Атласу двадцать пять. Он действительно был там все это время? И как он тогда оказался связан с «Подпольем»?

Раздается стук в дверь, и она распахивается прежде, чем кто — либо откликается. В дверь проскальзывает женщина с широкой улыбкой на лице. Ей чуть за двадцать, блестящие золотистые волосы собраны в высокий хвост, лицо соседской девушки. На ней джинсовые шорты и майка, подчеркивающая ее подтянутое тело. В наплечной кобуре спрятан пистолет, который противоречит невинной атмосфере, которую она излучает.

— Это частная встреча, Саванна, — говорит Кэт, но в ее словах нет стержня.

Саванна отмахивается от нее. — Я знаю, мне жаль, но я слышала, что Моррисон здесь, и я не могла не поздороваться. Он так редко попадает к нам в лапы. Всегда где — то поблизости, хитрый и обаятельный.

Женщина пересекает комнату и обнимает Атласа. Он обнимает ее в ответ. Я смотрю прямо перед собой и складываю в уме числа. Что угодно, лишь бы не обращать внимания на двух прекрасных золотистых людей, обнимающихся в нескольких футах от меня. У меня болит спина, и я едва сдерживаю свои крылья, чтобы они не расправились. Я медленно выдыхаю, пытаясь контролировать себя. Единственная проблема в том, что я хочу дать выход своей Фурии.

Нет. Атлас не стоит таких усилий. Какая разница, кто для него эта женщина. Я уверена, что она просто друг. С кем он тайком встречался и выполнял секретные задания «Подполья». Ну и что, что она знает его намного дольше, чем я, и он обнимает ее. Может быть, он бы тоже обнял меня, если бы я предложила. Чего я делать не собираюсь.

Я рискнула взглянуть на них двоих краем глаза. Саванна кладет руки на щеки Атласа, прижимая их друг к другу, как будто собирается притянуть его голову для поцелуя. Я вне себя от ярости и не могу решить, чью голову оторвать первой.

— Разве у нас много времени? Я думала, мы сбились с темы. — Я возвращаю ей слова Атласа, сказанные несколько мгновений назад. Но я продолжаю смотреть на Кэт.

— Да, конечно. — Кэт улыбается, ее спокойное и терпеливое поведение возвращается на место. — Саванна, нам нужно закончить здесь кое — какие дела. Почему бы тебе не уйти, и вы двое сможете воссоединиться позже.

Я стараюсь согнать с лица кислое выражение. Какое мне дело, если Саванна и Атлас пойдут есть мороженое и всю ночь будут болтать по телефону. Я зла на него. И это только подтверждает причину. Я почти ничего не знаю об Атласе. Насколько я знаю, он может спать с половиной «Подполья».

— Конечно, Кэт. Береги себя, Атлас. Не будь незнакомцем. — Саванна даже не замечает моего существования, когда выходит из комнаты. Дверь с тихим щелчком закрывается за ней. С первого взгляда никогда не поймешь, что сюда заходил кто — то еще, но у меня такое чувство, будто здесь пронесся торнадо и оставил после себя разорванный в клочья беспорядок.

Кем, черт возьми, была эта женщина? Подруга? Бывшая девушка. Безжизненное тело, которое вскоре должно было появиться на земле.

Внимание Кэт снова полностью сосредоточено на мне. — Рен, «Подполье» дает людям выбор бороться за то, во что они верят. Мы никого не заставляем выходить на улицу и рисковать своей жизнью. Эти люди верят в это дело. Они знают, что иногда приходится идти на жертвы, чтобы увидеть прогресс.

Атлас отталкивается от стены и сокращает пространство между нами. Он все еще одет в тогу с парада, но каким — то образом от него веет уверенностью и лидерством, которые не омрачает одежда. Это раздражает. Каждый дюйм его идеального лица и тела. Я хочу ударить по всему этому.

Атлас выдвигает стул рядом со мной и садится. Он смотрит не на стол, а на меня, положив руки на бедра.

— Рен, ты могла бы стать ключом к прекращению всего этого. — Вместо обычного замкнутого выражения в его глазах светится огонь. С Атласом я не могу сказать, когда он разыгрывает шоу, а когда раскрывает свою истинную сущность. Он просто обнял ту блондинку и позволил ей похлопать себя по щекам. Это могло быть еще одной уловкой, чтобы вовлечь меня, играя на тех запутанных чувствах, которые я испытываю к нему.

Он мой конкурент, он мой союзник. Он придурок, он разыгрывает шоу для своего отца. Откуда мне знать, какая из его версий настоящая?

Боль разрывает мои внутренности. Атлас вздрагивает, и я закрываю глаза. Я была недостаточно быстра, чтобы скрыть эмоции на лице.

Ни Атлас, ни Кэт не сказали, что знают, кто я такая. Я не знаю, сознаются ли они или мы собираемся танцевать вокруг слона в комнате всю ночь напролет.

— Что именно, по — твоему, я могу сделать? — Я перевожу взгляд между ними, не в силах выдержать его взгляд прямо сейчас. Я чувствую себя слишком беззащитной, слишком обнаженной.

На этот раз заговаривает Кэт. — Мы хотим, чтобы ты снова погрузила Богов в сон.

Я бросаю взгляд на Кэт. Она всегда умела читать мои эмоции, даже когда я не умел их показывать. Вероятно, потому, что она знает меня с детства, еще до того, как я научился скрывать даже малейший намек на какие — либо чувства.

Рен, с другой стороны, не так хороша в сокрытии своих эмоций, как ей кажется. Прямо сейчас она зла. Я понимаю. Черт возьми. Но часы тикают. Мы не можем оставаться здесь дольше, чем необходимо. Я пошел на огромный риск, уводя нас тайком от других чемпионов под присмотром Натаниэля Роджерса и гребаных дронов, которые никогда не прекращают преследовать нас. Мы оставили хаос позади, но пройдет совсем немного времени, прежде чем наше отсутствие заметят.

Кэт снова обращает внимание на Рен, улыбается и встает. — Я собираюсь дать вам двоим несколько минут. Я скоро вернусь.

Дверь со щелчком закрывается, когда Кэт выходит из комнаты, но я ничего не говорю. Все, что я должен сказать, все, что мне нужно сказать, застревает у меня в горле. В отличие от меня, раздражение и злость Рен отчетливо читаются в ее сжатых губах, но гораздо труднее переварить боль в ее глазах.

Рен скрещивает руки на груди, и эта боль превращается у меня на глазах в ледяной гнев. Боги, она такая чертовски невероятная. Она должна выглядеть глупо в наряде гладиатора, в который ее одел стилист, но она настоящий воин. До самого сердца.

Ее челюсть сжимается, пока она ждет, когда я заговорю. С того момента, как я впервые увидел Рен, между нами был этот невысказанный вызов. Наши взгляды встречаются, и мы оба отказываемся отводить взгляд. Сейчас между нами назревает та же битва. Рен не собирается сдаваться и говорить первой. И она не должна. Я привел ее сюда. Я обманул ее, солгал ей. Черт. Она будет ненавидеть меня вечно.

Я прижимаю большой палец к пальцам один за другим, хрустя ими, прежде чем прижимаю ладонь к бедру. Рен сидит лицом к столу. Я сижу боком на сиденье рядом с ней. Стол большой, но я достаточно близко, чтобы мое колено упиралось в ее обнаженное бедро. Кожаные полоски ее юбки разошлись, выставляя на всеобщее обозрение непристойное количество теплой кожи. Мне приходится приложить все силы, чтобы не упасть перед ней на пол и не прижаться губами к каждому дюйму ее тела, пока она не закричит, что прощает меня. На самом деле, она с такой же вероятностью ударит меня, как и позволит этому случиться.

Рен поворачивается на своем сиденье, пока не видит на меня, не вытягивая шею. Ее пальцы сгибаются, как будто она борется, сжимая кулак. Мой член становится твердым при мысли о том, как Рен набрасывается на меня, размахивая кулаками, выплескивая свою ярость. Наши тела сталкиваются, я прижимаю ее к себе и заставляю понять, что она так зла только потому, что что — то чувствует ко мне. Если бы я был Престоном или каким — нибудь другим мудаком, на которого ей было наплевать, Рен бы не сдерживалась. Кэт бы уже вытирала мою кровь с пола.

— То, что делает «Подполье», важно, Рен. — Я должен был начать с извинений или объяснений. Вместо этого следует лекция. Это правда. Я не пытаюсь убедить Рен или отстаивать свою правоту. Я просто констатирую реальность мира, в котором мы живем.

— Я никогда не говорила, что это не так. — Голос Рен ровный.

То, как она сидит на своем месте, прижимая свое колено к моему. Это не совсем удобно, но мне нужно прикоснуться к ней. Я отчаянно нуждаюсь даже в этом жалком контакте.

— Что — то должно измениться. — Я пытаюсь снова, на мгновение закрывая глаза от полного отсутствия идей. Это Рен. Она путает мой мозг и делает абсолютно бесполезным все, что я когда — либо знал о дискуссии.

Рен изучает мое лицо, как будто пытается разгадать головоломку. Ее губы приоткрываются, как будто она собирается задать вопрос, но затем она закрывает их.

— Почему это так важно для тебя? — В голосе Рен слышатся умоляющие нотки. Ее голубые глаза изучают мое лицо, как будто она видит в нем ответы. Она их не найдет. Я так долго скрывал свои эмоции от мира, что не знаю, как разрушить этот щит. Впустить ее. Я так долго практиковался в том, чтобы быть крепостью, что ворота заржавели и не открываются должным образом. Впускать кого — либо внутрь — это риск, на который я не был готов пойти.

До нее.

Рен смотрит на меня сверху вниз глазами темно — синего оттенка, которого я никогда раньше не видел. В них есть крошечные серебристые искорки, которые напоминают мне ночное небо. Я должен был догадаться, что в ней было нечто большее, чем жестокая, колючая женщина, которая изначально привлекла меня. Я не упустил того, как она напряглась, когда Саванна вошла в комнату. Я полный мудак, потому что это сделало меня счастливым. Раздражение Рен дает мне некоторую надежду, что я не совсем облажался. Я бы сказал ей, что Саванна — всего лишь друг, который «помечал» свою территорию, но я сомневаюсь, что она оценила бы это в данный момент.

Я обдумываю свой ответ, прежде чем сказать. Я не готов рассказывать историю своей жизни, но она заслуживает какой — то части меня. Особенно после того, как я узнал ее самый большой секрет и поделился им с лидером «Подполья». Я вытягиваю шею, поводя головой из стороны в сторону. Я в полной заднице. Рен никогда не простит мне, что я втянул ее в это. За раскрытие секрета, который ей каким — то образом удавалось хранить двадцать два года. Боги, как будто мне нужно напоминание о том, какая она необыкновенная. Как ей удавалось оставаться в живых все это время? Фурии — самые преследуемые существа на этой территории.

Я откидываюсь на спинку стула, устало выдыхая. — Кэт — моя тетя.

Рен удивленно моргает, но ничего не говорит. Она выглядит слишком ошеломленной, чтобы ответить.

— Моя мать была ее сестрой.

Рен вздрагивает при слове «была», и я знаю, что она поняла это. За эти годы Рен потеряла обоих родителей. Ей знакома боль утраты. Я киваю, отвечая на ее невысказанный вопрос. Моя мать мертва.

— Долгое время Кэт была моей единственной семьей. Она пыталась забрать меня с тренировочного комплекса, но они ей не позволили. — Рен знает, что Зевс — мой отец. Может, он и пожертвовал половину моей ДНК, но это не делает его членом семьи.

Когда я рос в учебном центре, у меня никого не было. В детстве я понял, что единственный человек, на которого я могу положиться, — это я сам. Кэт пыталась увидеться со мной, но для нее это было почти невозможно. Меня не только переводили из одного учебного центра в другой, но и сами здания перемещались, как Олимпийский дом Зевса. Только когда я стал старше, мы смогли регулярно встречаться, и даже это приходилось делать с осторожностью. Единственное преимущество того, что Зевса совершенно не интересовало мое воспитание, заключается в том, что он так и не узнал, что моя тетя также была главой «Подполья». В то время как Кэт принимала все меры предосторожности, чтобы сохранить свою связь со мной в секрете, высокомерие Зевса только помогало нам скрывать наши отношения.

Я хочу рассказать Рен все. Поделиться всей историей, о которой никто, кроме Кэт, не знает, но в конечном итоге все это не касается меня. Это о Рен и о том, на что она способна. Мне трудно держать руки неподвижными. Я хочу провести ими по своим волосам, стянуть с себя нелепую одежду, в которую я был одет.

Пальцы Рен запутались в одной из полосок ее кожаной юбки. На этот раз ее тон мягче, когда она говорит. — Чего именно ты от меня хочешь?

Я хочу переплести свои пальцы с пальцами Рен и дать ей понять, что все будет хорошо. Даже если наши жизни находятся вне нашего контроля, я позабочусь о том, чтобы она была в безопасности. Я ничего этого не говорю. В любом случае, это не совсем то, что она хочет знать. Она хочет знать, знаю ли я ее истинную природу. Знаю ли я, что она Фурия.

— Рен, я не хочу играть с тобой в игры.

— Ты уверен? Потому что, похоже, это все, что ты делал до сих пор. — Вся мягкость исчезла, сменившись резким обрывком слов.

— И чего же ты хочешь? — Мой голос понижается почти до шепота, но тон остается резким. Язвительным. Я знаю, что облажался, но чего она ожидала? Неужели она думает, что я должен был сказать ей, что Зевс — мой отец при нашей первой встрече? Может быть, я должен был переложить на нее часть своего детского багажа. Давая ей понять, каким нежеланным я был. Что у меня никогда по — настоящему не было дома. Что вся моя ценность как взрослого мужчины была сведена к созданию безупречного образа чемпиона. Но есть Рен. У которой под рукой есть сила снова усыпить Богов. И она пряталась в Старом городе и играла супергероиню по соседству.

— Это не я затащила нас сюда под предлогом того, что мы спасаемся от террористической атаки. Атаки, я могу бы добавить, которая была спровоцирована той самой группой, частью которой ты являешься. Если тебе что — то нужно, Атлас, тогда возьми и попроси об этом. — Рен тяжело дышит, ее пульс колотится так быстро, что я вижу, как сердцебиение отдается у нее в горле. Она зла и нервничает.

— Мы не плохие парни. Кэт приняла взвешенное решение, чтобы встретиться с тобой. Она убедилась, что наши люди были в толпе, не подпуская других к месту взрыва. Беспорядки, которые произошли после, были неудачными, но Кэт постаралась, насколько это было возможно, смягчить последствия. — Я выдыхаю, не ожидая того, что скажу. — Причина, по которой я привел тебя сюда, в том, что у тебя есть потенциал переломить ход этой битвы. Я видел тебя в переулке. Я видел твои крылья, Рен. Я знаю, кто ты, и я знаю, на что ты способна.

Звук, который она издает, разрывает что — то внутри меня. Это всего лишь легкое дуновение воздуха, даже не настоящий вздох. С таким же успехом она могла бы закричать о предательстве. Это производит тот же эффект. Я проклинаю себя. В ее глазах был проблеск доверия. Когда я поцеловал ее раньше в машине, это было из эгоистичной потребности почувствовать, как она тает в моих объятиях, попробовать ее еще раз, прежде чем я снова переверну ее жизнь. Я знал, что как только она встретит Кэт, та крупица доверия, которую я начал завоевывать, разлетится вдребезги.

Прямо на моих глазах ее плечи расправляются, и сила, которую я наблюдаю в ней снова и снова, возбуждается. Из того, что я знаю о Фуриях, они во многом похожи на полубогов. Повышенная сила и скорость, быстрое исцеление. Однако Фурии могут чувствовать, когда человек совершил преступления против человечества. Никто из нас не ангел, но Фурии обладают способностью распознавать истинную ценность человека. Это ужасно и чертовски невероятно.

— Ты предлагаешь нам бросить игры и стать мстителями? — Рен стискивает зубы и хмыкает.

Она проводит рукой по груди, и я опускаю глаза, чтобы проследить за движением. Это чертов контракт. Тот, в который вступает каждый чемпион в тот момент, когда он становится частью игр. Мы не можем отказаться от игр, потому что у нас есть обязательное соглашение с Богами, привязывающее нас к соревнованию до тех пор, пока мы не выиграем, не потерпим сокрушительного поражения или не умрем. Прямо сейчас это осложнение, которое я еще не придумал, как устранить. Слава богу, что это вызвано не проклятием Богов, потому что мое сердце уже превратилось бы в кашицу, если бы это было так.

— Забавно, что ты упомянула мстителей. Я слышал несколько довольно интересных историй, когда копался в информации о последнем испытании. — Легчайшая улыбка тронула мои губы.

Когда я охотился за Отисом Кармайном для последнего испытания, я многое узнал о Темной руке, жившей по соседству с Рен. Прошло совсем немного времени, прежде чем жители Старого города начали делиться историями о крылатом спасителе, который бродит по улицам по ночам. Враг воров и насильников, защитник обычных людей, которых жрецы игнорировали и пинали ногами, пока они были подавлены. Они практически поклоняются Темной руке. После того, как я увидел Рен в переулке, расправившую крылья во всей их красе, злобную и праведную, мой разум помутился. На мгновение я потерялся во времени, все мое внимание сосредоточилось на прекрасном мифическом существе, стоявшем передо мной.

Я немедленно связал Темную руку с Рен.

Рен смотрит на меня сверху вниз, медленно моргая и размеренно постукивая пальцем по столу. — Ты расспрашивал обо мне?

Я качаю головой. — Честно говоря, я не понимаю, как тебе удавалось так долго оставаться незамеченной, маленькая птичка.

Рен поджимает губы при этом прозвище. Почему мне так нравится ее злить? Может быть, это потому, что она отчужденная и сдержанная со всеми остальными, но достаточно одного моего взгляда, и она ощетинивается. Боги, это заставляет меня чувствовать себя маленьким ребенком, который дергает девочку за косички, чтобы привлечь ее внимание. Я чувствую себя жалко. Это имя предназначено только для того, чтобы быть ласковым. В первый раз, когда это вырвалось, я чуть не зажал рот рукой. Я не хотел называть ее так. Теперь я не могу выбросить это из головы. Вот кто она для меня. Она не хрупкая. Она олицетворяет свободу. Она могла бы освободить всех нас от тирании Зевса и жрецов, и я не думаю, что она осознает, насколько она необычна.

— Все, что мне нужно было сделать, это побродить по вашему району, и люди потчевали меня историями о Темной руке. — Я провожу рукой по воздуху, произнося Темная рука, потому что люди произносили это имя с благоговением и шепотом. Первая женщина, которая упомянула это имя, практически начала молиться, пока мы разговаривали. Я не могу удержаться от смеха над благоговением людей. — Правда, Темная рука?

Рен бьет своим коленом о мое. Я рычу от укола боли и изо всех сил пытаюсь сдержать улыбку. Мне нравится, что она не отступает и не сдается, даже когда это могло бы облегчить мне жизнь. Руки Рен снова скрещены на груди, а рот сжат в тонкую линию.

— Во — первых, я понятия не имею, о чем ты говоришь. Во — вторых, даже если бы я признала, что это была я, люди дали это имя невероятно храброму, бесстрашному и самоотверженному существу, которое защищает улицы Старого города.

Мы смотрим друг на друга, но я не могу избавиться от улыбки на своем лице. Щеки Рен раскраснелись, губы пухлые. Просто глядя на нее, никогда не ожидаешь, что она такая свирепая воительница. Та, кто слишком сильно рискует. Та, чья жизнь в еще большей опасности из — за моих действий. Улыбка медленно сползает с моего лица.

— Я знаю, что ты хочешь помогать людям. «Подполье» хочет того же, но у них есть власть сделать больше, чем убрать нескольких насильников и убийц.

Рен отшатывается, и я качаю головой. Черт.

— Я не пытался быть пренебрежительным. — Я замолкаю, увидев выражение ее глаз. Хотел я оскорбить ее или нет, но она восприняла мои слова как то, что она делает недостаточно.

— Я хочу помогать людям, но я не собираюсь поддерживать организацию, о которой я почти ничего не знаю. — Рен отодвигается от стола, краска все еще заливает ее щеки. Она напряженно встает, соскальзывает со стула и оглядывает комнату, как будто ищет путь к отступлению.

Здесь только одна дверь.

Раздраженно вздохнув, Рен пересекает комнату и останавливается у старого дивана. Она пощипывает переносицу, запрокидывая голову назад, как будто прорабатывает изгиб шеи.

— Вам с Кэт, конечно, хорошо говорить мне, что пресса все преувеличивает, но тогда где же правда? Приносит ли «Подполье» в жертву людей ради общего блага? Они из тех групп, которые взрывают толпу, потому что это позволит отвлечь внимание и доставить их новую величайшую надежду в их логово? — Рен опускает руку, ее голова все еще откинута назад. — А что, если я помогу? Что, если Боги снова уснут? Что тогда? Собирается ли Кэт занять руководящую должность по доброте душевной? Потому что она такая ответственная?

Я встаю, и Рен поднимает голову, наблюдая, как я преодолеваю расстояние между нами тремя длинными шагами. Я поддаюсь желанию прикоснуться к ней, обхватываю ее локти. Я скольжу руками вверх по ее рукам, пока мои пальцы не сжимают ее плечи. Немного наклонившись, чтобы я мог смотреть ей в глаза во время разговора, я говорю ей: — Кэт не какой — нибудь потенциальный диктатор, который ищет способ захватить власть. Вся причина, по которой возникло «Подполье», заключается в том, что она пыталась помогать людям. Кэт видела эту потребность во многих людях, что не смогла сидеть сложа руки и продолжать наблюдать, как жрецы и Боги, такие как Зевс и Гера, разрушают семьи без каких — либо последствий. Она хочет провести выборы, чтобы голоса людей были услышаны.

— Сколько я себя помню, Кэт изучала, как управлялись цивилизации. Все, начиная с древней истории и заканчивая тем, как проснулись Боги. Она верит в справедливость и равенство. Иногда борьба за то, чтобы попасть туда, носит бурный характер, потому что люди не хотят отказываться от власти, которую они имеют над другими.

Темные глаза Рен встречаются с моими. Интересно, что она видит, когда смотрит на меня вот так. Я хочу сбросить броню, показать ей, что я на самом деле чувствую. Она понятия не имеет, сколько надежды она мне дает. Сколько надежды она могла бы дать всему чертову миру.

— Ты — чудо, Рен. Жрецы могут говорить, что они нашли Фурий, но в наши дни все это ложь, чтобы держать людей в страхе. Тот факт, что наши пути пересеклись, почти непостижим. — Мурашки покрывают ее кожу под моими пальцами. Я скольжу руками вверх по ее шее и обхватываю щеки, удерживая ее в заложниках и надеясь, что мои слова проникнут в ее толстый череп.

— У тебя есть сила изменить мир. Разве ты этого не понимаешь?

Рен громко сглатывает, ее тело обмякает в моих объятиях. Я делаю шаг вперед, и Рен беспрекословно следует за мной, пока ее спина не прижимается к стене. Ее подбородок запрокинут, губы приоткрыты, когда я провожу большим пальцем по ее щеке. Ее темные ресницы опускаются, и я прижимаюсь к ней всем телом, впитывая тепло ее кожи. Возможно, я облажался не один раз, но я собираюсь это исправить.

Я действительно несправедлива к тому, насколько красив Атлас. У него золотистая кожа и мужественные черты лица, которые так прекрасно сочетаются друг с другом, что неудивительно, что его отец — Зевс. Его коротко подстриженные волосы начинают отрастать на макушке, но его стилист, должно быть, подстриг их по бокам, потому что он выглядит чертовски хорошо. Сейчас его глаза скорее зеленые, чем серые, с золотистыми искорками в радужной оболочке.

Раньше я не складывала два и два вместе, но теперь, когда я знаю, что Зевс — его отец, маленькие искорки в его глазах приобретают смысл. Как будто вселенная хочет продолжать напоминать мне, что я дура. Даже зная это, я не могу оттолкнуть его. От запаха кожи и мускуса у меня кружится голова, тепло его руки на моей щеке гипнотизирует, и все, чего я хочу, это чтобы он сократил расстояние между нашими губами и заставил меня забыть, какой глупой я была.

Раздается короткий стук в дверь, прежде чем она распахивается. Атлас чертыхается, недовольный ропот вибрирует в его груди, прежде чем он убирает руки от моего лица и отходит от меня. Кэт просовывает голову внутрь, и это напоминает мне о том времени, когда мой отец обычно проверял меня перед сном.

— Ты не возражаешь, если я войду? — Спрашивает Кэт, но у меня такое чувство, что она не отступит, если я скажу, что возражаю.

У них двоих, очевидно, был план. Что это было? Попросить Кэт поговорить со мной, а если это не удастся, тогда Атлас должен очаровать меня? Я жестом приглашаю ее войти, как будто у меня все под контролем. Я остаюсь в своем углу, погруженная в туман от близости Атласа, от всего, что он только что сказал.

Атлас, Кэт, они хотят, чтобы я снова усыпила Богов. Да, ну, с этим действительно большая проблема. Я понятия не имею, как, черт возьми, это осуществить. Не похоже, что в начальной школе есть урок о Фуриях, который научил бы меня всему, что мне нужно знать об этой другой стороне меня. Все, что у меня есть, — это рассказы моей бабушки и все, что мог вспомнить мой отец из сказок, которые рассказывала ему моя мать. Ничто из этого не включало указаний, как с помощью магии усыпить богов.

Скрестив руки на груди, я смотрю, как Кэт закрывает дверь и прислоняется к ней спиной.

— У вас двоих была возможность поговорить? — Глаза Кэт мечутся туда — сюда между мной и Атласом.

Вместо ответа он поворачивается и смотрит на меня, как будто ждет моего ответа.

Я не утруждаю себя ответом на вопрос Кэт. — Что теперь будет? — Я не могу выйти из игры. Эта чертова лента вокруг моего сердца снова сжимается, и я раздраженно выдыхаю. Я просто констатирую очевидную проблему, а не заявляю, что собираюсь сбежать посреди ночи.

Я машу рукой перед грудью. — Если только твоя конечная цель не в том, чтобы мое сердце взорвалось.

Кэт кивает с выражением покорности на лице. — Поскольку вы двое связаны контрактом оставаться в играх, мы бы хотели, чтобы вы с Атласом вернулись и вели себя так, как будто ничего этого не произошло.

Я хмуро смотрю на Кэт, а затем перевожу взгляд на Атласа, чтобы понять, так же ли он сбит с толку, как и я. Его бесстрастное лицо вернулось, но он, кажется, не удивлен заявлением Кэт.

— Я думала, ты хочешь… — Я потираю лоб, головная боль подкрадывается к глазам. — Почему?

Кэт отталкивается от двери, делая маленький шаг в комнату. Ее руки снова сложены перед собой. — Это даст тебе доступ к Богам. С тобой и Атласом внутри у нас будет преимущество.

— Да, но что мы можем сделать? Мы же не ищем документы, чтобы передать их полиции. Боги творят свое дьявольское дерьмо прямо в открытую. — Я переношу свой вес, и полоски кожи на моей юбке колышутся, задевая мои бедра. Взгляд Атласа опускается на мои ноги, прежде чем он снова поднимает глаза на меня.

— Со временем мы поняли, что не все Боги одинаково виновны в преступлениях против людей. Некоторые могут даже поддержать наши требования справедливого обращения и равенства. Ваше участие в этих играх дает нам возможность приобрести союзников.

— Ты хочешь, чтобы мы подружились с Богами? — Я недоверчиво смотрю на нее, уверенная, что неправильно расслышала. Я Фурия. Одна из немногих существ, которых боятся Божества. Мой вид погрузил их всех в сон, который длился три тысячелетия. Чего Кэт хочет от меня? Раскрыть свои секреты Богам и надеяться, что они захотят заключить союз вместо того, чтобы отрубить мне голову на месте?

Кэт медленно кивает. — Завоевать их доверие. ДА. Кажется, ты нравишься Аресу. И, судя по тому, что мы слышали, Аиду тоже.

Что за черт? Я свирепо смотрю на Атласа, мне не нравится, как много он шпионил за мной, а затем сообщал Подполью.

Он пожимает плечами. — Это правда. В конце концов, ты каким — то образом смогла достать этот камень из Подземного Мира. — Уголки глаз Атласа морщатся, как будто он раздражен тем, что до сих пор не знает, как я это сделала.

— Позволь мне убедиться, что я правильно поняла. Ты хочешь, чтобы я подружилась с Аресом и Аидом. Призналась, что я самый ненавистный враг Богов, а затем попросила их предать других Богов, чтобы помочь нам? Все так?

Атлас оглядывается через плечо на Кэт, а затем встает передо мной, загораживая ее от моего взгляда. Он снова кладет руки мне на плечи. Я смотрю на них сверху вниз, а затем снова перевожу взгляд на его отчужденное лицо.

— Рен. У нас есть шанс изменить существующее положение вещей, помочь людям. Я достаточно видел тебя в действии, чтобы знать, что ты тоже этого хочешь. Не мы здесь плохие парни.

Инстинктивно я знаю, что Атлас не злой тиран, даже если все больше становится на него похож, но он совершенно незнакомый человек. — Ты уже солгал мне. Откуда мне знать, что сейчас все по — другому?

Челюсть Атласа сжимается. — Я просто опустил детали.

— И подверг мою жизнь опасности, — шиплю я, раздраженная тем, что он относится ко всему этому так посредственно.

— Мы могли бы спасти так много людей. — На этот раз глаза Атласа соответствуют тону его голоса. В обоих отчетливо слышится искренность.

— Не хочу торопить тебя, Рен. Но вам с Атласом нужно вернуться к другим чемпионам. Нам будет не хватать тебя, если ты будешь отсутствовать слишком долго, и мы должны сообщить тебе кое — какие дополнительные детали, прежде чем ты уйдешь. — Я не вижу Кэт, но все равно киваю, не отрывая взгляда от Атласа. Какое значение имеет мое согласие? Они даже не оставили мне выбора.

Похоже, я только что присоединилась к «Подполью».

Атлас и я вернулись в городской автомобиль, который привез нас в подземные туннели, расположенные под Чикаго. Кэт обсудила со мной несколько деталей, но это не было похоже на секретную информацию, в которую посвящены только верхушка «Подполья». Не то чтобы я ее виню. Я не совсем на сто процентов согласна с этой схемой.

В принципе, моя инструкция — рассказывать Атласу все. Поговорю с другим чемпионом — рассказать Атласу. Пофлиртую с Аресом — рассказать Атласу. Посру — рассказать Атласу. Ладно, прекрасно, Кэт определенно этого не говорила, но ситуация недалека от крайности. По иронии судьбы, теперь, когда мы вернулись в шикарную машину, никто из нас не разговаривает. Несмотря на то, что Атлас только что стал моим новым лучшим другом, я никогда не чувствовала, что знаю его меньше чем сейчас. Не то чтобы я когда — либо думала, что понимаю его с самого начала. Наверное, я создала в своем сознании образ того, кто он такой, и в этой картине было проделано множество дыр.

Атлас поворачивает голову, окидывая меня взглядом. Я уверена, что я в ужасном состоянии. Мое лицо кажется потным и пыльным. Мне отчаянно хочется в душ. Кожаный лиф моего наряда жаркий, от него чешется кожа, и я определенно воняю.

— Ты в порядке?

— В смысле, морально или этически? — Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него.

Атлас издает раздраженный смешок. В его глазах вспыхивает раздражение, как будто он не хотел издавать этот звук. — Я имею в виду, у тебя есть какие — нибудь вопросы по поводу плана?

Я не спеша смотрю на него, любуясь его точеной челюстью, скульптурными скулами, золотистой кожей и меняющимися глазами. Мое сердце учащенно бьется в груди, а кожу покалывает, но я отворачиваюсь и смотрю в окно, ничего не отвечая.

— Однажды, когда мне было пять, жрец зашел в мой класс в детском саду. — Я не знаю, почему всплывает это воспоминание или почему я делюсь им с Атласом. Наверное… Мне нужно, чтобы он понял, как мне больно, что он взял мой секрет и поделился им без моего разрешения.

Был сентябрьский день, очень похожий на сегодняшний. Даже в детстве я помню, как вспотела и чувствовала себя некомфортно. В нашей школе не было кондиционера, а влажность на Среднем Западе — это не шутка.

— В то время я думала, что жрец был древним, но ему, вероятно, было за сорок.

Атлас издает удивленный звук, и я поворачиваюсь к нему лицом.

— Он покосился на всех нас, детей, так, словно мы валялись в свином дерьме прямо перед его приходом. Возможно, мы были немного липкими и вонючими, но для пятилетнего ребенка это практически постоянное состояние. Красная мантия жреца промокла от пота. Этот тонкий капюшон прилипал к его голове от пота. — Я провожу рукой по голове, отчетливо вспоминая этого человека. — Я думаю, что больше всего ему не нравилось находиться в комнате, полной детей.

— Мой учитель дал ему для сидения один из тех детских стульев. Он едва мог втиснуть одну ягодицу на сиденье. Я почти уверена, что она получала какое — то извращенное удовольствие от его дискомфорта. — Я хихикаю, но смех быстро иссякает. — У нее не было выбора впустить его в свой класс или нет. Жрецы могли входить по своему желанию и давать любые уроки, которые они считали нужным дать.

В детстве это приводило меня в ужас. Я знала, что должна держать свою Фурию в секрете, но мне всегда казалось, что ставки становятся намного выше, когда поблизости находятся жрецы.

— В тот день к нам пришел жрец, чтобы рассказать историю о том, как Фурии усыпили богов. Я до сих пор помню это. Он сказал: «Много — много лет назад, после того как боги правили этой землей дольше, чем вы можете себе представить, сгустилась тьма. Боги благословили свой народ, прогуливаясь среди людей, позволяя им быть рядом со своей божественностью. Им действительно повезло быть так близко к такой силе. Но тьма сгущалась. Она ползла по земле, как змея, проскальзывая в дома хороших людей и оскверняя сами их мысли. Она появлялась и подкрадывалась, пока они спали, инфекция, которая разлагала их души изнутри. Этой инфекцией были Фурии. Они были ужасными существами. С обвисшей серой кожей, длинными клыками, способными разорвать кость, и кожистыми крыльями, как у летучей мыши. Они питались детьми такими как вы.

Он указал пальцем на нескольких детей. Двое из них прямо плакали от страха. Я сидела, сложив руки на коленях, и смотрела, как по лицу жреца стекают капли пота. Мой отец рассказывал мне истории о Фуриях, но это были секреты, которые я должна была держать при себе. Я не могла закричать на жреца, что он неправ, как бы сильно мне этого ни хотелось.

— Далее он сказал: «Фурии плели интриги и околдовали полубогов, заставляя их сражаться против своих любимых Богов. Они собрали армию бедных, невежественных дураков и использовали их, чтобы отвлечь Богов. Пока наши всемогущие Божества были заняты укрощением масс с промытыми мозгами, Фурии нанесли удар. Они использовали свою темную, запретную магию, чтобы усыпить Богов. На тысячи лет лишив мир великолепия наших Божественных владык. И вот почему, когда до вас доходят слухи о Фуриях, вы должны сообщить об этом своему местному жрецу.

Я вздыхаю и отворачиваюсь к окну. Я не хочу знать, что Атлас думает по поводу всего этого.

— До того дня я уже знала, что мне нужно держать свою натуру в строжайшем секрете. Ложь этого жреца заставила меня осознать, насколько опасно было бы, если бы кто — то еще узнал. А теперь слишком много людей знают.

Улицы Чикаго расплываются перед глазами. Солнце только начинает садиться, но его скрывают высокие здания, отбрасывающие на улицы тень. Мы по — прежнему находимся в более богатой части города, но проходит совсем немного времени, прежде чем здания становятся ниже и более ветхими. Тротуары усеяны мусором, в витринах магазинов выбиты стекла. Движение замедлилось, и машина проползает мимо группы бегающих босоногих ребятишек. Я морщусь, надеясь, что на тротуаре нет битого стекла.

— Рен. — Атлас кладет руку мне на предплечье. Его кожа теплая, пальцы сильные, но не угрожающие.

Пара жрецов заворачивает за угол, и я сажусь прямо. Они сразу же обращают внимание на детей. Я не слышу их, но рты жрецов широко раскрыты и ухмыляются, когда они кричат на детей. Дети отступают назад, но жрец с сальными каштановыми волосами до плеч вцепляется кулаком в рубашку маленького мальчика и тащит его вперед. Ребенок выглядит испуганным, но жрец только улыбается, а затем бьет его по лицу. Ему не может быть больше семи.

— Черт.

Прежде чем я успеваю об этом подумать, я распахиваю дверь и выпрыгиваю из машины. К счастью, мы едем достаточно медленно, чтобы я не ударилась лицом.

— Рен, — кричит Атлас у меня за спиной, но я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Я несусь к ублюдку, который думает, что это нормально — бить маленького ребенка за то, что он играет. Он даже не замечает моего приближения.

— Эй, придурок. — Я хватаю жреца сзади за мантию и дергаю его к себе. Его сальные волосы разметались, когда я с рычанием разворачиваю его лицом к себе. Мой кулак врезается ему в лицо, прежде чем он успевает открыть свой отвратительный рот. Маленькая треугольная булавка падает с его одежды, когда я бросаю его на землю. Я раздавливаю ее ногой как раз в тот момент, когда другой жрец начинает кричать.

— Язычник! Что ты делаешь? Мы оторвем тебе голову за…

Он не успевает закончить предложение, потому что моя нога врезается в этот рот. Мои крылья зудят, требуя освобождения. Я запрокидываю голову, и чувство того, что я наконец — то сделала что — то важное, проносится через меня с удовольствием, которое заставляет мое тело петь. Как Темная рука, я годами защищала свой район, обрушивая молот правосудия на жрецов и подонков. Боги, я скучала по этому.

Когда я опускаю голову, жрец, которого я пнула, кричит, из его носа течет кровь. Я теряю самообладание. Я бью его по ребрам и животу, пока он не превращается в рыдающее месиво. Руки обвиваются вокруг меня сзади, и я рычу, борясь со стальными кольцами на груди.

— Черт возьми, Рен, это я. Мы должны выбираться отсюда.

Голосу Атласа требуется мгновение, чтобы проникнуть сквозь ярость, бушующую во мне. Дыхание вырывается из моей груди, и я почти отталкиваю его. Затем я вижу двух других жрецов, лежащих без сознания на земле. Я даже не видела, как они прибыли. Атлас позаботился о них, пока у меня был приступ ярости?

Я вырываюсь из его рук, но его хватка усиливается. Я пользуюсь моментом, чтобы перевести дыхание и успокоиться. Всего этого было слишком много. Встретив Кэт, почувствовав себя незащищенной, вспомнив, каково было в детстве сидеть посреди лекции о том, какой отвратительной я была.

— Я в порядке, — выплевываю я. — Можешь отпустить меня.

Атлас игнорирует меня, направляясь обратно к нашей машине, которая блокирует движение. — Ты не в порядке, и нам нужно уехать, пока кто — нибудь не догадался, кто мы такие. Будем просто надеяться, что мы вырубили всех этих ублюдков до того, как они поняли, кто избил их до полусмерти.

— Это того стоило, — процедила я сквозь зубы.

Атлас впечатляющим движением усаживает нас в машину, не выпуская меня из рук. Даже после того, как дверца захлопывается и машина трогается с места, я все еще у него на коленях.

— Теперь ты можешь отпустить меня. Я не собираюсь снова выпрыгивать из машины. Скорее всего.

Атлас ничего не говорит, и его руки остаются обвитыми вокруг меня. Его хватка настолько крепка, что мне трудно дышать. Мое сердце стучит в ушах, а легкие горят. Но постепенно, крошечными порциями, я погружаюсь в Атласа.

Я ему не доверяю. Но впервые за очень долгое время я чувствую себя в безопасности.

В машине мы возвращаемся в дом моего отца. Меня тошнит от вида этого места. Чемпионам пришлось присутствовать здесь на вечеринке, которая закончилась эффектно или катастрофой, в зависимости от того, как на это посмотреть. Рен, распростертая подо мной, — это, безусловно, воспоминание, которое я никогда не забуду. Затем мы провели здесь прошлую ночь, и это стало отправной точкой парада. Это больше, чем я был в этом доме за последние три года вместе взятые.

Мне никогда не нравился дом Олимп. С архитектурной точки зрения он прекрасен, но в этом заброшенном месте нет ни тепла, ни любви. Большую часть времени, когда я жил здесь, мой отец полностью игнорировал меня. Иронично, поскольку именно он вызывал меня к себе на выходные, вытаскивал из адского тренировочного центра и бросал в мой личный Тартар.

Гера, с другой стороны, искала меня каждый раз, когда я переступал порог дома. Ищейка, идущая по следу раненого животного. Когда я был намного моложе, она затаскивала меня в свой тронный зал и заставляла молча стоять на пьедестале, пока ее друзья и поклонники осыпали меня оскорблениями.

— Как мило с вашей стороны позволить такому отвратительному, ничтожному отпрыску дышать одним воздухом с вами.

— Он вообще моется? Он слишком глуп, чтобы выполнять элементарные задачи?

Они валялись на диванах или бродили по комнате небольшими группами, осыпая меня оскорблениями, проходя мимо меня. Гера все это время наблюдала за происходящим с едва сдерживаемым ликованием. Однако моему терпению всегда угрожали колкости в адрес моей матери.

— Он такой уродливый. Его мать, должно быть, была настоящей ведьмой.

— Она, должно быть, заплатила Богу обмана за любовное зелье, чтобы использовать его против Зевса. Это единственная причина, по которой он прикоснулся бы к жалкому ничтожеству — человеку.

Когда я стал старше и научился управлять своими эмоциями, Гера потеряла терпение в своей игре. Без моих вздрагиваний или болезненных реакций ей больше не было весело.

Вот тогда — то и начались избиения.

Она связывала меня и позволяла элите общества или жрецам более высокого ранга по очереди бить меня кулаками, трепать палками, хлестать по спине кнутом. И все это в обмен на благосклонность Геры. Богине так понравилось мое смирение, что все, что ей потребовалось, — это небольшой знак признательности, положенный к ее ногам. За такую незначительную плату любой мог победить сына Бога, который не мог дать отпор.

Зевс рычал на меня и называл слабаком. Я не уверен, что именно он не одобрял, что я не сопротивлялся? Это было практически невозможно, когда ты был закован в нерушимые наручники, выкованные Гефестом.

В конце дня слуги снимали меня с оков и оставляли скомканной грудой на полу моей комнаты. Или, если я превышал произвольное количество времени, необходимое для пребывания в доме Олимпа, меня высаживали обратно в тренировочном комплексе. Там никогда не было никого, кто осмотрел бы мои раны или позаботился о том, чтобы я не пострадал. На этом этапе моей жизни я все еще видел Кэт лишь изредка, но не похоже, чтобы она могла взять меня и сбежать.

Во время игр жрецы и Боги ведут себя так, будто приглашение в Дом Олимпа — большая честь для чемпионов, но я бы с удовольствием сжег это место дотла. Только одна хорошая вещь когда — либо случалась со мной в этом доме. Тот краткий миг украденного времени с Рен, и даже он был испорчен Богами. Гребаная Афродита вмешалась и повлияла на нас, лишая нас возможности выбирать, к кому прикасаться. На данный момент, та ночь, вероятно, наименьшее из моих преступлений против Рен.

Машина останавливается перед массивным сооружением. Оно полностью построено из белого мрамора и выглядит как музей. К массивному арочному двойному дверному проему с окнами в виде полумесяцев наверху ведет более дюжины мраморных ступеней. Открыв дверь, я вернул на лицо сдержанное выражение, досадуя на то, что упустил его, пока держал Рен на коленях. Трудно побороть искушение держать ее в своих объятиях, когда мы выходим из машины, но это заставило бы Рен выглядеть слабой. Это последнее, что ей нужно в этой игре.

Ее рассказ о жреце в классе был ударом под дых. Я могу представить пятилетнюю Рен с темными волосами и большими глазами, которая борется за сохранение такого большого секрета. Тот, который я, блядь, только что передал Кэт, убеждая себя, что ставлю высшее благо выше личной жизни Рен.

Рен все толкали и толкали, и я только что был свидетелем того, как она сорвалась. Она выскользнула из машины и побежала за этими жрецом, как… ну… Фурия. Наблюдать за этим было восхитительно, даже если это было чертовски безрассудно. Она двигалась так быстро, и я уничтожил других жрецов, прежде чем они поняли, что на них напали. Я почти уверен, что единственными, кто узнал нас, были дети. Поскольку я не могу вернуться в прошлое, я должен надеяться, что это так.

Я неохотно сажаю Рен на сиденье рядом со мной и выхожу из машины первым. Поворачиваясь лицом к двери, я протягиваю ей руку, чтобы помочь выйти. Наступает момент нерешительности, когда я думаю, что она собирается оттолкнуть мою руку, но она неуверенно вкладывает свои пальцы в мои. Моя рука дергается от прикосновения. Даже что — то такое незначительное, что — то, что должно быть безобидным прикосновением, опасно с Рен. Из — за нее мне почти невозможно держать голову прямо.

Я отпускаю ее руку, как только она выходит из машины. Реджинальд открывает дверь прежде, чем мы ступаем на первую ступеньку лестницы, ведущей ко входу. Дворецкий моего отца одет при всех регалиях, с зачесанными назад седыми волосами и постоянным хмурым выражением лица. Он может жеманиться и притворяться трусом передо мной, но он человек моего отца. Он ни разу и пальцем не пошевелил, чтобы помочь кому — то, кроме себя.

Я не виню его за то, что он не бросился на мою защиту в детстве. В этом доме было много людей, которые могли бы помочь мне на протяжении многих лет, просто принося мне воду и еду, когда я едва мог двигаться после побоев. Даже услышать доброе слово от них было бы приятно, но это не те люди, которые здесь работают. Вы не попадете на службу к Зевсу или Гере, если будете отзывчивым и порядочным человеком.

Поскольку это Олимп — дом Зевса, он может разместить его где ему заблагорассудится. Он перемещает его по своей прихоти и редко оставляет на одном месте дольше, чем на несколько дней. То, что он так долго находится здесь, в Чикаго, может быть рекордом.

— Мастер Моррисон. — Реджинальд растягивает слова надменным тоном. — Другие чемпионы ждут вас внутри. — Дворецкий даже не смотрит в сторону Рен. Это его не слишком тонкий способ сказать ей, что она ниже его. Судя по веселому выражению лица Рен, я думаю, что ей наплевать, что Реджинальд думает о ней.

— Спасибо. Мы найдем их.

Есть небольшой шанс, что мой отец в настоящее время находится в резиденции. Более вероятно, что это Билли и остальные чемпионы ждут нас. На первом этаже есть несколько конференц — залов, которые используются, когда Зевс не хочет, чтобы кто — либо находился в его личных владениях. Именно туда я сейчас направляюсь.

Рен по крайней мере на фут дальше меня. Я замедляю шаг, чтобы она могла поспевать за мной, не переходя на бег трусцой. Никто из нас не произносит ни слова. Я вернул свой каменный фасад на место, и в этом месте с Рен не стоит вести никаких бесед.

Громкие голоса в коридоре говорят мне, что мы движемся в правильном направлении.

— Где была ваша стража? В вашем распоряжении самые жестокие тренированные чемпионы в стране. И они не могут помешать крестьянам закатить истерику на глазах у всего мира.

Рен чуть не спотыкается рядом со мной, ее шаги запинаются. Я узнаю голос, и, судя по кислому выражению ее лица, она тоже узнает. Это Натаниэль Роджерс, верховный жрец Вестников Олимпа. Он и Зевс были создателями Олимпийских игр.

Натаниэль известен тем, что более сорока лет назад пробудил богов ото сна, а затем основал жрецов. Бывший проповедник с Юга обратил свои таланты проповедника на восхваление Богов и создал целую организацию, вращающуюся вокруг поклонения им. Или, скорее, насаждения этого поклонения.

Жрецы правят городами на территории Зевса и Геры. Они определяют законы, которым граждане должны подчиняться, они управляют рабочими местами, которые люди могут получить, и они контролируют поставки продовольствия и ресурсов, доступных обычным людям. Давайте просто скажем, что они не слишком разбираются в равенстве или сострадании.

Власть. Контроль. Это столпы, которые поддерживают верования жрецов. Натаниэль — их лидер и лицо организации, но он также постоянно манипулирует вещами за кулисами. Я не знаю, сколько раз за эти годы он был рядом с моим отцом, замышляя, как они могут держать людей под властью Зевса под контролем и заставлять полагаться на жрецов и Богов. Короче говоря, я ненавижу его почти так же сильно, как своего отца.

Дверь в большой конференц — зал открыта. Внутри находится стол длиной сорок футов, сделанный из резного дерева. Дереву было по меньшей мере четыреста лет, когда Зевс расколол его посередине ударом молнии. Подпалины расходятся от места удара, как зараженные вены. Черная паутина навсегда запечатлена слоями блестящего лака.

Эта комната названа «дубовой комнатой» из — за дубового стола, в который ударила молния, но я всегда называю ее «комнатой эго». На стенах висят десятки массивных картин, каждая высотой в двадцать футов и такой же длины. Неудивительно, что все они изображают Богов, центральное место в каждой работе занимают Зевс и Гера. В отличие от холодного белого мрамора остальной части дома, в этой комнате золотые филигранные потолки и богато украшенные лепниной короны, которые сочетаются с вычурными рамами картин.

Наши товарищи — чемпионы, по крайней мере, те, кто еще в игре, сидят вокруг стола. На дальнем конце стола Дрейк, один из моих единственных друзей. Рядом с ним Нико, рыжеволосый мужчина — чудовище. По другую сторону от Нико сын Афины, Джаспер. Хулиганка, Грир, встает, когда мы с Рен входим в комнату. По другую сторону стола — ядовитая гадюка, Джейд, и пятно от дерьма — Престон. На одних лицах смесь скуки, на других — кипящего гнева.

Натаниэль, крики которого мы слышали из — за пределов комнаты, нависает над Билли, жрецом, назначенным защитником чемпионов на время игр. Натаниэль — подтянутый мужчина лет шестидесяти. Он постоянно приглаживает волосы, следя за тем, чтобы ни одна прядь не выбивалась из прически. Пряди цвета соли и перца от природы вьющиеся, но он зачесывает их назад и должен обильно обрызгивать спреем, чтобы они оставались на месте, как пушистый шлем. Самое худшее в нем — это его глаза — бусинки. Даже когда он пытается казаться сострадательным, ему не удается скрыть в них темный и злобный блеск.

Рен неподвижно стоит рядом со мной. Я продолжаю ждать, что она дернется или заерзает, но она осматривает комнату, как будто это очередное испытание, которое нам предстоит. Я не смотрю на нее. Может, мы и вошли в комнату вместе, но это не значит, что кто — то должен думать, что мы работаем вместе.

Грир наблюдает за нами слишком хитро. Мы с ней на протяжении многих лет посещали одни и те же учебные центры. Она яростная соперница, умная, сильная, решительная. Я бы даже зашел так далеко, сказав, что она мне нравится, если бы позволил себе завести дружбу. Возможно, Дрейк — единственное существо на этой планете, кроме моей тети, с которым я позволил себе завести настоящие дружеские отношения. И это только потому, что он такой чертовски упрямый. Он не принимал «нет» в качестве ответа, вмешиваясь в мою жизнь, пока я, наконец, не перестал пытаться оттолкнуть его. Он был настойчив, пока однажды мы не стали просто друзьями.

Может, Грир и была моим другом, но мы оба из тех людей, которые не лезут не в свое дело. Без настойчивости такого человека, как Дрейк, ни один из нас ни за что не предложил бы нам дружбу.

— Где, черт возьми, вы двое были? — Билли рявкает, как только замечает нас. Его лицо красное, на лбу выступил пот. Он скрещивает руки на груди, свирепо глядя и вымещая на нас свой гнев. Натаниэль заставил его почувствовать себя маленьким ребенком, которого отчитывают, так что теперь он собирается сделать то же самое с нами.

Я смотрю себе под нос, и Билли отшатывается. Мой тон ровный, но здесь нет места для обсуждения. — Когда толпа хлынула, мы попали в давку.

Престон фыркает: — Вместе?

Из всех за столом Престон единственный, кто не выглядит так, будто побывал в драке. Его одежда все еще в первозданном виде. Даже Джейд выглядит в беспорядке. Рубашка Дрейка разорвана, на воротнике кровь. Волосы Грир в беспорядке, на щеках пятна пепла. Обычная прическа Нико «помпадур» растрепана ветром. Длинные черные волосы Джаспера выбились из узла, в который они были собраны ранее, и у него подбитый глаз.

— Не вместе. Я нашел Рен в нескольких кварталах от Святилища.

Выражение моего лица не из тех, которые вызывают вопросы. Вместо того, чтобы настаивать, Престон раздраженно откидывается на спинку стула. Половина моего лица горит от ощущения, что за мной наблюдают, но когда я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Натаниэля, я не являюсь объектом его интереса. Его маленькие злобные глазки танцуют по всему телу Рен. Мои мышцы напрягаются, и я хрущу пальцами, начиная с указательного и заканчивая мизинцем. Мне приходится потрудиться, чтобы сосредоточиться на своем дыхании, чтобы не потерять его и не врезать кулаком в физиономию этого самодовольного ублюдка.

Рен все еще не двигается, избегая смотреть, но Натаниэль не отводит взгляда. Я был в его присутствии много раз. Для него я просто еще один незаконнорожденный сын Зевса. Тот, кто в конечном итоге будет служить его воле, как и остальные дети. Я умру чемпионом Олимпийских игр или стану приспешником Зевса, выполняя любые поручения, которые мне поручат. И все это время от меня ждут, что я буду благодарен своему отцу за толику его внимания.

Я так близок к тому, чтобы схватить прядь пышных волос Натаниэля и ударить его лицом об стол. Образ его разбитого носа и лужи крови на столе передо мной приносит такое удовлетворение, что я едва удерживаюсь, чтобы не воплотить это в реальность.

Пальцы Рен сгибаются, и я инстинктивно понимаю, что она борется с теми же побуждениями. Образ того, как она выбивает из — под него ноги и бьет его по лицу, пока оно не превратится в кровавое месиво, делает мой член твердым.

— Все в порядке. Теперь, когда все в сборе, давайте вернемся в комплекс, — рявкает Билли.

— Давно, блядь, пора, — огрызается Престон. Стулья скрипят по полу, когда чемпионы выдвигаются из — за стола.

— Кто — то капризничает. Не пора ли вздремнуть? — Грир жеманно улыбается.

Престон перегибается через стол, гребаные цепи на его дурацком костюме царапают лак. Зевсу это не понравится.

— Сука. Я собираюсь перерезать тебе глотку.

Грир разворачивается, хватает маленькую статуэтку с декоративного столика в углу и швыряет ее в Престона. Она попадает ему прямо в лоб с мясистым хрустом. Он падает и его голова с глухим стуком ударяется о стол.

— Хватит валять дурака, — рычит Билли, оставляя Престона без внимания. Больше никто не протягивает ему руку. Пошатываясь, он поднимается на ноги, у него на лбу уже образуется синяк.

Прежде чем выйти из комнаты, Билли склоняет голову перед Натаниэлем. Остальные из нас гуськом следуют за ним, Рен впереди меня, а я замыкаю шествие. Она почти проходит через дверь, когда Натаниэль окликает.

— Мисс Торрес, уделите мне минутку вашего времени. — Натаниэль поднимает руку, жестом приглашая ее подойти к нему. Это та же рука, на мизинце которой он носит неуклюжее кольцо с драгоценным камнем из оникса. Похоже, что это университетское кольцо, но я никогда не подходил достаточно близко, чтобы разглядеть, принадлежит ли оно конкретному учебному заведению. Трудно представить Натаниэля в классной комнате.

Его слова звучат вежливо, но это не просьба. Это требование.

Мои шаги замедляются, но я прихожу в себя прежде, чем кто — нибудь заметит мою нерешительность. Я не хочу оставлять Рен с этим мудаком. Она может постоять за себя, но от этого не становится легче. Не имея другого выхода, я выхожу в коридор и оставляю Рен наедине с монстром, которого нельзя убить мечом.

Все волосы у меня на затылке встают дыбом, а Фурия клокочет в груди, предупреждая об опасности. Мне не нравится Натаниэль. Он может обладать большой властью и серьезным комплексом, который заставляет его с жестоким садизмом править людьми на территории Зевса и Геры, но, в конечном счете, он всего лишь человек. Я не должна так опасаться его, но всякий раз, когда он рядом, я испытываю дискомфорт. Он ужасный человек, возможно, поэтому. Хотя интуиция подсказывает мне, что он еще хуже, чем я осознаю.

Натаниэль не поворачивается, чтобы посмотреть, как Атлас выходит из комнаты. Его взгляд вообще не отрывается от меня. Мне это совсем не нравится. Я хочу позвать Атласа, сказать ему, чтобы он оставался со мной. Не потому, что я не могу справиться с таким придурком, как Натаниэль, а потому, что я не хочу оставаться с ним наедине ни по какой причине. У меня руки чешутся погладить маленькую змейку — амулет на шее. Он никогда раньше меня не подводил. Моя бабушка подарила его моей маме, когда та была совсем маленькой. Он должен был скрыть ее Фурию. Когда умерла моя мама, ожерелье стало моим, и с тех пор я его ни разу не снимала. Я не знаю, какая магия нужна, чтобы скрыть чью — то истинную природу, знаю только, что это работа Богов. Может быть, когда — нибудь моя бабушка расскажет мне, как это было сделано.

Я сжимаю руку в кулак, чтобы не поддаться нервному тику. Я бы с удовольствием сказала Натаниэлю, чтобы он засунул свои требования себе в задницу, но сиюминутное удовольствие того не стоило. Я подражаю Кэт и складываю руки перед собой, выглядя скромной и безобидной. По крайней мере, я надеюсь, что это так воспринимается.

— Вам что — нибудь нужно? — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал вежливо. Я отказываюсь называть его сэром, и я не думаю, что ему понравилось бы, если бы я называл его по имени.

Руки Натаниэля заложены за спину. Он приближается ко мне, его глаза блуждают по моему телу, как будто он оценивает меня. Он осматривает меня, как человек осматривает машину, которую собирается купить, и это его не впечатляет.

— До сих пор ты добивалась немалых успехов в игре.

Он ни о чем меня не спрашивал, поэтому я не отвечаю. Натаниэлю чуть за шестьдесят, но он не выглядит на свой возраст. Его пышные волосы и маленькие глазки очеловечивают его, но в нем есть злоба, которая разжигает мою Фурию. Возможно, отчасти это происходит от осознания того, что он натворил на этой территории, и слишком сложно отделить эти поступки от человека, стоящего передо мной. Или, может быть, он действительно прогнил до кончиков пальцев ног.

— Я слышал, что Аид тобой очень увлечен. — Он продолжает, как будто я ответила на его комментарий. — Интересно, как тебе удалось раздобыть камень из Подземного мира? Это, казалось бы, невыполнимая задача.

— Неужели? — Я знаю, что должна держать рот на замке, но это так трудно.

Натаниэль улыбается, но в этом нет ничего приятного. Сплошные острые углы и холод. — Забавная штука. Единственный способ попасть в Подземный мир — это быть мертвым.

Я наклоняю голову и изображаю неведение. — Вы хотите сказать, что Боги придумали нам испытание, которое было невозможно выполнить?

Мы с Натаниэлем смотрим друг на друга, сцепившись в противостоянии, в котором я не могу победить. В его глазах вспыхивает раздражение от моих слов. Позади меня раздается низкое гудение дрона, и я никогда еще не была так рада увидеть одну из этих чертовых машин. Взгляд Натаниэля скользит поверх моей головы, а затем возвращается ко мне, когда он улыбается чуть менее ядовито, чем раньше.

— Конечно, нет. В конце концов, ты выиграла, не так ли? Я просто хотел поздравить. Так что? Теперь у тебя две победы? Похоже, на тебя будут пристально смотреть.

Не сказав больше ни слова, Натаниэль выходит из комнаты. Его парадные туфли стучат по мраморному полу с каждым шагом, который он делает, удаляясь от меня.

Я не думаю, что его предупреждение относится к игре. Мне нужно быть осторожной.

После того, как мы вернулись в комплекс накануне вечером, Билли приказал нам сразу лечь спать, как детям. Втайне я испытала облегчение. Я не хотела ни с кем общаться. Грир продолжала бросать на меня подозрительные взгляды, а глаза Престона словно кинжалы вонзались мне в спину. И снова я спала, придвинув свой стол к двери, но я меньше беспокоилась о нападении Престона посреди ночи. Не потому, что я не думала, что он это сделает, а потому, что у него не так много людей, поддерживающих его. Я сожалею о смерти Тайсона, но он не был хорошим человеком. Возможно, при других обстоятельствах он мог бы быть порядочным. Я не встречала эту его сторону.

Когда Престон пробрался в мою комнату и избил меня, с ним были Тайсон, Джейд и Шафран. Теперь, когда Шафран тоже выбыла из игры, в дело вступят Престон и Джейд. С такими шансами я могу справиться. Это не значит, что я собираюсь оставить свою дверь широко открытой для любого, кто может ворваться в нее.

К счастью, я пережила эту ночь без необходимости кого — либо избивать.

В столовой тихо, когда я вхожу завтракать. Телевизор, установленный на стене, показывает кадры парада и беспорядков, которые произошли после него. Шесть жнецов и восемь стражников были серьезно ранены. Нет никаких упоминаний о ком — либо из обычных людей, составлявших большинство толпы. В нижней части экрана прокручивается информация о состоянии жнецов: оно стабильное. Затем кадры переходят к Натаниэлю, выступающему перед Святилищем Олимпа, прежде чем перейти к ряду храмов поменьше.

По всей территории страны людей вытаскивают из их домов и выбрасывают на городские площади. Заголовок «Подозреваемые в восстании Фурий» прикреплен к экрану. Мне невыносимо смотреть, как людей избивают и убивают бешеные жрецы.

У меня пропал всякий аппетит. Со вчерашнего дня мой желудок и так был завязан тревожными узлами. Вид бессмысленного насилия, стольких боли и смертей уносит всякий затаенный голод. Это легко могла быть я. Я согласилась помочь «Подполью», по сути пообещав предать Богов. Кэт никогда не говорила, что знает, что я Фурия. Как будто если она произнесет это слово вслух, то вызовет гнев Богов. В каком — то смысле это облегчение. Пусть еще один человек и знает, кто я, но если она не скажет об этом в слух, то я смогу притвориться, что мой секрет в безопасности.

Я беру яблоко с тарелки и опускаюсь на свое место. Мы впервые вернулись в столовую с тех пор, как состоялось испытание Гидрой. Отсутствие Ларк бьет сильнее, чем я ожидала. Я не забыла тот факт, что она каким — то образом теперь служанка у Натаниэля гребаного Роджерса. Как это вообще произошло?

Кожа над моими крыльями чешется, и я закрываю глаза, глубоко вдыхая, чтобы сдержать свой гнев. Может быть, я не совсем согласна с «Подпольем», но они правы в одном: что — то должно измениться. Мы не можем продолжать так жить. Мы этого не заслуживаем. Я представляю, как вода течет по моим венам и покрывается льдом, но это не работает. Становится все труднее сидеть и ничего не делать перед лицом всей этой несправедливости.

Чья — то нога постукивает по моей под столом, и я открываю глаза. Обычно никто не садится напротив меня, но Грир, Дрейк и Атлас опустились так, что оказались лицом к Нико, Джасперу и мне. Джаспер оставил небольшое пространство между нами двумя, но он также пробирается на то место, где раньше сидела Ларк.

Когда я поднимаю взгляд, глаза Атласа встречаются с моими.

— Ты в порядке? — Он произносит эти слова одними губами, снова постукивая своей ногой по моей.

Я киваю, но то, как Атлас сжимает челюсти, заставляет меня думать, что он на это не купился.

— Заканчивайте здесь. Сегодня утром у вас встреча со стилистами. — Билли даже не потрудился зайти в комнату. Он делает свое заявление с порога, а затем исчезает в коридоре в вихре своих красных одежд жреца.

— Отлично. Не могу дождаться, когда увижу, что они приготовили для нас сегодня, — ворчит Грир, вставая из — за стола.

Я тоже.

Эстелла обычно излучает прилив энергии и жизнерадостности. Сегодня она подавлена, когда я захожу в ее комнату. Даже ее яркая одежда приглушена. На ней комбинезон с шевронным узором разных оттенков коричневого. Ее розовые волосы собраны в большой пучок, скрепленный несколькими другими косами.

— Эй, ты, — говорит она, когда видит меня, но ее легкость звучит наигранно. Она похлопывает по сиденью перед собой. Я не спускаю с нее глаз, пока опускаюсь в него. Руки Эстеллы перемещаются к моим волосам, и она перебирает пряди, но она отвлечена.

— Все в порядке? — Обычно я не сую нос не в свое дело. Я не ввязываюсь в драмы других людей, но мне нравится Эстелла, и что — то явно не так.

Она вскидывает голову и ловит мой взгляд в зеркале. Она несколько раз моргает, качает головой и улыбается мне.

— О, не обращай на меня внимания. Я вчера слишком поздно легла. — Эстелла отводит взгляд от зеркала и снова сосредотачивается на моих волосах. — Это было безумие с парадом и всем остальным.

Взгляд Эстеллы возвращается ко мне, а затем отводится, как будто она не может понять, куда хочет смотреть.

— Сегодня утром я видела в новостях, что жрецы произвольно обыскивают дома по всей территории. — Я больше ничего не говорю, хотя мне и хочется обругать жрецов и Богов, которые допускают подобные действия. Эти люди не заслуживают того, чтобы их вырывали из их домов и наказывали только для того, чтобы жрецы могли притворяться, что они вершат правосудие. Это отвратительно.

Эстелла громко сглатывает, но больше ничего не говорит о параде. Она полностью меняет тему. — Я думаю, сегодня мы сделаем много маленьких завитушек, — говорит Эстелла, роясь в ящике и доставая тонкую плойку. — Тебе понадобятся пышные волосы, чтобы сочетаться с твоим нарядом.

— Какой наряд? — Я стону. — Пожалуйста, скажи мне, что это не кожа.

Эстелла хихикает и указывает на что — то, висящее в углу, что напоминает мне пушистую овечку.

Я наклоняю голову, как будто это поможет мне понять, на что я смотрю. — Что это? — спрашиваю я.

— Тебе уже следовало бы знать. — Эстелла улыбается, хотя все еще не похожа на себя обычную, жизнерадостную, когда включает щипцы для завивки. — Ты должна доверять процессу.

Эстелла тщательно завивает маленькие пряди моих волос, переходя от одной пряди к другой с необычной сосредоточенностью. Обычно она болтает обо всем, начиная с того, что ела на завтрак, и заканчивая горячим парнем, который переехал в ее многоквартирный дом. В прошлый раз она двадцать пять минут рассказывала о своем любимом виде хлопьев, а сегодня не произнесла ни слова.

— Я слышала, ты вчера исчезла.

Эстелла молчит так долго, что я вздрагиваю и чуть не получаю ожог на шее от щипцов для завивки, когда она заговаривает.

— Правда? Ты это слышала? Это не кажется заслуживающим освещения в новостях.

— Ты шутишь? Два чемпиона исчезают вместе. Вы с Атласом тайком улизнули, чтобы узнать друг друга получше? — Эстелла хихикает, но скорее нервно, чем игриво.

Я знаю, что нам с Атласом нужно найти союзников. И я не могу просто прощупывать почву с Аресом или Аидом. Нам понадобится несколько чемпионов на борту, если мы хотим склонить Богов на нашу сторону. Возможно, кто — то вроде Эстеллы мог бы помочь. У нее есть доступ ко многим людям и местам благодаря ее работе. Она могла бы передать информацию или просто распространить слух о грядущих переменах.

О чем, черт возьми, я думаю? Мы действительно собираемся снова погрузить Богов в сон? Я знаю, что этого хотят Кэт, Атлас и все «Подполье», но я даже не представляю, как это возможно. Я всего лишь человек. Да, конечно, я Фурия, но это не значит, что я бесконечно могущественная и всезнающая.

Я медленно выдыхаю и успокаиваю свои скачущие мысли. Несмотря ни на что, паника ни черта не поможет. Что я могу контролировать, так это то, кого мы привлекаем в команду.

Однако я ничего не говорю. Моя Фурия тревожно трепещет в груди. Неужели она сопротивляется тому, что хочет «Подполье»? Я все еще чертовски зла из — за того, что меня похитили и угрожали раскрыть мой статус Фурии. В то же время я знаю, что у «Подполья» правильный посыл. Что нам всем нужны перемены. Мы не можем продолжать жить под каблуком жрецов или по капризам Богов вроде Зевса или гребаной Афродиты. Но что — то меня сдерживает. Я не готова рассказать Эстелле правду.

— Я потерялась в суматохе бунта. Атлас нашел меня. У него была машина наготове — видимо, так бывает, когда у тебя денег до хрена. Он подбросил меня до дома Олимп. К сожалению, ничего интересного не произошло.

В основном это правда. Был поцелуй на заднем сиденье машины, прежде чем Атлас снова солгал мне и бросил в гараже в качестве жертвенного агнца. В общем, день был по большей части ужасным.

— Что ж, это разочаровывает, — говорит Эстелла, но в ее голосе звучит странное облегчение. — Давай закончим приводить тебя в порядок.

ГЛАВА 8

Поговорка гласит: «Нет покоя нечестивым», но на самом деле это должно быть так: «Нет покоя чемпионам Олимпийских Игр». С тех пор, как мы вернулись в тренировочный комплекс накануне вечером, мой мозг не переставал работать. Я виню себя в том, что не поняла, что Эстелла готовит меня к новому испытанию.

Как только Эстелла заканчивает меня одевать, меня выталкивают в главный тренажерный зал. Стража, которая повсюду развозит чемпионов, ждет, и нас уводят прежде, чем я успеваю спросить, куда, черт возьми, мы теперь направляемся.

Оказывается, нас переместили в другой театр. Я начинаю узнавать такелаж и темные шторы за кулисами. Ассистент, который постоянно появляется на наших заданиях, в очках в темной оправе, ждет нас. Он ведет меня и других чемпионов в большую комнату с сосредоточенностью воспитателя детского сада, который спорит с группой трехлетних детей. Престон, по сути, малыш — переросток.

Комната представляет собой смесь хранилища и помещения для ожидания. В одном углу из коробок громоздятся костюмы. На стенах висят старые театральные афиши, настолько пожелтевшие от времени, что, должно быть, они появились еще до пробуждения Богов. Здесь есть два дивана и коллекция стульев для сидения, а также три гримерных кабинета с высокими зеркалами, окруженными подсветкой. Слабый запах застоявшегося дыма и пролитых напитков рассказывает о часах, проведенных в этой комнате.

Я не знаю, что они запланировали для нас, но как группа, мы выглядим возмутительно. Эстелла нарядила меня в сумасшедший наряд. Я выгляжу так, будто приняла психоделический наркотик, а потом решила отправиться в поход по замерзшей пустыне. Мои штаны из блестящего металлического материала, который шуршит при ходьбе. Они липнут к моим ногам и обладают водоотталкивающим эффектом. Я знаю это, потому что наш стражник в транспорте пролил кофе мне на колени, и он скатился со материалу, как вода по стеклу. Мои ботинки тяжелые и зашнурованы до колена. Внутри они обшиты мягкой шерстью. Это в сочетании с толстыми носками, которые я ношу, заставляет меня потеть, как свинью.

Мой топ подходит к брюкам и сшит из той же водонепроницаемой ткани. Разница лишь в том, что топ черный, а не серебристый. Ее прикрывает тонкая толстовка на молнии, а завершает ансамбль шерстяное пальто, которое висело в углу комнаты Эстеллы.

Остальные чемпионы одеты в ту или иную зимнюю экипировку, хотя большинство из них не такие странные, как у меня. Большинство экипировок выглядят как версия нашего тактического снаряжения для холодной погоды. Нико превратился в лесоруба, в клетчатой шапке охотника, а Джейд в неудачном блестящем белом комбинезоне, от которого у нее проступало «верблюжье копытце».

— Вы должны ждать здесь, пока мы не придем и не заберем вас, — говорит нам нервный парень в очках, маяча у двери. Я не знаю, является ли этот парень помощником Фаддея или вообще занимается организацией игр. Он присутствовал на наших интервью и также организовывал все во время испытаний.

— Руперт. Ты нужен нам на сцене, — говорит женщина позади мужчины, и он выбегает из комнаты. Руперт, да? Он не похож на Руперта. По крайней мере, теперь у меня наконец — то есть имя для этого очкарика.

Едва я усаживаю свою задницу в одно из кожаных круглых кресел, как Руперт возвращается в комнату. — Чемпион Зевса. Ты нужен на сцене.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. У нас здесь нет имен, просто принадлежность к нашим Богам.

Атлас все еще стоит. Его пристальный взгляд скользит по мне, останавливаясь на моем отвратительном наряде снеговика со слегка приподнятыми бровями. В его глазах мелькает огонек, и я смотрю на него в ответ. Я сбрасываю пушистое пальто и ерзаю на стуле. Я не люблю ждать. В комнате не слишком жарко, но статика в воздухе заставляет меня думать, что мы находимся в очень холодном месте. Поэтому мы все в этой зимней одежде? Не то чтобы это практично. Половина из нас выглядит как исследователи из модного журнала, отправляющиеся в Антарктиду.

Грир плюхается на сиденье рядом со мной. Джаспер и Нико садятся на ближайший диван, вытягивая ноги, как будто им нужно заполнить пространство. Джейд ходит взад — вперед. Дрейк занимает место в кресле прямо напротив Грир, а Престон остается у двери, скрестив руки на груди. Он свирепо смотрит на меня, но я игнорирую его. Я даже не произнесла ни слова с тех пор, как мы вошли в комнату. Против чего он вообще может возражать?

Джаспер и Нико тихонько болтают, выглядят так, будто просто проводят время вместе. Больше никто не разговаривает. Время ползет, Руперт приходит и забирает одного чемпиона за другим. Мне надоедает сидеть, и я слоняюсь по комнате в поисках того, что можно выпить или съесть. Не повезло.

— Чемпион Аполлона. — Руперт снова вернулся, уводя еще одного из нас.

Дрейк встает со своего места и идет к двери, приподнимая воображаемую шляпу передо мной, Грир и Джаспером. В комнате остались только мы. — Дамы. Джентльмены. Желаю удачи.

Грир фыркает, а затем откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди, и выглядит недовольной тем, что издала этот звук. Как только за Дрейком закрывается дверь, я плюхаюсь на диван рядом с Джаспером. Он улыбается мне, и это искренне. Мне так любопытно узнать о его жизни, о том, что его воспитал Бог. Я не представляю какого это.

— У тебя такой вид, будто ты хочешь меня о чем — то спросить. — Джаспер устраивается в углу дивана, поворачиваясь ко мне лицом. Грир наблюдает за нами своими орлиными глазами.

Я полагаю, что нет лучшего времени, чем сейчас, чтобы выяснить, все ли Боги одинаковы. — Какая твоя мама?

Брови Джаспера удивленно приподнимаются. — Эм… — он смеется и потирает рукой подбородок. — Вероятно, я предвзят, поскольку она моя мать.

Джаспер оглядывает комнату, как будто ищет подслушивающих. Здесь есть камеры? Ничего интересного не происходило, но это не значит, что нас не записывают.

Грир обводит рукой комнату, присоединяясь к нашему разговору. — Я уже проверила. Камер нет.

— Моя мама замечательная. Она держала меня подальше от определенных территорий, где Боги не так добры к полубогам. — Глаза Джаспера бегают по уголкам, как будто он все еще не уверен, что нас не записывают. Он ерзает на своем месте, наклоняясь вперед. Мы с Грир делаем то же самое. — Она не управляет своей территорией, как Зевс и Гера. Есть свобода выбора. Жрецы не приветствуются. Ничто не идеально, потому что она позволяет людям править, но они не подчиняются прихотям жадных до власти дураков.

Дверь распахивается, и мы трое занимаем более непринужденные позы. Руперт просовывает голову в щель и зовет чемпиона Афины. Джаспер оставляет нас с Грир позади с нежной улыбкой.

Я никогда не считала себя искушенной в мирских делах. До этих игр я почти не выезжала из своего района в Чикаго, за исключением одного раза, когда отец повез меня на встречу с моей бабушкой в глухомань, штат Айова. Тем не менее, я думала, что лучше разбираюсь в том, что происходило за пределами территории Зевса и Геры. Я была уверена в том, что все, что я знала о богах, было нерушимым. Что все они были кучкой ублюдков. Я получаю представление о том, насколько я ошибалась с самого начала игр. Слова Джаспера — просто еще одно указание на то, что я сделала много предположений.

Как только Джаспер выходит из комнаты, Грир садится прямее, съезжая на краешек сиденья. Я вопросительно расширяю глаза, но наклоняюсь вперед, чтобы быть ближе к ней.

Грир делает то же самое, ее голос звучит так тихо, что мне приходится наклонить голову, чтобы расслышать ее слова. — Ты собираешься рассказать мне, что произошло вчера днем на параде?

— Ну… — Я облизываю губы, затем сжимаю рот в тонкую линию. — Я… — Черт. Достаточно ли я доверяю Грир, чтобы рассказать ей о встрече с Кэт? Что, если это поставит все под угрозу? Что, если она ведет долгую игру и воспользуется этой информацией, чтобы вывести из строя своих противников? Если я скажу ей, что мы с Атласом связаны с «Подпольем», из — за нее нас обоих могут убить.

Грир выпрямляется, ее челюсть напрягается. Ее каштановые волосы собраны в хвост, создающий ирокез. Ее макияж минимален. Почти все обнажено, из — за чего ее кожа кажется блеклой. Она по — прежнему красива, но в ее облике есть что — то убийственное.

— Послушай, Рен, я знаю, что мы не очень хорошо знаем друг друга. И если ты хоть немного похожа на меня, у тебя много проблем с доверием.

Я пожимаю плечами в знак согласия, потому что все это верно. Также верно и то, что Грир поделилась со мной своим прошлым. Как ее мама рассказывала ей истории о Фуриях. Что она хочет, чтобы Боги снова уснули. Она была честна со мной, так что, возможно, мне следует быть откровенным с ней.

Я сомневаюсь, потому что дело не только во мне. Я могу доставить Атласу серьезные неприятности. Хотя его не особенно волновало, что я окажусь втянутой в войну между жрецами и «Подпольем». Возможно, мне не стоит так дорожить его безопасностью, поскольку он, похоже, не заботится о моей.

— Вчера меня водили на встречу кое с кем, — шепчу я.

— С кем?

За долю секунды я принимаю решение довериться своей интуиции. Довериться Грир. — Познакомиться с Кэтрин Нова.

Грир открывает рот, готовая засыпать меня сотней вопросов. Дверь открывается, и Руперт просовывает свою раздражающую голову обратно в комнату.

— Защитник Артемиды. Ты следующая.

Челюсть Грир раздраженно сжимается. Она бросает на меня взгляд, который говорит мне, что мы еще не закончили этот разговор, и следует за Рупертом из комнаты.

Куда они всех забирают? Насколько я знаю, они могли вывести их на сцену и отрубить им головы. Я дрыгаю ногой и счищаю с ногтей черный лак, на котором настояла Эстелла. Я, наконец, отказываюсь от сидения и встаю, чтобы продолжить расхаживать взад — вперед.

К тому времени, как дверь открывается и Руперт заходит внутрь, я почти рада, что отвлеклась, даже если мне вот — вот отрубят голову.

— Защитник Ареса, следуй за мной.

Как будто у меня есть выбор. Я хватаю с сиденья свое нелепое пальто и натягиваю его. Я скоро вспотею. Мои вьющиеся волосы запутываются в пушистом меху. Я отбрасываю их, следуя за Рупертом за кулисы театра.

ГЛАВА 9

Сцена устроена как гостиная: два кресла по правую сторону и одно по левую, между ними низкий столик. Фаддей занимает одно из кресел справа, а рядом с ним сидит телеведущая Люсинда Хинсон. У Фаддея в руке его фирменный тонкий микрофон, но Люсинда подключила к своему пастельно — розовому блейзеру маленький микрофон. Ее облегающая юбка мятно — зеленого цвета, из — за чего она выглядит так, будто весна блеванула ей на одежду. Сзади на юбке длинный разрез, и это единственная причина, по которой она может скрестить ноги.

— Мы приберегли лучшее напоследок, не так ли, Люсинда? — Фаддей поворачивается, чтобы посмотреть на женщину, а затем снова на толпу, подмигивая им. Театр, как и в прошлый раз, полон людей, хотя их трудно разглядеть в свете такого количества ярких сценических огней.

— О, Фаддей, я не выбираю фаворитов. — Люсинда хихикает и отмахивается от старого ублюдка с прилизанными волосами.

Ты мне тоже не нравишься, Люсинда.

— Слишком верно. Без дальнейших церемоний давайте поприветствуем нашего последнего участника этой ночи, чемпиона Ареса. — Это напоминание о том, что мы не стоим большего, чем наша личность чемпиона.

Ни Фаддей, ни Люсинда не встают со своих мест. Они оба поворачиваются лицом туда, где я стою за кулисами, нетерпение проявляется только тогда, когда их лица отвернуты от толпы. Руперт суетится позади меня, пытаясь выгнать меня на сцену. Должно быть, он вспомнил мое последнее предупреждение держать руки подальше от меня, потому что не пытается вытолкнуть меня туда.

— Мисс Торрес, эм, Рен.

Я медленно поворачиваю голову и пристально смотрю на ассистента. Он подходящая мишень для моего раздражения? На самом деле да. Он предпочитает работать на этих придурков.

— Извините, мэм. Мисс Торрес, мэм. — Он запинается. — Не могли бы вы выйти на сцену, пожалуйста.

Я готова покончить с этим, чтобы можно было приступить к следующему этапу пыток. Я выхожу на сцену как раз в тот момент, когда Руперт дергается, как будто у него вот — вот разорвется аневризма. Его вздох облегчения сопровождает меня на сцене.

Я прохожу по сцене уверенными шагами, оглядывая публику, когда занимаю свое место. Я не вижу лиц, только смутные очертания движущихся тел. Тем не менее, невозможно не услышать улюлюканье и свист толпы. Они выкрикивают мое имя. Некоторые кричат, что любят меня. Другие освистывают и называют меня шлюхой. Поговорим о ударе хлыста.

— Вау, ты только послушай этот прием? — Люсинда улыбается толпе, но когда она поворачивается ко мне, это превращается в ухмылку.

— Рен Торрес. Чемпионка Ареса, — говорит Фаддей своим дикторским голосом. — Должно быть, это очень волнующе — слышать свое имя на устах стольких семей на прекрасной территории Зевса и Геры.

— Это мечта, — говорю я невозмутимо, без малейшей интонации в голосе. Фаддей хихикает, но у Люсинды дергается глаз, как будто она хочет наорать на меня.

— Я бы так и сказал. — Фаддей поворачивается к толпе и преувеличенно подмигивает. — Скажи нам, Рен, какая часть игры была твоей любимой до сих пор? — Фаддей подпирает подбородок кулаком, его локоть покоится на подлокотнике кресла. Он выглядит так, словно кто — то дал ему указания, как быть заинтересованным слушателем. Я видела его, когда камера не снимала, и я знаю, какой он мудак.

— Как я вообще могу выбирать? — Отвечаю я.

Мой микрофон работает слишком громко, усиливая мой голос и заставляя его эхом разноситься по залу. Фаддей изо всех сил пытается сохранить улыбку, когда из толпы доносится несколько криков. Кто — то выкрикивает: «убийство Гидры», затем раздается крик: «Быть заваленной Атласом».

Это действительно мило. Я медленно поворачиваю голову к толпе, моргаю, а затем снова поворачиваюсь к Фаддейу и Люсинде.

— Итак, Рен, в прошлый раз, когда мы разговаривали, мы говорили о том, что Игры становятся семейной традицией. — Люсинда улыбается мне, в ее глазах появляется озорной блеск. Она распрямляет ноги, а затем снова скрещивает их. Движение должно быть чувственным, но я не могу представить, что она пытается соблазнить меня. Даже если бы я увлекалась женщинами, она была бы не в моем вкусе. — Теперь, когда у тебя есть реальный опыт в качестве чемпиона, как, по — твоему, твоя мать оценила бы твое выступление?

Низкое гудение раздается у меня в ухе, заглушая хихикающие голоса в толпе. Фурия поднимается у меня под кожей. Она осудила Люсинду, и она недостойна этого. Какие бы поступки она ни совершила, помимо того, что была абсолютным ничтожеством, это стекает с ее кожи. Она пропитана злобой. Люсинда Хинсон нехороший человек, и Фурия скребется во мне, требуя, чтобы мы ее осудили.

Я сосредотачиваюсь на своих вдохах, считаю про себя до десяти, а затем возвращаюсь к нулю. Последнее, что мне нужно, это чтобы мои крылья вырвались на свободу в прямом эфире.

— Я думаю, моей маме было бы очень грустно, что Игры все еще проводятся. — И, вероятно, она была бы очень зла из — за того, что она умерла без причины. Она была убита другим чемпионом, у которого случайно оказался клинок Гефеста, одно из немногих видов оружия, которым можно убить Фурию. Они даже не дрались. Чемпион просто ударил ее ножом в спину, чтобы избавиться от своего соперника.

В толпе воцаряется тишина. Люсинда таращится на меня, прежде чем откинуть голову назад и рассмеяться. — У тебя определенно необузданное чувство юмора, не так ли?

— Шутка. Верно. — Я хочу отчитать ее за то, что она отнеслась к смерти двух чемпионов в наших играх, не говоря уже о бесчисленных других, как к приятному времяпрепровождению. Но я не могу. Я могла бы на мгновение почувствовать свое превосходство, поставив ее на место, но в конечном счете это не имеет значения. Люсинде насрать, что Тайсон и Ченс умерли. Что так много других до них погибло, соревнуясь в никчемной игре. И последнее, что мне нужно, это привлекать больше внимания к своей неудовлетворенности. Мне не нужно, чтобы все знали, что мы с Атласом замышляем свергнуть Богов. Я не смогу заключать союзы, если буду мертва.

— Скажи нам, если ты выиграешь игры, что ты хочешь сделать в первую очередь? — Спрашивает Люсинда.

На этот раз мой ответ даже не ложь. — Я не могу дождаться, когда просплю целый день в мягкой постели.

Толпа смеется. Фаддей и Люсинда обмениваются шутливыми взглядами, прежде чем Фаддей поворачивается к толпе.

— Может быть, у тебя появился кто — то особенный, с кем ты сможешь разделить эту постель. — Фаддей хихикает, и на этот раз я даже не пытаюсь скрыть свое отвращение. Ни один из них этого не замечает.

— Вот и все. Чемпион Ареса во плоти. Мы все будем следить, чтобы тебе досталась удобная кровать. — Фаддей подмигивает, а я стараюсь не блевануть.

Руперт сейчас находится по другую сторону сцены, дико жестикулируя мне, чтобы я встала. Полагаю, интервью окончено.

— О, еще кое — что, прежде чем ты уйдешь. — Люсинда тянется за спину и достает оранжевый конверт. Она сидела на нем? О черт. Думаю, пришло время для следующего испытания. — Да воздашь ты честь богам, — говорит она, передавая его мне.

Бумага теплая. Серьезно, это было у нее под задницей? Я топаю со сцены, ожидая, пока окажусь за кулисами, чтобы разорвать бумагу. В углу есть небольшая полка, на которой горит крошечная лампочка, освещающая какие — то бумаги. Я направляюсь к свету, вытаскивая плотную бумагу из конверта. Я поднесла его к лампе и прочитала фразу, нацарапанную поперек страницы.

Кабан скрывается под застывшими огнями луга. Поймать его и вернуть живым.

Отлично. Еще одна загадочная подсказка, значения которой я не знаю. Я поднимаю голову и обыскиваю закулисье театра. Руперт там, нервно теребит в руках листок бумаги, но я не вижу никого из других чемпионов.

— Вы что, издеваетесь? — Я чертыхаюсь себе под нос. Я была последней, у кого брали интервью. Престон был первым, и это было больше часа назад. У этого ублюдка было преимущество передо мной на целый час? Это чушь собачья.

— Где выход? — Я рычу на Руперта, проходя мимо него, когда он указывает через плечо. Я иду по длинному, узкому коридору и в конце нахожу дверь. Деревянные стены выкрашены в черный цвет, и их почти невозможно разглядеть. В этом театре нет ничего особенного, что отличало бы его от Нью — Йоркского. Мы могли бы быть где угодно.

Я оборачиваюсь и обнаруживаю, что Руперт пристально смотрит на меня, все еще находясь на том же месте, где я его оставила.

— Где мы находимся? — спросила я.

Руперт прочищает горло, прежде чем ответить. — Лас — Вегас.

Думаю, это объясняет нелепую зимнюю одежду.

ГЛАВА 10

Очевидно, Лас — Вегас когда — то был меккой развлечений и разврата. Не поймите меня неправильно, он по — прежнему изобилует ошибочными решениями, большим количеством наркотиков и алкоголя, не говоря уже о убогих развлечениях. Главное различие между тем, как все было раньше, и тем, как обстоят дела сейчас, — это температура.

Около двадцати пяти лет назад Гера застала Зевса в компрометирующей позе с целым хором танцовщиц из музыкального спектакля. Это был не первый раз, когда Зевса ловили в Вегасе, и Гера была… недовольна. О ее характере ходят легенды. Думаю, никто не говорил ей подавить свой гнев и сосчитать до десяти. В отместку за интрижки своего мужа и, возможно, в попытке сделать Вегас менее привлекательным, Гера превратила город в холодную пустошь.

В то время как окрестности — сплошная пустыня, Вегас представляет собой замерзшую тундру.

Дело в том, что люди здесь уже укоренились. Как и на большей части территории Зевса и Геры, те, кто не является частью элитного общества или жрецами, не обладают большой мобильностью. Не похоже, что где — то еще их ждет работа. И не только это, но у людей нет денег, чтобы переехать из одного дерьмового города в другой.

Несмотря на наказание Геры, Вегас по — прежнему остается большим городом для вечеринок. Вам просто приходится терпеть пронизывающий холод и оцепенелые температуры, чтобы передвигаться.

В тот момент, когда я открываю двери и выхожу на улицу, мое лицо застывает. В Лас — Вегасе никогда не бывает выше нуля. Снег идет почти ежедневно, и ветер хлещет по улицам, как разъяренная змея.

Срань господня. Порыв ветра выбивает из меня дыхание. Я поворачиваю голову в сторону, чтобы сделать вдох, не превратив легкие в кубики льда. Натягивая на себя пушистое пальто, я закатываю глаза из — за отсутствия пуговиц или молнии. У Эстеллы, возможно, фантастический взгляд на создание наряда, но для нее форма важнее функциональности.

Я подумываю о том, чтобы вернуться в театр, пока не смогу обдумать подсказку, но у остальных уже есть достаточная фора. Нет времени сидеть сложа руки. Мне нужно понять, где я нахожусь в Вегасе и куда мне нужно идти.

Выход находится сбоку от театра. Там есть узкий переулок, который ведет ко входу. Опустив голову, я пробираюсь сквозь ветер и снег шагая к тротуару. Тонкий слой снега на земле хрустит под моими ботинками. В большинстве заведений кто — то снаружи расчищает дорожки, чтобы пешеходы могли переходить из одной точки в другую. Работа бармена в «Дыре» никогда раньше не казалась такой приятной.

Я почти уверена, что нахожусь на улице стриптиз — баров. Мигающие огни украшают фасады зданий вверх и вниз по улице. Все, что я могу разглядеть сквозь снежную бурю, — это слабые цветные пятна. Не зная, в каком направлении мне нужно идти, я прислоняюсь к стене театра и обдумываю последнюю подсказку.

Что я знаю о Вегасе? И о Кабане? Маловероятно, что они хотят, чтобы мы нашли настоящее животное и вернули его в театр, но тогда о ком они говорят?

Часть подсказки очевидна. Если бы я не была слегка напугана и зла, когда получила свой конверт, я бы сразу вычислила наше местоположение. Луг. Я знаю, что Лас — Вегас означает именно это. СМИ всегда указывают на иронию того, что Гера превратила Луг в Северный полюс, когда обсуждается Лас — Вегас. Что касается остального, я не осведомлена.

Я знаю, что Гераклу пришлось поймать кабана для одного из своих испытаний, но это практически все, что я могу вспомнить. Обычно я бы пошла в библиотеку, как я сделала с первым испытанием, но я даже не знаю, есть ли в этом городе библиотека. Я никогда раньше не была в Лас — Вегасе, но его дурная слава хорошо известна. Один факт, который я знаю об этом городе, это то, что в нем огромное количество баров. Я кое — что знаю о людях, которые работают в барах.

Это интересно, потому что жрецы любят играть в полицию нравственности, но только тогда, когда это соответствует их потребностям. В таком месте, как Лас — Вегас, где весь смысл города в том, чтобы пить, быть необузданным и принимать плохие решения, как жрецы решают, что противоречит их вере?

Я работаю в «Дыре» с шестнадцати лет. У моего босса Джерри связи по всему городу, и он всегда знает то, чего не знает никто другой. Ему нужны эти партнерские отношения, чтобы доставать пиво и ликер для бара. Наличие таких отношений означает, что он знает нужных людей и чертовски много сплетен о нашем городе. Что мне нужно найти, так это Лас — Вегасскую версию «Дыры».

Насколько я могу судить, я где — то в середине улицы. Я не собираюсь искать здесь подходящий бар. То, что я ищу, будет находиться на окраине. Не в элитном районе недвижимости. У меня нет никакого сильного инстинкта, подсказывающего мне, куда идти. Вместо этого я выбираю такое направление, чтобы ветер и снег дули мне в спину, а не били в лицо. Я иду добрых двадцать минут, прежде чем здания становятся менее блестящими и облупленными.

Люди проходят мимо меня по улице, но их головы опущены, они полны решимости добраться до места назначения. Большинство из них, похоже, работники различных клубов и казино. В этом есть смысл. У любого, кто едет в эти места играть в азартные игры или для развлечения, есть достаточно денег, чтобы взять машину.

Небо серое, и вокруг столько снега, что видимость не превышает двадцати футов передо мной. Дрон, который никогда не перестает появляться, парит над головой, запечатлевая, как я бреду по улице. Мне безумно приятно наблюдать, как он раскачивается в ужасную погоду. Я надеюсь, что он врежется в здание.

Я представляю, как закрываю глаза и выбираю место наугад, прежде чем мои пальцы немеют и отваливаются. Сейчас я едва чувствую свое лицо. Я вытираю рукавом нос, уверенная, что оттуда стекают сопли. Это ошибка. Мое пальто уже покрыто комьями снега. Сквозь снежную бурю проступает светящаяся вывеска бара под названием «Убежище Аида». Он зажат между двумя барами гораздо большего размера. Буква «Г» в слове Аид продолжает мигать, как будто перегорела лампочка.

Я бы сказала, что не верю в приметы, но это неправда. Я Фурия. Я знаю, что Судьбы реальны, и я абсолютно верю, что иногда нам суждено быть в определенных местах в нужное время. Интуиция подсказывает мне, что это то место, где я должна быть.

Дверь едва поддается, когда я пытаюсь ее открыть. Я толкаю ее плечом, и когда она, наконец, поддается, я вваливаюсь внутрь. Порыв снега и холодного воздуха следует за мной по пятам.

— Закрой эту гребаную дверь, — кричит кто — то из глубины бара.

Да, это определенно место в моем вкусе. Я прижимаюсь спиной к двери, чтобы закрыть ее. Нижняя часть скребет по полу со звуком, от которого у меня ломит зубы. В линолеуме есть выбоина от многолетнего шарканья дверью, но она, очевидно, недостаточно глубокая. Я отсалютовала средним пальцем дрону, который все еще барахтался в шторме снаружи.

«Убежище Аида» — это еще один маленький шаг вперед по сравнению с «Дырой» с точки зрения классовой разновидности. На полках со спиртным нет нижнего белья, но есть бюстгальтеры, приколотые к потолку и висящие над стойкой бара. Запах пролитого пива, пропитавший древние полы, которые никогда толком не убирались, вызывает у меня укол тоски по дому, к которому я не была готова. Прошло не так много дней с тех пор, как я увидела Джерри, но я все еще чувствую себя совершенно другой по сравнению со своей прежней жизнью в Чикаго. Так много изменилось за такой короткий промежуток времени.

Стены, обшитые деревянными панелями, украшены старыми черно — белыми фотографиями знаменитостей, живших задолго до меня. Некоторые из них подписаны, но все они пожелтели от времени.

Уже далеко за полдень, но я понятия не имею, какой сегодня день. В баре всего несколько человек. Фраза «ни одно не похоже на другое» всплывает у меня в голове. Мое дурацкое пушистое пальто промокло от снега. Мои чрезмерно завитые волосы такие же влажные и с каждой минутой становятся все прямее, превращая их в спутанный беспорядок. Посетители бара, с другой стороны, одеты в поношенную одежду и выглядят так, словно только что завершили тяжелый рабочий день.

Когда я подхожу к бару, мне кое — что приходит в голову. У меня совсем нет денег. Черт возьми, мой план состоял в том, чтобы купить выпивку и поговорить с барменом, чтобы узнать, смогу ли я получить какую — нибудь информацию. Довольно сложно это сделать, когда у тебя нет наличных.

Женщине за стойкой на вид под тридцать. Ее кожа загорелая, как будто она много проводит времени под солнцем, что странно, потому что я не думаю, что в Вегасе еще светит солнце. Ее волосы черные, как полночь, и собраны высоко на голове в неряшливый узел. Ее губы накрашены рубиново — красной помадой, а ресницы такие длинные и густые, что, должно быть, ненастоящие.

Несмотря на то, что на улице очень холодно, на ней короткая джинсовая юбка и байкерская футболка с отрезанными рукавами, превращающая ее в майку. Она не улыбается мне, когда я сажусь на барный стул, но и не смотрит на меня злым взглядом. Буду считать это победой.

Я сбрасываю пальто и морщусь, когда с него капает вода. Я вешаю его на табурет рядом со мной, чтобы оно высохло. Хотя я не уверена, что это возможно. От него исходит слабый запах сырости. Я бы оставила его здесь навсегда, если бы мне не нужна была защита от снежной бури снаружи.

— Что вам принести? — Голос у барменши хриплый и грубый.

Да, я отчасти облажалась, потому что… денег — нет. Я открываю рот, надеясь, что из него выскочит что — нибудь гениальное, когда протяжный скрежет открывающейся двери привлекает мое внимание к передней части бара.

Моя голова откидывается назад со стоном, который вырывается из моего горла. В дверях стоит Атлас Моррисон, одетый в парку на молнии с большим меховым капюшоном, который делает его похожим на льва. Он откидывает капюшон и трясется всем телом, как животное, когда заходит внутрь. Горстка посетителей смотрит на нас двоих. Их взгляды перебегают между нами, как будто мы — самое интересное развлечение, которое видели в «Убежище Аида» за последние десятилетия. Вероятно, так и есть.

— Твой друг? — Спрашивает барменша, ставя передо мной пиво.

Я смотрю на него, затем на нее и, наконец, на Атласа, прежде чем снова переключиться на барменшу. — Я не… Я не заказывала…

— Это за счет заведения, сладкая. — Барменша подмигивает мне, затем скрещивает руки на груди и смотрит на Атлас.

Это интересно. Я не думала, что кто — то невосприимчив к чарам Атласа. Обычно ему даже не нужно говорить. Он просто обращает на человека свой золотистый взгляд, и тот тает под его взглядом. Только не эта барменша.

Атлас расстегивает куртку, пересекая стойку бара, и направляется прямо ко мне. Это не должно быть сексуально, но мое воображение рисует образы того, как он снимает с себя несколько слоев одежды, направляясь ко мне.

Со мной что — то совсем не так.

Атлас бросает свое пальто на сиденье рядом с моим шерстяным пальто, а затем садится на табурет рядом со мной. Он садится боком, под углом ко мне, в то время как я смотрю на стойку. Я придвигаю к себе кружку с пивом и делаю глоток, прежде чем наклонить голову и свирепо посмотреть на Атласа.

Какую версию его я получу сегодня вечером?

ГЛАВА 11

— Ты ждал, чтобы проследить за мной? У тебя была как минимум часовая фора. — Рен сердито смотрит на меня, но в ее голосе слышится нотка удовольствия.

Она может притворяться, что ей не нравится эта маленькая игра, которую мы затеяли, но втайне ей нравится, когда я появляюсь. Я думаю, ей это нравится, потому что она побеждала меня каждый чертов раз. В первом испытании она нашла Эйлу задолго до меня. Когда я увидел ее в том клубе, моей первоначальной реакцией было раздражение, но восхищение быстро прогнало это чувство. В «Безумном Адамсе», где она уже разыскала Отиса Кармайна, я даже не удивился. На данный момент я просто следую за ней повсюду, как грустный, потерявшийся щенок.

Я вообще не задумывался о испытании, я просто отслеживал, куда она направляется. Я уверен, что она на правильном пути, но мне все равно. Я здесь не для того, чтобы выиграть этот раунд. Зевс продолжает ругать меня за мои проигрыши каждый раз, когда мы вместе, но для него я просто еще один разочаровывающий отпрыск. Здесь нет ничего нового.

— Можно мне одно? — Я указываю на пиво Рен, а затем улыбаюсь барменше. Она привлекательна, ей под тридцать, но в ее глазах есть блеск, который я видел раньше. Она не какая — нибудь беспечная женщина. Как и многие другие, этот мир не был добр к ней. Лас — Вегас стал особенно тяжелым местом для жизни. Люди, которые сделали его своим домом, должны быть толстокожими.

Барменша приподнимает бровь, смотря на Рен, и поворачивает голову в мою сторону. — Он к тебе пристает?

Рен улыбается женщине, как будто у нее появился новый лучший друг, когда я хмурюсь. Из груди Рен вырывается смешок. Я вздыхаю, зная, что ей нравится даже малейшее проявление моих эмоций. От этого трудно отучиться. Я скрывал свои чувства так чертовски долго, что не знаю, как вернуть их обратно. Но я пытаюсь.

— С ним все в порядке. Как с комаром над ухом.

Барменша кивает, затем продолжает наполнять пинту. Она шлепает стакан на стойку передо мной, и жидкость выплескивается через край.

— Дай мне знать, если тебе понадобится что — нибудь еще, милая, — говорит она Рен, прежде чем повернуться ко мне. — С вас десять долларов.

Как Рен заплатила за свое? У нее нет денег. У оставшихся чемпионов есть команды в нашем распоряжении. Нужна машина, позвони своей команде. Нужны деньги, одежда, вертолет — позвони своей команде. У Рен этого нет. Она была одна и уже много лет добивалась своего. В какой — то степени я понимаю, каково это, но деньги не имеют значения в моей ситуации.

Я достаю немного наличных и перекладываю их через стойку. — Я заплачу за нее.

Барменша забирает деньги. — Нет, я за нее заплачу.

Брови Рен приподнимаются, и я снова начинаю скрывать свои чувства. Трудно удержаться от улыбки при виде ее озадаченного взгляда. Рен понятия не имеет, насколько сильно она повлияла на людей, наблюдающих за Олимпийскими играми. Она настолько далека от мира телевизионных трансляций, что ей, вероятно, никогда не приходило в голову, что люди знают, кто она такая. Однако это больше, чем простое признание знаменитости, они восхищаются и боготворят ее. Она представляет обычных людей, тех, кого вовлекают в игры без их согласия. Видеть, как она соревнуется с подготовленными чемпионами и побеждает, вселяет в них надежду.

— Спасибо. Но ты уверена, что не хочешь, чтобы он заплатил? Он может себе это позволить. — Рен слегка смеется и тычет большим пальцем в мою сторону.

— Все в порядке. — Женщина улыбается и направляется в другой конец бара.

Как только она оказывается вне пределов слышимости, Рен поворачивается и свирепо смотрит на меня. — Серьезно, что ты здесь делаешь?

— Я подумал, что мы могли бы кое — что обсудить. — Я провожу рукой по волосам и стряхиваю воду, оставшуюся на них из — за снежной бури снаружи. Они становятся длинными. Когда игры только начались, мои волосы были коротко подстрижены, но с тех пор, как их стригли в последний раз, прошло несколько недель. — И я подумал, что мы могли бы помочь друг другу в этом испытании.

Рен усмехается и закатывает глаза. — Это что, какая — то странная уловка, чтобы заставить меня делать всю работу, а потом ты попытаешься украсть победу у меня из — под носа? — В ее голосе слышится смех, но огонек в ее глазах говорит мне, что она не совсем шутит.

Я никогда не забуду этого. — Нет, птичка, мне не нужно, чтобы ты разгадывала за меня загадку. Я уже знаю, кто такой Кабан.

— Правда? — Рен поворачивается на стуле, свирепо глядя на меня. Ее ноздри раздуваются, ее раздражение из — за того, что она не выяснила это первой, ясно как божий день.

— Не расстраивайся из — за того, что я умнее тебя. — Я делаю глоток пива и замечаю корзинку с арахисом за стойкой. Я протягиваю руку и беру их, кладя орехи между нами, чтобы Рен могла дотянуться. Она хватает один и раздавливает скорлупу в руке, ее прищуренные глаза не отрываются от моих.

— Чрезмерно раздутое эго — конечно. Умнее? Это вряд ли.

Я разламываю скорлупу пополам, вытряхиваю арахис и отправляю его в рот, прежде чем ответить. — Спорно.

Рен открывает рот, но я продолжаю говорить, прежде чем она успевает вымолвить хоть слово.

— Кабан — что — то вроде местной знаменитости или неприятности, в зависимости от того, от кого ты получаешь информацию. У него есть связи в городе с тех времен, когда половиной этого города управляли мафиози.

— Ну и что? Он какой — то головорез? — Рен разворачивает салфетку и сметает на нее крошки от орехов.

— Вообще — то, нет. — Я запрокидываю голову и рассматриваю разноцветные бюстгальтеры, прикрепленные к потолку. Это целый спектр нижнего белья, от практичного белого до красного шелка. Интересно, что бы надела Рен, если бы у нее был выбор. Я моргаю и отвожу взгляд от болтающихся бюстгальтеров. Боги, я никогда в жизни не был так рассеян. Рен заставляет мои мысли плыть по течению, ошеломляя меня «что если» каждый раз, когда я рядом с ней. Что, если бы мы встретились на улице или если бы я зашел в тот бар, в котором она работала в Чикаго? Что, если бы мы были просто нормальными людьми с шансом жить нормальной жизнью? Нас бы по — прежнему тянуло друг к другу? Было бы столь же сильным ноющее желание, которое я испытываю всякий раз, когда она рядом?

ДА.

Я знаю, что, несмотря ни на что, я бы хотел эту женщину. Если бы она была просто человеком, это, вероятно, сделало бы все намного проще. Именно ее яростная решимость и гордость привлекают меня каждый раз, когда я смотрю на нее. Не говоря уже о том, что она чертовски сногсшибательна, с ее длинными темными волосами и темно — синими глазами, которые скрывают секреты вселенной. Даже сейчас, когда она выглядит промокшей, с пружинистыми завитками ее волос, примятыми и мокрыми, и нелепостью ее одежды, я не могу оторвать от нее глаз.

Орешек попадает мне на щеку. — Эй. Ты все еще со мной?

— Ты только что швырнула орех мне в лицо?

Губы Рен плотно сжаты, как будто она сдерживает смех. Она пожимает плечами, и я качаю головой, прежде чем снова надеть свою бесчувственную маску. Мы оставили дронов за пределами бара, но это не значит, что повсюду нет глаз и ушей. Может, здесь и нет камер, но я говорю достаточно тихо, чтобы слышала только Рен. Ей приходится наклоняться, чтобы услышать меня, и это следствие, из — за которого я не сержусь.

— Кабан — это что — то вроде Робин Гуда. Жрецы и элита ненавидят его, потому что он подлый сукин сын. Он также очень хорошо защищен жителями этого города. Он крадет у богатых и раздает бедным. Даже когда жрецы угрожают людям, они отказываются выдать Кабана. Они верны до безобразия.

— И наша задача — задержать его. — шепчет Рен. — Я могу только представить, что стражники и жрецы сделали бы с ним.

Нашей первой задачей было пристыдить Лиланда Немеана. Я не знаю, что он сделал, чтобы разозлить одного из Богов или жреца, но они хотели, чтобы его публично унизили. Затем они натравили нас на Отиса Кармайна, потому что он проявлял неуважение к Богам, не был достаточно благодарен им за поддержку и не подчинился данному ему призыву. Они создали то испытание, чтобы доказать, что он их марионетка, хотел он того или нет.

В конечном счете, оба этих человека не работали напрямую против Богов и жрецов. Кабан создавал сеть, чем — то напоминающую «Подполье». Он воровал у жрецов и элиты и возвращал это бедным людям в этом районе. Я не думаю, что его наказанием будет посещение вечеринки или выступление на параде.

Рен, должно быть, пришла к такому же выводу, потому что ее брови хмурятся. — Мы не можем задержать этого парня. Они убьют его.

Я смотрю ей прямо в глаза. Динамика между нами такая хреновая. Я был придурком по отношению к ней. Я поделился ее секретом со своей тетей. Я взял ее под свой контроль. Я вырос с идеей индивидуального успеха, запихнутой мне в глотку. Если я не выигрывал драку, не показывал лучших результатов на уроках или не был самым опытным чемпионом, то я и выеденного яйца не стоил. Когда Кэт впервые рассказала мне о «Подполье», это было так, как будто мир впервые обрел смысл. Мне было двенадцать, и я был зол. Хотя я уже понял, как блокировать все свои эмоции. Мне не часто удавалось видеться с Кэт, но она нашла способ раздобыть мне одноразовый телефон. Мы договорились встречаться, когда это будет безопасно. Что случалось нечасто.

Этот телефон был спасательным кругом. Связь с кем — то, кто действительно заботился обо мне. Я умолял ее позволить мне присоединиться к «Подполью». Я не мог продолжать жить жизнью, в которой чувствовал себя таким беспомощным и застрявшим. Она открыла мне глаза на остальной мир. Я узнал, что иногда можно пожертвовать жизнями, но наша цель — помочь как можно большему количеству людей.

Причиняя боль Рен, я впервые не решаюсь поставить нужды многих выше нужд одного.

Прямо сейчас мы должны сосредоточиться на создании союзов для «Подполья». — Я не думаю, что нам следует привлекать Кабана для участия в испытании.

Я делаю еще глоток пива и морщусь. Оно уже теплое. Внутри бара установлен обогреватель, чтобы противостоять арктическим температурам снаружи. — Но я бы действительно хотел найти его, чтобы мы могли поговорить.

— Поговорить с ним о чем? — Рен раздавливает еще один арахис, выбрасывая скорлупу.

— Мы с Кэт работали над установлением связей по всей территории Зевса и Геры. По всему региону есть отделения «Подполья», но Кабан не входит в их число. Он мог бы стать огромным активом. У него разветвленная сеть в этой части страны. — Говорю я приглушенным тоном.

Рен оглядывает бар, проверяя, не подслушивает ли кто наш разговор, но все ушли, кроме одного парня, спящего в кабинке. Он храпит так громко, что почти невозможно расслышать тихие слова Рен.

— Что заставляет тебя думать, что Кабан захочет видеть двух человек, связанных с играми?

— Может, он и не захочет видеть меня, но держу пари, что тебя захочет.

Рен фыркает, вытирая руки салфеткой. — Зачем ему хотеть меня видеть?

Рен делает большой глоток пива, высовывает кончик языка, чтобы слизнуть каплю с нижней губы. Она действительно понятия не имеет, насколько она сексуальна. — Я не думаю, что ты осознаешь, какое влияние ты уже оказала на эти игры, маленькая птичка.

Рен морщится и качает головой. Она думает, что я смеюсь над ней.

— Из — за моего обаяния?

— Люди заметили небольшие жесты, незначительные вещи, которые ты говорили во время своих интервью. Они знают твою историю и знают, откуда ты родом. Ни для кого это не секрет. Ты пользуешься немалой поддержкой за пределами Игр.

— Конечно. — Рен кивает, но ясно, что она мне не верит. Так же быстро ее брови хмурятся, а в глазах появляется беспокойство. Все происходит прежде, чем я успеваю рассказать ей обо всех способах, которыми она становится символом восстания для людей.

— Что нам теперь делать? Ты говоришь, что знаешь об этом Робин Гуде. Где нам его найти?

— Я думал, ты пришла сюда именно по этой причине. — Я не звонил никому из своих знакомых, чтобы они помогли мне найти Кабана, но, возможно, Кэт знает, как с ним связаться. Я предположил, что Рен знала, куда она направлялась, потому что сообщалось, что этот бар связан с его сетью, но это не широко известно. Я был удивлен, когда Рен нашла свой путь сюда, хотя ничто в ней больше не должно меня шокировать.

— То есть, да. Вроде того. Я подумала, что в таком месте, как это, можно что-то узнать. Или они могли бы указать мне правильное направление.

Я качаю головой. — Должно быть, у тебя невероятные инстинкты, маленькая птичка.

Рен стонет. Она может притворяться, что ей не нравится мое прозвище для нее, но ее пульс подскакивает к горлу всякий раз, когда я использую это ласковое обращение.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я наклоняюсь к ней, но не потому, что не могу говорить достаточно тихо, а потому, что хочу быть ближе к ней. Я вдыхаю ее аппетитный аромат и чувствую тепло ее кожи. Она — зависимость и наркотик. — Это место связано с Кабаном.

— Правда? — Рен вскидывает голову, оглядывая бар, как будто Кабан собирается выскочить из шкафа и помахать рукой.

— Я бы никогда не солгал. — Это ложь, но сейчас я говорю правду.

Рен усмехается и делает огромный глоток. Барменша все еще стоит в углу бара, возится со своим телефоном, ее пальцы порхают по экрану. Ее глаза поднимаются и встречаются с моими, сузившись, прежде чем вернуться к тому, кому она пишет сообщение. Я действительно надеюсь, что она не посылает SOS. Я не планировал сегодня драться.

— И что теперь?

— Я думаю, нам следует поговорить с барменшей.

Она съеживается, переводя взгляд на женщину. — Может, мне стоит это сделать? Кажется, ты ей не очень нравишься.

Я раздраженно выдыхаю, прежде чем закрыть рот и сдержать свои эмоции. Брови Рен приподнимаются, прежде чем на ее лице медленно появляется улыбка. — Неужели никто никогда не мог устоять перед твоими чарами?

— Умоляю. Я мог бы завоевать ее. — Возможно, я был пешкой в игре Геры, но я наблюдал за Богами, я наблюдал, как элита флиртует и соблазняет. Я знаю, насколько искренняя улыбка может обезоружить человека. Ну, не Рен, но это потому, что она чертовски упряма.

— Может быть, не стоит пытаться ослепить ее своей потрясающей внешностью или флиртовать с ней.

— Ты считаешь, что у меня потрясающая внешность? — Я наклоняю голову и наблюдаю, как румянец расцветает на ее щеках.

Рен закатывает глаза. — Просто включи свой странный Атласовский фокус, который ты используешь, чтобы убеждать людей что — то делать. Будь самой обычной хмурой версией себя. Вероятно, это понравится ей больше, чем другая твоя фальшивая личность.

— А тебе? Какая версия тебе нравится больше всего?

Рен смеривает меня пристальным взглядом и затем отворачивается. Она бормочет «задница» себе под нос, но достаточно громко, чтобы я знал, что она не пытается вести себя тихо.

Она слегка отрывает руку от стойки и машет барменше одним пальцем. Женщина засовывает телефон в карман джинсовой юбки и останавливается перед Рен, поворачиваясь ко мне спиной. Рен хихикает, низко и мягко.

— Ты ужасный победитель.

— Это — ужасный проигравший. И тебе выпала такая честь, — говорит Рен.

Я ерзаю на стуле, чтобы прошептать ей на ухо. — Мне нравится, когда ты злорадствуешь. — Мои губы касаются ее уха. У Рен перехватывает дыхание, но она продолжает смотреть вперед.

— Еще раз спасибо за пиво, — Рен неловко поднимает свой бокал.

— Слава богам, мы не полагаемся на твое обаяние, — бормочу я достаточно громко, чтобы Рен услышала. Она придерживает бокал так, чтобы был вытянут только средний палец.

— Не благодари. Это то немногое, что я могу сделать для народного чемпиона. — Барменша опускает голову.

Рен удивленно моргает, а я сдерживаю смех. Что я ей только что сказал?

— Я же сказал тебе, что не лгу.

— Лжец, — шипит на меня Рен, затем неуверенно улыбается барменше. — Итак… гм… Вот в чем дело…

На это тяжело смотреть. Я ставлю локоть на стойку и подпираю щеку кулаком. — Мы хотели спросить тебя…

Рен вскидывает руку и отталкивает меня назад. Она наклоняется всем телом вперед, пытаясь заслонить меня от взгляда барменши. Я провожу пальцем по внутренней стороне ее бицепса, и она отдергивает руку.

— Не обращай на него внимания. Он привык добиваться своего, хлопая ресницами. Кстати, меня зовут Рен.

— О, я знаю, кто ты, — отвечает барменша. — Я Сильви, и это мой бар.

Они вдвоем улыбаются друг другу, сближаясь или что — то в этом роде.

— Приятно познакомиться, Сильви. Мне нравится у тебя. Это напоминает мне о том, где я работаю дома.

При этих словах Сильви бросает на Рен скептический взгляд. — Не то чтобы я не в восторге от того, что народный чемпион сидит на одном из моих барных стульев, но тебе что — то было нужно от меня?

Я делаю еще один глоток теплого пива. Рен хотела взять управление в свои руки, поэтому я довольствуюсь тем, что откидываюсь назад и позволяю ей управлять этим кораблем. Должно быть, я недостаточно расслаблен для ее предпочтений, потому что она протягивает руку и щиплет меня за ногу, предупреждая, чтобы я не высовывался. Только ее рука находится очень близко к моему члену. Я давлюсь своим напитком, и рука Рен ложится на мою ногу. Мой член дергается, и я тихо ругаюсь, когда ее мизинец касается моей быстро твердеющей длины.

Рен отдергивает руку. — Упс.

— Как будто кто — то верит, что это было сделано случайно. — Я не могу удержаться от поддразнивания, особенно потому, что Рен, кажется, не ожидает этого от меня. Она расправляет плечи, но не отвечает мне.

— Сильви, я просто собираюсь взять и сказать это. Я ищу Кабана и надеюсь, что ты сможешь указать мне правильное направление.

Взгляд Сильви перемещается на меня, а затем обратно на Рен. — Только ты или вы оба?

Я кладу руку на шаткую спинку стула Рен. Я не шевелю пальцами, но позволяю им коснуться ее лопаток, там, где появляются крылья. Я хочу увидеть их снова. Я только мельком увидел их в переулке позади «Безумного Адамса», и я не переставал думать о том, чтобы провести руками по каждому дюйму ее тела, включая эти чертовы крылья. Она была великолепна, свирепа, величественна.

Рен откидывается назад, зажимая мою руку между своим телом и спинкой сиденья. Вместо этого я провожу ладонью по ее спине. Она издает недовольный звук, который заставляет меня сдержать смех. Я никогда в жизни не хотел никого дразнить. По умолчанию я говорю кому — то убираться, когда он стоит у меня на пути. Но Рен перевернула все с ног на голову.

— Мы вдвоем. Я знаю, он кажется мудаком, — Она откидывается назад, чтобы сильнее прижать мою руку, и я впиваюсь пальцами ей в бок. Она извивается и расслабляется. — И иногда он такой, но я могу за него поручиться.

Рен поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и, хотя она ручается за меня, ясно, что она мне не доверяет. Не полностью. Она верит, что я не хочу отдавать Кабана Богам, но я продал ее «Подполью». Я рассказал Кэт ее секрет, хотя не хотел им делиться.

Это для общего блага.

Я говорил себе это уже сотню раз, но с каждым повторением это кажется все менее правдивым.

Сильви сжимает костяшки пальцев на стойке и тяжело вздыхает. — Он уже ждет тебя.

ГЛАВА 12

— Следуйте за мной. — Сильви поворачивается, прежде чем я успеваю задать следующий вопрос.

Не желая упускать эту возможность, я спрыгиваю со стула и хватаю со стула свое промокшее пальто. Атлас стоит прямо у меня за спиной, так близко, что я чувствую его дыхание у себя на затылке.

Сильви доходит до конца бара, а затем продолжает идти по узкому коридору. Я ускоряю шаг, чтобы не отстать от нее. Рост Сильвии, по крайней мере, пять футов десять дюймов. Я не коротышка, но по сравнению с моими пятью футами шестью дюймами, ее ноги определенно длиннее моих. Ее слова звучат у меня в голове. Народный чемпион. Что, черт возьми, это значит?

Я знаю, что миллионы людей по всему миру смотрят игры. Но я не могу смириться с мыслью, что они смотрят на меня. Что они могут быть вовлечены в то, что происходит со мной. Моя жизнь в последние несколько недель была такой чертовски странной. В некотором смысле, мы находимся в этом замкнутом пузыре, где есть только чемпионы и случайный набор людей, вращающихся вокруг игр. Есть Билли и стражники, жрецы и гребаный Натаниэль Роджерс. Не говоря уже о Богах, с которыми мы вынуждены посещать модные вечеринки. Это настолько поглотило меня, что я никогда не задумывалась о людях на другом конце телетрансляций, которые наблюдают за происходящим из баров вроде «Дыры» и болеют за своего любимого чемпиона.

Это неожиданно и ужасно. Если люди воспринимают мои слова и действия как своего рода бунт, то не может быть, чтобы жрецы и Боги этого не заметили. Аутсайдерам общества, возможно, есть за кого болеть, но я почти уверена, что поставила перед собой цель. Фурии во мне, той, что стремится исправить ошибки, нравится эта идея. Это вселяет в меня беспокойство.

Задний коридор ничуть не лучше, чем передняя часть бара, за исключением того, что на стенах нет фотографий. Сильви ведет нас в офис? Не может быть, чтобы Кабан болтался где — то сзади. Это не может быть так просто. Конечно, я позволила своему инстинкту привести меня сюда, но Атлас сказал, что Кабан — своего рода легендарная фигура, разыскиваемая. Он не стал бы прохлаждаться в подсобке бара на улице стриптиз — баров. Независимо от того, насколько далеко мы находимся от злачных мест.

Верно?

Если бы это было так просто, то найти его не было бы одним из испытаний Олимпийских игр.

Сильви бросает взгляд в сторону передней части бара, когда мы подходим к задней двери. — У вас, ребята, есть дроны перед входом?

— Да, — усмехаюсь я. Я ненавижу эти чертовы штуки.

Кивнув, Сильви достает телефон из заднего кармана и быстрыми движениями пальцев набирает что — то на экране. Она больше ничего не говорит, пока мы ждем в темном коридоре по меньшей мере две минуты.

Ладно, я просто сказала, что доверяю своему инстинкту и горжусь своей интуицией, которая привела меня сюда, но теперь я начинаю сомневаться во всем. Сильви готовит нам с Атласом засаду? Она заманила нас в темный коридор, чтобы куча людей окружили нас и уничтожили?

Мир — долбанутое место. На данном этапе своей жизни я бы никого не винила.

Три громких удара в заднюю дверь, за которыми следуют два более мягких, заставляют меня выпрямиться. Атлас никак не меняет позы. Он прислоняется спиной к стене и скрещивает руки на груди. Вероятно, он все это время оценивал ситуацию и высматривал опасность. Моя Фурия утихла, так что я не волнуюсь.

— Наконец — то, — протягивает Сильви, открывая дверь. Порыв холодного воздуха врывается с силой урагана. Среди кружащегося снега стоит мужчина. Я не могу разглядеть никаких черт его лица, потому что он полностью закутан.

Мы выходим? Или он заходит?

— Это Черепаха. Он отвезет вас туда, куда вам нужно.

Черепаха? Что не так со всеми этими названиями животных: Кабан, Черепаха? Очевидно, это кодовые имена, потому что кто в здравом уме назовет своего ребенка Черепахой? Я полагаю, случались и более странные вещи, так что кто, черт возьми, знает.

Черепаха заходит в бар, и я хорошо вижу его, когда он откидывает капюшон. Он высокий и худощавый, ему не больше восемнадцати. На нем парка, похожая на ту, что есть у Атласа, и одна из этих шапок — ушанок. Весь этот образ вызвал бы у Эстеллы сердечный приступ. Очевидно, что он верит в функциональность, а не в привлекательность внешнего вида. Натягивая на плечи свое вонючее, промокшее пальто, я полностью согласна.

Я чуть не падаю назад, когда Черепаха открывает рот и раздается глубокий бас. — Следуйте за мной. Идите туда, куда иду я. Не сворачивайте с дороги.

Я бросаю взгляд через плечо на Атласа, приподняв бровь, но его маска снова на месте. Держу пари, если бы Грир была здесь со мной, она одарила бы этого чувака ее смешком. Я бормочу слова благодарности Сильви, когда мы уходим, надеясь, что это не благодарность ей за то, что она отправила нас в ловушку Кабана. Я не сомневаюсь в своей способности победить в бою, но это не значит, что я в настроении выяснять отношения.

Задняя дверь «Убежища Аида» выходит в небольшой внутренний дворик. Вдоль стен проложены дорожки, позволяющие людям ходить по снегу. Должно быть, им приходится регулярно вывозить горы снега из Вегаса, потому что он никогда не прекращается. А в таком замкнутом пространстве, как это, ему буквально некуда деваться.

Я никогда не задумывалась об этой логистике, но, возможно, они сбрасывают весь снег из города в какое — нибудь водохранилище пустынных районов вокруг Лас — Вегаса. С другой стороны, это звучит как нечто, что пошло бы на пользу всем в округе, так что, вероятно, нет. Бьюсь об заклад, жрецы распределяют запасы воды и отдают ее только тем, кто предложит самую высокую цену.

Выступ крыши простирается достаточно далеко, чтобы любой, кто посмотрит сверху, не увидел нас с первого взгляда. Хотя, если дроны решат залететь во двор, они нас сразу заметят. К счастью, мы не задерживаемся снаружи надолго. Ровно столько, чтобы мокрая пушистая шерсть моего пальто превратилась в сосульки.

Черепаха ведет нас в другое здание, тем же стуком в стальную дверь с облупленной краской. Пожилой парень с короной седых волос вокруг лысины открывает дверь и приглашает нас внутрь. Черепаха обменивается с ним каким — то секретным рукопожатием, а затем продолжает идти, пока мы не достигаем кладовки другого бара. Коробки с пустыми бутылками сложены вдоль стены вместе с несколькими кегами. Черепаха пробирается через комнату, пока мы не достигаем другой двери на противоположной стороне.

Эта дверь выводит нас обратно наружу, но на этот раз мы оказываемся в переулке, а не во внутреннем дворе. Мы исполняем одну и ту же песню и танцуем добрых десять минут, стучимся в двери, прежде чем нас впускают внутрь. Я смотрю в небо каждый раз, когда мы возвращаемся на улицу, но пока я не видела ни одного дрона.

Чем дольше мы идем, тем красивее становятся здания. Мы возвращаемся к центру стрип — улицы. Сначала мы просто прогуливались по барам, но последние несколько заведений были побольше, и глухой перезвон автоматов подсказал мне, что мы добрались до казино.

На этот раз Черепаха не стучит в дверь. Вместо этого он достает ключ и отпирает ее, приглашая нас с Атласом войти после того, как он открывает ее. Мы входим в коридор, в котором слабо пахнет сигаретами и странным ароматом освежителя воздуха, от которого у меня чешется в носу. Черепаха ничего не говорит нам, пока мы идем по тускло освещенному коридору. Полы устилает темно — бордовый ковер с рисунком в виде ромбов и лилий. Я слышу те же звуковые сигналы и дребезжащие звуки из передней части здания, но мы, очевидно, находимся в месте, недоступном для посетителей. Хотя здесь я тоже не видела никакого персонала.

Черепаха ведет нас к ряду лифтов. Это лифты не класса люкс, а промышленного типа, расположенные за помещением. Не дай бог, чтобы у платящих гостей была разрушена иллюзия, что они видят, как все убирается, или что в управлении отелем и казино задействована рабочая сила.

Двери лифта с мягким звоном открываются, и мы входим в большую кабину. Черепаха нажимает кнопку нижнего уровня. Я не знала, что в Вегасе есть более низкие уровни.

Двери открываются, и за ними открывается пол, такой же экстравагантный, как и этажом выше. За исключением того, что наверху все темно — бордовое, здесь, внизу, ковры бежевые. На них такой же узор в виде ромбов и лилий, но он менее шикарный. Стены выкрашены в грязно — белый цвет, который гармонирует с ковром.

Я все жду, что Черепаха приведет нас в офис или комнату для переговоров, но он ведет нас по другому коридору, точно такому же, как предыдущий. Было бы легко потеряться. Наверное, в этом весь смысл.

Внутри намного теплее, даже на этом цокольном этаже. Меня так и подмывает снять пальто, но, насколько я знаю, через минуту мы снова будем снаружи. Или мы могли бы попасть в засаду.

Мы останавливаемся перед очередным рядом лифтов. Черепаха все еще в капюшоне, но пальто расстегнул. Я бы не назвала его расслабленным, но он, похоже, и не беспокоится о том, что мы с Атласом можем наброситься на него. Оказавшись в лифте, он нажимает кнопку тридцать третьего этажа.

В таком случае мне нужно перекусить. Арахис не помог, и мне уже надоело, что меня водят за нос.

Когда мы достигаем тридцать третьего этажа, раздается тихий звон, но двери не открываются. Отлично. Если мы застряли здесь, то лучше бы у кого — нибудь в карманах была еда.

Черепаха достает ключи и вставляет один из них в маленькую замочную скважину на панели лифта. Загорается крошечный зеленый огонек, и двери открываются. Черепахе повезло.

Мы снова идем по другому коридору. По обе стороны от него есть двери, расположенные примерно через каждые пятнадцать футов. На них нет никаких номеров комнат или идентификации, как в обычном отеле. Черепаха, должно быть, считает, потому что нет ничего, что отличало бы одну дверь от другой.

Мы с Атласом идем плечом к плечу, его рука время от времени касается моей. Специально? Когда Черепаха останавливается, я сдерживаю вздох и возношу благодарственную молитву Аиду за то, что мы наконец здесь. Хотя я бы не удивилась, если бы Черепаха заставил нас вылезти из окна и затем забраться на крышу.

Я понимаю. Этот Кабан — как национальное достояние для жителей Лас — Вегаса. Он не хочет, чтобы его нашли, а за нами следят беспилотники, от которых пришлось сбежать. Кроме того, Кабан делает нам одолжение, соглашаясь встретиться с нами. В то же время мы могли бы встретиться с ним где угодно, поскольку, похоже, он нас ждет.

Дверь открывается, но пухлое пальто Черепахи загораживает мне обзор. Я не вижу, кто с другой стороны. Из комнаты доносится низкий гул голосов, но здесь слишком тихо, чтобы я могла разобрать их слова.

Черепаха поворачивается, делая шаг в сторону двери. — Вы можете войти. Я буду ждать здесь.

Я думаю, он будет начеку.

Я делаю шаг вперед, но Атлас вытягивает руку и толкает меня за спину.

Что теперь?

— Что за чертовщина? — Я шиплю на Атласа себе под нос.

— Ты всегда заходишь в комнату, не потратив и двух секунд на то, чтобы посмотреть, что тебя ждет внутри? — Атлас бросает на меня раздраженный взгляд через плечо.

— Да, именно так поступает большинство людей.

Имеет ли смысл то, что он говорит? Да, черт возьми, но я не собираюсь ему этого говорить. Кроме того, я могу сама о себе позаботиться. Я протискиваюсь мимо огромного тела Атласа, пока мы не оказываемся бок о бок, когда входим в комнату.

Я ожидала увидеть офис или апартаменты, но пространство небольшое. Похоже, что когда — то это был гостиничный номер, но его переоборудовали в место встреч. В центре комнаты стоит круглый стол со стульями, а к одной стене придвинут секционный диван. У другой стены расставлены стулья с небольшим столиком между ними. Две пустые чашки из — под кофе были оставлены на маленьком столике, как будто друзья наверстывали упущенное до нашего прихода. В маленькой кухоньке на стойке стоит кофейник и больше ничего.

Окна занимают целую стену, которая выходит на город Лас — Вегас. Или, по крайней мере, выходили бы, если бы вы могли видеть что — нибудь, кроме белого марева. Мужчина стоит перед окнами. Его руки сцеплены за спиной, и он смотрит на застывший пейзаж. Если это Кабан, то он не такой, как я ожидала. Без всякой на то причины я представила себе пожилого мужчину в модном костюме, с зачесанными назад волосами и достаточным обаянием, чтобы соперничать с Атласом, — когда он включает его.

Мужчина оборачивается, и я впервые хорошо его разглядываю. У него темно — каштановые волосы, которые вьются вокруг ушей. Нижнюю половину лица покрывает борода. Это не похоже на модную стрижку, скорее, у него не было возможности побриться несколько дней. Вместо гладкого костюма на нем поношенные джинсы, старая синяя толстовка с капюшоном и рабочие ботинки.

Его глаза пронзительно — голубые, и они ничего не упускают, сканируя меня и Атласа. Он не улыбается, и его поза… не совсем расслабленная, но он и не готовится к драке. Удивительно, но ему не может быть намного больше тридцати пяти. Опять же, я ожидала увидеть мужчину постарше. Вполне логично, что он моложе. Такие мужчины, как он, долго не живут. Он выступал против жрецов и Богов, воровал у элиты и раздавал бедным. Его разыскивают, но он не покинул свой город. Тем не менее, он достаточно взрослый, чтобы самостоятельно обзавестись связями и богатством, если то, что сказал Атлас, было правдой.

Теперь, когда мы здесь, я не уверена, что делать. Должна ли я представиться? Мужчина спасает меня от неловкого извиняющегося вступления, делая шаг вперед и протягивая руку. У него непринужденное присутствие, почти успокаивающие манеры. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь ему. Атлас прижимается ко мне сбоку. Я игнорирую его.

— Рен Торрес, — Кабан произносит мое имя с оттенком юмора.

Я делаю шаг вперед, пожимаю ему руку и слегка улыбаюсь. — Странно, меня тоже так зовут.

Легкая улыбка тронула уголки его губ, и он кивнул. — Очень приятно.

— Мне называть тебя Кабаном или мне следует называть тебя как — нибудь по — другому?

Его рука все еще сжимает мою, но это дружелюбие, а не какое — то соперничество. Хотя из — за того, что Атлас прижимается к моей спине, я не думаю, что он знает об этом.

— Сойдет и Кабан.

Ах — ха! Он и есть Кабан. Атлас прочищает горло, его тело прижимается ко мне, как будто он тонко пытается увести меня подальше. Кабан отпускает мою руку и протягивает ее Атласу.

— И Атлас Моррисон. Сын Зевса. — Атлас хлопает ладонью по руке Кабана, и они смотрят друг на друга, пока костяшки их пальцев не белеют.

Мужчины. Серьезно?

Теперь моя очередь бить Атласа. Я не собираюсь тереться грудью о его руку, но именно это и происходит. Это больше похоже на то, что мое промокшее пальто касается превосходной парки Атласа. Атлас бросает на меня взгляд, говорящий, что он считает меня идиоткой, но отпускает руку Кабана.

— Почему бы нам не присесть? — Кабан указывает на стол в центре комнаты. Я выдвигаю стул, как раз в тот момент, когда Атлас собирается сделать то же самое, и наши руки соприкасаются. Я смотрю на него с раздраженным вздохом.

— Правда? Тебе обязательно сидеть со мной на одном стуле?

— Я вытаскивал его для тебя. — Его слова подразумевают, что он пытается быть милым, но горечь в его тоне говорит об обратном.

Я смотрю на него снизу вверх, чувствуя, как у меня горит шея. Внезапно я благодарна этому нелепому холоду. Атлас садится справа от меня, поворачиваясь так, чтобы одновременно следить за дверью и Кабаном. Да, наверное, мне следовало поступить так же. Но, честно говоря, если кто — то захочет вбежать и попытаться напасть на меня, моя Фурия вырвется наружу.

Кабан сидит напротив меня, сложив руки на столе. — Хотя я польщен тем, что вы проявили ко мне интерес, для чего именно вы здесь?

Кабан — красивый мужчина. В его внешности есть грубость, которая заставляет меня поверить, что он способен все исправить. Я полагаю, что в наши дни, живя в замерзшей пустоши Лас — Вегаса, вы должны быть сделаны из крепкого теста.

Мы с Атласом начинаем говорить одновременно. Я поворачиваюсь к нему, и мы пристально смотрим друг на друга. Я закатываю глаза и снова смотрю на Кабана, открывая рот, чтобы рассказать ему, почему мы здесь, когда Атлас делает то же самое.

Я вскидываю руки в воздух и откидываюсь на спинку стула, свирепо глядя на Атласа. — Продолжай, тебе явно есть что сказать.

Атлас не утруждает себя раскаянием. Он наклоняется вперед и имитирует позу Кабана. — Существует определенная степень доверия, которой необходимо обменяться для этого разговора.

Правда? Вот так Атлас заводит разговор. Я толкаю его в плечо.

— Просто остановись. Очевидно, что ты не знаете, как разговаривать с кем — то, у кого нет сисек, низкий IQ и он отчаянно хочет, чтобы с ним кто — то пофлиртовал.

Атлас закатывает глаза, ошеломляя меня. Мне требуется секунда, чтобы восстановить самообладание. Атлас не позволяет вещам задевать его. Закатывание глаз — это практически крик на языке Атласа.

Я закрываю рот и снова обращаю внимание на Кабана. — Не обращай на него внимания. Позволь мне начать сначала, сказав, что у тебя проблема.

Кабан поднимает брови. Он не произнес ни слова за все время, пока мы с Атласом обменивались колкостями. Честно говоря, это смущает и заставляет нас казаться детьми.

— Боги выбрали тебя в качестве следующего испытания в Олимпийских играх.

На этот раз Кабан не может скрыть свою реакцию, и в его глазах светится удивление. Я понимаю. Отстойно находиться под микроскопом Богов.

— Наше текущее испытание — найти тебя и привести к Богам.

Кабан не убирает рук со стола. Он расслаблен, но внимателен, и сейчас он выглядит задумчивым.

— И поэтому вы здесь? Чтобы схватить меня и выдать? — В его вопросе нет обвинения. Он не выдает своих чувств, так или иначе.

— Нет, — одновременно отвечаем мы с Атласом. Но он не вмешивается и не пытается снова взять вверх. К счастью, он позволяет мне продолжать объяснять.

Я откидываю волосы с лица. Снег растаял, и мокрые пряди растрепались. — Сказать по правде, я понятия не имела, кто ты такой, примерно час назад. Без обид, я предпочитаю держать свои заботы при себе.

Кабан кивает в знак согласия. — В этом есть смысл. У большинства из нас нет возможности помочь больше, чем жителям нашего города.

У меня в животе появляется чувство вины. У меня действительно есть возможность помочь больше, чем у людям по соседству, но я этого не делаю. Я пряталась и разыгрывала из себя местного супергероя, когда у меня было время, но мне следовало делать больше.

— До меня дошли сведения, что ты известен в этих краях как своего рода… филантроп. — Странно называть его Робин Гудом в лицо. — Я понимаю. Больно наблюдать, как люди вокруг тебя, твои соседи и друзья, борются под тяжестью попыток прокормить свои семьи и сохранить крышу над головой. Особенно когда ты знаешь, что так не должно быть. И если у нас есть сила и возможности что — то с этим сделать, почему бы нам не воспользоваться возможностью и не помочь там, где мы можем?

Я не могу перестать думать о своих старых соседях и чувстве, что бросила их на растерзание жрецов. Я не выбирала быть втянутой в эти игры, но не только я страдаю от последствий. Нет больше никакой Темной руки, чтобы жрецы не терроризировали моих соседей. Некому держать в узде подонков, которые бродят по нашим улицам по ночам.

Если не считать миссис Шнельман, которая, как известно, отгоняла жрецов метлой.

Эти игры также открыли мне глаза на то, что мир гораздо больше, чем я думала. Я не могу продолжать притворяться, что ничто за пределами моего района не имеет значения.

— Пока нашими городами правят жрецы, а Боги закрывают на это глаза, или ад, поощряя их причинять людям боль, кто — то вроде тебя может быть единственным спасителем для этих людей. Твоя помощь может быть единственной причиной, по которой они едят сегодня вечером или по которой ребенку есть где поспать. Я тебя не знаю, но твои поступки достаточно важны, чтобы я отказалась приносить тебя в жертву Богам.

Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя себя неловко от своей многословной речи. Кабан ничего мне не говорит, он просто поворачивается, чтобы посмотреть на Атласа. — А ты? Почему ты здесь?

— Что ж, после речи Рен я буду звучать как требовательный осел. — Атлас качает головой, но в его глазах больше золота, чем обычно, когда он смотрит на меня. Он моргает, как будто забыл, где мы находимся, и отворачивается. — Между нами должен быть определенный уровень доверия. Потому что из — за того, что я собираюсь сказать, нас всех могут убить.

— Откуда ты знаешь, что можешь мне доверять? — Кабан сцепляет пальцы домиком, прижимая их к подбородку, и наблюдает за нами.

— Я не знаю. Но иногда нам нужно совершить прыжок веры и надеяться, что мы доверимся правильному человеку. Перемены не произойдут без того, чтобы кто — то не подставил свою шею.

Кабан склоняет голову набок. Он откидывается на спинку стула, засовывая руки в карманы толстовки. Интересно, течет ли в его жилах хоть капля божественной крови. Он красивый мужчина, с другой стороны, большинство лидеров харизматичны и обладают определенным неотразимым качеством, которое заставляет других хотеть следовать за ними. Судя по словам Атласа, Кабан за эти годы снискал много преданности.

— Каких перемен ты хочешь привнести, Атлас Моррисон, сын Зевса? — Слова Кабана не угрожают, скорее он напоминает Атласу обо всех причинах, по которым тот не должен ему доверять. Я испытывала те же самые опасения, но слышать, как Кабан произносит их вслух, меня раздражает.

— Это та часть, которая требует доверия с нашей стороны, — говорит Атлас, кивая в знак того, что он имеет в виду себя и меня.

Я смотрю на Атласа, хмурясь, и морщинка беспокойства пролегает у меня между бровями. Он ведь не выдаст мой секрет, правда? Вычеркните это, он сделал именно это с Кэт. Но он знает ее. Это его тетя. Он же не скажет это случайному человеку, не так ли? Мне все равно, Робин Гуд он, Король Артур или заключенный, которому суждено умереть через минуту, он все равно чужой для нас обоих.

Мои руки сжимают подлокотники кресла так сильно, что дерево скрипит. Я заставляю себя разжать кулаки и перекладываю их на колени.

— Мы работаем с «Подпольем». Пришло время подняться. Никто не заслуживает жить под гнетом жрецов или подчиняться непостоянным прихотям Богов. Мы все имеем право голоса, и это то, за что мы боремся.

В глазах Кабана загорается искра интереса. Он быстро прячет ее, но не настолько быстро, чтобы я этого не заметила.

— И какое именно отношение это имеет ко мне? — Вопрос Кабана больше похож на проверку, чем на что — либо другое.

Атлас выжидает, хрустя костяшками пальцев один за другим, прежде чем ответить. Кабан не видит этого маленького тика, потому что руки Атласа под столом, но я вижу. В этом жесте есть что — то настолько человеческое, что я всегда удивляюсь, когда ловлю Атласа за этим занятием. Он кажется невозмутимым и гордится тем, что представляет этот каменный фасад, из — за которым ничто не может пробиться. Но это всего лишь тот, за кого он себя выдает.

— Мы хотели бы установить партнерские отношения.

Глаза Кабана слегка прищуриваются. Он почесывает щетину на подбородке. — Какого рода партнерство?

— Ситуация обостряется. Жрецы становятся все более жестокими с каждым днем. Все больше людей без причины вырывают из своих домов. Дети голодают. После беспорядков в Чикаго жрецы убивают людей с пугающей скоростью, утверждая, что они Фурии. Мы не можем продолжать ждать, пока кто — то другой начнет действовать. Мы хотим снова погрузить Богов в сон и вернуть эту территорию людям.

Кабан открывает рот, словно собираясь что — то сказать, но закрывает его, впитывая слова Атласа. Я тоже позволяю им впитаться. Из короткого новостного ролика, который я видела ранее, я знала, что жрецы утверждали, что нашли еще больше Фурий, но я не понимала, что все стало настолько плохо. У Атласа есть доступ к Кэт и новостям мира за пределами этих игр, которого нет у меня.

Кабан вскидывает голову. Атлас прямо не сказал, что у нас в заднем кармане припрятана Фурия, но он намекнул, что у нас есть способ усыпить Богов.

Моя кожа липкая. Мой секрет мне больше не принадлежит. И я ненавижу эту потерю контроля.

— Как именно ты планируешь усыпить Богов? — Кабан по — прежнему держит руки в карманах, на первый взгляд он выглядит расслабленным. При тщательном рассмотрении становится ясно, что он взволнован. Его плечи напряжены, а глаза сверкают огнем надежды.

Атлас ерзает на стуле, очередной нервный тик, который я с удивлением замечаю. — Мы связались кое с кем, кто обладает способностью усыплять Богов. Надеюсь, ты понимаешь, что в данный момент мы не готовы делиться какой — либо дополнительной информацией. Ради их безопасности.

Я изо всех сил стараюсь стереть все эмоции со своего лица. Мне не нравится чувствовать себя разменной монетой. Кожа между плечами зудит. Я чувствую себя отвратительно, когда обо мне говорят абстрактно, как будто я просто актив, который можно использовать в этой борьбе с Богами. В то же время я понимаю силу слова «Фурия», даже если на это только намекают.

Кабан балансирует на краю, на его лице написана нерешительность. Интересно, он всегда такой выразительный или Атлас действительно удивил его. Мне может не нравиться тактика, которую используют Атлас и «Подполье», но я понимаю, почему они это делают. Я понимаю необходимость перемен.

Я провожу рукой по волосам, стряхивая влагу. Наклоняюсь вперед, оперевшись предплечьями о стол, и смотрю Кабану прямо в глаза. — Я думаю, нам обоим пора мыслить шире. Мы могли изменяем ситуацию в наших районах, но мы могли бы сделать гораздо больше. Мы могли бы помочь гораздо большему количеству людей.

Кабан отодвигается от стола, встает и снова подходит к окну. Он смотрит на летящий снег, как будто может разглядеть сквозь метель город за его пределами.

— Я здесь вырос. Лето было таким жарким, что нельзя было даже выходить на улицу. Воздух был таким теплым, что трудно было дышать. Это было совсем другое страдание. Забавно, что Гера превратила это место в замерзшую пустошь. По крайней мере, таково было ее намерение. Но в некотором смысле она защитила нас от худших из жрецов. Никому не нравится находиться здесь, потому что здесь ужасно холодно. Конечно, у нас все еще есть изрядная доля жаждущих власти жрецов, не говоря уже о частых визитах Зевса в наш город, которые происходят чаще, чем вы могли бы ожидать. Я знаю, что в некоторых отношениях мы легко отделываемся, и все же мы все еще страдаем.

Кабан склоняет голову, его руки засунуты обратно в карманы толстовки. В этот момент он выглядит старше, измученным и уставшим от долгой борьбы.

— У меня есть связи в других городах. — Неуверенная улыбка приподнимает уголки рта Кабана. — Я распространю слух, что грядет восстание.

Я смотрю на Атласа, мои глаза расширяются от удивления. Мы только что убедили Кабана присоединиться к «Подполью’’? Атлас с огнем в глазах поворачивает голову в мою сторону. Я думаю, мы только что сделали наш первый настоящий ход на доске.

ГЛАВА 14

После того, как Кабан согласится присоединиться к нашему восстанию, я даю ему одноразовый телефон. Он может использовать его, чтобы связаться с Кэт. У нас пока нет окончательных планов, но когда мы их составим, Кэт или кто — то из ее ближайшего окружения будут координировать усилия с Кабаном. Нам с Рен было поручено установить связь, и теперь Кэт возьмет на себя все остальное.

— Я не уверен, как тебе удастся избежать встречи с другими чемпионами, но, возможно, ты захочешь исчезнуть, — говорю я Кабану, когда мы пожимаем друг другу руки.

— Я что — нибудь придумаю. — Он улыбается и протягивает руку Рен. Я хватаю ее за руку и оттаскиваю, когда рукопожатие продолжается слишком долго. Ладно, это всего лишь несколько секунд, но этого было достаточно.

Черепаха все еще ждет нас в коридоре, когда мы выходим от Кабана. Рен изучает Черепаху с веселым выражением лица. Она фыркает и кашляет, как будто это скрывает ее смех. Черепаха продолжает идти, не удосуживаясь оглянуться на нас. Я смотрю на Рен сверху вниз, приподняв бровь. Она похожа на промокшую крысу. И все же она обезоруживающе сногсшибательна.

Что происходит в ее голове? — Над чем ты там смеешься?

Рен усмехается. — Я не намного ниже тебя.

Я по крайней мере на фут выше нее, но я позволяю ей придерживаться своего заблуждения. Она продолжает объяснять свое веселье, когда мы подходим к ряду лифтов. Черепаха использует свою карточку — ключ, чтобы вызвать его на наш этаж, продолжая игнорировать нас двоих.

— Я подумала, что тебе понадобится прозвище. — В глазах Рен появился огонек, который появляется редко. Большую часть времени она серьезна или раздражена. Приятно видеть, как она улыбается.

— Зачем мне прозвище? — Я наклоняю голову, чтобы прошептать на ухо Рен, когда мы входим в лифт.

У нее перехватывает дыхание. Выдохнув, она говорит достаточно тихо, чтобы Черепаха не услышал: — Потому что у нас есть Кабан, Кэт, Черепаха, Рен. — Она показывает на свою грудь. — Ты здесь лишний.

Рен запрокидывает голову, чтобы улыбнуться мне, но я не двигаю головой. Наши рты всего в дюйме друг от друга. Было бы так легко сократить это расстояние и завладеть ее губами в требовательном поцелуе. Если бы мы не были в лифте с Черепахой, я бы прижал ее спиной к стене и показал бы ей, какую власть она имеет надо мной.

— Ах да? Ты хочешь называть меня волком или, — я щелкаю пальцами, — Жеребцом.

Рен фыркает, расслабляясь и прислоняясь спиной к стенке лифта. — Ты больше похож на щенка. Нет, на светлячка, потому что у тебя начинают светиться глаза.

Ну и черт. — Или потому, что я освещаю твой мир?

Рен ошеломленно моргает. Я выпрямляюсь и отступаю от нее на шаг. Я никогда не забываю, где нахожусь. Никогда не забываю держать все эти части себя при себе. Я могу флиртовать и использовать свое обаяние, когда это необходимо, но все это показуха. Рен заставляет меня забыться.

Остаток пути обратно в «Убежище Аида» мы с Рен молчим. Черепаха выбирает другой маршрут. Есть хороший шанс, что я смогу найти дорогу обратно в комнату, где мы встретились с Кабаном, но я сомневаюсь, что он там будет. Он не избежал бы поимки, оставаясь на одном месте слишком долго.

Погода испортилась после нашей поездки на встречу с Кабаном. Те короткие моменты, когда мы бываем на улице, ужасны. Я едва вижу дальше своего же носа, а ветер дует так сильно, что здания сотрясаются и стонут от его натиска.

Сильви ждет нас у задней двери «Убежища Аида». Черепаха оставляет нас там, громко попрощавшись, прежде чем снова исчезнуть в кружащемся снежном смерче. Рен отряхивает снег с ботинок, прежде чем войти в задний коридор бара. Я делаю то же самое и захлопываю за нами дверь. Как только мы возвращаемся в переднюю часть бара, я замечаю, что здесь больше никого нет. Спящий мужчина, которого я видел раньше, исчез.

Нам нужно придумать план. Мы не можем просто прийти в театр и сказать им, что не будем приводить Кабана. Я не знаю, сдавался ли кто — нибудь когда — нибудь на испытании. Смирятся ли Боги с тем, что мы не смогли найти Кабана. Можем ли мы вообще сказать им, что отказались от наших поисков?

Рен выглядывает в окно и вздрагивает. — Не очень — то весело будет возвращаться в театр в этом. Она выглядит готовой расплакаться. — Я промокла и замерзла, и у меня чешется кожа. Мне надоело носить эти тяжелые ботинки, и мои брюки слишком узкие, и от этого дурацкого пальто воняет, как от псины, валяющейся в грязной луже.

Я приподнимаю бровь. Это была довольно жалобная речь. — С тобой все в порядке?

— Я голодна. И всё такое… мокрое. — Последнее слово Рен произносит с шипением, словно испытывает отвращение.

— Всё? — Моя бровь приподнимается чуть выше.

— Это невозможно. — перебивает Сильви, ставя на стойку две тарелки, каждая из которых ломится от бургеров и картошки фри. — Это, по крайней мере, метель четвертой категории. Шторм подхватит вас и унесет прочь. Вам нужно будет переждать его внутри.

Рен смотрит на бургер и громко стонет. Ее взгляд перемещается между едой и входной дверью. Выражение ее лица меняется от восторга к пытке. В животе у нее урчит, и это длится добрых двадцать секунд.

— Она права, — говорю я. — Сомневаюсь, что кто — нибудь из чемпионов вернется сегодня вечером в такую погоду. Кроме того, твой организм может начать потреблять сам себя, если ты в ближайшее время что — нибудь не съешь.

Как по команде, в животе у Рен снова урчит. Она прижимает руку к животу и сердито смотрит на меня.

— Давай. Ешь, пока не превратилась в монстра. — Я выдвигаю табурет перед одной из тарелок, и Рен без возражений садится.

Рен набрасывается так, словно не ела несколько дней. Она поглощает бургер, как и все остальное, с полной решимостью. Сильви расставляет стаканы и убирает посуду на ночь. Она держит бар открытым, чтобы мы могли потусоваться здесь? Я устал, но мысль о том, чтобы поспать в одной из кабинок, не привлекает меня.

Рен держит свой бургер обеими руками, и капля кетчупа стекает на тарелку. — Какое твое любимое блюдо? — Ее глаза не отрываются от моего лица, когда она откусывает большой кусок.

— Что? — Моя картошка закончилась, и я краду одну с тарелки Рен. Она шлепает меня по руке и покровительственно придвигает свою тарелку поближе к себе.

— Твое любимое блюдо. Что это?

— Зачем тебе?

Рен закатывает глаза. В уголке ее рта немного горчицы, и мир вокруг меня расплывается, когда она высовывает язык и слизывает ее.

— Мне было любопытно кое — что другое, кроме твоей чемпионской статистики. Неважно. — Рен с раздражением поворачивается вперед, когда до нее доходит смысл сказанного. Она задает личный вопрос, чтобы узнать меня получше. Это не должно сбивать меня с толку, но это знаменует изменение в том, как мы разговариваем. Наши разговоры всегда о стратегии или связаны с играми или «Подпольем». Это другое.

— Макароны с сыром, — бормочу я, и Рен снова переводит взгляд на меня.

— У Дрейка есть семья, которая заботится о нем. Они приходили в тренировочный комплекс каждые пару месяцев и всегда приносили с собой домашнюю еду. — Семья Дрейка была силой, с которой приходилось считаться. Он записался на обучение, потому что любой, в чьих жилах текла кровь Бога, мог получить щедрую премию. Родители Дрейка умерли, и он хотел обеспечить своих братьев и сестер. Его сестра была в ярости, но никогда не упускала возможности навестить его.

— Макароны с сыром всегда были моими любимыми. В комплексе было очень неуютно, но совместное застолье с семьей Дрейка — одно из единственных приятных воспоминаний, которые у меня остались об этом месте.

На лице Рен появляется отстраненное выражение, все ее поведение смягчается. — Мой папа любил печь блинчики забавной формы. У него это ужасно получалось, поэтому они всегда выглядели как странные капли. Это не имело значения, потому что это заставляло нас смеяться.

Пока мы доедаем, никто из нас не разговаривает, и я никогда не был так доволен, как сейчас.

ГЛАВА 15

История Атласа о семье Дрейка, макаронах с сыром и отцовских блинчиках крутится у меня в голове, когда меня окликает Сильви. — У нас есть свободная квартира наверху. Вы, ребята, можете переночевать там. — Она не утруждает себя тем, чтобы оторвать взгляд от бара, который протирает.

Я замираю и стараюсь не смотреть на Атласа. Я и Атлас. Ночуем в одной квартире. Конечно, почему бы и нет.

Я съедаю немного кетчупа с тарелки, к сожалению, вместе с последним кусочком жареной картошки. — Это было бы здорово, спасибо.

Атлас встает и собирает наши тарелки, но Сильви тянется к ним. Она сердито смотрит на него, когда он предлагает отнести их обратно на кухню, и он послушно передает тарелки. Когда Сильви выходит из кухни, она жестом приглашает нас следовать за ней в заднюю часть бара. В заднем коридоре есть дверь, и она отпирает ее, открывая за собой лестницу, ведущую наверх.

Она останавливается на площадке первого этажа, открывает другую дверь и жестом приглашает нас проходить. В тускло освещенном холле четыре двери, по две с каждой стороны. Мы с Атласом следуем за Сильви к последней двери справа. Стены нуждаются в свежем слое краски, а несколько лампочек вот — вот перегорят.

— Здесь чисто. К нам часто приезжают гости, которые остаются здесь на ночь, — говорит Сильви, отпирая другую дверь. Я полагаю, под «нами» она имеет в виду, что у Кабана есть друзья, которые время от времени останавливаются здесь.

Сильви включает свет, как только заходит внутрь. Атлас снова проталкивается передо мной. Я не знаю, думает ли он, что Сильви развернется и выстрелит в нас, но я позволю ему проявить свою мужественную защиту, если это заставит его почувствовать себя теплым и пушистым внутри.

Едва мои ноги переступают порог, я замираю на месте. Когда Сильви сказала «квартира», я представлял себе что — нибудь с диваном и, возможно, небольшой кухней, отдельной спальней и ванной. Здесь все по — другому. Это студия размером с почтовый ящик. Здесь маленькая двуспальная кровать, которая занимает большую часть комнаты. У одной стены находится кухня, представляющая собой всего лишь короткую стойку с раковиной, небольшим холодильником и несколькими шкафчиками.

Мы с Атласом прижимаемся телами к стене, чтобы Сильви могла пройти мимо и открыть дверь, за которой едва видна кровать.

— Это ванная. Горячая вода быстро заканчивается, поэтому я бы порекомендовала принять короткий душ. Под раковиной лежат новые зубные щетки, а в шкафу — запасные спортивные штаны. — Сильви поворачивает ручку двери справа от ванной, открывая небольшой шкаф.

— Отдохните немного. Я могу прийти за вами утром, когда пройдет буря. Такие штормы обычно длятся около двенадцати часов. Если вам понадобится что — нибудь еще, я в конце коридора. — Я отступаю в сторону, чтобы Сильви могла выйти из квартиры. Она выходит с тем же быстрым, деловым видом, с каким до сих пор справлялась со всем. Дверь со щелчком закрывается за ней, оставляя нас с Атласом наедине в крошечной комнате.

Я стою прямо за дверью. Атлас занимает почти все пространство на крошечной кухне.

— Если хочешь, можешь сначала принять душ. — Он машет головой в сторону ванной.

Уже поздно, а мой желудок полон. Честно говоря, принять душ и хорошенько выспаться ночью — звучит невероятно. Я смотрю на кровать, а затем на кусок пола между ней и кухней. Похоже, это уютное местечко для сна Атласа. Я снимаю пальто и вешаю его на крючок с обратной стороны двери.

Прямо сейчас между мной и Атласом происходит странная динамика, и я не знаю, как с этим справиться. У нас не было возможности поговорить с тех пор, как он и Кэт похитили меня. Наш разговор внизу — это максимум, что мы говорили друг другу, что не имело бы отношения к «Подполью» или судьбам мира. Я не спрашивала его, что происходит между нами сейчас.

Я наклоняюсь, чтобы развязать шнурки на ботинках, наблюдая за Атласом сквозь влажные пряди моих волос. Его глаза явно прикованы к моей заднице. Оставив свои ботинки сохнуть в углу, я направляюсь в ванную, по пути останавливаясь, чтобы захватить спортивные штаны.

— Я ненадолго.

Как только я собираюсь закрыть дверь ванной, Атлас зовет: — Рен.

Дверь приоткрыта на несколько дюймов, и я высовываю голову, чтобы посмотреть на него. Он открывает рот, а затем захлопывает его, покачав головой.

— Не важно. Прими душ. — Атлас поворачивается ко мне спиной, подходит к двери и щелкает замком.

Меня так и подмывает долго принимать душ, но я не такая злобная. Никто не хочет принимать холодный душ, когда на улице метель. Я торопливо заканчиваю мыться и торопливо натягиваю одежду, когда выхожу. В ванной пар, но кафельный пол холодный. Спортивные штаны сделаны на гораздо более высокого человека и болтаются у меня в ногах. И все же они слишком обтягивают мою задницу. Толстовка достаточно длинная, и я бы просто спала в ней, если бы у меня было чистое нижнее белье. С другой стороны, на улице достаточно холодно, и я хочу несколько слоев одежды. Крошечная квартирка отапливается, но снаружи дует такой сильный ветер, что, клянусь, он проникает сквозь каждую щель в здании, оставляя холод, с которым невозможно бороться.

Атлас разглядывает мой наряд, пока мы протискиваемся мимо друг друга, чтобы он мог добраться до ванной. — Насчет горячей воды ничего не обещаю, — кричу я, как только он закрывает дверь.

— Холодный душ, наверное, к лучшему.

Я почти не улавливаю его слов, но он недостаточно спокоен. Тепло разливается внизу моего живота. Я раздраженно плюхаюсь на кровать и мысленно ругаю себя за то, что позволила Атласу добраться до меня. Звук душа заставляет меня представить, как вода льется на точеные мышцы Атласа, как капельки стекают по его золотистой коже. Его руки скользят по телу, вниз по прессу, пока он не обхватывает ладонью свой…

Я со стоном сажусь и провожу рукой по лицу. Когда дверь ванной открывается, из — за спины Атласа вырывается пар. Очевидно, он не принимал холодный душ. Кроме того, он, должно быть, невосприимчив к холоду, потому что на нем нет рубашки. На нем пара спортивных штанов, таких же, как у меня, хотя его слишком короткие и немного тесноватые в промежности.

Я сижу на краю кровати, самом дальнем от ванной. Я не залезла под одеяло, хотя у меня замерзли ноги. По какой — то причине я чувствовала, что мне нужно подождать, пока Атлас закончит в ванной, чтобы сначала обсудить наши условия сна на ночь.

Словно прочитав мои мысли, Атлас пригвождает меня своим холодным взглядом. — Надеюсь, ты не думаешь, что я собираюсь предложить тебе спать на полу.

— Это не какой — нибудь любовный роман, где нам приходится делить одну кровать. Ты можешь спать на полу. — Я бросаю в него подушку и готовлюсь стянуть один слой одеял.

— Там холодно. — Атлас бросает подушку обратно на кровать и упирает руки в бедра. Его слишком маленькие спортивные штаны низко сидят на бедрах, и, боже милостивый, это сказывается на моей силе воли.

— Для этого и предназначено одеяло.

— Давай вести себя как взрослые.

— Я читала уже такую книгу. Мы засыпаем, разделенные подушкой, и я просыпаюсь с твоим стояком, толкающимся в мою задницу. — Я, наконец, снимаю с кровати верхнее одеяло. Оно немного тонковато для такого холода, но он может надеть толстовку.

— Это классная задница. Расскажи мне подробнее об этой книге.

Я швыряю одеяло ему в лицо. — Я бы хотела как следует выспаться ночью, а то, что ты будешь распускать свои руки, мне только будет мешать. — Я пожимаю плечами, как будто сон рядом с ним всю ночь не заставляет мой живот трепетать от бабочек. Он также не дал мне никаких оснований думать, что сможет пощупать меня посреди ночи, но я потеряла всякое здравомыслие. Это из — за этого проклятого v — образного изгиба его косых мышц у меня помутился рассудок.

Атлас усмехается, расправляя одеяло, которое я сняла, и укладывая его обратно на кровать. — На полу буквально нет места, чтобы лечь. Я взрослый, ты взрослая. Ты хочешь сказать, что мы не можем делить постель и оставаться на своих сторонах?

— У меня есть сомнения. — Это я. Я та, в ком сомневаюсь.

Атлас ухмыляется мне, откидывая одеяло со своей стороны кровати. — Это потому, что тебе нравится обниматься во сне? Я не оттолкну тебя, ты же знаешь.

Я изумленно смотрю на него. В его глазах мелькает искорка. Он флиртует? Что происходит прямо сейчас? Я жеманно улыбаюсь. — Я бы предпочла прижаться к дикобразу.

— Я думаю, мы оба знаем, что если кто — то и будет распускать руки, то это не я. — Атлас проскальзывает под одеяла, а затем очень осторожно кладет подушку на середину кровати. — Мы просто оставим это здесь, чтобы защитить твою добродетель, хорошо?

Атлас ухмыляется мне, его рот открывается, чтобы отпустить еще какую — нибудь странную шутку в мой адрес. Я поднимаю руку. — Нет. Хватит. Я не знаю, чего ты от меня еще ожидаешь. Давай просто немного поспим.

Атлас посасывает нижнюю губу, а его рука проводит по рельефному прессу, доказывающему, что он полубог. Я издаю звук отвращения и выключаю свет, прежде чем откинуть одеяло и забраться в постель.

Меня бесит, что я не могу понять, каковы, черт возьми, его намерения. Он издевается надо мной? Играет ли он в игру, как с Эйлой Лонг во время нашего первого испытания, и включает ли харизму? Хотя он больше поддразнивает, чем пытается очаровать меня. Я чувствую, что надо мной смеются, и бабочки в моем животе опускаются, как маленькие свинцовые гирьки, превращаясь в узел беспокойства.

Я перекатываюсь на бок, ложась как можно ближе к краю, не падая с кровати. Атлас, с другой стороны, раскидывается. Его ноги широко расставлены, а руки подложены под голову. Он переместился на середину кровати? Боги, я ни за что не смогу забыть, что он рядом, и заснуть.

Каждый мой вдох звучит слишком громко. Каждое мое движение заставляет меня чувствовать, что я пытаюсь привлечь к себе внимание. Я фыркаю и переворачиваю подушку, хотя обе стороны холодные.

Это будет долгая ночь.

ГЛАВА 16

Непрерывный свист проникает в мое полусонное состояние. Я дрожу и плотнее закутываюсь в одеяло. Сильный порыв ветра и громкий звон льда, бьющегося в окно, наконец, заставляют меня проснуться.

Холодно. У меня нос холодный. Ноги и руки тоже.

— Я думаю, шторм отключил электричество, — тихо говорит Атлас рядом со мной, и я стараюсь не волноваться из — за такой непринужденной близости.

Есть что — то в том, чтобы находиться в темноте, что требует шепота. Я все еще лежу на боку, свисая в опасной близости к краю кровати. Я не могу сказать, как долго я спала, но мне кажется, что прошло не так уж много времени.

Мои зубы стучат, и я с проклятием переворачиваюсь на другой бок. — Здесь чертовски холодно.

Я скорее чувствую, чем вижу, как Атлас кивает. Он встает с кровати, и я делаю глубокий вдох, готовая запротестовать. Куда он идет? Через несколько секунд что — то приземляется мне на ноги поверх одеяла.

— В шкафу есть несколько запасных одеял. — К покрывалам добавляется еще один слой. Атлас с шипением забирается обратно в постель.

— Бьюсь об заклад, ты сейчас жалеешь, что не надел рубашку.

Вес Атласа приходится на середину кровати, и я перекатываюсь к нему. Я не пытаюсь сопротивляться, потому что мне нужно столько тепла, сколько я могу получить.

— Ха — ха. Я надел одну. — Атлас натягивает одеяло мне почти на голову. Я высовываю подбородок, но оставляю все остальное прикрытым.

— Как долго ты не спишь? — Мои руки сжаты в кулаки под подбородком, но Атлас так близко, что я прижимаюсь к его груди. Мои колени касаются его, но это все.

— Всего несколько минут. Поднялся ветер, и я пытался набраться мужества, чтобы встать с кровати и захватить еще одеял.

Особенно сильный порыв ветра сотрясает окно, вызывая свистящий звук, когда он толкает стекло. Боги, мы сейчас замерзнем до смерти.

— Как бы это ни было неприятно, я бы предложил объединить тепло наших тел.

— Да, хорошо. — Я отвечаю быстро. Я не дура. Большую часть времени. Я не собираюсь отказывать себе в тепле, чтобы доказать свою точку зрения. Я придвигаюсь ближе к Атласу, и он притягивает меня в свои объятия. Я устраиваюсь напротив него, кладу голову на его бицепс и вдыхаю его запах. Это знакомо и успокаивает. Нахождение в его объятиях успокаивает что — то под моей кожей, как бальзам успокаивает ожог.

Мы лежим вот так в тишине, пока бушует шторм. Я начинаю осознавать каждый его вдох и чувствовать биение его сердца под своими руками. Атлас закидывает свою ногу на мою, притягивая меня ближе. Мне все еще холодно, но мое тело медленно нагревается просто от того, что я прижимаюсь к нему.

Руки Атласа обвиваются вокруг меня, и одна теплая ладонь проникает под мою толстовку и ложится на поясницу. Боги, его прикосновение обжигает меня.

— Я не видел снега, пока мне не исполнилось пятнадцать. — Голос Атласа приглушен, но звук отдается эхом в моем теле.

Я должна держать рот на замке. Я должна держать свои стены поднятыми. Он — проблема, которую я не должна впускать. Но я чертовски сильно хочу знать больше. Мы с Атласом находимся в действительно странном месте. Месяц назад мы были незнакомцами. Затем был тот маленький случай, когда мы занимались сексом. Умопомрачительным сексом, меняющим жизнь. Это не значит, что вы знаете человека.

Я хочу верить, что понимаю, кто он под своей маской. Атлас носит эту безразличную маску. Он не хочет, чтобы мир видел какие — либо из его эмоций. Большую часть времени он доводит это до совершенства, и нет никаких трещин, которые раскрывали бы его настоящего. Но я начала все больше и больше видеть человека, который существует за этой стеной.

И все же, даже когда я узнаю о нем новые вещи, они застают меня врасплох. Он лгал мне, и его действиями манипулировали мной. В то же время я понимаю, почему он сделал то, что сделал. У него были веские причины. Не то чтобы он лгал мне, потому что хотел получить преимущество в игре, или потому что Зевс сказал ему сделать это. Он борется за маленьких людей. Моих соседей и всех нас, кто вырос практически ни с чем. Как я могу злиться на это?

Обычно я не ошибаюсь в людях, и мне больно осознавать, насколько сильно я не хочу ошибаться в Атласе.

— Правда? — Мои пальцы впиваются в его толстовку. Его большой палец двигается взад — вперед по коже моей поясницы.

— Тренировочный комплекс перемещается. Что — то вроде Дома Олимп. Жрецы решают, где они хотят, чтобы он был в любой момент времени.

Лед звенит о стекло, и я прижимаюсь ближе к Атласу. Его рука медленно двигается вверх и вниз по моей спине. Я не уверена, что он даже осознает, что делает это.

Каково это — никогда не иметь постоянного дома? Может, у нас и не было многого, но это всегда было у меня благодаря моему отцу. Для него дом не имел значения, это была любовь, которую он испытывал ко мне, которая сделала ее домом. У Атласа когда — нибудь было это? Или единственное внимание, которое ему оказывали, было связано с его боями.

— Ты говорил, что твоя тетя Кэт часто навещала тебя? — Мое лицо прижато к его груди, и я чувствую, как он напрягается. Он молчит так долго, что я начинаю беспокоиться, что сказала что — то не то. Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него, но слишком темно, чтобы что — либо разглядеть.

— Было трудно получить информацию о нашем местонахождении, особенно когда я был маленьким. Она навещала меня так часто, как только могла. Она должна была быть осторожна, чтобы не позволить Богам узнать, что мы с ней связаны. До последних нескольких лет она не была известна как глава «Подполья», но она работала в тайне гораздо дольше.

— Вы двое близки?

— Она единственная семья, которой когда — либо было на меня не наплевать. — Голос Атласа грубее, чем обычно.

— Ты расскажешь мне, что случилось? Как ты оказался в учебном центре? — Я задерживаю дыхание. Атлас был очень откровенен с моими секретами, но он не поделился многими своими. Если он откажется, это будет просто напоминанием, в котором я нуждаюсь, что я недостаточно важна, чтобы знать его историю.

Я жду, пытаясь выровнять дыхание, чтобы Атлас не понял, насколько важен для меня его ответ или отсутствие ответа.

— Моя мать была любовницей Зевса.

Мое сердце замирает в груди. Он ответил. Я жду продолжения, потому что он сын Зевса. Очевидно, что между Богом и мамой Атласа что — то должно было быть.

— Он пришел к ней под видом обычного мужчины. Он так хорошо сыграл свою роль, что они были помолвлены. Тогда — то Гера и узнала. — Рука Атласа прекращает движение на моей спине, его пальцы чуть — чуть вдавливаются в мои мышцы. Я поддаюсь страстному желанию и провожу рукой по его талии. Он сильный и с жилистыми мышцами. Свернувшаяся кольцом гадюка, которая может напасть при малейшем намеке на опасность, даже когда нас только двое.

— Моя мать была уже беременна, когда Гера появилась у нее дома. Зевс прибыл вовремя, чтобы спасти ее, и в то же время показал себя Богом. По словам моей тети, моя мать была опустошена предательством. Она бежала и пряталась несколько лет. В конце концов, Зевс нашел ее и меня. Я мало что помню о своей матери, за исключением того, что мы часто переезжали без предупреждения. Гера никогда не отставала. Но в тот день, когда Зевс нашел мою мать, Гера опоздала. В отместку за то, что она сбежала и скрыла от него своего ребенка, Зевс поразил ее ударом молнии. — Атлас раздраженно хохочет. — Как будто он хотел иметь какое — то отношение к воспитанию ребенка. После этого у меня не было выбора. Зевс записал меня в один из тренировочных центров. Мне было четыре. Иногда он вызывал меня, и мне приходилось оставаться с ним. Это никогда не длилось долго, потому что Зевсу было наплевать на бастарда, а Гере было ненавистно видеть напоминание о неверности Зевса.

Атлас хихикает, вероятно, потому, что о неверности Зевса ходят легенды. Этот человек не смог бы держать член в штанах, даже если бы ему заплатили. Подбородок Атласа покоится на моей макушке, и его челюсть касается моих волос. Может, он и смеется, но воспоминания все еще жгут. Мои пальцы сжимаются, и я сжимаю его толстовку, жалея, что у меня не хватает смелости провести руками по его обнаженной коже, как он делает со мной.

Это самая личная вещь, которой Атлас когда — либо делился со мной. Он только что обнажил свои самые болезненные воспоминания. Это не значит, что я прощаю его за ложь мне или за то, что он поставил меня в эту ситуацию с Кэт и «Подпольем», но толика сочувствия разрывает мое сердце.

— Смерть моей матери никогда не должна была произойти. Мой отец и Гера играют с людьми, как с ничтожными марионетками. Человеческая жизнь не имеет для них ценности. И нужно что — то cделать. Из — за того, что случилось с моей мамой, Кэт основала «Подполье». Она научилась хорошо помогать нам прятаться, наладила связи, которые сохранила до сих пор. Я думаю, то, через что прошла моя мама, зажгло в ней огонь, и именно поэтому она хочет все изменить.

Его тихие слова полны ярости, но в них есть скрытая уязвимость, которая пронзает мое сердце. Еще одна сложная грань его личности.

Я не хочу испытывать к нему сочувствие прямо сейчас, потому что я все еще зла на него. Но мое сердце болит от осознания того, что Кэт — это все, что у него есть. Я представляю четырехлетнего Атласа, брошенного на растерзание волкам в тренировочном комплексе. Боги, держу пари, он был очарователен, весь такой блондин с широко раскрытыми глазами. И он был один. По крайней мере, у меня был папа, пока мне не исполнилось шестнадцать. Его у меня забрали, когда я была все еще мала, но я провела с ним так много хороших лет. Еще была моя бабушка. Она проводила со мной время, когда могла, но это всегда было опасно для нас обоих. Во многих отношениях мне повезло больше, чем большинству людей. Это не значит, что я не понимаю одиночества, и я узнаю его в этом человеке.

Между нами повисает тишина. Я должна повернуться и снова подставить ему спину. Прекрати этот разговор, пока я не сказала то, о чем потом пожалею.

— Ты раскрыл мой секрет. — Упс. Слишком поздно.

У меня першит в горле, и, черт бы все побрал, в глазах подозрительно плывет. Я несколько раз моргаю и радуюсь темноте.

— Мне очень жаль, птичка. — Атлас выдыхает извинения, словно произнося их с облегчением.

Я не готова. Я думала, мне прочитают лекцию о высшем благе, бла — бла — бла.

Рука на моей спине прижимает меня ближе. Что — то ломается в моей груди, и я утыкаюсь носом в изгиб его шеи. Не должно быть так естественно находиться в его объятиях, когда мы говорим о том, как он предал мое доверие. Я была бы дурой, если бы снова ослабила бдительность рядом с ним. Он ясно дал понять, что «Подполье» — его приоритет, и он готов рискнуть моей безопасностью. Самое неприятное, что я это понимаю. Я понимаю почему. От этого все не становится менее отстойным.

— Я не позволю тебе пострадать.

— Ты не можешь этого обещать. — Я качаю головой. Снова злясь. Каждый день взросления мне напоминали, что я другая. Что были части меня, которые я должна была скрывать. Не потому, что я должна была стыдиться того, кто я есть, а потому, что меня могли убить, если бы кто — то другой узнал.

Моя свободная рука тянется к амулету в виде змеи, который я никогда не снимаю. Магия этого амулета скрывает мою силу Фурии от Богов. Это было ожерелье моей матери. После того, как она была убита на играх, они вернули его моему отцу вместе с ее обручальным кольцом в манильском конверте. Иронично, что жрецы владели ключом к сохранению моей тайны и вернули его мне в руки.

Носить его всегда было честью, связью с моей матерью, но прямо сейчас он кажется тяжелым на моей шее. Груз ответственности, который Атлас и Кэт взвалили на мои плечи, огромен. И есть кое — что, чем я еще не поделилась с Атласом, что внесет решающий вклад в ситуацию.

Я судорожно сглатываю, боясь сообщить Атласу эту информацию, но зная, что мне нужно это сделать. — Дело вот в чем. Технически я не знаю, как усыпить Богов.

Атлас резко выдыхает, его грудь леденеет под моей рукой. Тихий звон льда, ударяющегося об окно, только делает его молчание громче. Его сердцебиение пульсирует под моими пальцами, и когда он наконец выдыхает, я тоже это чувствую.

— Мы разберемся с этим. — Он прижимает меня ближе к себе, тепло его тела впитывается в мое. — Поспи немного. Мы можем поговорить утром.

От моего бока исходит тепло. На мой торс наброшен груз, а мои руки лежат на чем — то мягком и круглом. Тело извивается на мне, опираясь на мой уже твердый член.

Блядь.

Я сжимаю руки, обхватывая идеальную попку в своих объятиях. Тихий стон и теплое дыхание на моей шее заставляют меня крепче прижаться к ее телу. Я скорее сплю, чем бодрствую, но я точно знаю, чьи ноги лежат на мне сверху. Может, она и лежит на мне, но мои руки обвиты вокруг нее, как удав, отчаянно пытающийся не упустить свою добычу.

Рен двигает бедрами, при этом насаживаясь на мой член. Я даже не думаю, что она пытается быть сексуальной, но с таким же успехом она могла бы оседлать меня, потому что это имело бы значение. Я стону в ее волосы и крепче сжимаю ее задницу.

— С какой из твоих личностей я собираюсь проснуться сегодня? — Рен впивается в мою шею, ее губы скользят по моей коже и сводят меня с ума.

— Почему ты ерзаешь? — Мой голос хриплый со сна, но есть что — то томное в том, чтобы просыпаться в постели с Рен. Несмотря на то, как сильно я хочу спустить наши штаны и трахнуть ее.

— Ну, я проснулась от того, что вокруг меня обвился сумасшедший мужчина. Я пыталась вырваться, пока он не зарезал меня.

Эта женщина. Никто не заставляет меня смеяться так, как она. Я тихонько хихикаю, и Рен издает тихий звук удовольствия. — Я уверен, что у меня есть кое — что, на что я могу тебя насадить.

Она громко стонет, умудряясь при этом прижиматься ко мне.

— Мы уже пробовали это, и в итоге у нас ничего не вышло. Придется отказаться. — Рен говорит одно, но ее тело рисует совсем другую картину. Одна ее рука в моих волосах, а другая забралась мне под толстовку и покоится у меня на груди. Ее бедра снова двигаются, и я удерживаю ее на месте.

— Если ты не хочешь, чтобы тебя трахнули, тебе нужно перестать двигаться. — Я открываю глаза. Через маленькое окошко проникает тусклый свет, но Рен так зарыта в покрывала, что все, что я могу видеть, — это ее макушку.

Ее груди прижаты к моей груди. Короткие, учащенные вдохи обволакивают мою шею. Вес одеял на нас внезапно становится непосильным. Тепла наших тел достаточно, чтобы обогреть весь Лас — Вегас. Рен поднимает голову и смотрит на меня сверху вниз. Ее волосы растрепаны, темно — голубые глаза сонные, а на щеке, там, где она опиралась на мое плечо, красное пятно.

— Ты такая чертовски красивая.

Она смотрит на меня так, словно у меня лишили тела, ее дыхание вырывается прерывистым выдохом. Я неохотно отпускаю ее задницу, чтобы обхватить ее лицо. Она наклоняет голову навстречу прикосновению, ее веки полуопущены.

— Я все еще сплю, верно?

— Я тебе снюсь, птичка? — Я провожу большим пальцем по ее щеке. — Потому что ни один сон не будет таким приятным, как реальность.

Она поднимает голову, чтобы свирепо взглянуть на меня, но затем прикусывает нижнюю губу. — К черту, — стонет она, а затем опускает свой рот к моему.

Мне кажется, я могу умереть. Мы с Рен несколько раз целовались, но это первый раз, когда она проявляет инициативу. Наш первый поцелуй был под магией похоти Афродиты — гребаной сучки. Потом я поцеловал ее на заднем сиденье машины, прежде чем отвезти на встречу с Кэт, но Рен не знала, что я лгал ей. Это было отчаянно и неправильно. Я пытался удержать то, что, как я знал, утекало у меня сквозь пальцы. На этот раз все мои карты на столе.

Поцелуй начинается как усыпляющий, одурманивающий, как бесконечный танец губ и языка. Это длится примерно столько, сколько требуется Рен, чтобы начать тереться о мой член. Я покачиваю бедрами, и она стонет мне в рот. Я хочу сорвать с нее одежду, но сдерживаюсь. Скользя руками вниз по ее спине, я сжимаю ее бедра, прежде чем запустить руку под ее толстовку. Я обхватываю ладонью ее грудь и провожу большим пальцем по выпуклому соску.

Рука Рена зарылась в мои волосы, ногти царапают кожу головы. Другая ее рука скользит по моей груди и животу, пока она не просовывает ее под пояс моих штанов и не поглаживает мой член.

— Черт. Ты не представляешь, что ты со мной делаешь.

Если она продолжит так ко мне прикасаться, я повалю ее на спину и буду трахать до тех пор, пока она не начнет выкрикивать мое имя. Как бы невероятно это ни звучало, я не хочу снова все испортить.

Я чертовски слаб, когда дело касается этой женщины.

Рен протестующе взвизгивает, когда я прерываю наш поцелуй и переворачиваю ее на спину подо мной. Одеяла откидываются, позволяя холодному воздуху коснуться наших тел.

— Брр. Верни одеяло. — Рен пытается свернуться клубком, но я ей не позволяю.

Я зацепляю пальцами ее брюки и стаскиваю их. Задирая ее толстовку, я обнажаю ее грудь и опускаю голову, чтобы пососать один сосок ртом. Она стонет, и каким — то образом ей удается схватить одеяло и натянуть его мне на голову. Со смешком на губах я касаюсь зубами ее груди, прежде чем поцеловать ее живот.

Бедра Рен раздвигаются для меня, но я обхватываю руками податливую плоть, раздвигая их шире, чтобы устроиться между ними. Жар от ее тела и покрывала создает ад. Опустив голову, я вылизываю полоску на ее киске, а затем дую. Рен стонет и приподнимает край одеяла.

— Теперь я тебя не вижу. — Ее глаза безумны, а слова сбиваются с дыхания.

Я откидываю одеяло с головы. Рен приподнимается на локтях, наблюдая, как я зарываюсь лицом между ее бедер. Я лижу и сосу, наслаждаясь ею, как изголодавшийся мужчина. Так и есть. Я отчаянно хочу попробовать ее еще раз.

— Что ты со мной делаешь? Ты сводишь меня с ума. С той ночи я не переставал думать о том, чтобы оказаться внутри тебя, — шепчу я ей в бедро, слегка погружая зубы в ее плоть, прежде чем погладить отметину губами и языком. — Я никогда не разговариваю во время секса. Черт возьми, я едва издаю звуки, но Рен превращает меня в гребаного оратора.

Слова срываются с языка, потребность сказать ей, что она заставляет меня чувствовать, — это непреодолимое желание, которое я должен удовлетворить. Я посасываю ее клитор и просовываю два пальца в ее мокрую киску.

— Черт. О боги. Я собираюсь… — Рен сжимает мои пальцы, ее рука сжимает мои волосы и удерживает меня на месте, как будто она боится, что я оставлю ее на краю пропасти. Я двигаю пальцами внутри нее, мой рот не отрывается от ее клитора, и она трепещет. Ее спина выгибается, а тело сотрясается, пока ее кульминация продолжается и продолжается.

Раздается стук в дверь. — Одевайтесь. Спускайтесь вниз. — Голос Сильви хриплый. Она мгновение колеблется, а затем хихикает. — Эти стены толщиной с бумагу. Просто чтобы вы знали.

Рен стонет и прикрывает глаза рукой.

Окно покрыто льдом. Хотя снаружи ничего не видно, я знаю, что буря утихла, потому что ветер не треплет здание. Рен ворчит все время, пока одевается, и над ней трудно не смеяться. Ее металлизированные брюки и совершенно непрактичные ботинки на шнуровке до колен выглядят нелепо, но эта женщина могла бы сделать так, чтобы джутовый мешок выглядел потрясающе.

Сильви уже стоит за стойкой, когда мы спускаемся вниз. Интересно, покидает ли она когда — нибудь здание? На стойке есть тосты, графин с кофе и две бутылки воды. Сильви жестом приглашает нас налить себе.

— Я хотела сообщить вам, что Кабан покинул Вегас на неопределенное время. — Сильви вытирает барную стойку, хотя мы здесь единственные, и никто не устраивал беспорядок со вчерашнего вечера. — Я знаю, что у вас есть задача найти его, но в настоящее время это будет невозможно. Вы можешь сказать жрецам, что Кабан не заинтересован в том, чтобы быть пешкой в игре.

Рен чуть не подавилась кофе. Она допила половину во время последнего заявления Сильви.

— Я уверена, что все пройдет хорошо, — говорит она, ставя кружку и откусывая тост.

Ее тост пропадает еще за два укуса. Она трет руки над тарелкой, чтобы стряхнуть оставшиеся крошки, когда ее сонные глаза находят мои. Между нами растет робкое доверие. Интересно, через сколько я все испорчу на этот раз.

— Ты готов встретиться лицом к лицу с судьбой? — Спрашивает Рен.

Я никогда не думал, что у меня возникнет соблазн на несколько дней запереться в квартире площадью триста квадратных футов, но я ничего так не хочу, как снова уложить Рен в ту кровать. Мы бы остались внутри и могли притвориться, что всех наших забот больше не существует. Ни у кого из нас нет такой роскоши.

— Давай покончим с этим.

Мы вернулись не первыми, но и не последними. Рен ушла на полчаса раньше меня и закатывает глаза, когда я захожу в кинотеатр. Она сидит в одном из кресел театра вместе с Джаспером, Дрейком и Грир. Джейд и Престона нигде не видно. Места пусты, хотя публика была там только накануне вечером.

Фаддей, Натаниэль и Билли — все на сцене, и все трое смотрят, как я иду по проходу, с тремя разными реакциями: раздражением, подозрением и нервозностью.

— Чемпион Зевса. Какой информацией ты располагаешь по этому испытанию?

Прежде чем я успеваю открыть рот, позади меня появляются Престон и Джейд.

— Кабан сбежал из Вегаса. Очевидно, он отправился на территорию Ареса. Нам сказали, что у нас нет разрешения вторгаться в его воздушное пространство, — кричит Престон. — Что это за херня?

Я поворачиваюсь и смотрю, как они с Джейд ковыляют по проходу. Они оба избиты и в крови. Грир хихикает со своего места, а Престон рычит на нее. Интересно, что, черт возьми, с ними случилось. На самом деле, мне все равно.

На данный момент Кабан в безопасности. Мы заключили с ним союз и на шаг ближе к тому, чтобы послать моего отца ко всем чертям.

ГЛАВА 18

— За все годы, что я провожу эти игры, мы ни разу не видели, чтобы испытание осталось невыполненным. — Фаддей печально улыбается в камеру. — Интересно, что будет дальше?

Как только щелкают камеры, ухмылка сползает с лица Фаддея. — Что это за дерьмо?

Когда все чемпионы возвращаются в театр, не сумев поймать Кабана, Фаддей впадает в ярость, но затем делает лицо комментатора для камер. Руперт, ассистент в очках, выбегает на сцену и протягивает Фаддейю газированную воду в бутылке с соломинкой. Он забирает у Фаддея тонкий микрофон и протягивает пакет с закусками. Фаддей исчезает со сцены, и его ассистент бежит за ним, как будто он гоняется за капризным малышом.

Билли и Натаниэль остаются на сцене. Руки Билли скрещены на груди, на его лице написано разочарование, граничащее с отвращением. Взгляд Натаниэля не такой понимающий. Одетый в один из своих строгих костюмов, Натаниэль стряхивает с плеча воображаемую ворсинку и с рассчитанной неторопливостью застегивает пиджак. Он поправляет манжеты только для того, чтобы засунуть руки в карманы брюк.

— Это беспрецедентно. — Натаниэль смотрит на чемпионов. Мы собрались в доме театра в разном состоянии беспорядка. Можно было бы подумать, что моя одежда растянулась от того, что я носила ее весь вчерашний день, но я почти уверена, что вместо этого она села от воды.

Натаниэль свирепо смотрит на нас со сцены. В его голосе звучит сталь, слова свисают сосульками. Он облизывает свои слишком полные губы, а затем приглаживает волосы, убеждаясь, что они не растрепались из — за его сдерживаемого гнева.

— За все годы моего участия в этих Играх я никогда не испытывал такого отвращения к группе чемпионов.

Билли кивает в согласии со словами Натаниэля, на случай, если мы не знали, что он чувствовал то же самое.

Натаниэль поднимает руку к подбородку и постукивает указательным пальцем по губам. — Я думаю, это требует некоторого искупления. — Часть гнева исчезает с лица Натаниэля только для того, чтобы смениться отвратительной ухмылкой.

Мои плечи зудят, мои крылья жаждут свободы. Все в Натаниэле Роджерсе неправильно. Моя Фурия кричит мне, что этот человек совершил слишком много преступлений против человечества и заслуживает сожжения за свои действия. Находиться в его присутствии становится все труднее и труднее. Я хочу, чтобы он заплатил за боль, которую причинил другим. За беззаботность и отсутствие сострадания ко всем, кто не является Богом. Натаниэль Роджерс и жрецы, которые служат под его началом, не что иное, как жаждущие власти ублюдки. Им нравится унижать других. Использовать тех, кого они притеснили, чтобы возвысить себя. Наступать на спину трудолюбивым, а затем принижать их.

— Да. — Натаниэль медленно кивает сам себе. — Я точно знаю, как вы можете загладить свою вину перед Богами.

Натаниэль указывает пальцем на Билли, который спешит к нему. Прикрывая рот рукой, Натаниэль говорит так тихо, что никто из нас не слышит. Коварная ухмылка появляется на лице Билли, когда его взгляд скользит по всем нам. Кивнув, он убегает со сцены. Натаниэль следует за ним более степенным шагом. — Наслаждайтесь, — это все, что он говорит, прежде чем исчезнуть из виду.

— Кто — нибудь еще хочет связать его и сбрить все волосы? — Дрейк сердито смотрит на сцену. Его стилист и Эстелла, должно быть, сработались, потому что на нем диковинная шуба из искусственного меха с высоким воротником, и доходящая прямо до лодыжек.

— Не думаю, что я отрезала бы ему именно волосы, — усмехается Грир.

Билли возвращается на сцену, прежде чем кто — либо успевает ответить. Возможно, это к лучшему. Стражник, который всегда сопровождает нас, стоит рядом с ним, и у обоих на лицах злобные ухмылки.

— Соберитесь вокруг. Хватит терять время, — рявкает Билли, когда мы не бежим к сцене.

Мы все знаем правила игры. Мы должны соприкасаться, чтобы стражник переместил нас из одного места в другое. Рука Атласа опускается на заднюю сторону моей шеи.

Почему мне это нравится? Я должна чувствовать себя скованной, но вместо этого мое тело расслабляется. Глупое тело. Мне плевать, что Атлас заставил меня кончить так сильно, что я видела звезды этим утром. Я все еще ему не доверяю. Я хватаю Грир за руку, и тянущее чувство, от которого меня тошнит, говорит мне, что мы перемещаемся.

От порыва жара, который обрушивается на меня, у меня перехватывает дыхание. Это шок для организма после пребывания в холодном пейзаже Вегаса. Стражник немедленно исчезает, оставляя меня и семерых других чемпионов позади.

Я медленно поворачиваюсь, пытаясь сориентироваться. Мы остались на зеленом поле, окруженном лесом. Это идиллическое место с сочной травой, разбросанными фруктовыми деревьями и журчащим ручьем, который извивается по поляне. Если бы феи были настоящими, я бы подумала, что нас занесло в один из их садов. Цветы распускаются в искусном хаосе. Мебель расставлена так, как будто мы находимся в чьей — то гостиной. Здесь есть диваны и даже кровать, которых я буду избегать любой ценой.

Что, черт возьми, это за место?

Длинный стол заставлен таким количеством еды, что трудно все разглядеть. Вокруг стола достаточно стульев для каждого из нас. Они хотят, чтобы мы сели и поели вместе? Я не понимаю. Натаниэль упомянул наказание, но, честно говоря, это больше похоже на награду. За исключением жары. Воздух настолько насыщен влагой, что давит мне на грудь, затрудняя глубокий вдох. Пот немедленно собирается в лужицу, стекая по вискам и спине. Я срываю с себя пальто и бросаю его на ближайший стул, за ним быстро следует толстовка с капюшоном на молнии.

— Боги, здесь достаточно жарко, чтобы лицо расплавилось. — Нико проводит рукой по своему влажному лицу, стаскивает свое толстое пальто и бросает его рядом с моим.

До меня доносится низкое гудение дронов, и я в отчаянии запрокидываю голову. Меня так тошнит от этих чертовых штуковин.

Остальные чемпионы быстро сбрасывают свои куртки. Престон снимает рубашку вместе с паркой. Я щурюсь на солнце над головой. Возможно, он пожалеет об этом. Его бледная задница поджарится, если мы пробудем здесь еще какое — то время.

Грир подходит ко мне, приподнимает рубашку с длинными рукавами, прежде чем упереть руки в бедра. Она с подозрением смотрит на стол. — Что это?

Я качаю головой, ожидая, что из еды начнут выползать змеи, или жуки, или еще какая — нибудь дрянь. — Я не знаю.

Что бы это ни было, я этому не верю. Они высадили нас в этом прекрасном лесу не для того, чтобы мы могли устроить пикник. Хотя я не знаю, что это за игра. Неужели какой — нибудь монстр, пристрастившийся к плоти полубога, вынырнет из ручья и попытается нас съесть? Станут ли деревья разумными, вырвут ли свои корни из земли, чтобы преследовать нас? Может быть, забьют нас до смерти своими ветвями?

Боги. Мне нужно вздремнуть и поесть. Только не с этого стола.

Что я точно знаю, так это то, что на улице чертовски жарко. На мне все еще надето что — то вроде термокофты с длинным рукавом, которая должна была согреть меня в Вегасе. Под ней у меня спортивный бюстгальтер, и мне все больше и больше кажется, что кофта вот — вот снимется. Я ничего не могу поделать со своими штанами, так как не позволю Престону увидеть меня в нижнем белье, но, по крайней мере, я не в коже.

Второе, что я знаю, это то, что я не слышу ничего, кроме журчания текущей воды, пения птиц и жужжания насекомых вокруг нас. Нет шума уличного движения, ничего, что указывало бы на то, что поблизости могут быть люди. Сейчас день, как и тогда, когда мы уезжали из Вегаса. Однако недавно я узнала, что Боги могут перемещать дома в случайные места, куда им заблагорассудится. Справедливо ли то же правило для симпатичных маленьких полянок в лесу? Поскольку они Боги, я собираюсь сказать «да».

— Я умираю с голоду, — рявкает на нас Джейд, как будто мы сказали ей, что она не может притронуться к еде. Если она захочет надломить хлеб и обнаружить внутри тараканов, пожалуйста. Я не притронусь к этой еде.

Джейд хватает тарелку и наполняет ее до краев. Здесь есть маленькие пирожные с мясной и овощной начинкой, маленькие фруктовые тарталетки с идеально сформированными бортиками сверху, ломтики хрустящего хлеба и широкий выбор сыров, которые выглядят вонючими и, вероятно, очень вкусные. Мой желудок сердито урчит, раздраженный тем, что вся эта еда пропадает впустую, вместо того чтобы быть запихнутой мне в рот.

С трудом отодвигаясь, я плюхаюсь на диван, который, к счастью, находится в тени дерева. Я расшнуровываю свои чертовы ботинки и сбрасываю их, срывая толстые шерстяные носки, которые согревали мои ноги. Должна ли я быть босиком, когда есть вероятность, что зомби могут вырваться из — под земли и попытаться съесть наши мозги? Нет, но жара давит на меня, и моя кожа уже покрыта капельками пота. То, что мои ноги так тепло закутаны, только усугубляло ситуацию.

Джейд ест до тех пор, пока физически не может запихнуть в рот что — нибудь еще. Со стоном откидываясь на спинку стула, она похлопывает себя по животу, ухмыляясь всем нам, как идиотам. Мы посмотрим, кто окажется идиоткой, когда инопланетянин выскочит у нее из живота и разорвет ее изнутри.

— Во всем этом есть какой — то смысл? — Дрейк нервничает. Я никогда не видела его таким взволнованным. Обычно он спокоен и улыбается. Очевидно, что — то выводит его из себя, и он не может расслабиться.

Последний час он бродит по поляне. Я стараюсь двигаться как можно меньше, чтобы не вспотеть. Не получается. Все остальные заняли свои места. Грир сидит на другом конце дивана, на котором сижу я. Атлас развалился в кресле, занимая столько места, сколько это возможно для человека, его ноги широко раскинуты. Нико и Джаспер лежат на кровати на спине.

— Это глупо. — Престон раздраженно отталкивается от стула и шагает к столу с едой. — С едой все в порядке. — Престон машет рукой Джейд, которая уже спит на другом диване. Он наполняет свою тарелку и поглощает ее, пока мой желудок сердито поедает сам себя.

— К черту эту жару, — стонет Нико, поднимая подол рубашки, чтобы вытереть лицо. Ткань промокла. Он отрывает ее от кожи, пытаясь создать поток воздуха. Сомневаюсь, что это сработает. Моя термокофта присоединилась к пальто около тридцати минут назад, но спортивный бюстгальтер промок насквозь. Я уже близка к тому, чтобы снять штаны, но пока ограничилась тем, что закатала их как можно выше.

Нико подходит к ручью с проклятием на губах. Я сажусь, от укола предупреждения — мою кожу покалывает.

— Нико, может, не стоит… — Нико опускает руки в ручей прежде, чем я заканчиваю свое предупреждение. Едва он опускает их, как из его горла вырывается крик. Он выдергивает руки из воды и с ревом падает навзничь.

Я вскакиваю на ноги, подбегая к Нико вместе со всеми, кроме Престона и Джейд.

— Что случилось? — Я кричу, а затем задыхаюсь при виде рук Нико. Они ободранные и красные, как будто он окунул их в кислоту.

— Что за черт? — Дрейк и Джаспер хватают Нико за локти и уводят его подальше от воды. Нико покачивается, и я не могу представить, что было бы, если бы он упал в эту воду.

— Нам нужно ополоснуть ему руки, — рявкает Грир, поворачиваясь к столу, но я хватаю ее за руку.

— Подожди. — Я качаю головой, мои инстинкты встают на дыбы и предупреждают меня не трогать ничего на этом столе. — Не оттуда. — Я бегу к своему сброшенному пальто и нахожу бутылку воды, которую оставила там утром. Она полна только наполовину, но сойдет.

— Протяни руки.

Руки Нико дрожат, когда он выполняет мою просьбу. Не желая тратить ни капли, я медленно поливаю водой его покрасневшую кожу, ожидая, пока он перевернет их, чтобы закончить с другой стороной.

— Это плохо. — Джаспер качает головой, глядя на изуродованные руки Нико.

Рвотный звук позади меня заставляет меня резко повернуть голову. Джейд стоит на четвереньках, ее сильно рвет.

О боги. Что теперь?

Престон таращится на Джейд, его голова вертится между ней и столом с едой. Чистая паника освещает его слезящиеся глаза. Джейд рвет и кашляет. Ее спина вздымается, когда она давится снова и снова.

Мне кажется, меня сейчас вырвет только от этих звуков. Не то чтобы в моем желудке было что — то, кроме остатков тоста и кофе, но сухие позывы Джейд заставляют меня с трудом сглатывать и сосредотачиваться на вдохах и выдохах.

На лбу Джаспера появляются морщинки беспокойства, когда он смотрит на руки Нико, а затем на Джейд. Все, кроме Престона, стоят вокруг Нико. Дрейк наполовину приподнимает его, поддерживая рукой за талию. Джаспер слишком добр для его же блага. Он оставляет Нико, сжав его плечо, и идет проверить Джейд. Он кладет руку ей на плечо, но Джейд отмахивается от него с непонятным ругательством. Такие идиотки, как Джейд, ни от кого не заслуживают сострадания. Даже несмотря на то, что мне немного не по себе из — за ее пищевода.

— Она умирает? Черт возьми, неужели я умру? — Престон вскрикивает, хватая себя за волосы и дергая за короткие темные пряди, пока ходит туда — сюда. Ему наплевать на обожженные руки Нико или на тот факт, что внутренности Джейд насильно выплескиваются из ее тела. Типично.

Тем не менее, это много. Как все могло внезапно взорваться? Дроны пролетают над головой, зависая над Джейд и Нико. Гребаные жрецы и Боги создают суматоху для этой дерьмовой игры. Я хватаю со стола кувшин и запускаю им в ближайший дрон. Он попадает точно в цель, отправляя дрон кувырком в ручей. Он с шипением попадает в воду. Менее чем за минуту он полностью растворяется.

— Что, черт возьми, это за место? — Дрейк шипит, когда все, кроме Джейд и Престона, в ужасе смотрят на ручей.

Престон все еще не оправился, в чем я, честно говоря, не могу его винить. Джейд все еще выворачивает наизнанку, до такой степени, что к ее рвоте примешивается кровь.

Я вытираю вспотевший лоб, чувствуя легкое головокружение. Я думала, что мы где — то на территории Зевса и Геры, потому что, когда мы прибыли, было еще светло, но солнце не сдвинулось с места с тех пор, как нас перенесли сюда. Мы застряли в постоянном разгаре дня.

Чего они хотят от нас здесь? Я знаю, Натаниэль сказал, что они собираются наказать нас, но какой в этом смысл? Они оставят нас здесь, пока мы не умрем от обезвоживания? Я думаю, что нормальный человек может продержаться несколько дней без воды; дольше без еды. Но в жилах каждого из нас в той или иной степени течет кровь Богов. Не то чтобы кто — то, кроме Атласа и Грир, знал о моем происхождении. Остальные думают, что я человек. На самом деле, я могу продержаться без еды и воды дольше, чем все здесь присутствующие. Это не значит, что это будет приятно, но я не умру от жажды, пока мы не найдем выход отсюда. Возможно.

Грир и Атлас подводят Нико к стулу и помогают ему сесть. Прямо сейчас мы больше ничего не можем для него сделать. У нас нет других источников воды, и не похоже, что под столом с отравленной едой спрятана аптечка первой помощи. Даже если бы она была, я бы ей не доверяла.

Джейд, с другой стороны, беспокоит меня. Ее все еще не перестало рвать, и в ее желудке, должно быть, ничего не осталось. Звук ужасный.

Если я продолжу сидеть и ждать, пока что — нибудь случится, я сойду с ума. Раздраженно фыркая, я натягиваю ботинки обратно. Как будто мне недостаточно жарко, я снова засовываю ноги в эти меховые штуки, и это только ухудшает ситуацию. Но я не собираюсь отправляться в поход по лесу босиком.

— Я вернусь, — говорю я Грир, прежде чем подойти к краю поляны. Атлас мгновенно оказывается рядом со мной.

— Куда ты идешь? — Его ореховые глаза сегодня еще зеленее, как будто он приспособил их под цвет травы. На нем все еще надета его футболка, но в какой — то момент он оторвал рукава и сделал себе майку.

— Я не могу просто сидеть сложа руки и ждать, пока Боги решат, что они закончили наказывать нас. Я собираюсь найти способ выбраться отсюда.

Я ожидаю, что Атлас попытается отговорить меня от этого. Вместо этого он удивляет меня кивком. — Я пойду с тобой.

ГЛАВА 19

Под покровом деревьев должно быть прохладнее. Но это не так. Создается впечатление, что деревья удерживают влажность и тепло. Воздух тяжелый, и слой влаги оседает на моей коже, пока мы продираемся сквозь подлесок. Что иронично, поскольку я перестал потеть. В моем теле не осталось ни грамма лишней воды. Шипы и колючки ежевики впиваются в мою кожу, оставляя царапины на голых руках и икрах.

— Ты что — нибудь слышишь? Движение, какие — нибудь признаки цивилизации?

Рен останавливается и склоняет голову набок. Ее глаза закрываются, как будто это поможет ей лучше слышать. Я задерживаю дыхание, ожидая малейшего звука, который подскажет нам, где мы оказались. Нет ничего. Только насекомые и птицы.

— Черт. Я думаю, мы на одной из территорий Олимпа, — стону я сквозь стиснутые зубы. Дом Олимп является частью Территории Олимпа, что означает, что он может находиться где угодно и нигде одновременно. На последней вечеринке в честь игр в задней части бального зала не было стены. Вместо этого она была открыта для гигантского водопада. В центре Чикаго. Мое лучшее предположение, что мы находимся в какой — то части Территорий Олимпа, которая существует за пределами обычного мира.

— Сможем ли мы выбраться отсюда сами? — Рен поднимает на меня взгляд. Ее щеки порозовели от жары. Слава богу, что ее спортивный лифчик черный, потому что даже сейчас я вижу ее соски, и это отвлекает. Тем временем моя самодельная майка пропиталась потом, и я ничего так не хочу, как прыгнуть в кислотный ручей.

— Я не знаю, — неохотно признаюсь я, проводя рукой по лицу. У меня нет никаких блестящих предложений. — Давай продолжим. Если мы ни с чем не столкнемся в течение следующего часа, мы вернемся и проверим остальных.

На то, чтобы что — то найти, уходит меньше часа. Только это не то, что мы ожидали. Каким — то образом, хотя мы шли по прямой, мы оказываемся именно там, откуда начали. Мы с Рен слышим голоса еще до того, как достигаем поляны. Журчание идеально звучащего ручья заставляет меня закрыть глаза. Прежде чем мы выходим из чащи, я знаю, где мы находимся. Мы вернулись к другим чемпионам.

— Мы просто ходили по кругу. — Я рычу, когда мы выбираемся из кустов и топаем обратно на поляну.

Дрейк вскакивает со стула, когда видит нас. — Вы что — нибудь нашли?

Рен машет мне рукой, как будто слишком устала, чтобы объяснять. Она плюхается на диван, на то же место, где была раньше. Ее голова откидывается на подушки, и она шумно выдыхает.

— Настолько успешно, да? — Грир сохраняет невозмутимое выражение лица. Она собрала свои каштановые волосы высоко на макушке. Ее кожа слегка обгорела от многочасового пребывания на солнце.

— Я не знаю, как отсюда выбраться. Мы просто ходили по кругу, за исключением того, что шли по прямой линии.

Челюсть Грир щелкает, и в ее глазах появляется ненависть. Я знаю, что она направлена не на меня. Эта ярость принадлежит жрецам и Богам, которые поместили нас сюда. Рен открывает глаза и смотрит на Грир. Грир, должно быть, почувствовала взгляд, потому что поворачивает голову в сторону Рен и приподнимает бровь.

— Почему ты так на меня смотришь?

— Твои сережки — маленькие яблочки. — Рен хмурит брови, словно пытается разгадать загадку.

— Я их не выбирала. — Она указывает на свой наполовину изорванный зимний костюм. — Очевидно.

— Давайте устроим этим чемпионам дразнящий пир, — бормочет Рен.

— Натаниэль говорил это раньше. — Я ловлю взгляд Рен, и мы смотрим друг на друга. Я не знаю, что происходит у нее в голове, но есть что — то во фразах Натаниэля, что заставляет меня задуматься.

— Заманчиво, — бормочу я, чувствуя, что какой — то кусочек знания находится за пределами моего понимания.

Грир прищуривается, глядя на меня. — Ты уже сходишь с ума? Прошло всего несколько часов.

— Натаниэль сказал, что это будет восхитительный пир, — я произношу слова медленно, как будто взвешивая каждое из них по отдельности, можно выявить их истинное значение.

— Я только что это сказала. — Рен закатывает глаза, но затем переводит взгляд на стол, заваленный отравленной едой.

Грир выпрямляется и смотрит на Рен так, словно та сказала что — то важное. Мы все трое пытаемся вспомнить что — то важное.

— Что это? Что ты знаешь? — Спрашивает Рен.

Глаза Грир бегают туда — сюда, как будто она читает слова на странице, только там ей не на что смотреть. Я все еще стою в тени, раздумывая, не порвать ли штаны, чтобы у меня появилась пара шорт. Нико сидит в кресле, где мы его оставили. Я подхожу к нему и хмуро смотрю на его покрасневшие руки и бледное лицо. Ему нужна медицинская помощь. Что бы ни было в том ручье, Нико выздоравливает не так быстро, как я ожидал.

— О чем ты думаешь? — Спрашивает Рен у Грир, откидывая голову на спинку дивана, как будто это слишком большая работа — поддерживать ее прямо.

— Заткнись. — Грир поднимает палец. Рен закрывает рот, пожимая плечами, ожидая, пока Грир закончит, чем бы она ни занималась.

— Заманчиво, — говорит она, поворачиваясь и глядя на меня так, словно задала вопрос, а у меня есть ответ.

— Ладно, вы, ребята, все просто повторяете одно и то же снова и снова. У кого — нибудь есть чем еще поделиться? — Говорит Дрейк со стоном. Он лежит на кровати, Джейд свернулась калачиком в позе эмбриона с другой стороны. По крайней мере, она все еще жива, даже если выглядит так, будто ее толь-что соскребли с подошвы ботинка.

— Я пытаюсь вспомнить. Есть что — то, о чем я забыла. — Грир прижимает руку к глазам.

— Атлас, — окликает меня Рен.

Я оставляю Нико, сжимая его плечо, и подхожу к дивану, где сидят Рен и Грир. Я присаживаюсь на корточки перед Рен, становясь на одно колено. — Что такое?

— Что для тебя означает слово «заманчиво»?

Я поднимаю голову, мои мысли сразу же возвращаются к сегодняшнему утру. Мой взгляд скользит по телу Рен и возвращается обратно, прежде чем я даже обдумываю ответ.

— Что бы ты ни подумал, я не это имела в виду.

Вдохновение приходит ко мне и Грир одновременно. Мы оба вскакиваем на ноги, уставившись друг на друга.

— Тантал, — говорит Грир.

— Да, заманчиво. Теперь, когда мы все произнесли это слово дюжину раз, кто — то понял, что, черт возьми, оно означает? Подожди, что такое Тантал? — Взгляд Рен мечется между мной и Грир.

— Тантал — одна из старых легенд Олимпа. Он был каким — то гордым мудаком, который пытался обмануть Богов, и они наказали его… — Голос Грир прерывается, ее лицо морщится в замешательстве, как будто она не может вспомнить. Это не имеет значения, потому что я знаю.

Я продолжаю, где она делает паузу. — Они наказали его, окружив едой и водой, до которых было просто невозможно дотянуться. Он никогда не мог утолить свой голод. Боги поместили его в бассейн, который осушался всякий раз, когда он пытался напиться. Он застрял под фруктовыми деревьями, но всякий раз, когда он тянулся за яблоком или грушей, ветви раскачивались вне пределов досягаемости.

Я смотрю на ручей, сдирающий кожу, и переполненный стол с ядовитой едой. Натаниэль наказывает нас точно так же, как Боги наказали Тантала.

ГЛАВА 20

— Я думаю, что история закончилась не тем, что Тантал наконец добрался до яблока или выпил воды? — Я перевожу взгляд с Атласа на Грир и обратно, лишь смутно припоминая этот миф.

— Предположительно, он вечно страдал от жажды и голода. — Грир впивается взглядом в стол с едой, как будто может поджечь его одним своим взглядом.

Я убираю со лба сухие пряди волос и тру уставшие глаза. Мой пот высох, оставив тонкий слой соли на коже и волосах. — Они не могут оставить нас здесь навсегда. Это было бы концом игр. Либо они в конце концов выпустят нас из этого места, либо у нас должен быть способ сбежать.

Я осматриваю поляну в поисках любого следа выхода отсюда. Нико беспокойно ерзает на своем стуле, его руки свисают с подлокотников, чтобы ни к чему не притронуться. Они выглядят так, словно их сожгли в чане с кислотой. Джейд лежит на кровати, тяжело дыша. Кто — то, по крайней мере, оттащил ее от куч рвоты, но ей, очевидно, все еще больно. Я смотрю на Престона, удивленная, что с ним все еще все в порядке. Возможно, его внутренности уже настолько прогнили, что яд на него не подействовал.

Как только эта мысль приходит мне в голову, Престон открывает рот, и его рвет прямо на стол с едой.

— О боги.

Думаю, это один из способов сдержать искушение съесть отравленную еду. Дрейк морщится, прежде чем отвернуться, чтобы не смотреть на Престона. Я вздыхаю и закрываю глаза, но звук, о Боги, это звук. Я закрываю уши руками и зажмуриваю глаза.

— Ты съела что — нибудь из еды? — Атлас резко втягивает воздух. Он все еще стоит на опушке леса, укрытый тенью деревьев. Его мышцы бугрятся под импровизированной майкой, а плечи напряжены.

— Нет, — стону я. — Это что-то с «блевать за компанию». — Я прикрываю рот рукой, когда Престон издает еще один ужасающий звук. Это пытка.

Я поднимаюсь с дивана, мне нужно убраться подальше от Престона. Я не могу думать, когда в двух секундах от того, чтобы блевануть самой.

Поляну окружает множество деревьев разных видов. Некоторые из них такие высокие, что их верхушки исчезают в облаках. Другие расположены идеально ухоженными, аккуратными рядами. Я вхожу под арку, образованную ветвями деревьев, позволяя сладко пахнущей траве смыть все остатки запаха болезни.

Что — то хлюпает у меня под ботинком, и я со скрипом отскакиваю назад. Пожалуйста, скажите мне, что я не наступила на орган, животное или еще что — нибудь. Опустив взгляд, я съеживаюсь при виде темно — красного предмета. Боги, что это? Я сажусь на корточки, неохотно рассматривая предмет поближе.

Это яблоко.

Запрокидывая голову, чтобы посмотреть на деревья, я вижу, что ветви отяжелели от яблок. Я делаю несколько шагов дальше по дорожке и вижу ветви другого дерева, увешанные апельсинами. Еще несколько шагов, и я нахожу дерево с грушами. Плоды слишком высоко, чтобы я могла дотянуться до них с земли. Являются ли эти фрукты такими же смертоносными и токсичными, как еда на столе?

Я никогда раньше по — настоящему не лазила по деревьям, но уверена, что это то, на что я способна.

Я выхожу обратно на поляну, тревожно прикусывая внутреннюю сторону щеки. Нико все еще корчится от боли. Джейд трясется на кровати, а Престон стоит на четвереньках рядом со столом с едой, его все еще тошнит. Я замечаю, что доброжелательность Джаспера иссякла, и он не подошел проведать Престона. Не то чтобы я его винила. Я бы тоже не стала проверять Джейд. Я не настолько мила.

— Кажется, я что — то нашла, — объявляю я на поляну, как только выхожу из — за деревьев.

— Это пара затычек для ушей? Пожалуйста, скажи мне, что это затычки для ушей. — Грир фальшиво хмыкает, с отвращением глядя на Престона. Я не виню ее. Он рычит, как динозавр, каждый раз, когда его тошнит.

— Здесь, сзади, растут фруктовые деревья. — Я указываю большим пальцем через плечо на линию деревьев, которые я только что нашла.

— Откуда нам знать, что они не такие токсичные, как вода или эта пища? — Атлас скрещивает руки на груди, оглядывая абсолютный беспорядок, в котором мы оказались.

Я пожимаю плечами. — Может, и так. В том старом мифе о Тантале ты сказал, что он не мог дотянуться до плодов, потому что деревья не позволяли ему.

Дрейк подходит на шаг ближе. — О чем ты думаешь?

— Я не могу дотянуться ни до одного плода самостоятельно, но я могла бы взобраться на дерево.

— Нет, — рявкает Атлас. — Ни в коем случае, нам не нужно, чтобы кто — то еще отравился.

Я упираюсь руками в бедра, вздергивая подбородок. — Они не заберут нас отсюда, Атлас. Мы должны придумать, как победить их в их собственной игре.

— Тогда я попытаю свою удачу с фруктами. — Он топает мимо меня, направляясь прямо к ряду деревьев. Я закатываю глаза, разворачиваюсь на каблуках и бегу трусцой, чтобы догнать его. Грир и Дрейк идут прямо за нами, но Джаспер остается с остальными.

Атлас останавливается перед деревом, размахивая руками, как будто готовится залезть. Я толкаю его в плечо, отталкивая в сторону. — Тебе обязательно везде быть первым?

— Я не хочу, чтобы тебе было больно. — Атлас наклоняет голову и ловит мой взгляд. Его глаза пылают раздражением.

— Я очень быстро восстанавливаюсь, — шиплю я в ответ, широко открывая глаза. Я не могу выйти и сказать, что моя кровь Фурии поможет мне оправиться от любого яда гораздо быстрее, чем его Божественная кровь, но я кричу ему это своими глазами.

Атлас делает шаг назад, проводя рукой по волосам с громким раздраженным фырканьем. — Это глупо, совершенно безрассудно.

— Может быть, а может и нет. Поскольку мы понятия не имеем, как отсюда выбраться, давайте просто начнем хоть с этого.

— Вау, вы двое действительно увлеклись всей этой истории с «парочкой». — Грир вскидывает голову, на ее лице появляется хитрая усмешка. Дрейк кладет руку на плечо Грир, и такое же выражение появляется на его лице, когда он наблюдает за мной и Атласом.

Грир рычит и отталкивает Дрейка. — Здесь слишком жарко, чтобы ко мне прикасались.

Я поднимаю бровь. — Но если бы на улице было холоднее, прикосновения не были бы проблемой? — Я знаю, что Грир не интересуется Дрейком, но не могу удержаться, чтобы не подколоть ее.

— Разве ты не собираешься залезть на дерево и съесть отравленный фрукт или еще какую — нибудь дрянь? — Грир огрызается на меня.

Я хихикаю и поворачиваюсь к яблоне. Ветви слишком высокие, чтобы я могла подпрыгнуть и ухватиться за них. Я впиваюсь пальцами в шершавую кору, одна нога в сапоге находит опору, а другой отталкиваюсь от земли.

Моя первая мысль: это отстой. Разве лазание по деревьям не должно быть забавным занятием? Основа детства или еще какая — то ерунда. Мой подбородок продолжает царапаться о грубую кору, а ногти загибаются назад при каждом захвате. По крайней мере, я двигаюсь довольно быстро. Я думала, что яблони относительно маленькие, но все деревья, растущие вдоль этого участка, массивные.

Добравшись до ветки, достаточно большой, чтобы на нее можно было встать, я хватаюсь за нее одной рукой. С шипением отдергиваю руку назад.

— Что? Что случилось? — Снизу раздается панический крик Атласа.

Маленькие порезы, не более полудюйма, покрывают мою ладонь. Что за черт? — Ничего. Я в порядке. — Я отвечаю, хмурясь и разглядывая порезы. Листья острые, как бритвенные лезвия.

Что теперь? Я могла бы продолжать карабкаться вверх, но в какой — то момент мне нужно забраться на ветку, чтобы дотянуться до яблок. Я поднимаюсь еще на несколько футов, пока листья здесь не становятся такими густыми, что я не вижу земли внизу. Я замечаю яблоко и протягиваю руку, чтобы схватить его, но тут же проклинаю пронзительную боль от порезанных рук.

Кровь стекает по моим рукам. Я игнорирую это, наступая на ветку, чтобы пройти несколько футов и схватить яблоко. Листья касаются моих обнаженных икр в том месте, где у меня закатаны брюки, порезав кожу. Я с шипением выдыхаю сквозь стиснутые зубы и замираю. Что, черт возьми, не так с этими деревьями?

Я дышу сквозь дискомфорт. Это скорее неудобство, чем настоящая боль. Мои ботинки шаркают по коре, и я стараюсь не потерять равновесие. Я не умру от падения, но это было бы неприятно. Кто знает, на какое время стражники оставили бы нас здесь, даже если бы мое тело было переломано. У нас уже выбыли из строя три чемпиона, и не было никаких признаков того, что кто — то придет за нами.

— Почему с дерева льется кровь? — Атлас рычит с земли, и его голос звучит так, словно он едва сдерживает свою ярость.

— Ничего страшного. Я в порядке, — огрызаюсь я ему в ответ, за исключением того, что моя кровь капает на них в постоянном ритме. Моя рука скользит на ветке над головой. Еще несколько шагов, и я добираюсь до яблок.

— Берегите головы, — кричу я вниз, прежде чем схватить яблоко и выдернуть его из — под острых листьев. Фрукт нужно будет вытереть, прежде чем мы его съедим.

Я схожу с ума, хватая каждое яблоко, которое попадается на глаза, и роняю их на землю.

— Этого достаточно. Они все в крови. Спускайся сюда, — рявкает Атлас. Единственная причина, по которой я возвращаюсь к стволу дерева, заключается в том, что у нас достаточно фруктов. Я спускаюсь на землю, оставляя пятна крови на коре.

Я все еще нахожусь в шести футах над землей, когда чьи — то руки обхватывают меня за талию и отрывают от дерева. Атлас опускает меня на землю и кружит.

— Что случилось? — Он переворачивает мои руки, разглядывая окровавленную плоть с обеих сторон. Затем он опускается на колени, чтобы осмотреть мои ноги, которые были видны из закатанных штанов. Наверное, мне следовало бы опустить их в какой — то момент, но я не собиралась этого делать, когда стояла на дереве, покрытом листьями, которые врезаются в кожу.

— Да, очевидно, листья этих деревьев немного острые.

— Немного острые. — Атлас смеется, но в его смехе нет ни капли юмора. Его глаза блестят, золотистые прожилки становятся более четкими по мере того, как он выходит из себя. — Ты не будешь есть яблоко.

Грир протирает яблоки рубашкой. Они с Дрейком наблюдают за мной и Атласом с нескрываемым интересом.

— Я так не думаю, приятель. — Я протискиваюсь мимо Атласа, но он подхватывает меня и отводит с дороги. Он убегает недостаточно быстро, чтобы увернуться от моей ноги. Я замахиваюсь и подставляю ему подножку, когда он пытается вернуться к Грир. Он ловит себя, прежде чем шлепнуться животом на землю. Он вскакивает на ноги, хватается сзади за мой спортивный лифчик и тянет меня назад.

— Эй! — Я не горжусь тявкающим звуком, который вырывается у меня изо рта, но Атлас слишком поздно останавливает меня. Я забираю яблоко с рубашки Грир и впиваюсь в него зубами, пока Атлас ругается у меня за спиной.

Я чуть не стону от вкуса. Оно хрустящее и сладкое, и это первая влага, которая попала мне в рот за несколько часов.

— Боги, Рен, ты когда — нибудь позволяла кому — нибудь что — нибудь делать за тебя? — Атлас усмехается, глядя на яблоко в моей руке.

Я откусываю еще кусочек, мое раздражение растет вместе с его раздражением. Я съем это чертово яблоко целиком, и надеюсь, что оно не разорвет мне внутренности.

— Может, потому что люди не делают ничего для других бесплатно. — Звук моих зубов, откусывающих очередной кусочек яблока, рикошетом разносится вокруг нас.

— Похоже, это частный разговор. — Дрейк хватает Грир сзади за рубашку и оттаскивает ее от нас. — Мы дадим вам, ребята, несколько минут. Мы вернемся к остальным.

Грир кивает и кричит через плечо: — Дай нам знать, если умрешь в ближайшее время. И спасибо.

Низкое рычание вырывается из груди Атласа. — Ты думаешь, я хочу смотреть, как тебе больно? Позволить тебе сделать то, что я легко мог бы сделать за тебя.

Я слизываю сок с нижней губы и вытираю одну окровавленную руку о штаны, затем другую. Порезы уже начали затягиваться. — Прости, что я чуть не уничтожила твое секретное оружие, — шиплю я так тихо, что никто другой не может услышать. Мы находимся под пологом листвы, но я знаю, что поблизости летают дроны.

Атлас отшатывается, его рот открывается и закрывается в шоке. — К черту это. Ты думаешь, поэтому я зол? Неужели ты совсем не беспокоишься о себе?

Теперь моя очередь вытаращиться на него. — Ты что, издеваешься? Ты предложил меня «Подполью» и все мои секреты. — Я тыкаю пальцем ему в грудь, все еще держась за яблоко. Я стараюсь говорить как можно тише. Последнее, что нам нужно, это чтобы дроны зафиксировали наш разговор. — Ты можешь подумать, что поделился моим секретом только с Кэт, но я уверена, что она рассказала другим. Как скоро об этом узнает больше людей? Сколько пройдет времени, прежде чем Боги узнают и решат позаботиться об угрозе? — Мое дыхание прерывистое, щеки пылают от гнева. Отчасти это направлено против Атласа, за то предательство, которое я испытываю из — за всей этой ситуации, но во многом из — за моих обстоятельств. Я не хочу быть единственным шансом людей на свободу, троянским конем «Подполья».

— Рен. Черт. Я знаю, что облажался. Я просто… — Атлас проводит рукой по волосам.

— Но ты бы сделал это снова, верно? — Я вопросительно поднимаю брови.

Я знаю, что мне нужно забыть об этом, но если бы было соревнование за то, чтобы затаить обиду, я думаю, я могла бы легко победить. Когда мы проснулись в Вегасе, я чувствовала тепло и всепрощение, но все, что потребовалось, — это одно простое напоминание о жизни, которая есть у Атласа за пределами этих игр, о жизни, в которой я не участвую, и моя боль с ревом вернулась. Хотя, думаю, у меня есть роль в его жизни вне игр. Я — ключ к свержению Богов.

В глазах Атласа залегает тень, когда он моргает и отступает от меня на шаг. — Я… я не знаю.

Я не уверена, что это лучше, чем «да». Мы с Атласом смотрим друг на друга, и внезапно я устаю. Я устала прятаться, быть одна. Устала притворяться, что я выше чувства обиды. К черту это. Мне больно.

— Это, блядь, сработало, — кричит Грир с поляны, нарушая транс между мной и Атласом. Я думаю, мы оба испытываем облегчение, получив временный предлог уйти.

Мы возвращаемся к группе. Наш верный транспортер, который всегда выглядит так, будто съел гамбургер со стеклом, уже ждет нас.

— Поторопитесь. Ваше наказание закончилось.

Может быть, мы и выбираемся из этого смертоносного рая, но невредимыми мы не уйдем. У меня такое чувство, что Зевс и Натаниэль еще не закончили нас наказывать.

ГЛАВА 21

Я не помню, когда я в последний раз спала. После испытания в Вегасе мы сразу перешли к нашему наказанию в саду. После этого мы вернулись в комплекс, чтобы помыться, и теперь мы направляемся на другую вечеринку.

Сегодня вечером Эстелла нарядила меня, чтобы я выглядела как невинная принцесса. Платье — белоснежное, в пол, с открытыми плечами. Грудь переходит в глубокий v — образный вырез и облегает талию, где выделяется обилием ткани. Там есть почти неприличный разрез, но он по большей части скрыт, если я не хожу большими шагами.

Все чемпионы одеты в белое. Полагаю, это тема сегодняшней вечеринки. Трудно удержаться, чтобы не потереть воспаленные глаза, но, несмотря на свадебный образ, который Эстелла хотела создать в этом наряде, я все еще сильно накрашена.

Наш транспортер ждет нас в спортзале комплекса. Джейд и Престон снова с нами, но мой желудок сжимается, когда я не вижу Нико. Я подкрадываюсь к Джасперу, сжимая его предплечье.

— Где Нико?

На лице Джаспера появляется смиренное и усталое выражение. Он качает головой. — Он еще не вернулся от целителей. Я не знаю, в порядке ли он.

— Но эти двое вернулись? Разве это справедливо? — Я бросаю взгляд на Престона и Джейд. Я рада видеть, что они все еще выглядят немного зелеными.

— Потому что все это чушь собачья. — Джаспер смотрит в камеру в углу спортзала. Я тяну его за руку, подтягивая к центру комнаты. Последнее, что нужно Джасперу, это чтобы жрецы или Боги нацелились конкретно на него. Может, его мама и Афина, но это не значит, что он неуязвим.

— Поехали! — рявкает наш транспортер, и мы все направляемся к нему.

Как только мы прибываем, я сразу понимаю, где мы находимся. Нас перенесли обратно в Чикаго. Каждый в этом городе знает дом Натаниэля Роджера. После того, как он разбудил Богов, Натаниэль воздвиг Святилище Олимпа, массивный храм, предназначенный для поклонения Божествам. В то же время он конфисковал всю окрестную землю и построил себе дом прямо на ней. Хотя дом — это немного неправильное название. Здание представляет собой массивный особняк, напоминающий здание старой фабрики. Не потому, что дом старый, а из — за дизайна. Окна маленькие и расположены далеко друг от друга. Множество дымоходов тянутся в небо, как будто он сжигает химикаты и хочет запустить их высоко в атмосферу.

Дом Натаниэля — это место, которого большинство людей, за исключением других жрецов и элиты, избегают любой ценой. В этом месте витает общее чувство страха. Мне требуется настоящее усилие, чтобы заставить свои ноги идти и направиться ко входу.

Билли ведет нас по извилистой дорожке, которая заканчивается у двери высотой двенадцать футов. Ощущение такое же, как и от остального фасада. И под этим я подразумеваю, что здание соответствует запутанной архитектуре современной эпохи. Дверь открывается, и чемпионы просачиваются внутрь.

Внутри совсем не то, что я ожидала. Не то чтобы у меня были какие — то ожидания с самого начала, но если бы я попыталась представить это, я бы не вызвала в воображении это место. До сих пор вечеринки, на которых мы бывали, проходили в этих безукоризненно выполненных сооружениях из мрамора, с расписанными вручную фресками и резными статуями, устилающими коридоры.

Дом Натаниэля — полная противоположность этим местам. Он одновременно упрощенный и в то же время какой — то чрезмерный. Я ненавижу это.

Моя первая реакция — подавляющее отсутствие цвета. Все черное. Полы выложены черной плиткой, отполированной до такого блеска, что я вижу свое отражение. Стены прихожей оклеены черными обоями с крошечным рисунком из золотых треугольников. Это напоминает мне о булавке, которую жрец, которого я избила, носил на своей мантии. Хм.

В прихожей минимум мебели, вся она черного цвета. У дальней стены стоит бархатный диван. Над диваном висит абстрактное произведение искусства. И снова, это любимый цвет Натаниэля, черный с несколькими пятнами золотой краски, время от времени разбросанными по холсту. В центре комнаты стоит лакированный стол, такой же блестящий, как и пол. На нем стоит огромная ваза из оникса, наполненная искусно расположенными черными цветами.

— Я чувствую тему. — Джаспер наклоняется к шепоту.

— Ты думаешь, это его любимый цвет, потому что так выглядят его внутренности? — Я что — то бормочу в ответ, но недостаточно тихо, потому что Грир ухмыляется мне.

— Мне кажется, что все его внутренности сгнили. Скорее зеленовато — желтые.

— Это изображение мне было не нужно, — говорит Дрейк, подходя и становясь позади Грир.

— Пойдемте. — Билли разговаривал с другим жрецом, который открыл нам дверь. Теперь, когда их разговор закончен, его терпение также достигло предела. Хлопнув в ладоши, он разворачивается и идет по коридору.

Мы останавливаемся на первом этаже, хотя в доме по меньшей мере три этажа. Как и во всех домах, где мы бывали на вечеринках, это место огромно. Насколько я знаю, Натаниэль Роджерс живет один. Он не женат, но я полагаю, что у него могла бы быть девушка или парень, если уж на то пошло. Насколько я знаю, у него мог быть целый гарем. Я никогда не видела сообщений о том, что у него с кем — то были романтические отношения. Не то чтобы я следила за новостями о Натаниэле Роджерсе из таблоидов. В прошлом я активно избегала узнавать об этом человеке. Все это говорит о том, что это действительно огромное место для одинокого проживания одного человека.

Мы следуем за Билли в конец зала. Арка из черного камня ведет в бальный зал. Такое чувство, что я прохожу через портал в Подземный мир. За исключением того, что я бы предпочла тусоваться с Аидом в любой день недели.

Мрачная эстетика сохраняется и в этой комнате. Хотя стены гораздо более декорированы резными деревянными панелями и вагонкой. Стены по обе стороны комнаты украшают большие портреты. Я смотрю на них с благоговением.

Или, может быть, ужасом — более подходящее слово.

Все это портреты Натаниэля. Натаниэль верхом на вороном жеребце. Натаниэль сидит на том, что можно истолковать только как трон. Натаниэль на холме, проповедующий толпе восторженных преданных фанатов. Это тревожит. Если бы я думала, что у этого человека есть чувство юмора, я бы сказала, что это шутка, но совершенно очевидно, что это не так.

Я наклоняю голову, следуя за рядом картин. Натаниэль выглядит почти одинаково на каждой из них. Теперь, когда я думаю об этом, у Натаниэля годами были те же волосы цвета соли с перцем и слишком гладкая кожа. Дар Богов? Они поддерживают его молодость?

Полы в этой комнате выложены черной мраморной плиткой с золотыми прожилками. Практически буйство красок по сравнению с прихожей. Варианты для сидения разбросаны повсюду. Маленькие мягкие стульчики расставлены плотными группами, черные бархатные диванчики, такие же, как у входа, расставлены через случайные промежутки, а на нескольких шезлонгах сидят женщины, выглядящие ленивыми и скучающими.

Сразу бросается в глаза одна вещь: на этой вечеринке гораздо больше жрецов, чем на любой другой, на которой мы были до сих пор. Я думаю, это имеет смысл, поскольку Натаниэль — глава Вестников Олимпа.

— Хватит бездельничать. — Билли стоит в арке и машет нам рукой, как будто мы опаздываем в школу.

Никто из Богов еще не прибыл, по крайней мере, я никого не вижу. Что означает, что это просто какая — то душная элитная вечеринка. По сути, это группа людей, которые высокого мнения о себе и оторваны от реального мира. Также присутствует цветовая тема. Все чемпионы одеты в белое, жрецы — в красное, а все остальные — в черное. Интересно, требует ли Натаниэль, чтобы все посетители одевались под цвет его дома.

Билли срывается с места, как только мы заходим в мрачную комнату. Остальные собираются в дверях, за исключением Престона и Джейд, которые уходят сами, чтобы смешаться с толпой. Это будет долгая ночь.

Звучит гонг, и в комнату входит слуга в душном костюме, который так туго застегивается на шее, что я удивляюсь, как он вообще может дышать. Должно быть, он каким — то образом может втягивать воздух, потому что его голос гремит над толпой, когда он объявляет ужин.

Люди поднимаются со своих мест и неторопливо выходят из зала. Это нормальное явление? Кажется, все хорошо знакомы с этим процессом. Еще больше слуг снуют по комнате, выпроваживая всех, кто слишком задерживается, к двери. Это немного похоже на то, как загоняют скот.

Мы следуем за толпой обратно в холл и в другую комнату. Здесь так же мрачно, как и во всем доме. Во всю длину зала стоит изящный черный стол. За ним, должно быть, может разместиться более сотни гостей. Стол накрыт так, как будто мы собираемся пировать с членами королевской семьи. Я думаю, если Боги здесь, то они важнее королей и королев, но я пока не видела ни одного из них.

По центру стола расставлены цветочные композиции и свечи, такие высокие, что невозможно разглядеть, кто сидит напротив вас. Каждый сервиз состоит из трех расставленных тарелок и чаши, а также пяти хрустальных бокалов. Завершают коллекцию две изящные фарфоровые чашки, которые, вероятно, предназначены для чая или кофе.

Я понятия не имею, зачем нам нужно столько посуды.

И столовое серебро. Срань господня. С обеих сторон и над тарелками идеально выстроены тринадцать отдельных столовых приборов. Конечно, поскольку украшения Натаниэля охватывают все цвета его души, все здесь черное.

Маленькие таблички с именами, написанными причудливыми буквами, стоят перед стопками тарелок. Люди начинают занимать свои места, в то время как я продолжаю искать свое имя с растущим страхом. Натаниэль сидит во главе стола, и я замечаю, что на противоположном конце нет свободного места. Больше никому не достанется это почетное место.

Все больше и больше мест заполняется, и я вынуждена придвигаться ближе к Натаниэлю с каждой карточкой, которую проверяю. Когда я, наконец, нахожу свое имя, трудно сдержать стон. Меня посадили справа от Натаниэля.

Как только я выдвигаю свой стул из — за стола, в комнату влетает слуга и берет на себя эту работу за меня. Как будто я не в состоянии отодвинуть мебель на несколько дюймов. В этом нет необходимости и это действительно странно, но я держу рот на замке и сажусь. Оглядывая стол, я замечаю других чемпионов вперемешку с остальными посетителями. Думаю, мне просто повезло. Кто бы не хотел быть так близко к человеку, который любит извергать ненависть и является лидером группы, которая регулярно объективирует, принижает и контролирует других. И давайте не будем забывать, что это доводит людей до исступления из — за Фурий и необходимости стереть их с лица Земли.

Как только все рассаживаются, в зал врываются официанты, разливая вино по бокалам, не говоря гостям ни слова. Натаниэль постукивает по краю своего бокала, и все замолкают.

— Тост. — Он поднимает бокал в воздух. — За всемогущих Богов Олимпа, пусть их правление будет долгим и упорным. Пусть мы продолжим наслаждаться наградами за их благосклонность и примем наказание, когда они сочтут нас недостойными.

Это совсем не отталкивает. Натаниэль поднимает свой бокал еще выше, и остальные за столом следуют его примеру. Я беру свое вино, но не могу заставить себя даже произнести фальшивый тост. Другие жрецы и элитные гости выкрикивают слова согласия, а затем происходит коллективное движение людей, пьющих свое вино. Я подношу стакан к губам, но не делаю глоток. С тех пор, как прошло испытание Гидрой, я опасаюсь доверять еду и питье этим людям. Давайте также не будем забывать инцидент с «брошенными в сад с ядовитой пищей и водой».

Натаниэль ставит свой бокал, и, словно по сигналу, в зал вбегают официанты с подносами с едой. Я не вижу, что на тарелках, пока передо мной не ставят блюдо с устрицами. Послушайте, я не считаю себя разборчивой в еде. Годы нехватки еды научили меня ценить то, что я могу получить, когда могу это получить, но я не хочу есть это. Это похоже на кучу склизких козявок.

Натаниэль берет одну из мини — вилочек и вынимает устрицу из раковины. Он с довольным выражением лица отправляет в рот всю заливную массу. Я беру ту же вилку, но у меня нет ни малейшего намерения есть это. Я перекладываю еду на своей тарелке, пока считаю минуты до того, как мы вернемся в комплекс. Кто знал, что я буду тосковать по этому месту. Помните тот раз, когда Престон и его приспешники избили меня посреди ночи? Что бы я только не отдала, чтобы вернуться в тот момент и оказаться подальше отсюда.

Натаниэль разговаривает с мужчиной слева от него. На нем сшитый на заказ костюм, и я полагаю, что он принадлежит к элите общества. Официанты приходят и убирают тарелки только для того, чтобы заменить их тарелками с супом. Я не могу сказать, просто посмотрев, что это за суп, но бульон ржавого цвета. Я беру ложку и помешиваю бульон, оглядывая стол, чтобы понаблюдать за остальными гостями вечеринки. Похоже, что все отлично проводят время, за исключением большинства чемпионов. На лице Атласа снова появилось его холодное выражение. Грир выглядит так, словно вот — вот проткнет своего соседа одной из крошечных вилочек, которые держит в руках, а Дрейк не в силах сдержать зевоту.

— Тебе не нравится еда? — Вопрос Натаниэля заставляет меня медленно повернуть к нему голову.

Это опасная территория. Мне солгать и сказать ему, что это вкусно, хотя я не съела ни кусочка? Или мне сказать ему, что эта еда вызывает у меня отвращение? Хм… оба варианта хороши.

Я натягиваю улыбку, которой могла бы гордиться Кэт. — Я просто потрясена роскошной кухней. — Я на цыпочках переступаю тонкую грань между вежливостью, но не откровенной ложью.

Натаниэль постукивает мизинцем с кольцом по своему бокалу. Мои брови сходятся, когда я замечаю тот же символ в виде треугольника, находящийся на камне. Что это? Натаниэль изучает мое лицо, отчего у меня по коже бегут мурашки. Я отворачиваюсь, притворяясь, что хочу выпить, чтобы чем — то занять руки. Я беру кубок с вином и держу его над своей тарелкой.

— Вы — настоящая головоломка, мисс Торрес. — Натаниэль все еще постукивает кольцом по бокалу.

Я уклончиво мычу, потому что на самом деле не хочу продолжать этот разговор. Что случилось с надутым бизнесменом? Почему он не может занять Натаниэля?

— Ты, кажется, любимица публики. — Натаниэль постукивает вилкой по краю моей тарелки. Я смотрю на него, его поступок удивляет меня.

— О да, так — то лучше. — Он слегка улыбается, когда я снова уделяю ему все свое внимание. В этом человеке есть что — то отталкивающее.

Его глаза такие темные, что кажутся черными. Я не вижу даже намека на его зрачок. Его короткие волосы были зачесаны назад в попытке укротить завитки, оставив их в его фирменной прическе. В отличие от остальных жрецов, Натаниэль никогда не носит красные одежды, которые указывают на их положение. Только лучшие костюмы для Верховного жреца. Сегодня на нем идеально сидящий черный костюм с черной рубашкой и кроваво — красным галстуком. Натаниэль всегда завязывает галстуки самым толстым узлом. Это вызывает у меня желание затянуть ткань до тех пор, пока его лицо не станет фиолетовым.

— Защитник народа. — Натаниэль снова улыбается, но в его улыбке полно острых зубов и льда. Из — за того, что в последнее время моя Фурия кипит у меня под кожей, я остро чувствую холод.

— И все это время ты была в моем городе. Я не знал, что у нас здесь живет такая способная и находчивая молодая женщина. Как тебе удавалось оставаться незамеченным все эти годы?

В комнату врываются официанты, чтобы забрать наши тарелки с супом, и я избавляюсь от необходимости отвечать. На смену супу приходит еще одна тарелка рыбы и мелко нарезанных овощей.

— Наверное, я скучная. Если узнать меня поближе. — Я беру вилку. Наверное, она не та. Ну что ж, все, для чего мне это нужно, — это передвигать еду по моей тарелке.

Натаниэль не разговаривает со мной до конца ужина. Это не значит, что я не чувствую на себе его взгляда, когда притворяюсь, что ем. Это самый долгий и мучительный прием пищи в моей жизни. И это включает в себя еду, отравленную Гидрой.

ГЛАВА 22

После ужина нас всех провожают обратно в бальный зал, где в углу струнный квартет наигрывает сонную музыку. Завсегдатаи вечеринок толпятся вокруг и общаются, пока я держусь подальше от них.

Я выскальзываю из бального зала с намерением найти туалет, когда один из сотрудников проходит мимо с опущенной головой. Я останавливаю его, прежде чем они успевают проскочить мимо меня.

— Извините, вы не знаете, где здесь ванная? — Мой вопрос замолкает, когда женщина поднимает голову.

— Ларк? Срань господня. — Мои слова похожи на свистящий шепот. Ларк почему — то выглядит еще меньше, чем была, когда я видела ее в последний раз. Под глазами у нее тени, а на подбородке виден слабый намек на желтеющий синяк. Я протягиваю руку, чтобы коснуться ее лица, но она делает шаг назад.

— Ты в порядке? — Я оглядываюсь в сторону бального зала, но мы достаточно далеко по коридору, чтобы нас никто не мог увидеть. Это не значит, что кто — нибудь не выйдет и не найдет нас, но сейчас мы одни.

Глаза Ларк подергиваются, когда она смотрит на мое лицо, ее рот приоткрывается, а затем резко закрывается.

— Что я могу сделать? Мы можем вытащить тебя отсюда?

Ларк качает головой. — Я застряла здесь.

Даже ее голос звучит приглушенно. Боги, неужели кто — то заставлял ее кричать?

— Что они с тобой делают?

— Мне нужно идти, пока кто — нибудь не застукал меня за разговором с тобой. — Ларк спешит прочь, но останавливается и поворачивается ко мне. Ее глаза обшаривают коридор, но мы по — прежнему одни. — Рен, с Натаниэлем Роджерсом что — то не так.

Она не говорит мне ничего, чего бы я уже не знала. Этот человек — мерзавец. Худший пример человека. Хотя я начинаю сомневаться, что за этим не кроется нечто большее.

— Будь осторожна. — С этими словами Ларк уносится прочь. Я смотрю ей вслед, пока она не сворачивает за угол и не скрывается из виду.

К тому времени, как я нахожу ванную и возвращаюсь в бальный зал, в голове у меня полный сумбур. Почему Ларк — одна из служанок Натаниэля? Она всю свою жизнь готовилась к Олимпийским играм. После того, как она провалила одно испытание, ее отправили в рабство. Надолго ли? Навсегда? Что за чушь собачья.

Громкость в бальном зале возросла, когда я возвращаюсь внутрь. Возбужденное хихиканье голосов жужжит, как назойливая мошка. Быстрым взглядом окинув комнату, я понимаю, что всех так взволновало. Прибыли Боги.

Натаниэль стоит рядом с Зевсом, практически целуя его ноги. Деметра разговаривает с Зевсом тихим голосом, но смысл ясен. Она зла. Ее ноздри раздуваются, а рука продолжает указывать на дверь. Она все еще красива, ее волосы цвета медовой пшеницы заплетены в корону на голове, ее загорелая кожа наливается румянцем. Ларк была ее защитницей. Знает ли она, что Натаниэль сделал ее частью своего персонала?

Атлас стоит рядом с ними, его глаза безжизненны и прикрыты. На секунду они находят меня в другом конце комнаты, и его обдает жаром, прежде чем он отводит взгляд.

— Вот и мой любимый чемпион. — Голос Ареса пугает меня.

Он прямо за мной, хотя я только что вошла в дверь. Арес берет меня под руку и ведет в угол комнаты, где две женщины в блестящих платьях чопорно сидят на бархатном диване.

— Оставьте нас, — командует Арес, как будто мы не находимся в комнате с более чем сотней человек. Женщины вскакивают, хихикая и хлопая ресницами при виде Бога Войны.

— Ну же, чемпионка, присаживайся. Расскажи мне, как у тебя дела?

Я опускаюсь в угол дивана и наклоняюсь, чтобы посмотреть на Ареса. Бог прекрасен, если вам нравятся темные, задумчивые и слегка угрожающие мужчины. Его окружает энергия, присущая только Богу. Как будто напряжение пробегает рябью по его коже, и если его станет слишком много, он может сорваться и начать войну.

Он мне вроде как нравится. Что меня удивляет.

Сегодня вечером на нем костюм, но без галстука. Рубашка небрежно расстегнута, что еще больше напоминает шараду безразличного Бога. Это все ложь. Арес развалился на диване, закинув одну руку на спинку, а другую — на подлокотник. Он выглядит расслабленным, но само количество места, которое он занимает, должно пугать.

У меня действительно не было возможности поговорить с Кэт о плане «Подполья». Мы с Атласом немного обсудили это, но хотят ли они усыпить всех Богов? Нормально ли я себя чувствую по этому поводу? Всякий раз, когда я нахожусь рядом с Зевсом, во мне закипает Фурия, готовая вырваться на свободу и заставить его признать несправедливость, которую он сам же и увековечил. Я не сомневаюсь, что он заслуживает наказания, но Арес или мама Джаспера? А как же Аид и Персефона?

Все не так просто, как я когда — то думала. Есть оттенки хорошего и плохого, и иногда трудно понять, где следует провести эту черту. Что интересно, так это то, что моя Фурия не требует мести, когда Арес рядом.

Арес осматривает комнату, его взгляд оценивающий, когда он отмечает всех посетителей вечеринки. Интересно, что он видит. Они все одинаковые? Он думает, что они овцы? Арес поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, улыбаясь своей порочной улыбкой, когда обнаруживает, что я уже изучаю его.

— Ты хочешь знать правду? Или отшлифованную версию? — Я поднимаю бровь.

Арес садится немного прямее. Бровь со шрамом, пересекающим ее, та, что выглядит точно так же, как у меня, заинтригованно приподнимается. Я получила свой шрам, когда патрулировала в качестве Темной руки. Интересно, как Арес получил свой.

— Правду, конечно.

Я взвешиваю свои слова, раздумывая, стоит ли мне действительно высказывать то, что у меня на уме. Почему, черт возьми, нет. — Я зла.

Брови Ареса приподнимаются. Он не ожидал такого ответа.

— Меня подобрали на улице, когда я шла домой с работы, и заставили участвовать в этих играх. Двое моих конкурентов погибли, и еще несколько человек были тяжело ранены. Одна из которых теперь была обращена в рабство, потому что у нее хватило наглости быть отравленной в поединке, который невозможно было выиграть. — Моя Фурия проникает шевелится под кожей. Я расстроена больше, чем когда — либо, и мне надоело прятаться в тени.

— Тебе нравятся Олимпийские игры, Арес? — Я не отвожу от него взгляда.

Арес сдвигается, наклоняясь вперед и сцепляя руки вместе. Его предплечья лежат на бедрах, а голова повернута ко мне.

— Я конфликтное существо. Мне нравится смотреть, как люди дерутся. Это питает меня. — Он хлопает себя по груди, его глаза искрятся потусторонним светом. Мое сердце замирает от его слов. Я не осознавала, насколько сильно хотела, чтобы он отличался от Зевса. Чтобы он был лучше.

— Вот в чем дело, Рен, эти игры — не настоящая битва. Мы втянули людей в соревнование, к которому они не испытывают энтузиазма. В этих играх нет сердца.

У меня перехватывает дыхание в груди, но я не хочу волноваться.

— Знаешь, чемпион, какие мои любимые сражения всех времен и народов? — В темных глазах Ареса вспыхивает огонь.

Я качаю головой. Вечеринка вокруг нас продолжается, прерывистый смех и звон бокалов — фоновый шум, который едва проникает в наш угол.

Хитрая улыбка появляется на опасном и красивом лице Ареса. — Восстания. Революции. Никогда не сбрасывай со счетов маленьких людей. Те, кого так долго угнетали, что они, наконец, сломались. Их битвы подпитываются необходимостью исправить несправедливость. — Арес закрывает глаза, словно наслаждаясь восхитительным вкусом. — И это именно те бои, которые вдохновляют меня.

Мой выдох прерывистый, и мысли путаются. Арес подмигивает мне, прежде чем его лицо становится серьезным.

Он указывает на группу жрецов в углу комнаты. — Эти дураки совершали набеги на все крупные города на этой территории в течение последних нескольких дней. Они убивают людей в качестве примера, чтобы доказать свою точку зрения. Они думают, что у них преимущество, но я чувствую, что что — то закипает. — Арес трет грудь и глубоко вдыхает.

— И ты не против сидеть сложа руки и наблюдать за бойней? — Огрызаюсь я. Как раз в тот момент, когда мне начинает нравиться Бог, он говорит такую чушь, что кажется, будто все эти смерти не имеют значения.

Темные глаза Ареса сверлят меня, но я не отвожу взгляд.

— Кто сказал, что я сижу сложа руки?

Я растерянно моргаю. Означает ли это, что он помогает жрецам? Или планирует что — то еще?

По всей комнате разносится пронзительный звон. Что это? Арес хмурится и достает свой телефон, который издает пронзительный звук. Не только его телефон, но и всех в комнате, у кого есть телефоны. Я оставила свой в комплексе. Арес проводит пальцем по экрану и нажимает на ссылку. Появляется видео, и все, что я вижу, — это лицо Кэт Новы.

Что происходит?

— Граждане территории Зевса и Геры. Слишком долго мы подчинялись прихотям Богов. Мы позволили жрецам управлять нашими жизнями и случайным образом решать, когда мы делаем что — то не так. Богам на нас наплевать. Они используют своих собственных детей как расходных кукол в Олимпийских Играх. Наносят им увечья и убивают ради развлечения.

Изображение исчезает с экрана. На экране мелькают фотографии и видеозаписи жрецов, их красные одежды выдают их с головой. Они вытаскивают людей из их домов, бросают их на грязную землю. Мелькают образы мужчин, избивающих женщин и детей, беспомощных людей, закрывающих головы руками. Матери бросаются на своих детей, а жрецы удерживают людей, в то время как их близкие подвергаются жестокому обращению. Дома горят. Имущество уничтожается.

Это мерзко, тошнотворно. Фурия клокочет во мне. По коже бегут мурашки от желания закричать и расправить крылья. Уничтожить всех до единого ублюдков, которые за эти годы причинили вред бесчисленному количеству невинных людей.

Кэт что — то говорит сквозь мелькающие образы, но на мгновение я не слышу ее слов. Мое сердце колотится так сильно, что заглушает все звуки. Затем до меня доходят ее слова.

— Нам надоело дрожать и позволять им обращаться с нами так, словно мы не люди. Пришло время восстать. Настало время дать отпор. Мы больше не беспомощны. У нас есть оружие. Мы можем снова погрузить Богов в сон. Будьте готовы. Будьте готовы. Приближается война.

Сообщение отключается, и в бальном зале воцаряется абсолютная тишина. Вся кровь отливает у меня от головы, и я раскачиваюсь на своем месте. Она только что объявила миру, что у нее в заднем кармане припрятана Фурия? Фурия, которая не знает, как усыпить Богов. Мои глаза находят Атласа в другом конце комнаты. На этот раз его лицо не холодное. На меня смотрит настоящий страх.

Билли бежит сквозь толпу ошеломленных гостей, хватает чемпионов, когда находит их, и поднимает нас. Ошеломленная тишина в комнате медленно переходит в неистовый шепот, который становится громче по мере того, как проходит больше секунд.

Мы с Аресом оба встаем с дивана. Я чувствую себя уязвимой и незащищенной, и я не хочу, чтобы меня застали сидящей. Прежде чем Билли подходит ко мне, Арес хватает меня за плечо, в его глазах появляется блеск, когда он наклоняется, чтобы посмотреть на меня. Его слова, сказанные всего несколько минут назад, звучат в моей голове. Предвидел ли он каким — то образом, что это произойдет?

— Это настоящее испытание, Рен. Не разочаруй меня, чемпион. — Между его словами и тем, что Кэт захватила новостные каналы, чтобы объявить войну, я слишком ошеломлена, чтобы думать.

ГЛАВА 23

Рен смотрит на Ареса широко раскрытыми глазами и приоткрытыми губами. Я не знаю, что он ей только что сказал, но на ее лице написано потрясение. Билли в абсолютной панике пробирается сквозь толпу в поисках чемпионов. Он шипит мне, чтобы я следовал за ним, и мы направляемся к Рен. Не успеваю я сделать и двух шагов, как рука отца опускается мне на плечо.

— В какие бы маленькие игры ты ни играл с крестьянкой, дальше спальни это простираться не должно. Она мешает тебе сосредоточиться. — Пальцы Зевса впиваются в мои мышцы, по коже пробегают электрические разряды. Я втягиваю воздух через нос и сохраняю нейтральное выражение лица.

— Трахай ее за закрытыми дверями, но не позорь меня, позволяя ей водить тебя за яйца.

Очарователен, как всегда. Это говорит мужчина, который гоняется за женщинами ради спортивного интереса.

— Понял, — отвечаю я и сбрасываю его хватку, направляясь к Билли и остальным чемпионам.

Тишина, царящая, когда нас переносят обратно в комплес, резко контрастирует с неистовой энергией вечеринки. В тренажерном зале на территории тренировочного комплекса по всей комнате развешано несколько телевизоров, и они показывают изображения массового хаоса по всей стране. Гератон, Нью — Йорк, Чикаго, Лос — Анджелес, Балтимор — все они в беспорядке. Улицы охвачены огнем, в зданиях выбиты стекла, и невозможно сказать, кто наносит ущерб. В дома вбегают стражники и жрецы. Жрецы приказывают страже бросать гранаты и бутылки с зажигательной смесью в толпу людей.

Рен прикрывает рот рукой, в ужасе уставившись на экран. Я рядом с ней, сжимаю ее руку в знак молчаливой поддержки. Чего я действительно хочу, так это заключить ее в объятия и прижать к себе, но слова моего отца все еще звучат в моих ушах. Он не может знать, как много Рен значит для меня. Это было бы гребаной катастрофой.

Остальные чемпионы стоят вместе с нами, собравшись вокруг, чтобы посмотреть, как мир разваливается на части по телевизорам. О чем, черт возьми, думала Кэт? Грир не выглядит удивленной, но все еще испытывает отвращение, Дрейк хмурит брови, скрестив руки на груди. Я практически чувствую, как закипает его гнев. Джаспер качает головой с усталым выражением лица. Джейд и Престон улыбаются, как будто все это шутка.

— Все разойдитесь по своим комнатам. Оставайтесь там до дальнейших указаний, — рявкает на нас Билли, расталкивая группу, пока мы не направляемся в свои комнаты.

— Я надеюсь, что они сожгут всех этих «Подпольщиков» до единого, — усмехается Престон. Я не знаю, с кем, по его мнению, он разговаривает, потому что никто из нас, кроме, может быть, Джейд, ему не друзья. Хотя она и гадюка, так что ему следует быть осторожным, думая, что она прикроет его. — Может быть, они наконец найдут Никс. Я бы хотел увидеть, как она вспыхнет, как костер. Тогда все первоначальные Фурии обратятся в прах. — Он издает взрывной звук и жестикулирует руками, прежде чем рассмеяться.

Удачи в ее поисках. Она скрывалась много лет.

— Они все просто кучка жалкого мусора, который думает, что заслуживает дерьма, которого не заслужили, — с отвращением говорит Джейд.

Рен усмехается, огонь, зажженный гневом, делает ее темно — синие глаза ярче. Джейд останавливается, ее длинная светлая коса перекидывается через плечо, когда она поворачивается, чтобы свирепо посмотреть на Рен.

— Что — то смешное? — Джейд огрызается, ее губы растягиваются в усмешке.

— Да. Я не удивлена, что кто — то, кого воспитали как титулованную стерву, не обращает внимания на реальный мир.

Джейд делает шаг вперед, в ее глазах светится угроза. — Я не знала, что люди должны быть бедными, чтобы понимать мир.

Рен продвигается вперед, пока их не разделяет всего фут.

— Никто этого и не говорит. Я говорю конкретно о тебе. Ты не годишься для того, чтобы лизать сапоги тем людям, которые на улицах борются за равенство, борются за свои жизни.

Престон стоит в стороне и ухмыляется так, словно вот — вот увидит, как две девушки будут бороться в грязи.

— Сучка из трущоб, — рычит Джейд и бросается на Рена.

Все, кроме Престона, отходят. Дрейк хватает Джейд за талию, оттаскивая ее брыкающееся и визжащее тело. Мы с Грир прижимаемся к Рен. Джаспер подходит к Рен и кладет руку ей на плечо.

— Всем разойтись по своим комнатам, — приказываю я. Дрейк уводит Джейд. Бледное лицо Престона кислеет, как будто он разочарован, что они не подрались.

Джейд высвобождается из объятий Дрейка, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Рен. — Ты мертва. — Она проводит пальцем по горлу, на ее лице появляется злобная ухмылка. Дрейк разворачивает ее за плечи и толкает в сторону ее комнаты.

— На этой приятной ноте, — Джаспер сжимает руку Рен, прежде чем уйти в свою комнату. — Спокойной ночи.

Рен уходит, ее кулаки сжаты, плечи напряжены. Она распахивает дверь, и я врываюсь вслед за ней.

— Иди в свою комнату, Атлас. — Она проводит рукой по волосам, закрывает глаза и глубоко вдыхает.

Я игнорирую ее, сокращая расстояние между нами. Ее глаза распахиваются, когда я обхватываю ладонями ее щеки. Она могла бы легко отстраниться, но не делает этого. Ее глаза с искорками света, которые напоминают мне ночное небо, смотрят на меня. Нет никакого замешательства, она позволяет мне держать ее в плену.

— Все будет хорошо. — Я обещаю ей, хотя и не могу знать этого наверняка. Все, что я могу контролировать, это тот факт, что я не позволю ей снова пострадать. Я позабочусь о том, чтобы она была в безопасности.

Глаза Рен мечутся туда — сюда, как будто она не может решить, на каком глазу сфокусироваться.

— Ты знал? Ты знал, что она собирается рассказать всему миру? — Ее голос такой тихий, что мне приходится наклонить голову, чтобы расслышать. Наши губы так близко, что потребуется всего лишь вздох, чтобы сократить расстояние между нами. На что было бы похоже целовать ее, когда бы я ни захотел?

Черт возьми, Кэт. Тебе пришлось поднимать шум именно тогда, когда Рен, наконец, начала доверять мне. Почему именно сейчас? Рен и я все еще заперты в играх. Она не знает, как усыпить Богов. Возможно, мы и приобрели союзника в лице Кабана, но у нас не было достаточно времени. Жрецы всегда были непредсказуемым звеном, властвуя над людьми на территории Зевса и Геры. Я знаю, что ситуация становится все более напряженной. Дело не только в том, что люди устали бороться, устали наблюдать, как их семьи едва сводят концы с концами, в то время как элита жалуется, что их особняк недостаточно велик для массовых вечеринок, которые они хотят устраивать. Жрецы убивают людей во имя Богов.

Я не разговаривал с Кэт после последнего испытания, но я знаю ход ее мыслей. Она пытается вселить надежду в людей. Она готовит их к предстоящему бою. И это было сделано за счет Рен.

Я никогда раньше не испытывал такого внутреннего смятения. Кэт поступает правильно. В то же время, пошла она за то, что она так поступила с Рен.

— Я не знал. Я бы никогда не смирился с этим. Она делает просчитанный ход. — Я закрываю глаза, когда меня захлестывает вспышка гнева. — Я ненавижу то, что она подвергла тебя опасности. — Я прижимаюсь лбом к ее лбу.

Рен поднимает руки, обхватывая ими мои предплечья. Ее кожа горячая, пальцы сильные, но нежные.

— Мы должны выйти из этой игры, Атлас. Мы никогда не добьемся никакого прогресса, если будем валять дурака с этими проблемами и вынужденные посещать дерьмовые вечеринки. — Рен сжимает мои руки и тихо шипит проклятия. — Гребаный контракт.

— Я знаю, но у нас нет особого выбора. Мы не можем просто сбежать. — Мои собственные магические узы сжимаются в груди, перехватывая дыхание. — Единственный другой способ разорвать контракт — это умереть или проиграть испытание.

Рен отстраняется, глядя мне в глаза. — Вот почему мне нужно проиграть следующее испытание.

Настроение за завтраком на следующее утро подавленное. Престон выглядит немного захмелевшим, что, к счастью, помогает ему сохранять спокойствие. Джейд продолжает смотреть на меня так, словно ее глаза — ледорубы, и она собирается вонзить мне нож в горло.

Что еще новенького?

По телевизору показывают коллаж из ночных нападений. По нему показывают самые страшные преступления, и, хотя звук выключен, у меня от этого болит голова. На экране лицо Кэт со словом «террорист» под ним. В других роликах в основном жрецы и стражники отбиваются от толпы людей руками и оружием. Я не уверена, думает ли новостной канал, что они демонстрируют мощь жрецов, или они пытаются воспрепятствовать любым дальнейшим гражданским действиям.

Ролики не вызывают у меня ни малейшей симпатии к жрецам или стражникам. Их действия жестоки и неуместны. Они выглядят как варвары, нападающие на беззащитных людей, которые просто пытаются увести свои семьи подальше от боевых действий.

Билли влетает в столовую с растрепанными волосами и мешками под глазами. Думаю, я была не единственной, кто плохо выспался прошлой ночью.

— Слушайте внимательно. В связи с… обстоятельствами, — взгляд Билли метнулся к телевизору, — ваше следующее испытание будет перенесено на день раньше. Идите к своим стилистам и будь готовы уехать через два часа.

Я бросаю тост на тарелку, мой желудок сводит от нервов. Вчера вечером я сказала Атласу, что собираюсь бросить это испытание и проиграть. Сказать это и воплотить в жизнь — две разные вещи. Я не смогу разработать план, пока не узнаю точно, что это за испытание. Это не значит, что я не нервничаю. У меня выполнено примерно десять процентов плана. Что будет после того, как я проиграю испытание? Ларк каким — то образом оказалась служанкой в доме Натаниэля. Какая серия событий после испытания Гидрой привела к такому результату? С этой проблемой мне придется разобраться позже.

Мы с Атласом встаем одновременно. Его глаза останавливаются на мне, в то время как я игнорирую его. Несмотря на все мои усилия поскорее покинуть столовую, Атлас идет рядом со мной, когда я выхожу в коридор. У меня перехватывает дыхание, когда его пальцы обхватывают мое запястье. Что за волшебное прикосновение у него? Это действительно несправедливо.

— Надеюсь, теперь, когда ты выспалась, ты пришла в себя.

Я не останавливаюсь, мое раздражение нарастает. Высвобождаю руку из его хватки, когда мы подходим к комнате Эстеллы.

— Иди собирайся, Атлас.

— Рен. — Челюсть Атласа сжимается, а ноздри раздуваются от вдоха.

— У нас нет другого выбора. — Я качаю головой и проскальзываю в комнату Эстеллы, выбирая путь трусихи и оставляю его по другую сторону двери. Я прислоняюсь лбом к прохладному дереву, улучая момент, чтобы собраться с мыслями. Мои эмоции бушуют повсюду, и моя Фурия не знает покоя. Я не могу сказать, то ли это потому, что часть меня хочет вернуться к Атласу, то ли потому, что наконец — то пришло время разобраться с этим дерьмом.

Когда я оборачиваюсь, Эстелла стоит перед стеной, уставившись на один из своих эскизов. По всей комнате у нее развешаны модные эскизы, придающие цементным стенам яркий оттенок, которого отчаянно не хватает в остальной части комплекса. Она так сосредоточена, что еще не заметила меня.

— Эстелла?

Со вздохом она оборачивается, прижимая руку к сердцу и широко раскрыв глаза. — Боги, ты меня напугала.

— Извини. Я и не подозревала, что зашла так тихо. — Я улыбаюсь ей, но взгляд, которым она одаривает меня в ответ, — слабая имитация. — Ты в порядке?

Обычно яркая одежда Стеллы сегодня снова приглушена. Не то чтобы я знала ее с детства или что — то в этом роде, но эти тусклые цвета ей не идут. Она слишком жизнерадостна, чтобы быть на заднем плане. Ее розовые косички собраны на макушке. Между ее бровями пролегла почти постоянная морщинка, а глаза выглядят усталыми и налитыми кровью.

— Я в порядке. А ты в порядке? Похоже, вчера вечером вас всех срочно выставили с вечеринки.

— На самом деле это была лучшая часть ночи. Не буду врать, вечеринка в доме Натаниэля Роджерса не соответствует моим представлениям о крутом субботнем вечере. — Я чешу висок. — На самом деле, я даже не знаю, какой сегодня день.

Эстелла смеется, как будто это шутка, но, честно говоря, я понятия не имею, какой сегодня день. Я почти уверена, что сейчас все еще сентябрь, но даже это всего лишь предположение.

— Какую причудливую одежду мне нужно сегодня надеть? — Я оглядываю комнату, пытаясь найти свой наряд для следующего испытания. Обычно у Эстеллы где — нибудь висит одежда часа, чтобы мы могли охать и ахать, прежде чем она прикажет мне одеваться. Сегодня ничего подобного не представлено.

— Одежда для этого испытания гораздо более повседневная, чем обычно. Я только приведу в порядок твою прическу и макияж, а потом мы тебя оденем.

Я сажусь в кресло и позволяю Эстелле делать свое дело. Сегодня она более разговорчива, но в ее голосе слышится нервозность. Она заплетает мои волосы в косички по обе стороны от головы. Я не могу сказать, что она делает у меня за спиной, но происходит много заправок и скручиваний, пока косы не оказываются у меня на шее.

— Сегодня тебе не захочется, чтобы твои волосы растрепались. — Эстелла вдевает в косы еще одну шпильку.

Я поднимаю брови. — Ты знаешь, в чем суть испытания?

Эстелла прикусывает уголок губы. Ее глаза поднимаются, чтобы поймать мои в зеркале, прежде чем быстро отвести взгляд. — Я действительно не могу сказать.

Я отмахиваюсь от нее. Неважно, что это будет. Я проиграю, независимо от того, что скажет Атлас. Он не может указывать мне, что делать.

— Хотя, наверное, нам стоит снять это. — Пальцы Эстеллы скользят по застежке моего ожерелья, но я вырываюсь из ее досягаемости. Есть так много причин, по которым этот амулет должен остаться. Одна из них — он принадлежал моей матери. Это частичка ее, которую я всегда ношу с собой. Я ношу его не для того, чтобы соответствовать какой — то эстетике, которой Боги хотят, чтобы я достигла, ради глупого испытания. Немного важнее тот факт, что в ожерелье есть магия, которая скрывает мою истинную природу Фурии. Без этого крошечного украшения Боги с первого взгляда поняли бы, кто я. Они почувствовали бы энергию, которой обладают все Фурии. Именно так они охотились и убивали их годами.

— Нет. Это остается.

— Я думаю, они расстроятся, если на тебе будут какие — нибудь украшения.

— Без обид, Эстелла, но мне похуй, что они думают. Ожерелье остается.

Эстелла кивает и делает несколько шагов назад. — Да, конечно. — Она смеется и вытирает руки о штаны. — Это не похоже на огромный камень души или что — то в этом роде.

— Что такое камень души? — Я встаю со стула и закидываю руки за голову, потягиваясь после столь долгого сидения.

— Ты не слышала о камне души?

— Дерьмовое образование в государственной школе. — Я показываю на свою грудь.

Эстелла подходит к полке и берет сложенную стопкой белую одежду. Это то же самое тактическое снаряжение, которое мы носили половину этого соревнования, за исключением гораздо менее практичного цвета.

— Говорят, что это одно из величайших сокровищ Посейдона. Предположительно, это такой массивный черный бриллиант, и он обладает всевозможными магическими способностями и прочим дерьмом. Он был сделан из слез Геры, оставшихся после всех предательств Зевса.

— Правда? — Я изумленно смотрю на нее.

Эстелла улыбается мне, она стала больше похожа на саму себя, чем за последние несколько дней. — Нет. Я имею в виду, часть о его силе и прочем, да, это правда. Хотя я не знаю, откуда это взялось. Я выдумала эту часть.

Я качаю головой и киваю на одежду, которую она держит. — Это мой наряд на сегодня?

— Это так.

Я забираю у нее стопку и быстро одеваюсь, натягивая брюки, а затем майку. Я снова надеваю свои черные ботинки, не видя никакой другой обуви. Я думаю, им все равно, подходят ли ботинки к остальному наряду.

— Есть еще кое — что. — Эстелла протягивает свернутый кнут. Это оружие я выбрала, когда мы впервые приехали в комплекс. Я думала, что это шоу для камер, потому что до сих пор мы не использовали никакого оружия. Держать хлыст в руке — это хорошо, но теперь мне действительно интересно, что нам предстоит сделать сегодня.

Это не самый разумный выбор оружия. Фурии были известны своим мастерством владения кнутом. С того момента, как я впервые взяла в руки оружие, оно мне понравилось. Владеть им — моя вторая натура.

Как только я открываю дверь, чтобы выйти из комнаты Эстеллы, она зовет: — Рен.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. В уголках ее глаз появляются морщинки от беспокойства, и она накручивает на палец свободную нитку от свитера. Когда после долгой паузы она ничего не говорит, я поднимаю брови.

— Удачи тебе сегодня, — наконец бормочет Эстелла, прежде чем повернуться к стойке. Она начинает собирать разбросанную там косметику с таким вниманием, какого это не требует.

Именно тогда я понимаю, что, возможно, больше ее не увижу. Моя цель — уйти от участия в играх. Вполне возможно, что это наш последний разговор. — Спасибо, Эстелла. За все. Береги себя.

С этими словами я выхожу в тренировочный зал и жду появления остальных чемпионов.

Оказывается, белая одежда только для меня. На самом деле, у всех чемпионов свой цвет. Престон одет в черное; на Джейд коричневая форма. Одежда Дрейка желтая, что примерно так же не эффективно, как и моя белая. Брюки и рубашка Грир красные, а Атласа — зеленые. Джаспер идет нам навстречу последним, и его цвет — ярко — синий. Все пристегнули оружие. Мне не нравится, как выглядит Престон с его молотом или Джейд с ее саем.

— Сегодняшнее испытание— сформировать радугу? — Джаспер окидывает взглядом ассортимент разноцветной одежды.

— Хватит болтать. — Билли топает в спортзал, наш стражник — транспортер следует за ним по пятам. — Соберитесь вместе. Вперед.

Я вижу, настроение Билли ухудшилось. Отлично. Надеюсь, это означает, что жрецы нервничают.

Мы все хватаемся за кого — нибудь поблизости, и стражник уносит нас из тренировочного комплекса.

На нас тут же обрушивается ливень. Черт. Это будет великолепно смотреться с моей белой одеждой. По крайней мере, не холодно. Я прикрываю глаза рукой и осматриваюсь. От разбитой бетонной плиты поднимается пар. Должно быть, перед началом дождя было очень жарко.

— Что, черт возьми, это на самом деле? — Джаспер затягивает узел на макушке, затем убирает мокрые пряди волос с лица.

Дождь хлещет, пока я осматриваю местность. Они привели нас в заброшенный парк развлечений. Что, черт возьми, это за место? Помимо пищи для моих ночных кошмаров. Сломанные и проржавевшие аттракционы беспорядочно разбросаны вокруг нас. Сорняки пробились сквозь ветхие стальные каркасы, как будто они пытаются втянуть их в землю и сделать их останки частью металлического кладбища.

Земля представляет собой одно гигантское грязное месиво, и все наполовину сгнило. Справа есть сцена, которая выглядит так, словно ее недавно отремонтировали. Когда я вижу Фаддея, стоящего под зонтиком, который держит его помощник Руперт, я понимаю, почему это самая красивая вещь в этом месте. Мы же не могли допустить, чтобы Фаддей просунул ногу сквозь прогнившую доску и получил бо — бо, не так ли?

— Чемпионы, сегодня у нас есть для вас испытание. — Голос Фаддея странно отдается эхом. В этом есть что — то жуткое, и я не могу сказать, то ли это из — за того, что это место чертовски жуткое, то ли из — за дождя, который творит странные вещи с акустикой. Дроны вернулись наверх, запечатлевая вступление Фаддея, одновременно борясь с ветром.

— Мои дорогие, если вы не возражаете. — Фаддей поднимает руку, и женщины, одетые в самые нелепые наряды карнавальных зазывал, плавной походкой направляются к нам. Каждая из них под своим большим зонтом. На них самые короткие шорты, которые я когда — либо видела, жилетки в красную и белую полоску и одинаковые шляпы — канотье. Их туфли на высоком каблуке не просто нелепы на этом грязном, заросшем поле, они опасны. Женщины, пошатываясь, подходят к нам, каждая останавливается перед чемпионом. Один за другим они протягивают мне уже знакомый выгоревший оранжевый конверт. Я выхватываю его из рук моей женщины и наклоняюсь, чтобы как можно больше защитить бумагу от дождя. На конверте уже появились большие пятна воды.

Я переворачиваю его, рассматривая красную каплю, не открывая конверт. Форма, вдавленная в воск, — птица.

Какое из испытаний Геракла имело отношение к птицам?

Все, что я помню, это что — то о птицах — людоедах, которых Гераклу пришлось убить, потому что они терроризировали людей. Неужели нам действительно нужно сражаться с плотоядными птицами? В данный момент меня бы уже ничто не удивило.

Фаддей говорил все это время, но я не слышала ни слова из того, что он сказал. Мой мозг перебирает тот небольшой объем информации, который у меня есть. Я понимаю, что он подал нам сигнал, только когда все разрывают свои конверты. Я вскрываю свой и вытаскиваю пергамент, читая подсказку, пока ее не испортил дождь.

Начинается погоня, спрятаться негде. Мы будем преследовать каждый ваш шаг. Мы нападем на вас сверху, мы будем целиться снизу. Беги скорее, охота началась. Ты у нас на прицеле, и конец близок.

Я поднимаю взгляд от бумаги, замечая задумчивые и растерянные взгляды на лицах других чемпионов. За исключением Джейд и Престона. Они выглядят самодовольными и взволнованными. Придурки, наверное, уже знают, что происходит. Их восторг меня очень беспокоит.

— Воздайте честь Богам! — Кричит Фаддей, и это звучит так, словно стреляет стартовый пистолет.

Престон и Джейд убегают. Раздается резкий хлопающий звук, и секундой позже вода плещется у моих ног.

— Черт. Вы, придурки, не могли подождать? — Кричит Фаддей, швыряя микрофон своему ассистенту и убегая со сцены, закинув руки над головой.

Раздается еще один хлопок, а затем более глубокий грохот, прежде чем деревянная лавка для сладкой ваты разлетается в щепки позади меня.

— В нас стреляют! — Кричу я, ныряя за одну из этих досок с дырками, на одной стороне которой нарисованы бородатая дама и двухголовая балерина.

Неудачный выбор. Верхняя половина раздроблена, когда пули пробивают гнилую древесину. Черт возьми. Я хочу выйти из игры, но я все еще хочу дышать, когда буду уходить. То, что мне снесут голову, меня не устроит.

Я потеряла след остальных, но они не могли уйти слишком далеко. Мы прямо посреди парка. Нас окружают кабинки, в которых когда — то проводились такие игры, как «бросай кольцо», «сбивай кегли», что — то с кучей грустных и грязных резиновых уток. Справа изображено зияющее лицо клоуна, это вход в дом смеха.

Я не знаю, должен ли был клоун быть приветливым в какой — то момент, или это всегда наводило ужас. Ржавчина сочится из его глаз, отчего кажется, что он плачет кровавыми слезами, а часть подбородка сгнила. Кто — то разрисовал граффити каждую плоскую поверхность, которая не покрыта цепляющимися сорняками. В этом месте, вероятно, есть тысяча способов заразиться столбняком.

Двигаясь как можно тише, я выглядываю поверх своего жалкого щита в поисках стрелявших. Их должно быть больше одного. Выстрелы раздавались с разных сторон. И не только это, но и из разных орудий. Я не поклонник оружия, но могу сказать, что хлопающий звук и сильный грохот исходят от двух разных видов оружия.

Дождь все усложняет. Звуки приглушены, а видимость дерьмовая. Мне нужно придумать, как я могу проиграть это испытание, не погибнув. Кроме того, что, черт возьми, это за испытание? Если это следует из испытания Геракла со Стимфалийскими птицами, то он их убил.

Это не может быть тем, что здесь происходит, не так ли? Чемпионы в этом сценарии — птицы? Неужели они бросили нас в месте, где люди прячутся в тени, чтобы уничтожить нас одного за другим?

Мне нужно найти место получше, чтобы разобраться со всем этим дерьмом. Идти в этот ужасный дом смеха — ужасная идея, но это ближайшее скрытое место. Оттуда я смогу обозревать местность, не беспокоясь о том, что кто — нибудь выстрелит мне в спину.

Не тратя слишком много времени на обдумывание глупости своего плана, я отталкиваюсь от земли и бегу. Я добегаю до одной из игровых кабинок, прежде чем раздаются новые выстрелы. Ныряя за стойку, мое тело едва касается грязной земли, прежде чем тарелки разлетаются вдребезги над головой. Я сворачиваюсь в клубок, закрываю руками голову, когда на меня сыплются осколки.

Делая глубокий вдох, я вскакиваю на ноги и бегу к следующей кабинке. Осколки опадают с моей головы и плеч, пока я бегу. Брызги грязной воды показывают, где каждая пуля соприкасается с землей. Не то чтобы я расстроена этим, но эти ребята ужасные стрелки. Кого, черт возьми, они привлекли для этого испытания?

Я перепрыгиваю через стойку в соседней кабинке, по инерции врезавшись в кучу грязных кеглей для боулинга. Вскакивая на ноги, я перепрыгиваю через стойку с другой стороны. Кабинка представляет собой квадрат с четырьмя сторонами, и я нахожусь намного ближе к Дому смеха. Мой хлыст хлопает меня по бедру, совершенно бесполезное оружие в такого рода драке. Пока я не увижу, кто в меня стреляет, я не смогу воспользоваться хлыстом.

Летят так много пуль, что я не могу точно определить направление, откуда она доносится. Другие чемпионы, должно быть, нашли свои собственные укрытия, потому что выстрелы раздаются по всему заброшенному парку. Я осматриваю местность, произношу короткую молитву Аресу, чтобы он защитил меня, и бегу к Дому Смеха.

Рот клоуна — зловещая зияющая дыра, но я бегу в нее, как в святилище. Как только я оказываюсь в укрытии, я разворачиваюсь и обыскиваю парк в поисках стрелков. Там, в одном из ковшей колеса обозрения, стоит человек с винтовкой. Другой находится на крыше зеркального дома. Это безумие.

Пуля задевает мое ухо, и я отскакиваю. Я прерывисто дышу, когда кровь стекает по моей шее, тепло отличает ее от дождя. Ублюдок.

Это всего лишь царапина, и она должна быстро зажить, но, черт возьми, она сильно кровоточит. Моя промокшая белая рубашка приобретает розовый оттенок. Я делаю несколько шагов назад, вглубь дома смеха, и тут же замираю. Пол у меня под ногами мягкий, доски прогнили. Одно неверное движение, и я провалюсь сквозь дерево.

Я ступаю осторожно, балансируя и проверяя каждую доску, прежде чем перенести свой вес. В крыше достаточно отверстий, чтобы внутри не было непроглядной тьмы. Вода капает из нескольких мест. На полу темная лужа, и она медленно ползет ко мне.

Сначала я думаю, что это из — за дождя, но слишком темно. Это кровь.

Еще один выстрел с близкого расстояния бьет по моим барабанным перепонкам. Я отскакиваю в сторону. Сгнившее дерево крошится у меня под ногами, когда я прыгаю. Пуля застревает в изрытой металлической стене позади меня. Я вскидываю голову, ожидая увидеть одного из стрелков, но обнаруживаю, что на меня смотрят безумные глаза Джейд. Она стоит над телом, из — за которого на полу образовалась лужа крови. Это один из стрелков, которого она, очевидно, уложила. И у нее пистолет, направленный мне в голову.

— Знаешь, я удивлена, что ты продержалась так долго. Я думаю, некоторым людям просто везет. — Джейд смотрит на меня с отвращением. Ее грязные светлые волосы собраны сзади в высокий хвост, такой тугой, что края ее лба заострены. — Знаешь, твое определение везения нуждается в некоторой доработке.

— У тебя всегда есть умный ответ, не так ли? Вот в чем дело, мерзавка. Всем наплевать. Им насрать, что думает такой жалкий кусок дерьма, как ты. Ты можешь верить, что эта игра даст тебе возможность подняться над своим положением, но ты ошибаешься. Ты недостаточно хороша, чтобы общаться с Богами. Ты и все остальные мерзавцы думаете, что вы можете восстать и потребовать денег и уважения. — Джейд качает головой. — Вас всех нужно убрать. Ваше место в канаве, где вы родились. Я думаю, твоя смерть будет напоминанием, в котором они нуждаются.

Она уверена в себе. Джейд абсолютно чокнутая. Как убедить себя, что ты намного выше кого — то другого? Что заставляет ее думать, что ее жизнь важнее или имеет большую ценность, чем жизни других? Это то, чего я не понимаю в таких людях, как Джейд. Существует такой разрыв между реальностью и миром, в котором она живет. И не только это, но и то, что она говорит, что я не гожусь для общения с Богами. Она понятия не имеет, кто я. Она не обращает внимания на тот факт, что перед ней стоит Фурия. Кто — то, кто мог бы убрать ее до того, как она щелкнет своими осуждающими пальчиками. Кто — то, кто мог бы снова усыпить всех Богов.

Если бы, конечно, я знала, как это сделать. Неважно. Это принцип.

Моя Фурия яростно скребется у меня внутри, побуждая меня высвободиться и прикончить эту сучку. Это не первое нападение Джейд. Я не единственная, кто пострадал из — за ее действий. На ее руках такая густая кровь, что моя Фурия ощущает ее в воздухе. Джейд заслуживает наказания. Моя Фурия ничего так не хочет, как освободиться и убрать этот кусок дерьма.

Мой отец всегда говорил мне, чтобы я остыла, представляя, как лед покрывает мое тело изнутри. Я пытаюсь вызвать этот лед, но это больше не работает. В этом мире слишком много несправедливости, и я не могу продолжать подавлять потребность исправлять эти ошибки. Вернувшись в свой район, я увидела лишь небольшую часть трудностей, с которыми сталкивались люди. Как Темная рука, я могла бы помочь. Я могла бы что — нибудь сделать, даже если бы этого было мало. Я не могла выпустить свою Фурию с той ночи в «Безумном Адамсе», и этого недостаточно.

— Сколько тебе было лет, когда ты попала в тренировочный центр? Я предполагаю, что ты была очень молода, верно? — Я проверяю свой вес на мягких досках под ногами. Если я брошусь на Джейд, не провалюсь ли я вместо этого сквозь дерево?

Джейд сердито смотрит на меня, но пистолет не опускает. — Какого черта тебя это волнует?

— Тебя кто — нибудь когда — нибудь обнимал? Или говорил, что любит тебя? Наверное, нет, верно? — Я съеживаюсь. — Так вот почему ты такая ненормальная?

— Заткнись. Мне не нужно, чтобы какая — то никчемная крестьянка жалела меня. — Пистолет дергается в руке Джейд, когда она выставляет его вперед, чтобы подчеркнуть свои слова.

Это моя возможность выйти из игры. Как бы мне ни было больно от того, что Джейд будет думать, что она победила меня, я не уверена, что появится лучший вариант.

— О, мне тебя не жаль. Я думаю, ты отвратительна. Я просто пыталась понять, почему ты такая сломленная.

Джейд вскрикивает и нажимает на спусковой крючок. Звук оглушительный в тесном пространстве.

Я могла бы легко уйти с дороги, настолько я быстра. Но я этого не делаю.

Зеленое пятно врезается в меня. Хриплое «нет» вырывается из меня, когда я понимаю, что Атлас встал между мной и пулей.

Только это не совсем сработало.

Пуля пробивает плечо Атласа и попадает мне в грудь, чуть ниже ключицы. Наш общий вес ударяется о стену дома смеха, и мы врезаемся в гнилое дерево. Инерция швыряет нас на землю, и я сдерживаю крик, падая на кусок торчащей арматуры. Металл пронзает мой бок, насаживая меня на ржавую сталь.

Ублюдок. Что я говорила о том, что бы не подхватить здесь столбняк? Хорошо, что моя кровь Фурии быстро исцелит меня, но, черт возьми.

Атлас стонет на мне, и это не слишком сексуально. Он поднимает голову, кровь течет из раны на плече и пачкает нас обоих. Не то чтобы я нуждалась в какой — либо помощи. Благодаря пуле, все еще застрявшей в верхней части груди, и металлическому стержню, торчащему из живота, я уже превратилась в кровавое месиво.

— Рен. Черт. — Атлас со стоном скатывается с меня. Джейд прокладывает себе путь через отверстие, которое мы проделали в стене дома смеха, смеясь как сумасшедшая сука. Вокруг нас сыплются щепки.

Теперь дождь льет еще сильнее, и я едва вижу в двух футах перед собой. Атлас не валяет дурака и не пытается вразумить Джейд. Здоровой рукой он выхватывает широкий меч, прикрепленный к спине. Джейд едва успевает расчистить себе путь плечами от дерева, как Атлас опускает рукоять своего меча ей на голову. Она падает на землю бесформенной грудой, правая сторона ее тела царапается о неровные края дерева, когда она проваливается.

Хорошо. Я надеюсь, что она получит миллион порезов.

Атлас поворачивается ко мне, опасно покачиваясь. Кончик его меча волочится по грязи, когда он, спотыкаясь, делает шаг вперед. Его обычно золотистая кожа потеряла весь свой цвет.

— Атлас? — Хрипло выдыхаю я. Я не собираюсь умирать, но чувствую себя неважно.

— Черт возьми, маленькая птичка, — выдыхает Атлас, как будто ему трудно отдышаться.

Пуля не должна была так на него подействовать. В его жилах течет кровь Зевса. Он делает еще один шаг ко мне и спотыкается. Он протягивает руку, как будто хочет поднять меня, но его ноги подкашиваются, и он падает на колени.

Стиснув зубы, я подтягиваюсь, издавая почти беззвучный крик, когда стаскиваю свое тело с арматуры. Черт, вытаскивать это из тела гораздо больнее. Вода стекает по моему лицу, попадая в глаза и затуманивая зрение. Или, может быть, я плачу.

Я задыхаюсь и кашляю, когда последний дюйм стали покидает мое тело. Заваливаясь на бок, я заставляю себя не блевать. Я втягиваю воздух через нос и выдыхаю через рот, пытаясь уменьшить тошноту. Атлас оседает в нескольких футах от меня. Мне требуются все силы, чтобы подняться на четвереньки, а затем я практически подтягиваюсь к нему всем телом. Моя грудь пульсирует при каждом движении. В боку дерьмово, но ничего похожего на пулевое ранение. Боль от травмы распространяется по телу, и у меня ноет спина. Удержать крылья едва ли не сложнее, чем оторвать себя от арматуры.

— Атлас. Вставай. — Мой голос не громче шепота. Моя рука скользкая от крови, когда я протягиваю руку, чтобы коснуться груди Атласа. И тут я вижу черную полоску, ползущую по моей руке. Я оттягиваю бретельку своей пропитанной кровью майки и смотрю на пулевое ранение. На самом деле место входа небольшое, но меня это не особо беспокоит. Из раны расходятся черные вены.

— Что? — Я моргаю от дождя, попадающего в глаза, зрение затуманивается.

Вот только… Проблема не в этом. Земля вздымается, и я падаю на предплечья, застонав от горячего укола боли, исходящего от пулевого ранения. Все вокруг вращается.

Мы все еще в Доме Смеха?

Глаза Атласа закрыты. Он полностью отключился. Моя голова весит тысячу фунтов. Официально держать ее — самое сложное, что мне когда — либо приходилось делать. Мои руки трясутся, вероятно, из — за того, что они поддерживают огромный вес моей головы. Мое тело, наконец, сдается, мое лицо падает на грудь Атласа. Это было бы неплохо, если бы он не был сложен как кирпичная стена.

— Ой. — Я едва выдыхаю это слово, прежде чем мои веки становятся слишком тяжелыми. Чернота расползается по краям моего зрения. Она ползет вниз по моей руке; она поглощает меня целиком. Пока, наконец, это все, что я осознаю.

Мне уже снился этот сон. Я еду в машине по бесконечной ухабистой дороге. Здесь нет кондиционера, поэтому моя кожа липкая от пота, и все болит от долгого сидения. А еще меня немного подташнивает оттого, что я застряла на душном заднем сиденье.

Моя машина попадает в выбоину, а затем ругается. — Черт, смотри, куда едешь.

Странно, что моя машина разговаривает.

— Какая разница? Если она не умрет от этих ран, то с тем, кто ее купит, она не протянет больше нескольких месяцев, — говорит другой голос.

— Я слышал, что пули были покрыты кровью Гидры. Эта сучка надолго выбыла из игры.

Подождите минутку. Я пытаюсь открыть глаза. Яркий верхний свет ослепляет меня. Где, черт возьми, я нахожусь? Это определенно не машина, и я не сплю. Двое мужчин толкают меня на носилках. Этот парень сказал, что кто — то собирается меня купить?

— Она — гораздо лучшее вложение средств, чем на последнем аукционе. Ты слышал, какой — то элитный придурок заплатил шесть миллионов, чтобы стать одним из стрелков на испытание?

Мои глаза закрываются, а желудок переворачивается. Я пытаюсь сориентироваться. Я не знаю, где я, и я не знаю, кто эти два идиота, так что же я помню? Испытание. Этот дурацкий Дом Смеха. Люди, которые, очевидно, делают ставки ради удовольствия пострелять в нас. Шлюха Джейд с долбаным пистолетом. Атлас прыгает ради меня под пулю. Почему? И где он?

По общему признанию, он мог быть прямо за мной, и я бы понятия не имела, но я не чувствую его поблизости.

Должно быть, мы оба потеряли сознание там, в Доме Смеха. Эти черные полосы ползли по моей руке от пулевого ранения в верхней части груди. Я не могу поднять голову, чтобы посмотреть, на месте ли они, потому что она слишком тяжелая, но я знаю, что пуля все еще застряла в моей мышце. Я чувствую, что она застряла там. Больше беспокоит то, что рана в животе от арматурного стержня еще не закрылась. Она уже должна зажить.

Мужчина у моих ног распахивает вращающиеся двери. Меня вкатывают в комнату, в которой почему — то даже светлее, чем в коридоре.

— Хорошо, док, она в вашем распоряжении, — говорит мужчина у моей головы, сильно толкая носилки. Я несусь через комнату, пока металлические перила у моих ног не ударяются о стену, толкая мое тело. Всплеск боли заставляет мои раны пульсировать. Придурки.

— Пожалуйста, уходите, пока не испортили еще какую — нибудь мебель. — Эти слова принадлежат мужчине с напряженным британским акцентом.

Как только носилки перестают двигаться, я приоткрываю глаза. Ровно настолько, чтобы увидеть удаляющиеся спины двух мужчин, которые привезли меня сюда. Обладатель высокомерного голоса читает лист бумаги и не обращает на меня никакого внимания. Его рост не может быть выше пяти футов трех дюймов, и я бы предположила, что вешу больше, чем он. Ему самое малое семьдесят, но у него все еще копна седых волос. Они торчат, как будто он встал с кровати и не потрудился посмотреться в зеркало.

Быстрый осмотр комнаты, и я понимаю, что нахожусь в чем — то вроде медицинского отсека. Помещение небольшое. Там едва хватает места для каталки, на которой я лежу, оранжевого пластикового стула в углу, столешницы с маленькой раковиной и ряда блестящих белых шкафчиков.

Я раздумываю, не притвориться ли мне, что я все еще без сознания, когда доктор откладывает свою бумагу и подходит, чтобы встать рядом со мной.

— А, ты проснулась. Очень жаль для тебя. Было бы намного лучше, если бы ты просто продолжала спать. — Его лицо странно гладкое, как будто у него нет морщин, потому что он избегает использовать мимику.

— Что ты собираешься делать? — У меня пересохло во рту. Мои слова звучат не громче хрипа.

От этого парня исходят какие — то неуравновешенные вибрации. У меня не возникает ощущения, что он хотел прикасаться ко мне, пока я сплю. По крайней мере, не в сексуальном плане. Проводя медицинские эксперименты на мне, пока я в отключке, я бы не удивилась.

— Мы должны привести тебя в порядок. После этого у тебя еще одно свидание. — Он посмеивается, собирая инструменты на поднос, но на его лице нет улыбки.

— Свидание?

Мужчина снова смеется и показывает полоску кожи. — Не хочешь прикусить это, пока я вытаскиваю пулю?

Я моргаю, глядя на него, в голове у меня все еще туман. Он собирается вытащить пулю без каких — либо обезболивающих? Это просто здорово.

Он трясет ремешок в руке, поднося его ближе к моему лицу. На коже много следов зубов.

— Нет, спасибо.

Доктор пожимает плечами и бросает кожаный ремешок обратно на поднос. — Постарайся не кричать слишком громко. Мы бы не хотели никого расстраивать.

Кого бы я расстроила? Где мы находимся? В этой комнате нет окон. Потолки низкие, из — за чего мне кажется, что мы в подвале. Здесь есть другие «пациенты»?

Доктор не проявляет нежности или точности, когда вонзает щипцы в пулевое ранение. Он роется в моей груди, как человек, ищущий под диваном потерянный бумажник. Я так крепко сжимаю челюсти, что почти уверена, что сломаю зуб.

Гребаные Боги.

Пот стекает с моего лица. Мое тело дрожит, когда я пытаюсь сдержать крик. Я хватаюсь за борт носилок, сжимая перекладины так крепко, что мои пальцы оставляют отпечатки на металле.

— Ну вот и все. — После целой жизни, в течение которой доктор копался у меня чуть ниже ключицы, он, наконец, добирается до пули и вытаскивает ее. Меня чуть не тошнит.

Облегчение наступает мгновенно. Не только потому, что доктор — и я использую этот термин в широком смысле — вытащил из меня этот чертов инструмент, но и потому, что пулю чем — то покрыли.

Кровь Гидры. Разве не это сказали парни, которые привезли меня сюда?

Теперь, когда проклятая ядовитая пуля вышла из моего тела, мои раны заживут намного быстрее. Это не значит, что токсин больше не задерживается в моем организме. На заживление у меня уйдет больше времени, чем обычно. В данном случае это, наверное, хорошо. Мне не нужно, чтобы добрый доктор задавался вопросом, почему мои раны затягиваются с божеской скоростью. Особенно с учетом того, что я должна быть человеком.

Сначала он зашивает пулевое ранение, а затем принимается за мой живот. По сравнению с ковырянием, которое он проделал в моей груди, это похоже на поцелуи бабочки. Тем не менее, не нужно быть гением, чтобы понять, что он проделал дерьмовую работу со швами. Меня проткнул не клинок Гефеста, так что со временем шрамы полностью сойдут, но серьезно, кто этот второсортный халтурщик?

Дверь в медицинский отсек распахивается, и в палату входит очень крупная женщина, одетая в белую форму санитара. Она останавливается рядом с доктором, и они оба смотрят на меня сверху вниз. Это исследование противоположностей. Доктор выглядит так, словно его может сдуть сильным порывом ветра, в то время как санитарка ростом по меньшей мере шесть футов два дюйма. Должно быть, она подрабатывает культуристкой, потому что у нее массивные мышцы, которые натягивают белую хлопчатобумажную униформу. Ее лицо выглядит осунувшимся, с глубокими бороздками вокруг рта, как будто они въелись в кожу из — за того, что она слишком часто хмурилась.

Она смотрит на меня сверху вниз. Я изо всех сил стараюсь лежать неподвижно и игнорировать их обоих. — Разве она еще не готова идти?

Доктор срывает латексную перчатку, щелкая ею в воздухе. — Просто заканчиваю с ней, моя милая.

Эти двое — пара? Я все еще в отключке где — нибудь посреди поля, потому что это ночной кошмар? Меня передали сумасшедшему ученому и его чересчур нетерпеливому помощнику.

— Ладно, принцесса, хватит бездельничать. Может, ты и закончила с Олимпийскими играми, но самое сложное для тебя только начинается. — Санитарка хватает меня за руку и рывком поднимает на ноги, прежде чем стащить с каталки.

Срань господня. Это чудо, что мои швы просто не лопнули. Болезненный вдох со свистом вырывается сквозь мои стиснутые зубы. Требуется секунда, чтобы комната перестала вращаться, и я покачиваюсь, прежде чем восстановить равновесие. Санитарке насрать. Требуется секунда, чтобы до меня дошла остальная часть ее слов. Покончено с Олимпийскими играми. Это сработало.

— Перестань валять дурака. — Она все еще крепко сжимает мою руку. Она тащит меня из медицинского отсека в коридор, громко топая.

Это все, что я могу сделать, чтобы не отстать от нее. Я все еще слаба после яда Гидры и потери крови. Теперь, когда пуля вытащена, я медленно восстанавливаю свои силы. Хотя я бы оценила еще пятнадцать минут.

— Куда мы направляемся? — Наверное, мне следует промолчать и просто подождать и посмотреть, но я действительно хочу знать.

Ярко — белые залы стерильны, и в нос мне ударяет запах антисептика. Мое первоначальное предположение, что я в больнице, за исключением того, что в коридоре нет других пациентов или врачей. Слишком тихо.

— Ты пойдешь туда, куда я тебя поведу. Держи рот на замке и радуйся, что тебя не оставили гноиться и умирать во время твоего испытания. — Она смеется, как будто мысль о том, что мое тело будет разъедено ядом и оставлено гнить в поле, забавна.

Вот в чем дело, эта женщина не полубогиня. В ее крови нет и намека на что — либо божественное. Она просто заурядный человек. Ладно, может, и не заурядный, поскольку она отчасти гора. Это просто показывает, что дерьмовые люди есть повсюду. Бедные люди, элита, Боги. В том, чтобы быть мудаком, нет исключительности. С другой стороны, я нахожу, что есть некоторые Боги, которые, возможно, не так уж плохи.

Я замолкаю и позволяю женщине тащить меня по коридорам. Наконец мы останавливаемся перед дверью, которую санитарка открывает с помощью карточки — ключа. Она распахивается, открывая совершенно другой мир с другой стороны. Как и в тренировочном комплексе, здесь есть две совершенно разные зоны. Там холодная клиническая сторона, из которой мы только что вышли, а за дверью — роскошный, богато украшенный коридор.

Белый кафельный пол заменен плюшевым серым ковром. Мои ноги в ботинках тонут, когда мы переступаем порог. Я все еще в одежде, оставшейся после испытания. Она промокла от дождя и покрыта кровью и грязью. Хорошо, что мне не нужно беспокоиться об инфекциях. Боги.

Мы все еще находимся на более низком уровне, но потолки в этой части здания выше. Маленькие хрустальные люстры свисают через каждые пятнадцать футов с потолка, отбрасывая мягкий свет, контрастирующий с ослепительной белизной другой стороны.

Светлые обои с рисунком из крошечных цветов. Похоже, их выбирал восьмидесятилетний мужчина. Наверное, они действительно дорогие, но, на мой вкус, слишком вычурные. Не то чтобы у меня было какое — то дизайнерское чутье. Моя квартира полностью обставлена вещами, которые раньше принадлежали моим родителям, так что, думаю, не мне оценивать интерьер.

Санитарка останавливается перед другой дверью, проходя через тот же процесс ее отпирания, прежде чем впихнуть меня внутрь.

— Подожди здесь, пока за тобой кто — нибудь не придет. — С этими словами она запирает дверь, оставляя меня одну.

ГЛАВА 27

— Тебе так повезло. Ты часто проводишь время с отцом? Не могу поверить, что ты один из сыновей Зевса.

Я проснулся в белой палате от того, что медсестра промывала мне грудь в том месте, куда меня подстрелили. Она не умолкает с тех пор, как я открыл глаза. Даже когда доктор зашивал мою рану. Теперь она ведет меня по устланному ковром коридору, который выглядит как часть отеля.

— Просто я вижу его на обложках журналов. Он такой же красивый в реальной жизни? Наверное, да? — Медсестра смеется над собой. — Я имею в виду, ты в принципе идеален.

Я не утруждаю себя ответом. В любом случае, ей не нужен второй человек для этого разговора. Она говорит достаточно за нас обоих. Я все еще чувствую себя вялым. Моя разговорчивая медсестра сказала мне, что это из — за того, что пуля, которой меня ранили, была покрыта кровью Гидры. Он все еще в моем организме, и пока он не выйдет, я буду заживать медленнее.

— Потом вечеринки и так много гламурных людей. Я не завидую, но я бы с удовольствием пошла. Ты когда — нибудь приводишь с собой подружек? Хотя, может, тебя все равно пригласят, раз ты технически не участвуешь в Олимпийских играх? Наверное, да? Ты почти как член королевской семьи. — Она хихикает. Я не знаю, как у нее вообще осталось дыхание.

Я, моргая, смотрю на женщину. В меня только что стреляли и отчислили с Олимпийских игр, а она приглашает меня на свидание. Мы останавливаемся перед невзрачной дверью и, по — видимому, не двинемся с места, пока я не отвечу ей. Я смотрю на нее, пока она не начинает неловко ерзать под моим взглядом. Тогда я, наконец, говорю ей: — Нет. Я не беру с собой девушек.

Она громко сглатывает и затем поспешно открывает дверь. — Ты можешь подождать здесь. Удачи. — Она бросает перед тем, как выбежать из комнаты. Замок срабатывает, как только дверь закрывается. Просто заебись.

Комната маленькая, не больше коробки десять на десять. В ней стоят два вычурных кресла, обтянутых золотисто — зеленой парчовой тканью. Единственная остальная мебель — небольшой столик между двумя сиденьями. Окон нет, а обои с цветочным рисунком делают комнату еще более гнетущей.

Мне нужно придумать, как выбраться отсюда. Я не помню, что произошло после того, как мы с Рен потеряли сознание во время последнего испытания. Они могли увезти ее куда угодно. Я даже не знаю, где я и почему они запихнули меня в эту палату. По словам медсестры, я официально выбыл из игр. Зевс будет взбешен. Это почти вызывает улыбку на моем лице. Единственное, что меня останавливает, — это неуверенность в том, что будет дальше. Ходят слухи о том, что происходит с чемпионами, когда они выбывают из игр. Мы видели Ларк с Натаниэлем на вечеринке, но я не знаю, как она там оказалась. У меня болит голова, вероятно, из моего тела пытаются выйти остатки крови Гидры. У меня нет сил разбираться в этом прямо сейчас.

Рен в безопасности? Черт возьми, это глупый вопрос. Конечно, нет. В нее стреляли, и она была насажена на арматуру. Именно это и произошло сегодня ранее. Она никогда не бывает в безопасности из — за того, кто она такая.

Мои мысли продолжают нарастать, как снежный ком, когда открывается дверь и кого — то вталкивают в комнату. Мой первый инстинкт — прижать их к стене, пока я не узнаю, чего они хотят. Потом я вижу каштановые волосы и загорелую кожу и замираю.

— Рен?

Рен вскидывает голову и затем стонет. В верхней правой части груди у нее повязка, там, где в нее стреляли, и еще одна, виднеющаяся под рубашкой, там, где она упала на арматуру. Я бросаюсь к ней, но комната кружится. Я не уверен, ловит ли она меня или я первым заключаю ее в объятия.

— Атлас, тебе следует присесть.

Я убираю пряди волос, выбившиеся из ее кос, со лба, ища другие повреждения. — Где еще у тебя болит?

— Я в порядке. Правда. Всего несколько дырочек, которые довольно быстро заживут. — Она сжимает мои бицепсы и проводит аналогичную проверку. — Ты в порядке?

Я прижимаюсь лбом к ее лбу, а затем притягиваю ее в объятия. Рен напрягается, но через мгновение она тает рядом со мной, ее руки обвиваются вокруг моей талии. Мое плечо пронзает боль, когда я прижимаю ее к себе, но мне насрать.

— Мне уже лучше, — шепчу я ей в волосы.

Когда я наконец отпускаю ее, у нее ошеломленное выражение лица. — Это все благодаря хорошим объятиям.

Я слегка смеюсь, пораженный тем, что от одного взгляда на нее мне становится намного лучше.

— Не распространяйся об этом. Мне нужно поддерживать репутацию.

Рен качает головой и оглядывает комнату. — Ты знаешь, где мы находимся?

— Без понятия.

Прежде чем я успеваю высказать несколько теорий, замок на двери подает звуковой сигнал. Она открывается, и за ней появляются жрец и трое стражников у него за спиной. Рен встает рядом со мной, и я знаю, что она готова пробиться к нашему освобождению, если понадобится. Один из стражников поднимает электрошек достаточно высоко, чтобы мы могли видеть. Он ухмыляется, нажимая кнопку, и между зубцами пробегает электрическая искра.

Чертовски здорово.

— Ты. Пойдем с нами. — Жрец указывает на меня.

— Куда ты его ведешь? — Рен делает шаг вперед, но я протягиваю руку.

— Не твое дело. Иди, сядь и жди своей очереди, — рычит стражник с шокером.

Плечи Рен напрягаются. Ее ноздри раздуваются, когда она глубоко вдыхает. Я игнорирую жреца и стражников и поворачиваюсь к Рен. Обхватив ладонями ее щеки, я оставляю нежный поцелуй на ее губах. Она смотрит на меня своими потрясающими темно — синими глазами.

— Я найду тебя. — Я не знаю, куда направляюсь, но я не потеряю Рен.

— Может быть, я найду тебя первым, — тихо говорит Рен, чтобы слышал только я.

— Мы можем найти друг друга. — Я улыбаюсь ей, и ее рот приоткрывается от удивления.

— Это действительно банально.

— Я нахожу, что ты пробуждаешь во мне самое худшее. — Я тихо посмеиваюсь.

— Хватит, — рявкает жрец. — Пойдем с нами сейчас, иначе мы разберемся с этим менее цивилизованным способом.

Я бросаю взгляд на жреца через плечо, но неохотно отпускаю Рен. Я не оглядываюсь на нее, когда ухожу со своим эскортом. Боюсь, я не смогу уйти, если сделаю это.

Я жду одна в комнате двадцать семь минут. Здесь нет часов, но я знаю, сколько прошло времени, потому что считаю секунды, а затем минуты. Тошнота от страха и беспокойства за Атласа заставляет меня мерить шагами комнату, хотя мое ноющее тело кричит, что я должна сесть и отдохнуть.

Звуковой сигнал и щелчок заставляют меня повернуться к двери. В коридоре маячат тот же жрец и трое стражников, что и раньше.

— Пойдем. — Жрец щелкает пальцами. Он не заходит в комнату, как будто боится, что зверь поменяется с ним ролями и вместо этого запрет его в клетке.

Я могла бы разбить его лицо о стену. Боги, это было бы здорово. Хотя мне любопытно, где мы находимся. Не говоря уже о том, что для меня важнее придумать, как выбраться отсюда, чем прибегать к насилию. Я присоединяюсь к своей свите в коридоре и следую за одним из стражников, который показывает дорогу.

От жреца пахнет уксусом. Он продолжает тянуться к моей руке, как будто хочет обнять меня, но потом передумывает.

Я не могу сказать, боится ли он меня, или кто — то сказал ему не прикасаться ко мне. Какой бы ни была причина, я рада, что он держит свои руки при себе. Он постоянно вытирает ладони о халат, и не нужно быть гением, чтобы догадаться, что они вспотели. Интересно, это нормально или я заставляю его нервничать? Я поворачиваю голову, когда чувствую его пристальный взгляд на своем лице. Его глаза немедленно опускаются, но затем его грудь выпячивается, как будто он пытается казаться больше.

Аид, помоги мне.

Жрец поднимает нас наверх на грузовом лифте. Я почти уверена, что мы в отеле, а не в чьем — то доме, хотя с этими богатыми придурками трудно сказать наверняка. Все они стараются превзойти друг друга самым большим домом, самыми блестящими драгоценностями, самой большой яхтой, которая стоит у причала, потому что никто не может увидеть тебя, если ты на воде. Они сравнивают, сколько у них машин, которые никогда не ездили. И все это в то время, как остальные из нас едва сводят концы с концами.

Меня ведут в отгороженную комнату. Мы стоим за большой черной занавеской, которая закрывает мне три четверти комнаты. Установлена импровизированная сцена. Хотя я не могу видеть, что происходит по ту сторону занавеса, до меня доносится гул возбужденной болтовни.

Атлас не знал, что это такое. Никто никогда не говорит о чемпионах, которые не выигрывают игр. Некоторые из них умирают, как моя мать, как Ченс и Тайсон. Но не все. Когда я увидела Ларк на вечеринке у Зевса, а затем снова в доме Натаниэля, это было потрясением. Я никогда не ожидала, что чемпионов превратят в слуг. Неужели это та судьба, к которой мы с Атласом направляемся?

— Продолжай. Поднимайся туда. — Вонючий жрец подталкивает меня к лестнице. Я бросаю на него взгляд через плечо, даже поднимаясь на сцену. Он заметно съеживается. Это еще одна причина, по которой я ненавижу жрецов. Это организация, состоящая из кучки придурков, которые хотят чувствовать свое превосходство над другими. Они пользуются своей властью так, как будто это означает, что их уважают просто из — за их мантии. Этого дерьма нельзя требовать. Вы должны заслужить это.

Молодая женщина в обтягивающей юбке — карандаш и шелковой блузке поправляет на носу очки и машет мне рукой, приглашая пройти. Она похожа на женскую версию Руперта, ассистента Фаддея.

— Я не знаю, чего ты от меня хочешь, — говорю я ей вместо того, чтобы следовать за ее дико жестикулирующей рукой.

— Поднимайся на сцену, — шипит она мне и указывает на место в занавесе, где ткань расходится. С тяжелым вздохом я протискиваюсь внутрь и осматриваю открывшееся передо мной зрелище. Здесь расставлено добрых двадцать рядов складных стульев. Все до единого заняты. Люди одеты так, словно собираются в оперу: мужчины в смокингах, а женщины в облегающих и соблазнительных платьях.

Толпа смотрит на меня с такой жадностью на лицах, что я чуть не делаю шаг назад. В углу сцены за подиумом стоит мужчина с молотком в руке. Это суд общественного мнения или что — то в этом роде?

— А теперь, последний лот нашего вечера, — говорит человек за трибуной, его голос драматически повышается и понижается.

Он только что назвал меня «лот»?

— Известно, что павший чемпион Ареса — огненная тварь. Этой девушке понадобится кто — то с твердой рукой, чтобы держать ее в узде.

Я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть на говорящего мужчину. Он что, разыгрывает меня?

— Она сильная, и я думаю, мы все помним, что она знает, как хорошо провести время. Вы ведь не пропустили это небольшое «общение» с чемпионом Зевса, не так ли? — Мужчина хихикает, и толпа присоединяется. Я отвожу взгляд от мужчины и смотрю вниз на ряды людей с отвращением, написанным на моем лице. Что за сборище болванов.

— С таким сокровищем, как это, мы открываем торги с 10 000.

Ставки? В моей голове звучит то, что сказал доктор. Аукцион. Они выставляют меня на аукцион, как предмет мебели или кучу хлама из подвала какой — нибудь бабушки. Это то, что происходит с чемпионами, которые покидают игру?

Моя Фурия так близка к выходу на поверхность, что я чувствую, как кости в моей спине сами собой переставляются. Я горблюсь, стискиваю челюсти и вдыхаю через нос, отчаянно пытаясь восстановить контроль. Лед, который я всегда использую, чтобы успокоить себя, не приходит. Ни одной маленькой снежинки. Моя Фурия кипит. Я почти уверена, что все эти придурки заслуживают того, чтобы их выпотрошили. И все же я не готова буйствовать и выставлять себя Фурией. Слишком многое еще предстоит сделать.

Толпа выкрикивает непристойные цифры, и у меня сводит живот. Количество денег, которыми небрежно разбрасываются, могло бы прокормить мой район в течение года. А эти ублюдки используют их, чтобы купить человека.

В глубине комнаты открывается дверь. Меня пронзает ледяная паника. Это Натаниэль Роджерс.

— Пятьсот тысяч! — кричит Натаниэль через толпу, не заботясь о том, что один из этих придурков сделал намного меньшую ставку.

Толпа шумит. Нервные смешки и вздохи достигают моих ушей.

— Мистер… Мистер Роджерс, сэр, Натаниэль. Верховный жрец. Она ваша. — Человек на трибуне запинается на своих словах. Затем он опускает молоток. Звук, который он издает, — это то, что мое будущее зацементировано в камне.

По толпе прокатывается сердитая болтовня и шепот удивления. Натаниэль не утруждает себя ожиданием. Он поворачивается, щелкая пальцами на ходу, как будто это должно что — то значить. Очевидно, это имеет значение для ассистента в очках. Она выбегает на сцену, раскачиваясь, как детеныш жирафа, на своих заоблачных каблуках.

Она кладет руки мне на плечи, чтобы подтолкнуть меня, но я отступаю в сторону и пристально смотрю на нее. Что с этими людьми, которые прикасаются ко мне своими чертовыми руками? Забавно, оказывается, она использовала меня, чтобы сохранять равновесие. Она чуть не падает, размахивая руками

— Тебе нужно идти. — Она указывает на Натаниэля, как только восстанавливает равновесие.

— Для этого не требовалось, чтобы ты прикасалась ко мне.

Она прищуривается и открывает рот, чтобы заговорить, но, должно быть, видит что — то в моих глазах, отчего ее рот захлопывается.

Черт. Моя Фурия слишком близка к выходу на поверхность.

Я не утруждаю себя походом к лестнице. Я спрыгиваю со сцены, мои ботинки с мягким стуком приземляются на ковер. Первый ряд расступается, как будто я только что сказала, бу. Я топаю по среднему проходу к двери, за которой исчез Натаниэль. Элита настороженно смотрит, как я прохожу мимо, как будто боятся, что я разобью им черепа. Хотя, они заслуживали это, придя в это место, чтобы купить гребаного человека.

Глубокий вдох. Мои плечи зудят, крылья в опасной близости от того, чтобы вырваться.

Вонючий жрец вернулся, распространяя в мою сторону запах уксуса. Натаниэля нигде не видно. Жрец снова протягивает руку, как будто собирается схватить меня, но только для того, чтобы с усмешкой опустить ее обратно.

— Верховному жрецу будет очень весело поставить тебя на место. — Вонючий кусок дерьма что — то бормочет себе под нос, как будто я его не слышу.

Боги, дайте мне сил не оторвать конечности этому мудаку. Сегодняшний день может стать последней каплей в череде невероятно дерьмовых дней. Включая то, что меня схватили на улице и бросили на гладиаторскую арену, где мне пришлось драться с сотнями людей за место в этой дурацкой игре. За этим последовали испытания, в которых меня отравили, за мной охотились как за животным, и, наконец, вишенка на торте — меня продали на аукционе Верховному жрецу Вестников Олимпа. И я даже не добавляю к этому дерьмовому шторму то, что меня похитили и отвезли на встречу с лидером «Подполья».

Я сосредотачиваюсь на своем дыхании, чтобы не кричать во всю глотку.

Вонючка ведет меня по другому коридору. Этот заканчивается гаражом, где на холостом ходу стоит машина. Это тот же самый гладкий черный городской автомобиль, который, похоже, возит по всему миру всех этих богатых придурков. Жрец открывает дверь и мотает головой, приглашая меня войти.

Я проскальзываю внутрь и показываю средний палец. Он рычит на меня и хлопает дверью с такой силой, что бутылки с водой выпадают из своего маленького держателя на пол. Я дергаю за рубашку. Она все еще влажная, но моя кровь начинает подсыхать, образуя хрустящий слой на моем теле и ткани. Я грязная, потная и от меня воняет. Я полагаю, все эти проблемы относительны, если учесть, что меня только что продали Натаниэлю Роджерсу.

Перегородка между мной и водителем поднята, но я сомневаюсь, что Натаниэль сидит там. Он не производит впечатления парня, который поехал бы с персоналом. Я просто рада, что мне не придется сидеть на заднем сиденье этой машины с ним рядом. Я не знаю, куда мы направляемся. Черт, я даже не знаю, где мы находимся, но, по крайней мере, на время этой поездки я могу сидеть и погружаться в свои мысли. Как будто… я выбралась из игр. И… Где, черт возьми, Атлас?

Машина подъезжает к небольшому склону, и мы выезжаем из гаража на городскую улицу. Я смотрю в окно на окружающие здания, включая то, которое мы только что покинули. Конечно же, это отель. Отель, который я узнаю. Как только мы попадаем в пробку, я точно знаю, где мы находимся. Мы вернулись в Чикаго.

В зале этого гребаного аукциона собралось не меньше дюжины моих знакомых. Я знаю, что цель вытаскивания меня на сцену, по крайней мере частично, заключалась в том, чтобы унизить меня. Что ж, шутки в их адрес. Мне плевать, что все они думают. Они все овцы, которые слепо следуют за богами.

Что меня волнует, так это женщина, которую я оставил в той комнате. Меня так и подмывало начать замахиваться на каждого из этих придурков, пока я не пробьюсь обратно к Рен, чтобы вытащить нас оттуда к чертовой матери. Может, я и силен, но я не смог бы справиться с сотнями людей. Мне не привыкать к терпению, и это был всего лишь еще один раз, когда мне нужно было отбросить свои чувства и дождаться подходящего момента для удара. Рен сильная. Она Фурия. Она может постоять за себя. Это не значит, что я не хочу быть ее щитом.

Женщина, выигравшая мой аукцион, была одета не в официальную одежду, как остальные. На ней были джинсы и футболка. После того, как аукционист ударил молотком по ее заявке, она встала и вышла из комнаты.

Меня оставили на попечение нервничающего помощника, который проводил меня в пустой вестибюль отеля. Именно там я и ждал последние пять минут.

— Вытри слезы, я здесь. — Знакомый голос заставляет меня закрыть глаза. Отлично. — Сын Зевса. Как приятно тебя видеть.

— Гермес. — Я даже близко не подхожу к тому, чтобы скрыть свое раздражение.

Бог Воров стоит перед печальной картиной с изображением полевых цветов, заложив руки за спину. Вестник. Он может путешествовать куда угодно со скоростью света. Он высокий и красивый, как все Боги, и у него голова с золотыми кудрями, которыми он слишком гордится.

Он смотрит на меня через плечо и подмигивает.

— Подойди же. Ты так приветствуешь своего брата?

— В последний раз, когда я видел тебя, ты бросил меня в пустыне. Мне пришлось идти три дня без еды и воды, прежде чем я нашел цивилизацию. — Гермес, может быть, и мой брат, но наши отношения в лучшем случае прохладные.

— Ты проиграл ставку. Не играй, если боишься проиграть.

Я сам виноват, что когда — либо думал, что Гермес будет играть честно. Он мошенник, хотя и надежный, когда дело доходит до розыгрыша. — Прекрасно. Что ты здесь делаешь?

— Я здесь, чтобы отвести тебя к твоему новому владельцу. Я думаю, тебе это понравится. — Гермес закрывает глаза, его золотистые кудри подпрыгивают, когда он качает головой, на его лице появляется довольная улыбка.

— Пожалуйста, скажи мне, что наш отец не покупал меня.

Гермес усмехается. — Как будто я пальцем пошевелю, чтобы что — то для него сделать. Ну же. Ты знаешь меня лучше.

Саркастичный ублюдок или нет, Гермес ненавидит нашего отца так же сильно, как и я. Я хлопаю его по плечу, и, не сказав больше ни слова, он переносит нас. Мы оказываемся на лужайке перед маленьким домом, который выглядит так, будто здесь жила семья из пятидесятых. Держу пари, что сзади есть качели из покрышки, а на подоконнике остывают яблочные пироги. Если бы окна были открыты.

Остальная часть района находится в аварийном состоянии, а этот дом выделяется, как больной палец. Это ухоженный небольшой дом в стиле ранчо из красного кирпича с гаражом на одну машину в начале наклонной подъездной дорожки. Это пресно по сравнению с вычурными домами Богов и элиты, но в этом есть что — то приятное и гостеприимное.

— Здесь я покидаю тебя, дорогой брат. — Гермес отступает от меня на шаг и церемонно кланяется.

— Где именно это «здесь»? — Это не похоже на пустыню, из которой я должен бежать, но было бы неплохо знать, где я нахожусь. Мне нужно вернуться к Рен как можно скорее.

Гермес ухмыляется, а затем исчезает в дуновении легкого ветерка.

Входная дверь в дом открывается, заливая лужайку желтым светом. Сначала невозможно разглядеть силуэт фигуры в дверном проеме. Затем он выходит на переднее крыльцо и оказывается под светом фонаря над адресом дома.

— Нико?

Чей это дом? Кто, черт возьми, купил меня?

— Не стой столбом в дверях. Впусти нашего гостя внутрь, — раздается низкий мужской голос из глубины дома. Голос, который я узнаю.

Нико машет головой, приглашая меня войти. Я следую за ним в скромное жилище и нахожу Ареса, сидящего в глубоком кресле.

— О, ура. Кажется, я выиграл аукцион. Как интересно. Садись, сын Зевса. Нам нужно обсудить несколько вопросов.

Проходит совсем немного времени, и мы уже подъезжаем к дому Натаниэля Роджерса. Я не должна удивляться, ведь он купил меня, в конце концов. И все же, увидев это чудовище, я выдохлась, только подумав о том, что меня ждет. Атлас где — то там, а я вот — вот окажусь в ловушке в доме Натаниэля.

Дверь открывается прежде, чем я успеваю собраться с мыслями. Дверь открывает мужчина лет пятидесяти с вьющимися волосами длиной до плеч. Волосы цвета соли и перца убраны назад с лица. Он одет в красную мантию жреца, но она не совсем облегает его фигуру, как будто это поношенные вещи или он сильно похудел. На воротнике есть булавка в виде перевернутого треугольника с одной вертикальной линией и другой горизонтальной, проходящей через середину. Это выглядит знакомо.

Он опускает голову, чтобы заглянуть внутрь машины. Охуенно. Это жрец с улицы, который избивал тех детей. Один его глаз опухший и окружен фиолетовым синяком, а переносица заклеена пластырем. Это зрелище приносит мне небольшую радость, которую вытесняет ужас. Я уверена, что он тоже меня помнит. Особенно когда его голова наклоняется набок, а глаза сужаются.

— Ну же, у нас нет времени на весь день. — В его голосе слышатся жалобные нотки, которые мгновенно действуют мне на нервы. Или, может быть, это сочетание событий дня, которые действуют на меня. Нет, это определенно его раздражающий голос.

Все всегда гонят меня с места на место, и никто не утруждает себя вопросом, хочу ли я вообще там быть. Ответ: нет, не хочу. Я хочу вернуться в бар Джерри и в свою дерьмовую квартиру забыв обо всех проклятых проблемах на этой территории. Вместо этого я выхожу из машины и оказываюсь лицом к лицу с жирным мужчиной. Его взгляд с отвращением скользит по моей окровавленной одежде.

— Тебе нужно привести себя в порядок. Ты должна целовать ноги мастеру за то, что он дает тебе эту возможность.

Я прижимаю руку к сердцу. — Мне так жаль. Где мои манеры? Я забыла переодеться из своей одежды, в которой я почти умерла, во что — то более официальное. Мне действительно следовало настоять на надлежащем наряде, прежде чем меня продали, как старую посуду на аукционе.

О Боже. Когда я только начинала это соревнование, я сказала себе, что буду держать рот на замке и останусь незаметной. Для меня все пошло ужасно неправильно. Так что, может быть, сейчас пришло время начать говорить именно то, что у меня на уме, и обвинять людей в их чуши, когда она слетает с их губ.

Мужчина бормочет что — то себе под нос, что звучит подозрительно похоже на — сука. Он разворачивается на каблуках и несется к дому. Предполагая, что я должна следовать за ним, я следую за ним, хотя он больше ничего мне не говорит.

Очевидно, мы направляемся в помещение для прислуги. Это совершенно иная стратосфера жизни, чем та, к которой я привыкла. Вход ведет нас внутрь через вестибюль. Жрец проходит прямо, ведя нас мимо кухни. Я замечаю нескольких человек, которые шинкуют овощи и готовят еду, но никто не разговаривает. Становится устрашающе тихо.

Мы бесшумно идем по другому коридору, пока не доходим до самой последней двери. Мужчина открывает ее и нетерпеливо жестом приглашает меня внутрь. — Это будут твои апартаменты. Оставайся здесь, пока за тобой кто — нибудь не придет.

Дверь со щелчком закрывается, и я слышу вздох. Обернувшись, я вижу единственного человека, которого надеялась здесь увидеть. Ларк. Она сидит на раскладушке, зажав рот руками, и качает головой. Ее глаза широко раскрыты, когда она смотрит на меня. Она выглядит измученной.

— Нет. Что случилось? Почему ты здесь? — Ларк спрыгивает с койки, ее голос переходит в шепот. — Ты ранена?

Ларк тянется ко мне, как будто собирается обнять, но съеживается, когда видит мою порванную и окровавленную рубашку и бинты.

— Что ж, — я обдумываю все ее вопросы и пытаюсь ответить на каждый. — Было еще одно испытание. В меня стреляли. И закололи.

Ларк втягивает воздух.

— Потом меня продали на каком — то жутком аукционе, и, сюрприз, вот я здесь.

Ларк кивает. — Я не знала об аукционе. А ты?

— Нет. — Я стискиваю зубы. Это все, что я могу выдавить из себя, не испытывая переполняющей меня ярости.

— Рен. Они скоро вернутся сюда. — Ее взгляд метнулся к двери. — Тебе нужно быть готовой.

Я стону и вытираю лицо руками. — Что еще?

Ларк протягивает руку, показывая мне рельефный шрам на предплечье.

— У того жирного жреца была булавка с таким же треугольным символом. — У меня болят плечи. Моя Фурия давит на кожу. — Что они сделали?

— Прибудет Грима, — говорит Ларк, сжимая губы в тонкую линию. — Он отстой. Без шуток.

Она тянет меня за руку к одной из раскладушек, пока я не сажусь. — Натаниэлю нравится, когда все знают, что мы его собственность. Он клеймит всех своих слуг.

Боги, мог ли этот человек быть еще более презренным?

Мы с Ларк остаемся наедине на восхитительные двадцать минут, где она рассказывает мне о том, что с ней произошло после испытания Гидрой. Я почти забываю, где нахожусь, когда дверь открывается и четверо самых здоровенных парней, которых я когда — либо видела, вваливаются внутрь. Ларк хватает меня за руку и крепко сжимает мои пальцы.

О, черт, я знаю, что это. Я действительно не хочу проходить через это. Если не считать того, что я прямо сейчас побью этих придурков и убегу, мне придется смириться с этим.

За ними шагает мужчина с сальными волосами, которого Ларк называет Грима. Интересно, это его настоящее имя или прозвище? Однажды я прочитала книгу с персонажем по имени Грима и не могу представить, чтобы кто — то назвал своего ребенка в его честь. Люди лажают, так что откуда мне знать.

— Мисс Торрес. Я думаю, мы все можем вести себя здесь цивилизованно, не так ли? — Грима мурлычет, стоя в дверях. В руке он сжимает ручку черной кожаной сумки, напоминающей о докторах старых времен.

— Учитывая, что вы знаете мое имя, но не представились, я думаю, что мы уже потерпели неудачу? — Ларк, возможно, и сказала мне, кто этот придурок, но он этого не знает.

Грима и Жирный смотрят на меня, и кончики его ушей розовеют, как будто он смущен моими словами. И все же он по — прежнему не называет мне своего имени. Вместо этого он щурится на меня такими бледными радужками, что они кажутся почти белыми.

Он щелкает пальцами. — Приведите ее.

Меня уже по — настоящему тошнит от того, что люди щелкают на меня пальцами.

Четверо громил пересекают комнату и окружают меня. Я ободряюще улыбаюсь Ларк, прежде чем поднимаю взгляд на двух мужчин прямо передо мной.

— Мне действительно не нужен эскорт через всю комнату.

— Заткни свой рот, — говорит Грубиян Номер Один. Они немного напоминают мне Тайсона с чрезмерно накачанными мышцами, которые прогибают их шеи. Все они одеты в одинаковую одежду; дешевые костюмы, которые едва сидят на них. Интересно, они сгибаются и их мышцы прорываются сквозь ткань. Бюджет этого места на униформу, должно быть, безумный.

Вставая, я не утруждаю себя борьбой. Я позволяю массивным мужчинам тащить меня по полу к столу с мягкой обивкой в углу комнаты. Последнее, что мне нужно, это быть запертой в камере. Черт возьми, в этом месте, вероятно, есть темница. Сбежать будет достаточно сложно, не создавая новых препятствий для себя.

— По крайней мере, ты хорошо выполняешь некоторые приказы, — усмехается Грима, глядя на меня. Даже его улыбка маслянистая. — Привяжите ее.

Мысль о том, что пятеро мужчин будут привязывать меня к столу, звучит очень забавно, но на самом деле это ни капельки не доставляет удовольствия. Откидываясь на спину, я борюсь со своим инстинктом броситься в драку. Я могла бы легко ударить Громилу Номер Один, сломать ногой нос Громиле Номер Два, выкрутить мизинец Громиле Номер Три, пока он не сломается, и вырубить Громилу Номер Четыре ударом кулака. Я бы даже не вспотела. Вздохнув, я поворачиваю голову в сторону и вижу, что Ларк нервно грызет ногти. Я слегка улыбаюсь, но ее лоб хмурится от беспокойства.

Я не вижу Гриму, так как его загораживают четверо стражников, но слышу, как он ходит у меня над головой. Я представляю его движения с каждым звуком; звяканье клейма, шипение включаемой горелки. Честно говоря, худшая часть — это ожидание.

— Убери ее рубашку. — Грима шипит команду, и Громила Номер Два послушно опускает воротник моей рубашки. На мне спортивный лифчик, но мне не нравится, когда рука этого мужчины приближается к моей груди. Где, черт возьми, Грима собирается поставить на мне клеймо? Клеймо Ларк у нее на предплечье. У меня до сих пор на правой стороне груди, чуть ниже ключицы, повязка от пулевого ранения.

— Откиньте ей голову назад.

Громила Номер Один грубо хватает меня за подбородок и дергает мою голову назад, заставляя мою спину оторваться от стола. Я бросаю взгляд на Гриму, держащего огненно — красное клеймо. Мои ремни снова затянуты, удерживая мою грудь, живот, бедра и лодыжки. Мои руки также связаны. Моя Фурия кричит внутри меня, ненавидя то, что мы не ставим всех этих придурков на место.

Долгая игра. Я повторяю это в своей голове снова и снова.

Громила делает два шага в сторону, и Грима занимает его место. Сальные пряди его волос падают вперед, когда он нависает надо мной. Этот мужчина когда — нибудь принимает гребаный душ?

— Может быть, будет немного больно. — Смех Гримы похож на шипение змей.

Я не отрываю глаз, пока он опускает клеймо прямо на верхнюю часть моей грудины. Он не смог бы выбрать более мясистую часть моего тела. Потому что, черт возьми, в верхней части моей груди не так много мяса, чтобы это гребаное железо могло оставить отпечаток.

Нет. Держу пари, Натаниэль хотел, чтобы это было видно, если я надену что — нибудь даже со скромным V — образным вырезом.

Грима останавливается всего в дюйме от моей кожи.

— Ты девушка с той улицы, с этими глупыми сопляками. — Его лицо искажается, а затем он шипит от боли. Думаю, он забыл о своем сломанном носе. Жаль, что он не забыл мое лицо.

— Я позабочусь, чтобы это было красиво и глубоко.

Шипение клейма, соприкасающегося с моей кожей, достигает моих ушей прежде, чем ощущается боль. Это мучительная вспышка, огонь настолько обжигающий, что сбивает с толку мои чувства. Холодно и жарко одновременно, а потом это просто агония. Но хуже всего запах. Это удушающий смрад горелой плоти и обожженной кожи, принадлежащий мне. Я давлюсь, отчего моя грудь вздымается, что только усиливает боль.

Мой новый нелюбимый человек убирает клеймо, унося с собой слой кожи. Я прикусываю губу, мои пальцы впиваются в обивку стола с такой силой, что проделывают дыры в искусственной коже. Боги, это отвратительное чувство.

Грима улыбается мне сверху вниз, в его глазах мерцает счастливая злоба. — Теперь ты никогда не забудешь, кому принадлежишь.

Я сосредотачиваюсь на дыхании, вместо того чтобы вырывать его глазные яблоки из орбит и топтать маленькие бусинки, пока они не захлюпают у меня под ботинком. Как будто он чувствует направление моих мыслей, его улыбка исчезает. Он быстро моргает и делает шаг назад. Я медленно улыбаюсь ему, но с тем количеством зубов, которые я показываю, это, вероятно, больше похоже на угрозу. Так и должно быть.

С поспешностью, которой у него раньше не было, Грима собирает свое снаряжение и выбегает из комнаты, как маленькая крыса. Как только он уходит, четверо гигантов развязывают меня. Громила Номер Три бросает в мою сторону пакет, и я едва успеваю поймать его, прежде чем он попадает на мою истерзанную плоть. Громила покидает комнату, хлопнув дверью, за которой быстро следует щелчок замка, удерживающий меня и Ларк в ловушке внутри.

Я лежу на спине. Контролировать свою Фурию почти так же сложно, как ждать, пока утихнет боль. Я делаю долгий, контролируемый вдох, когда на самом деле мне хочется кричать и бушевать. Ларк встает со своей койки и оказывается рядом со мной, прежде чем я заканчиваю выдыхать.

— Я даже не собираюсь спрашивать, все ли с тобой в порядке, потому что, ну… — Она пожимает одним плечом.

Ларк понимает. У нее есть собственное клеймо от Натаниэля, который решил, что может заявить права собственности на нас. Больной ублюдок.

Ларк осторожно снимает сумку с моего живота и кладет ее на стол рядом с моим бедром. Она расстегивает молнию и перебирает содержимое. Покопавшись несколько секунд, она достает несколько бинтов, мазь и упаковку чистящих салфеток.

— Мне очень жаль. Это будет неприятно, но я хочу, чтобы рану промыли и перевязали. — Ларк съеживается, открывая упаковку.

— Я в порядке. Ты не обязана этого делать. — Я протягиваю руку, чтобы забрать у нее вещи, но она отмахивается от моей руки.

— Просто позволь мне. — Взгляд Ларк перемещается с клейма на мое лицо. — Ты когда — нибудь позволяешь кому — нибудь помогать тебе?

Она такая чертовски милая и добродушная. Даже когда она задает назойливый вопрос, трудно злиться, потому что у нее такие добрые намерения.

Я опускаю руки по швам и позволяю ей промыть ожог. — Какое — то время я выступала сольно. Трудно позволить кому — то другому подняться с тобой на сцену.

Ларк улыбается, издавая тихий смешок. Я уже чувствую, как моя кожа заживает, и борюсь за то, чтобы избавиться от этого отвратительного следа. Хотя, учитывая дыру в моем боку и пулевое ранение от отравленной Гидрой пули, это займет больше времени, чем обычно.

— Даже у Отиса Кармайна есть бэк — вокалисты. — Ларк улыбается, нанося мазь на ожог и накладывая повязку.

Я едва успеваю выпрямиться, как дверь снова открывается. Отлично, и что теперь?

Вероятно, мне следовало ожидать увидеть Шафран, но я не увидела. Ларк и Шафран были отстранены от участия в играх после испытания Гидрой.

— Я забыла упомянуть, кто еще здесь, — тихо говорит Ларк, закатывая глаза.

Эти двое выглядят так, словно в доме Натаниэля к ним относились совсем по — другому. Одежда Ларк поношенная и тускло — белая, в то время как на Шафран ночная рубашка цвета бужи. Такая, с манжетами и каймой из перьев. Ее макияж как всегда густой. Ее бутылочно — красные волосы выглядят свежевыкрашенными и уложены на затылке в сложную прическу.

Еще большее потрясение, чем Шафран, вызвал вид Эстеллы, вошедшей в комнату следом за ней.

— Что ты здесь делаешь? — Мы с Шафран спрашиваем одновременно. Только ее вопрос адресован мне, а мой вопрос адресован Эстелле.

Эстелла ахает, а затем прикрывает рот кулаками. — Рен, что случилось?

— Нет, серьезно, что она здесь делает? — Шафран смотрит на Ларк так, словно она волшебным образом создала меня из воздуха и во всем виновата Ларк.

— Я пришла починить протекающую трубу. Какого черта, по — твоему, я здесь делаю?

Шафран закатывает глаза, а затем топает в угол комнаты в туфлях, при виде которых стриптизерша подняла бы бровь. Она плюхается на койку и прикрывает глаза рукой, отгораживаясь от нас настолько эффективно, насколько это возможно в общей комнате.

Эстелла медленно подходит к столу, на котором я сижу. Ее взгляд опускается на две повязки у меня на груди, прежде чем заметить окровавленную майку.

— Это из испытания?

Я опускаю подбородок и рассматриваю свою одежду, представляя, как она на нее смотрит. Я показываю на то место, где пуля вошла в правую сторону моей груди. — Кровь и этот бинт, да. А это… — Я указываю на другой бинт. — Это долгожданный подарок от Натаниэля.

Эстелла выглядит больной. На ней все еще одежда тусклых цветов, и я начинаю задаваться вопросом, не ошибалась ли я на ее счет. Возможно, яркая одежда была аномалией, и она обычно предпочитает более землистые тона. Хотя, ее розовые волосы наводят меня на мысль, что это не так.

— Почему ты здесь? — Теперь, когда удивление прошло, странно видеть ее за пределами тренировочного комплекса.

— Меня привели сюда, чтобы подготовить тебя к сегодняшнему ужину. — Голос Эстеллы звучит неуверенно. Она теребит одну из своих косичек, прежде чем перекинуть ее через плечо и скрестить руки на груди.

— Но я вышла из игры. Почему ты должна продолжать меня одевать? Подожди, какой ужин? — Боги, я надеюсь ради нее, что от нее не ждут, что она будет подпрыгивать каждый раз, когда Натаниэль щелкает пальцами и захочет, чтобы она кого — нибудь нарядила. Я удивлена? Не совсем. Это именно тот вид преференций, которые, по мнению Натаниэля и ему подобных, им причитаются.

— Натаниэль попросил тебя поужинать с ним наедине. Я должна подготовить тебя к этому.

Ларк бросает на меня жалостливый взгляд. Шафран издает звук отвращения из угла комнаты. Как раз в тот момент, когда я подумала, что дерьмовее быть не может. Мне уже следовало бы знать лучше. Все всегда может стать хуже.

Как обычно, Эстелла превзошла саму себя. К сожалению, это все из — за Натаниэля Роджерса. Мой макияж сегодня мягкий и придает мне максимально невинный вид. Эстелла не знает, что такое «халтура», и оставила мои волосы распущенными, но добавила гламурные локоны. Все это особенно впечатляет, потому что мне не разрешили принять душ. Мне пришлось тереть подмышки и смывать кровь и грязь последнего испытания в крошечной раковине в ванной комнате, примыкающей к моей новой комнате.

Когда Эстелла показала мне выбор платьев, она продолжала извиняться, пока я не попросила ее прекратить. У каждого платья был глубокий вырез. Это был единственный выбор, который был предоставлен Эстелле.

Платье великолепно. Оно из блестящего черного атласа с тонкой бретелью, которая завязывается на шее, глубокий вырез ниспадает ниже груди. Юбка ниспадает до пола, но на бедре высокий разрез, который обеспечивает много движений. Без сомнения, Натаниэль хочет увидеть доказательства того, что я должным образом отмечена как его собственность. Шутки ради, я не собираюсь снимать эту повязку, поэтому линии гладкого черного платья портятся из — за пухлой белой марли, приклеенной к моей груди, и такой же, где застряла пуля. Раны от арматуры уже зажили, но под платьем их не видно, поэтому я не утруждаю себя накладыванием фальшивой повязки.

В восемь часов открывается дверь, и в комнату проскальзывает Грима. Его глаза блуждают по моему телу. От чего я чувствую себя грязной. У этого мужчины нет усов, чтобы подкручивать их, но, клянусь, он практически накручивает их от радости.

— Пойдем со мной, они ждут.

Мой взгляд устремляется к Эстелле и Ларк. Они? Я думала, это ужин с Натаниэлем.

Я следую за Гримой, предпочитая быть позади, но он продолжает замедлять шаг, вынуждая меня идти рядом с ним. Мои высокие каблуки стучат по блестящему черному полу, которым покрыт весь дом Натаниэля. Как кому — то удается жить здесь и не впадать в депрессию? Все такое темное и унылое. Все это место вызывает у меня желание закутаться в огромную толстовку и писать жуткие стихи.

Помещения для прислуги находятся дальше от основной части дома, чем я предполагала. Нам требуется несколько минут, чтобы добраться до той части дома, которую я узнаю по вечеринке, которую Натаниэль устраивал здесь. Грима провожает меня в столовую, но дальше не идет. Он жестом приглашает меня внутрь, издавая сквозь зубы ликующий смешок.

Я вхожу в комнату и останавливаюсь. Дело не только в Натаниэле. Зевс, Гера, Посейдон и Афродита — все они ждут меня.

Натаниэль и боги стоят свободным кругом, держа в руках напитки, и выглядят как старые друзья, наверстывающие упущенное. Этим вечером на них нет хитонов или традиционных одеяний Богов. Зевс и Натаниэль оба в костюмах. На Натаниэле галстук с его фирменным огромным узлом, но у Зевса первые несколько пуговиц на рубашке расстегнуты.

У Посейдона с одеждой все в порядке. Его льняные брюки кремового цвета слишком узкие и явно призваны привлечь внимание к его комплекции. На что я категорически отказываюсь смотреть. Его рубашка не менее приталенная. Это белая рубашка на пуговицах с синим принтом в виде ракушек и рыб, украшающим плечи. Кажется, у него застегнута только одна пуговица, потому что я вижу его пупок. Его светлые волосы песочного цвета струятся по плечам пляжными волнами, и у него соответствующая борода. Как и Зевс, он привлекательный мужчина, но в них обоих есть что — то отталкивающее. Или, может быть, это потому, что моя Фурия бушует во мне, крича, что все эти существа совершали ужасные вещи.

Гера и Афродита обе одеты в потрясающие платья. То, как они смотрят друг на друга и на меня, говорит о том, что идет соревнование по поводу того, кто выглядит лучше. Там, где у Афродиты ниспадающие светлые локоны, волосы Геры темны, как полночь, а кожа почти мертвенно — бледная. У нее острый подбородок, проницательный взгляд. В этой женщине нет ни грамма теплоты. Белое платье, которое на ней надето, могло бы быть свадебным, его мягкость резко контрастирует с остальной ее внешностью.

Афродита, с другой стороны, одета для греха в облегающее золотое платье, которое струится по ее коже, как жидкость. Ее длинные светлые волосы подобны шелковистому водопаду солнечного света. Это придает ей вид полностью надуманной невинности. Она может быть готова трахнуться в одно мгновение, но это не делает ее теплее, чем Гера.

— Почетная гостья наконец — то удостоила нас своим присутствием, — говорит Зевс, его голос звучит гулко и совсем не приятно.

Вероятно, существует протокол, которому я должна следовать в присутствии Божеств, но я не принадлежу к элите. Никто не учил меня приветствовать Богов. Зачем им это? Люди из моего района никогда не видели Богов вживую. Кроме того, я не хочу кланяться этим монстрам. Никто из стоящих передо мной людей не заслуживает ни капли моего уважения.

Итак, я стою там и жду.

— Она смущена? Она выглядит смущенной. — Афродита наклоняется к Посейдону, но не утруждает себя шепотом.

— Разве ты не знаешь, что должна делать, когда находишься в комнате с Богами? — Гера смотрит на меня свысока, ее голос такой же надменный и суровый, как и ее острый подбородок.

Я смотрю ей прямо в глаза. — Нет.

Глаза Геры сужаются. — Ты кланяешься. Ты опускаешь глаза и уважаешь тех, кто выше тебя.

Я не делаю ничего из этого.

— О, — это все, что я говорю. У меня практически кружится голова от моей Фурии, она гудит под кожей и готова вырваться наружу. Мы не кланяемся никакому Богу, особенно этим придуркам.

Пять пар раздраженных глаз устремляются на меня, когда звучит гонг. Черт возьми, зачем нужен гонг к обеду? Мы же не в поле работаем. Мы уже в комнате, где подают ужин.

Бесконечно длинный стол убрали с тех пор, как я была здесь в последний раз. На его месте стоит круглый. Справа. Как бы вы решили, какой Бог сядет во главе стола? И отказался бы Натаниэль от своего места в собственном доме? Даже ради Бога.

Противостояние прерывает Натаниэль. — Не присесть ли нам?

Он протягивает руку Гере, а затем другую Афродите. Они обе хватаются за нее с недовольными взглядами. Думаю, им общество Натаниэля нравится не больше, чем мне.

За столом всего шесть мест, так что мне не нужно бродить по залу в поисках своего места. Я жду, пока все остальные займут свои места, и сажусь на последнее свободное место — между Натаниэлем и Зевсом. Не то чтобы кто — то из остальных был бы предпочтительнее. Это действительно не имеет значения, потому что они все слишком близко. В какой — то мере, может быть, так и лучше, потому что мне не нужно смотреть прямо в глаза Зевсу, пока мы едим. Вместо этого прямо напротив меня сидит Афродита.

Она берет свой бокал вина, позволив ему покачиваться в ее пальцах, и откидывается на спинку стула. Ее голова наклоняется, когда она изучает мое лицо, волосы и грудь.

— Эти бинты действительно портят ансамбль.

Я не отвожу взгляда от Афродиты, но чувствую, что взгляды трех других Богов и Натаниэля устремлены на меня.

— Риск Игр. — К счастью, меня прерывает слуга, ставящий передо мной тарелку. На этот раз это не устрицы, а какая — то странная коричневая паста, размазанная по тарелке, и веточка сельдерея. Похоже, что тарелка оставлена после того, как кто — то уже поел.

— Ах, но ты больше не участвуешь в Играх, не так ли? — голос Зевса грохочет в большой комнате. Я чувствую, как он вибрирует у меня под кожей.

— И твой чемпион тоже, — говорит Посейдон со смешком, прежде чем я вынуждена ответить.

— Да, но твой был самым первым, кто выбыл из игры. — Гера бросает на Посейдона холодный взгляд.

— Мой был всего лишь жалким человечишкой. Мой сын не участвовал в соревнованиях, не так ли? — огрызается Посейдон. — На этот раз мне досталась короткая палочка. Вы все сами выбирали своих чемпионов, но я должен был стать жертвенным агнцем, у которого был чемпионт — человек. Единственным спасением было то, что он погиб в первом испытании, так что мне не пришлось продолжать наблюдать, как он выставляет себя дураком.

Я с трудом скрываю отвращение на лице, но затем до меня доходят остальные его слова. Моя голова поворачивается к Посейдону. Выбирали сами?

Он смахивает со своей тарелки маленький завиток сельдерея и машет официанту, чтобы тот убрал блюдо. Затем поворачивает голову и смотрит на меня. — Хотя, ты человек и близко не такой разочаровывающий. — Его взгляд опускается на бинты на моей груди, а затем он пожимает плечами. — По крайней мере, на тебя было интересно смотреть.

— Некоторые люди могут быть полезны. — Натаниэль обращает свои глаза — бусинки в мою сторону. Он подносит бокал к губам, но не делает глоток. — Этот маленький стилист был весьма полезен, поделившись информацией о тебе.

Посейдон хихикает, и кровь в моих венах застывает. Он говорит об Эстелле. Небольшой укол предательства пронзает мою грудь, но я не могу сказать, что я полностью удивлена. В глубине души, я думаю, я знала. Эстелла работает в Играх. Это означает, что она работает на жрецов и Богов.

— О, ты что, не знала? Ты думала, что вы друзья? — Натаниэль издает сочувственный звук, но его ухмыляющееся лицо показывает истинность его чувств.

Эстелла шпионила за мной. Пусть будет так. У меня нет времени думать о том, что она делится нашими разговорами с этим придурком.

Афродита хихикает через стол, и я подражаю Атласу, сохраняя каменное выражение лица. Я хочу спросить, какого черта я здесь. Мне хочется обругать их всех за то, что они ужасные существа, но все это было бы не очень хорошей идеей.

Я с ужасом вспоминаю, когда в последний раз сидела за столом Натаниэля за ужином. Я подумала, что это было мое худшее блюдо в жизни. Оно и в подметки не годится этому.

— Кстати, о павших чемпионах, Зевс, где оказался твой сын? — Посейдон ухмыляется Богу. Золотистые искорки в его глазах вспыхивают подобно молнии, но прежде чем он успевает ответить, официанты возвращаются с другим блюдом. Это необычная овощная лазанья, если лазанью заливали прозрачным гелем и подавали холодной.

Зевс отталкивает официантку, прежде чем она успевает поставить его тарелку. Она с минуту неловко стоит позади него, выглядя так, словно вот — вот заплачет. В конце концов, она отступает назад, пока не оказывается прижатой к стене, все еще держа тарелку.

— Он должным образом наказан за проигрыш.

У меня сводит желудок. Атлас выставили на аукцион раньше меня. Я не знаю, где он оказался, и у меня нет возможности связаться с ним. Я хочу взять этот отвратительный фарс из еды и швырнуть его в лицо Зевсу. Как он может так говорить о своем сыне?

Это не имеет значения. Атлас силен. Где бы он ни был, что бы с ним ни делали, он справится. От этого мне не становится менее тошно. Как от еды на моей тарелке. Я нарезаю ее вилкой, разламывая на мелкие кусочки, которые не собираюсь есть.

— Это так грустно, — говорит Афродита, надув нижнюю губу. Она ждет, пока я посмотрю на нее, прежде чем продолжить. — Двое влюбленных — разлучены. — Ее смех звенит, как битое стекло. В этот момент ее красота острее. Как смертоносный клинок.

— Больше похоже на двух неудачников, разорванных на части. Я знаю, что у всех нас не может быть превосходных чемпионов, но некоторые просто больше подходят для этой игры, чем другие. — Гера улыбается, откусывая изящный кусочек своего овощного желе.

Отвратительно. Еда и ее комментарий. Она говорит о Престоне. В этом члене нет ничего превосходного.

— Ты, конечно, права. — Натаниэль склоняет голову в сторону Геры. — Но я думаю, что мы еще можем как — то использовать этого несостоявшегося чемпиона.

Беспокойство поднимается из моего желудка. О чем он говорит? Зевс и Афродита одаривают меня двойными злобными улыбками. Посейдон лепит из своего желейного блюда гору, выглядя невежественным и незаинтересованным. Гера поджимает губы. Ей не нравится, когда ее держат в неведении.

— Рен пользуется таким успехом у обычных людей. Этим бедным жалким созданиям нужно на кого — то равняться. Я подумал, что мы могли бы сделать ее новым лицом поклонения. Мы покажем, как она простирается ниц перед Богами, запечетлим, как она подчиняется вашим приказам и выполняет их с улыбкой на лице. — Натаниэль поднимает свой бокал и делает глоток кроваво — красного вина. Мое внимание привлекает кольцо на его мизинце. На нем тот же символ в виде треугольника, который теперь выгравирован у меня на груди. Вспышка цвета проходит по зрачкам Натаниэля. Я моргаю, но там ничего нет.

Афродита хлопает в ладоши. — Какая замечательная идея. У меня уже столько мыслей.

— Ты не можешь просто держать ее при себе. У всех нас есть идеи. — Гера бросает злобный взгляд на Афродиту, прежде чем переводит свой расчетливый взгляд на меня.

Посейдон хихикает в свой бокал. — Может, я достану камень души и сделаю тебя своим питомцем. С помощью магии амулета ты будешь умолять доставить удовольствие мне и всем, кому я прикажу.

Желчь бурлит у меня в животе. Клеймо на груди зудит, заживая. Как я вляпалась в эту историю?

— Может ты присядешь на две секунды? — Арес вздыхает в своем кожаном кресле, переключая каналы на огромном телевизоре.

Я свирепо смотрю на него и продолжаю расхаживать по комнате. Что, черт возьми, я здесь делаю? Чего Арес хочет от меня и Нико? И как, черт возьми, я собираюсь выбраться отсюда, чтобы найти Рен?

— Серьезно, у меня от тебя кружится голова. Если ты собираешься так много передвигаться, может, пропылесосишь или еще что — нибудь. Сделай себя полезным.

Нико фыркает со своего места на диване, выглядя таким же расслабленным, как Арес.

— Почему я здесь? — Наконец я останавливаюсь перед Аресом.

Арес поднимает кружку с кофе и делает глоток. — Я купил тебя на абсолютно честном и нисколько не предосудительном с моральной точки зрения аукционе, на котором элита, а иногда и прекрасные Боги, покупают вещи, которые не должны выставляться на продажу. — Арес говорит все это, не глядя на меня.

Он издает взволнованный звук и прекращает просмотр своего канала. Это монтаж старых тренировочных кадров с Грир и новых роликов с ней в играх.

— Что, по — твоему, я должен для тебя сделать?

Арес поворачивает голову, приподняв бровь, наконец отводя взгляд от Грир, которая в замедленной съемке работает с боксерской грушей. — Откуда ты знаешь, что это не я собираюсь что — то сделать для тебя?

Я смотрю на Нико, который пожимает плечами, затем снова на Ареса. — Что ты собираешься для меня сделать?

Он снова поворачивается к телевизору. — Пока нет. Я смотрю свое шоу.

Я не могу сдержать раздраженного ворчания. Арес вздыхает и обводит комнату жестом. — Просто найди себе занятие. На кухонном столе есть мобильный телефон на случай, если тебе понадобится позвонить.

Я смотрю на Бога. Что он знает? Он не может знать о «Подполье». Было бы глупо использовать его телефон, чтобы связаться с Кэт. За исключением того, что на ее конце есть защищенные линии. У меня не было возможности поговорить с ней с тех пор, как «Подполье» развязало гребаную войну в городах. Было бы неплохо выяснить, какого черта она это сделала.

Не раздумывая больше, я направляюсь на кухню и хватаю телефонную трубку. Я не останавливаюсь там, а захожу в пристроенный гараж. Арес не встает со своего сиденья.

Я включаю свет и набираю номер по памяти, продолжая расхаживать. Здесь не припарковано ни одной машины, но есть верстак, набитый деревообрабатывающими инструментами. Телефон даже не успевает прозвонить до конца, как Кэт берет трубку.

— Алло? — Ее голос звучит по — деловому, но я также слышу намек на надежду в этом коротком слове.

— Кэт, — выдыхаю я, уже чувствуя, что этим звонком я что — то делаю.

— Атлас. Я так волновалась. Мы все видели, что произошло на последнем испытании. Где ты?

— Долгая история. Я… в безопасности. — Я колеблюсь, но, честно говоря, думаю, что это правда. Я смотрю на закрытую дверь, снова задаваясь вопросом, какую игру затеял здесь Арес.

— Ты можешь уйти? — Спрашивает Кэт. На заднем плане слышны разговоры и шуршание бумаг. Она всегда работает.

— Пока нет. — Я провожу рукой по лицу. — Мне нужно найти Рен.

На целых десять секунд повисает тишина. — Где Рен?

Я не знаю наверняка, что Рен продали, как и меня, но я заставлю Ареса рассказать мне, даже если мне придется выбить это из него. Я все еще могу ударить его, если он не скажет мне этого прямо сейчас. Мне нужен хороший бой.

— Я не знаю. Но я выясню.

— Найди ее и приведи сюда. Время пришло, Атлас. Мы должны нанести удар. — Властность, которая делает Кэт таким прирожденным лидером, проскальзывает в ее голосе.

— Насчет этого. Какого черта, Кэт? Ты фактически рассказала всему миру, что у тебя есть Фурия, готовая усыпить Богов. Жрецы сходят с ума, бесчинствуют в городах. — Я беру разделочный нож, который лежит на верстаке, и втыкаю его в дерево.

— Нам нужно было действовать. Кабан связался со своими контактами, и они готовы. Мы все готовы. Еще до этого последнего наступления жрецы увеличивали свои рейды с угрожающей скоростью. Людям нужно на что — то надеяться. Они не могут продолжать так жить. Поэтому мы решили объявить, что идем за Богами. Пришло время усыпить Богов.

Я прочищаю горло. — Рен на самом деле не знает, как усыпить Богов. — Я беру маленькую резную фигурку лучника. У Ареса есть хобби?

— Что ты имеешь в виду? — Голос Кэт убийственно спокоен.

— Я имею в виду, она понятия не имеет, как Фурии усыпили Богов в прошлый раз, — шиплю я в трубку, бросая взгляд на дверь, за которой сидит Арес. Прежде чем Кэт успевает задать мне дюжину вопросов, я продолжаю. — Мы что — нибудь придумаем.

Кэт громко выдыхает по телефону. — Мы тоже проведем расследование со своей стороны.

Дверь в гараж открывается, и Арес просовывает голову внутрь. — Привет. Мы ждем тебя.

— Что? — Я хмуро смотрю на него.

— Кто это? — Шепчет Кэт на том конце провода.

Арес улыбается так, словно слышал ее. — Мне нужно пойти на званый ужин. Тебе и другому несостоявшемуся чемпиону нужно спланировать спасение.

Арес закрывает дверь, как будто в этом есть какой — то смысл. — Кэт. Мне нужно идти. Пусть Карлос будет наготове. У меня такое чувство, что нам понадобится машина для побега.

— Здесь уютно.

Моя голова резко поворачивается к двери. Арес медленно входит в комнату, засунув руки в карманы. На нем темно — синий костюм, но без галстука. Темная энергия, которая всегда окружает Бога, сегодня гуще, как бурлящий шторм, который вот — вот разразится. Его каштановые волосы идеально растрепаны. Температура в комнате повышается на несколько градусов. Напряжение настолько велико, что я могла бы откусить кусочек прямо из воздуха и съесть что — нибудь получше того, что было подано на ужин.

— Мое приглашение, должно быть, затерялось по почте. — Арес подходит к столу, вставая между мной и Зевсом. Он гладит меня по голове, как малыша. — Как ты себя чувствуешь, маленький чемпион? — Его губы сжимаются, когда он смотрит на мои бинты.

— Я чувствовала себя и хуже. — Что здесь делает Арес? И я на самом деле больше не его чемпион. Я вышла из игры. Судя по лицам Натаниэля и других богов, Ареса явно не пригласили на этот праздник дрочки. Во что он играет?

— Это прискорбно, — говорит Арес, прежде чем переключить свое внимание на остальных за столом. — Похоже, я пропустил ужин, но тогда как раз время для напитков. Да? — Он переводит свой пронзительный взгляд на Натаниэля, который с трудом скрывает презрение на лице.

— Мисс Торрес как раз собиралась вернуться в свою комнату, но, конечно, если вы захотите присоединиться к нам и выпить, это было бы честью для нас. — Лицо Натаниэля дергается, когда он выплевывает ложь.

— Действительно, это так. — Арес хихикает и делает шаг назад. Он протягивает руку, чтобы помочь мне подняться со стула.

Я позволяю ему поднять меня, сбитая с толку, но испытывающая облегчение от его присутствия. Я готова уйти от этих ужасных людей. Остальные за столом следуют нашему примеру и встают. Натаниэль первым выбегает из комнаты. Очевидно, послеобеденные напитки будут выпиты в другом месте. Остальные Боги не обращают на меня внимания, когда покидают комнату, за исключением Афродиты. Она бросает на Ареса убийственный взгляд, который переходит на меня.

— Я не думала, что ты опустишься до того, чтобы трахнуть своего проигравшего чемпиона, Арес.

— Думаю, мы оба знаем, что я трахался кое с кем и похуже. — Арес улыбается ей.

Афродита фыркает, поворачивается на каблуках так, что волосы рассыпаются вокруг нее веером, и выходит из комнаты. Арес все еще держит мою руку в заложниках, и я высвобождаю пальцы, когда все уходят. Этот выпад в адрес Афродиты был забавным, но я немного разочарована тем, что Арес переспал с такой злобной сучкой. Вроде как когда твой друг возвращается к мудаку, который продолжает ему изменять.

Однако мне не нравится, когда меня унижают, пока он оскорбляет кого — то другого. Подразумевать, что трахаться со мной ниже его достоинства, но не так низко, как с Афродитой. Очень мило.

Как только я собираюсь выйти в коридор, Арес хватает меня за руку и закрывает дверь. Он разворачивает меня лицом к себе. Пристально глядя на него, я убеждаюсь, что он видит, насколько я несчастна.

— Ты в порядке? — В уголках глаз Ареса появляются морщинки, когда он изучает мое лицо. Я не могу понять перепады настроения этого человека. Он переходит от оскорблений на одном дыхании к беспокойству о моем благополучии на следующем.

Пожав плечами, я высвобождаю руку из его захвата. — Давай посмотрим, в меня попала пуля, покрытая кровью Гидры. Я напоролась на какую — то арматуру. После того приятного дня меня повели на аукцион, где Натаниэль Роджерс купил меня, а затем заклеймил как корову. Выбирай что хочешь. — Я пожимаю плечами. Честно говоря, я не знаю, что и думать об Аресе. Я знаю, что он любит конфликты, но неужели он пытается втянуть меня в неприятности? Какую игру он здесь затевает?

— Этот больной ублюдок годами собирал чемпионов.

— Тебя это беспокоит? — Я прислоняюсь спиной к двери и всматриваюсь в его лицо. Я едва знаю Ареса. Конечно, я была его чемпионом, но он Бог Олимпа. Может, он и не такой огромный мудак, как Зевс и другие придурки, с которыми я сегодня ужинала, но это не значит, что он Милашка-Сьюзи. И все же моя Фурия не взывает к мести, когда он рядом. И это о многом говорит.

Арес скрещивает руки на груди, его челюсть двигается, когда он рассматривает меня. — Ты знаешь историю о том, почему Боги были усыплены много лет назад?

Я моргаю, глядя на Бога Войны, совершенно сбитая с толку сменой темы. За эти годы я слышала много историй, большинство из которых — ложь, изображающая Фурий демонами. Однако я знаю настоящую историю. Моя бабушка рассказала мне, что произошло, и если кто — то и знал правду, то только она.

— Я слышала истории, — наконец говорю я, когда Арес не продолжает, очевидно, ожидая от меня ответа. Он кивает, его брови хмурятся, а в глазах застывает пустое и отстраненное выражение.

— Боги Олимпа правили миром много лет назад, не заботясь о смертных. Они были нашими игрушками, а земля — нашей игровой площадкой. Некоторые Боги соблазняли; некоторые выкидывали фокусы, которые заставляли людей бояться их. Другие совершали поступки, за которые люди им поклонялись. Я поощрял конфликты на поле боя и в спальнях. — Он усмехается последней фразе, как будто это приятное воспоминание.

— Я все еще так поступаю, но я всегда понимал, что существует баланс. Иногда мы должны вступить в войну, чтобы исправить зло. Добиваться справедливости, когда нет другого пути. Дать аутсайдеру шанс восстать и дать отпор.

По моей коже бегут мурашки.

— Некоторые другие Боги верят, что у них есть право делать с людьми все, что им заблагорассудится. Некоторые из нас верят, что мы здесь для того, чтобы направлять и влиять.

— Тогда ты тоже чувствовал то же самое? — Спрашиваю я, любопытствуя, изменился ли Арес после столь долгого сна.

Глаза Ареса темно — карие, но не злые, как черные озера злобности Натаниэля. На этот раз они смягчаются, и это… странно. Его веки опускаются, и он наклоняет голову, чтобы быть ближе ко мне. Как будто он не хочет, чтобы кто — то еще слышал.

— Мы заслуживали поражения. У нас было слишком много власти. Мы не уважали жизни людей, которых должны были защищать.

Мое сердце сильно бьется. — А теперь? — Мне не следовало спрашивать об этом. Арес не мой приятель, даже если именно так я начинаю себя чувствовать, когда вижу его. Как будто воссоединяюсь со старым другом, а не с могущественным Богом, который может легко уничтожить меня.

— Некоторые не усвоили свой урок и вернулись к старым привычкам. Манипулируют жизнями других людей, потому что им скучно или просто потому, что они могут.

На ум приходит то, что Посейдон сказал Зевсу ранее. — Ты имел какое — то отношение к моему участию в играх? Ты выбрал меня?

Я думала, что это случайность, тот факт, что я схватила талисман Ареса. Что, если это не так?

Улыбка расплывается по лицу Ареса. — Боги никогда бы так не манипулировали играми. Как ты могла даже подумать такое? — Его слова говорят об одном, но тон его голоса говорит мне о чем — то совсем другом.

Арес срывает повязку с моей груди, прежде чем я осознаю, что он делает. Я хватаю его за руку и, задыхаясь от удивления, отталкиваю ее. Он не может узнать, как быстро зажило клеймо. Насколько известно Богам, я человек.

Я недостаточно быстра. Все, что я могу сделать, это беспомощно стоять, пока Арес смотрит на почти полностью заживший шрам на моей груди. Он собирается свернуть мне шею? Сколько времени ему потребуется, чтобы понять, кто я такая?

Сначала в его глазах горит только ярость при виде символа Натаниэля, выжженного на моей коже. Но затем уголок его губ приподнимается.

Дрожь страха пробегает по моему позвоночнику.

— Кажется, что это действительно быстро заживает.

Я не утруждаю себя тем, чтобы посмотреть вниз. Я уже знаю, что рана превратилась в шрам. На нее все еще страшно смотреть, но она больше не свежая. Еще несколько дней, и она пройдет полностью. Я судорожно сглатываю и забираю повязку с руки Ареса. Я так устала быть в замешательстве все это гребаное время. Бесит ли Ареса тот факт, что Натаниэль заклеймил меня? Или он думает, что это забавно? Его следующие слова только еще больше запутывают мой мозг.

— У меня такое чувство, что ты еще выиграешь эту игру, Рен Торрес.

Я поправляю повязку на груди, снова скрывая метку. — Я выбыла из Игр, Арес, Бог Войны. Довольно сложно выиграть соревнование, если ты больше не играешь.

Арес отступает назад, его руки небрежно засунуты в карманы, на его лице снова появляется дьявольское выражение. — Я говорю не об Олимпийских играх. Просто помни, у тебя больше друзей, чем ты думаешь.

С этими уклончивыми словами Арес щелкает змеиным амулетом на моем ожерелье. Он подмигивает и неторопливо выходит из комнаты, а я, разинув рот, смотрю ему вслед.

Грима ждет в коридоре, когда я, наконец, выхожу из столовой. Боги ушли, и их нигде не видно. Интересно, присоединится ли Арес к остальным, чтобы выпить, или он ушел после того, как сбросил на меня эту бомбу? Я следую за Гримой, не обращая на него внимания, слишком погруженная в поток мыслей и вопросов, проносящихся в моей голове.

Арес знает, кто я, не так ли? Он понял это. Почему он не убил меня? Он говорил, что хочет присоединиться к хорошим парням? Не то чтобы все Боги были хорошими или плохими. Как и все мы, они существуют в оттенках серого. Услышав его рассказ, некоторые из Богов усвоили свой урок в прошлый раз, а другие — нет. Является ли Арес тем, кто осознал ошибочность своего пути?

— Не думай, что ты особенная только потому, что тебя пригласили на ужин к Богам. — Плаксивый голос Гримы отрывает меня от моих мыслей. Мы почти вернулись в комнату, где Натаниэль разместил свою растущую коллекцию женщин — чемпионов. Не похоже, чтобы его интересовали мужчины.

Я пристально смотрю на жирного мужчину передо мной. Я ощущаю вкус его прегрешений на своем языке. Он причинил зло многим людям. Находясь рядом со всеми этими ужасными людьми, моя Фурия рвется наружу. Они должны нести ответственность за свои действия, но мои руки связаны. Я позволяю Фурии немного проявиться в моих глазах. Грима не будет знать, на что он смотрит, но он будет чувствовать себя незащищенным, он будет испытывать страх.

Низкий стон вырывается из его горла, и он отшатывается от меня. Его руки дрожат, когда он открывает дверь. В отличие от предыдущего раза, он не заталкивает меня внутрь. На этот раз он делает шаг назад, обходя меня стороной. Дверь захлопывается за мной, как только я вхожу в комнату.

Шафран и Ларк обе смотрят на меня с удивлением.

— Неужели Грима только что выбежал отсюда, не выкрикнув ничего оскорбительного в наш адрес? — Спрашивает Ларк, приподняв изящные брови.

Я пожимаю плечами и направляюсь к своей койке. Мне нужно найти какую — нибудь другую одежду. Здесь нет ни шкафов, ни комодов. Поношенная одежда Ларк выглядит так, будто в ней прожили несколько дней. Шафран все еще в своем будуарном наряде. Моя окровавленная одежда брошена в угол и не была вынесена из комнаты, но мысль о том, чтобы снова надеть покрытые коркой крови, рваные и грязные тряпки, вызывает у меня зуд на коже. Одно маленькое светлое пятнышко — мои ботинки. Я бы сказала, спасибо Богам, но я не хочу благодарить большинство из них. Может быть, Аида. И я могла бы также поблагодарить Ареса. Может быть, они на самом деле не на моей стороне во всем этом, но мне кажется, что это так. Я собираюсь доверять своим инстинктам. До сих пор они меня не подводили.

За исключением Атласа. Возможно. Я до сих пор не знаю, как разобраться в своих чувствах к этому мужчине. Влечение, предательство, похоть, жар, гнев, надежда, разочарование, удивление. Он вызывает у меня все эмоции спектра. Мое сердце болит, когда я думаю, где он сейчас. Его тоже продали с аукциона? Или его где — то пытают?

Я не могу думать об этом. Прямо сейчас моя главная цель — выбраться отсюда. Как только мы освободимся от Натаниэля, мы выясним, где Атлас. По одной вещи за раз.

Я поднимаю ботинки с земли, сбрасывая каблуки, которые всю ночь жали мне ступни. Развернувшись, я сосредотачиваюсь на Ларк. Я собираюсь сказать ей, что нам нужно убираться отсюда, когда щелкает замок и дверь открывается. Эстелла врывается внутрь.

— Тебе нужно идти. Сейчас же. — Эстелла задыхается, прижимаясь спиной к двери, как будто удерживает незваных гостей. В руке она сжимает ключ от двери.

Укол предательства причиняет боль, хотя откровение Натаниэля не было таким уж неожиданным. — Это что, какой — то тест? — Я смотрю на нее, уперев руки в бока.

Вина в глазах Эстеллы кричит мне в ответ. Я качаю головой. Садясь на койку, я игнорирую ее и натягиваю ботинки. Ей не обязательно знать, что я уже планировала убраться отсюда.

Ларк вскакивает с кровати, выглядя готовой к драке. Шафран лежит на койке, наблюдая за нами незаинтересованным взглядом.

— Рен. — Эстелла делает шаг вперед, заламывая руки.

Я вскидываю голову. — Натаниэль упоминал, что ты была хорошим маленьким шпионом. Передавая всевозможную интересную информацию обо мне.

Эстелла подбегает ко мне и опускается на корточки передо мной. — Нет. Я имею в виду. Да, все стилисты отчитываются перед ним, но, клянусь, я никогда не говорил ему ничего важного. Только то, что они уже знали. Например, то, чем ты зарабатывала на жизнь, и тот факт, что твои родители были мертвы.

Я вздрагиваю, и Эстелла морщится. — Клянусь тебе. Меня тошнит от того, что я делилась этими кусочками твоей жизни.

Глаза Натаниэля злобно сверкнули, когда он рассказал мне о действиях Эстеллы. Она просто еще один инструмент, который он использует для манипулирования людьми.

— Послушай, Рен, я понимаю, почему ты можешь мне не верить, но клянусь, я хочу помочь. Только что я слышала, как Грима говорил одному из стражников, что с тобой что — то не так. Они собираются встретиться с Натаниэлем. Они собираются пытать тебя, чтобы выяснить, что в тебе изменилось. Даже если Грима лжет, они все равно будут мучить тебя, пока ты не сломаешься. — То, как Эстелла смотрит на меня, говорит мне, что она знает, что это не ложь. Черт. Это маленькое проявление моей Фурии уже готово укусить меня за задницу. Глупые импульсы.

— Он накажет тебя, а затем сделает из тебя пример для жителей этой территории. — Дыхание Эстеллы учащается, руки трясутся. — Тебе нужно бежать.

В какой бы ситуации ни оказалась Эстелла, скорее всего, это был не ее выбор. Как и все остальные, она повинуется прихотям Богов и жрецов. Ожидаю ли я, что она в одиночку уничтожит Натаниэля и Вестников Олимпа? Здесь она тоже жертва. Разве я только что не сказала себе, что мне нужно доверять своим инстинктам? К черту это.

Я заканчиваю завязывать шнурки на ботинках и встаю. Платье в пол, которое едва прикрывает мою грудь, не мой идеальный наряд для бегства, но сойдет и так. Я протягиваю Эстелле руку. Она неуверенно улыбается мне, когда я помогаю ей подняться.

— Хорошо, что я уже собиралась уходить. — Я поворачиваюсь к Ларк. — Ты в деле?

На лице Ларк появляется улыбка, и я вспоминаю, что она довольно крутая. Она была чемпионом не просто так. Покорно вздохнув, я поворачиваю голову в сторону Шафран.

— Хочешь пойти с нами?

Шафран закатывает глаза. — Хочу ли я, чтобы за мной охотились, как за собакой, а потом притащили перед камерами, чтобы меня опозорили, как ведьму, и сожгли на костре? — Нет, спасибо. Я останусь там, где меня кормят и одевают.

Я испытываю некоторое облегчение от того, что Шафран не хочет идти с нами, а затем меня охватывает чувство вины. Я действительно могу оставить ее в этом месте? Если мы это сделаем, она нас выдаст? Будет ли это иметь значение в любом случае? Рано или поздно они поймут, что мы ушли, и я же не оставляю карту с Крестиком на ней, чтобы Шафран передала ее им.

Я иду в угол комнаты, где свалена в кучу моя грязная одежда. Беру майку, разрываю ее посередине на две полоски.

— Что ты делаешь? — Шафран смотрит на ткань, пока я пересекаю комнату и направляюсь к ее койке.

— Я тебе помогаю. Когда они придут сюда и узнают, что мы сбежали, они спросят, почему ты ничего не сделала, чтобы остановить нас. — Я обматываю тряпкой ее запястья.

— Отвратительно. Это твоя кровь? — Голос Шафран такой высокий, что у меня звенит в ушах. Ларк подбегает ко мне и хватает халат Шафран с края ее койки.

— Я на это не соглашалась! — Шафран визжит, когда Ларк отрывает рукав от этой штуковины.

— Мы должны сделать так, чтобы это выглядело реалистично. — Ларк улыбается ей сверху вниз, прежде чем обернуть ткань вокруг рта Шафран, заставляя ее замолчать.

— Удачи. — Мои слова искренни. Даже если она мне не нравится, Шафран имеет полное право остаться здесь. Я надеюсь, что она не пожалеет о своем выборе.

Эстелла грызет ногти, ее взгляд мечется между дверью и Шафран.

— А ты? Ты идешь с нами?

Эстелла опускает руку, ее глаза расширяются от облегчения. — Правда? Ты хочешь взять меня?

Я хмуро смотрю на нее. — Я понимаю, как Натаниэль загнал тебя в угол. На этот раз я прощаю тебе. Сделай это еще раз, и я не буду такой снисходительной.

— Поняла. Давайте выбираться отсюда. — Эстелла бросается к двери, но медленно открывает ее, как будто ожидает появления бригады солдат с другой стороны. Мы с Ларк следуем за ней, и я готова к бою. Нас встречает пустой коридор.

Эстелла запирает дверь, как только мы все выходим. — Это лишь немного замедлит их, если они придут проведать тебя, но каждая секунда поможет.

— Ты знаешь, как нам отсюда выбраться? Они всегда приводят меня только к дому. — Шепчет Ларк, когда мы следуем за Эстеллой по коридору.

— Мы останемся в комнате для прислуги, пока не сможем выбраться наружу. По всему периметру участка стоит стальной забор высотой в девять футов, через который нам придется перелезть. Я не уверена, как это сделать, потому что я не планировала побег. — Слова Эстеллы вырываются приглушенным голосом, пока мы бежим по черному коридору.

— Меня это не беспокоит. Давайте просто доберемся к забору. — Ларк и Эстелла бросают на меня настороженные взгляды.

Эстелла кусает уголок губы, ее брови нахмурены. Она продолжает смотреть на меня через плечо. — Я знаю, что ты злишься, и это справедливо. И это не очень хорошее оправдание, но Натаниэль пригрозил уволить меня, если я не отчитаюсь перед ним. Мне не нужно объяснять, каково это — расти ни с чем, беспокоиться о том, что будешь есть в следующий раз. Я позволила ему напугать себя и ненавижу себя за это.

Я толкаю ее в плечо. — Дело сделано. Давай сосредоточимся на том, чтобы выбраться отсюда, а извиниться ты сможешь позже.

Мы спешим по коридору, стараясь ступать как можно тише. Коридоры пусты, ни единого слуги. Здесь было бы легко заблудиться. Как и все остальное в доме Натаниэля, полы и стены здесь черные. Двери нарушают монотонность темноты, но нет ничего, что отличало бы одну от другой. Эстелла ведет нас с уверенностью, которая наводит меня на мысль, что она знает, куда мы идем.

— Вот здесь, — шепчет Эстелла, указывая на случайную дверь, которую я бы никогда не выбрала из этой кучи.

Мы вваливаемся в какую — то мастерскую. Там полки с книгами, ряды банок со всем, от измельченных трав до неразличимых предметов, плавающих в жидкости. В центре комнаты возвышается большой рабочий стол, заваленный рукописными заметками и книгами, оставленными открытыми или выброшенными. Мой взгляд зацепляется за названия книг на полке рядом со мной. Такие вещи, как: Славная история Богов, Самые Недооцененные Младшие Боги Олимпа и Полное собрание поэтических произведений Долоса. На нескольких корешках книг изображен тот же символ, который теперь выгравирован у меня на груди.

На другой стороне комнаты — раздвижные стеклянные двери. Эстелла спешит через комнату, но меня останавливает изображение в одной из книг. Это нарисованное от руки ожерелье с огромным камнем. Что все это значит?

Я просматриваю заметки, разбросанные по столу, и замечаю ссылки на Геракла и испытания. Это то место, где Натаниэль готовит наши испытания? На одном листе бумаги слово «камень души» подчеркнуто три раза.

Камень души.

Мой взгляд возвращается к рисунку. Так вот что это такое? Я никогда не слышала о нем, пока Эстелла не упомянула о нем на днях. Затем Посейдон поэтично поведал о его магической силе и о том, как он хотел бы использовать его, чтобы поработить меня.

— Рен, пошли, — говорит Ларк, ожидая у двери.

Когда Эстелла открывает дверь, внутрь врывается порыв влажного воздуха. Через несколько секунд земля сотрясается от раската грома, такого громкого, что я чувствую его до костей. Вот дерьмо. Это Зевс или просто обычная летняя гроза?

Дверь выходит в большой сад. Не тот, где можно посидеть и попить чаю, а тот, где полно фруктов и овощей. У Натаниэля здесь практически свой участок. Деревья увешаны фруктами. Невозможно, чтобы все это могли съесть в одном доме. Гниющие яблоки на земле подтверждают это.

Между двумя яблонями стоят Грима и двое других жрецов. Не уверена, что злит меня больше. Выброшенная еда в городе, которому она отчаянно могла бы пригодиться, или самодовольное лицо Гримы. Это не простой выбор.

— Что это? — Грима хихикает. Вспышка молнии освещает небо, бросая бледность на его лицо и делая его похожим на труп.

— Три маленькие девочки, которые думали, что смогут убежать от Верховного жреца. Ему будет так весело наказывать вас. Может быть, он позволит мне ассистировать. — Грима облизывает губы.

Сказать, что я испытываю отвращение, — это ничего не сказать. Небо грохочет, а затем трещит, дождь льет сплошной пеленой. У нас нет времени возиться с Гримой и его дружками. С каждой секундой, пока мы остаемся здесь, у Богов остается все больше времени для появления. Схватка со жрецами вполне выполнима. Борьба с Зевсом, Герой, Афродитой и Посейдоном — это совершенно другая история. Возможно, если бы у меня была хоть какая — то идея, как усыпить Богов, я бы осталась и сражалась, но я не знаю.

— У меня нет на тебя времени. Позволь нам уйти, и я не уничтожу тебя. — Никто не сможет сказать, что я не давала им всем возможности сбежать.

Грима смеется, и жрецы позади него присоединяются.

— Вы двое можете разобраться с подтанцовкой? Мне нужно обменяться парой слов с Гримой, прежде чем я разберусь с ними.

— Ты думаешь, что сможешь победить меня, сука? Только потому, что ты была чемпионом? — Грима смотрит на других жрецов, как бы говоря: «Ребята, вы можете в это поверить?» Я не знаю, откуда у этого человека берется уверенность. Однажды я уже надрала ему задницу.

Улыбка расползается по его лицу. — За исключением того, что ты потерпела неудачу. Ты выбыла из Игр. Теперь ты просто еще один жалкий червяк, которого Натаниэль подобрал.

— Исходя из личного опыта по поводу червяка? — Я не даю ему времени ответить. Я бросаюсь на него. Ларк и Эстелла идут прямо за мной. Не думаю, что Эстелла обучена драться. Она берет в саду большую тыкву и размахивает ею, как битой. Тогда ладно. Я не собираюсь беспокоиться о ней до тех пор, пока не возникнет необходимость.

Моя главная цель — добраться до Гримы. Я бью его кулаком по щеке отчего его голова запрокидывается назад. Он отшатывается и рычит на меня. Но дело было сделано.

Я наконец — то позволяю своим крыльям вырваться на свободу и со стоном откидываю голову назад. Чертовски приятно распускать их, словно разглаживая упрямый излом в спине.

Вода стекает по моим черным перьям, делая их гладкими и блестящими. Благодаря им я чувствую себя сильной и красивой. Может быть, это потому, что они напоминают мне о моей бабушке. Я видела ее крылья всего несколько раз, но они всегда приводили меня в благоговейный трепет.

Грима спотыкается и падает на задницу с открытым ртом. Его руки перепачканы грязью, а одежда быстро покрывается грязной водой, когда он отползает от меня.

— Сейчас, сейчас, маленький червяк. Я думала, меня накажут?

— Ф…Ф…Фурия, — шипит Грима.

Позади меня звучит саундтрек из кряхтенья и шлепков, но передо мной очень плохой человек.

— Вот что, Грима, я чувствую вкус твоих деяний. — Мой голос звенит от силы. Грима дрожит у моих ног. — Я знаю, как тебе нравится причинять боль другим. Как ты радуешься боли и страданиям. Каждый твой вздох разит твоими прошлыми грехами.

— Я остановлюсь. Я сделаю все, что ты захочешь. — Грима шлепает по грязи, поскальзываясь и продолжая пытаться убежать от меня.

— Ложь. — В этой форме, когда моя Фурия высвобождена, его ложь — пепел на моем языке. Для Гримы нет искупления. — Тебя судили. Тебя признали недостойным.

Мне больше ничего не нужно делать. Я уже прикоснулась к Гриме. Наказание уже начинает действовать. Он будет заново переживать каждое из своих ужасных действий, как если бы он был жертвой.

Крик Гримы вырывается из него одновременно с раскатами грома в небе. Он корчится на земле, царапает свое лицо, дергает себя за волосы, как будто это поможет выкинуть образы из головы.

Я оставляю его там сходить с ума от его собственных проступков.

Ларк и Эстелла стоят над двумя другими жрецами, оба уставились на меня. Я подхожу к поверженным мужчинам, присаживаюсь на корточки и прикасаюсь к их щекам. Они будут страдать от тех же мучений.

Я смотрю на Ларк и Эстеллу, которые не шевельнули ни единым мускулом. — Сюрприз. Нам нужно идти.

Я убираю крылья, почти рыдая. Это было слишком быстро. Бегу к тропинке, протоптаной через сад, и вздыхаю с облегчением, когда Ларк и Эстелла следуют за мной. С таким количеством дезинформации о Фуриях невозможно предугадать, что кто — то может подумать. Не то чтобы у меня был шанс раскрыть свой секрет многим людям в моей жизни.

— Что ты с ними сделала? — кричит Ларк, догоняя меня.

— Они заново переживают все ужасные поступки, которые когда — либо совершали. Только на этот раз они находятся на принимающей стороне.

Ларк округляет глаза. — Ну, черт. Это справедливо.

— Ты — Фурия. — Эстелла практически кричит. Ларк успокаивает ее, хотя мы уже потерпели серьезную неудачу в скрытности.

У нас нет времени на этот разговор, но мне нужно знать, будет ли это проблемой. Я останавливаюсь и поворачиваюсь лицом к Эстелле. Ее некогда пышный комбинезон облеплен дождем. Ее макияж растекся, а глаза широко раскрыты.

— Да. Это будет проблемой?

Эстелла разевает рот. — Думаю, впервые за всю свою жизнь у меня появилась надежда, что что — то может измениться. — С этим монументальным заявлением я киваю ей, не зная, как еще реагировать, и срываюсь с места.

Собственность Натаниэля непристойна. Иметь такую большую площадь в центре Чикаго просто неправильно. Это не похоже на Дом Олимпа, где дом и окружающая собственность перемещаются по воле Зевса. Этот сад был создан много лет назад в результате сноса других зданий и жилплощадей, и все для того, чтобы у Натаниэля мог быть красивый частный парк в центре Чикаго.

Дождь не прекращается. Я вытираю лицо, откидывая волосы назад и смахивая воду с глаз. В саду проложены ухоженные дорожки с крошечными солнечными фонариками, которые излучают достаточно света, чтобы мы могли следовать за ними. Дорожка усеяна незаконченными статуями; мраморными шедеврами, которые были заброшены.

Тропа раздваивается, и я чуть не натыкаюсь на скульптуру женщины с завязанными глазами, у которой нет ног. Волосы у меня на затылке встают дыбом, как будто кто — то только что прошептал мне на ухо ужасную тайну, но я не слышу, что они сказали. Я бегу быстрее, мне нужно убраться подальше от этого места.

Мы держимся в стороне от тропинки, но достаточно близко к огням, чтобы не сбиться с пути. Вдалеке раздаются крики. Дождь льет так сильно, что я удивлена, что могу слышать что — то еще. Либо кто — то нашел Гриму, либо они выяснили, что мы ушли. Какова бы ни была причина, я не собираюсь оставаться здесь, чтобы выяснять.

Мое сердце колотится в груди, но моя Фурия практически поет. Расправившись с Гримой и другими громилами, я исправила ошибку. Чаша весов на крошечную долю склонилась в сторону добра.

Хрустит ветка, и я останавливаюсь, вскидывая руки, чтобы остановить Ларк и Эстеллу. Шум раздался прямо перед нами. Люди все еще кричат позади нас, и звук становится все ближе. Мы в тупике.

До моих ушей доносится шарканье ног по земле. Мать твою. Как они оказались перед нами? Мои крылья чешутся снова освободиться, но между деревьями слишком тесно. Они были бы скорее помехой, чем помощью. Я поднимаю руку, давая понять Ларк и Эстелле, что они должны оставаться на месте. Я делаю два шага, когда широкая тень встает у меня на пути. Моя рука оказывается у них на горле еще до того, как они меня замечает.

Я прижимаю их к дереву, вырывая стон из их груди. Звук, который кажется навязчиво знакомым. Позволяя другим своим чувствам включиться, я вдыхаю аромат пропитанной дождем кожи и мускуса, и мое сердце учащенно бьется в груди.

— Атлас? — Меня не смутит хриплый тон моего голоса.

— Черт возьми, маленькая птичка. — Рука Атласа обхватывает мое запястье, но он не убирает мои пальцы со своего горла. Его большой палец касается моего пульса, и я растворяюсь в нем, как будто мы на школьных танцах, а не пытаемся сбежать из дома Натаниэля Роджера.

— Что ты здесь делаешь? — Я шиплю, хотя мне хочется обхватить его руками и прижиматься к нему, пока я, наконец, не насытюсь. Чего, вероятно, никогда не будет.

Я ослабляю хватку на его горле и, возможно, случайно провожу рукой по его груди. Он неохотно отпускает мое запястье, и я тут же теряю контакт.

— Спасаю тебя. В чем, очевидно, не было необходимости.

— Мы собирались прийти и спасти тебя. — Я огрызаюсь в ответ.

— Ребята, мы можем обсудить это позже? — Ларк говорит с тихой мольбой. — После того, как мы выберемся отсюда?

Мы с Атласом оба киваем, отходя друг от друга.

— Сюда, — командует Атлас, и мы все бросаемся бежать. Раздается короткий свист, похожий на птичий, и я чуть не спотыкаюсь, когда Атлас повторяет звук. Нико выпрыгивает из сада, так бесшумно ступая на своих огромных ногах, что я изумленно смотрю на него. Как эти двое оказались вместе? Как они узнали, что мы здесь? Как они сюда попали?

Эти вопросы мы оставим на потом.

Проходит еще несколько минут стремительного бега, прежде чем мы достигаем стального ограждения, о котором предупреждала Эстелла. Я свирепо смотрю на эту чертову штуковину. Это барьер, но я достаточно сильна, чтобы раздвинуть прутья. Вот только мне это и не нужно. Атлас хватает меня за руку и тянет дальше вдоль линии ограждения, пока мы не достигаем пространства, которое уже достаточно велико, чтобы пропустить двух мужчин размером с Атласа и Нико.

Голоса в саду становятся все ближе. Мигающие фонарики похожи на фей, парящих между деревьями. Люди Натаниэля повсюду, но они понятия не имеют, в каком направлении мы бежали. Они прочесывают каждый дюйм темного сада.

— Пошлите. — Атлас поворачивается боком и выскальзывает из — за забора. Он ждет с другой стороны, настойчивым жестом приглашая нас проходить. Нико пытается протолкнуть меня вперед, но я с ворчанием отталкиваю его. Он качает головой и ныряет сквозь раздвинутую решетку. Ларк и Эстелла идут прямо за ним.

Я уже перебрасываю одну ногу через забор, когда чья — то рука хватает меня за волосы и тащит обратно в сад. Меня прижимает спиной к груди мужчины. Атлас выкрикивает мое имя, звук дикий. Моя кожа головы кричит из — за вырванных прядей волос.

По другую сторону забора — освещенная улица. Лампы дают достаточно света, чтобы я могла видеть, но мне не нужно поворачивать голову, чтобы знать, что это Натаниэль схватил меня. Его присутствие — это инфекция, маслянистое пятно неправильности, которое ощущает моя Фурия. Его преступления говорят сами за себя.

— Ты думаешь, что сможешь сбежать от меня, — ухмыляется Натаниэль мне в ухо. Ручейки воды стекают с его лица и падают на мое.

Его рука обвивается вокруг моей шеи в удушающем захвате. Он отпускает мои волосы, чтобы схватить другое запястье, перекрывая мне доступ воздуха. Я опускаю подбородок и дергаю телом в сторону, оставляя промежность Натаниэля широко открытой для моего кулака. Я вонзаю его в его жалкий член так сильно, что ему придется хирургическим путем извлекать яйца из туловища. Тело Натаниэля наклоняется ко мне, его дыхание со стоном обдает мою щеку влажной струей. Прежде чем он начинает приходить в себя, я поднимаю локоть и улыбаюсь, когда слышу удовлетворительный хруст ломающегося носа. Он отшатывается назад, его руки взлетают, чтобы прикрыть лицо.

— Гребаная шлюха, — рычит Натаниэль.

Все происходит так быстро, что Атлас не успевает вернуться в сад. Я уже перемахиваю через забор, прежде чем Натаниэль приходит в себя. Я не должна оглядываться через плечо, но я ничего не могу с собой поделать. Моя Фурия кричит мне вернуться и покончить с этим. Чтобы гарантировать, что Натаниэль получит правосудие, которого он заслуживает за все свои многочисленные преступления. Я не знаю, что это конкретно, но его сущность пронизана этим.

Натаниэль поднимает голову, уставившись на меня с неприкрытой ненавистью. Что — то еще вспыхивает в его глазах, мерцание, которое улавливает свет. На мгновение кажется, что у него совсем другое лицо. Я так поражена, что врезаюсь в Атласа.

— Рен, нам нужно выбираться отсюда. — Атлас тянет меня к обочине.

Уже поздно, но на улице горят фонари, и мы не совсем спрятаны. Я собираюсь спросить, в какую сторону нам бежать, когда подъезжает черный лимузин. Я закатываю глаза. Правда, наша машина для побега — лимузин?

— Все садитесь. — Атлас практически заталкивает меня в машину.

Остальные забираются внутрь следом за мной. Едва закрывается дверь, как мы мчимся по улице. Я разворачиваюсь на своем сиденье, выглядывая в заднее окно. Натаниэль стоит на тротуаре, вытирая лицо носовым платком и свирепо глядя на нашу удаляющуюся машину.

— Черт. — Глаза стилиста Рен широко раскрыты, а рот приоткрыт от шока. Она тяжело дышит, на лбу выступают капельки пота. Она ни на чем не сосредоточена, и паника бурлит в ней. — Мы в такой заднице.

Я не совсем уверен, что она здесь делает. Очевидно, что она сбежала с Рен, поэтому я не собираюсь подвергать это сомнению. Она не ошибается. Когда мы с Нико решили увезти Рен из дома Натаниэля, мы знали, что это будет равносильно объявлению войны. Не будем притворяться, что мы случайно забрели на его территорию и похитили Рен, Ларк и стилиста.

Я ни о чем не жалею.

Рен сидит рядом со мной, но, честно говоря, недостаточно близко. Страх, который я испытал, оставив Рен в той комнате, не похож ни на что, что я когда — либо испытывал. Неважно, что она способна позаботиться о себе. Я не хотел оставлять ее там. Я понятия не имел, где она окажется. От того, что она была в доме Натаниэля, у меня закипает кровь.

Нико, Ларк и стилист, кажется, ее зовут Эстелла, сидят напротив нас. Рен поворачивается боком, чтобы посмотреть на меня. Она — загляденье. Как и все мы, она промокла под дождем. На ней черное платье, вырез которого доходит до пупка, и армейские ботинки. Возможно, меня отвлекает вид ее наполовину обнаженной груди, но я ничего не вижу за повязкой на ее груди. Это что — то новенькое.

— Раньше у тебя на груди была только одна повязка. Что это? — Мое дыхание прерывистое, как будто я пробежал несколько миль с головокружительной скоростью. — Почему ты надела это платье?

— Что с тобой случилось? Где ты был? — Рен задает свои вопросы вместо того, чтобы отвечать на мои.

— Я? Что, черт возьми, с тобой случилось? — Я тянусь к новой повязке чуть выше ее груди. Рен с рычанием шлепает меня по руке.

— Неважно. Сейчас это не важно. Куда мы направляемся?

Окно между нами и водителем опущено. Карлос, личный водитель Кэт, ждал нас с машиной. Кэт хочет, чтобы мы спустились в «Подполье», но прятаться в городе сейчас слишком опасно.

— В какое — нибудь безопасное место. — Если Рен не собирается сообщать мне никаких подробностей, тогда я сделаю то же самое. Рен прищуривается, но затем возвращается на свое место, снова глядя вперед. Я не рад, что у нее на груди новая повязка, но это гребаное облегчение видеть ее целой и невредимой. Я знаю, что она может позаботиться о себе, но такие подонки, как Натаниэль, непредсказуемы. Когда Арес сказал мне, что она была у него, я чуть не схватил его дурацкое гребаное кресло и не выбросил его в окно.

Карлос так быстро заворачивает за углы и мчится по глухим переулкам, что трудно отследить, где мы находимся. Мы чуть не врезаемся в мусорный контейнер, но это не первое его быстрое бегство, и мы проскакиваем мимо него, имея в запасе дюйм.

— Черт, — взвизгивает Эстелла, хватаясь за сердце, как будто оно вот — вот выскочит у нее из груди.

— Ты думаешь, нам нужно рассказать всем, куда мы направляемся? — Рен поднимает бровь, глядя на меня. — Я предполагаю, что мы собираемся стать кое — чьими гостями. Тебе не кажется, что мы должны сообщить им, во что они ввязываются? — Она мотает головой в сторону троих на сиденье напротив нас.

— Что бы это ни было, мы все только что сильно разозлили Богов и жрецом, сбежав из дома Натаниэля, так что, вероятно, пути назад нет, — говорит Ларк с широко раскрытыми глазами.

Ларк, Нико и Эстелла наблюдают за нами. У меня сводит челюсть. Я привык держать под замком все, что связано с «Подпольем». Никто, кроме других участников, не знает о моем участии, но Рен права. У них должен быть выбор присоединиться к нам. Того, что произошло в доме Натаниэля, уже не вернуть, но им не обязательно еще глубже влезать в дерьмо.

Я протягиваю руку и нажимаю кнопку, которая закрывает окно между нами и Карлосом. Кэт доверяет ему, но я уже вышел из своей зоны комфорта. Мне не нужно, чтобы нас слушало больше людей, чем необходимо. Я наклоняюсь вперед, и все остальные повторяют это движение, пока мы все не оказываемся под углом друг к другу.

Я изучаю Нико, Ларк и Эстеллу, прежде чем перевожу взгляд на Рен, где он задерживается. Она ерзает под моим пристальным взглядом, но не отводит глаз. Она никогда этого не делает. Я никогда не встречал никого, кто бы так безжалостно давил на меня, даже не сказав ни слова.

— То, что я вам скажу, останется в этой машине. Если Натаниэль или кто — нибудь из жрецов снова поймают нас, вы не сможете произнести ни слова об этом. В конечном итоге вы станете причиной смерти многих, очень многих людей.

Взгляд Ларк метнулся к Рен, а затем опустился на ее шею, где всегда висит маленький золотой амулет в виде змейки. Между ее бровями пролегла морщинка, и она кивнула. Эстелла быстро делает то же самое.

Нико ухмыляется, хлопая в ладоши и с энтузиазмом потирая их. — Абсолютно.

Я делаю глубокий вдох. — Мы направляемся в «Подполье».

Румяные брови Нико приподнимаются, глаза Эстеллы расширяются, но по лицу Ларк начинает медленно расползаться улыбка.

Мы едем по улицам города, петляя как по красивым, так и по захудалым кварталам. До отъезда из города остается по меньшей мере полчаса, а значит, уже почти полночь. Дороги, по которым мы едем, совершенно темные, освещаемые только фарами нашей машины. Не многие люди могут позволить себе роскошь иметь автомобили или бензин. Дороги за городом никогда не бывают очень оживленными, а мы едем в сельскую местность.

Эстелла спит, положив голову на плечо Ларк. Как только адреналин покинул ее тело, она сильно устала. У всех остальных в машине в жилах течет та или иная Божественная кровь. Мы не страдаем от того же, что и они. Рен беспокойно ерзает на своем сиденье, ерзая и меняя позу каждые несколько минут. Мне не терпится попасть на конспиративную квартиру. Я буду меньше чувствовать себя движущейся мишенью. У нас будет оружие и возможность видеть, кто за нами идет. Никто, кроме Кэт и нескольких ее начальников, не знает, где находится это место, так что оно должно быть безопасным.

Проходит еще как минимум час, прежде чем мы въезжаем в маленький городок. Во всем городе ровно один светофор. Мы продолжаем катить по тихой улице. Уже слишком поздно, чтобы что — либо разглядеть, но мы проезжаем мимо продуктового магазина, скобяной лавки, банка и небольшого храма Олимпа. Не могу представить, что в этом захудалом городишке больше одного жреца. Вероятно, именно по этой причине Кэт устроила конспиративную квартиру неподалеку.

За несколько минут мы проезжаем весь город и возвращаемся на фермерские поля. Я подаюсь вперед на своем сиденье, предвкушая скорое прибытие. Спустя еще пятнадцать минут езды по кукурузе и пшенице, машина сворачивает на почти незаметную гравийную дорогу. Вокруг машины поднимается пыль. Свет фар пробивается сквозь облако коричневого песка, почти полностью скрывая дорогу.

Карлос знает, куда направляется, поэтому я верю, что он не собьет нас с пути. Камни стучат по днищу машины, пока мы медленно не останавливаемся. Я выглядываю в окно и вижу обветшалый дом, освещенный фарами.

— Мы на месте, — говорю я, мой голос звучит слишком громко после того, как мы так долго молчали. Рен вздрагивает и моргает, глядя на меня, как будто выходит из транса. Я открываю дверцу машины и выскальзываю. Рен делает то же самое со своей стороны, и остальные выходят за нами.

Деревенский дом расположен между огромными соснами. Сайдинг посерел от времени, несколько частей свисают, почти отваливаясь. Переднее крыльцо слегка прогнулось посередине, но все окна целы. К дому пристроен небольшой гараж, двери в стиле амбара залатаны там, где дерево сгнило со временем.

— Ты привез нас сюда, чтобы убить? — Эстелла медленно моргает, оглядывая полуразрушенный дом.

— Если бы я хотел твоей смерти, я бы не утруждал себя тем, чтобы брать тебя с собой, — отвечаю я. Рен стонет и проводит рукой по лицу.

— Я вижу, у тебя снова безэмоциональное выражение лица. — Рен прижимается плечом к моей руке, направляясь к дому. Она достигает просевших ступенек, ведущих на переднее крыльцо, и останавливается там, прежде чем повернуться и посмотреть на меня. — Что мы здесь делаем?

Карлос открывает для меня багажник, и я беру пару сумок, которые прислала Кэт. Я закрываю багажник и стучу по машине, давая ему понять, что он может уезжать.

— Теперь я начинаю задаваться вопросом, не собираются ли нас убить. — Нико смотрит, как машина отъезжает в облаке гравия. Мы все остаемся в темноте, и только свет луны освещает дорогу. По крайней мере, дождь прекратился.

— Это может случиться, если все не заткнутся. — Я громко выдыхаю, преодолевая расстояние до крыльца несколькими длинными шагами. Снаружи дом может выглядеть как помойка, но я не беспокоюсь о том, что он рухнет. Покосившееся крыльцо без проблем выдерживает мой вес.

Слабое голубое свечение падает на мою руку, и я набираю код на клавиатуре. Серия звуковых сигналов разрывает тишину ночи, прежде чем замок щелкает, и я открываю дверь.

— Добро пожаловать на конспиративную квартиру.

ГЛАВА 36

Я всматриваюсь в выступ, разглядывая покосившийся откос и свисающий водосток. Это место не похоже на тот тип, где есть современный замок. Я бы скорее использовала запасной ключ от дома типа «под садовым гномом», если бы кто — нибудь вообще потрудился запереть дверь. Похоже, он может упасть в любой момент.

Атлас с громким скрипом распахивает дверь.

— Хорошо, что мы не пытаемся проникнуть внутрь тайком. — Голос Нико за моей спиной звучит весело. Он и двое других присоединились к нам на крыльце, которое каким — то образом выдерживает весь наш вес.

Атлас заходит в дом и включает свет. Когда я переступаю порог, у меня отвисает челюсть. Я почти выхожу на улицу, чтобы убедиться, что нас не перенесли в более приятное место. Нико следует за мной по пятам, так что у меня нет другого выбора, кроме как двигаться вперед.

Внутри дом… очаровательный. Другого слова для этого не подберешь. Прямо перед дверью находится лестница, ведущая наверх. Справа находится гостиная, которая переходит прямо в кухню. В гостиной есть серый диван и несколько дополнительных кресел, обтянутых тканью с рисунком. Там есть большой каменный камин, которым, очевидно, не будут пользоваться, так как для этого слишком жарко.

На кухне есть белые шкафчики и маленький столик на четверых. Он небольшой, но я сомневаюсь, что мы будем устраивать здесь званые обеды.

— Что это за место? — Спрашивает Ларк.

Атлас бросает сумки и поворачивается к нам. — Это одно из убежищ «Подполья». Давайте приведем себя в порядок, а потом решим, что делать дальше.

Я ощетинилась от властности в его голосе, желая взять инициативу в свои руки, хотя и не знаю, где мы находимся и что собираемся делать. Но я не принимала душ с… Не знаю, как долго, поэтому я не огрызаюсь на него. Я вся в засохшей крови и мази от гребаного клейма. Почему — то, несмотря на то, что на нас обрушился ливень с неба, я все еще чувствую себя покрытой слоями пота.

— Наверху две ванные комнаты, а одна здесь, внизу. В шкафах спальни есть запасная одежда. Атлас берет сумки и направляется на кухню. — Рен, ты со мной. Надеюсь, вы трое сможете найти ванные наверху?

Ларк поворачивается ко мне, прикусив губу, как будто пытается сдержать улыбку. — Кто — то надел свои командирские штанишки.

— Я слышал это, Ларк. Иди прими душ. — Атлас даже не смотрит в нашу сторону. Он распаковывает сумки, набитые едой. Там свежие фрукты, хлеб, сыр, макароны, консервированные овощи и суп. То, что нужно съесть сразу, но также припасы на более длительный срок. Неужели Атлас думает, что мы собираемся затаиться здесь и переждать?

— Я отсюда слышу твои мысли, птичка. Иди прими душ.

Нико, Эстелла и Ларк поднимаются наверх, оставляя нас с Атласом одних на первом этаже. Я все еще топчусь возле входной двери, ненавидя себя за то, что чувствую себя не в своей тарелке. Это территория Атласа, и он позволяет нам находиться на ней. Я не хочу быть благодарной ни ему, ни «Подполью», но, черт возьми, я благодарна. Вероятность того, что я выбралась бы из Чикаго, если бы за мной охотились жрецы, невелика. Особенно с Ларк и Эстеллой на буксире. Я не совсем разобралась в этой части своего плана. Я была больше сосредоточена на побеге из дома Натаниэля.

Атлас, наконец, поднимает на меня взгляд, и абсолютный страх, светящийся в его глазах, ошеломляет меня. Он останавливается, кладя руки на стол. Его плечи опускаются, как будто весь мир лежит у него на спине, и он слишком тяжел, чтобы продолжать притворяться, что это не сокрушительный груз.

— Я думал… — Его голова опускается, дыхание вырывается усталым выдохом.

Я подхожу к нему, останавливаясь по другую сторону маленького деревянного столика. Он покрыт бесчисленными выбоинами и отмечен кольцами там, где кто — то оставил мокрые стаканы. Это стол, за которым сидело много людей.

Такое чувство, что Атлас собирался раскрыть секрет, но не смог заставить его слететь с губ. Я предлагаю свое собственное признание. — Я боялась за тебя.

Атлас поднимает голову, его взгляд останавливается на дурацких бинтах у меня на груди, прежде чем поднять глаза на мое лицо. — Почему?

Вопрос кажется многозначительным. Как будто он спрашивает не просто, почему я испугалась, а почему я? Почему он? Почему именно мы оказались в этой хреновой ситуации? Или, может быть, я слишком много вникаю в суть происходящего. Наверное, мне просто нужно что — нибудь съесть и поспать.

— Почему я испугалась? — Я сглатываю, спрашивая себя, почему я пошла по этому пути. Теперь уже слишком поздно. Мелочно… — После аукциона я поняла, что то же самое, должно быть, случилось и с тобой. Я не знала, кто купил тебя, но я собиралась прийти и найти тебя. — Я выплевываю слова, испытывая отвращение к жрецам и элите, которые занимаются этим дерьмом.

Челюсть Атласа подрагивает, когда он скрежещет зубами. — Арес купил меня.

Атлас не позволил мне бомбардировать его всеми вопросами, которые возникли в голове после того, как была сброшена эта бомба. Вместо этого он повел меня по коридору от кухни, который вел в спальню с примыкающей ванной комнатой. Мне велели принять душ, чтобы смыть с себя вонь, и оставили стоять в ошеломленном молчании, когда дверь захлопнулась.

Арес клеймил Атласа так же, как Натаниэль меня? Арес, казалось, разозлился, когда увидел, что Натаниэль сделал. Неужели он считал меня своей собственностью только потому, что я была его чемпионом? Арес сказал Атласу, где я нахожусь? Если да, то сделал ли он это, чтобы подразнить его или помочь?

Если бы Атлас потратил пять, ладно — ладно, двадцать минут, чтобы все объяснить, я бы не прокручивала в голове список все более нелепых сценариев.

Ковер в спальне с темным геометрическим рисунком. Прочный и стойкий к большинству пятен. На кровати сине — зеленое стеганое одеяло, сложенное в ногах, и тонкое одеяло, аккуратно заправленное. Ничего особенного, но все пахнет чистотой. Справа от кровати стоит комод. Я выдвигаю ящики и нахожу внутри сложенные майки, футболки, брюки и шорты разных размеров. Я беру черную майку и пару шорт, от которых у меня не будет теплового удара. Хотя, только сейчас я замечаю, что в доме прохладно и комфортно. Здесь есть кондиционер. Ладно, может быть, мы будем прятаться здесь до конца света.

В ванной комнате есть зубные щетки в упаковке, шампунь, кондиционер и все необходимое. Чистые полотенца сложены на полках над унитазом. Кто, черт возьми, отвечает за гостеприимство в «Подполье»? Есть ли у них целая команда для конспиративных квартир, которая следит за тем, чтобы все было готово к внезапным заездам?

Я уверена, что приму холодный душ, поскольку наверху еще двое принимают его. Приятно удивляет, что вода быстро нагревается. Я сбрасываю с себя одежду, сбрасываю ботинки и снимаю бинты, которые в данный момент больше для виду, чем для чего — либо еще. Заманчиво задержаться под теплой водой, но Атласу все еще нужно принять душ, а я умираю с голоду. Ужин у Натаниэля был не совсем аппетитным.

Середина зеркала только начинает запотевать, когда я наконец выхожу. Я провожу рукой по поверхности, чтобы посмотреть на себя. Мои темные волосы ниспадают до середины спины. Трудно разглядеть синеву моих глаз, не наклонившись поближе. Люди всегда думают, что они темно — карие, но этот цвет больше похож на ночное небо. Приподнявшись на цыпочки, я наклоняюсь и осматриваю пулевые и колотые ранения, полученные в последнем испытании. Все, что осталось от обоих, — это розовые шрамы, которые пройдут через день или два. Я хмурюсь, когда смотрю на клеймо Натаниэля.

Гребаный кусок мусора.

Кожа все еще приподнята, и на моей груди виден очень четкий треугольный шрам. В конце концов, это тоже исчезнет, но меня бесит, что мне придется смотреть на это еще на секунду дольше.

Я надеваю одолженную одежду, заворачиваю волосы в полотенце и чищу зубы со злобой, которой они не заслуживают. Затем я расправляюсь со спутанными волосами. Приведя себя в порядок, насколько это возможно, я распахиваю дверь, только чтобы обнаружить Атласа с другой стороны. На этот раз я застаю его врасплох, и он вздрагивает.

Я наклоняю голову. — Ты что, просто стоял здесь и ждал, пока я закончу?

Атлас моргает от удивления, и его лицо возвращается к своему обычному бесстрастному выражению. — Ты пробыла там некоторое время. Я боялся, что ты упала и ударилась головой.

Я бурчу: — Конечно.

Мы топчемся в дверях, одна нога внутри, другая снаружи. Что — то вроде наших отношений, за неимением лучшего слова. Я вхожу в спальню, мое тело задевает Атласа. Что — то щелкает, лед разлетается в его взгляде, обнажая адское желание.

Атлас наступает на меня. Я могла бы оттолкнуть его с дороги или остаться на месте, но я позволяю ему двигать моим телом, пока не упираюсь спиной в стену. Он теснит меня, и я должна ненавидеть это. Но я этого не делаю. Его запах окружает меня. Он смешивается с пылью и потом долгого гребаного дня. Нормальному человеку было бы противно, но, боги, от него все еще невероятно пахнет.

Его пальцы останавливаются на клейме у меня на груди. Оно едва заметно над вырезом моей майки. Брови Атласа сведены вместе, в его глазах читается невыносимая боль, когда он поднимает их, чтобы посмотреть на меня. Это заставляет меня раскрыться. Какой — то инстинкт заставляет меня схватить его руку и прижать к своей груди, чтобы прикрыть шрам.

— Я убью его, — рычит Атлас.

— Становись в очередь. Рана заживет и исчезнет до того, как Натаниэль придумает свой следующий подлый план.

— Ему не следовало подходить к тебе так близко. Никогда не следовало прикасаться к тебе. — Рычит Атлас, и я чувствую его слова нутром.

— Технически, это был один из его приспешников. И он получил по заслугам. Следующим следует Натаниэль. — Я клянусь, хотя это не то, что я могу обещать.

Атлас прижимается своим лбом к моему, его дыхание прерывистое. Мое сердце колотится в безумном темпе.

— Почему тебя это волнует? — Я пытаюсь звучать беспечно, но это полностью разрушается, когда вопрос вылетает с придыханием. — Это потому, что я актив? Для «Подполья»? Потому что это не повлияет на мою способность усыплять Богов.

Атлас поднимает голову, чтобы посмотреть мне в глаза. Вопрос повисает между нами целую вечность, прежде чем Атлас заговаривает. — Я знаю, что меня нелегко понять. Я провел всю свою жизнь, притворяясь. Меня наказывали за проявление эмоций, как будто это была слабость. Я должен был притворяться, что ничего не чувствую. Ничего не люблю. Мой отец и Гера использовали все, что мне было дорого, чтобы наказать меня. И поэтому ничто и никто не мог быть важным. — Атлас невесело усмехается и качает головой.

— Послушай, я никогда не утверждала, что являюсь образцом хорошего психического здоровья. И если говорить о хранении секретов, я провела всю свою жизнь, скрывая свою истинную природу. Я понимаю. Чего я не понимаю, так это чего ты хочешь от меня? — Шепчу я, страх растет по мере того, как я разоблачаюсь.

Не могу поверить, что я только что взяла и сказала это. И я только что спросила Атласа Моррисона, сына моего врага Зевса, что происходит между нами?

— Я просто хочу тебя. — Голос Атласа грубый, отяжелевший от большего количества эмоций, чем я когда — либо видела от него. Его руки на моих бедрах. Кончики его пальцев проникают под подол моей майки и прижимаются к моей обнаженной коже.

Я так сильно хочу ему верить, но не в моем характере прощать и забывать.

— Что, если я не та, кем хочет видеть меня «Подполье»? Что, если я ни черта не смогу сделать, чтобы помочь жителям этой территории? Тебе нужна сила, на которую способна Фурия, но я не знаю, способна ли я на это.

Голова Атласа откидывается назад, его упрямая челюсть дергается. — Ты думаешь, дело в этом? В том, что ты можешь сделать для «Подполья»?

Я пожимаю плечами, сбитая с толку его гневом.

Атлас проводит рукой по волосам и делает шаг назад. Я прижимаюсь к стене, мои колени немного подгибаются.

— Я знаю, что должен думать о тебе как о ценном ресурсе. Как о инструменте, который может помочь освободить нас от гнета Зевса и Геры, Натаниэля и всех грязных жрецов. Но я не могу перестать думать о тебе. Рен. Не о Фурии. Твой район не переставал говорить о Темной руке и всех, кому ты помогла. Но, у меня такое чувство, что ты делала бы это, даже если бы не были Фурией. Потому что ты заботишься о людях. Ты не можешь позволить миру сгореть дотла вокруг тебя и ничего не сделать. Ты не такая. — Атлас держит обе руки за головой. Его бицепсы напряжены, и он такой чертовски красивый. Его голова резко поворачивается ко мне, и он осматривает каждый дюйм моего тела от пальцев ног до макушки. — И когда я прикасаюсь к тебе — в этом мире нет ничего другого, что казалось бы таким правильным.

Атлас опускает руки и сокращает расстояние между нами. Его тело прижимается ко мне. Он опускает голову, его губы касаются моего уха. — Мое сердце, блядь, поет, когда ты рядом. И да, я понимаю, как нелепо это звучит, но ты для меня гораздо больше, чем средство для достижения цели, маленькая птичка.

Мое сердце колотится в груди. В ушах звенит. Я тону в ощущении близости Атласа. Его запах, жар его тела, давление всех этих мощных мышц на меня. Атлас — это не просто золотистая внешность и кажущаяся холодной личность. Он человек, который подставился под пулю из — за меня, который рисковал своей жизнью и гневом своего отца, чтобы спасти меня из дома Натаниэля. Не имеет значения, что я уже убегала.

Я не знаю, кто мы такие, но я знаю, что хочу, чтобы он был в моей жизни. Я знаю, что он переворачивает мой мир с ног на голову, и его искренняя улыбка подобна солнечному лучу.

Атлас поднимает голову, его ореховые глаза изучают мое лицо. Меня удивляет, что я вижу в них неуверенность. Все это время я чувствовала, что Атлас одержал верх. Я воевала со своими чувствами, а он использовал меня как ресурс для «Подпольных». Но что, если я ему действительно небезразлична? Что, если я не единственная, кто жаждет, чтобы ко мне прикасались?

— Рен, — Атлас шепчет мое имя. Это наполовину мольба, наполовину вопрос.

Я хватаю его за затылок и притягиваю его голову вниз, притягивая к себе для поцелуя. Атлас стонет, когда наши губы соприкасаются, а затем он целует меня так, словно ждал этого момента всю свою жизнь. Это грубо и грязно, и я никогда ничего так не хотела.

Руки Атласа скользят по моей спине, притягивая мое тело ближе к своему, прижимая меня к себе. Я стону, когда он прижимает меня к стене. Сжимая в кулаке его рубашку, я притягиваю его ближе, прежде чем прервать поцелуй, чтобы стянуть эту чертову штуковину через его голову. Атлас безмолвно подчиняется, поднимая руки и помогая мне, когда я не могу дотянуться еще выше.

Затем его руки запутались в моих волосах. Он откидывает мою голову назад и снова целует. Внезапно на мне оказывается слишком много одежды. Я хочу почувствовать его обнаженную кожу на своей. Я срываю с себя майку, тяжело дышу, когда наши губы расходятся. Я не надела лифчик, поэтому на мне только шорты.

— Черт возьми, Рен, — стонет Атлас.

Мои пальцы расстегивают пуговицу на его брюках, и я спускаю их. Атлас стонет и отбрасывает их, одетый только в боксерские трусы, которые не оставляют места для воображения.

Его тело нереально, точеное, как произведение искусства. Его кожа такая горячая, что почти обжигает при прикосновении. Но именно его глаза воспламеняют меня. Атлас смотрит на меня так, словно я — весь его мир. Он обхватывает мое лицо ладонями, его взгляд нежен, и мы дышим вместе.

Атлас снова прижимается губами к моим губам, прежде чем я успеваю понять, что означают все эти взгляды. Его руки стягивают с меня шорты, и я сбрасываю их, прежде чем ответить тем же его боксерам. Атлас хватает меня сзади за бедра и поднимает, прижимая спиной к стене. Я обвиваю его ногами и обвиваю руками его шею, постанывая в ответ на его поцелуй.

Атлас отстраняется от поцелуя, посасывая мою нижнюю губу. Затем он оставляет дорожку из поцелуев на моей челюсти и спускается к горлу, царапая зубами мою кожу и заставляя меня дрожать от желания.

— Знаешь, как долго я мечтал о том, чтобы снова увидеть, как ты двигаешься на моем члене?

Я дрожу и выгибаю шею. Боги, почему так жарко?

Атлас облизывает мое ухо, а затем нежно прикусывает мочку. — Я хочу слышать те отчаянные звуки, которые ты издаешь, когда я буду глубоко трахать тебя, врываясь в тебя, пока ты не кончишь на мой член. — Он покачивает бедрами, его член скользит по моей мокрой киске.

Черт. Что за грязный рот у этого человека. Кто знал, что он прятал это под всем этим льдом? Я хватаю его за волосы и притягиваю его голову для нового поцелуя, извиваясь рядом с ним, нуждаясь в том, чтобы он был внутри меня.

— Если ты не прекратишь болтать и не начнешь трахать меня, я подумаю, что это очередная игра.

Атлас рычит, сжимая мою задницу и поднимая меня еще выше. Боги, он такой чертовски сильный.

— Я бы заставил тебя заплатить за слова об этом шикарном рте, часами лаская тебя, если бы мне так сильно не хотелось оказаться внутри тебя.

С этим заявлением Атлас вонзает в меня свой член, одновременно опуская меня вниз. Я так чертовски полна, что едва могу дышать. Кому нужен воздух? У меня есть Атлас. Я выживу за его счет. Но мне нужно, чтобы он двигался.

Атлас покачивает бедрами, выходя наружу, а затем скользит обратно внутрь. Все мое тело лишается костей. Хорошо, что Атлас — полубог, потому что он должен выдерживать весь мой вес.

— Дыши, птичка. — Атлас хихикает, его дыхание щекочет мне щеку.

Я дергаю его за волосы и сжимаю член внутренними мышцами. Атлас стонет, и я вздрагиваю от этого звука. — Не будь таким самоуверенным.

Атлас поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. Его глаза остаются сфокусированными на моих, пока он двигается внутри меня, трахая меня долгими, жесткими движениями. Слова слетают с его губ, грязные, непристойные слова, которые он бормочет между поцелуями. — Такая влажная для меня. Возьми меня всего. Я хочу, чтобы ты кончила прямо на мой член.

Мои глаза закатываются. Удовольствие нарастает слишком быстро до невообразимого уровня.

Следующий толчок Атласа сильнее, его темп увеличивается, пока он не врезается в меня. Мои ногти впиваются в мышцы его шеи. Его рот и зубы посасывают и скользят по коже моего плеча.

— Не останавливайся. Боги, не останавливайся. — Я тяжело дышу.

— Никогда. Никогда не собираюсь останавливаться. — Он смотрит на меня сверху вниз, в его глазах сверкают золотистые искорки. И я верю ему.

Бедра Атласа врезаются в меня, и я распадаюсь на части. Мой оргазм пронзает меня с такой силой, что я кричу его имя. Еще один неуверенный толчок, и Атлас бормочет мое имя мне в шею, все его тело содрогается от оргазма.

Он держит меня там, прижав к стене, его губы на моем горле. — Я никогда тебя не отдам.

Мне трудно покидать спальню, но нам нужно пойти поговорить с остальными. Я действительно не хочу, чтобы они врывались в комнату когда мы были голыми. Атлас наконец принимает душ, и я присоединяюсь к нему быстро привести себя в порядок, что только еще больше задерживает нас, когда мы не можем оторвать друг от друга рук. Я никогда не была так благодарна врачу с черного рынка, который продает противозачаточные средства.

Когда мы наконец выходим из спальни, Нико, Эстелла и Ларк улыбаются нам из гостиной.

— Хорошо приняла душ? — Спрашивает Ларк с ноткой смеха в голосе.

— Хороший напор воды, — отвечаю я без малейшего намека на смущение на моем лице.

Остальные трое смеются, и даже у Атласа в глазах появляется огонек. Смех Ларк резко обрывается. Ее взгляд прикован к клейму, которое частично видно на моей груди. Ларк сидит на диване рядом с Нико, который занимает большую часть места рядом с ней. Эстелла примостилась на краешке одного из стульев, выглядя взволнованной.

— Вау, оно зажило действительно быстро, — говорит Ларк. Они с Эстеллой увидели мои крылья у Натаниэля. Они знают, кто я. А вот Нико нет.

Со вздохом я киваю, усаживаясь и скрещивая ноги на полу перед камином. Я собираю волосы на макушке, заправляя их в узел, насколько это возможно без резинки. Эти чертовы пряди прилипли к моей шее, и майка на спине стала совсем мокрой.

Эстелла фыркает. — Иди сюда, я заплету тебя. — Она указывает на пол перед своим стулом, и я сажусь. В ее глазах все еще читается неуверенность, но я доверяю своей интуиции. Сейчас она по колено в дерьме, хочет она того или нет.

Атлас садится напротив Эстеллы, впервые за все время, что я его знаю, он выглядит расслабленным. Прямо сейчас он позволяет мне руководить шоу. Тайная улыбка приподнимает уголки его губ, когда он наблюдает за мной. Моя кожа горит. Мне действительно нужно не думать о том, что заставляет его улыбаться прямо сейчас, если я не хочу, чтобы эта история стала достоянием общественности.

— Это на самом деле то, о чем нам нужно поговорить. Точнее, о том, что будет дальше. — Я потираю руками бедра. Эстелла дергает меня за волосы, собирая их в хвост, а затем заплетает в косу. Моя голова откидывается назад в такт ее движениям. — Мне нужно кое — кого найти.

У меня еще не было возможности обсудить с Атласом эту часть моего плана, и я не уверена, что ему это понравится. Его плечи напрягаются, и он выглядит менее расслабленным.

— Кого тебе нужно найти? — Спрашивает Ларкс, но я вижу тот же вопрос во взгляде Атласа.

— Мою бабушку.

Это повергает всех в очередной приступ молчаливого замешательства.

— Ты не знаешь, где твоя бабушка? — Нико хмурятся, как будто он пытается сложить кусочки воедино и терпит неудачу.

— Она скрывается. Она скрывается уже много лет. — Я судорожно сглатываю, вглядываясь в лица людей в этой комнате. Я прошла путь от того, что никто не знал о моей Фурии — за исключением, может быть, моего босса Джерри, — к тому, что о моем секрете знает больше людей, чем у меня на пальцах. Это опасно, но если я действительно хочу помочь, и если я хочу низвергнуть жрецов и любых Богов, которые видят в нас вредителей, которых нужно растоптать, тогда мне нужно принять эту часть себя.

— Она известная Фурия. Для нее было бы очень опасно находиться там, где ее кто — нибудь может увидеть.

Атлас, Ларк и Эстелла уже знают, но Нико выглядит так, будто он делает в уме сложные вычисления. Думаю, я не так плохо хранила свой секрет от мира, как думала. Или, может быть, Нико не настолько наблюдателен. Глаза Атласа сузились. Может быть, мне следовало сказать ему об этом до того, как я сбросила на всех эту бомбу.

— Она известная Фурия? — В вопросе Атласа есть скрытая команда. Он перегружен дюжиной других вопросов. Почему ты мне не сказала? Кто она? Как это влияет на наши планы?

Я облизываю губы, внезапно отчаянно захотев выпить. Мой желудок урчит, словно не хочет уступать место моей жажде. Атлас указывает на меня, как будто может сказать, что я собираюсь прервать разговор, чтобы перекусить. Он качает головой. — Через минуту. Кто твоя бабушка, Рен?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Это нервный тик, а не потому, что я голодна. Это все изменит. — Мою бабушку зовут Никс.

Можно подумать, я только что пустила блестки всем в лица. Они все вскочили на ноги и перекрикивают друг друга.

— Ты издеваешься надо мной? — Эти слова Нико сопровождает взволнованным возгласом.

— Срань господня, — выпаливает Эстелла, прежде чем прикрыть рот рукой.

— Не удивлена, — говорит Ларк, улыбаясь мне так широко, что я практически могу пересчитать все ее зубы.

Единственный, кто все еще сидит, — это Атлас. И снова я не могу прочитать выражение его лица. Черт возьми, он снова надел свою надменную маску.

— Никс. Как одна из первородных? Одна из первых Фурий, когда — либо созданных Титанами? — Его голос ровный, не выдающий мне ни малейшего намека на его чувства.

Я чешу затылок. — Я имею в виду, из — за того, как ты это говоришь, она кажется древней. Я предупреждаю тебя: не упоминай о ее возрасте. Она не любит говорить об этом.

Атлас чертыхается, вскакивает со стула и топает на кухню. Я не совсем понимаю, из — за чего он злится. Нам нужно выяснить, как Фурии усыпили Богов в прошлый раз, и мы сможем перейти непосредственно к источнику. Я не искала свою бабушку в прошлом, потому что это опасно для нас обоих.

Последний раз я видела ее на свой тринадцатый день рождения. Она вошла в мою комнату таким ранним утром, что в городе все еще было тихо. Я проснулась оттого, что она щекотала мне нос. Она сказала мне, что ей будет труднее приходить и видеться со мной. Жрецы увеличивали свои набеги, и число людей, которых они называли Фуриями убивали, и это росло с угрожающей скоростью.

Я не хочу, чтобы кто — нибудь нашел ее, но время пришло. Кроме того, кое — что из сказанного Аидом крутилось у меня в голове. На самом деле, несколько вещей.

Я думаю, он знает, кто я. И он знает Никс.

Должна ли я доверять ему? Интуиция говорит «да». Может быть, это самая большая ошибка в моей жизни? Тоже да. Но в прошлый раз Аида не усыпили. Он остался в Подземном мире, правя, в то время как остальные Боги были наказаны за свою алчность и пренебрежение к людям.

Грохот посуды заставляет меня оглянуться через плечо. Атлас хлопает шкафчиками и носится по кухне. Нико, Ларк и Эстелла снова садятся, подавленные волнением Атласа. Я встаю и иду на кухню.

— Ты ищешь тарелки, чтобы ими швыряться?

— Я делаю тебе сэндвич, — огрызается Атлас в ответ.

— О. — Он продолжает удивлять меня, и я не знаю, что с этим делать.

Я прочищаю горло, и в следующую секунду стакан воды со стуком ставится на кофейный столик передо мной. Это не должно заставлять мое глупое сердце трепетать. Атлас зол, но в то же время он не может не заботиться обо мне. Это должно раздражать меня, а не вызывать желание упасть в обморок. Я с благодарностью беру стакан и одним глотком выпиваю половину воды.

Я понимаю раздражение Атласа. Я утаила действительно огромный объем информации. До самого недавнего времени я не уверена, что доверила бы Атласу эти знания. Сделав еще один глоток своего напитка, я оставляю Атласа сердито заниматься приготовлением сэндвичей и возвращаюсь в гостиную.

— Есть еще кое — что, о чем нам нужно поговорить.

С кухни доносится раздраженное ворчание, но я сосредотачиваюсь на трех других передо мной. — С Натаниэлем что — то не так.

Эстелла фыркает, а Ларк бросает на меня недвусмысленный взгляд.

— Я не думаю, что он человек.

Нико перекинул свои длинные руки через спинку дивана. Его рыжие волосы мокрые после душа и торчат торчком. Он проводит рукой по макушке, как будто пытается разгладить ее, но это ничего не дает. — Почему ты так говоришь?

Атлас возвращается в гостиную и ставит на стол тарелку с бутербродами. Все они представляют собой разновидности арахисового масла: арахисовое масло и желе, арахисовое масло и сливочное масло, обычное арахисовое масло.

Я беру один и откусываю большой кусок, запивая его еще одним глотком, прежде чем смогу заговорить. — Когда он снова схватил меня у забора, я увидела что — то в его глазах.

— Зло? Это то, что ты видела? — Эстелла вздрагивает, хватая свой сэндвич с тарелки. Интересно, какая у нее история с этим мужчиной. Он использовал ее, чтобы шпионить за мной, но у нее не было выбора. Такие люди, как мои соседи в Старом городе, как Эстелла, не имеют права сказать «нет», когда кто — то вроде Натаниэля Роджерса приказывает тебе что — то сделать. Неизвестно, что бы он сделал, если бы она сказала «нет». Натаниэль мог вытащить ее перед Святилищем, обвинить в том, что она Фурия, и забить до смерти. Он уже делал это раньше.

— Да, зло, но не только. Его глаза мерцали или что — то в этом роде. — Мое описание звучит неубедительно и сомнительно, но я там была. Я это видела.

— Ты уверена, что это не игра света? На улице было темно, и шел довольно сильный дождь. — В руках у Нико два сэндвича. Первый он съедает в два больших укуса.

— Чертовски уверена.

Атлас не садится обратно и ничего не ест. Он стоит за стулом, на котором сидел раньше, с мрачным выражением лица. Его руки скрещены на груди, отчего его бицепсы выпирают, проверяя прочность футболки, которая на нем надета.

— Это не имеет значения.

— Почему это не должно иметь значения?

— Потому что мы собираемся позаботиться о нем, как и о других ублюдках.

— Кстати о… — Я запихиваю в рот последний кусочек хлеба, а затем беру другой сэндвич. Я тяну время, потому что боюсь реакции, которую получу от этого следующего заявления. — Мне нужно поговорить с Аидом.

Челюсть Атласа дергается. — Зачем тебе понадобилось говорить с Аидом?

Я наклоняю голову и, моргая, смотрю на него. — Потому что я думаю, что он мог бы помочь.

Атлас выглядит раздраженным. Либо он намеренно позволяет мне видеть свои эмоции, либо забывает их скрывать. — Он бог. С чего бы ему помогать тебе?

Я вздрагиваю от того, как он говорит «тебе», как будто я не стою того, чтобы тратить на меня время. Я прихожу в себя достаточно быстро, чтобы никто не заметил моей реакции, кроме нахмуренных бровей Атласа. Возможно, он действительно видел, как сильно задели меня его слова.

— Ты знаешь, что я не это имел в виду. — Атлас вздыхает, как будто я безнадежно разочаровываю.

— Я ничего не говорила. — Я пожимаю плечами.

— Я имел в виду, что Аид — это Бог. Это усложняет задачу.

— Я думаю, что он другой. — Мысленно я заменяю слово «думаю» на «надеюсь».

Атлас разводит руками. — Есть еще какие — нибудь Божества, которых ты хочешь посвятить в наш план по поиску матери всех Фурий?

— Ну и дела, Атлас, я не знаю. Может, нам позвонить твоему отцу и узнать, что он думает об этом плане?

— Ладно, давайте все сделаем глубокий вдох и послушаем, что еще хочет сказать Рен. — Ларк протягивает руки. Ее спокойный голос прорезает напряжение между мной и Атласом.

У меня вертится на кончике языка сказать Атласу, что я сожалею. Я знаю, что он не имеет никакого отношения к поведению своего отца, и я не должна использовать это против него. Но посмотрев на то, как он пронзает меня взглядом, даем мне понять что лучше забыть об этом.

— Я пойду одна. — Я бросаю в комнату. Точно так же, как мое предыдущее заявление. Оно вызвало массу бурных откликов.

— Черт бы тебя побрал. — Атлас вцепляется в спинку стула, его пальцы сжимаются так сильно, что я боюсь, что они проткнут ткань.

— Мне не нужно, чтобы ты держал меня за руку. — Трудно выглядеть серьезной, когда у тебя в руках бутерброд с арахисовым маслом и джемом, но я делаю все, что в моих силах.

— Ты хотя бы знаешь, как с ним связаться? — Спрашивает Атлас.

— Правда? — Я огрызаюсь на него в ответ.

Плечи Атласа опускаются. Нико на диване издает несчастный звук. Я поворачиваюсь и обращаю на него свое внимание, слишком раздраженная, чтобы смотреть на Атласа прямо сейчас.

— В чем дело?

Взгляд Нико метается к Атласу, прежде чем он обращает все свое внимание на меня. — Наверное, это ужасная идея.

— Почему бы тебе не рассказать нам, и мы сможем решить, ужасная это идея или нет. — Я пытаюсь говорить ласковым тоном, но уверена, что у меня это не получается.

— Это слишком рискованно, — рявкает Атлас из своего угла комнаты, качая головой. Итак, он знает, о чем говорит Нико.

— Может кто — нибудь, пожалуйста, просто сказать это? — Эстелла стонет, потирая виски маленькими круговыми движениями. — От всех этих переглядок меня укачивает.

— Арес кое — что сказал, когда отпускал нас.

Это привлекает мое внимание. Я была разочарована, услышав, что Арес был тем, кто купил Атлас на аукционе. Я не знала, что у него был еще и Нико. Я должна была предположить это с тех пор, как они пришли и застали нас вместе в доме Натаниэля.

— Что он сказал?

— Он явно намекал, что, когда придет время, в его лице у нас появится союзник. — Нико медленно выплевывает это, неохотно делясь.

— Мы понятия не имеем, что он имел в виду. И это не значит, что он не лгал. Он Бог Войны, он живет для того, чтобы сеять смуту. Он хочет беспорядков. Мы не можем ему доверять. — Сухожилие на шее Атласа подергивается.

Разговоры, которые у меня были с Аресом за последний месяц, прокручиваются в моей голове. Да, он любит конфликты, но это не значит, что он выбрал чью — то сторону. Он что, все это время что — то замышлял? Каким — то образом он подстроил все так, чтобы я стала его чемпионом. Насколько глубоко он увяз во всем этом безумии?

— Я хочу поговорить с Аидом. Арес знает, как с ним связаться. Ты знаешь, как мы можем связаться с ним?

Атлас проводит рукой по волосам. Пряди все еще влажные после душа. Он не выглядит усталым, но в его глазах читается усталость, которая говорит гораздо больше правды, чем он хотел бы показать другим.

— Я все устрою. Но я иду с тобой.

— Мы все должны пойти, — говорит Ларк. Нико кивает, но Эстелла, съежившись, качает головой. Я не думаю, что она в восторге от этой идеи.

— Я действительно ценю ваше предложение, но думаю, было бы намного проще, отправиться тайком с меньшим количеством людей. Они могут остаться здесь? — Я поворачиваюсь и смотрю на Атлас.

— Они могут остаться здесь или встретиться с остальными участниками «Подполья» в Чикаго. Я уверен, что там есть много вещей, с которыми они могли бы помочь. Но я оставляю это решать вам троим.

Нико и Ларк оба открывают рты, как будто собираются возразить. То ли из — за выражения лица Атласа, то ли из — за моего собственного, они оба молчат, хотя и несколько раздражены.

— Как нам связаться с Аресом?

В конце концов, нам не нужно устанавливать алтарь и приносить в жертву курицу, чтобы призвать Ареса. Все это немного обыденно. Атлас достает телефон и нажимает кнопку, прежде чем поднести его к уху.

— Я бы хотел встретиться с тобой. — Его тело напряжено, и я боюсь за телефон, крепко зажатый в его руке. Одно случайное подергивание, и эта чертова штуковина разлетится на куски.

Я не слышу другую сторону разговора, но то, как Атлас поджимает губы, заставляет меня представить комментарии Ареса. Я уверена, что он насмехается над Атласом. Или просто ведет себя как придурок.

— Да, я с твоим чемпионом. — Атлас откидывает голову назад и держит телефон перед собой, как будто больше не может слушать. Он глубоко вздыхает и снова подносит телефон к уху.

— По правде говоря, я не хочу видеть твое лицо. Я не хочу иметь с тобой ничего общего, но Рен, кажется, думает, что ты мог бы помочь ей. Итак, я вношу свою лепту, чтобы связаться с тобой.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. Срань Господня. Где тот спокойный, холодный как лед Атлас, которого я знаю и люблю?

Вау. Нет. Не люблю. Просто знаю и ценю. Или наслаждаюсь. Конечно.

— Отлично. Тогда увидимся. — Атлас вешает трубку, не попрощавшись. У него такой вид, будто он собирается швырнуть эту штуку об стену. Я вскакиваю со своего места на полу и хватаю его за запястье, протягивая его руку вниз между нами и вырывая телефон из его мертвой хватки.

— Что он сказал?

— Он согласился встретиться с нами. — Хмурый вид Атласа говорит о том, что он в восторге от этой идеи.

— Тогда ладно. Поехали.

Через час лимузин возвращается на подъездную дорожку. Я уверена, что водитель «в восторге» от того, что снова едет по гравийным дорогам. Мы соглашаемся оставить Нико, Эстеллу и Ларк на конспиративной квартире после очередного раунда разногласий. Атлас дает им номер кого — то из «Подполья», с кем можно связаться, если они решат покинуть конспиративную квартиру или если у них закончатся припасы.

Как только я узнала, что мы уезжаем, я сменила шорты на брюки. Они похожи на те, что были на нас во время испытаний. Я предполагаю, что брюки — карго — это утилитарная униформа как бунтарей, так и чемпионов.

Трудно оторваться от удобной кровати. Хороший ночной сон в безопасном месте звучит невероятно, но у нас нет такой роскоши, как время.

— Куда мы направляемся? — Спрашиваю я Атласа, как только мы устраиваемся в машине.

— Арес пришлет кого — нибудь встретить нас примерно в часе езды отсюда. Они доставят нас в один из его домов. — Атлас, похоже, не в восторге, и то, как напряженно он сидит, подчеркивает его дискомфорт от этого плана. Я понимаю, что он не доверяет Аресу, но… я доверяю. В основном.

Мы направляемся дальше в дикую местность. На улице темно, и мы не проезжаем ни через какие города. Во всех направлениях просто размытый темный лес. Должно быть, в какой — то момент я засыпаю, потому что резко просыпаюсь, когда машина останавливается. Моя голова лежит на коленях Атласа, и его пальцы покоятся на моих волосах, как будто он гладил их, пока я спала.

— Мы на месте, — тихо бормочет Атлас, как будто не хочет будоражить мои чувства, говоря слишком громко.

— Кажется, я пустила слюну тебе на бедро. — Мой голос хриплый.

— Я счастлив быть твоей подушкой в любое время, когда ты захочешь.

Водитель открывает дверцу машины и меня обдает холодом. Я сажусь прямо, и Атлас выходит из машины. Он оглядывается, прежде чем протянуть руку, чтобы помочь мне выйти. Я помню, как он сделал то же самое для Эйлы спустя много времени после того первого испытания. Такое чувство, что это было миллион лет назад, но в то же время, как будто это произошло только прошлой ночью. Тогда я видела в нем очаровашку с золотой улыбкой. Теперь я знаю, что он не такой. Это образ, который он напускает на себя. И этот образ совсем не похож на настоящего мужчину.

Я вкладываю пальцы в его протянутую руку, и он вытаскивает меня из машины. Водитель отвез нас на захудалую стоянку для отдыха. Наша машина — единственная на стоянке. Слева ветхое здание с оборванной вывеской, свисающей с фасада. Кто — то закрасил буквы из баллончика, сменив ванную на уборную.

— Мы здесь, чтобы сыграть роль в фильме ужасов? Это круто, если тебе это нравится, но ты блондин. Это автоматически делает тебя жертвой.

Атлас смотрит на меня, разинув рот, а затем из его груди вырывается раскат смеха, который разносится в ночи. Боги, этот звук такой невероятный. К черту все. Я буду бегуном. Пока он меня ловит. Атлас хватает меня за косу и оттягивает мою голову назад. Он целует меня крепко и быстро, но этого достаточно, чтобы я обмякла в его объятиях.

— Если вы не собираетесь гоняться друг за другом по лесу и обжиматься, тогда нам нужно идти. У меня есть дела поважнее.

Мы с Атласом оборачиваемся и видим мужчину, прислонившегося к цементному столбу с облупившейся желтой краской. Он находится сразу за пределами света фар, что делает его неопределенной тенью. Едва слышное рычание вырывается из горла Атласа, когда мужчина выходит на свет.

Это Гермес. Его телосложение — гибкая мускулатура бегуна, что имеет смысл, поскольку он может перемещаться куда угодно со скоростью света. Вероятно, больше всего он известен своими золотистыми кудрями, от которых все дамы падают в обморок. Я видела, как он украшал обложки десятков журналов.

Это тот, кого Арес послал встретить нас? Я настороженно смотрю на Бога, снова задаваясь вопросом, не совершили ли мы огромную ошибку.

— Оставь свои негативные мысли при себе, маленький чемпион. Я не собираюсь убивать тебя или что — то в этом роде. — Гермес хихикает, когда я не скрываю шока на лице. Пожалуйста, скажите мне, что он не умеет читать мысли.

— Тебе нужны уроки уловок. Мой брат, должно быть, сможет тебе помочь. Он довел до совершенства этот каменно — холодный фасад. На самом деле, его лицо треснет, если он проявит хоть какие — то эмоции.

Брат? Я надавливаю на пространство между глазами, головная боль готова вырваться наружу. Сейчас слишком много всего происходит. Я знаю, что Зевс — отец Гермеса, но пока он это не сказал, я не улавливала связи. Это означает, что Гермес и Атлас — братья. Боги, судя по тому, как Зевс засовывает свой член во все, что имеет пульс, у Атласа, вероятно, есть десятки братьев и сестер.

— Я думал, у тебя полно дел. Мы можем идти? — Говорит Атлас ровным и невозмутимым голосом. Его стоический характер заставляет меня хотеть вывести его из себя, тыкать в него пальцем, пока он не сорвется. Я не уверена, что это говорит обо мне. Хотя, наверное, и хорошо, что Атлас не позволяет Гермесу провоцировать себя.

— Как прикажете. — Гермес кланяется, взмахивая рукой в преувеличенном жесте. — Давайте все сейчас обнимемся. — Гермес широко разводит руки, как будто ждет, что мы войдем в его объятия. Атлас качает головой и хлопает Гермеса по руке. Он все еще держит меня за руку, так что мне нет необходимости прикасаться к Богу.

— Ты вечно все портишь. — Гермес раздражается, прежде чем нас переносят со стоянки отдыха. Всякий раз, когда я путешествовала подобным образом раньше, мне казалось, что мой желудок выдергивают через рот. Может, дело в силе, потому что то, как Гермес переносит сквозь ткань вселенной, больше похоже на прохладный ветерок, развевающий мои волосы. Это почти приятно.

Куда бы ни привел нас Гермес, там все еще темно. Мы стоим на аккуратно подстриженной лужайке в квартале, где живут представители среднего класса. Средний класс — термин не совсем точный. Здесь не так много достойно оплачиваемых рабочих мест. Элиты имеют свой бизнес и скупо распоряжаются тем скудным богатством, которое они соизволяют предоставить маленьким людям. Многие из этих домов перешли по наследству от предыдущего поколения. В наши дни большая часть общества не может позволить себе купить их.

Очевидно, что за ними не ухаживали на протяжении многих лет. С сайдинга облупилась краска, ставни покосились и сломались. Крыльцо перед домом не украшены цветами. Уличные фонари освещают потрескавшиеся тротуары, но, по крайней мере, все остальные лампочки перегорели.

Исключение составляет дом напротив нас. Он безвкусен по сравнению с показными домами, в которых мы бывали во время игр, но этот больше похож на дом, чем все те места когда — либо будут.

— Скажи Аресу, что он у меня в долгу! — Гермес отдает нам честь и затем исчезает.

Шипение и скрежет у моих ног заставляют меня резко обернуться. Неужели Гермес оставил нас на поле змей? Снова раздается шипение, и секундой позже вода окатывает нас с Атласом.

— Что за черт? — Я отскакиваю назад, только чтобы получить еще одну струю воды в спину.

— Боги, — ворчит Атлас, держа меня за руку, пока бежит к подъездной дорожке.

Моя одежда промокла. Опять. Я чертовски устала от сырости.

— Что это было? — Я смотрю на двор, повсюду вижу воду.

— Разбрызгиватели. — Атлас качает головой.

— Кто — то тратит воду на траву? — Я вытираю капли воды со лба и стряхиваю руку.

— Не кто — то. Арес. — Атлас вздыхает, ведя нас к входной двери.

— Арес? Где мы? Гермес высадил нас у дома какого — то случайного человека? — Я осматриваю окрестности в поисках причины, по которой он оставил бы нас здесь.

— Вы были на моей лужайке?

Я разворачиваюсь к входной двери. Арес заполняет почти весь дверной проем. Золотой свет льется из — за его спины в темную ночь.

— Вини Гермеса. Кстати, он сказал, что ты у него в долгу. — Атлас делает шаг вперед, чтобы войти внутрь. Я следую за ним, все еще не понимая, где мы находимся.

— Этот маленький говнюк должен быть рад, что я не требую от него всех услуг, которые он мне должен. — Арес смотрит на нас и цокает. — Снимайте обувь. Вы все в грязи.

— Прости. Ты сказал «моя лужайка»? Это твой дом? — Я отпускаю руку Атласа и занимаюсь своими ботинками, снимая их и держа в руках. Что он хочет, чтобы я с ними сделала?

Арес заходит в дом и жестом приглашает нас войти. — Оставьте обувь там. — Он указывает на коврик справа от двери. На нем отпечатки лап и надпись «вытри лапы». Я бросаю ботинки на коврик, и Атлас делает то же самое.

— Ты убил кого — то и украл его дом? — Я смотрю на Ареса широко раскрытыми глазами.

Он смеется и хлопает меня по спине так сильно, что я бы упала вперед, если бы не удержалась в последнюю минуту.

— Ты забавная, чемпионка. Добро пожаловать в мой скромный дворец. — Арес делает несколько шагов назад в гостиную, широко раскинув руки. — На самом деле, оставайтесь там. — Он указывает на нас и исчезает в коридоре.

Я наклоняюсь вперед и заглядываю в гостиную хороших размеров. По обе стороны от нее стоит удобный диван и кожаные кресла с откидной спинкой. Все они обращены к огромному телевизору. Все темное, создающее отчетливо мужскую атмосферу. Полы из темного дерева с большим ковром с закрученными узорами черного и серого цветов. У меня такое чувство, что я первая женщина, которая переступила порог этого дома. Кухню от гостиной отделяет длинный остров, у которого стоят табуреты.

Арес возвращается по коридору и бросает полотенца мне и Атласу. Я вытираюсь как можно лучше, а затем накидываю полотенце на плечи. На улице жарко, но в этом доме есть кондиционер, и он работает так хорошо, что у меня мерзнет кончик носа.

— Ты включил разбрызгиватели, как только они приземлились у тебя во дворе? — На кухне появляется Аид с фруктовым мороженым в руках. Мгновением раньше его там не было. Был ли он в гараже?

— Я ударилась головой сегодня вечером? — Бормочу я.

Аид — это тот, кого я хотела увидеть, но Атлас не упомянул об этом Аресу, так почему он здесь? Ничто в этой ночи не получается так, как я ожидала. Включая этот дом. Я всегда представляла Ареса в огромной военной комнате с картами континентов, развешанными по стенам. У них были бы маленькие кнопки, обозначающие сражения или что — то в этом роде, и показывающие, как каждый из Богов претендовал на свой кусочек мира. На большом столе была бы построена масштабная модель военной кампании с крошечными металлическими лошадками и солдатами, которых перемещали по горам и городам.

Я не ожидала увидеть пригород.

Арес закатывает глаза. — Садитесь в кожаные кресла. Я не хочу, чтобы вы намочили мой диван. — Он устраивается на краешке дивана, закидывая ноги в ботинках на низкий столик. Я замечаю, что он все еще в ботинках.

Аид выходит из кухни, все еще поедая свое фруктовым мороженное, но также держа в руках хрустальный бокал, наполненный янтарной жидкостью. Эти две вещи не могут быть приятными на вкус вместе. Он садится на противоположный конец дивана. Я выбираю кресло, ближайшее ко входу. Атлас не садится. Он стоит рядом с моим креслом, скрестив руки на груди, его лицо ничего не выражает.

— Что ты здесь делаешь? — Выпаливаю я Аиду. Я объясняю свою прямоту тем фактом, что я только что проснулась, и своим знакомством с Аидом. Я всегда чувствовала себя с ним комфортно, почти по семейному. Почему — то я все время забываю, что он Бог Подземного мира. Я должна кланяться и дрожать в своих ботинках. Вместо этого мне почему — то хочется его обнять.

— Рен. Я так разочарован.

У меня сердце сжимается в груди. О черт, я только что облажалась со всей этой ситуацией сегодня вечером. Я привела Атласа прямо в дом Бога. Они собираются убить нас.

— Перри была совершенно выбита из колеи, когда ты выбыла из игр. Она не перестает говорить об этом. Я боюсь, что она собирается выследить Джейд посреди ночи и задушить ее во сне. — Аид, похоже, в восторге от этой мысли.

Из моего рта вырывается лающий удивленный смех. Это не то, что я ожидала, что он скажет. Аид доедает эскимо и встает с дивана, чтобы выбросить палочку в мусорку на кухне. Это так по — домашнему.

Когда он возвращается в гостиную, его глаза искрятся добродушием. Как будто услышав мои предыдущие мысли, он пересекает комнату, наклоняется и обнимает меня одной рукой. Он выпрямляется и сжимает мое плечо, прежде чем погладить меня по голове.

— Почему его обнимают? — Голос Ареса звучит обиженно. Я поворачиваю голову и смотрю на Бога Войны.

— Хочешь, я тебя обниму?

— Я не хочу просить об этом, — раздраженно говорит Арес. Он ссутуливается на своем месте и закидывает лодыжку на колено другой ноги. Он берет пульт с кофейного столика и включает гигантский телевизор. Идет трансляция Олимпийских игр.

Правда?

Что происходит прямо сейчас?

— Каким бы восхитительным ни было это воссоединение, нам, вероятно, следует перейти к цели нашего визита. — Атлас сердито смотрит со своего места рядом со мной. Я протягиваю руку и щиплю его за бедро, заставляя его вздрогнуть. Арес хихикает со своего места на диване, а Аид выглядит подозрительно, как будто пытается скрыть ухмылку. Каким бы грубым ни было резкое заявление Атласа, он не ошибается.

— Атлас прав. — Вот тут начинается самое сложное. Я сажусь на руки, чтобы не размахивать ими, пока на ощупь пробираюсь по этому минному полю. — Я хотела бы поговорить с вами о кое-чем щекотливом.

Это неподходящее слово для данной ситуации, но на самом деле, нет подходящего термина, который бы описал, насколько все это хреново. Внезапно тепло, исходящее от Атласа, становится скорее успокаивающим, чем удушающим. Я вытираю ладони о штаны, а затем скрещиваю руки на груди, чтобы перестать ерзать. Я поднимаю взгляд на телевизор и удивленно моргаю, когда вижу Грир. На данный момент показывают кадры со всех испытаний и определяют рейтинг оставшихся чемпионов. Это нереально.

— Просто выкладывай, — говорит Арес, зевая. Наверное, я наскучила ему, но он не какой — то слабый Бог, обладающий незначительной силой. Я собираюсь рассказать свой секрет Богу Подземного Мира и Войны. Секрет, о котором мой отец бесконечно напоминал мне, чтобы я никогда не рассказывала ни одной живой душе.

Я запоминаю все возможные выходы на случай, если нам понадобится бежать. Там есть раздвижная стеклянная дверь, которая ведет во внутренний дворик. Я могла бы запустить маленькой металлической статуэткой собаки, которая стоит на книжной полке, в стекло. Оно бы разбилось, и мы с Атласом смогли бы убежать.

У Ареса есть собака? Или он просто хочет собаку? В этом доме полно всякого дерьма на собачью тематику.

Атлас ерзает, пересаживаясь на подлокотник моего кресла. Его рука ложится на спинку, почти обвивая мои плечи. Я знаю, что он притворяется, пытаясь дать понять, что он не боится двух Богов, сидящих перед нами. Да и я бы не сказала, что боюсь их. Да, они могут избить меня до полусмерти, вздернуть на веревке и пытать, но если у них нет клинка Гефеста, они не смогут убить меня.

Вот только я готов поспорить, что у них двоих в арсенале есть такое оружие.

— Мне нужна помощь в поиске кое — кого, кого, я думаю, ты можешь знать. — Я обращаюсь к Аиду.

Его взгляд опускается на амулет у меня на шее, прежде чем опуститься чуть ниже. Из — под моей рубашки выглядывает верхняя часть фирменного клейма Натаниэля.

— Что это? — Аид кивает на мою грудь. Он уже видел мое ожерелье. И он знает, что такое грудь. Я не хочу отвлекаться на разговоры об этом придурке, Натаниэле, поэтому я поднимаю воротник своей майки.

— Роджерс подумал, что должен пометить ее как свою собственность, — беспечно говорит Арес, но смерть, назревающая в его взгляде, и то, как раздуваются его ноздри, совсем не легкомысленны.

Когда мой взгляд возвращается к Аиду, у меня кровь стынет в жилах. Его глаза всегда темные, но прямо сейчас они — бурлящая бездна черноты. Я не могу отвести взгляд. Я клянусь, что тысячи душ плавают в темных глубинах, глядя на меня с пылающей жаждой мести.

Моя Фурия поет. Я сгибаю плечи, чувствуя жжение в крыльях, когда они жаждут вырваться на свободу. Я не знаю, что это такое, но я кое — что улавливаю в сути Аида. Между нами двумя есть связь, сходство. Аид, должно быть, что — то увидел на моем лице, потому что опасность исчезла из его взгляда, и его рот растянулся в улыбке.

Я замечала это раньше, и теперь вижу снова. Клянусь, у Аида есть клыки.

— Кого тебе нужно помочь найти?

Я вздрагиваю, как будто освобождаюсь от транса. Арес и Аид пристально наблюдают за мной. Пальцы Атласа опускаются на мой затылок, и он слегка сжимает их, напоминая мне, что он рядом. По крайней мере, я думаю, что именно это он пытается показать. Черт, может быть, он хочет сказать мне, что я должна быть готова схватить статуэтку собаки и швырнуть ее в окно, когда он скажет «уходи».

— Мне нужна помощь в поисках моей бабушки. — Я делаю глубокий вдох, мое сердце колотится под ребрами так сильно, что я боюсь, как бы кость не треснула. После этого пути назад нет. Если я ошибаюсь насчет Ареса и Аида, я не доживу до завтрашнего дня.

— А кто именно твоя бабушка? — Арес снова задает вопросы. Когда я поворачиваюсь к Аиду, в его глазах появляется блеск. Неужели он уже знает?

Да, он знает.

— Мою бабушку зовут Никс.

Я задерживаю дыхание, все мое тело напрягается, готовое к прыжку. Мой взгляд прикован к статуэтке собаки. Я готова бежать, если потребуется. Я буду драться. Я не пойду ко дну, не брыкаясь и не крича.

Никто не набрасывается на меня. Арес откидывает голову назад и издает такой раскатистый смех, что я подпрыгиваю на своем месте. Аид все еще улыбается, как будто я ничего не сказала.

— Ты знал?

Пальцы Атласа касаются моего затылка. Может, он и тихий, но он прямо рядом со мной. Он посылает мне поддержку и силу, которых я ни от кого не испытывала с тех пор, как умер мой отец.

— Что заставляет тебя думать, что я знаю, где прячется одна из самых известных Фурий? — Аид откидывается на спинку стула, взбалтывая напиток в своем хрустальном бокале, прежде чем сделать глоток.

— Я доверяю своей интуиции. — И я действительно надеюсь, что не пожалею об этом.

— Ты не боишься, что только что сообщила нам информацию, которая может уничтожить тебя? — Арес складывает пальцы домиком и постукивает ими по подбородку.

— Боюсь, — заявляю я прямо, потому что нет причин лгать. Я была бы дурой, если бы думала, что не рискую, приезжая сюда, но я должна была это сделать. Что мне однажды сказала Грир? Иногда перемены требуют больших шагов.

— Это либо очень глупо, либо храбро. — Арес бормочет, оттягивая момент. Моя рубашка на спине промокла от пота. Хорошо, что на мне все еще надето это чертово полотенце, иначе я бы испачкала кожаное кресло Ареса.

— И что же это из двух вариантов? — Мое раздражение растет с каждой секундой. Я собираюсь расправить крылья и направить всю свою энергию в кулак, который соединится с лицом Ареса. Арес подпитывается конфликтом. Он, вероятно, впитывает все мои тревожные переживания.

— Я уже знал. — Он пожимает плечами и опускается обратно на диван. Пальцы Атласа сжимаются на моем затылке. Он тоже удивлен этой новостью.

— Ты знал? — Я шепчу, боясь, что если буду говорить громче, то закричу.

— Ага. — Арес смотрит на меня в ответ, явно забавляясь моим гневом.

— Как долго? — Моя челюсть сжата. Я сжимаю руки так сильно, что сжимаю грудь.

Длинная, медленная улыбка расползается по лицу Ареса. — С самого начала, чемпион.

Мое дыхание учащается, а спина пульсирует там, где я пытаюсь сдержать свои крылья. — Что это значит?

Аид хлопает себя руками по бедрам. — Ладно, давайте сделаем несколько успокаивающих вдохов. — Он встает, шлепая Ареса по затылку. От этого я чувствую себя немного лучше.

Аид подходит, пока не оказывается передо мной, а затем опускается и садится на кофейный столик. Это ставит нас на более равный уровень. — Я подозревал это с первой нашей встречи. Но когда я увидел твой амулет в лесу в Лерне, я понял.

Я сжимаю крошечную змейку на своем ожерелье. — Почему именно амулет?

Аид откидывается назад, перенося вес тела на руки. — Я помогал создавать его для друга.

Все, что я могу сделать, это моргнуть, пока мой разум пытается осмыслить все эти откровения.

— Знают ли другие боги? — Спрашивает Атлас, его низкий голос полон обещаний разорвать мир на части. Я оглядываюсь на него, но на его лице нет тех эмоций, которые прозвучали в его голосе.

— Нет, — отвечает Арес одним коротким возгласом.

— Ты собираешься им рассказать? — Атлас огрызается в ответ.

Арес снова обращает свое внимание на меня. — Зачем мне хранить это в секрете на протяжении всех Игр, только чтобы разоблачить тебя сейчас?

— Я не знаю. Для начала, зачем тебе держать это в секрете? — Я пожимаю плечами.

— Я уже говорил тебе почему. Может быть, в следующий раз послушаешь, когда Бог будет наделять тебя мудростью.

Я стону и закатываю глаза, прежде чем взять себя в руки. Должна ли я больше бояться? Но также, о чем он говорит? Имеет ли он в виду свои случайные лекции, которые читал мне на вечеринках? О войне и сражениях?

— Не обращай на него внимания. Он дуется, потому что ему нравилось иметь секрет, о котором никто другой не догадался. — Аид отстраняет Ареса взмахом руки. — Ты ищешь Никс?

Я не рассчитывала, что это будет так неловко. Почему я не подумала, что просить Бога найти существо, которое помогало усыпить других Богов на три тысячелетия, было бы конфликтом интересов — выше моего понимания.

— Да.

— Ты знаешь, как Боги были усыплены, Рен? — Аид продолжает задавать нелицеприятные вопросы.

Я качаю головой. Аид кивает. — Тебе придется спросить об этой истории у Никс, когда увидишь ее. Я отведу тебя.

— Ты знаешь, где она?

— Да, знаю.

Я снова обращаю внимание на Ареса, который смотрит, как Грир стреляет из лука, словно это порно по телевизору.

— А ты? Тебя это устраивает?

Арес поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, мрачная улыбка делает его более угрожающим, если это возможно. — Я уже говорил тебе, как сильно я люблю хорошую битву. И мне не терпится ввязаться в драку.

Гэрмес больше не появился, чтобы перенести нас к бабушке Рен. Вместо этого к ранчо Ареса, построенному в середине века, подъезжает длинный черный лимузин. Машина бросается в глаза в этом квартале.

— Она в пределах досягаемости машины? — Спрашивает Рен, как только она, Аид и я усаживаемся в машину. Ареса с нами нет. Он устроился в одном из своих глубоких кресел, с ухмылкой наблюдая, как Грир доминирует на Олимпийских Играх.

— Она примерно в часе езды, — отвечает Аид.

Мы с Рен сидим задом наперед, в то время как Аид занимает большую часть своего места. Рен ерзает, скрещивает и разгибает ноги, как будто ей неудобно. Я практически вижу, какие вопросы крутятся у нее в голове.

— Где мы? — Территория Ареса находится недалеко от Австралии и Южной части Тихого океана. Я совершенно уверена, что мы находимся не там.

— Мы примерно в часе езды от Чикаго.

Рен замирает, ее глаза сузились. Я предположил, что Гермес перенес нас с одного конца континента на другой. Мы всего в часе или двух езды от конспиративной квартиры.

— Почему у Ареса дом в захудалом районе в пригороде Чикаго? — Рен выглядывает в окно, но слишком темно, чтобы что — либо разглядеть.

— Кто знает? — Говорит Аид. — Он странный.

Я усмехаюсь, и Рен медленно поворачивается, чтобы посмотреть на меня, приподняв бровь. — Успокойся. Ты можешь что — то пропустить.

В ее глазах искрится юмор, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь ей в ответ. Рен моргает, глядя на меня, а затем втягивает воздух, как будто забыла вдохнуть. Впервые за чертовски долгое время мое лицо заливается краской. Рен пробуждает во мне что — то новое. Никто другой никогда не вызывал во мне желания сбросить весь лед и быть самим собой. Я хочу подтрунивать и драться, смеяться и трахаться. Когда я рядом с Рен, я чувствую, что мог бы стать лучшим человеком, лучшей версией себя. Прямо сейчас мне очень хочется перетащить ее через сиденье к себе на колени, но мне не особенно хочется делать это на глазах у Аида.

— Мы встречаемся с кем — нибудь в Чикаго? Они собираются отвезти нас к Никс? — Спрашиваю я, когда, наконец, отрываю взгляд от Рен.

Аид смотрит на нас, изучая наши лица, как будто осуждает нас двоих. Я не знаю, что он видит, но он кивает, как будто одобряя.

— Нет. Я везу вас прямо к Никс.

— Никс в Чикаго? — Голос Рен повышается от удивления. У меня не было возможности поговорить с Рен о ее бабушке. Часто ли она ее видела? Они близки? Рен освежающе приземленная. Никс — первородная. Как это случилось?

Рен открывает рот, затем закрывает его. Она отворачивается и с минуту смотрит в окно, прежде чем снова посмотреть на Аида. — Если ты знаешь, кто я такая, почему ты помогаешь мне?

Черт. Нам нужно это знать. У меня тот же чертов вопрос. Почему Аид и Арес готовы помочь Фурии, которая может усыпить их? Особенно Ареса. Фурии наказали его в прошлый раз, вместе с моим отцом и остальными. Я хочу верить, что это не ловушка, но я так долго был в полной боевой готовности, что не могу просто расслабиться и надеяться, что все сложится к лучшему.

— Вы знали, что меня не усыпили вместе с остальными богами? — Аид откидывается на спинку сиденья и скрещивает руки.

— Слухи ходили всегда, но мой отец не раскрывает подробностей о том времени, — отвечаю я. Рен качает головой, давая ему понять, что она не в курсе.

Аид кивает. В его глазах появляется отстраненное выражение, как будто он переживает давно похороненные воспоминания. Я полагаю, если он вспоминает о том, когда все Боги были усыплены, то это было практически вечность назад.

— Это правда. Не все Боги были усыплены. Но ни один из главных Богов Олимпа не остался невредимым.

— Кроме тебя, — напоминаю я ему.

— Технически, можно сказать, что я один из Богов Олимпа, но меня часто упускают из виду. Не то чтобы я возражал. Мне не нужно быть связанным с остальными, чтобы чувствовать себя особенным. И это правда, что многие младшие боги также избежали гнева Фурий. Это не значит, что они были невиновны в несправедливости и не должны были быть наказаны, но это просто было невозможно. Фуриям потребовалось огромное усилие, чтобы усыпить столько Богов, сколько им удалось.

Солнце начинает всходить. Я потерял счет тому, как долго я не спал и когда в последний раз ел. Я приготовил бутерброды для Рен, но ничего не съел. Я знал, что, когда Рен голодна, ее характер становится вспыльчивым. Однако дело не только в этом. С Рен возникает необходимость заботиться о ней. Она делает это не для себя. Кто — то должен. Мое внимание резко возвращается к Аиду, когда он снова заговаривает.

— У Никс было две сестры. Они были невероятно сильны, особенно когда объединяли свою силу. В те времена Фурии были ответственны за то, чтобы те немногие законы, которые у нас были, соблюдались соответствующим образом. Не имело значения, человек ты или Бог. Фурии защищали тех, с кем поступили несправедливо, и предоставляли им возможность для возмездия.

— Со временем Боги все больше выходили из — под контроля. Люди становились их игрушками и боксерскими грушами. В конце концов, это было так плохо, что Фурии больше не могли оставаться в стороне. Был ли я невиновен во всем этом? Нет. Никто из нас по — настоящему не невиновен, если мы ничего не делаем, в то время как другие страдают. Но я сказал себе, что это не моя ответственность. Я был Богом Подземного мира. Это были мои владения. Я не должен беспокоиться о живых.

— Мне потребовалось очень много времени, чтобы понять, что живые или мертвые — я должен заботиться о жизнях других. — Аид проводит рукой по своим темным волосам. Прошли тысячи лет, но это признание как будто все еще свежо. Его вина осязаема.

— Фурии родились из глубин Подземного Мира. Отлитые из песков Олимпа, земного пепла и смешанные с водами реки Стикс. Титаны вдохнули в них жизнь еще до того, как многие из Богов, которых вы знаете сегодня, вообще родились.

Титаны. От одного упоминания этих древних существ у меня волосы встают дыбом. Говорят, что они уснули за целую вечность до того, как Боги Олимпа были отправлены на покой. Они жили так долго, что ничего так не хотели, как покоя во сне.

— Как Фурии усыпили богов? — Рен наклоняется вперед, очарованная историей, которую рассказывает Аид.

— На этот вопрос Никс придется ответить самой. — Аид замолкает. Рен несколько раз моргает, как будто просыпается.

Как получилось, что мы сталкиваемся с теми же проблемами, которые мучили нас тысячи лет назад? Мой отец и другие Боги злоупотребляют своей властью. Фурии — последняя надежда на наше будущее. За исключением того, что нет всего вида, который мог бы нам помочь. Это только Рен и, возможно, Никс. Я верю, что Кэт и «Подполье» в принципе поступают правильно. Я понимаю, почему она недавно привела все в движение. Они работают над тем, чтобы вернуть себе власть, освободить народ этой территории от прихотей Богов и жрецов. Я знаю, что это необходимо, но меня действительно начинает возмущать необходимость втягивать Рен в эту неразбериху.

Мы втянули Рену в эту борьбу, не спросив, хочет ли она быть участницей. Я виноват больше всех. Я взял то небольшое доверие, которое Рен питала ко мне, и разбил его. Моя единственная надежда в том, что, в конце концов, это стоит всего, через что я заставил ее пройти. Если мы не усыпим Богов, то потеряем все.

Я поворачиваюсь к окну, прижимаюсь лбом к прохладному стеклу и смотрю, как появляется мой город. Встает солнце, окрашивая небо в сумрачно — серый цвет. Этим утром нас не ждет яркий оранжевый восход. Похоже, что дождь возобновится.

Чем дальше мы въезжаем в город, тем больше я запутываюсь. Не знаю, куда я ожидала, что мы попадем, но когда мы проезжаем «Дыру», захудалый бар, где я работала последние шесть лет, я поворачиваюсь к Аиду с вопросительным взглядом.

— Что мы делаем в Старом городе? — Это район, в котором я выросла. Мы никогда не давали нового названия Чикаго или каким — либо частям нашего города. Зевс и Гера пытались внедрить систему именования, ориентированную на Богов, на своей территории. Некоторые города сменили свои названия, например, Вашингтон, округ Колумбия, который теперь называется Гератон. Но большинство людей отказываются использовать названия, данные Богами. В какой — то момент жрецы даже пытались изменить названия улиц, но чаще всего вывески закрашивали из баллончика, сбивали или крали.

— Дело не только в твоем районе. — Аид хитро улыбается мне.

Другие вопросы вертятся у меня на кончике языка. У меня нет времени задать их, потому что лимузин останавливается перед четырехэтажным жилым домом. Раствор на кирпичах испещрен дырками и местами крошится. Желоба забиты мусором, а на цементных ступеньках, ведущих ко входной двери, с левой стороны не хватает куска. Ржавые перила полностью отвалились от ступенек и прислонены к стене здания.

Я проходила мимо этих квартир сотни раз в своей жизни. Я не понимаю, почему мы здесь сейчас.

— Нам, вероятно, следует поторопиться внутрь. Мы не хотели бы привлекать ненужное внимание, — говорит Аид, стуча в окно перегородки. Это должно быть каким — то сигналом для водителя. Аид указывает на дверь, и Атлас открывает ее без комментариев. Зная, что Аид прав, я выскакиваю из машины и поднимаюсь по осыпающимся ступенькам многоквартирного дома.

Это не то место, где нужно, чтобы тебя впускали внутрь. На самом деле, в большинстве многоквартирных домов здесь нет никакой системы безопасности, кроме засова. Входная дверь покосилась от непогоды, и я упираюсь бедром в старое дерево, чтобы распахнуть ее.

Атлас и Аид идут прямо за мной. Атлас закрывает дверь, и мы втроем оказываемся в узком коридоре. Пол покрыт серым ковровым покрытием, которому как минимум сорок лет. В некоторых местах оно порвано и потерто. В других местах оно темнее, там, где что — то было пролито и никогда должным образом не убиралось. Сразу справа от нас есть лестница, ведущая на другие этажи.

— Куда? — Я обращаю свой вопрос к Аиду, поскольку он единственный, кто знает, куда мы направляемся.

— На самый верх.

В здании есть лифт, но желтый оттенок вывески «Не работает» говорит о том, что он давно не работал. Мы поднимаемся по лестнице этаж за этажом, пока не достигаем верха. На четвертом этаже воздух застоявшийся и горячий. Я отступаю в сторону, как только мы достигаем площадки, пропуская Аида вперед. Он проходит почти до конца коридора к квартире 4D и стучит костяшками пальцев в дверь.

Мое сердце замирает. О боги, только сейчас до меня доходит, что я впервые за много лет увижу свою бабушку. Она — моя единственная живая семья. Я нервничаю, взволнован и начинаю потеть от предвкушения.

Кто — то бормочет за дверью, и мне кажется, я слышу: «придержи коней». Звон цепей и сдвигаемых замков заставляет меня расправить плечи и вытереть вспотевшие ладони о штаны. Я провожу рукой по волосам. Они все еще заплетены, но в беспорядке. Прямо сейчас их не поправить.

Дверь приоткрывается, и половина лица миссис Шнельман смотрит на нас через приоткрытую дверь. Я в замешательстве поворачиваюсь к Аиду. Почему мы здесь? Миссис Шнельман — местная сумасшедшая. Она регулярно бросает куски хлеба в людей, которые проходят мимо ее дома, и я не раз слышала, как она кричала об Элвисе. — Я думаю, мы пришли не по адресу.

— Не мямли. Это невежливо, — говорит миссис Шнельман из — за двери, затем захлопывает ее. Я официально вспотела. Жара от пребывания на четвертом этаже, где нет окон, чтобы впускать ветерок, удушающая. Я провожу рукой по лбу и поворачиваюсь к Аиду. Зачем он привел нас сюда? Он выглядит круто в черных брюках и черной рубашке на пуговицах. Его руки засунуты в карманы, как будто ему наплевать на весь мир.

— Просто подожди, — говорит Аид.

Я смотрю через плечо на Атласа. Он не выглядит смущенным, но и особых эмоций не проявляет. Он стоит позади меня, прижимаясь грудью к моей спине. Его пальцы сжимают мое бедро, и я почти поддаюсь желанию прижаться к нему. Позволить ему взвалить часть веса на свои плечи.

Снова звенят цепочки, и дверь широко распахивается.

— Давайте, убирайтесь из коридора. — Миссис Шнельман прищелкивает языком, как будто дверь была открыта последние пять минут, а мы еле стоим на ногах.

Женщине не может быть ни на день меньше девяноста лет. Я великодушно скажу, что в ее черных ортопедических туфлях — она ростом пять футов один дюйм. У нее тонкие серебристые волосы, которые она собрала в пучок на макушке. Кожа ее лица тонкая, как бумага, а глаза слегка затуманены катарактой. Она такая хрупкая, что сильный кашель может сломать ей кости.

— Я думаю, произошла ошибка. Мне жаль. — Я снова смотрю на Аида в поисках подтверждения, но он просто жестом показывает, что нам следует зайти внутрь.

Есть ли у миссис Шнельман соседка по комнате? Я не могу представить Никс, живущую с этой пожилой женщиной, которая балансирует на грани деменции.

Аид закрывает за нами дверь и снова запирает все десять замков. Мы с Атласом стоим у небольшого входа, но Аид неторопливо входит, как будто бывал здесь раньше.

Квартира больше, чем кажется снаружи. Вся мебель старая и подержанная, но в хорошем состоянии. У одной стены стоит небольшой диванчик. Книжные полки занимают все свободное пространство на стене и забиты томами. Есть кресло у окна, заваленное подушками, как будто кто — то часто сидит там и читает.

Кухня находится справа от гостиной. Рядом с ней находится коридор, который, вероятно, ведет в спальню и ванную комнату. Стены нуждаются в свежем слое краски, по крайней мере, те, которые видны сквозь книжные полки. Но все аккуратно. В квартире пахнет свежеиспеченным хлебом и напоминает мне о давно утраченных воспоминаниях. Все это очень по — домашнему.

— Хотите чаю? Я не пью кофе. — Она проходит сквозь меня, как товарный поезд. — Может, позавтракаете? Я мало что знаю, но, кажется, припоминаю, что ты любишь французские тосты. Я могу приготовить их на скорую руку?

— Нет, в этом нет необходимости. — Мой голос срывается. Я поднимаю голову и снова смотрю на миссис Шнельман. Не просто беглый взгляд, но я действительно изучаю ее. Она невысокая, но спина прямая как стрела. На ней платье в цветочек, или, может быть, это халат? По сути, это мешок, скрывающий любую форму, но ее ноги обнажены от икр и ниже. Ноги, которые выглядят сильными и по — прежнему стройными.

— Откуда ты знаешь, что я люблю французские тосты?

Миссис Шнельман улыбается мне. Улыбка медленно расплывается на ее лице, но чем шире она становится, тем больше мне кажется, что я вообще ничего не знаю. Это не какая — нибудь дряхлая старуха. Эти затуманенные катарактой глаза проницательны и оценивают.

Я бросаю взгляд на Атласа, который наблюдает за пожилой женщиной с таким же пристальным вниманием, как и я. Что — то не так.

— Черт возьми, это была плохая идея, — бормочет Атлас, но все в комнате его слышат.

— Ты уже в моем логове. Немного поздновато сожалеть, тебе не кажется? — Со смешком говорит миссис Шнельман.

В отличие от хрипловатого голоса, окрашенного возрастом, смех у нее звонкий и молодой. Несмотря на то, что я не слышала его много лет, я узнаю его.

— Никс? — Атлас все еще стоит у меня за спиной, и он делает шаг ближе, прижимая наши тела друг к другу. Мы не сделали и двух шагов вглубь гостиной. Аид устроился на подоконнике как дома, выглядя расслабленным.

— Это уловка? — Атлант рычит, направляя свое обвинение Аиду.

— Я, конечно, годами обманывала людей, но не так, как вы думаете, — вместо этого отвечает миссис Шнельман. Она поднимает руки, и Атлас толкает меня за спину. Я раздраженно отталкиваю его в сторону. Неужели он думает, что пожилая женщина набросится на меня с кулаками или огненными шарами? Могут ли Боги сделать это? Возможно, это оправданный страх.

Миссис Шнельман приподнимает бровь и медленно снимает тонкое золотое колечко с безымянного пальца левой руки. Преображение происходит мгновенно. Словно пелена, спадающая с моих глаз, старая женщина исчезает и на ее месте появляется моя бабушка — Никс.

Странно называть ее моей бабушкой, поскольку она выглядит ни на день не старше тридцати. Тем не менее, это та, кто она есть. Даже если наши контакты были очень далеки и немногочисленны, потому что нам было слишком опасно встречаться. У меня сжимается сердце при мысли о том, что все это время она была так близко, выдавая себя за миссис Шнельман.

У меня нет настоящих воспоминаний о моей матери. Мне было два года, когда она погибла на Олимпийских Играх. Однако у моего отца были фотографии, и они висели на стенах нашей квартиры. Я вижу намеки на мою мать в Никс, а также во мне. У всех нас одинаковые темно — синие глаза. Длинные темно — каштановые волосы, которые по — прежнему собраны в пучок, того же каштанового цвета, но на этом сходство заканчивается. Никто, глядя на нас, не догадается, что мы родственники. Моя кожа более темного цвета из — за загара, а она на несколько дюймов ниже меня.

— Ты плюнула в Ники Спалдуче и бросила в него мусор. — Почему это первое, что слетело с моих губ после того, как я не видела свою бабушку девять лет?

Никс хихикает и протягивает руки. — Меня даже не обнимут перед началом допроса?

Моя грудь переполняется эмоциями. Я даже не могу точно определить, что я чувствую прямо сейчас. Все слишком запутано. Я безумно рада видеть ее, но в то же время меня охватывает странная тоска по моей матери. Гнев также кипит под поверхностью, потому что до меня только что дошло, что Никс была всего в нескольких кварталах от меня в течение многих лет.

Я пересекаю комнату и оказываюсь в ее объятиях, прежде чем решаю, какая эмоция сильнее. Никс обнимает меня так крепко, что трудно дышать. Или, может быть, это потому, что я пытаюсь сдержать слезы. Я не хочу плакать перед Аидом и Атласом. Я не хочу, чтобы Никс думала, что я слабая.

Никс гладит меня по волосам, как будто я все еще маленький ребенок. — Моя милая девочка. Я так по тебе скучала. — В ее голосе слышится дрожь, и я прижимаю ее еще крепче.

— Я так горжусь тобой, — тихо шепчет она так, чтобы слышала только я.

Я отстраняюсь с громким выдохом. Никс хватает меня за бицепсы и сжимает их, глядя мне в лицо и качая головой. — Посмотри на себя. Моя великолепная девочка.

— Мне кажется, что ты больше делаешь себе комплимент, поскольку у нас одни и те же гены.

Никс хихикает, а затем слегка шлепает меня по плечу, прежде чем отпустить другую руку. Ее взгляд скользит к Атлас, которая топчется позади нас, как взволнованная мать-наседка. Я смотрю на него через плечо. Каждый его мускул напряжен. Он готов наброситься в любой момент.

— Похоже, ты здорово влипла, Рен. — Она смотрит на Атласа, но потом подмигивает мне.

Никс хватает меня за руку и тянет к дивану. Она садится и притягивает меня к себе. Атлас остается начеку, обшаривая глазами комнату, словно ждет, что вот — вот выскочит еще одно мифическое чудовище и начнет нападать на нас.

— Сядь, чемпион, — командует Никс, окидывая Атласа расчетливым взглядом. — Ничто не причинит вреда никому в этой комнате. Даю тебе слово.

Атлас на мгновение задумывается, прежде чем наклонить голову в знак согласия. Пересекая комнату, он выбирает стул так, чтобы видеть и меня, и входную дверь.

— Ты была здесь все это время? — Я пытаюсь скрыть боль в своем голосе, но у меня это не получается.

Никс поворачивается, чтобы посмотреть на меня, на ее лице написана грусть. — Это был единственный способ обезопасить тебя. Никто не должен был знать, что мы связаны. Но я не могла просто исчезнуть и не присматривать за тобой. — Никс все еще держит меня за руку. Ее пальцы сжимают мои, и в уголках ее глаз появляются печальные морщинки.

Я знаю, что она права, но все равно это отстой. Хотя я ее не виню. Я виню Богов и жрецов, которые годами выслеживали Фурий и не давали Никс возможности показать свое лицо.

— Я смотрела игры, — говорит Никс с оттенком отвращения в голосе.

Я это понимаю. Игры отняли у нее дочь. Они — извращенное творение Зевса и Натаниэля Роджерса. Прикрытые концепцией единства, когда на самом деле они предназначены для убийства невинных людей ради развлечения. Они отвратительны.

— Ты всегда была умной девочкой. Я думаю, ты бы выиграла игры, если бы не бросила их. — Никс звучит почти раздраженно, но я должна была придумать способ освободиться от дурацкого контракта, который привязывал меня к играм.

— Да, что ж, трудно оставаться незамеченной, когда за тобой круглосуточно следят камеры. Кроме того, мы были связаны контрактом. Мы не могли выйти из игры, если бы не проиграли. Учитывая то, как обостряется ситуация на территории, мы не могли продолжать тратить время на решение испытаний.

— А потом Натаниэль Роджерс купил тебя на аукционе? — В глазах моей бабушки вспыхивает огонек, и я вижу, как ее Фурия рвется наружу. Аид уже поговорил с ней? Должно быть, поговорил, раз она не удивлена, увидев нас. Она может казаться спокойной, но от ее кожи исходит ярость. Моя собственная Фурия поет в присутствии другого существа такого же вида. Я хочу расправить крылья и полететь рядом с Никс.

Я ерзаю на стуле, чувствуя беспокойство. От этого движения моя майка сдвигается, и взгляд Никс опускается на мою грудь. Ее голова наклоняется набок, глаза сужаются, когда она рассматривает клеймо, которое Натаниэль оставил на моей коже. Она зацепляет пальцем воротник моей майки и оттягивает его вниз, чтобы показать весь шрам.

— Сукин сын, — бормочет Никс, выглядя потерянной в своих мыслях. — Дерзость. И прямо у всех под носом.

Атлас наклоняется вперед. — Что ты имеешь в виду?

— Как ты это получила? — Спрашивает Никс вместо ответа на вопрос Атласа.

— Натаниэлю Роджерсу нравится, когда все знают, что ты его собственность.

Из горла моей бабушки вырывается тихий смешок. Она отпускает мою майку и поворачивает голову к Аиду. Очевидно, ему наскучил весь наш разговор, он нашел книгу и читает. Или, может быть, он просто пытается дать нам немного уединения. Его комфорт в доме моей бабушки удивляет. Как будто он уже бывал здесь раз или два.

— Ты видел это? — Никс показывает на мою грудь.

Аид следит за ее пальцем и смотрит на отметину. Осторожно откладывая книгу, он встает и пересекает комнату. Остановившись прямо за Никс, он наклоняется, чтобы получше рассмотреть клеймо у меня на груди. Он щурится и двигает головой из стороны в сторону, как будто пытается истолковать то, что видит.

Пожав плечами, он поворачивается к Никс. — Я вижу треугольник с двумя линиями посередине. Это не простая царапина. Она полностью заживет?

— В конце концов, — говорю я. Это уже в тысячу раз лучше, чем было. С такой глубокой раной моей коже потребуется некоторое время, чтобы восстановиться. Я опускаю подбородок и смотрю на уже исчезающее клеймо. Грима носил на своей мантии булавку с этим клеймом. На кольце Натаниэля был тот же символ. Даже в той странной мастерской, через которую мы сбежали в доме Натаниэля, этот символ был на одной из книг. Я не придавала этому особого значения, кроме того, что это клеймо Натаниэля, но что, если это значит нечто большее.

Никс раздраженно выдыхает. — Я не просила тебя осматривать шрам. Ты узнаешь отметину?

— А должен? — Аид снова бросает взгляд на клеймо.

— Конечно, ты бы этого не узнал. Я должна была отправить тебя спать с другими чертовыми Богами, — бормочет Никс себе под нос.

— За исключением того, что я слишком сильно тебе нравлюсь для этого. — Аид улыбается моей бабушке, прежде чем возвращается на свое место и берет книгу.

— Прежде чем ты совсем потеряешься в бальных залах и нижних юбках, — она кивает на исторический роман, который читает Аид, — тебе, возможно, захочется обратить внимание вот на это.

Мы с Атласом ловим каждое ее слово. Атлас наклоняется вперед, положив руки на колени. Его каменное лицо выражает больше эмоций, чем обычно, намек на гнев вспыхивает в его глазах, когда они останавливаются на клейме.

Аид послушно кладет книгу обратно. Скрестив руки на груди, он прислоняется плечом к книжной полке и ждет, когда она продолжит.

— Натаниэль Роджерс выжег этот символ на твоей коже? — Никс смотрит на меня, ожидая подтверждения.

— Да, один из его приспешников.

— Я всегда знала, что с этим мудаком что — то не так. Помимо очевидного. — Ноздри моей бабушки раздуваются. — Это символ Долоса, — она говорит это так, словно только что сбросила бомбу, но остальные из нас понятия не имеют. По крайней мере, я так думаю, пока Атлас не сядет прямее.

— Долос, Бог Обмана? Кто известен своим предательством и лживостью?

— По крайней мере, у одной из вас есть хоть капля здравого смысла. — Никс вскидывает руки, словно вознося хвалу небу.

Клянусь, лицо Атласа вспыхивает от смущения. Как будто одобрение Никс удивительнее всего, с чем он когда — либо сталкивался. Атлас прочищает горло и потирает затылок. — Какое отношение он имеет к Натаниэлю Роджерсу?

— Натаниэль что, боготворит его или что — то в этом роде? — Технически, жрецы целуют задницы всем Богам, но странно, что Натаниэль носил именно этот символ.

Никс бормочет себе под нос. — В этом есть смысл. Он всегда был подлым сукиным сыном. Он избежал сна. Большинство из них забыли о самом его существовании.

— Ты не можешь иметь в виду… — Я задыхаюсь, кусочки мозаики встают на свои места. То, как глаза Натаниэля вспыхнули потусторонним блеском, когда я сбежала из его дома. Тот факт, что он вернул Богов, и никто не знает как. Количество силы, которое он накопил с тех пор, как пробудились Боги. Он не просто обычный человек, попавший в чан удачи.

— Да, — отвечает она, очевидно, следуя ходу моих мыслей. Я не уверена, как это сделать, когда я едва отслеживаю их.

Аид вздыхает. — О чем ты говоришь?

— Тебя никогда не беспокоили младшие Боги. — Никс откидывается на спинку дивана и свирепо смотрит на Бога Подземного мира.

Аид пожимает плечами. — Ты знаешь, сколько существует младших Богов? Я не вращаюсь в социальных кругах с остальными Богами, если только мне не приходится.

Это правда, что Аид, как известно, не ассоциировал себя с остальными Богами Олимпа. Вечеринки, которые были организованы в связи с играми, — это, вероятно, самое большое количество мероприятий, которые он проводил с ними с момента проведения игр в последний раз. Таблоиды зарабатывают бешеные деньги, продавая снимки Богов на различных светских мероприятиях, но Аида редко можно увидеть в этих журналах.

— Достаточно справедливо, — соглашается Никс.

— Кто — нибудь, пожалуйста, может объяснить? — Неохотно спрашивает Атлас. Он откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

— Долос питается беспорядками, которые он создает своими обманами. Страдания других подпитывают его силу. Чем масштабнее обман, тем больше он от него получает. — Никс взволнованно постукивает пальцем по своей ноге.

Брови Атласа приподнимаются. — Ты думаешь, Натаниэль Роджерс — Бог? — Он, наконец, пришел к тому же выводу, к которому я пришла несколькими минутами ранее. Вот только я не знаю, какой в этом смысл.

— Натаниэль существует всего несколько десятилетий. И если он Бог, почему никто до сих пор не понял, кто он? — Пока я говорю, мои пальцы тянутся к ожерелью, которое я никогда не снимаю. Амулет в виде змеи, который принадлежал моей матери до того, как стал моим.

В легендах змеи всегда ассоциируются с Фуриями. Они подчинялись их командам, как верные домашние животные. В некоторых историях, в которых Фурий изображали ведьмами с крыльями летучей мыши, изображены Фурии со змеями вместо волос, но все это неправда. Со временем ассоциация со змеями стерлась из памяти, по крайней мере, у людей. Интересно, понял ли Натаниэль, кто я такая. Он не раз рассматривал этот амулет.

Мой взгляд падает на золотое кольцо, лежащее на маленьком столике рядом с лампой. Оно было на моей бабушке, когда мы приехали. То, которое делало ее похожей на миссис Шнельман.

— У него есть амулет, который скрывает его, — заявляю я.

— Это наиболее вероятный сценарий, — соглашается Никс.

Атлас вполголоса чертыхается.

— Долос — это тот маленький говнюк, который раньше гордился тем, что разрушал как можно больше браков, выдавая себя за других людей? — Аид хмурится, словно отчаянно пытается вспомнить.

— Помимо всего прочего. — Никс качает головой. — Этот символ, который Натаниэль Роджерс выжег на груди моей внучки, принадлежит Долосу. Теперь это имеет смысл, — говорит Никс, больше для себя, чем для всех нас.

— Почему? — Я спрашиваю, потому что все это не имеет для меня смысла.

— Он совершил самую большую мистификацию из всех. Когда Боги были усыплены в прошлый раз, многие младшие Боги сбежали. Их было слишком много. Но по большей части они скрылись и вели себя прилично. Мы не можем знать наверняка, но я подозреваю, что Долос устал от того малого количества силы, которое он мог накопить, пока Боги спали. Ему нужно было, чтобы они проснулись, чтобы провернуть столь масштабную хитрость.

— Натаниэль всегда говорил, что пробудил Богов силой молитвы. — Аид усмехается.

— Нет, — шепчет Никс, выглядя подавленной. Она может быть вечно молодой, но в ее глазах боль тысячелетий. — Он разбудил их не так.

— Как? — Тихо спрашивает Атлас.

— Он использовал кровь Фурий. — Никс выглядит так, будто только что поняла что — то важное.

Дрожь настоящего страха пробегает по моему позвоночнику. — Что ты имеешь в виду?

— Фурии усыпили богов и связали их своей магией. Это было коллективное усилие. Ни одна Фурия не смогла бы собрать достаточно силы, чтобы сделать это самостоятельно, без какой — либо магической помощи, к которой у нас все равно не было доступа. Мы в ней не нуждались. Тогда нас было много. Перед нами стояла задача обеспечить правосудие по всей стране. Когда Боги все больше и больше выходили из — под контроля, мы поняли, что больше не можем оставаться в стороне. Сила всех нас, вместе взятых, была так велика, что Боги спали более трех тысячелетий. — Она делает паузу, печаль наполняет ее глаза. — Но тогда Долос, должно быть, понял, как разрушить нашу власть. Пробить брешь в магии. Фурии начали умирать за десятилетия до пробуждения Богов. Некоторые ушли в подполье, но многие со временем успокоились. Натаниэль любит говорить, что сейчас он убивает Фурий, чтобы уберечь Богов от злых существ, но, должно быть, он делал это годами, прежде чем воскресил Богов. Пролив столько крови Фурий, мы бы мало — помалу ослабили нашу власть над Богами, пока нас не осталось бы совсем мало, чтобы связать все воедино. Без других Фурий не было никакой надежды заставить их уснуть.

Никс даже не замечает моего потрясенного молчания. Понимает ли она, что всего лишь в нескольких предложениях ответила на вопросы, которые возникли у меня с тех пор, как я узнала, что я Фурия. Каким — то образом Фурии объединились, чтобы усыпить Богов. А затем Натаниэль уничтожил этих Фурий из — за этой силы. Каждое жертвоприношение разрушало магию, которая удерживала Богов во сне.

— Все это время Долос прятался у всех на виду. Создавая Вестников Олимпа, чтобы распространять свои страдания так далеко, как только могут дотянуться его щупальца. — Никс смеется, но в этом звуке нет радости. — Он обманул даже Богов Олимпа.

— Я бы не был так уверен в этом, — вмешивается Аид. Все головы поворачиваются в его сторону.

— Что ты имеешь в виду? — Спрашивает Атлас.

— Меня бы не удивило, если бы Зевс точно знал, кто он такой.

— Потрясающе. — Я сжимаю переносицу и задаюсь вопросом, как мы собираемся решать эту последнюю проблему.

Никс поворачивается ко мне. — Каким бы откровенным ни был этот разговор, моя дорогая внучка, почему ты здесь?

ГЛАВА 41

Никс поворачивается ко мне, ее взгляд оценивающий. — Какой бы важной ни была вся эта информация, я думаю, мы отвлеклись. Как ты убедила Аида привести тебя сюда? Опасность не исчезла ни для кого из нас. — В ее тоне слышится упрек, но он адресован Аиду, а не мне.

Я бросаю взгляд на Бога Подземного мира, а затем на Атласа. Я нахожу силу в уверенности, которая смотрит на меня в ответ. — Пришло время снова погрузить Богов в сон.

— Очевидно, не всех из нас, — добавляет Аид.

— Нет, не всех. Но если быть до конца честной, я не чувствую себя способной принимать решение о том, кого нужно усыпить. — Я качаю головой. — За исключением Зевса, Геры и Афродиты. — Я чувствую в глубине души, что эти трое мерзкие. Моя Фурия разгорается при одной мысли о них.

— Я бы посоветовал вам добавить к этому списку Посейдона, — говорит Атлас.

Аид издает звук согласия, прежде чем добавляет: — И Натаниэля Роджерса тоже.

Что касается остальных, я не знаю. Я думала, что постигла истину Богов. Глядя на Аида, думая о нем и Персефоне, и о том, как Арес поддерживал меня в своей собственной идиотской манере, я запуталась. Затем есть Джаспер, его доброта и то, как он говорил о своей матери, Афине. Он был воспитан иначе, чем другие дети Богов.

— Я всегда думала, что остальной мир подобен территории Зевса и Геры. Что жрецы правят повсюду, так же как и здесь. Я быстро поняла, что сделала много предположений. — Признание этого вслух раздражает. Никто не хочет ошибаться, но и я не хочу быть монстром. Моя Фурия требует справедливости, и усыплять Богов, когда они этого не заслуживают, — это не я.

Я дергаю за развязавшийся шнурок на штанах. Никс накрывает мою руку своей, чтобы я перестала ерзать.

— Тебе нужно доверять своему инстинкту. Он приведет тебя к истине. Тем не менее, с этим планом есть проблема.

— Здесь осталось слишком мало Фурий, — говорю я.

Никс вздыхает, и в комнате становится теплее. Я не осознавала, насколько сильно цеплялась за надежду, что у Никс будут ответы на все вопросы. Что хоть раз в жизни все будет легко. Я не знаю, почему я думала, что усыпление Богов будет иметь простое решение. Это идиотизм, когда я останавливаюсь и думаю об этом. И все же я надеялась, что Никс откроет нам какой — нибудь секретный легкий маршрут, по которому мы могли бы следовать.

— Что теперь? Мы все получим свой собственный набор зачарованных украшений и будем скрываться до конца наших дней? — Я поворачиваю шею, но это никак не помогает избавиться от скованности.

Никс откидывает голову на спинку дивана, прикрывая глаза рукой. — Дай мне подумать, — бормочет она себе под нос.

Мы с Атласом смотрим друг на друга, между нами завязывается безмолвный разговор. Или то, что, как я представляю, он подумал бы, если бы я могла прочитать его мысли.

Что нам теперь делать?

Я могу проткнуть своего отца одним из клинков Гефеста.

Где именно мы собираемся достать один из них?

Держу пари, у Ареса он есть.

— Вам двоим нужно перестать думать так громко, — ворчит Никс.

— Как жаль, что у нас нет этого камня души. — Эстелла и Посейдон оба упоминали мне об этом предмете. Очень жаль, что его, вероятно, не существует.

Никс опускает руку и поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. — Камень души? Где ты об этом услышала?

— Эээ, на действительно ужасном званом ужине. Хотя Посейдон просто нес чушь. Разве не так?

Атлас медленно качает головой, его глаза становятся еще более золотистыми, когда он смотрит на меня.

— В этом году Олимпийские Игры построены на испытаниях Геракла, — заявляет Никс, как будто мы с Атласом знаем об этом не понаслышке. — Ты не знаешь, отправят ли они чемпионов в лабиринт? — Никс вглядывается в Аида.

— Меня обычно не приглашают на вечеринки по планированию сложных испытаний. — Аид саркастически растягивает слова.

Никс закатывает глаза. — Посмотрим, что ты сможешь выяснить. Если они направляются в лабиринт, у нас может быть шанс.

— Лабиринт минотавра? — Спрашивает Атлас.

Никс кивает, ее палец все еще выбивает быстрый ритм. — Это возможное решение наших проблем.

— Отлично. Чего мы ждем? Почему бы нам не отправиться в лабиринт прямо сейчас. Почему мы ждем испытания? Разве это не было бы невероятно плохой идеей? На нас будут смотреть камеры и половина мира, если мы попытаемся проникнуть внутрь, когда в играх тоже используется этот лабиринт. — Я не знаю, что находится в лабиринте, но если это поможет нам усыпить Богов, тогда я готова идти.

— Лабиринт — это не просто место. — Аид присоединяется к разговору, выглядя более заинтересованным, чем когда — либо с тех пор, как мы вошли в квартиру Никс. — Посейдон контролирует его местоположение. Честно говоря, проблема не столько в самом месте, сколько в минотавре, который его охраняет. И все же я сильно сомневаюсь, что Посейдон поделится со мной местоположением лабиринта.

Я чувствую себя побежденной еще до того, как мы начали. — Что нам вообще нужно от лабиринта?

Глаза Никс загораются. — Амулет с камнем души.

— Он реален? — Спрашиваю я.

Аид стонет. — Да. Минотавр охраняет лабиринт и амулет.

— Посейдон украл его и спрятал перед тем, как погрузиться в сон. Он ошибочно полагал, что без камня сила Фурий уменьшится. — Никс продолжает.

— Я слышал, что камень обладает невероятной силой и может порабощать людей. — говорит Атлас, наклоняясь вперед в своем кресле.

Никс кивает. — Это невероятный проводник силы. Вы можете направлять эмоции через камень, который затем можно использовать множеством различных способов. Возможно, кому — то вроде Посейдона, с ограниченным воображением, пришло бы в голову использовать его только для контроля над другими, но это не единственное, для чего его можно использовать. С помощью этого камня мы могли бы снова усыпить Богов, даже если бы остались только две Фурии.

Рен и я не можем оставаться в квартире Никс. Предполагается, что она ненормальная девяностолетняя старуха, у которой нет живых родственников. Помимо того факта, что Рен известна в этом районе, мы двое также известны как чемпионы. Мы все еще в Чикаго, где у Натаниэля, или, черт возьми, Долоса, находится центр власти, но у нас пока нет средств, чтобы преследовать его.

Боги. Натаниэль — Бог Обмана. Это откровение, которого я не ожидал. Я всегда знал, что в этом человеке живет темное уродство, но меня бесит, что я не понимал, кто он такой. Черт бы побрал все эти зачарованные украшения.

— Мы останемся в «Подполье», пока Аид не выяснит, будет ли лабиринт частью одного из испытаний.

Никс и Аид одновременно поднимают брови от моего заявления. Я провожу рукой по щетине на подбородке. Должно быть, я устал больше, чем думаю, раз ляпнул такое дерьмо. Мы точно не упомянули этим двоим, что работаем с «Подпольем». Скорее всего, Никс будет все равно, но я не уверен, как Аид отреагирует на эту новость.

— Может быть, ты не такой уж чопорный осел, как я думал. — Аид наклоняет голову.

Я тупо смотрю на него, подавляя раздражение. — Высокая оценка.

Никс опустила подбородок; ее взгляд прикован к Рен. — Ты связана с «Подпольем»?

Рен бросает на меня косой взгляд. Интересно, простит ли она когда — нибудь меня за то, что я привел ее к Кэт. Она имеет полное право злиться на меня за это всю оставшуюся жизнь, но я не перестану пытаться загладить свою вину перед ней.

Рен понятия не имеет, насколько она невероятна. Мне наплевать, даже если мы сидим в обветшалой квартирке Никс. Никс, одна из первых существующих Фурий. Она и в подметки не годится Рен. Эта женщина, которой с детства приходилось скрывать свою Фурию. И все это время под носом у Богов и гребаных жрецов, сражаясь за свою общину во тьме ночи.

Возможно, она хотела сохранить свою истинную природу в секрете. Я понимаю. Быть Фурией не просто опасно, это смертельно опасно. Но Рен способна помочь гораздо большему количеству людей, чем ее соседи в Старом городе. Возможно, я подтолкнул ее к действию еще до того, как она была готова к нему, но это был только вопрос времени, когда другие поймут, кто она такая. Как бы то ни было, Грир знает, как и случайная женщина, которую Рен спасла от того больного жреца в переулке за «Безумным Адамсом». Я видел, как мой отец и Натаниэль наблюдали за ней. Рен, возможно, и не заметила, но она завладела их вниманием. Они подозревают, что она что — то скрывает. Я просто не знаю, понимают ли они, насколько монументален ее секрет.

— Оставайтесь в тени. Держитесь подальше от неприятностей, пока мы не разберемся, что связано с испытаниями. Есть способ как мы можем связаться друг с другом? — Никс поворачивается ко мне.

— Я дам тебе номер. Ты можешь позвонить, чтобы передать нам сообщение.

Никс, похоже, не слишком довольна предложением, но прямо сейчас мы мало что можем сделать. Ни у Рен, ни у меня нет работающих телефонов. Я выбросил свой, когда мы покинули конспиративную квартиру, чтобы встретиться с Аресом.

— Прекрасно. — Она встает, роется в ящике маленького приставного столика и бросает мне блокнот и ручку. Я ловлю их и записываю номер, который набирал годами. Я осторожно возвращаю ей ручку. Никс забирает ручку и тычет мне в грудь.

— Хорошо, что я могу взвесить твою душу. Я бы в мгновение ока сделала тебя бесполезным, если бы подумала, что ты используешь мою внучку.

— Никс. — Рен тяжело вздыхает, когда встает. Она забирает ручку из пальцев Никс и похлопывает Фурию по плечу. — Я в порядке, но спасибо за поддержку. — Она переводит взгляд с меня на Аида. — Может ли кто — нибудь из вас достать нам машину, куда бы, черт возьми, мы сейчас ни направлялись?

Она бормочет себе под нос: — Надеюсь, туда, где укомплектована кладовая и есть горячий душ.

Я пользуюсь телефоном Никс, чтобы позвонить Карлосу. Прежде чем мы покидаем квартиру Никс, Рен обнимает ее так, словно они больше никогда не увидятся. Укол вины пронзает меня, когда я думаю о том факте, что Никс — единственная оставшаяся в живых родственница Рен, и она не видела ее много лет. У меня все еще есть Кэт и сводные братья и сестры, многих из которых я никогда не встречал. Есть еще Зевс, но он с таким же успехом может быть мертв, несмотря на то, что он настоящий родитель. Я понимаю это стремление к связи с семьей.

— Будьте готовы выступить в любое время, — говорит Никс, провожая нас до двери. Она надевает кольцо обратно на палец, превращаясь в старуху, прежде чем позволить нам уйти. Она не смогла бы прятаться так долго, не соблюдая осторожности.

— Будем, — отвечаю я. — Никс пристально смотрит на меня, прежде чем едва заметно кивнуть. Я читаю подтекст в ее глазах. Не облажайся. Я наклоняю голову, давая ей понять, что не планирую этого. Я уже не раз неправильно обращался с Рен и не собираюсь повторять свои ошибки.

Аид не уходит с нами. Он исчезает из квартиры Никс, как призрак. Аид обладает способностью путешествовать куда угодно одной мыслью. Гермес может переносить людей, и есть другие полубоги, такие как тот, который помогал нам во всех испытаниях на Олимпийских Играх, которые обладают той же способностью. Большинство других Богов не обладают такой силой. Они могут путешествовать через порталы, которые были созданы с Олимпа в различные места по всему миру. Однако Аид может появляться и исчезать по своему желанию.

Рен оглядывается через плечо, пока мы спускаемся по ступенькам. Ковер на лестнице расшатался, и я удивлен, что никто до сих пор не упал с него. На самом деле, я уверен, что так и было. Я провел свою жизнь в тренировочных центрах, которые, по общему мнению, были высокого класса. Мы никогда не испытывали недостатка в еде, и всегда были чистые простыни и удобные матрасы. Это не значит, что я был слеп к условиям, в которых жила большая часть мира. Моя мать и Кэт произошли из ничего. Они не были частью элитного общества, которое закрывает глаза на то, как мало есть у всех остальных. Кэт убедилась, что я понял, что даже с теми дерьмовыми вещами, с которыми я сталкивался, были другие, которым приходилось хуже.

Видение мира ее глазами было одной из причин, по которой я хотел присоединиться к «Подполью». Кэт презирает жрецов. Я тоже их не люблю, но для меня все дело в богах. То, как Зевс неоднократно рождал детей, словно это была его работа, и забирал их только для того, чтобы управлять ими.

С этого все началось, но на этом не закончилось. Я увидел, как Гера использует людей, чтобы удовлетворить свою темную потребность в боли и наказании. Она может говорить, что защищает свое имя и имидж, отбиваясь от тех, кто порочит ее репутацию, переспав с ее мужем, но это всего лишь отговорка. Большинство женщин, которых Зевс соблазняет, даже не подозревают, кто он такой. И их согласие всегда под вопросом. Гера нацелена на них, но ее уроки для людей не ограничиваются только этой группой. Любой, кто попадется ей на глаза, может подвергнуться любым наказаниям, чтобы научить послушанию и верности. Что смешно. Вы не можете вбить верность в кого — то. Боги знают, Зевс пробовал это и потерпел неудачу со мной. И Гера тоже.

Это мрачные мысли, которые нужно прогнать. Прямо сейчас я сосредоточен на том, чтобы безопасно доставить Рен в «Подполье». Теперь, когда мы вернулись в город, мы направляемся к туннелям. Карлос подъезжает, как только мы выходим из здания Никс. Такую красивую машину, стоящую на холостом ходу на обочине в Старом городе, заметят.

Я хватаю Рен за локоть. Ступени практически крошатся у нас под ногами. Я удивлен, что она не убирает руку.

— Мы возвращаемся в гараж? — Спрашивает Рен, когда мы садимся в машину и уезжаем из ее старого района.

— Сейчас для нас это самое безопасное место.

Карлос высаживает нас возле лифта, который ведет в туннели, которые «Подполье» использует в качестве своей главной штаб — квартиры. Я веду Рен по череде коридоров, вверх и вниз по лестницам, и все это время она молчит.

— Еще немного. — Я чувствую, что чем дольше мы идем, тем меньше у нее терпения. Наконец, мы доходим до деревянных ступенек, ведущих к красной двери.

— Мы что, окажемся в Стране чудес? — Рен смотрит на дверь. Она очаровательно растрепана. Ее плечи опускаются, как будто усталость наконец победила ее. Она по — прежнему потрясающе красива. Какой бы усталой она ни выглядела, огонь в ее глазах никогда не угасает.

— Ничего особенного. — Я стучу в дверь тремя короткими ударами, за которыми следуют три через равные промежутки. Кажется, что мы ждем целую вечность, но проходит около двух минут, прежде чем дверь открывается. Нико стоит с другой стороны, ухмыляясь нам.

— Тебе потребовалось достаточно много времени, чтобы добраться сюда.

— Ты покинул конспиративную квартиру в ту же секунду, как мы ушли? — Я спрашиваю.

— В значительной степени. Мы были слишком далеко от места действия.

— В этом — то и смысл, — говорит Рен, когда мы входим в дверь и оказываемся в подвале еще одной конспиративной квартиры «Подполья».

— Ты разговариваешь с чемпионом Олимпийских Игр. Чего ты ожидал?

Мы с Рен издаем звуки согласия. Я понимаю. Я тоже не мог сидеть сложа руки и наблюдать, пока другие были в гуще событий.

— Что это за место? — Спрашивает Рен, когда мы проходим через старый известняковый подвал и направляемся к еще одной лестнице. Они ведут на первый этаж дома.

— Еще одно место, где мы могли бы спрятаться.

Это старый городской дом, который снаружи выглядит обветшалым. Виноградные лозы взбираются по красному кирпичу и даже закрывают окна. Весь район похож на этот, так что дом не то чтобы выделяется. Внутри совсем другая история. Этот дом — один из многих, которые «Подполье» использует по мере необходимости. В доме есть несколько спален, функционирующая кухня и место для проведения совещаний.

Дверь наверху лестницы, ведущей в подвал, открывается в коридор. Нико идет впереди, и мы следуем за ним в гостиную, где сидят Ларк и Эстелла, выглядящие чистыми и уютными.

Рен приветственно улыбается, прежде чем повернуться, чтобы осмотреть комнату. — Что нам теперь делать?

— Теперь мы ждем, — говорю я.

Я чувствую себя неправильно, сидя на диване в удобной пижаме и наблюдая за Олимпийскими Играми. Я никогда не делала этого даже у себя дома. У меня нет телевизора. Но вот мы здесь. Я, Атлас, Ларк, Нико и Эстелла прикованы к экрану, как и все остальные в мире.

Голос Фаддея рассказывает о том, что происходит на экране. Я с сожалением признаю, что он умеет придать всему происходящее.

— Наши чемпионы только сейчас узнают о своем следующем испытании.

И снова оставшихся чемпионов привезли в театр. Я не знаю, в каком городе они примут участие в этом соревновании. На сцене Грир, Джаспер, Дрейк, Престон и Джейд вскрывают свои конверты. Все они одеты в официальные наряды, как будто собираются отправиться на одну из вечеринок богов.

Странно смотреть на игры с такой стороны. Пока мы все открывали наши модные конверты с подсказками, аудитория видела элегантную цифровую версию и получила при этом целый урок истории. Я читаю подсказку и понятия не имею, что это значит.

Мы будем мило улыбаться и ловить каждое твое слово. Но не сомневайся, наше милосердие мимолетно. Одно неверное движение, и мы полакомимся твоей плотью. Четыре сестры, четыре возлюбленных, четыре зверя у твоей двери.

Атлас усмехается, а Ларк улыбается ему, как будто это несложно. Черт, почему я никогда не могу вспомнить испытания Геракла.

— Которое из них? — Раздраженно спрашиваю я.

Атлас поворачивается ко мне с самодовольной улыбкой.

— Думаю, мне больше нравилось, когда у тебя не было эмоций, — ворчу я.

Атлас перекидывает руку через мое плечо и притягивает меня к своему телу. Склонив голову, он бормочет так, чтобы слышала только я. — Не то чтобы у меня не было эмоций. Я не мог их показать. Это никогда не было проблемой, пока я не встретил тебя.

Я тяжело дышу, убирая волосы с лица, которые Атлас растрепал своими объятиями. Я не собираюсь отвечать на это, потому что ничто из того, что вылетит из моих уст, не будет уместно для других людей. Как будто Атлас может это почувствовать, он хихикает. Он сдвигает наши тела так, чтобы мы оба могли сесть прямее, хотя его рука не покидает моего плеча.

— Это Кобылы Диомеда. — Атлас, наконец, отвечает на мой вопрос, и Ларк согласно кивает.

— Напомни мне еще раз, что означали Кобылы Диомеда. — Я наклоняюсь вперед и беру яблоко из вазы, стоящей на низком столике перед диваном.

После того, как мы прибыли на конспиративную квартиру, я приняла душ, а затем мы рассказали остальным о том, что произошло в доме моей бабушки. Мы все вместе сели ужинать. Все было очень по — домашнему. Так приятно снова поесть, но я собираюсь воспользоваться едой, пока могу.

Когда я откидываюсь на спинку дивана, рука Атласа оказывается совсем рядом, готовая вернуться на место.

Нико прочищает горло, и Ларк съеживается. Отвечает Атлас. — Они плотоядные кобылы.

Я проглатываю фрукт, тоскливо глядя на оставшуюся часть. У меня пропал аппетит. За исключением того, что я не трачу еду впустую, поэтому я проглатываю его и откусываю еще кусочек.

— Как эта подсказка соотносится с плотоядными лошадьми?

— Это не так, — вмешивается Ларк. — Есть четыре сестры, известные как людоедки Диомеда. Он их отец. Четыре женщины — светские львицы, вращающиеся в элитных кругах. Каждая из них замужем раз в пятый, как минимум. За эти годы несколько их супругов погибли сомнительным образом. Должно быть, они чем — то разозлили Зевса.

На экране Фаддей Уортон, с зачесанными назад волосами и лицом, на котором слишком мало морщин для его возраста, ухмыляется нам.

— Вот мы и снова здесь. Осталось всего пять наших последних чемпионов на этих играх. Хотя, кто знает, сколько их останется, когда это испытание закончится.

Фаддей выглядит явно довольным тем, что кто — то может скоро умереть. Я не возражаю, если кучка кровожадных домохозяек откусит от Джейд и Престона по кусочку, но я бы предпочла, чтобы остальные избежали какой — либо опасности. Невыполнимая желание для Олимпийских игр.

Но девушка ведь может помечтать.

Боги, сидеть по эту сторону экрана может быть так же плохо, как находиться в центре испытания. Нет, это абсолютная ложь, но это другой вид стресса — наблюдать, как жизни твоих знакомых, людей, которые тебе вроде как небезразличны, подвергаются опасности.

Чемпионы убегают со сцены, направляясь на улицу. Дроны фиксируют ракурсы, которых я никогда не ожидала, когда был на играх. Они фиксируют не все. Грир делает все возможное, чтобы увернуться от них, просто чтобы быть бунтаркой, и это заставляет меня улыбнуться. Часть картинки зернистая и далекая. Разговор часто ведется только обрывками. Более важным, чем то, что говорят чемпионы, является то, что комментаторы рассказывают, наблюдая за происходящим.

— Престон сегодня в отличной форме. Если бы у меня были хоть какие — то деньги на эти игры, он был бы моим мужчиной, — мурлычет Люсинда.

— Мерзость. — Лицо Ларк искажается от отвращения.

— Я не знаю. В этой Грир Ротчайлд есть какая — то сдерживаемая женская ярость.

— Пососи член, Фаддей, — бормочу я, не отрываясь от яблока.

Комментарии Фаддея Уортона и Люсинды Хинсон становятся жестокими в их оценке чемпионов. Я бы с удовольствием посмотрела на кого — нибудь из них в поле, подвергавших свои жизни опасности. Если бы кто — нибудь из них сломал ноготь, я могу только представить, какой бы поднялся плач.

Каждый из чемпионов охотится за одной из сестер. Они должны вернуть их в театр, чтобы выполнить задание. Каждую из женщин защищает команда безопасности, настолько усиленная, что ни один из чемпионов не уходит без травм. К тому времени, как испытание заканчивается, Грир побеждает, а Дрейк получает травму, пытаясь спасти Джейд. Они пошли за одной и той же сестрой и попали под шквал пуль. Дрейк был подстрелен, отталкивая Джейд с дороги. Он был ранен, и она ушла с одной из женщин, чтобы выиграть испытание.

Я не знаю, почему он беспокоился. На самом деле, знаю. Дрейк хороший человек, и хотя Джейд — кусок дерьма, он лучше во всех отношениях. Он не мог стоять в стороне и смотреть, как в играх умирает другой человек. Его наградой является то, что теперь он выбывает из игр. Он направляется на аукционы? Это то, что всегда происходит, когда ты не погибаешь в испытании?

Состояние Атласа становилась все более напряженным по мере продолжения репортажа. Дрейк — один из его единственных друзей. Я не могу представить, как тяжело наблюдать, как ему причиняют боль, а потом он исчезает, как будто его никогда и не существовало.

— Что за ночь, Фаддей. У нас осталось еще несколько испытаний. Кто победит? — Люсинда хлопает длинными ресницами, глядя в камеру. Она идеально накрашена и готова к съемке в уютной студии, где они в безопасности от любой опасности или открытых стихий. Не хотелось бы, чтобы кто — нибудь растаял под дождем.

— Я не знаю, Люсинда. У нас остался прекрасный урожай чемпионов. — Фаддей наклоняется ближе к Люсинде, как будто он делится секретом, и за этим не наблюдает миллион человек. — Я должен сказать, что после этого испытания я ставлю на этого молодого быка Престона. Я не выбираю фаворитов, но в нем есть что — то, что кричит о чемпионе.

Люсинда машет рукой перед лицом, как будто мысль о Престоне настолько обжигает, что она не может справиться с горячей вспышкой.

— О, я думаю, все присутствующие дамы прекрасно понимают, что ты имеешь в виду.

Атлас выключает телевизор с недовольным ворчанием, оставляя этот отвратительный образ запечатлеваться в моем мозгу.

— Нам надо немного поспать, — говорит он.

Не знаю почему, но у нас нет никаких больших планов на утро. Мы буквально сидим без дела, ожидая, когда кто — нибудь скажет нам, что делать дальше. Но я думаю, что хороший ночной сон не помешал бы. Когда мы впервые приехали в дом, Атлас показал мне комнату с ванной, и я приняла душ и переоделась там. Мы не обсуждали, где спать. Теперь мне интересно, что творится в голове Атласа. У него есть своя комната? Хочет ли он спать с мной в одной кровати?

Мы как бы пропустили все обычные отношения и сразу перешли к сексу, а часть знакомства друг с другом оставили на потом. Хотя, я чувствую, что начинаю узнавать его настоящего.

Мои мысли прерывает звук открывающейся двери подвала. Я вскакиваю на ноги и готова броситься на любого, кто собирается войти. Атлас опускает руку мне на талию, и я немного расслабляюсь и сажусь обратно, когда Кэт и — о, здорово! — Саванна входят в гостиную.

Я видела ее всего пять минут, когда Атлас впервые привел меня к Кэт и «Подполью». Я не должна судить, и, эй, первое впечатление может быть ошибочным. Она может быть милым человеком, который просто не понимает личных границ.

Саванна хихикает и идет через комнату, чтобы обнять Атласа.

Неа. Она мне не нравится. Первое впечатление подтвердилось.

Она небрежно теребит Атласа, как будто ей принадлежит какая — то его часть. Атлас даже не встал с дивана, так что Саванне приходится наклониться, практически тыча грудью ему в лицо. Тем временем Атлас все еще обнимает меня, зажав свою руку между мной и спинкой дивана.

Я бы не сказала, что я не уверена в своей внешности, но я не слепая. Она красивая. Что — то вроде женской версии Атласа со светлыми волосами и золотистой кожей. И, по — видимому, они знали друг друга целую вечность. Возможно, здесь есть своя история.

Саванна непристойно стонет, когда, наконец, высвобождается из ее объятий. Эстелла равнодушно поднимает бровь в мою сторону. Я отвечаю ей легким пожатием плеч. Что я должна делать? Я не уверена, что Кэт или Атлас были бы впечатлены, если бы я ударила женщину.

Саванна плюхается на диван справа от Атласа. Она так близко, что их бедра прижимаются друг к другу. Я не знаю, хочет ли Атлас подвинуться. Он не может, потому что я прилипла к его левому боку.

— Ты был занят, Моррисон, — говорит Саванна с хриплым смехом.

Почему я ненавижу, когда она называет его по фамилии? Это просто гребаное имя.

Кэт опускается на один из стульев. По словам Ларк, она представилась, когда остальные пришли на конспиративную квартиру.

— Позвонил Кабан. — Кэт улыбается Атласу, а затем поворачивается, чтобы кивнуть мне, признавая мою собственную роль в этом деле. — Мы добились успехов, объединив все фракции различных повстанческих группировок. У Кабана отличная сеть на западном побережье. Когда мы будем готовы к следующей части нашего плана, я полагаю, у нас будет достаточно людей, чтобы осуществить его.

— Какой у тебя план? — Спрашиваю я.

Саванна усмехается. Она наклоняется вперед, чтобы посмотреть на меня из — за Атласа, ее рука покоится на его бедре. — Думаю, это выше достоинства большинства людей в этой комнате, включая тебя.

Атлас поднимает ее руку и убирает со своей ноги, но не делает ей замечания.

— Сомневаюсь, что ты знаешь, какова моя роль, — огрызаюсь я, прежде чем передумаю. Это подруга Атласа, участница «Подполья». То, что я веду себя с ней как стерва, не принесет мне никакой пользы. Не то чтобы ее поведение стало лучше.

Я поднимаюсь на ноги. Рука Атласа остается на спинке дивана, как открытое приглашение. Я не смотрю ему в лицо. Я действительно не хочу знать, о чем он думает.

— Рен. — Атлас произносит мое имя, но я быстро качаю головой, не глядя на него.

— Я собираюсь немного отдохнуть. Кто — нибудь может ввести меня в курс дела, если потребуются мои услуги. — Я киваю Кэт, но выхожу из комнаты, ни на кого больше не глядя. Что мне вообще нужно знать? Мы ждем информации от Аида. Я Фурия, которой нужен амулет из камня души, который охраняет минотавр в движущемся лабиринте. Моя работа — снова усыпить Богов. Выстраивать планы с «Подпольем», выяснять, как эта сеть людей собирается взбунтоваться вся сразу— это проблема Кэт.

Я усмехаюсь, концентрируясь на том, чтобы смягчить шаги, чтобы не топать вверх по лестнице.

— Рен.

Я поднимаюсь всего на две ступеньки, когда Кэт тихо произносит мое имя. Со вздохом я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней лицом. Я прислоняюсь бедром к перилам и изучаю ее лицо. Свет из гостиной проникает в холл, освещая Кэт, а меня оставляя в темноте. Мы мало общались. Большая часть того, что я знаю о ней, почерпнута от Атласа и средств массовой информации, а это значит, что большая часть информации, скорее всего, неверна.

Поза Кэт прямая, как стрела, но ее пальцы крутят кольцо на пальце. — Я должна перед тобой извиниться.

Раздраженные голоса доносятся до нас из другой комнаты, но тон Кэт сдержанный. Сторона ее лица залита светом, и я изучаю ее сквозь завесу теней. Теперь, когда я знаю, что она и Атлас родственники, я почти вижу сходство. Если я прищурюсь и наклоню голову. Может быть, есть что — то в их упрямо сжатых челюстях.

— За что?

Грудь Кэт поднимается от глубокого вдоха, и она кивает головой, как будто я сказал что — то еще. — За несколько вещей. Самое главное, за то, что подвергла твою жизнь опасности и приняла за тебя решение участвовать в этой борьбе.

При свете видны морщинки в уголках ее глаз и усталость, которую она каким — то образом обычно прячет. Ее жизнь не может быть спокойной. Она выбрала нелегкий путь.

— Я просто хотела, чтобы ты знала, что я благодарна. У тебя есть способность переломить ситуацию. Остановить войну до того, как она начнется. — Ее пальцы продолжают крутить кольцо по кругу. — И я благодарна, что Атлас нашел кого — то, с кем он может быть самим собой. Это величайший дар из всех.

Кэт слегка улыбается мне, прежде чем повернуться и присоединиться к остальным в гостиной. У меня все еще смешанные чувства к этой женщине и ее безжалостным методам. Слушая, как Атлас говорит о ней, и зная часть ее истории, я все же немного лучше понимаю ее. Возможно, мы никогда не станем лучшими подругами, но между нами растет уважение.

Будем надеяться, что я всех не подведу.

После встречи с Кэт я возвращаюсь в комнату, где ранее принимала душ. Это такое же хорошее место, как и любое другое, чтобы переночевать.

Комната минималистична, но чистая. Стены дымчато — серые, без каких — либо рисунков. Здесь есть полноразмерная кровать, которая стоит низко. Единственный другой предмет мебели — комод с висящим над ним зеркалом. Я сбрасываю штаны и плюхаюсь поверх синего стеганого одеяла. Слишком жарко, чтобы залезть под одеяла, даже при работающем кондиционере. Или, может быть, это из — за моего кипящего раздражения я чувствую себя такой разгоряченной.

Я не потрудилась включить свет, когда вошла в комнату. На окнах плотные шторы, так что любой намек на свет с улицы полностью перекрыт. Отлично, я хочу находиться в темноте. Моя Фурия не знает покоя, побуждая меня встать, спуститься вниз и ткнуть Саванну лицом в диванную подушку, пока она не пообещает больше не прикасаться к Атласу.

Как, черт возьми, это произошло? Все, чего я когда — либо хотела, — это простой жизни. Мне было комфортно на моей работе, разносить пиво в баре Джерри. Я помогала своим соседям оставаться в безопасности. Я никогда не просила о большем. Я опускаю руку, позволяя пальцам скользнуть по маминому ожерелью, а затем опускаюсь к клейму, которое все еще выгравировано у меня на груди.

Черт.

Возможно, я была недовольна больше, чем хочу признаться. Я была захвачена рутиной Джерри, патрулировала как Темная рука, сидела в своей крошечной квартирке одна, спала и повторяла все по новой. У меня не было друзей. Мой единственный живой член семьи скрывался, и никто не знал правды о том, кто я. Я была несчастна, одинока и слишком горда, чтобы признать это.

С тех пор, как начались игры, у меня появились новые друзья, которые теперь знают мой секрет, и у меня есть реальная цель. У меня есть шанс помочь не только жителям моего старого района. И все же, представляя Саванну внизу, ее руку, вероятно, снова лежащую на бедре Атласа и с каждой минутой продвигающуюся все выше, я все равно чувствую себя несчастной.

Я переворачиваюсь на другой бок и со стоном зарываюсь лицом в мягкую подушку.

Кровать прогибается, и чья — то рука скользит вверх по моей икре. Насколько я понимаю, у меня есть два варианта. Я могу уткнуться лицом в эту подушку и задушить себя, или я могу перевернуться на другой бок. Перевернуться — это слишком большая работа. Так что я утыкаюсь в подушку.

Руки Атласа обвиваются вокруг моих бедер. Он подтягивает меня к краю кровати и переворачивает на другой бок.

— Привет.

— И тебе привет. — Я свирепо смотрю на него.

— Почему ты здесь дуешься?

Низкий, раздраженный звук вырывается из моего горла. — Я не дуюсь. Я слишком стара для этого дерьма.

Атлас проводит руками по моим ногам, по талии, а затем кладет их мне за голову, чтобы удержать свой вес. Он заключает меня в клетку своим телом, но в то же время крепко прижимается между моих бедер.

— Прекрасно, почему ты лежишь лицом вниз в темноте.

— Я была готова лечь спать.

— Рен. — Поддразнивание исчезло из голоса атласа. — Поговори со мной, маленькая птичка.

Я стону и закрываю лицо руками. — У меня просто экзистенциальный кризис. — Я вздыхаю. — Это смущает.

Атлас отводит мои пальцы от лица. Мы не можем видеть друг друга в темноте, но это делает момент более интимным.

— Я знаю, у нас было трудное начало. Я знаю, что солгал тебе, но я пытаюсь загладить свою вину. Ты можешь положиться на меня. Я не какой — то кусок дерьма, который просто использует тебя для того, что ты можешь сделать. — Тело Атласа почти вплотную прижато к моему. Было бы так легко качнуть бедрами и сорвать с него одежду, чтобы избежать этого разговора. Действительно трудно не делать этого, особенно потому, что ощущать его вес так приятно; его запах, тепло его тела — все это зависимость.

— Значит, ты используешь меня просто для секса? — Я шучу, потому что внезапно все становится серьезным.

— Мне не нужно использовать тебя для секса, — рычит Атлас.

— Потому что Саванна встанет перед тобой на колени, когда ты захочешь? — Огрызаюсь я. Боги, зачем я это сказала?

Атлас замирает; даже его дыхание прерывается. — Ты ревнуешь?

— Что? Нет. С чего бы мне ревновать? — Я усмехаюсь, но мое сердце бешено колотится в груди. У нас с Атласом, возможно, зашкаливает химия, общая цель и странная связь из — за совместного участия в играх, но он знает Саванну намного дольше, чем я. Что, если я просто мимолетное развлечение?

Атлас опускает голову, его нос прижимается прямо к моему уху. Его губы скользят вверх по моей шее, прежде чем остановиться на ухе, и мое тело непроизвольно выгибается.

— Я никогда не хотел Саванну. Никогда не испытывал желания прикоснуться к ней. Она никогда не заставляла меня терять рассудок или забывать, что я нахожусь в опасной ситуации, до такой степени, что все, на чем я могу сосредоточиться, — это целовать ее. Она не бросает мне вызов на каждом шагу, и она не заставляет мое сердце биться быстрее всякий раз, когда я вижу ее. Она друг, и это все.

Я облизываю губы, мое дыхание учащается. — Это Дрейк, верно? Он заставляет твое сердце учащенно биться.

— Ты просто невыносима. — Атлас прижимается ко мне всем телом, и мои ноги скользят по его бедрам.

— Ты обнял ее. — Я не могу полностью отказаться от этого.

Атлас посасывает участок кожи в изгибе моей шеи, отчего у меня по всей коже бегут мурашки.

— Нет. Она обняла меня. Я ничего не могу поделать, если некоторым людям я нравлюсь.

Я фыркаю и закатываю глаза. — Одним Богам известно почему.

Атлас хихикает, но затем поднимает голову. Я не вижу его глаз в темноте, но чувствую жар его взгляда.

— Мне нужно, чтобы ты знала, ты — все для меня. В тот момент, когда я увидел тебя, я понял, что моя жизнь изменилась навсегда. Я понятия не имел, какой занозой в заднице ты окажешься.

Я сжимаю бока Атласа бедрами, и он издает смешок. Он наклоняется и целует меня медленно и глубоко, пока я не начинаю извиваться под ним. Черт бы его побрал. Все, что требуется, — это один поцелуй, и я таю от него.

Атлас откидывает мои волосы назад и обхватывает ладонями мою щеку. — Я твой, Рен. Я твой, хочешь ты этого или нет.

Мое сердце замирает в груди, и я забываю дышать. Я никогда не думала, что буду испытывать к кому — то такие чувства. Никогда не думала, что это будет Атлас. Сын Зевса, натренированный чемпион, тайный член «Подполья». Этого не должно случиться, но ничто в моей жизни никогда не имело такого большого смысла. Я провожу руками по его груди, чтобы обхватить его лицо. Я хотела бы, чтобы он видел эмоции в моих глазах, но я не знаю, могла ли бы я быть такой уязвимой при свете дня.

— Да. — Я поднимаю голову и целую его в губы. — Ты мой, Атлас. А я твоя.

Первобытный звук вырывается из груди Атласа. Его губы опускаются на мои, и это не поцелуй, это поглощение. Его душа в этом поцелуе, и я опьянена им. Я сжимаю в кулаке его рубашку сзади, затем приподнимаю ткань, пока мои пальцы не соприкасаются с напрягающимися мышцами его спины. Его руки повсюду, скользят по моему боку к бедру, затем снова поднимаются, чтобы обхватить мою грудь.

Я извиваюсь под ним, двигая бедрами и терзаясь о его твердый, как сталь, ствол. Атлас отрывается от меня, и я на самом деле стону. Но затем он снимает с себя одежду и быстро расправляется с моей. Черт, я бы хотела, чтобы здесь было не так темно. Я хочу смотреть, как он обнажает каждый дюйм своей золотистой кожи.

Я сажусь и тянусь к нему, мои руки опускаются на напряженные мышцы его задницы. Атлас с шипением втягивает воздух, и от этого звука тепло разливается внизу моего живота. Я тяну его вперед, скольжу рукой по его бедру, чтобы сжать его член. Его кожа практически горит, и он громко выдыхает, когда я провожу большим пальцем по головке. Я наклоняюсь вперед и провожу языком по головке, облизывая ее, прежде чем полностью опустить рот.

— Черт, Рен. — Руки Атласа запускаются в мои волосы, убирая их с лица.

Я беру в рот столько его члена, сколько могу, двигая рукой во время посасывания. Атлас стонет, его руки все еще сжаты в кулаки в моих волосах.

— Этот рот. Черт. Кто знал, что такой острый язычок может быть таким чертовски сладким.

Я извиваюсь, боль между бедрами усиливается. Я чувствую, что едва начинаю, как Атлас стаскивает меня со своего члена и поднимает на ноги.

— Если ты продолжишь это делать, я взорвусь, и я хочу быть похороненным внутри тебя, когда это произойдет.

Прежде чем я говорю ему продолжать, Атлас разворачивает меня и отводит мои бедра назад. Его рука скользит вниз по моей спине, наклоняя меня, прежде чем он шлепает меня по заднице. Его тело прижимается к моему. Горячее прикосновение его губ к моим лопаткам, там, где раскрываются мои крылья, вырывает у меня дрожащий стон.

Атлас шепчет, касаясь моей кожи. — Тебе приятно?

Его язык вылизывает полоску у меня на спине.

Я вскрикиваю. — О мои боги. — Мои крылья всегда были секретом. Никто никогда не прикасался ко мне там с особым намерением. Удовольствие вырывается из моей спины и поражает каждое мое нервное окончание.

— Покажи мне их, — рычит Атлас, в его голосе слышатся командные нотки.

Я оглядываюсь через плечо, мое дыхание вырывается короткими вздохами. Я едва вижу его, но чувствую каждый твердый дюйм его тела, прижатого к моему. Его бедра прижимаются к моей заднице, и, черт возьми, он возбужден так же, как и я.

— Я… ты уверен? — Язык этого мужчины был во мне, и внезапно я застеснялась.

Атлас накручивает мои волосы на кулак. — Неужели я такой человек, который стал бы просить о том, чего не хочу? — Его бедра потерлись о мою ноющую сердцевину, и я застонала.

— Пошел ты. — Я смеюсь. Это превращается в пронзительный звук, когда язык Атласа проводит по моей лопатке.

— Скоро, — соглашается Атлас, выпрямляясь и проводя рукой по тому же чувствительному месту на моей спине, когда встает. — Не заставляй меня просить снова.

Я испытываю искушение поспорить с ним еще немного, но рука Атласа продолжает двигаться вниз, пока его пальцы не погружаются внутрь меня.

— Черт. Ты такая влажная, — шипит Атлас, медленно вводя один палец, затем второй.

Внезапно меня не волнует ничего, кроме него. Я отпускаю свои крылья, издавая всхлип удовольствия, когда они раскрываются. Атлас проводит свободной рукой по моему крылу, чертыхаясь, когда я сжимаю его пальцы.

Я со стоном прижимаюсь к его руке. — Еще. Атлас. Мне нужно еще.

Он убирает руку между моих бедер и сжимает мое бедро. Другой рукой он проводит вниз по моему крылу, пока не сжимает свой член и не направляет его к моему входу. Одним длинным движением Атлас полностью проникает в меня.

Мое лицо опускается на кровать, и я хватаюсь за одеяло, пока Атлас раскачивает бедрами. Его пальцы погружаются в плоть моих бедер, пока он трахает меня долгими, размеренными толчками. Слова слетают с его губ. — Так чертовски красиво. Возьми мой член. Кончи для меня.

Все, что этот мужчина делает со мной, — волшебство. Я поворачиваюсь лицом и стону в одеяло, мои колени дрожат от нарастающего удовольствия. Атлас хватает меня за горло, поднимая на колени. Его зубы царапают мое плечо, преследуемые его языком. Он не прекращает трахать меня, наклоняя мою голову, чтобы потребовать поцелуя, в то время как его тело уничтожает меня. Он скользит рукой вниз по моей груди, пощипывая сосок, в то время как другая его рука обхватывает мою талию и спускается вниз по животу. Его пальцы двигаются у меня между ног, медленно потирая клитор, пока я не начинаю дрожать.

Темп Атласа ускоряется, пока он не врезается в меня, и мне это чертовски нравится. Все мое тело сотрясается, даже крылья трепещут от яростно нарастающего освобождения. Пальцы Атласа ускоряются, чтобы соответствовать его толчкам, и я вскрикиваю. За моими веками вспыхивают огни, когда меня захлестывает оргазм. Я напрягаюсь, а затем содрогаюсь.

Атлас стонет у меня за спиной. — Молодец, птичка. Я чувствую, как сильно ты кончаешь. Я хочу большего. Я хочу всего. — Атлас не останавливает свои ловкие пальцы. Каким — то образом я приближаюсь к еще одному оргазму, более мощному, чем первый.

Его бедра дрогнули, и он врезался в меня еще раз, прежде чем прохрипеть мое имя. Мы остаемся там, в его объятиях, и весь мой мир надолго погружается в дымку наслаждения.

Три дня. Осталось три дня до того, как мы получим известие от Аида. «Подполье» творит невероятные вещи. Собирает товары и раздает их нуждающимся. Все мы помогали упаковывать коробки с припасами, которые вчера раздавали по всему городу. Что интересно, Эстелла помогала больше всех. В ее действиях появляется новое чувство цели, и, несмотря на то, что она заперта на конспиративной квартире, она кажется по — настоящему счастливой.

Сегодня мы снова в ожидании. Атлас, Нико, Ларк, Эстелла и я сыграли в карточные и полдюжины настольных игр, прежде чем нам пришлось остановить Ларк. В любой нормальной ситуации она мила как конфетка, но стоит вступить с ней в игру «Монополия», и впору прятать кухонные ножи.

Атлас на кухне готовит завтрак, а я наблюдаю за ним со своего места на острове. Он не потрудился надеть рубашку, а его шорты низко спущены. Это совершенно несправедливо, и я не могу отвести от него глаз, пока он готовит для меня. В животе у меня неприлично громко урчит. Атлас улыбается мне через плечо, и у меня внутри все тает.

Ларк хихикает, садясь на сиденье рядом со мной. На ней рубашка большого размера и шорты ниже колен. Ее волосы собраны в два пучка на макушке.

— Что? — Бормочу я.

— У тебя такое глуповато — удовлетворенное выражение лица.

Я выпрямляюсь на стуле. — Нет, это не так.

Ларк хмыкает, как будто ей это не нравится. Да, мне тоже.

Атлас ставит передо мной тарелку.

Ларк издает сдавленный звук, но я чуть не плачу. Он придал блинчикам форму шариков. Моргнув несколько раз, я поднимаю взгляд и вижу, что Атлас смущенно потирает затылок.

— Спасибо тебе, — шепчу я. Не знаю, как он вспомнил. Мы почти не говорили о том, как мой отец готовил для меня блины, но это очень много значит для меня.

— Это пенис? — Нико смотрит через мое плечо, прежде чем занять свободное место слева от меня.

Губы Атласа кривятся в усмешке. — Это меч.

Нико фыркает. — Конечно, так и есть. — Справа от меня Ларк сдерживает смех.

— Мне нравится. — Я вздыхаю, прежде чем запихнуть огромный кусок в рот.

Телефон Атласа жужжит, давая нам обоим возможность отдышаться от нахлынувших эмоций. Телефон следовал за нами из комнаты в комнату по дому, переходя от одного стола к другому, чтобы мы могли постоянно следить за ним. Кто быстрее передвигается, я или Атлас, — вопрос спорный. Он добирается до него первым, но только потому, что он лежит на столе рядом с ним.

— Привет. — Атлас отвечает, затаив дыхание. Я спешу вокруг острова и прижимаюсь к нему; наши тела вспыхивают, пока мы слушаем. Я изо всех сил пытаюсь расслышать, кто на другом конце провода, но все, что я слышу, — это слабый звук чьего — то голоса. Свободной рукой Атлас обнимает меня за талию, как будто так и должно быть.

Последние несколько дней были прекрасными, напряженными и странными. Мы прятались в пузыре, который игнорировал остальной мир. Здесь почти так, как будто жизнь спокойна и людей не беспокоят никакие проблемы. Но сразу за пределами этого, казалось бы, идеального мира находится знание того, что скоро мы отправимся в бой. Это был гул на заднем плане, который до сих пор мне почти удавалось игнорировать. Этот телефонный звонок с ревом вытащил все это на поверхность.

Атлас пристально смотрит на меня, слушая человека на другом конце провода. Знакомое решительное выражение его лица, и в то же время в нем есть что — то новое. Он смотрит на меня так, словно я для него все. Он верит в меня. Мы не из тех людей, которые сидят сложа руки и смотрят, как горит мир. Мы зажигаем спичку, а затем обливаем все это керосином.

— Ты уверен? — Спрашивает Атлас. За последние несколько дней он потерял маску. Ту, которая скрывает все его эмоции. Он улыбался мне, его глаза искрились юмором или отчаянием, когда он прикасался ко мне.

Теперь эта маска вернулась на место. Он больше не просто мой Атлас. Он готовится вернуться в мир.

— Мы будем готовы.

ГЛАВА 45

— Вот что мы знаем, — говорит Арес, пока мы ждем появления Гермеса.

Почему он решил встретиться с нами снова, можно только догадываться. Арес сказал мне, что скучал по моему лицу, но лично я думаю, что ему становится скучно, если он не находится в центре событий.

Мы вернулись в вонючий гараж, куда Атлас впервые привел меня на встречу с Кэт. Кэт не решалась позволить одному из Богов подойти так близко к туннелям, которые «Подполье» называет домом, но мы все учимся доверять.

— Посейдон отвечает за это испытание, и он освободил минотавра. Жрецы перекрыли участки метро в Нью — Йорке, но большая часть испытаний будет проходить в неиспользуемых и недействующих туннелях и станциях метро под городом.

Что с этими людьми и туннелями? От моего внимания не ускользнуло, что «Подполье» было замуровано в туннелях под Чикаго. Теперь Боги выпустили зверя на свободу в недрах Манхэттена. Боги, я надеюсь, он не сбежит.

— По иронии судьбы, претенденты ищут четырех женщин из последнего испытания. Им пришлось доставить их сюда, и теперь их используют как приманку. Мы понятия не имеем, сколько времени потребуется одному из них, чтобы найти женщин. Минотавр будет охранять туннели и спрятанных где — то там женщин. У него также будет амулет из камня души.

— Оставшиеся чемпионы игры, Грир, Престон, Джаспер и Джейд, будут перемещены в разные стартовые точки. Вы четверо войдете через старый вход в мэрию. Он перекрыт, но вопрос решат болторез и пинок.

— Звучит как надежный план. — Я качаю головой.

— Вы все вооружены. — Арес пожимает плечами, его голос звучит озадаченно.

У меня есть хлыст, который не кажется мне хорошим оружием, но я знаю, как им пользоваться, и он не раз пригодился. У Атласа есть меч, у Нико — набор ножей, а у Ларк — посох. Это совсем как тогда, когда Билли попросил нас выбрать оружие в тренировочном комплексе. Вероятно, лучше было бы иметь под рукой пистолет, но есть большая вероятность, что я выстрелю себе в ногу из пистолета.

Эстелла остается на конспиративной квартире. Она не умеет драться и сообщила нам, что в конечном итоге нам придется спасать ее, если она пойдет с нами. Я пыталась убедить Нико и Ларк тоже остаться, но это было все равно что спорить с кирпичной стеной. Я даже не говорю уже об Атласе.

— Где этот дурак? — Арес вздыхает, осматривая промозглый гараж, как будто Гермес прячется за колонной.

— Кого мы ждем? — Гермес появляется позади Ареса. Если бы взгляды могли убивать, а я не совсем уверена, что у Ареса нет такой способности, Гермес был бы мертв. — Мне пришлось забрать друга. — Гермес отходит в сторону и показывает Дрейка.

— Дрейк. — выдыхает Ларк. Атлас и Нико широко улыбаются.

Дрейк выглядит чертовски хорошо, особенно учитывая, что в последний раз, когда мы видели его по телевизору, он спасал Джейд.

Арес наклоняет голову в сторону Дрейка, а затем свирепо смотрит на Гермеса. — Просто доставь их туда, куда им нужно.

Атлас оценивающе смотрит на Дрейка с довольным, но обеспокоенным выражением лица. — Ты не против небольшой экскурсии?

Дрейк ухмыляется. — Как будто тебе вообще нужно спрашивать.

Арес поворачивается ко мне, обращаясь так, словно я лидер. Думаю, так оно и есть. Возможно, это не должно меня удивлять, но это так. — Будь осторожна. Минотавр силен, и если другие Боги или жрецы узнают, что ты в туннелях с оставшимися чемпионами, они выследят тебя.

— Никакого давления.

Арес хлопает меня по руке. — Держитесь вместе. Атлас позовет, когда ты получишь амулет. Не умирай.

С этими вдохновляющими словами Гермес опускает руку мне на плечо, и остальные быстро хватают либо меня, либо Гермеса.

Сейчас середина ночи. Мы приземляемся в заросшем парке в Нью — Йорке, почти в полной темноте. Все уличные фонари в этом районе давным — давно перегорели. Это или же они были сбиты и отправлены на металлолом ради железа.

— Удачи, дети. Не позволяйте минотавру достать вас своими рогами. — Гермес смеется, исчезая.

— Мы уверены, что хотим не дать ему уснуть? Он что — то вроде придурка? — Я хмуро смотрю на то место, откуда несколько мгновений назад исчез Бог.

— Он полезен. — Нико защищает бога.

— С чем именно я согласился помочь? — Дрейк оглядывает парк.

— Я введу тебя в курс дела, — мягко говорит Ларк, прежде чем вкратце изложить наш план.

— Давайте двигаться, пока нас кто — нибудь не заметил. — Атлас сканирует местность, высматривая любые опасности.

Парк, где мы приземлились, зарос и полон мусора от сотен прохожих, которые бездумно бросали сюда свое дерьмо. Примерно в двадцати футах от того места, где мы стоим, есть огороженная территория, но это едва ли барьер. Непрочные черные баррикады установлены свободным кругом вокруг ряда ступеней, которые исчезают под уровнем улицы.

Ночная жара усиливает запах мочи и гниющей пищи. Он щиплет мои ноздри. Я вдыхаю через рот, чтобы избежать вони, но вместо этого мне кажется, что я ее глотаю. Мы направляемся к баррикаде, которая приближает нас к улице. Несколько оставшихся фонарей, расположенных в шахматном порядке вдоль проспекта, освещают ступени ратуши. Здание массивное, но его долгое время игнорировали. Часть камня крошится, и граффити покрывают большую часть стен, до которых можно добраться с тротуаров.

— Эта станция закрыта, верно? — Ларк бормочет, когда мы собираемся на верхней площадке лестницы. Похоже, что когда — то вокруг ступенек была какая — то конструкция, но в какой — то момент ее снесли.

— Большинство поездов в Нью — Йорке в эти дни не ходят. Общественный транспорт не занимает первое место в списке важных вещей для жрецов. — Атлас включает фонарик и начинает спускаться по ступенькам. — Лишь некоторые из них все еще ходят в разные районы.

Замечательно. Это означает, что есть много — много заброшенных туннелей метро, которые нам придется обыскать. Звучит как отличный способ провести ночь. Мысли о том, как этим утром я была в объятиях Атласа, проносятся у меня в голове, и страстное желание вернуться в то место становится невыносимым.

— Давайте покончим с этим, — ворчу я и следую за Атласом вниз по ступенькам. Цемент почти скользкий, влажный от висящей в воздухе сырости. Есть ржавые перила, за которые я могла бы ухватиться, но, честно говоря, я не хочу знать, чем еще покрыта эта чертова штука. Я осторожно ступаю и смотрю на фонарик Атласа. У меня есть один в кармане, но пока мы не окажемся под землей, я не собираюсь им пользоваться. Мы не хотим никого предупреждать о том, что мы здесь.

У подножия ступенек находится металлическая калитка с висячим замком, удерживающим ее на месте.

— И это все? Это все, что у них есть, чтобы перекрыть вход? — Я оглядываюсь по сторонам в поисках чего — нибудь еще, что могло бы нас задержать. Конечно, обычно минотавры не разгуливают под городом. Я до сих пор удивлена, что они просто не засыпали ступеньки и полностью не перекрыли вход, если не хотят, чтобы сюда спускались люди.

Атлас дергает металлическую калитку, и она открывается. Висячий замок с лязгом падает на землю. Очевидно, кто — то другой уже выполнил эту работу за нас.

— Судя по тому, насколько заржавел этот замок, я предполагаю, что его сняли давным — давно. — Нико поднимает замок, крутит его в руке, прежде чем бросить обратно на землю.

— Всем сохранять тишину и держаться поближе, — командует Атлас, возвращаясь в режим лидера.

Мы протискиваемся в проход, нам с Ларк гораздо легче, чем Атласу, Дрейку и Нико. Не то чтобы моя задница не зацепилась за ворота. Оказавшись за воротами, я достаю фонарик, наконец — то снова чувствуя себя независимым человеком, и направляю свет себе под ноги, чтобы не упасть на пути вниз. Тихое шарканье наших ботинок по цементу — единственное, что я слышу. Даже звуки сверху приглушаются, когда мы спускаемся все дальше под город. Аккуратно выложенные плиткой туннели Кэт в Чикаго выглядят все лучше и лучше.

Атлас первым выходит в ротонду, но я следую за ним по пятам.

— Вау, — бормочет Атлас, направляя луч фонарика на потолок.

Ладно, беру свои слова обратно; скучные подземные туннели ничего общего с этим не имеют. Потолок сводчатый, с арками, сходящимися к центральной точке. Витражное окно аккуратно выложено плиткой с рисунком. Панели были разбиты, и осталось всего несколько кусочков цветного стекла, но дизайн все еще очевиден. Там есть закругленная арка, которая ведет к другой лестнице, ведущей вниз.

— Пошлите. — Я машу фонариком в сторону ступенек, и мы всей группой спускаемся на нижний уровень.

— Здесь раньше останавливались поезда, — шепчет Ларк. Там изогнутая платформа, а за ней железнодорожные пути. На этом уровне больше арок, и даже несколько люстр свисают с потолка.

— Вот куда нам нужно идти. — Нико светит фонариком на пути. Грызун убегает от яркого света. Отлично. Пути грязные, и на них несколько луж воды. Боги, я надеюсь, что это вода.

— В каком направлении нам двигаться? — Я посветила фонариком влево и вправо. Никто не знает, где будет минотавр.

Далекий рев эхом разносится по железнодорожному туннелю слева от нас, и мы все замираем. — Срань господня! — Это прозвучало громко, хотя было очевидно, что совсем не близко. — Насколько велик минотавр?

— Охуенно большой, — ворчит Атлас. — Все готовы?

— Напомни мне еще раз, почему мы бежим к минотавру? — Дрейк вытирает пот со лба.

Никто из нас не отвечает. Мы все знаем, насколько важна эта задача. Атлас освещает пути фонариком и затем спрыгивает вниз. Его ноги приземляются с мягким стуком. Для мужчины его габаритов он почти грациознее меня.

— Следи за третьим рельсом. Большинство этих поездов больше не ходят, но это не значит, что рельсы все еще не эксплуатируются.

Чертов третий рельс. Это то, что обеспечивает электричество, на котором ходят поезда. Мы все напоминали друг другу, что одно прикосновение к этой чертовой штуке поджарит нас, как рыбную палочку. Мы с Атласом, скорее всего, переживем атаку. Атлас — из — за крови Зевса в его жилах, а я — из — за своей Фурии. У Ларк, Дрейка и Нико где — то в роду есть кровь Бога, но она разбавлена настолько, что есть большая вероятность, что они не выживут. Как бы то ни было, у нас нет времени на травмы, и никто не хочет получить удар током.

Я спрыгиваю вниз, преодолевая третий рельс. Рука Атласа вырывается, и он ловит меня, крепко притягивая к себе.

— Осторожнее, птичка. — Голос атласа мягкий. Я едва могу видеть его, так как оба наших фонарика направлены вниз, но я чувствую его взгляд, как теплый свет на моем лице.

— Наверное, я была немного взволнована.

Остальные трое спрыгивают рядом с нами, останавливая момент. Еще один рев эхом разносится по туннелю, и вот так мое внимание возвращается к текущей задаче. У нас есть работа, которую нужно сделать. Мы идем гуськом вдоль путей, держа фонарики низко над землей и время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться. Кроме прерывистого рева, шороха существ, которых я не хочу видеть, и зловещего плеска воды, падающей в лужи, я больше ничего не слышу.

Воздух в туннелях спертый. Затхлость сочетается с влажной грязью, и находиться под землей неприятно. Как только мы узнали, где проводится испытание, мы раздобыли все карты метро, которые смогли найти. Город не каждый год публикует обновления о том, какие маршруты закрыты и когда они будут закрыты. Нам пришлось собрать воедино наши лучшие предположения, основываясь на планах, к которым мы могли получить доступ, и информации из из «Darkneta». У Ларк были всевозможные контакты, что меня удивило. Я почти не прикасалась к компьютеру за всю свою жизнь, так что была чисто наблюдателем.

Однако у нас было не так уж много времени, так что все это было сделано в спешке.

Пот стекает у меня по спине, пока мы пробираемся сквозь мусор, который годами сбрасывался на рельсы. Это коллекция стеклянных бутылок, выброшенных кофейных стаканчиков, обломков пенопласта и остатков костей животных, которые погибли здесь внизу. Это весело.

Атлас поднимает руку, и мы все останавливаемся.

— Выключите свет, — шепчет Атлас. Щелчки пяти выключающихся фонариков предшествуют полной темноте, которая окутывает нас. У наших ног шуршат какие — то твари. Я расправляю плечи, но мне действительно хочется почесать кожу. По мне ничего не ползает, но есть что — то в этом звуке, от чего у меня мурашки бегут по коже.

От этого ощущения меня отвлекают звуки кряхтения.

Это смутно напоминает занятие сексом, но я действительно надеюсь, что это не так. Атлас невероятно сексуален в своей футболке и тактических штанах. Но я все еще не хочу, чтобы он прижимал какую — либо часть моего обнаженного тела к прогнившим деревянным балкам, разделяющим разные пути. Или, что еще хуже, к разрисованным граффити стенам, по которым стекает какая — то жидкость.

Я не хочу знать, что это за мусорный сок.

— Ты, гребаный кусок дерьма, целующий задницу, — рычит женщина, ее голос звучит сдавленно и хрипло.

Я узнаю этот голос.

Раздается глухой удар. И ворчание. Затем снова ругань. На этот раз от мужчины. Ах, черт. Я знаю и этот голос.

— Здесь Грир и Престон, — шиплю я остальным, на случай, если они еще не поняли этого. Я не вижу ничьей реакции, потому что мы находимся в гребаной темноте.

Черт, черт, черт. Мы знали, что есть шанс наткнуться на кого — нибудь из них здесь, внизу, но пошли. Мы были под землей всего полчаса. Под Нью — Йорком тянутся мили туннелей. Как мы их уже нашли?

Там, где есть чемпионы, наверняка будут летать дроны. Если нас поймают дроны, неизвестно, как долго мы продержимся здесь, внизу, без вмешательства кого — либо из Богов.

— Ссохшаяся машонка. — Грир, должно быть, наносит удары, потому что ее слова прерывисты, а Престон издает какие — то неловкие хриплые звуки.

— Я собираюсь прижать это самодовольное лицо к рельсу и смеяться, пока оно не поджарит твою кожу.

Грир в бешенстве. Я скучала по ее хмурому виду.

Нам следует развернуться и бежать в противоположном направлении. Я ни черта не вижу, но, похоже, Грир выигрывает бой. Что, если это не так? Могу ли я повернуться к ней спиной и оставить ее с Престоном? Хотя я знаю, что она лучший боец, чем он, и умнее. По сути, она в тысячу раз лучше его во всех отношениях. Но оставлять ее здесь — это не тот риск, на который я готова пойти.

— Мы должны помочь ей. — Я стараюсь говорить как можно тише.

— Нам нужно забрать этот амулет. — Атлас напоминает мне, как будто я забыла.

— Я знаю. — Но если мы готовы рисковать чьей — то жизнью, судить, что они недостойны, потому что это мешает нашим планам, тогда чем мы лучше Богов, с которыми сражаемся? — Мое дыхание сбивается, я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос не становился слишком громким.

Я чувствую, как остальные вокруг меня начинают беспокоиться, слышу их топот. У нас нет времени тратить время на обсуждение дерьма в этом туннеле.

Грир ахает, и я никогда не слышала от нее такого звука. Я боролась за то, чтобы сдерживать свою Фурию в течение многих лет, выпуская ее наружу только в самые темные часы ночи. Я больше не хочу скрывать, кто я такая. Сейчас самое неподходящее время раскрываться, но мой инстинкт кричит мне, чтобы я что — нибудь сделала. Наконец — то поставить Престона на место и позволить ему увидеть, к чему привели его прегрешения.

Я бросаюсь вниз по туннелю, подбегая к Грир, и даю волю своей Фурии. Мои крылья расправляются за спиной, и я почти стону от удовольствия наконец — то освободить их. К счастью, на мне спортивная майка. Мне не нужно рвать на себе одежду в разгар драки.

Туннель достаточно большой, чтобы я могла расправить крылья. Один взмах, и я продвигаюсь вперед, сдергивая кнут с бедра и снова включая фонарик.

— Кто там, черт возьми? — Престон резко поворачивает голову, когда мой фонарь освещает их двоих. Грир лежит на земле. Каким — то образом Престону удалось перевернуть ее на живот. Он стоит коленями у нее на спине, удерживая ее тело, в то время как его рука находится на ее лице, подталкивая его к гребаному третьему рельсу. Грир борется изо всех сил, но из — за него она оказалась в невыгодном положении.

Я щелкаю кнутом, и он обвивается вокруг запястья Престона. Он издает удивленный звук. Я тяну кнут на себя и отрываю Престона от Грира. Он падает на спину, но достаточно быстро поднимается на ноги, чтобы произвести на меня впечатление. Или я была бы впечатлена, если бы это был кто — то другой, а не эта бунтарка. Кнут все еще намотан на запястье Престона, и он крутит его, хватая в руку и натягивая свой конец. Однако кнут мне не нужен, и я отпускаю его. Он отшатывается от неожиданной потери сопротивления.

— Кто там, черт возьми?

Атлас, Дрейк, Ларк и Нико — все позади меня, но они не включили свои фонарики, так что я все еще скрыта в темноте. В верхней части туннеля парит мигающий зеленый огонек. Эти гребаные дроны. У них есть прибор ночного видения, и они, вероятно, уже увидели мои крылья. Вот же черт. Часы только что начали отсчитывать время. У нас нет времени возиться с Престоном.

— Включите фонари, — говорю я остальным. Они не колеблются. Не задавают мне вопросов. Загорается свет, вырисовывая мой силуэт рельефно.

— Какого хрена. — Ботинки Престона шаркают по грязной земле, когда он отступает назад, качая головой. — Тебя продали Натаниэлю. Ты должна была сосать его член и лизать его ботинки прямо сейчас.

Я медленно приближаюсь к нему, кончики моих черных оперенных крыльев волочатся по земле. — Нет, Престон. Я здесь для возмездия. Я вижу твои грехи, и их много.

— Это невозможно. Ты гребаный человек. — Кожа Престона еще бледнее, чем обычно. Я не знаю, то ли это из — за дерьмового освещения только фонариком, то ли его немного подташнивает. Грир снова на ногах, хмурится и отряхивает грязь со штанов. Ну, кое — что из этого. Похоже, что большая часть запеклась надолго.

Я приближаюсь к Престону, поскольку он всего в нескольких футах от меня. — Тебя судили. И ты виновен, — заявляю я, моя Фурия выносит приговор, позволяя миру услышать наш вердикт.

— И пришло время расплачиваться за это, — рычит Грир. Она бросается вперед и обвивает рукой шею Престона, прежде чем я успеваю моргнуть. Грир швыряет его на землю. Его лицо соприкасается с рельсом как раз в тот момент, когда Грир отпускает его. Она подбегает к Атласу и вытаскивает меч из его спины. Атлас даже не вздрагивает. Грир вращает тяжелым мечом, как чертова принцесса — воин, а затем отсекает голову Престона от его шеи.

Нико находит на земле камень и швыряет его в беспилотник, ударяя его лоб в лоб и заставляя шпиона рухнуть на землю.

— Даже такие куски дерьма, как он, не заслуживают того, чтобы их смерть транслировали по телевидению, — говорит Нико в объяснение.

Это великодушное чувство, но Нико опоздал. Престон был мертв до того, как беспилотник упал на землю.

Мы вшестером стоим вокруг в рассеянном свете фонариков, похожие на потных упырей. Тело Престона лежит у наших ног, но я не смотрю на него. Я не брезглива, но не хочу больше думать об этом куске дерьма. Моя Фурия только подтвердила, что он снова и снова заслуживал свою смерть своими действиями. Я не знаю точно, что он делал все эти годы, но это было плохо.

— Где остальные? — Я нахожу свой хлыст на земле и заворачиваю его, прежде чем прикрепить к ремню на бедре.

— Я в порядке, спасибо, что спросила. — Грир фыркает.

— Ты, очевидно, в растерянности, иначе Престон не набросился бы на тебя. — вмешивается Атлас. Грир резко поворачивает голову в его сторону, ее брови приподнимаются.

— Правда?

Атлас хихикает, и все оборачиваются и смотрят на него. Включая меня. Я уже несколько раз слышала, как он смеется, но это всегда такое редкое явление, что я каждый раз удивляюсь ему.

— Остальные? — Ларк возвращает нас в нужное русло.

Грир вытирает руки о майку, но она такая же грязная, как и все остальное на ней. — Джейд нокаутировала Джаспера еще до того, как мы начали. Она толкнула его на пути, а затем ударила по голове деревянной балкой. Она, вероятно, убила бы его, но от волнения поскользнулась и приземлилась на третий и контактный рельс. Сука сделала это сама с собой. Я бы сказала «Покойся с миром», но надеюсь, что она сгорит в Аду.

Видите ли, я знала, что этот третий рельс был гребаной проблемой.

— С Джаспером все в порядке? — Ларк прижимает кулак к губам.

— Он жив, но не в лучшей форме. Мне пришлось убираться оттуда к чертовой матери, потому что Престон начал гоняться за мной с гребаным молотом.

Мать Джаспера — Афина. Его божественная кровь не только поможет ему исцелиться, но у меня такое чувство, что Афина не позволит продать Джаспера на аукционе чемпионов. Вероятно, он в более безопасном месте, чем все остальные из нас.

— Хорошо. Это хорошо. — Я киваю.

— Знаешь, что не так уж здорово? — Спрашивает Грир, уперев руки в бедра и пристально глядя на меня.

— Что?

Грир машет пальцем, указывая мне за спину. Я поворачиваюсь посмотреть, о чем она говорит, и она хлопает себя по лбу.

— О Боги мои. Твои крылья, тупица, — шипит она. И да, я действительно чувствую себя идиоткой.

— Она права, — рычит Атлас. — К этому моменту Боги и, наверняка, жрецы увидели уже твои крылья на записи. Они знают, кто ты такая.

Я втягиваю крылья, как будто ущерб еще не нанесен. Моя Фурия недовольна, она хочет держать их расправленными и готовыми к бою, если понадобится. Но некоторые участки этих туннелей становятся тесными, и я не хочу иметь с ними дело.

— Нам нужно поторопиться и убираться отсюда к чертовой матери. — Паника, которую я не испытывала до этого момента, ползает по моей коже, как ядовитые муравьи. — Ты… ты только что выиграла игры? — Я поворачиваюсь к Грир.

— Нет. Может, я и последний действующий чемпион, но я еще не прошла финальное испытание. — Верно. Ей нужно забрать у минотавра одну из женщин, участвовавших в последнем испытании.

— Тебе повезло, что мы движемся в одном направлении.

Еще один сотрясающий землю рев разносится по туннелю. Не думаю, что нам придется искать минотавра. Он идет за нами.

Я отказываюсь говорить, что Рен выглядит как богиня, когда она в режиме Фурии, потому что это было бы пренебрежением. Она великолепна. Ее полуночные крылья слегка мерцают, как будто сквозь черные перья пронизаны серебряные прожилки.

Когда — нибудь, в ближайшее время, я хочу увидеть их при свете дня. Ничто столько прекрасное не нужно скрывать в темноте, не давая миру увидеть, какая она невероятная. Но сейчас у нас есть проблемы поважнее.

За нами охотится минотавр. Я не знаю, чувствует ли зверь наш запах или что — то еще, но он направляется в нашу сторону. Я однажды видел минотавра. Посейдон вызвал его на битву, чтобы разрешить спор между ним и Герой. Гера настаивала, что какой — то бедный человек достаточно силен, чтобы победить любое существо по выбору Богов. Это была настоящая резня, и Гера все время смеялась. Минотавр оторвал человеку голову и съел ее всю до последнего кусочка менее чем за две минуты. Мой отец заставил меня прийти на спектакль, настаивая, что это хорошо воспитывает характер.

Минотавр — не какое — то безмозглое существо. Раньше он был человеком. Человек, который предал Посейдона, который затем проклял его, чтобы он стал наполовину человеком, наполовину быком. Он был брошен в лабиринт, который служил одновременно его тюрьмой и владениями. Звучит как грустная история, но зверь — это не какая — то бедная душа, которая была несправедливо наказана. Он не заслуживает освобождения. Минотавр упивается смертью, которую он вызывает. То, что могло начаться как наказание, превратилось в вознесение к более могущественному существу.

Я чую его прежде, чем вижу. У нас все еще включены фонарики. Нет смысла их выключать. Минотавр может видеть нас в темноте, но ни у кого из нас нет ночного видения. Все равно это будет неравное игровое поле, даже если шестеро против одного.

— Приготовься, — тихо бормочу я, но ворчание и фырканье менее чем в двадцати футах от меня говорит мне, что зверь услышал.

Минотавр бросается в атаку, попадая в лучи наших фонариков. Он огромен. У минотавра тело человека, голова быка, копыта вместо ног и массивные рога с очень острыми концами. Его кулаки — каменные глыбы, а глаза кроваво — красные. Драгоценный камень — амулет из камня души поблескивает у него на шее. Это черный бриллиант размером с мяч для гольфа.

У меня есть мой меч, у Нико — его ножи, у Ларк — ее посох, у Рен — ее хлыст, а у Грир — лук. Дрейк подобрал молот Престона после того, как Грир отрубила ему голову. Все тело минотавра — оружие.

— Давай сюда, корова. — Грир целует сначала один кулак, потом другой. Я думаю, у нее отсутствует какой — то важный ген, который порождает страх.

Зверь наклоняет голову и замахивается на нас рогами. Сторона головы быка соприкасается с Нико. Он отлетает, врезаясь в деревянную перегородку, разделяющую два пути. Она раскалывается, и он перелетает на другую сторону, поднимая столб пыли, загрязняющий воздух. Я взмахиваю мечом, рассекая живот минотавра. Животное рычит и бросается вперед. Он врезается прямо в трубу, идущую по верху туннеля, разрывая сталь. Вода разбрызгивается, превращая землю в грязное месиво и мгновенно промокая нас насквозь.

Грир выпускает стрелы с поразительной скоростью, когда зверь бросается на Ларк. Она готова встретить его своим посохом. Ларк нападает на существо, ударяя своим посохом ему в живот, затем ударяя им по коленям. Минотавр рычит, и Ларк бьет посохом ему в подбородок. Его голова откидывается назад. Рога зверя царапают потолок, и с него дождем сыплется цемент.

Хлыст Рен мало что делает, но отвлекает. Она пытается разорвать цепочку вокруг амулета, но все, что у нее получается, — это выводить его из себя. Дрейк взмахивает молотом, ударяя им по плечу существа. Я скольжу по грязи, проскальзывая между ног минотавра. Я хватаю рукой ногу существа, разворачивая свое тело, чтобы нанести удар под коленями. Только на самом деле это не колени. Теперь он по — настоящему зол.

Минотавр поднимает одну копытную ногу и отбрасывает ее назад, ударяя меня в грудь и отправляя меня в полет к этому гребаному третьему рельсу.

— Атлас, — кричит Рен, ее тело врезается в мое сбоку. Сила меняет наше направление, отбрасывая меня от ограждения. Рен с ворчанием приземляется на меня сверху.

— Тебе не обязательно нападать на меня, чтобы оказаться сверху. Все, что тебе нужно сделать, это попросить.

Рен фыркает, но целует меня в губы, несмотря на то, что в уголке моего рта кровь. — Сейчас не время проявлять свою вторую личность.

Я заливаюсь смехом. Никто и никогда не заставлял меня смеяться так, как эта женщина. Даже в самых неподходящих ситуациях.

— Вы могли бы обняться позже? У нас тут вроде как сложная ситуация, — рычит на нас Грир, выпуская очередную стрелу. Разочарованно вскрикнув, она поднимает свой лук и швыряет его целиком в минотавра. Он попадает ему прямо в лицо. — У меня закончились стрелы. — Грир пожимает плечами.

Рен подпрыгивает и протягивает руку, чтобы поднять меня на ноги. Я потираю грудь в том месте, где с ней соприкоснулось копыто зверя. Черт, это больно, но ничто не помешает мне заполучить этот амулет.

Пару месяцев назад я и представить себе не мог, что окажусь здесь. Да, я работал с «Подпольем», и мы ежедневно сражались, чтобы помочь людям и выяснить, как мы могли бы отвоевать немного власти у Богов и жрецов. Тайные поставки продовольствия, тайный вывоз семей с территории Зевса и Геры в более безопасные места, например, на территорию Афины и, по иронии судьбы, территорию Ареса. Это были мелочи, с которыми я мог помочь, но этого никогда не было достаточно. У нас никогда не было возможности добиться долгосрочных изменений. Чтобы действительно оказать влияние.

Затем в мою жизнь ворвалась Рен. Возможно, она и не хотела быть в амфитеатре в тот день, но судьбы сошлись и привели ее туда. Они запустили серию событий, которые в конечном итоге могут изменить мир. Весь проклятый мир.

Я даже представить себе не мог, что Фурия попадет к нам в руки, но чтобы это была Рен? Я должен верить, что судьба приложила руку к расстановке фигур на шахматной доске. Потому что эта женщина стала намного большим, чем просто средством для достижения цели, инструментом помощи массам. Она стала миром, который я пытался спасти. Жизнью, которую я так хотел прожить. Причина, по которой я должен бороться, когда становится тяжело и сдаться намного легче. Она — все, чего я никогда не подозревал, чего мне не хватало в моей жизни. Все, о чем я никогда не смел мечтать.

— Насколько серьезно ты ранен? — Рен бросает взгляд на меня, а затем обратно на минотавра, который собирается напасть на Грир.

— Я в порядке. — Я не могу перестать пялиться на эту невероятную женщину. Моя Фурия, моя судьба.

— У тебя такой вид, словно ты проглотил пригоршню стекла.

— Серьезно, вы двое. Прекрати флиртовать, — кричит Грир, едва уворачиваясь с пути чудовища, когда он замахивается на нее. Она считает это флиртом?

— Ты странная женщина, Грир. — Я поднимаю свой упавший меч. Наши фонарики разбросаны по земле, создавая перекрещивающийся узор, который обеспечивает ровно столько света, чтобы мы могли видеть. Дрейк бросил молот, и они с Нико по очереди бросаются на минотавра и бьют его кулаками.

— Пора прекращать дурачиться, — говорит Рен, поднимая молот с земли.

Она несколько раз взмахивает им над головой, пока тот не начинает гудеть в воздухе. Минотавр опускает голову, как будто собирается атаковать, и Рен прицеливается. Молот с тошнотворным хрустом врезается в его череп. Зверь отшатывается назад, его рука с копытом поднимается к голове. Я не упускаю возможности, прыгаю ему на спину и вонзаю свой меч прямо в него, пока он не выходит из его груди. Минотавр с воем отскакивает назад, сбрасывая меня с себя, но мой меч остается вонзенным ему в спину.

— Теперь ты его разозлил. — Голос Нико звучит взволнованно. У него в руке коллекция ножей, и он продолжает метать их с впечатляющей точностью. Один попадает зверю в глаз, и от его рева потолок трескается, на нас сыплется пыль.

Рен разбегается и запрыгивает минотавру на спину. Она взбирается на него, как по стене, пока ее руки не обхватывают его толстую шею, удерживая, пока он бьется. Ей не только удается цепляться за него, но и в этом хаосе она каким — то образом освобождает амулет.

— Грир! — Рен кричит, бросая ожерелье Грир, которая стоит ближе всех.

— Слезай с него, Рен. — Мой меч вонзился в минотавра, но я все равно не хочу нападать на него, пока Рен за него держится. Мое сердце застряло у меня в горле, когда я беспомощно стою в стороне.

Мои колебания дорого обходятся мне.

Зверь наклоняется вперед, переворачивая Рена через голову. Я беспомощно наблюдаю в замедленной съемке, как его голова взлетает вверх, а тело Рен насаживается на его рог.

— Нет! — Я реву, от моего крика сотрясаются стропила.

Рог зверя торчит из живота Рен. Ее спина склонена над его головой. Однако ему этого недостаточно. Минотавр качает головой, сердито фыркая. Рен отлетает, врезаясь в разрисованную цементную стену с тошнотворным звуком.

Края мое зрение становится красным. Туннель светлеет, как будто по рельсам проносятся молнии. Я двигаюсь так быстро, что Минотавр не замечает моего приближения. В прыжке я пинаю его в спину обеими ногами, отбрасывая его вперед. Ярость бурлит в моих венах. Я с криком выхватываю свой меч и со всей силы опускаю его на шею зверя.

Лезвие проходит только половину пути. Я рублю шею ублюдка, пока не покрываюсь кровью, а его голова не скатывается на землю. Отводя ногу назад, я пинаю голову вниз по туннелю, где она с последним шлепком приземляется в грязь.

У меня перехватило дыхание. Я поворачиваюсь к Рен, мое сердце разрывается на части при виде ее обмякшего тела. Я позвоню Гермесу. Мы уберемся отсюда. Поможем ей. Вылечим ее.

Еще один беспилотник пролетает над нами. Я рублю его мечом, уничтожая одним взмахом. — Продолжайте посылать их, и я продолжу уничтожать их одного за другим, — кричу я, устремляясь навстречу своему будущему. Всему моему миру.

— Рен, — выдыхает Ларк.

Воздух колеблется вокруг нее, слабое освещение мешает моим глазам. Я нахожусь в нескольких шагах, когда изображение передо мной обретает четкость. Над моей поверженной Фурией склонился с самодовольным выражением лица стражник, который всегда переносил нас на испытания.

— Натаниэль благодарит вас за то, что вы разоблачили еще одну Фурию.

Мы все бросаемся к ним, но он уходит слишком быстро. Он схватил Рен прежде, чем у нас появился шанс добраться до них.

Я стискиваю зубы, сдерживая болезненный крик, который прожигает дыру в моей груди. Это слишком тяжело вынести. Я подбегаю к голове гребаного минотавра и снова пинаю ее со всей силы. Хотел бы я снова соединить ее с его телом, чтобы отрубить ее во второй раз. — Ублюдок.

Я вонзаю свой меч в грязную землю, запрокидываю голову и кричу.

— Теперь ты чувствуешь себя лучше? — Грир упирает руки в бедра и хмуро смотрит на меня.

— Нет. — В моей груди возникает ноющая пустота. Страх, какого я никогда не испытывала, обжигает мои вены. У меня немного болит палец на ноге, но я бы никогда не сказала этого вслух.

— Готов что — нибудь предпринять по этому поводу? — Грир проводит рукой под подбородком и смахивает капли крови.

С Рен все будет в порядке. Она Фурия. Даже удар рогом минотавра не остановит ее. Это не значит, что она не слаба и не уязвима прямо сейчас. И я понятия не имею, куда они ее перенесли.

Я вытаскиваю свой телефон, кровь размазывается по экрану, когда я пытаюсь нажимать кнопки.

— Черт, — шиплю я, беспомощно вытирая руки о промокшие штаны. Передо мной появляется Ларк и осторожно берет телефон из моих пальцев.

— Позволь мне. — Не говоря больше ни слова, она нажимает несколько кнопок и вызывает Гермеса. — Нам нужно, чтобы ты пришел за нами прямо сейчас.

Я могу только представить, что говорит Гермес на другом конце провода, потому что Ларк раздраженно закрывает глаза.

— Пожалуйста. Тебе нужно поторопиться. — Она вешает трубку и протягивает мне мой телефон. Я засовываю его в задний карман. Каждая секунда пролетает незаметно, как будто сам Кронос балуется со временем.

Я качаю головой, паника делает мои мысли хаотичными и быстрыми. — Начинайте идти. Мы вернемся наружу, если ничего не изменится.

Я переставляю одну ногу за другой, в то время как холодный приступ страха разрывает мои внутренности на части.

Я однажды сломала палец на ноге, когда ударилась им об угол стола. Я думала, что это больно, но я ошибалась. Быть проткнутым в живот рогом огромного мифологического зверя — все равно что сломать миллион пальцев на ногах по всему телу. За исключением того, что твои кишки разрываются на части, а не ломаются кости.

Я не фанат. Это самая сильная боль, которую я когда — либо испытывала. Я бы действительно хотела вернуться на конспиративную квартиру, посмотреть телевизор и съесть немного попкорна.

Стражник — транспортер Олимпийских Игр держит меня на руках. Я должна знать его имя. Он уже несколько недель переносит мое тело по континенту, а я так и не удосужилась узнать.

— Как тебя зовут? — Вопрос звучит гораздо более невнятно, чем я намеревалась.

Его ноздри раздуваются, когда он смотрит на меня сверху вниз. Он не фанат. Поняла.

— Тодд? — Вена на лбу мужчины пульсирует. — Джереми. — Я закрываю глаза, шипя, пока мои внутренности снова собираются воедино. Я не должна валять дурака. Я даже не знаю, куда он меня перенес.

— Бартоломью. — Уф, это был комок во рту, и я не уверена, что это было понятно, но мужчина дергается от меня. Я приоткрываю веко и вижу, как двигается его челюсть. Из меня вырывается смех, вместе с кровью, которая наполняет мой рот. — Нет? Правда?

Черт, я потеряла много крови. Я плохо соображаю. Мне нужно взять себя в руки. Мне нужно понять, где я нахожусь и как вернуться к остальным. С ними все в порядке? Что с Атласом? Последним звуком, который я услышала перед тем, как меня вынесло из туннелей, был крик, который разбил мое сердце на куски. Он был таким… опустошенным.

— Что ты с ней сделал? — рявкает чей — то голос. Я снова закрываю глаза, когда начинаю узнавать. Нет.

Я заставляю себя снова открыть глаза и смотрю туда, куда привел нас Барт. Моя кровь капает на блестящий черный пол, образуя гладкую лужицу, которая почти сливается с плиткой.

Я снова в доме Натаниэля. Я застряла в кошмаре, в котором снова и снова повторяю один и тот же сценарий. Должно быть, именно это и происходит. Я читала подобные книги. Я должна правильно распределить все составляющие дня, и тогда я, наконец, освобожусь от этого повторяющегося дерьма. Надеюсь, тогда мне больше никогда не придется видеть лицо Натаниэля.

— Она ранена, сэр, — Барт сжимает меня, и я стону от боли, которую вызывает это движение. Член.

— Отпусти ее. Эта сука лгала нам все это время. С ней все будет в порядке.

Мы находимся в полностью черной прихожей Натаниэля. Он стоит перед дверями, ведущими на свободу. Его руки скрещены на груди, а пышные волосы растрепаны. Интересно, у кого — то был плохой день. Барт бесцеремонно опускает меня на землю. Я прикусываю губу, чтобы сдержать крик. Еще больше крови наполняет мой рот, и я кашляю, разбрызгивая красные капли, которые разлетаются по воздуху и капают на землю.

Натаниэль издает звук отвращения. Он отмахивается от Барта, и его задница исчезает в мгновение ока. Начищенные черные туфли Натаниэля постукивают по земле, когда он приближается. Мое лицо отражается в его туфлях. Натаниэль поднимает ногу, ставит ее мне под подбородок и откидывает мою голову назад, так что я вынуждена смотреть на него. Спасибо ему за отличное равновесие. Если бы я не пыталась сдержаться, я бы определенно ударила его другой ногой, чтобы он мог насладиться окровавленным полом вместе со мной. Его блестящий ботинок снова оказывается на земле, прежде чем я набираюсь сил, чтобы наброситься на него.

— Такая хитрая маленькая девочка. — Голос Натаниэля сочится снисхождением.

Я смотрю прямо в его глаза — бусинки. Та самая вспышка, которая говорит мне, что он не обычный человек, мелькает на мгновение, прежде чем исчезнуть.

— Все это время Фурия была прямо у меня под носом, и я не учуял тебя.

Я полагаю, что на вопрос о том, видели ли жрецы видеозапись боя с минотавром, получен ответ. Натаниэль знает. Я уверена, что остальные Боги тоже в курсе.

— Тебе понравилось смеяться надо мной? Думала, что ты меня разыгрываешь?

— Я уверена, что тебе трудно это принять. — Я вынужден прерваться, поскольку меня охватывает новый приступ кашля. Кровь забрызгивает ботинки Натаниэля, и он отскакивает назад, как будто это кислота Гидры. — Но я никогда о тебе вообще не думала.

Натаниэль фактически предупреждает о своем ударе, но я не могу двигаться достаточно быстро, чтобы уйти с пути его ноги. Он ударяет меня по щеке с такой силой, что я валюсь на пол. Я вытягиваю руку, чтобы удержаться, прежде чем мое лицо ударится о плитку.

— Мне следовало догадаться. Ты такая же, как любая другая Фурия. Самодовольная и высокомерная. Ты думаешь, что ты намного лучше всех. Скоро ты поймешь, что истекаешь кровью и умираешь, как и любая другая Фурия, павшая к моим ногам.

— Я не думаю, что я лучше кого — либо. Кроме тебя. — Мне приятно, что я так огрызаюсь, но я задыхаюсь, расстроенная тем, что не исцеляюсь быстрее. Я знаю, это глупо. Магический человек — бык буквально разорвал мне внутренности на части, но с чувствами ничего не поделаешь.

Медленная улыбка расползается по лицу Натаниэля. — Посмотрим, что ты почувствуешь по этому поводу через несколько минут.

Натаниэль хватает меня за волосы, отрывая от земли с неестественной силой. Если бы я уже не знала, что он был Богом, маскирующимся под человека, все эти маленькие знаки, которые он постоянно подает, помогли бы мне догадаться. Знают ли остальные Боги? Или он скрывает это и от них тоже?

Я с трудом поспеваю за ним, мои ботинки скользят в крови. Движение только усугубляет рану. Из моего живота вытекает еще больше крови. Не думаю, что моя одежда может пропитаться еще сильнее. Натаниэль тащит меня по коридору, и другой жрец ждет там, чтобы открыть двойные двери с поклоном. Я спотыкаюсь о свои тяжелые ноги, когда мы входим в Святилище Олимпа. Дом Натаниэля находится прямо за Святилищем, но я не знала, что из его дома есть вход внутрь.

Я никогда не была внутри храма. Я едва могу сосредоточиться достаточно долго, чтобы разглядеть парящие колонны и массивную резную статую Зевса, сидящего на троне в конце прохода. Натаниэль не останавливается в своем шествии к парадным дверям, где другой жрец ждет, чтобы открыть массивные двери из красного дерева.

Когда мы выходим на улицу, нас встречает рев, такой громкий, что я чуть не зажимаю ухо рукой. Другой рукой я держусь за запястье Натаниэля, ту, что прикреплена к руке, которая дергает меня за волосы. Сейчас середина ночи, но снаружи Святилище освещено, как сверхновая звезда. Это можно было бы принять за дневное время, за исключением того, что чем дальше я вглядываюсь в толпу, тем больше она окутана тьмой. Здесь очень много людей. Больше, чем пришло на парад, в котором заставили участвовать чемпионов.

— Видишь всех этих людей? Я позвал их сюда, чтобы они стали свидетелями твоей смерти. Они не могут дождаться, когда увидят, как Фурия зальет кровью ступени моего Святилища, — злорадствует Натаниэль с широкой улыбкой на лице.

Натаниэль толкает меня, наконец отпуская мои волосы. Я падаю на землю, прямо к ногам Зевса и Геры. Они оба одеты в традиционные белые хитоны, и каждый дюйм их тела напоминает разгневанных Богов из мифологии. Моя кровь пачкает мраморные ступени цвета слоновой кости, размазываясь красным по лестнице. Зевс и Гера возвышаются, насмехаясь надо мной с таким восторгом в глазах, что я понимаю, что это будет плохо.

Все, над чем мы работали, привело к этому моменту. Вначале я не осознавала, что именно так сложится моя жизнь. Что я выйду из бара Джерри и буду подрабатывать Темной рукой в своем районе Чикаго, чтобы стать чемпионом Олимпийских игр. Причем невольным. Я никогда не хотела связываться с «Подпольем». Я хотела делать то, что говорил мне мой отец. Сохранить свой секрет, спрятаться. Я понимаю, почему он так боялся за меня, но я больше не ребенок. В прошлом я спасала людей под покровом ночи, но теперь этого недостаточно. Пришло время мне принять свою Фурию и свою судьбу. Добиваться справедливости и, наконец, усыпить этих гребаных Богов. Свергнуть жрецов, разоблачив Натаниэля Роджерса как мошенника, которым он и является.

Вот только у меня нет амулета. Гребаный стержень всего этого чертова плана. Я бросила его в Грир, когда мы сражались с минотавром. Я знаю, что она сохранит это, но я понятия не имею, застряли ли Атлас и мои друзья все еще в старых туннелях метро. Они выбрались? Кто — нибудь из жрецов или Богов тоже пришел за ними?

Зевс кружит вокруг меня, снова привлекая мое внимание к себе. — Ты вела себя вызывающе все время, пока была частью этих игр.

Гера стоит неподвижно, ухмыляясь мне сверху вниз. Краем глаза я замечаю, что перед Афродитой заискивают многочисленные жрецы, а Посейдон рядом с ней выглядит скучающим. Сегодня ночью по городу дует прохладный ветер. Я вспотела, но потеряла так много крови, что легкий ветерок пробирает меня до костей и заставляет дрожать.

— Ты пришла в наши игры, думая, что можешь солгать о своей истинной природе. — Зевс громко выкрикивает слово ложь, и толпа кричит и шипит оскорбления. — Ты обманом заставила моего сына прелюбодействовать с тобой, используя свои уловки, чтобы завладеть им.

Я не могу не закатить глаза от этого заявления, даже сквозь пелену боли. Кровотечение замедлилось, но рана едва начала затягиваться. Если бы из меня не делали пример перед Святилищем Олимпа, я бы провалялась в постели день или два, пока все полностью не заживет. Сейчас у меня нет такой роскоши, но я также не знаю, как мне из этого выпутаться. Меня окружают Зевс, Гера, Натаниэль, орды жрецов и обезумевшая толпа. Последние, похоже, готовы пробиться сквозь баррикады, удерживающие их на улице и подальше от ступеней, ведущих к святилищу.

Зевс наклоняется и что — то тянет меня за бок. Когда он встает, в его руке мой хлыст.

— Я думаю, что этому извращению божественности нужен урок. Ей нужно напомнить, кто правит этой землей. — Зевс взмахом руки разматывает хлыст, и толпа кричит. Я не могу сказать, обращены ли их крики ко мне или в мою поддержку. По краям все немного размыто.

— Ты останешься на коленях там, где тебе и место. — Зевс наклоняется, его губы у моего уха, так что только я слышу его слова. — А потом ты останешься на коленях и покажешь мне, как сильно ты ценишь мое наказание.

Я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Зевса. Блеск в его глазах говорит мне, что он думает, что я напугана его божественностью.

— Жри дерьмо.

Первый удар хлыстом проходит высоко по моей спине, частично обвиваясь вокруг шеи. Не в первый раз в жизни я думаю о том, что мне следует держать рот на замке.

Моя одежда пропитана потом, кровью и водой из прорванных труб. Это ничто по сравнению с разрушением, которое ощущает моя душа. Где, черт возьми, Гермес?

— Привет. Всем привет. Кто — нибудь собирается меня спасти? — Позади нас раздается женский голос, в котором слышится паника. Что это за ад?

— Черт, — ругается Грир, когда мы замедляем ход. — Это гребаное испытание. Я должна вернуть одну из чертовых сестер. — Грир оборачивается и видит женщину в вечернем платье, изящно пробирающуюся сквозь грязь туннелей. Она хватает ее за руку и тащит к остальным, не обращая внимания на протесты.

— Ты знаешь, сколько стоят эти каблуки? Это платье единственное в своем роде. Это «Стеллара кутюр», а у тебя на кровь. — Женщина визжит.

— Заткни свой рот, или я оставлю тебя здесь, наедине с крысами. Им насрать на твою моду, но держу пари, им понравится грызть твои конечности. — Грир щелкает зубами, и женщина потрясенно ахает. После этого она замолкает.

Мы бежим по туннелям, уже возвращаясь к станции «Гранд Сити Холл», когда наконец появляется мой засранец брат. Он не появляется внезапно, нет. Он неторопливо спускается по лестнице, как будто вышел на неторопливую прогулку.

— Где ты был? — Я подтягиваюсь на платформу, поворачиваюсь, чтобы помочь остальным, но они прямо за мной. Аристократичная женщина все время достает меня, жалуясь на дыру в своем платье. Я подставляю ей спину и молюсь о терпении. Я собираюсь столкнуть ее обратно с платформы.

— Я пошел купить хот — дог. — Гермес пожимает плечами и запихивает в рот последний кусочек блюда.

— Гребаные Боги. — Я собираюсь провести рукой по волосам, но останавливаюсь как раз перед тем, как провести грязными, окровавленными руками по прядям. — Рен похитили. Они куда — то увезли ее, и мы должны ее найти.

— О да. Я это видел. — Гермес качает головой, прищелкивая языком. Он скрещивает руки на груди, глядя вниз на мою пропитанную кровью кожу. Он ничуть не выше меня, но в нем есть эта божественная снисходительность.

— Что ты видел? — Я делаю шаг к нему, готовый ударить кулаком по его дурацкой футболке с мультяшным персонажем и швырнуть его на третий рельс. Я использую его тело, чтобы избавиться от сдержанного гнева. Это не убьет его, но будет больно.

Вместо этого я хрущу костяшками пальцев — одним за другим, глубоко вдыхая спертый воздух, и удивляюсь, когда я потерял всякую способность скрывать свои эмоции и сохранять спокойствие.

Гермес съеживается, обнажая зубы. — Похоже, Зевс, Гера, Афродита, Посейдон и Натаниэль устраивают публичную порку.

Я на мгновение теряю слух, жужжание в ушах становится таким громким, что я покачиваюсь. Грир бьет меня по руке, достаточно сильно, чтобы было чертовски больно.

— Возьми себя в руки. — Она резко поворачивает голову и тычет Гермеса в грудь окровавленным пальцем. Она не намного чище меня. — А ты, выкладывай. Что, черт возьми, происходит с Рен.

Брови Гермеса приподнимаются, и легкая улыбка приподнимает уголок его рта. — Думаю, ты мне нравишься.

— Мне насрать. Выкладывай.

Гермес вздыхает, как будто его выводят из себя. — Они отвели ее в Святилище Олимпа. Твой отец избивает ее, ее же собственным кнутом, в то время как кровожадная толпа доводится этим до исступления. Видишь, почему я опоздал?

— Милостивые Боги, ты идиот, — раздраженно говорит Грир.

— Отведи нас туда. Сейчас же, — приказываю я низким рычанием.

— Отлично. Тогда хватайтесь. — Гермес машет нам всем вперед, но я поворачиваюсь к остальным, прежде чем Гермес успевает вытащить нас отсюда.

— У тебя все еще есть шанс выбраться отсюда жижой. Это твоя возможность убраться отсюда к чертовой матери и сбежать. Если ты пойдешь со мной и мы спасем Рен, у нас за спиной будет мишень. Я пойму, если ты не захочешь быть втянутой во все это.

— Заткнись. Мы и так по колено в дерьме, — говорит Грир, хлопая Гермеса по плечу. Он с отвращением смотрит на ее окровавленную руку, и она одаривает его дикой улыбкой.

— Я в деле, — говорит Ларк, кладя руку на другую руку Гермеса.

— Ты же знаешь, я не ухожу от хорошей драки. — Нико пожимает плечами.

Дрейк ухмыляется. — Я не могу оставить тебя на произвол судьбы. Кто знает, в какие неприятности ты вляпаешься.

Мы все сумасшедшие. Будь я проклят, если не чувствую прилив благодарности к этим людям. Кроме Гермеса. Да пошел он нахуй.

— Не хочешь обнять меня, пока я буду тебя переносить? — Гермес смеется.

— Если ты попытаешься обнять меня, я оторву тебе руки, — говорит Грир без всякой интонации.

— Принято к сведению. — Гермеса, похоже, это нисколько не смутило.

— Эм… Я не хочу быть вовлеченной в то, что вы замышляете, — говорит светская львица, растягивая слова.

Грир хватает ее за руку и притягивает ближе. — Проблемное дерьмо. Ты идешь с нами.

В следующий момент мы оказываемся прямо посреди бурлящей толпы. Они кричат и толкают друг друга.

— Ты не мог высадить нас поближе? — Мне приходится кричать на Гермеса, чтобы меня услышали сквозь крики толпы. Локти упираются мне в спину, и кто — то пытается толкнуть меня в бок. Я свирепо смотрю на дурака сверху вниз. Ухмылка на его лице превращается в испуганное, бледное лицо. Я отмахиваюсь от него и поворачиваюсь обратно к остальным. Нико и Дрейк окружают Ларк стеной, чтобы ее не увлекла толпа, но Грир сумела образовать круг вокруг нее и светской львицы, лишь бросив на толпу свирепый взгляд.

— Не могу позволить другим узнать, что я помогаю тебе. Просто на случай, если из всего этого дерьмового шоу ничего не получится. Желаю удачи. — Гермес подмигивает, а затем исчезает из виду.

Я кружусь по кругу, пытаясь сориентироваться. Большая часть толпы смотрит в том же направлении, и я следую за их взглядами. Там, на вершине ступеней Святилища Олимпа, стоит Рен. Женщину, которую я люблю, избивает мой отец. Гера и Натаниэль наблюдают, довольные публичной поркой. Афродита игнорирует происходящее, окруженная поклонниками в красных одеждах. Посейдон тоже там, смотрит в свой телефон. Минотавр был его созданием. Гидра тоже была его. Он, наверное, взбешен тем, что еще один из его зверей был убит во время игр.

Здесь нет других Богов. Знают ли они, что происходит? Они предпочитают закрывать на это глаза? Рен была уверена, что некоторые из Богов достойны и их следует пощадить, но я не уверен. Если они могут закрывать на это глаза, почему мы должны утруждать себя предоставлением им еще одного шанса? Я понимаю, что Афина, вероятно, с Джаспером, куда бы его ни увезли, но как насчет Ареса? Вся эта чушь о том, что Рен его чемпион, и когда дело доходит до этого, он оставляет ее на произвол судьбы.

Мой отец щелкает кнутом, и тот хлещет Рен по спине. Она согнулась пополам, держась за живот, куда гребаный минотавр вонзил свой рог прямо в ее внутренности. У нее не было времени на исцеление.

— Мы должны вытащить ее отсюда, — кричу я остальным. Я не жду ответа. Я пробираюсь сквозь толпу, отбрасывая зрителей в сторону, как мешки с мукой. Вскоре они расступаются у меня на пути, образуя дорожку и уставившись на команду несостоявшихся чемпионов.

Зевс поднимает руку, чтобы нанести еще один удар.

— Хватит. — Мой голос грохочет, как гром в небе, и отец вскидывает голову. Его глаза безошибочно находят меня среди тысяч тел. Он запрокидывает голову и смеется, от этого звука у меня по коже бегут мурашки.

— О, смотрите. Это кучка неудачников, которые пришли просить прощения у своих Богов.

— Я бы предпочел перерезать себе горло и насыпать соли на рану. — Рычу я, одним прыжком преодолевая баррикады высотой по пояс. — Но ты пожалеешь, что прикоснулся к ней.

Смех Зевса становится маниакальным. — Пожалуйста, нет. Только не говори мне, что ты влюбился в этот жалкий пережиток прошлого. Фурия. Правда, сынок?

Я делаю два шага за раз, остальные следуют за мной. Должно быть, мы выглядим как группа жалких чемпионов. Окровавленные, грязные, уставшие, тащащие за собой увешанную драгоценностями дебютантку. По сравнению с безупречной одеждой, которую носят Боги, их сияющей кожей и идеальной внешностью, мы действительно в беспорядке. Гера шипит, когда я достигаю лестничной площадки, но Зевс отмахивается от нее, как всегда, не обращая на нее внимания.

— Отпусти ее, — приказываю я, мои слова гудят от силы. Зевс рычит на меня. Ему не нравится, когда его дети угрожают его власти.

— Ты знаешь, что я не смогу этого сделать, даже если бы захотел. Она Фурия. Опасность для Богов Олимпа. Люди хотят видеть таких, как она, живыми не больше, чем мы. Разве это не так? — Зевс поворачивается к толпе, задавая им последний вопрос.

Трудно разобраться в ответах, брошенных в наш адрес. Некоторые согласны с ним, но в адрес Зевса бросается множество проклятий. Он насмехается над толпой, и я пользуюсь его рассеянностью, чтобы посмотреть на Рен. Ее голова опущена, и повсюду кровь. Ее одежда промокла, а вокруг колен растеклась большая лужа.

— Рен? — Я хочу поднять ее. Поднять и унести отсюда, но я не продвинусь дальше, чем на два фута.

Я известен своим хладнокровием, но прямо сейчас для этого не осталось причин. Я вытаскиваю меч и замахиваюсь на отца. Он отскакивает, но кончик моего клинка попадает ему в грудь, рассекая ткань хитона.

— Я бы сказал, что это разочарование, потому что ты один из моих любимых сыновей, но это было бы ложью. Ты такой же жалкий, как и твоя мать.

— Моя мать была невероятной. Все недостатки, которые у меня есть, были унаследованы от моего отца. — Я опускаю свой меч, хватая его за плечо, прежде чем он со смехом уворачивается от меня.

— Так много огня. Где была такая интенсивность во время игр? Возможно, ты бы не проиграл, если бы проявил такой уровень решимости в испытаниях.

Толпа вокруг нас сходит с ума, любой намек на кровь подпитывает их безумие. Жрецы выходят из толпы и из Святилища, образуя круг в красных одеждах, который медленно смыкается вокруг нас. Однако они дураки. Даже с учетом их огромного количества, они никогда не смогут победить пятерых чемпионов.

Боги — это еще одна проблема.

Гера хватает Рен за волосы и откидывает ее голову назад, как будто представляет ее толпе. Грир бросается вперед, подпрыгивая, чтобы нанести удар ногой в челюсть Геры. Голова богини откидывается назад, и она отпускает Рен. Воздух вокруг нас становится ледяным, когда она обращает свой гнев на Грир. Грир, однако, не обращает на это никакого внимания; она что — то вкладывает в руку Рен, шепчет ей на ухо, прежде чем выпрямиться и встать рядом с Рен, как страж.

Афродита и Натаниэль избегают драки, наблюдая за ней из круга жрецов. Дрейк и Нико обмениваются ударами с Посейдоном, в то время как Ларк помогает отбиваться от стражников. Небо прорезает молния, и я бросаюсь прочь с ее пути. Мраморные осколки и трещины появились там, где я только что стоял. Зевсу не нравится, когда его игнорируют.

— Пора это прекратить. — Голос Рен грубый, но в нем есть что — то командное, что заставляет толпу успокоиться. Даже Боги застывают на месте. Зевс резко поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее, но не двигается.

— Мы пострадали от рук Зевса и Геры, жрецов и многих других Богов, которые думают, что мы существуем для того, чтобы быть их боксерскими грушами. Зверства, которые они совершили, не могут остаться без ответа. Пришло время пожинать плоды нашей мести. Нам причитается правосудие за их преступления, и я требую расплаты.

Должно быть, какая — то магия Фурии заставляет нас всех замирать и служить свидетелями, пока Рен зачитывает их преступления, потому что никто из нас не двигается.

— Я не единственная, с кем поступили несправедливо. Я не единственная, кто заслуживает мести.

Может, Рен и стоит на коленях, вся в крови и грязи, но выглядит она как королева. Ее волосы в беспорядке, в какой — то момент пряди выбились из конского хвоста. На ее щеке порез, а на подбородке уже переливается всеми цветами радуги синяк, но я никогда не был так очарован.

— Вам не нужно продолжать прятаться в тени, надеясь, что жрецы не выследят вас за то, что вы хотите накормить свою семью или прогуляться по гребаной улице. Вам не нужно притворяться, что находиться в присутствии этих Богов — благословение, когда на самом деле вам хочется плюнуть им в лицо.

Гера и Зевс ухмыляются, но по — прежнему остаются на месте. Рен вправе как Фурия перечислить их преступления.

— Я предлагаю вам этот подарок. — Рен поднимает амулет, и у меня за спиной раздается вздох, от которого кружится голова. Глаза Афродиты прищурены при виде ожерелья, ее тонкие черты лица искажены звериной гримасой. — Вместе мы сможем сразиться с ними. Вместе мы сможем усыпить этих Богов и снова взять под контроль наше будущее. Все, что вам нужно сделать, это дать выход своей ярости. Если хотите помочь, отдайте мне свою ярость.

Рука Рен опускается, как раз в тот момент, когда визг Афродиты сотрясает воздух. Она проносится сквозь жрецов, останавливаясь перед Рен. Злодейская улыбка расплывается на ангельском лице Афродиты, когда она вонзает кинжал в сердце Рен.

— Рен! — Мой крик сливается с буйством толпы, один голос сливается с тысячью.

Мой отец смеется. Гера и Натаниэль смотрят на это с самодовольным превосходством. Жрецы хлопают и кричат.

— Все в порядке. Она заживет. — Я не знаю, когда Ларк появилась рядом со мной, но ее рука покоится на моей руке. Однако это меня не утешает, потому что я подозреваю, что она ошибается.

Золотая улыбка Афродиты снова появляется на ее губах, когда она поворачивается к нам лицом. Пятна крови Рена украшают ее белое платье. — Ни один полукровка не выживет после ранения от клинка Гефеста.

Aфродита выглядит как демон, когда она вонзает свой клинок мне в сердце. Странно, но это причиняет боль не такую сильную, как рог минотавра. Может быть, в нем был какой то секрет? В конце концов, это была часть живого существа. Мои мысли расфокусированы, когда горящая сталь входит в мое тело, а затем выходит из него.

Это не перебирать маргаритки и не расслабляться в ванне, но я думала, что умирать будет больнее. Может быть, мое тело онемело, и поэтому мне просто кажется, что я тону.

Без ножа, поддерживающего меня, я падаю на твердый мрамор площадки перед Святилищем Олимпа. Я становлюсь слабее перед Богами, жрецами, половиной Чикаго, черт возьми, значительной частью мира, которые смотрят по своим телевизорам. Я даже не чувствую, как мое лицо ударяется о землю. Мои глаза отказываются закрываться, и единственное, что я вижу, — это Атлас. Его рот открыт в крике, глаза полны паники и боли. Я не чувствую смертельной раны в своем сердце, но расставание с Атласом причиняет боль больше, чем все, что я когда — либо испытывала.

Я делаю свой последний вздох и оставляю свое тело позади, лицо Атласа — последнее, что я вижу перед смертью.

Струйка воды, текущая поблизости, заставляет мои веки приоткрыться. Я не помню, как их закрывала. Я лежу на спине и смотрю в небо, полное таких ярких звезд, каких я никогда не видела. В Чикаго трудно разглядеть звезды. Здесь слишком много смога, и городские огни заслоняют вид. Но не здесь. Я вижу Кассиопею, королеву, которую подбросили в небо вниз головой, чтобы ее юбки упали и опозорили ее на вечность. И охотника Ориона, готового защищать и охотиться для своего народа.

Это прекрасно. Благодаря журчанию воды поблизости, меня охватывает умиротворение.

— Ты собираешься лежать так всю ночь? — Спрашивает Аид.

Я резко принимаю сидячее положение. — Аид?

— Ты ударилась головой? Я думал, тебя просто несколько раз проткнули на сквозь.

Я игнорирую его грубый вопрос и осматриваюсь по сторонам. Трава под моими руками мягкая. Я сижу под ветвями древнего дерева, ствол которого шире длины автомобиля. Листья изменились к осени и стали красивого золотисто — желтого цвета. Я слышала, что вода поступает из извилистого ручья, который журчит по камням. Луна полная и такая яркая, что я без проблем вижу то, что меня окружает.

Но я не в Чикаго. И я определенно не в Святилище Олимпа. Я опускаю взгляд на свой живот, ожидая увидеть коллекцию кровавых ран от минотавра и Афродиты. Что за ведьма. Только нет никаких повреждений, даже остатков клейма от Натаниэля. Крови тоже нет. Я все еще в черных брюках и майке, которые были на мне раньше, только они не дырявые и не грязные.

— Ты искупал меня? — Я хмуро смотрю на Аида.

Он сидит на большом валуне, формой слегка напоминающем кресло. Аид приподнимает бровь, его взгляд без слов говорит мне, что он считает меня идиоткой.

— Где я? — Я пытаюсь задать другой вопрос, поскольку мой первый ему не понравился.

Аид растянулся, выглядя более расслабленным, чем я когда — либо видела его. — Ты в моем мире, Рен.

Его мир? Подземный мир? Может быть, я действительно ударилась головой, потому что не понимаю, как это возможно. — Ты должен быть мертв, чтобы попасть в Подземный мир, — глупо говорю я.

Аид постукивает пальцем по подлокотнику своего каменного кресла. Теперь, когда я смотрю на него по — настоящему, оно не совсем каменное. С обратной стороны вьются корни, образуя арочную беседку, которая простирается над головой. Я закрываю глаза и несколько раз моргаю. Несколько мгновений назад этого там не было. Чем дольше я смотрю, тем больше меняется сиденье и формируется трон. На корнях прорастает мох, а маленькие лианы ползут вверх и обвиваются вокруг них. Цветы распускаются до тех пор, пока не окутывают Аида прекрасным пологом.

— Я мертва. — В моем голосе нет интонации, потому что я не знаю, что чувствовать. Мои эмоции настолько сложны, что мой разум полностью перестает работать. Затем, как будто электрический разряд запускает мои мысли, все приходит в движение одновременно. Если я умру, то ответственность за спасение мира от жрецов и Богов уйдет с моих плеч. Если я умру, возможно, я снова увижу своих родителей. Я могла бы узнать свою мать. Я была так мала, когда она умерла, что все мои воспоминания о ней принадлежат кому — то другому. Я впитала их в себя и сделала частью своего представления о ней. Но этот портрет составлен из воспоминаний о человеке, которого знали все остальные. Ничто из этого не принадлежит мне.

Какое облегчение знать, что мне не нужно быть героем. Я могу погрузиться в Подземный мир и забыть о суете жизни.

Атлас.

Мое сердце бьется с болезненным стуком. Возможно ли это вообще? Если я мертва, как может биться мое сердце? Как оно может разбиться? Если я здесь, это означает, что его оставили, чтобы он надел мантию героя. Не то чтобы он уже не носит ее как вторую кожу. Из меня вырывается всхлип, прежде чем я закрываю рот. Эгоизм моих мыслей обрушивается на меня. Грир, Ларк, Джаспер, Нико, Эстелла, Дрейк, Джерри, Никс. Я оставил их всех.

Я долгое время чувствовал себя одинокой в этом мире. Как будто мне не с кем было поделиться своими секретами, поэтому мне приходилось замыкаться в себе. Каким — то образом эта группа придурков протиснулась в мой тесный круг и сжималась до тех пор, пока он не стал расширяться.

Когда я маскировалась под Темную руку, защищая свой район от жрецов, это был способ показать им средний палец. Богам. Я могла бы спасти свой маленький уголок мира от их неистовой жадности. Я никогда не хотела большего. Теперь ясно, что я боялась.

С моих губ срывается смешок. Чего я так боялась? Что я умру? Ну, вот я и здесь, блядь. Срываюсь, в то время как Аид смотрит на меня с удивлением.

— Это случается со всеми, кто умирает? Перед ними проносится ретроспектива их жизни, и они понимают, сколько всего они испортили?

— Некоторые так и делают. Большинство людей злятся и хотят обвинить кого — то в том, как они прожили свою дерьмовую жизнь. — Он указывает на себя, показывая, что они винят именно его. Я представляю, как на Аида обрушивается много ненависти. Интересно, терпелив ли он, или он отключает их движением мизинца. Прямо сейчас он спокойно позволяет мне справиться со своими чувствами.

— Я еще не закончила, — шепчу я, принимая правду, и закрываю глаза. Что, если амулет не сработал так, как должен был? Что, если Никс не сможет снова усыпить богов? Это была моя работа, и я подвела стольких людей.

— Так обстоят дело со многими, — говорит Аид, и в его словах слышится нотка сочувствия.

Лепестки падают с цветочного полога над его головой, опускаясь на землю, где они крошатся и погружаются в почву. Их так много, что кажется, будто это снег. Нет. Это снег. Огромные пушистые хлопья кружатся вокруг нас, окрашивая кончики зеленой травы в белый цвет. Пока я смотрю, снега накапливается до нескольких дюймов. Мне не холодно, хотя мой мозг подсказывает мне, что так и должно быть.

— У нас мало времени, Рен. — Аид вздыхает, подвигаясь вперед в своем кресле.

— Время для чего? — Я опускаюсь на колени, снег теперь почти в фут глубиной.

— Только однажды я позволю кому — то войти на мою территорию, а потом уйти.

У меня открывается рот. Я смотрю на Бога Подземного Мира, уверенная, что неправильно его понимаю.

— Тебе следует считать, что тебе очень повезло. Или, может быть, это проклятие. — Аид пожимает плечами, как будто не может решить, а затем встает. Моя голова откидывается назад, когда он приближается. Он идет по снегу, как будто это всего лишь иллюзия.

— У тебя еще слишком много дел. Не упусти этот шанс. — Аид протягивает руку и проводит пальцем по моему лбу.

Я хмуро смотрю на него, готовая задать миллион вопросов по поводу его загадочных слов. У меня нет ни единого шанса. Рухнув в снег, я не могу пошевелиться. Хлопья укрывают меня, покрывая мое тело, когда Аид уходит, оставляя меня одну, когда мир становится белым.

У меня затуманивается зрение, и я теряю слух. Вдалеке раздается слабый звук, который напоминает мне о боли животного. Потом я понимаю, что это я. Мой рев агонии при виде того, как умирает женщина, которую я люблю. Мне кажется, что моя душа разрывается надвое.

Я бросаюсь к Афродите. Слишком поздно спасать Рен, но я вырываю нож из руки богини и вонзаю его ей в грудь. Она двигается в последнюю секунду, и лезвие вонзается ей в плечо. Она отшатывается с таким потрясенным видом, что было бы забавно, если бы Рен не лежала мертвой у моих ног. Мое лицо мокрое. Я провожу рукой по щеке, думая, что это кровь Афродиты. Не важно, что я весь в грязи и засохшей крови.

Только это не кровь Афродиты. Это мои слезы.

— Ты заплатишь за это, сын Зевса. — Афродита вытаскивает клинок из плеча. Ее девственно белое платье испачкано растущим багровым пятном. Забавно, что она такая же красная, как у любого человека. Клинок ее мужа не убьет ее, чистокровного Бога, но это все равно чертовски больно.

— Это ваши благожелательные Боги, — кричу я толпе.

Рен, остальные, я, мы все пришли сюда, чтобы чего — то добиться сегодня. Толпа настолько огромна, что невозможно понять, кто поддерживает Богов, а кто их ненавидит. Я знаю, что в массе людей есть члены «Подполья», потому что я вижу их маски, разбросанные по толпе. Если я умру, пытаясь выполнить это последнее действие, то так тому и быть.

Я бы забрал все свои слова обратно, если бы это означало, что Рен снова дышит.

Когда я впервые встретил Рен, я бы сказал, что ни одна жизнь не стоит дороже спасения многих. Я смеюсь при этой мысли. Это голос человека, потерявшего рассудок. Я был так неправ. Я бы позволил убить каждого человека в этой толпе, если бы это означало, что Рен вернется. Говорят, любовь делает тебя лучше, но я думаю, что она сделала из меня сумасшедшего.

— Афродита убила эту женщину, потому что она дала надежду. Она освободила бы нас от тирании Зевса и Геры. Лишение их контроля означает лишение жрецов разрешения делать все, что они считают нужным. Она пожертвовала своей жизнью, чтобы дать вам шанс на свободу. Что вы будите делать с этой честью? — Это не ободряющая, воодушевляющая речь. Это чистый гнев, который кричат в толпу. Я хочу, чтобы они очнулись, черт возьми. Боролись за себя. Даже если мы не доживем до завтрашнего дня, по крайней мере, мы умрем, сражаясь за что — то стоящее.

Я падаю на колени, отрывая плечи Рен от земли. Желчь подступает к моему горлу, когда ее голова откидывается назад. Я поддерживаю ее на сгибе локтя и осторожно снимаю амулет с ее шеи. Ее глаза открыты, но огонь, который так яростно горел, погас. Боль в груди перехватывает дыхание. Нет. Этого не может быть на самом деле.

— Ты подписал себе смертный приговор, — рычит на меня отец, поднимая мой брошенный меч.

Жрецы образуют круг вокруг нас, Натаниэль Роджерс наблюдает с безопасного расстояния с довольной улыбкой на лице. Он и пальцем не пошевелит, чтобы выполнить всю грязную работу, но ему нравится наблюдать, как все это разыгрывается у него на глазах.

Зевс поднимает мой меч как раз в тот момент, когда я замечаю женщину, пробирающуюся сквозь толпу. Наши взгляды встречаются, и она кивает. Я бросаю амулет, швыряя его над головами кричащей толпы. Никс ловит его, ее пальцы захватывают его в воздухе. Позади меня Зевс опускает мой клинок, и я склоняю голову, целуя Рен в лоб и закрывая глаза.

Лязг металла раздается над моей головой. Удар не попадает. Я вскидываю голову. Арес ухмыляется мне, как маньяк.

— Так быстро сдаешься? Я знал, что была причина, по которой я не выбрал тебя своим чемпионом.

— Ты действительно сражаешься, чтобы спасти моего жалкого отпрыска? — Зевс и Арес сцепили мечи, состязаясь в грубой силе. Вокруг меча Зевса проносятся искры молний, но Арес поднимает ногу и пинает моего отца в живот, заставляя его отшатнуться назад.

— Ты никогда не мыслил масштабно, Зевс. Всегда стремился быть главным. Ты никогда не понимал, сколько силы могут накопить маленькие люди, когда их загоняют слишком глубоко.

— Значит, ты предаешь нас? Предаешь Богов ради чего? Еще одной войны? — Гера рычит, подходя к разъяренному Зевсу. Толпа жадно наблюдает за разворачивающейся драмой с пристальным вниманием. Боги считают себя намного выше людей, но на самом деле все они — просто кучка второсортных королей драмы.

Грир следует за мной, прикрывая мою спину, пока я поднимаю Рен с земли. Я не знаю, куда я иду, но я не оставлю ее тело здесь. Натаниэль и другие жрецы повесят ее в Святилище в качестве предупреждения о том, что они делают с Фуриями.

— Ты не можешь отвернуться от того, кого никогда не поддерживал. — Аид появляется из тени, Персефона рядом с ним. В поле зрения появляется Гермес с Афиной под руку. Он не выглядит довольным своим присутствием, но лицо Афины полно гнева.

— Мы слишком долго оставляли вас управлять своей территорией без последствий, и теперь ваш народ восстает. — Лицо Афины остается стоическим. — Вы недостойны их преданности.

Наконец — то Боги пришли сражаться, и все, чего я хочу, — это остаться наедине с женщиной в моих объятиях. Провести с ней еще один момент. Еще один спор, еще один сердитый взгляд, еще один поцелуй, меняющий жизнь.

Хотя я знаю, что это не то, чего бы она хотела. Будь она жива, она бы ударила меня и велела вытащить голову из задницы. Вокруг меня происходит драка, и она разозлилась бы, если бы я не сделал все возможное, чтобы мы восстали из пепла победителями. Зная, что мне нужно отпустить ее, я целую ее в лоб и клянусь покончить с этим раз и навсегда, ради нее.

Возвращение в свое тело после того, как тебя убили, — отстой. В Подземном мире ничего не болит, но я знаю, что жива, потому что каждый дюйм моего тела кричит от боли. Мое лицо прижато к теплой стене мышц, и я чувствую, как губы касаются моего лба.

— Черт возьми, Рен. Ты не можешь уйти. Мы еще не закончили. — Голос Атласа проникает в мои вены и согревает меня изнутри.

Звон стали и крики пробуждают мои чувства настолько, что я открываю глаза. О черт. Мы все еще в Святилище Олимпа, и повсюду царит хаос. Зевс и Арес сражаются. Грир рядом со мной и Атласом, вооруженная своим набором ножей, в то время как вокруг нас роятся жрецы. Однако они явно боятся ее, поэтому продолжают отскакивать, когда она делает выпад. Я не вижу, что происходит у меня за спиной, но у меня такое чувство, что больше наших друзей прикрывают наши спины.

Однако Атлас не дерется. Он в центре этого круга, держит меня.

— Ты хочешь, чтобы тебя убили? — Мой голос шершавый, как наждачная бумага, но это так удивляет Атласа, что он чуть не роняет меня.

— Рен? — Мое имя больше похоже на выдох, чем на звук, когда Атлас смотрит на меня сверху вниз. Его глаза блуждают по моему лицу, не фокусируясь ни на одной черте.

— Как? Черт. Какая разница. — Атлас сам отвечает на свой вопрос, прежде чем опустить голову и завладеть моим ртом. Он целует меня со всем отчаянием человека, у которого отняли все.

Его руки сжимаются вокруг моего тела, и я стону. И не в хорошем смысле. Я все еще восстанавливаюсь от превращения меня минотавром в кебаб. А потом этот засранец, донор спермы Атласа, подумал, что было бы забавно вспороть мне спину моим же хлыстом. И последнее, но не менее важное: у меня в груди рана от клинка Гефеста. Я собираюсь поговорить с Аидом. Он вернул меня к жизни, но не смог позаботиться о починке моего тела? Хотя думаю, мне не на что особо жаловаться, потому что, черт возьми, я жива.

— Черт, прости. — Атлас ослабляет хватку, но не отпускает меня.

— Разберемся позже. Черт возьми, — огрызается Грир, возвращая мое внимание к битве вокруг нас.

— Помоги мне встать. — Я быстро целую Атласа в губы, и он торопится, чтобы подарить мне еще один поцелуй.

Атлас неохотно опускает мои ноги на землю. Мы находимся в центре круга, образованного Грир, Аидом, Аресом, Дрейком, Нико, Ларк и целой командой «Подпольных» воинов. Я знаю, что это они, из — за их масок. Надеюсь, скоро им больше никогда не придется их носить.

— Где амулет? — Я похлопываю себя по груди, и мой желудок опускается, когда я понимаю, что ожерелья нет.

— Никс. — Атлас обводит взглядом толпу. — Позволь ей сделать это. Тебя разорвали на части.

Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на Атласа. С самого первого момента, когда я увидела его, я подумала, что он золотой бог, воплощение совершенного человека. Потом я узнала его и подумала, что он глыба льда. Существо без эмоций. Послушный солдат и образец полубога, которого всю жизнь учили выигрывать в глупой игре.

Я был так неправа. Атлас несовершенен и совершил несколько серьезных ошибок. Он изо всех сил пытался разрушить свои стены и показать свои истинные эмоции. Но он разрушил эти барьеры ради меня. Он обнажил свою душу и заставил меня почувствовать себя любимой.

— Тебе лучше перестать так на меня смотреть, а то Грир с меня живьем шкуру спустит. — Атлас ухмыляется, глядя на меня сверху вниз. Ответная улыбка быстро растягивает мои губы.

— Пока ты здесь, со мной — я не допущу этого.

— Это война, а не разговоры в постели, — рычит Арес, и Грир издает звук согласия. Они сужают глаза друг на друга, не пропуская ни одного удара в своей драке. Я не обращаю на них внимания, когда Атлас сжимает мое бедро.

Я перемещаю свое тело и расправляю крылья.

Вздох, пронесшийся по толпе, на мгновение останавливает сражение. Раздается еще один крик удивления, когда из толпы вырывается тело и взмывает в небо. Темные крылья — отражение моих собственных. Никс парит над толпой и с ужасающей скоростью падает вниз, приземляясь на корточки рядом со мной.

— Я думала, что говорила тебе быть осторожной. — Никс делает выговор, как раздраженный родитель.

— Опасная работа.

— Почему вы все еще болтаете? Продолжайте, — рычит Грир, пиная жреца в грудь. Он налетает на целую группу придурков в красных мантиях, и они падают, как кегли для боулинга.

Никс пожимает плечами и протягивает руку. В ее ладони зажат амулет. — Ты готова к этому?

— Готова, насколько это вообще возможно. — Изначально предполагалось, что я сделаю это сама. Хотя Никс — одна из первых Фурий и, теоретически, намного более сильная, чем я, она скрывалась годами. За исключением Богов, люди не знают, как она выглядит. Натаниэль и Боги годами распространяли слухи, что Фурии — дряхлые ведьмы. Как бы мне ни было больно это говорить, люди меня знают. Из — за игр мое лицо мелькает на каждом телевизоре. Они сделали меня героем для маленьких людей. Это признание дает мне силу. Силу, которую я планирую использовать прямо сейчас.

Планы постоянно менялись, так почему бы не внести еще одно изменение? То, что Никс рядом со мной, кажется правильным. Она была там, когда Боги были усыплены в первый раз. Она стала свидетелем их высокомерия и беспечности и наказала их за это. Можно подумать, что они усвоили свой урок, будучи вынужденными спать тысячелетиями. Я думаю, некоторые Боги никогда не учатся.

Я накрываю своей рукой руку Никс, хватая большой черный бриллиант. Дыхание со свистом вырывается из моих легких, когда я прикасаюсь к камню. Огромное количество энергии в этом ювелирном изделии поражает. Это немного пугает.

Несмотря на беспорядки, происходящие в толпе, камеры все еще работают. Дроны парят над головой, снимая происходящее сверху, в то время как другие камеры установлены недалеко от того места, где Зевс избил меня кнутом. В кои — то веки я рада их видеть.

— Я провела свою жизнь в бегах просто из — за того, кем я родилась. — Мой голос перекрывает шум толпы, достаточно громкий, чтобы его могли зафиксировать камеры. Хотя я уверена, что большая часть толпы меня не слышит. — Боги и жрецы хотели бы заставить вас поверить, что я — «плохой парень», но это они морят вас голодом. Это они совершают набеги на ваши дома и разрывают семьи на части за выдуманные преступления. Хватит. Я чувствую вашу ярость, и пришло время, наконец, свершить правосудие. — Мои крылья расправляются во всю ширину. Никс сжимает мою руку, наклоняя голову, пока наши лбы почти не соприкасаются.

— Почувствуй их ярость. Почувствуй их боль и несправедливость, которые были совершены против них. В них есть сила, даже когда они чувствуют себя слабыми из — за своих обстоятельств. Мы воспользуемся этим, направим это в себя, — говорит Никс, ее голос гудит от силы.

Я закрываю глаза, доверяя Атласу и остальным защищать нас, пока вокруг продолжается битва. Я уже чувствовала силу в амулете, но она неуклонно растет. Необузданный гнев от всех, с кем Боги и жрецы поступали несправедливо на протяжении многих лет.

Я позволяю ему пройти от кончиков пальцев вверх по рукам. У меня вырывается вздох, когда он касается моей груди, разрастаясь и обжигая, как дикое пламя. Я чувствую их всех, каждую отдельную ошибку. Безнадежность и гнев каждого преследуемого человека. Они проникают прямо в мое сердце, пока не разжигают огонь, словно в пламя подбрасывают одну бомбу за другой.

Я не могу отдышаться. Боль от стольких эмоций наполняет меня. Они раздвигают границы моего тела, врываясь в мои крылья. Проникают в каждую вену, пока мое тело не начинает гореть от ярости и жара.

— Вау! — восклицает Ларк откуда — то поблизости.

Я открываю глаза и почти ослеплена исходящим золотым светом от… меня. Моя кожа светится, и когда я оглядываюсь через плечо, я вижу, как мои крылья пульсируют божественным светом в такт каждому учащенному удару моего сердца.

— Теперь сосредоточься на тех Богах, которые недостойны. Те Боги, которые не заслуживают того, чтобы руководить. Влей в них всю эту энергию и усыпи их, — бормочет Никс указания. Она уже повторила их дюжину раз, но это хорошо, потому что я забыла все, что она мне говорила.

— Зевс, Гера, Афродита, Посейдон. — Я шепчу их имена себе под нос, сосредотачиваясь на каждом из грехов, которые мы собрали в амулете. Каждый из них проходит через мое тело в направлении несчастных Богов.

Толпа ахает, когда Посейдон падает без чувств посреди круга, образованного Дрейком, Ларк и дюжиной членов «Подполья». Следующей опускается на землю в изящной луже юбок Афродита. Она нежна даже тогда, когда ее погружают в мучительный сон. Стерва.

Гера борется с магией, падая с визгом, который эхом разносится над толпой. Она цепляется когтями за ближайшие тела вокруг себя, чтобы удержаться на ногах, но сила Фурий слишком велика, чтобы она могла бороться. Ее крики не прекращаются, пока она не падает на землю и не засыпает.

— Ты пожалеешь об этом, — ревет Зевс, небо прорезает молния, прежде чем его глаза закатываются, и он отшатывается назад.

Я больше не сияю. Весь гнев и позаимствованная ярость высосаны прямо из меня. Я покачиваюсь на ногах, мои крылья обвисают, когда я отхожу в сторону. Никс прямо здесь, со мной, она также отдала мне свою энергию. Атлас ловит нас обоих, его руки обвиваются вокруг моей талии, в то время как я цепляюсь за Никс.

— Мы сделали это? — Я задыхаюсь. Бесчувственные тела Богов лежат на земле, но мне нужен кто — то, кто подтвердит это.

— Ты это сделала. — Атлас целует меня в макушку.

— Эй, да, поздравляю и все такое, но у нас все еще впереди беспорядки, — указывает Грир, ударяя жреца по носу. Он падает на колени и начинает плакать.

Я смотрю на обезумевшую толпу. — Как нам их остановить?

— Ты думаешь, что сможешь остановить их? — Натаниэль выползает из — за гребаного дерева. Нет! Как я могла забыть о нем? Я буду винить смерть и то, что меня вернули к жизни. — Возможно, ты усыпила горстку Богов, но это ненадолго.

Нет. Боги, нет. Во мне не осталось достаточно сил, чтобы усыпить его.

Это не значит, что я не могу раскрыть, кто он на самом деле.

За спиной Натаниэля все еще стоят жрецы. По крайней мере, те, кто не сбежал. Они выглядят готовыми броситься под бомбу ради своего Верховного Жреца.

— Вы все дураки, если думаете, что Боги не накажут вас за вашу дерзость, — перекрикивает толпу Натаниэль, но их гневные крики почти заглушают его. Беспилотные летательные аппараты все еще парят над головой, и его слова записываются так, чтобы их могли услышать массы.

— Вам нужны Боги, или на этой территории воцарится настоящий хаос.

— Мы проведем выборы. Мы позволим услышать голос каждого, а не только тех, кто пользуется благосклонностью Богов или целует задницы жрецам. — Я рычу на него в ответ.

— К мнению этих людей не стоит прислушиваться. Это невежественные, необразованные массы.

— Это все из — за тебя. Ты украл у них образование, а затем наказал их за невежество. Ты здесь настоящий мошенник. Ты играешь в человека, наделенного властью править жрецами, но все это время манипулировал миром.

Вспышка беспокойства мелькает в глазах Натаниэля. За этим быстро следует тот отблеск потусторонности, который впервые предупредил меня о том, что с этим мужчиной что — то совсем не так.

— Потому что ты не человек, не так ли, Долос? — Я не даю ему времени отреагировать. Грир бросает мне нож, которым Афродита вонзила его мне в сердце, и я хватаю его в воздухе. Не обращая внимания на боль от ран, я бегу к Натаниэлю. Я опускаю лезвие, отсекая мизинец правой руки Натаниэля. Он с шипением отшатывается. В его глазах отчетливо читается паника, когда он шарит по земле в поисках своего кольца, все еще надетого на палец.

Однако уже слишком поздно. Мужчина лет шестидесяти, с седеющими волосами, зачесанными назад пучком, и черными глазами — бусинками исчез. На его месте стоит Бог Обмана. Он все еще одет в сшитый на заказ костюм Натаниэля, только теперь он слишком велик. Он уменьшился как минимум на три дюйма и пятьдесят фунтов.

На его месте — Долос, Бог Обмана. Он худощавый и неряшливый, а его волосы такие светлые, что я бы сказала, что они крашеные, если бы он не был Богом. Единственное, что не изменилось, это его черные глаза. Они не такие блестящие, как у Натаниэля, но тот злобный блеск, который я всегда видела во взгляде Верховного Жреца, присутствует и сейчас. Думаю, это была часть его самого, которую он никогда не мог полностью скрыть.

Толпа сходит с ума, кричит и толкает стражников, которые выстроились в человеческую баррикаду. Кровь стекает по мраморным ступеням, когда убивают жрецов и стражников, а также кое — кого из «Подполья».

У нас нет времени выяснять это. Мне нужно позаботиться о Натаниэле — трудно думать о нем как о ком — то другом — прежде чем он сбежит.

— Твое правление закончилось, Долос. — Атлас стоит рядом со мной. Он никогда не был так похож на воина, как сейчас, с мечом в руке.

Члены «Подполья» окружают Натаниэля. Один за другим они снимают маски, открывая миру свои лица. Даже Савана здесь. Может, мы с ней и не лучшие подруги, но ухмылка, которую она бросает в мою сторону, по сути, дает ей пять.

Я смотрю на лица других бойцов, вижу гордость и благоговейный трепет. Та ярость, которая придала им смелости встать и сражаться. Этой территории, возможно, предстоит пройти долгий путь, но сегодня вечером мы нанесли первый удар. Массированный удар, который изменит все для жителей этого региона.

— Тебя посадят в тюрьму там, откуда ты никогда не сможешь сбежать. Тебе конец. Твои жрецы будут уничтожены. Мы сотрем с лица планеты все следы твоих жестоких деяний. Все будет так, как будто тебя никогда и не существовало. — Атлас медленно произносит свою речь, глядя на Бога свысока.

Долос усмехается, открывая рот, чтобы ответить, но я закончила с ним. С этой ночью и играми. Я покончила со всем этим. Я отвожу руку назад, а затем бью кулаком ему в лицо. Бог вскрикивает от неожиданности, падая на ожидающих его «Подпольщиков».

— Пошел ты, Натаниэль. — Я потираю руку. Это было действительно приятно.

— Отведите его к Кэт. Она найдет ему соответствующее место, — командует Атлас, и остальные уносят обмякшее тело Бога. Воздух колеблется, и Барт, чертов транспортёр, появляется из ниоткуда. Он хватает Долоса, и они исчезают.

— Что за черт, — кричу я, расправляя крылья и бушуя от ярости. Атлас рядом со мной чертыхается, затем присаживается на корточки, чтобы что — то поднять. Это палец Натаниэля. Он протягивает его мне.

— Я в порядке, спасибо. — Я качаю головой. Атлас бросает на меня недовольный взгляд и снимает кольцо, которое все еще было на отрезанном пальце. Он перекидывает палец через плечо и протягивает кольцо.

— Он потерял свое кольцо. Мы передадим фотографию Долоса по всем СМИ. Он никогда не сможет показать свое лицо без того, чтобы десятки людей не захотели его убить. Он канет в безвестность и будет бессилен.

Моя ярость утихает, когда я беру кольцо и засовываю его в карман. Атлас успокаивает меня. Мы не можем знать наверняка, что произойдет. Натаниэль мог бы найти другое кольцо, снова замаскироваться и совершить свое предательство, прикрывшись новым лицом.

Крики толпы отвлекают мое внимание от Долоса. На данный момент с ним разобрались. На данный момент его сила иссякла. Уже одно это стоит отпраздновать.

Теперь, когда я усыпила четырех Богов, стражники начали исчезать в толпе. Жрецы все еще сражаются, хотя я замечаю, что многие срывают с себя мантии и пытаются улизнуть. Однако толпа им не позволяет.

— Я думаю, что мы позволим им бороться. — Арес останавливается рядом с Грир, кладя руку ей на плечо. Она отталкивает его, как будто он помеха.

— Конечно, ты бы так и сделал. Не думай, что ты уже избежал опасности. — Рен все еще может уложить тебя спать, как непослушного малыша.

— О, держу пари, ты просто обожаешь непослушных, не так ли?

— Что сейчас происходит? — Я зажмуриваюсь. Мне хочется ущипнуть себя за переносицу, но я не могу поднять руку. Вот насколько я измотана.

— Мне кажется, они флиртуют, — бормочет Атлас.

— Ни за что на свете! — кричит Грир, в то время как Арес хихикает и говорит: — Да, черт возьми!

Атлас качает головой, нежно притягивая мое избитое тело в свои объятия. Он прижимается своим лбом к моему и выдыхает так, словно задерживал дыхание последний час.

— Никогда больше так не делай.

Я зацепляюсь пальцами за пояс его штанов. Это все, что я могу сделать. — Отрежешь пальцы? — Моя шутка слаба, но мое сердце так же разбито, как и все остальное во мне.

Атлас хватает меня за затылок, запрокидывая его назад. Его губы прикасаются к моим, глаза сияют от эмоций. — Оставь их там. Я люблю тебя слишком сильно, черт возьми.

У меня нет возможности ответить, потому что Атлас сминает мои губы в требовательном поцелуе. Если бы мои колени не были слабыми уже тогда, они были бы слабыми сейчас.

— Ради богов! Перестань целоваться и помогите нам, — рычит Грир, и Арес беззаботно смеется.

— Никто мне не говорил, что революция потребует столько бумажной волокиты, — ворчу я и поправляю свой растрепанный пучок. Он лохматился в течение последнего часа, но у меня не было свободной минуты, чтобы поправить его. Прошло четыре месяца с тех пор, как Боги снова погрузились в сон. Четыре месяца с тех пор, как я умерла и вернулась к жизни. Четыре месяца с тех пор, как последний раз видели Натаниэля Роджерса, он же Долос, Бог Обмана.

Тогда мы этого не знали, но позже Кэт подтвердила, что «Подполью» удалось поднять восстание на всей территории Зевса и Геры. Кабан добился своего. С его связями и обширной сетью «Подполья» люди были готовы сражаться. Святилища и храмы, управляемые жрецами, были разрушены в тот день, вырвав власть у коррумпированных ублюдков и положив конец их правлению террора.

Не все шло гладко. Произошли беспорядки, в том числе у Святилища Олимпа в Чикаго. Толпа была настолько взбудоражена, что потребовались часы, чтобы ее успокоить. «Подполье» сделало все возможное, чтобы патрулировать город, поскольку стражники сбежали, как только у них не оказалось защиты Зевса и Геры. Арес, Аид, Персефона, а также мои друзья помогли, но это было не так просто, как сказать всем разойтись по домам.

Грир выиграла игры, хотя они, по сути, были закрыты в тот момент, когда мы усыпили Богов. Люди до сих пор смотрят на нее как на победительницу последних Олимпийских Игр, которые она ненавидит. Я думаю, это забавно. Она потребовала свой приз, даже несмотря на то, что игры прекратили свое существование. Ее выигрыш включал в себя кучу денег и квартиру в городе по ее выбору. Она говорит, что выбрала Чикаго, потому что это не полная помойка, но я втайне думаю, что ей нравится иметь друзей рядом. Мы обе все еще привыкаем к тому факту, что у нас есть настоящие друзья.

С той ночи я многому научилась. В основном тому, что выборы, правительство и вся эта бюрократическая чушь продвигаются очень медленно. Кэт и ее команда работали как можно быстрее, чтобы организовать выборы, но кандидатам требовалось время, чтобы заявить о себе. Люди хотели знать, за что они выступают. Атлас продолжает настаивать, что все произошло быстро. Наверное, я просто нетерпелива.

— Возьми наклейку, — рявкает Грир парню, который только что проголосовал.

— Мне не нужна наклейка. — Он быстро моргает.

Мы стоим за столом для сдачи бюллетеней в баре Джерри «Дыра». Я никогда не ожидала, что это место станет центром чего — то настолько выдающегося, как голосование. Это центральное место в нашем районе, и Джерри предложил его нам в пользование. Большинство из нас, помогающих сегодня, пробыли здесь почти двенадцать часов. Грир не в настроении даже в хороший день. Двенадцать часов с небольшим количеством еды и безостановочный бег действительно доводят ее до предела.

Грир отрывает наклейку от рулона и приклеивает ее мужчине на грудь. Он делает движение, чтобы оторвать ее, но она указывает на него пальцем. — Не смей. Ты пойдешь туда и напомнишь другим людям проголосовать сегодня. Выполняй свой гребаный долг.

Я сдерживаю смех. Бедняга выглядит напуганным, когда выбирается из бара, но Грир не ошибается. Мы хотим, чтобы здесь проголосовало как можно больше людей. Даже если из — за этой чертовой наклейки в дверь войдет еще один человек, это того стоит.

— Полегче, тигрица. Возьми сэндвич. — Из толпы появляется лысая голова Джерри с горбатым носом. Он ставит перед Грир тарелку с едой и пиво.

— А где мой обед? — Я мотаю головой в сторону еды.

— Не думаю, что мне позволено кормить тебя, котенок. — Джерри оглядывается через плечо, но я не могу разглядеть, на что он указывает сквозь толпу.

— Правда? И еще, почему она тигрица, а я котенок?

Джерри подмигивает мне и снова исчезает в толпе людей с проворством, которое противоречит тому, как долго он проработал в баре.

Грир со стоном вгрызается в свой сэндвич. — Правильно, котенок. Ты просто пушистый комочек шерсти.

— Я точно знаю, что у нее есть когти. — Толпа расступается, показывая Атласа, держащую тарелку, точно такую же, какую Джерри принес Грир. Он ставит ее передо мной, а затем наклоняется, чтобы запечатлеть нежный поцелуй на моих губах. Мои плечи расслабляются, и я издаю счастливый звук напротив его рта.

— Я ем, — ворчит Грир. — Эй, возьми чертову наклейку, — кричит она другому избирателю, пытающемуся покинуть наш стол, не привлекая внимания Грир. Женщина нервно хихикает и берет наклейку, прежде чем убежать. Нам повезет, если кто — нибудь когда — нибудь снова вернется сюда, чтобы проголосовать.

— Когда ты здесь появился? — Спрашиваю я и откусываю от своего сэндвича. Последние несколько месяцев Атлас по мере сил помогал Кэт в ее кампании. Но не за счет того, что был вдали от меня. Он ни одной ночи не вылезал из моей постели с того самого дня в Святилище Олимпа.

— Мы с Дрейком пришли сюда около десяти минут назад. — Атлас кивает в сторону бара, обходит стол и встает рядом со мной. Я смотрю на бар и замечаю Дрейка, потягивающего пиво и болтающего с Ларк, Эстеллой, Нико и Джаспером. Они были здесь весь день со мной и Грир. Мы чередовали подачу еды и пива и приставали к людям с просьбой взять наклейку.

Атлас заключает меня в объятия, как будто мы не виделись несколько дней, а не часов. Я сжимаю его в ответ, впитывая его силу и знакомый аромат его кожи.

Он целует меня в макушку, прежде чем отстраняется, чтобы оглядеть толпу. — Похоже, здесь хорошая явка.

— Люди не переставали приходить весь день.

Даже Никс пришла проголосовать рано утром. Несмотря на то, что ее превозносят как героя, она не любит толпы. Трудно избавиться от привычки прятаться после стольких лет.

Джерри специально для этого случая достал большой проектор, и весь день новости были посвящены выборам. Я смотрю на экран и восхищаюсь длинными очередями избирателей, ожидающих возможности проголосовать.

— Благодаря тебе это стало возможным, — бормочет Атлас, кивая в сторону экрана.

Я оглядываю бар. Джерри смеется над чем — то, что сказала Грир, что, несомненно, было грубым. Ларк и Джаспер с улыбкой раздают наклейки. Дрейк, Эстелла и Нико наслаждаются выпивкой после долгого дня, адски долгих лет работы ради перемен.

Год назад я бы никогда не подумала, что так будет выглядеть моя жизнь. Я была одинока, неудовлетворена и разочарована. Кто бы мог подумать, что участие в Олимпийских играх изменит мою жизнь к лучшему.

— Мы все сделали так, чтобы это произошло.

Конец