Альфред Расселл Уоллес стоял на шканцах[6] горящего корабля в тысяче с лишним километрах от побережья Бермуд. Под ногами тлели доски, сквозь щели поднимался желтый дым. Под палубой с шипением закипала резина, так что долетавшие брызги, равно как и собственный пот, казались ему райским бальзамом. Рассел понимал, что пламя скоро вырвется наружу. Вокруг судорожно металась команда брига «Хелен», сгружая припасы и пожитки в две небольшие шлюпки, спущенные с бортов корабля.

Шлюпки так долго жарились на солнцепеке палубы, что дерево растрескалось. Едва коснувшись поверхности океана, они начали наполняться водой. Пока команда в панике искала руль и весла, кок суетился в поисках пробок, чтобы забить щели. Капитан Джон Тернер спешно паковал свой хронометр и навигационные карты, остальные члены экипажа спускали в шлюпки бочки с солониной, водой и галетами. Никто не представлял, как долго придется дрейфовать, пока шлюпки заметят, – если такое вообще случится. На много тысяч миль во все стороны простирался лишь один океан.

Четыре года Уоллес мок до костей под бесконечными тропическими ливнями в лесах Амазонки, пока малярия, дизентерия и желтая лихорадка терзали его бренное тело, – но роковой оказалась совершенно другая стихия, – не вода, а огонь. Происходящее казалось дурным сном: обитатели небольшого зверинца, обезьяны и попугаи, которых Уоллес старательно оберегал от холода и сырости, вырвались из клеток и теперь метались, пытаясь вскарабкаться от огня на бушприт[7], который торчал, словно игла, с носа двухсот тридцатипятитонного судна Уолесс стоял, посреди хаоса, щурясь сквозь проволочную оправу очков на мечущихся птиц. Мысли путались, – кровососущие мыши-вампиры и песчаные блохи, прогрызающие ходы под ногтями пальцев ног, совершенно вымотали его и лишили сил. Внизу, в каюте, остались все его дневники. Годы записей, посвященных исследованию дикой природы по берегам чернильных вод Рио-Негро.

Пока танцующее пламя подбиралось все ближе к попугаям, под палубой оно уже плясало по краям коробок, заполненных истинными сокровищами, добытыми в экспедициях на Амазонку. Тщательно набитые тушки почти десятка тысяч птиц, речные черепахи, бабочки на булавках, заспиртованные жуки и муравьи в бутылках, скелеты муравьедов и ламантинов, стопки зарисовок разных стадий развития странных, ранее не известных насекомых, а также гербарий бразильской флоры, включающий пятнадцатиметровый лист пальмы Raphia taedigera. Без журналов, чучел и остальных образцов была невозможна и дальнейшая научная карьера. Уоллес покинул Англию никому не известным землемером, имея за плечами всего лишь пять лет школьного образования. Сейчас, когда ему исполнилось двадцать девять, он был на волоске от триумфального возвращения на родину настоящим, состоявшимся натуралистом, который дал название сотням неизвестных видов. Но если пожар на корабле не утихнет, он снова вернется никем.

Уоллес родился в 1823 году, в валлийской деревушке Лланбадок на западном берегу реки Аск, что вьется к югу от Черных гор в среднем Уэльсе и впадает в реку Северн. В семье он был восьмым из девятерых детей. За тридцать лет до этой даты, в ста пятидесяти километрах на север, на берегах Северна, родился Чарльз Дарвин. Через несколько десятков лет жизненные пути этих двух людей столкнутся в одном из самых поразительных совпадений в истории науки.

После того, как отец Уоллеса несколько раз подряд неразумно вложил деньги, дальнейшее обучение юного Рассела оказалось семье не по карману. Из школы его отчислили, и в свои тринадцать он отправился к старшему брату, чтобы стать помощником землемера. Изобретение парового двигателя привело к железнодорожному буму, так что Британские острова принялись расчерчивать на тысячи километров железнодорожных рельс, что делало профессию землемера весьма востребованной.

Пока другие мальчишки в этом возрасте переводили Вергилия и зубрили математику, классной комнатой для Уоллеса стала сама природа. Он постигал основы тригонометрии, пробираясь сквозь леса и долины, чтобы разметить будущие железнодорожные пути. Первые уроки геологии он получал, копая землю, и перед ним раскрывалась древняя история, являя давно исчезнувшие виды, вроде белемнитов, окаменевших шестьдесят шесть миллионов лет назад. Не по годам развитый мальчуган поглощал работы по введению в оптику и механику и искал спутники Юпитера в телескоп, сооруженный из картонной трубки, оперного бинокля и оптических линз.

Уоллес начал заниматься самообразованием во время великого движения «обратно к природе», возникшего на исходе столетия индустриализации и урбанизации. Набитые в закопченные, грязные города, люди тосковали по идиллии сельской жизни своих предков, но путешествие по разбитым дорогам к побережью или отдаленным уголкам Британских островов было непомерно дорого и неудобно. С появлением железных дорог изможденные работой обитатели городов, наконец, смогли вырваться на природу. Следуя библейской мудрости, что «безделье – мать пороков», викторианцы считали сбор разных естественнонаучных предметов идеальным отдыхом. Киоски на железнодорожных вокзалах и станциях были набиты популярными журналами и книгами о составлении частных коллекций.

Мхи и водоросли сушили и помещали под пресс, кораллы, ракушки и актинии выкапывали и рассовывали по бутылкам. Даже дизайн шляп предусматривал специальные кармашки для хранения образцов, собранных на прогулке. Микроскопы становились все более мощными и доступными, способствуя всеобщему помешательству: то, что когда-то было обычным и незаметным невооруженному глазу, вроде ползущего жука или листа, упавшего с дерева, будучи помещенным под линзы, неожиданно являло причудливую красоту. Разные увлечения распространялись, подобно огню. Сначала Франция предалась конхиомании[8], и цены на морские ракушки достигли неприличных размеров. За конхиоманией последовала птеридомания, она же папоротниковая лихорадка, когда британцы начали с маниакальным упорством выкапывать папоротники со всех уголков страны, чтобы поместить их в свои коллекционные альбомы. Владеть чем-то редким стало престижно, и стеклянные шкафы в гостиных, набитые природными диковинами, как пишет известный историк Дин Аллен, «стали считаться необходимым предметом обстановки для каждого представителя зажиточного класса, который претендовал на то, чтобы прослыть образованным».

Когда юный Уоллес подслушал, как состоятельная гувернантка из Хартфорда хвастается своим знакомым, что нашла редкое растение под названием подъельник, его любопытству не было предела. Он даже не представлял, что есть такая наука, как систематика растений, и что «в бесконечном множестве животных и растений существует… какой-то порядок». Скоро у него возникла ненасытная потребность классифицировать, узнать названия всего живого, что встречалось ему во время картографических съемок. Уоллес собирал образцы цветов и после сушил их в своей комнате, где жил вместе с братом. Начав с гербария, он перешел к энтомологии, разыскивая копошащихся под камнями жуков, которых ловил в небольшие стеклянные баночки.

В 1868 году, когда Уоллес заканчивал писать «Малайский архипелаг», в самой богатой (по мнению некоторых ученых) семье в истории человечества родился Уолтер Ротшильд. Его прадед был родоначальником современной банковской системы. Его дед ссудил деньгами Британское правительство, чтобы выкупить Суэцкий канал. Его отец дружил с принцами, а главы государств постоянно обращались к нему за советом. Однако сам Уолтер предпочитал проводить время в обществе мертвых животных.

Когда Уолтеру исполнилось четыре года, его семейство переехало в поместье Тринг Парк, простирающееся на двести пятьдесят тысяч гектаров, с особняком из камня и красного кирпича. Еще через три года, гуляя после обеда со своей немецкой гувернанткой, юный Ротшильд прошел мимо мастерской Альфреда Минолла. Строитель по профессии, тот увлекался таксидермией. Целый час мальчик таращился на то, как Альфред разделывает мышь, и был совершенно зачарован зверинцем из чучел птиц и животных, которыми оказался набит его дом. Во время послеобеденного чаепития семилетний мальчик встал и сделал своим родителям неожиданное заявление: «Мама, папа! Я построю музей, и мистер Минолл будет мне там помогать!».

Опасаясь болезней, сквозняков и яркого солнца, мать безвылазно держала Уолтера в семейном поместье. Пухлый мальчик с дефектами речи никогда не играл с детьми своего возраста. Вместо этого он шнырял повсюду с огромным сачком и пришпиливал добычу к пробковым доскам. К четырнадцати годам у него уже было несколько слуг, помогавших утолять коллекционерскую страсть, – собирать насекомых, выдувать яйца и заказывать редких птиц. В Кембриджский университет, где он провел несколько ничем не примечательных лет, Уолтер привез большую стаю киви, а после снова вернулся в Тринг, под сень своей постоянно растущей естественнонаучной коллекции. Ротшильд-старший долгое время надеялся, что подобная одержимость наследника миром природы закончится, позволив тому приступить к выполнению своих обязанностей в финансовом мире, однако та становилась только сильнее. К двадцати годам он собрал около сорока шести тысяч образцов. В подарок на двадцать первый день рождения отец выполнил единственное желание сына: построил для него собственный музей на краю Тринг Парка.

Отец вынудил Уолтера испытать свои силы в банковском деле, отправив его в лондонскую штаб-квартиру компании «Н. М. Ротшильд и сыновья» в Нью-Корте. Однако там юный Ротшильд оказался совершенно не у дел. Будучи под два метра ростом, весом почти в сто сорок килограмм и вдобавок заикой, Уолтер нервничал в окружении других людей. Расслаблялся он, только вернувшись в музей после завершения рабочего дня, где с удовольствием обсуждал свои новые приобретения. В 1892 году, когда ему исполнилось двадцать четыре, Зоологический музей Уолтера Ротшильда на Эйкмен Стрит в Тринге открылся для публики. Вскоре число посетителей достигло тридцати тысяч в год, – в те времена впечатляющая цифра для музея, расположенного в провинциальном городке, – несомненный признак ненасытного интереса публики ко всему странному и экзотическому. Стеклянные витрины во всю стену были заполнены чучелами белых медведей, носорогов, пингвинов, слонов, крокодилов – и райских птиц. Чучела акул, подвешенные на цепях, скалились с потолка. На территории Тринг Парка располагался зоопарк, где бродили живые обитатели: лани, кенгуру, казуары, эму, черепахи и гибрид зебры с лошадью под названием зеброид. Наиболее удачливым посетителям удавалось увидеть Ротшильда верхом на Ротуме, стопятидесятилетней сухопутной черепахе с Галапагосских островов, которую тот спас из сумасшедшего дома в Австралии.

Ротшильд щеголял стильной бородкой в стиле Ван Дейка и болтался по зданию «как рояль на колесиках». Словно одержимый, он закупал экспонаты, совершенно не принимая во внимание бюджет музея, и распаковывал посылку за посылкой со шкурками, яйцами, жуками, бабочками и мотыльками, которые ему присылала почти четырехсотенная армия сборщиков образцов со всего мира. Хотя Уолтер с исключительным вниманием подмечал малейшие подробности на тушках редких птиц, он был беспомощен, когда речь заходила о повседневных задачах по управлению музеем и разросшейся сетью сборщиков. Годами он беспечно складывал счета и всю остальную корреспонденцию в большую плетеную корзину. Когда она наполнялась, Уолтер закрывал ее на замок и ставил новую.

Ротшильду так никогда и не удалось избавиться от чрезмерной заботы со стороны своей матери, и он так никогда и не уехал из Тринга. Не удалось ему добиться и уважения отца, от которого он тщательно скрывал свои огромные расходы. После того, как на ступенях офиса «Н. М. Ротшильд и сыновья» обнаружились два живых медвежонка, разъяренный отец попытался положить конец увлечению Уолтера, но сын все равно успел заказать еще одну партию казуаров из Новой Гвинеи. Когда отец вычеркнул его из завещания и снял портрет с банковских стен, Уолтер признался сводной сестре, что «отец был совершенно прав, – мне нельзя доверять деньги».

Вряд ли сестра знала о том, что часть огромных расходов, которые он скрывал от семьи, уходила на попытки откупиться от жены одного из пэров, с которой у него когда-то была интрижка. Оказавшись отрезанным от семейной казны и отчаянно пытаясь скрыть потенциальный скандал от матери, Уолтер попытался раздобыть деньги единственным доступным ему способом: выставил на продажу почти всю свою коллекцию птиц. В 1931 году эту коллекцию, в которой было двухсот восемьдесят тысяч тушек, за двести пятьдесят тысяч долларов купил Американский музей естественной истории, – самое масштабное приобретение Нью-Йоркского музея. Во время заключительного этапа переговоров Ротшильд вырвал обещание, что его фотография с автографом всегда будет висеть рядом с его коллекцией. «По этому поводу он ликовал, как школьник, получивший почетную грамоту, – писал хранитель коллекции птиц – несмотря свой облик лорда, он все-таки очень простой человек».

По словам его племянницы Мириам Ротшильд, «После заключения этой сделки Уолтер как будто сделался меньше ростом… он выглядел усталым и задумчивым, и провел в музее только два часа перед обедом. Настала зима, – птицы улетели». В 1937 году Уолтер Ротшильд скончался, и остатки его любимой коллекции были переданы Британскому музею естествознания. Его племянница, вскрыв запечатанные плетеные корзины, нашла письма шантажистки и установила ее личность, но предпочла скрыть эту информацию.

На могиле Уолтера выбиты строки из Книги Йова: «И подлинно: спроси у скота, и научит тебя, у птицы небесной, и возвестит тебе»[14].

Пока еще не все пошло прахом, Уолтер Ротшильд, одержимый собирательством, приобрел самую большую коллекцию птиц и других естественнонаучных образцов, которая когда-либо принадлежала одному человеку. Нанятые им люди в погоне за новыми видами рисковали получить увечье и даже умереть: одному откусил руку леопард, другой скончался от малярии в Новой Гвинее, еще трое погибли на Галапагосах от желтой лихорадки, и несколько человек умерли от дизентерии и брюшного тифа. По словам знакомого картографа, карта областей, где побывали эти «собиратели», была похожа на «мир, пораженный эпидемией кори»[15]. Альфред Ньютон, сторонник теории эволюции Дарвина и Уоллеса и бывший преподаватель Уолтера в Кембридже, упрекал своего ученика: «Не могу согласиться с вашим заключением, что зоологии идут на пользу действия охотников, услугами которых вы пользуетесь… Без сомнения, они великолепно справляются с задачей по обеспечению образцами музеев, однако ужас заключается в том, что они лишают этих образцов окружающий мир».

Однако если люди, нанятые Ротшильдом, были похожи на эпидемию кори, то существовали и другие, больше напоминающие гангрену. Сколько бы образцов не загребали в Тринг, это не шло ни в какое сравнение с повсеместно развернувшимся уничтожением птиц, от которого было нельзя укрыться ни в джунглях, ни в лесах, ни на болотах, ни в заводях. В 1869 году, когда Альфред Рассел Уоллес впервые высказался о страхе перед разрушающей мощью «цивилизованного человека», он даже представить не мог, насколько быстро его страх воплотится в жизнь. Позже историки назвали происходящее «Эпохой истребления», – самое грандиозное уничтожение человеком дикой природы за все существование планеты.

В последние три десятилетия девятнадцатого века были убиты сотни миллионов птиц, однако вовсе не для того, чтобы стать музейными образцами. Все они оказались жертвами моды.

До появления сумочек от Hermes и каблуков от Christian Louboutin основным показателем статуса была мертвая птица. Чем экзотичней, тем дороже, а чем дороже, тем выше считалось положение ее владельца. Странное пересечение человеческого и животного миров, – красочные перья птичьих самцов, которые появились, чтобы привлекать невзрачных самок, стали нужны человеческим женщинам, чтобы привлекать мужчин и демонстрировать свой вес в обществе. За миллионы лет эволюции птицы стали слишком прекрасными, чтобы существовать только ради себя самих.

Если бы в «перьевой лихорадке» существовал «нулевой пациент», им бы стала Мария-Антуанетта. В 1775 году она надела украшенную бриллиантами эгретку[16], – подарок Луи XVI, – украсив ей свои волосы, собранные в затейливую прическу. Мария-Антуанетта была вовсе не первой, кто начал носить перья, однако в те времена, когда недавно изобретенные ротационные печатные станки принялись выпускать журналы, доносившие последние веяния моды подписчикам по всему миру, она была неоспоримой иконой стиля.

Век спустя после смерти Марии-Антуанетты, на модные журналы вроде «Harper’s Bazaar», «Ladies’ Home Journal», или «Vogue», страницы которых заполнили перья, были подписаны сотни тысяч женщин. На обложке самого первого издания журнала «Vogue», выпущенного в 1892 году, была изображена девушка, впервые вышедшая в свет, в окружении легкого облака птиц и бабочек. Журнал содержал рекламу магазина Мадам Раллингс с «элегантным ассортиментом парижских шляпок» на Пятой авеню в Нью-Йорке, и «Шляп Нокса»: «Шляпки для верховой езды – прогулочные шляпки – автомобильные шляпки – театральные шляпки – приемы – свадьбы – шляпы для любых выходов в свет». В январе 1898 года «The Delineator», еще один популярный американский журнал, писал о последних актуальных трендах: «Для украшения обычных прогулочных шляпок в моду входят целые крылья птиц… Сияющие крылья, эгретки и перьевые помпоны с плюмажем из перьев райской птицы вызовут восхищение как на шляпке, так и на бонете».

У идеальной викторианской женщины, изображенной в этих журналах, была молочно-белая кожа, – знак того, что ее обладательнице никогда не приходилось работать на улице, под ярким солнцем. На ней была колоколообразная клетка кринолина, собранного из стальных обручей, что крепилась на талии, и удушающий, туго зашнурованный корсет. Эта женщина носила жесткие, тяжелые юбки и сорочки, и полоски китового уса поддерживали ее бока и спину, чтобы придать фигуре нужную форму. «Довольно много времени уходило на переодевания, – писала одна подобная дама – к завтраку следовало спускаться в «лучшем платье»… после церкви переодеваться в твид. Перед чаем тоже нужно было сменить наряд. Как бы ни был невелик гардероб, к ужину каждый день полагалось надевать новое вечернее платье». Если женщина хотела отправиться на прогулку, ей снова нужно было переодеваться. За покупками следовало выходить еще в одном платье.

Согласно постоянно меняющимся законам моды, для каждого из этих случаев полагалась своя разновидность шляпки, а для их украшения требовались перья разных птиц. Дамы Европы и Америки стремились быть самыми стильными: на огромную шляпку прикрепляли целые тушки птиц, так что в экипажах женщинам приходилось опускаться на колени или ехать, выставив голову в окно.

В 1886 году некий выдающийся орнитолог во время вечерней прогулки по торговым районам северной части Нью-Йорка провел свое маленькое исследование перьевой лихорадки. Он насчитал семь сотен женщин в шляпках, и три четверти из них были украшены цельными тушками птиц. Такую птицу было невозможно поймать в Центральном парке города, ведь обычные городские птицы никак не ценились в перьевой моде. В моде были райские птицы, попугаи, туканы, квезалы, колибри, скальные петушки и снежные цапли. Хотя, в основном, кладбищем для птиц служили шляпки, подобную отделку могли иметь и другие предметы одежды, – один торговец продавал шаль, сделанную из восьми тысяч колибри.

Согласно историку Робину Даути, в первые годы «торговцы перьями скупали оперения птиц поштучно, однако, когда шляпники, особенно в Париже, стали покупать перья на вес, в правило вошли оптовые закупки». Учитывая, сколько весит перо, речь шла о чудовищных количествах: чтобы собрать килограмм перьев снежной цапли, промысловым охотникам нужно было добыть от восьмисот до тысячи птиц. Если птица была больше по размерам, то на килограмм уходило от двухсот до трехсот тушек.

Индустрия развивалась, и числа только росли: в 1798, когда Мария-Антуанетта демонстрировала свой бриллиантовый плюмаж, во Франции было двадцать пять плюмасье[17]. К 1862 году их было уже сто двадцать, а к 1870 году количество возросло до двухсот восьмидесяти. Ощипыванием пера и набивкой тушек занималось столько человек, что появились профсоюзы, защищающие своих рабочих, – такие, как «Союз торговцев натуральным пером» или «Союз красильщиков перьев» и даже «Общество помощи детям, работающим в перьевой промышленности». В последние десятилетия XIX века во Францию поставлялось почти сорок пять миллионов килограммов перьев. За четыре года на Лондонских аукционах Минсин Лейн было продано сто пятьдесят пять тысяч райских птиц, – и это была только часть 2,8 миллиардной индустрии (в пересчете на современный курс доллара), всего для которой за тот же период импортировали восемнадцать тысяч тонн перьев. Некий британский торговый агент отчитывался о продаже двух миллионов тушек всего лишь за один год. Американская перьевая индустрия мало чем отличалась, – к 1900 году восемьдесят тысяч ньюйоркцев работали в шляпной торговле, для которой каждый год убивали двести миллионов североамериканских птиц.

По мере того, как в мире сокращалась численность птиц, стоимость перьев удваивалась, утраивалась и наконец выросла в четыре раза. К 1900 году стоимость двухсот граммов первосортных перьев снежной цапли, которые появлялись у нее только на время брачных ритуалов в период спаривания, составляла тридцать два доллара. Унция золота[18] стоила всего двадцать долларов. Килограмм перьев снежной цапли, в пересчете на современную стоимость, стоил бы больше двенадцати тысяч долларов. Охотники за перьями устремлялись к гнездовьям снежной цапли во Флориду, уничтожая за вечер целые поколения этой птицы.

Учитывая, что спрос на перья птиц типа цапли или страуса серьезно превышал предложение, по всему миру предприниматели начали устраивать перьевые фермы. Чтобы сделать более послушными цапель, совершенно непредназначенных для жизни в клетках, им сшивали верхние и нижние веки и таким образом ослепляли. Спины и хвосты этих птиц приносили сокровища, – и в самом деле, когда в 1912 году утонул Титаник, самым ценным и дороже всего застрахованным грузом в его трюмах оказались сорок ящиков перьев, стоимость которых на товарной бирже уступала только бриллиантам.

Дарвин и Уоллес обшаривали горы и джунгли в поисках подсказок, объясняющих процесс появления и исчезновения видов, но в западных странах многие высмеивали само понятие «вымирания», считая его глупостью. Такое отношение отчасти было обусловлено религиозными догматами, отчасти, – перспективой добычи, которую обещал открывшийся перед западным человеком «новый мир». Судьба исчезнувших видов, дошедших до нас в виде окаменелостей, объяснялась Великим потопом: спасшиеся просто успели попасть на Ноев ковчег. Когда только началась американская колонизация, лосося в реках было столько, что его можно было запросто бить острогой с берегов. Его было так много, что рыбу измельчали и использовали как удобрение. Тучи перелетных птиц затмевали небо, – однажды, в 1813 году, Джеймс Одюбон путешествовал три дня подряд под стаями перелетных голубей, которые закрывали солнце. Равнины дрожали под копытами бизонов, собирающихся в такие стада, что один военный как-то был вынужден скакать на лошади целых шесть дней, чтобы их миновать.

Американцы смотрели на западные земли не просто как на нечто «предначертанное», но и библейские заветы «заполните землю и владейте ею» и «властвуйте над рыбами в море и над птицами в небе, властвуйте над всеми живыми существами, обитающими на земле»[19] они тоже выполняли весьма буквально, считая божественным благословением индустриализацию общества. В их парадигме медь, железо и золото, добываемые из земли, не должны были закончиться никогда, рыба и птица водились в неограниченном количестве, а дубы в лесах были бесконечны. И это не считая того, что жадное до ресурсов человечество, численность которого на время написания книги Бытия составляла всего сто миллионов, экспоненциально росло, достигнув к 1900 году 1,6 миллиардов. Все, что требовалось, – это машины для более успешной добычи сырья.

Вооруженные перезаряжающимися револьверами и божьим благословением, люди уничтожали все на своем пути к Тихому океану. Алексис де Токвиль, который путешествовал по Штатам в 1831 году, заключил, что здешние жители «нечувствительны к чудесам неодушевленной природы… их глаза устремлены к другому: американский народ видит только свою дорогу через эти дикие места, осушая болота, меняя курс рек, населяя безлюдные пространства и покоряя природу». К концу века из шестидесяти миллионов американских бизонов осталось только несколько сотен голов, – неудивительно, если по ним стреляли из окон поезда, соревнуясь, кто больше набьет. К 1910 году те самые миллиарды странствующих голубей оказались на грани вымирания. В Эверглейдс пароходы загружали на палубу спортсменов с ружьями, которые палили по цаплям и аллигаторам, – «оргия шума, порохового дыма и смерти». В лесах по всему континенту вырубали деревья, выросшие в дошекспировские времена, чтобы продать их на лесопилки. Тем временем, перьевая лихорадка распространялась.

С наступлением двадцатого века «предначертание» Америки было исполнено. После переписи населения в 1890 году обнаружилось такое количество поселений, что пришлось объявить об исчезновении фронтира. Достигнув Тихого океана, наши предки оглянулись и увидели за собой оголенный пейзаж: разрушенные горы и загрязненные Золотой лихорадкой реки. Животные и птицы вымирали по мере того, как росли города и тянулись вверх их дымовые трубы. Между 1883 и 1898 годами размеры популяции птиц в двадцати шести штатах упали почти вполовину. В 1914 году в зоопарке Цинциннати умер последний на земле странствующий голубь, самка по имени Марта. Через четыре года в той же клетке скончался Инки, последний каролинский попугай.

В 1875 году Мэри Тэтчер написала для журнала «Harpers» заметку под названием «Убийство невинных». Женщинам с «нежным сердцем» в нем рекомендовалось «воздержаться от причинения ненужной боли любым созданиям, и не дать «любви к стилю» ослепить свое сердце». Мэри критиковала «распространенную веру, что птицы и животные были созданы только лишь для пользы и развлечения человека» как «недостойную христианства».

Пять лет спустя известная суфражистка Элизабет Кейди Стейтон резко осудила заключение женщин в корсетно-кринолиновые клетки в погоне за последним писком моды вместо того, чтобы позволить им развивать разум и тело. «Всем известно, что цель нашей моды, – сделать женщину подобием французской куртизанки, которая всю жизнь учится привлекать и удерживать мужчин, чтобы удовлетворять свои эгоистичные потребности… – произнесла она в своей знаменитой речи – Дорогие девушки! Бог также дал вам разум. Дело вашей жизни, – не привлекать мужчин и доставлять им удовольствие, но достичь великого и славного женства». Стентон сокрушалась о малоподвижной, скудной жизни викторианской женщины и призывала своих слушательниц «помнить, что красота идет изнутри, ее нельзя надеть и снять, как одежду».

По всей Великобритании женщины начали подниматься против торговли перьями. В 1889 году Эмили Вильямсон, тридцатишестилетняя жительница Манчестера, основала группу «Лига плюмажа», призванную положить конец избиению птиц. Два года спустя она объединила усилия с Элизой Филлипс из Кройдена, проводившей встречи под названием «Мех и перья». Совместное начинание вскоре было переименовано в Королевское общество защиты птиц. Члены этого общества, состоявшего из одних женщин, придерживались двух простых правил: не носить перья самим и убеждать окружающих делать то же самое. Королевское общество защиты птиц быстро стало одной из самых крупных организаций в стране.

В 1896 году одна из «Бостонских браминов»[20], Гарриет Лоренс Хеменуэй, возмущенная статьей, в которой описывались жестокости перьевой торговли, заручилась помощью своей подруги Минны Холл. Вместе они провели серию званых чаепитий, где агитировали своих знакомых перестать носить перья. После того, как к этим чаепитиям присоединилось около девятисот женщин, Гарриет и Минна основали Массачусетское отделение Одюбоновского общества. Через очень небольшой срок новое общество стало насчитывать десятки тысяч членов по всей стране.

В конце 1915 года разношерстная группа солдат Британского экспедиционного корпуса закрепилась к югу от македонской границы, у древнегреческого города Амфиполь. Взрыв случайного снаряда открыл вход в гробницу, расположенную неподалеку. Эрик Гарднер, армейский медик, спустился внутрь и обнаружил скелет примерно второго века до нашей эры, сжимающий в ладони несколько бронзовых рыболовных крючков. Гарднер раздал их солдатам, – последний корабль снабжения напоролся на торпеду, и британцы голодали. Эти крючки, возрастом в две тысячи лет, были немедленно заброшены в протекавшую рядом реку Струму. После того, как солдаты выловили несколько сотен карпов (самый большой весил около шести килограмм), Гарденер доложил командованию о «положительных изменениях в рационе войск». Крючки он отослал в Имперский военный музей в Гайд-парке, который находится рядом с Музеем естествознания, чтобы сохранить их для потомков.

Факт, что древние крючки до сих пор были способны нести свою службу, свидетельствует о простоте отношений между рыбой и человеком. Достаточно нацепить наживку на изогнутый кусок металла, привязать его к леске и бросить в воду. Придонным рыбам, вроде карпа, хватает простых червяков, а чтобы соблазнить форель, которая охотится на летающих над водой насекомых, можно привязать к крючку несколько перьев.

Самое ранее свидетельство применения перьев в рыбной ловле встречается в третьем веке до нашей эры, в записках римлянина Клавдия Элиана. Клавдий описывает, как ловят форель македонские рыбаки, которые обматывают «вокруг крючка ярко-алую шерсть и прикрепляют к ней пару петушиных перьев из-под бородки». Хотя этот способ, несомненно, использовался и в следующем тысячелетии, в Средние века о ловле на мушку ничего не известно. Вязание мушек не упоминается до 1496 года, пока датский эмигрант Винкин де Ворд, владеющий новомодной типографией на лондонской улице Флит-Стрит, не опубликовал труд под названием «A Treatyse of Fysshynge wyth an Angle»[22]. В нем содержались довольно простые правила вязания дюжины лососевых мушек, по одной на каждый месяц, известные каждому знатоку ловли нахлыстом под собирательным названием «Суд присяжных». «Тело» мартовского слепня делалось из черной шерсти, а на «крылья» шли перья «самого черного» селезня. Для «тела» майской желтой мухи была нужна желтая шерсть, а «крылья» делались из утиного оперения, окрашенного в желтый. В «Treatyse» речь шла преимущественно о форели, хотя там упоминался и лосось, – как «самая благородная рыба, которую только можно поймать на удочку в пресной воде».

Если между наживкой на форель и на карпа есть разница, то между наживкой на форель и на лосося лежит пропасть. Живущая в проточной воде форель требует реализма, – наживка должна копировать цвет, размер, стадии развития и даже поведение разнообразных насекомых, обитающих у воды. Рыбаки, ловящие форель, должны понимать, когда следует закидывать «нимфу» (имитацию личинки насекомого, цепляющуюся за камни под водой), а когда следует «выпускать слепня» (взрослое насекомое, выходящее на поверхность воды и стряхивающее оболочку, которая покрывает их крылья). Форель привередлива, придирчива и непостоянна. Рыболовам-любителям, не уделяющим достаточного внимания речной экосистеме, вряд ли посчастливится что-то поймать. Однако, мушки для форели можно сделать из дешевых, невзрачных и самых обычных материалов: лосиной и овечьей шерсти, кроличьего меха и куриных перьев.

Лососевая мушка являет собой полную противоположность. Ее задача – не имитировать что-то натуральное, а, наоборот, провоцировать. Лосося ловят, когда рыба возвращается из океана в родные реки, чтобы отложить икру на галечное дно, в так называемые нерестовые бугры, и вскоре после этого умереть. В разлагающихся тушах лосося содержится больше количество питательных веществ, привлекающих разных личинок и насекомых, которые, в свою очередь, становятся первым обедом для вылупляющегося потомства. Каждый год, когда лосось идет на нерест, рыба перестает питаться и у нее меняется строение челюстей, – они приобретают крючкообразную форму. Укусами этих заостренных крючков лосось защищает нерестовые бугры от чужаков. Он хватает рыболовную мушку не потому, что она изображает насекомое, а потому что это чужеродный объект, появившийся там, где только что зарыли икру.

Ловля форели требует пристального внимания к окружающей среде. Лосося, при должной удаче, можно поймать на привязанную к леске собачью шерсть. Однако настоящие рыбаки-аристократы не могут позволить, чтобы это мешало романтике охоты на «короля рыб», которую должно осуществлять среди сельской идиллии на самую красивую мушку.

«Реки и обитатели водной стихии даны умному человеку для созерцания, а глупцу для того, чтобы он не обращал на них внимания», – писал Исаак Уолтон в своей книге «Искусный рыболов, или Досуг созерцателя»[23] в 1653 году. Обращаясь к следующему поколению «рыбацкого братства», Уолтон описывает мир, омытый волшебными водами. В нем есть река, которая тушит зажженные факелы и зажигает потухшие, и река, превращающая удилища в камень. Одни реки танцуют, когда играет музыка, другие сводят с ума всех, кто выпьет хотя бы глоток. Река в Аравии окрашивает шерсть пьющих из нее овец в цвет киновари, а река в Иудее течет шесть дней в неделю и отдыхает в субботу.

Конечно, легендарные реки можно было найти и поближе к дому, – например, реки Ди, Таун и Спей. Однако, они все равно находились далеко от Лондона, так что были доступны только для местных жителей, – или для тех, кто был способен преодолеть раскатанные колеи, оставшиеся еще с античных времен тракты и узкие тропки. Так продолжалось еще почти два века, пока не началась Викторианская эпоха и, благодаря железным дорогам, легендарные реки не оказались в пределах досягаемости даже для низших классов. Внезапно, в братство рыболовов вступили не только короли и лорды, но и самые простые рабочие, которые на выходных запрыгивали в поезд, чтобы ненадолго оторваться от индустриальной жизни большого города.

Чтобы избавиться от вторжения этих нежелательных захватчиков, британская аристократия обнесла земли заборами и сделала реки частной собственностью, приняв целый свод законов, – процесс, вошедший в историю под названием «Огораживание». Рыбаки из низших классов внезапно оказались отрезаны от рек, где привыкли отдыхать с удочкой всю свою жизнь. Землевладельцы, застолбившие огромные пространства, где текли реки с резвящимися лососями, стали просить приличную цену за право закинуть наживку.

К концу девятнадцатого века, как писал рыболов-историк Эндрю Херд, «в Британии осталось очень мало воды, которую бы не контролировал лорд или какой-нибудь клуб». Согласно законам о частной собственности, заборы отделяли от широкой публики почти три миллиона гектаров. Наконец-то старые порядки были восстановлены: почтенное развлечение, вроде «большой рыбалки» с удочкой на благородного лосося, могли позволить себе только богатые люди. Всем остальным оставалось только ловить какую-нибудь простую донную рыбу, вроде карпа.

Как только большинство рек перешло в частную собственность, ловля лосося «быстро обросла бременем традиций и обычаев». Аристократы и частные рыболовные клубы стали изобретать разные виды мушек, для каждой реки свои. Скоро мушки приобрели броский вид, для которого использовалось дорогое оперение экзотических птиц. На самом деле, у таких мушек не было никакого преимущества. Однако рыбаки, как пишет Херд, «агитируемые местными торговцами снастью, которые изрядно выигрывали, разлучая новоявленных ловцов лосося с деньгами», приняли идею с восторгом, «близким к истерике».

В конце концов, порты Лондона ломились от груза экзотических перьев, призванных насытить аппетиты модной торговли. Пока женщины соперничали за редкие оперения для шляпок, их мужья пускали пыль в глаза, приматывая перья к крючкам. Когда в 1842 году вышла первая книга, посвященная этому искусству, – «Искусство создания мушек» Уильяма Блэкера, – советы по использованию перьев сменились с куриных на перья южноамериканского скального петушка, индийского синеухого зимородка, гималайского монала и амазонского ара.

«Искусство создания мушек» было первой книгой, содержащей детализированные пошаговые инструкции для вязания разных лососевых мушек. Кроме того, в ней говорилось, на какие мушки и в каких реках следует ловить лосося. «Лучше всего на эти мушки будет клевать в ирландских и шотландских реках», – обещал Блэкер своим покупателям. Но только если те будут использовать правильные цвета: огненно-коричневый, коричный, бордо, болотно-оливковый, винный пурпурный, медный купорос или берлинскую лазурь. Блэкер был опытным продавцом, торгующим своими книгами, мушками, перьями, тинселями[24], шелком и крючками. Чтобы достичь совершенства, он рекомендовал собрать оперения тридцати семи разных птиц, среди которых был гватемальский квезал, ошейниковая котинга и райские птицы.

Для тех, кто не мог себе позволить экзотические перья, у Блэкера были рецепты по окраске обычных: чтобы получить попугайный желтый, смешайте ложку куркумы с измельченными квасцами и кристаллами винного камня. Настойка грецкого ореха поможет добиться тонких коричневых оттенков. Порошок индиго, растворенный в купоросном масле, даст темно-синий цвет. Однако для большинства рыбаков крашеные перья не шли ни в какое сравнение с «натуральными».

Викторианская эпоха продолжалась, лососевые мушки становились все более вычурными, а авторы книг про вязание мушек начали строить псевдонаучные теории, оправдывающие использование все более дорогих и экзотических материалов. Самым выдающимся проповедником подобных идей был аристократ и плейбой Джордж Мортимер Келсон. Родился он в 1835 году, и большую часть своей молодости посвятил крикету, плаванью на длинные дистанции и скачкам с препятствиями, однако страстью, затмившей для него все остальное, стала ловля нахлыстом и сложный мир вязания викторианских мушек.

«Лососевая мушка», – книга, выпущенная им в 1895 году, – была в некотором роде апофеозом этого искусства: нахально-самоуверенная, пронизанная пренебрежением к любителям и страстью к редким перьям. Книга открывалась целой главой, восхваляющей научную строгость этой работы, хотя методику Келсона в лучшем случае можно было назвать сомнительной. Пытаясь проникнуть в разум лосося, он нырял в реку с открытыми глазами, сжимая мушки различных цветов, и пытался понять, как они выглядят под водой. Первой мушкой, которую он исследовал подобным образом, была мушка под названием «Мясная», однако, как он ни старался сравнить перья голубого ара с обычными лебедиными, крашеными в желтый, и то и другое скрывалось из виду во взбаламученном им иле со дна.

«В использовании наших принципов очень важна точность», – писал он о факторах, заставляющих лосося обращать внимание на искусственную мушку. Среди таковых он выделял «предпочтение определенных форм и цветов», различия в чистоте воды и погоду. Искусство Келсона было настолько точным (по крайней мере, в его собственном представлении), что для ловли рыбы, спрятавшейся между вертикальной скалой и лежащим под ней валуном, он рекомендовал использовать одну конкретную мушку под названием «Эльси».

Келсон насмехался над «непосвященными», «новичками», и теми, кто «так низко пал в своем невежестве», что не может отличить мушку Джока Скота от «Даремского следопыта». Конечно, лосось тоже не в состоянии это сделать, но, чтобы оправдать покупку дорогих перьев, нужно верить, что рыба способна опознать двадцать оттенков зеленого, описанных в капитальном труде по вязанию мушек.

Хотя Келсон отмечал в своей книге, что его «классификация» по забрасыванию мушек создана «искусственно», всю полноту вытекающих из этого последствий он принимать не желал. С негодованием он вспоминал каждый раз, когда лосось отказывался выбирать его роскошные мушки, отдавая предпочтение более простым, сделанным каким-нибудь неопытным рыболовом. «Лосось может хватать все подряд, а может не схватить ничего… в своем лихорадочном возбуждении король рыб способен упражнять благородную челюсть на том, что и язык не повернется назвать лососевой мушкой… на каком-нибудь плоском, дрожащем, раздутом пучке нелепых перьев». Однако Келсон быстро возвращался к проповеди принципов симметрии и гармонии «уравновешенных» цветов.

Для Келсона вязание мушек было сродни изобразительному искусству, – по его словам, эта практика прививала его последователям «умственную и моральную дисциплину». «Наше благородное хобби достойно внимания величайших людей, увлекающихся рыбалкой, будь то служители божественного или государственные деятели, доктора или юристы, поэты, художники и философы». Библия Келсона для этих «великих» включала восемь потрясающих иллюстраций ручной работы, где были изображены пятьдесят две мушки с пафосными названиями вроде: «Чемпион», «Безупречный», «Гром и молния», «Бронзовый пират» и «Траэрново чудо».

«Лососевая мушка» включала детальные инструкции по изготовлению примерно трех сотен мушек, с описанием, какие материалы должны быть использованы для каждой части. Для глаз мушки требовалась петля из внутренностей тутового шелкопряда. Головка, рожки, щечки, сегментация, горлышко, подкрылья и надкрылья, – каждый элемент нуждался в особых перьях. На схеме мушки, составленной Келсоном, было подписано девятнадцать частей, – и это еще не считая разных стилей и изгибов крючка!

Чтобы подражать Келсону, его читателям требовались серебристая обезьяна, серая белка, свиная щетина, восточный шелк, арктический мех, заячья морда и козлиная борода. Здесь были односторонние конические носители и двусторонние конические носители. Одинарные крючки и двойные крючки. Плоская проволока, овальная проволока, рельефная проволока и проволочные синели. Подкрашеный мех тюленя, – ярко-оранжевый, лимонный, огненно-коричневый, алый, бордо, пурпурный, зеленый, золотая олива, темно-и светло-синий, черный. Сапожный воск. Список материалов, которые нужно было заказать, чтобы связать викторианскую лососевую мушку, выглядел бесконечно длинным еще до всякого упоминания перьев.

Келсон быстро пробегался по хранящимся у него запасам птичьих тушек: галстучная настоящая котинга (сейчас находится под угрозой исчезновения), дикая индейка, каледонская кваква, южноамериканская выпь, эквадорский скальный петушок. Одну из тушек Келсон ценил больше всего: «Величайшая находка, которую мне посчастливилось приобрести, – золотая райская птица. Пусть тебе тоже так повезет, брат-рыбак! Всего лишь за десять фунтов!»

Келсон допускал использование обычных крашеных перьев, если экзотические было нельзя достать, однако переживал, что «как бы тщательно они не были окрашены, даже наисвежайшие, эти перья не будут выглядеть столь же хорошо, и в воде вряд ли сравнятся с использованием натуральных. К примеру, возьмем перья большой райской птицы… самые лучшие перья, когда-либо крашенные в оранжевый, не выдерживают с ними никакого сравнения».

Благодаря своей книге Келсон пользовался таким влиянием, что его имя стало торговой маркой даже до его смерти, которая случилась в 1920 году. «Burberry» выпускали непромокаемую куртку «келсон», с большими карманами для коробок с мушками и карманчиками для особых мушек. «C. Farlow & Co» создали удочку-келсон (ручной работы!) и запатентовали бесшумную алюминиевую катушку для лески под этим названием. «Morris Carswell & Co», в свою очередь, продавали эмалированную леску «келсон» для ловли лосося.

Келсон знал, что у его теории есть противники, – рыбаки, скептично настроенные к необходимости использования столь сложной в исполнении наживки, – но отметал все возражения «этих узколобых приспешников, жалко обманутых тем, что выловили рыбу-другую в исключительный день на неправильную приманку, закинутую неправильным способом». Галилею тоже не верили в свое время, отмечал он.

В двадцатом столетии разбросанные там и сям группки вязальщиков мушек продолжали следовать инструкциям Келсона и прочих викторианских экспертов. Однако по-настоящему это хобби снова приобрело популярность только в последние десятилетия XX века, во многом благодаря Полу Шмуклеру. В 1990 году журнал «Sports Illustrated» рассказал о его лососевых мушках, – которые вскоре были раскуплены коллекционерами по две тысячи долларов за штуку – начав статью со слов: «если у Дональда Трампа продолжатся трудности с выплатой процентов за «Тадж Махал»[25], пусть он позвонит Полу Шмуклеру, своему однокашнику из Нью-Йоркской военной академии, чтобы тот дал ему пару полезных советов, как делать деньги».

«На одну мушку, – восхищался автор – у Шмуклера уходит до ста пятидесяти разных материалов, начиная с белого медведя и норковой шубы, и заканчивая перьями дикой индейки, золотого и пестрого китайского фазанов, американской большой дрофы и бразильской ошейниковой котинги».

«Я не использую животных, которые внесены в список видов, находящихся под угрозой исчезновения. Или же то, что я использую, добыто до принятия Закона об исчезающих видах, – заявлял Шмуклер. – Для вязания мушек в классическом или свободном стиле нужно знать не только материалы, но и закон».

В 1990-ые годы Шмуклер опубликовал несколько иллюстрированных подарочных изданий, озаглавленных в стиле: «Редкие и необычные материалы для вязания лососевых мушек: естественная история» или «Забытые мушки». Эти книги продавались за сотни долларов, не считая специальных изданий в кожаных переплетах, выпущенных ограниченным тиражом, которые расходились более чем за полторы тысячи долларов. Появление книги Шмуклера пришлось на рассвет эпохи Интернета, и вскоре онлайн-аукционы eBay и форумы вязальщиков викторианских мушек заполнила новая волна перьевых фанатиков, надеющихся вязать мушки как Шмуклер, Келсон и Блэкер.

В отличие от своих предшественников, большинство из этих свежепоявившихся вязальщиков даже не знали, как ловить рыбу. Лососевые мушки уже сами по себе считались произведениями искусства. Однако, стоило заговорить о материалах, как выяснялось, что новые вязальщики очутились не в том столетии. В Лондоне и Нью-Йорке больше не было подрядчиков, поставлявших грузы с оперением райской птицы. Магазины снастей, рекомендованные в книгах Келсона, давно исчезли. Шляпы с перьями вышли из моды больше ста лет назад. Большинство птиц, упоминающихся в рецептах Келсона, относились к видам, которые или находятся под угрозой исчезновения, или под охраной конвенции CITES, запрещающей их ввоз. Поклонники мушек собирались посвятить себя искусству, которым было невозможно заниматься законным путем, не столкнувшись со множеством трудностей.

После возникновения Интернета в продаже заструился ручеек из оперений редких птиц, – предприимчивые пользователи eBay перерыли бабушкины чердаки и отыскали викторианские шляпки. Популярностью пользовались онлайн-аукционы, где распродавали содержимое застекленных шкафов XIX века, наполненных природными диковинами, среди которых тоже иногда попадались тушки райских птиц. Некоторым состоятельным вязальщикам мушек могло повезти и вне Интернета, если удавалось наткнуться на продажу поместья в каком-нибудь уголке сельской Британии. Один находчивый поклонник этого искусства сумел сбежать с чучелами нескольких птиц, взятых в аренду у компании, предоставляющей бутафорию для киносъемок.

Однако оставалось не так много чердаков, на которых можно было что-нибудь раскопать, и не так много перьев, которые можно было снять со шляп стопятидесятилетней давности. По мере роста популярности, цены за пару перьев ошейниковой котинги, красногрудого плодоеда, гватемальского квезала или райской птицы (большинство из которых относилось к охраняемым видам) росли. Некоторые счастливцы, своевременно ухватившие тушки райских птиц, вознеслись на вершину, обожествляемые бесперыми новичками, толпившимися внизу. Обладание столь экзотическими материалами позволяло вязать самые прекрасные мушки.

Однако, большинство поклонников искусства вязания мушек могло увидеть подобные оперения только в витринах естественнонаучных музеев, вроде музея в Тринге.

В 1705 году, в небольшом городишке Клаверак, рядом с Гудзонской долиной, примерно в двухстах километрах к югу от Нью-Йорка, весенний паводок вымыл почти двухкилограммовый зуб мастодонта. Этот зуб скатился к ногам голландского фермера, работавшего в поле. Фермер привез находку размером с мужской кулак в город и обменял у местного политика на бутылку рома. Вот так в Америке были обнаружены первые останки вымершего животного. Бывший владелец зуба получил название «Incognitum[26]» и вызвал жаркие теологические споры: как что-то могло просто так взять и исчезнуть из божьего мира? Мог ли Ной забыть об «Incognitum» и просто не взять его на ковчег?

К 1998 году, – когда семья Ристов перебралась в Клаверак с Верхнего Вест-Сайда на Манхеттене – благодаря человеческому вмешательству исчезла еще сотня видов, из них семьдесят видов птиц.

Из небольшого городка за эти годы тоже много чего исчезло. Закрылись мельницы и лесопилки, которые столетиями крутил пятидесятиметровый водопад на реке Клаверак-Крик. Не работали хлопковые и шерстяные фабрики. В реке, куда год за годом рыбное хозяйство округа Коламбия выпускало мальков, на плесах и перекатах развилась форель, выслеживая насекомых и уворачиваясь от рыбаков.

Эдвину было десять лет, когда родители перебрались на север. Он был домашним ребенком: при виде красного муравья он пытался забраться куда-нибудь повыше.

Большую часть времени Эдвин проводил дома, делая уроки, играя на флейте и общаясь с младшим братом Антоном.

Родители мальчиков, Линн и Кертис, были оба выпускниками Лиги плюща[27]. Они зарабатывали писательством и сами учили своих детей на дому. Линн преподавала историю, Кертис – математику. Днем Кертис готовил материалы для журнала «Discover» на самые разносторонние темы, – от физики и штрафных бросков в баскетболе до использования молекулярной химии в реставрации и движения планет Нептуна. На ночь он читал сыновьям «Илиаду». Телевизор в этом доме включали редко.

Эдвин, выросший с любовью к учебе, с жадностью поглощал знания. По понедельникам мать водила его на уроки испанского языка для взрослых, где он практиковался в спряжениях вместе с сорокалетними слушателями. Когда Эдвин увлекся змеями, его родители наняли репетитором по биологии Дэвида Дикки, герпетолога из Американского музея естественной истории. Во время отпуска в Санта-Барбаре, куда Ристы отправились всей семьей, они посетили Морской центр. Гид познакомил мальчиков с крабами-декораторами, которые маскируются, украшая себя кусочками ландшафта, и ярко-оранжевым морским слизняком под названием «испанский танцор». «Хочу такой костюм на Хеллоуин!» – восхитился Эдвин.

Осенью 2007 года Эдвин приступил к обучению в Королевской академии музыки. Чтобы попасть туда, понадобилось десять лет обучения игре на флейте. Десять лет постоянных уроков с частными преподавателями, репетиций и домашний занятий, чтобы Эдвин смог получить желанное место в учебном заведении, выпускники которого играли в лучших оркестрах мира или становились суперзвездами, как Элтон Джон.

Расписание Эдвина было очень плотным, – в перерывах между занятиями по теории и практике постоянно что-то читали приглашенные лекторы или выступали с концертами известные музыканты. Для него не составило особых проблем сменить уединенную обстановку домашнего обучения на студенческую жизнь в большом городе. Мир преуспевающих музыкантов был Эдвину не чужд, и он легко заводил друзей. Интуиция подсказывала ему, что с сокурсниками следует поддерживать хорошие отношения, потому что им предстояло много выступать вместе.

Однако другая страсть, о которой Эдвин на время обучения попытался забыть, дала о себе знать всего лишь через месяц после прибытия в Лондон.

10 октября 2007 года Эдвин зашел на форум ClassicFlyTying.com, чтобы узнать, не хочет ли кто-нибудь из едущих на ближайшую Международную Британскую ярмарку мушек поселиться с ним в одном номере гостиницы. Ярмарка проводилась в нескольких сотнях километров к северу от Лондона, в фешенебельном поместье под названием Сады Трентам. Эдвин часто бывал на подобных мероприятиях в Соединенных Штатах. Десятки вязальщиков мушек собирались демонстрировать свои таланты, и около восьмидесяти поставщиков везли свои киоски с перьями, тисками, крючками и шелком.

«К сожалению, сам я выступать не смогу (таможня бы не оценила мои перышки…) – писал Эдвин, имея в виду экзотические оперения, которые он мучительно собирал годами – но все равно буду рад повидать старых знакомых». Один из участников форума припомнил, что ярмарка проходит всего в часе езды от «рыболовного домика» самого Исаака Уолтона, автора «Искусного рыболова». Здание было построено на берегу реки Дав в 1671 году.

Эдвин вязал мушек почти столько же, сколько играл на флейте, однако в стране, где возник его любимый вид искусства, он оказался без перьев и вообще каких-либо материалов. Еще обидней, – поезд, идущий в Сады Трентам, задержался на восемь часов, и молодой человек так и не смог попасть на ярмарку.

Через пару месяцев после начала семестра Эдвин отправился в Южный Кенсингтон, посетить Музей естественной истории и сфотографировать тамошние образцы. Выставка его поразила, – витрины экспозиции были заполнены чучелами райских птиц вперемешку с брильянтами и сапфирами. В зале млекопитающих рядом с массивным скелетом кита расположился американский мастодонт, – не Incognitum с родины Эдвина, а Missourium, которого откопали в русле ручья в штате Миссури в 1840 году.

Вернувшись в общежитие, Эдвин выложил фотографии на Фейсбук, – огненного шалашника и синезатылочную паротию, райскую птицу вельветово-черного цвета. Однако увидеть великолепную коллекцию музея, о которой Эдвин слышал от Люка Кутюрье, ему, конечно же, не удалось. Огромное хранилище, в котором находились сотни тысяч птиц, было недоступно для обычных посетителей.

В январе 2008 года Эдвин получил приглашение от Бристольской гильдии декора лососевых мушек выступить с демонстрацией своих умений. Он немедленно ухватился за это предложение. Пригласивший его человек с ником «Терри», – довольно известный в британских кругах вязальщиков мушек – поинтересовался, что именно Эдвин собирается показывать. Эдвин прислал несколько вариантов из Келсоновской «Лососевой мушки», подчеркнув, что никаких материалов у него нет.

За месяц до выступления Терри записал материалы, нужные для мушки Стивенсона, как будто составлял обычный список магазинных покупок. Требования Эдвина были весьма специфичными: крученое волокно из шелкоотделительных желез шелкопряда, сверхтонкая белая нить, крючок размера 6–0 и шелк бренда «Lagartun». Останавливаться он собирался у Терри, который любезно пустил его пожить в своей бристольской квартире. Когда хозяин поинтересовался, какую тот предпочитает еду, Эдвин ответил следующее: «Кроме омерзительного фастфуда вроде Макдональдса, я ем абсолютно все и в больших количествах. В конце концов, я всего лишь голодный студент».

«Я пытаюсь разобраться, как в следующем семестре привезти из дома все необходимые материалы, – добавил он – жизнь без мушек нелегка, но если на таможне конфискуют все мои перья, стоившие целое состояние, это будет совершено ужасно».

Чтобы продолжить заниматься своим хобби в Англии, Эдвину надо было снова собирать коллекцию материалов с самого нуля. Напрасно он бродил по лондонским антикварным магазинам в поисках шляпок викторианской эпохи или естественнонаучных кабинетов, набитых птицами. Несколько раз молодому человеку попадались тушки, выставленные на аукцион после смерти какого-нибудь аристократа, но их стоимость намного превышала пределы студенческого бюджета.

Ник, который Эдвин использовал в академии, чтобы заливать видео на YouTube, – edwinresplendant[34], – должно быть, отражал его тоску. Каждый, кто надеялся создать редкость вроде «Призрачной мушки» или «Мушки Уитли № 8», ценил зеленые перья гватемальского квезала. Для этих мушек, впервые придуманных в 1849 году, также требовались перья королевской райской птицы, которые все-таки изредка появлялись в продаже. Но гватемальский квезал находился под угрозой исчезновения и значился в Приложении I к CITES, так что приобрести тушку подобной птицы было совершенно нереально.

Когда первые попытки Эдвина найти источники перьев сорвались, он обнаружил, что все чаще возвращается мыслями к письму, которое когда-то отправил ему Люк Кутюрье. Эдвин решил, что он должен увидеть самую большую в мире коллекцию птиц.

Согласно вебсайту Музея естественной истории, его орнитологическая коллекция включает семьсот тысяч чучел птиц, пятнадцать тысяч скелетов, семнадцать тысяч заспиртованных образцов – птиц, хранящихся в больших банках со спиртом, – четыре тысячи гнезд и четыреста тысяч наборов яиц. Одни только полки для хранения заспиртованных птиц занимают более двух километров. Имеющиеся образцы охватывают примерно 95 % всех известных видов птиц. Многие были собраны еще до основания Британского музея в 1753 году.

Эдвин пролистал сайт музея до страницы «доступ к коллекциям» и увидел, что для художников и ученых возможно посещение по предварительной записи. Юноша сомневался, что музей допустит вязальщика лососевых мушек, желающего взглянуть на экзотических птиц, так что начал размышлять о других вариантах. Эдвин всегда хотел написать книгу, как Келсон, чтобы запечатлеть свой опыт для передачи грядущим поколениям. Возможно, он сможет попросить доступ, чтобы сделать фото образцов для книги? Однако книга была только в проекте, да и вряд ли музей пропустил бы кого-нибудь, у кого еще не было публикаций.

В конце концов, Эдвин решил написать, что доступ нужен ему для научной работы. В итоге, 9 февраля 2008 года, – за четыре дня до отъезда в Бристоль, где он собирался выступать перед Гильдией декора лососевых мушек – Эдвин отправил музею электронное письмо со своего собственного адреса. В нем говорилось, что некий друг, учащийся в Оксфорде и пишущий диссертацию по райским птицам, просит Эдвина сделать фотографии образцов в высоком разрешении.

Согласно протоколу безопасности, музей попросил Эдвина предоставить электронный адрес самого студента, чтобы проверить запрос. Эдвин создал фальшивый аккаунт от имени своего друга, так что в итоге музей отправил контрольное письмо тоже ему. Доступ был получен, и в один из мартовских дней можно было отправляться фотографировать райских птиц Альфреда Рассела Уоллеса.

За день до выступления в Бристоле Эдвин и Терри зашли в «Рыболовные снасти Вилс», недалеко от Бродмидского торгового мола, расположенного в самом центре. Эдвин купил пару крыльев сойки, – в Англии они продавались спокойно, хотя в Соединенных Штатах были под строгим запретом. На другом конце города, в открытых секциях Бристольского зоопарка (так называемом вольере Альфреда Рассела Уоллеса) летали малые белые цапли, когда-то миллионами расходившиеся на шляпки.

Тем же вечером они провели пробное занятие у Терри дома, чтобы Эдвин мог освежить свои навыки. Однако беспокоиться было не о чем. На следующий вечер юноша поразил несколько десятков приятелей Терри из Гильдии декора лососевых мушек, виртуозно связав мушку Стивенсона. Тело мушки было ярко-оранжевым, из крашеной шкурки тюленя, обмотанной по спирали серебряным тинселем. Крылья, сделанные из перьев золотого фазана, золотисто-оранжевых с черным краем, обрамляли «глазки» из двух черных с кремовыми пятнами перьев джунглевой курицы. Схема была удивительно похожа на инструкцию к первой мушке, которую Эдвин сделал под руководством Маззи, – «Даремского следопыта». Как и Маззи, Терри предоставил Эдвину для выступления суррогатные перья.

Раньше Терри видел мушек, сделанных Эдвином, только на фотографиях, которые тот выкладывал на форум. Увидев этого восемнадцатилетнего парня вживую, он был ошеломлен его талантом. «Это самый лучший вязальщик мушек, которого я только встречал! Он наверняка входит в первую пятерку мира! – с восторгом писал Терри президенту Гильдии декора лососевых мушек, убеждая того приглашать Эдвина на встречи всех местных организаций, которых было несколько дюжин по всей Англии. – Все, кто пришел на нашу встречу… были совершенно потрясены».

Вернувшись обратно в общежитие Королевской Академии, Эдвин набросал Терри благодарственное письмо. «Буду рад снова приехать, – писал он, – надеюсь, к тому времени у меня будут свои материалы и инструменты, и я смогу показать, на что я действительно способен».

Когда настало время ехать фотографировать райских птиц, Эдвин вернулся в Южное Кенсингтонское отделение Лондонского музея естествознания. Хранитель коллекции птиц, объяснил ему, что лучше срезать дорогу через парковку и звонить в дверь здания Орнитологии, расположенное позади основного строения музея. Эдвин едва сдерживал волнение, шагая с дорогой зеркалкой в руке через парковку в поисках входа.

Заметивший парня охранник спросил, не надо ли чем помочь. Эдвин ответил, что у него назначено посещение орнитологической коллекции. Охранник с улыбкой объяснил, что тот приехал в филиал музея, расположенный в другом городе. Уже несколько десятков лет тушки птиц хранились не в Лондоне.

Раздосадованный, Эдвин вернулся в общежитие и принялся выяснять, как попасть в небольшой городок под названием Тринг.

Открытые для посещения музейные здания в Тринге являются яркими образцами викторианской архитектуры. Это строения с остроконечными крышами, стенами из красного кирпича, треугольными фронтонами, дымовыми трубами и мансардными окнами. Родители могут подкрепиться в кафе «Зебра» у входа в музей, пока дети играют рядом в парке. Однако здание, в котором расположена самая большая орнитологическая коллекция в мире, представляет собой полную противоположность. Четырехэтажная бетонная крепость, выполненная в стиле брутализма, угрожающе возвышается в углу музейного комплекса.

5 ноября 2008 года Эдвин прошагал через главный вход здания Орнитологии. Охранник за стойкой поздоровался и попросил предъявить документы. Оставив Эдвина записываться в журнале посещений, он принялся звонить в администрацию, чтобы сообщить о посетителе.

Один из сотрудников проводил Эдвина в храненилище, где принадлежащие музею сотни тысяч тушек птиц были со всеми предосторожностями размещены в тысяче пятистах белых металлических шкафах, занимая на нескольких этажах тысячи квадратных метров. Воздух пах препаратами от моли, защищающими образцы от насекомых. Узкие окна почти не пропускали свет, потому что ультрафиолет тоже мог повредить тушкам.

Сотрудник показал посетителю шкаф с табличкой «PARADISAEIDAE», райские птицы. Перед тем, как уйти, он рассказал, где расположены другие виды, могущие заинтересовать фотографа, указал на сидящего в углу коллегу и произнес: «скажите ему, когда закончите».

Эдвин открыл двери шкафа. Внутри были расположены ряды ящиков, где-то по два десятка на шкаф. Молодой человек медленно вынул первый попавшийся ящик, и его глазам предстали около десяти взрослых самцов великолепной щитоносной райской птицы, лежащие на спинках. Эдвин убрал с ручки ящика задрожавшие пальцы. Он ни разу не видел целую тушку райской птицы, не говоря уже о целом десятке. Птицы достигали в длину примерно тридцать сантиметров. Их оперение было насыщенночерным, за исключением яркой грудки, где перья переливались синим и зеленым, с металлическим отливом, а при смене освещения казались пурпурными. Глазницы тушек были набиты ватой, а с ножек свисали бирки с данными, где значились высота, ширина, долгота, дата поимки и фамилия поймавшего птицу. На нескольких бирках можно было увидеть выцветшие чернила, оставленные рукой самого Альфреда Рассела Уоллеса.

В следующем ящике хранился еще десяток птиц, и следующий десяток в еще одном, все в великолепном состоянии. Щитоносная райская птица почти никогда не появлялась в продаже на ClassicFlyTying.com, а если и появлялась, то из-за редкости стоила совсем неприличную сумму. В 2008 году десять перьев с грудки щитоносной райской птицы продавались на форуме по пятьдесят долларов каждое. Учитывая количество перьев на грудке, одна тушка могла стоить около двух с половиной тысяч долларов. Только в ящиках первого шкафа, который открыл Эдвин, лежали десятки тысяч долларов, – невесомые, переливающиеся слитки золота. А шкафы простирались дальше по коридору, казалось, на целые мили.

Находиться в Тринге было словно стоять в сокровищнице Форта Нокс, столетиями копившей многомиллиардный золотой запас Соединенных штатов. В какой-то момент стоимость сокровищ уже не поддавалась оценке.

Придя в себя усилием воли, Эдвин принялся осторожно вытаскивать птиц из ящиков, относить их на предметный стол и фотографировать. Вернув образцы обратно, он тайком сфотографировал сам шкаф.

Эдвин перешел к шкафу, где хранились королевские райские птицы. Уоллес описывал образцы, собранные в лесах Ару (десяток из которых лежал сейчас перед Эдвином) так: «Голова, горлышко и вся птица сверху, – богатейшего глянцевитого алого цвета, переходящего ко лбу в оранжево-алый… который в определенном свете отблескивает, словно металл или стекло».

Эдвин сделал снимок наиболее понравившихся образцов и тайком щелкнул еще один коридор со шкафами, где хранились сотни тушек всех тридцати девяти видов райских птиц. Затем он перешел к музейной коллекции котинговых из Центральной и Южной Америки, куда входил и тот самый вожделенный «синий щебетун», или ошейниковая котинга.

Эдвин выбрал образец для фотографии – небольшая бирюзовая тушка ошейниковой котинги буквально сияла в его руках. Почти все тушки котинги, поступавшие на продажу, находились в наполовину уничтоженном состоянии, – вязальщики мушек, поколение за поколениями, выщипывали из них перья. Сет из десяти перьев мог стоит пятьдесят долларов. Здесь же лежали десятки безупречных, нетронутых образцов, каждый из которых можно было продать как минимум за пару тысяч.

Каждый раз, отсняв образец, Эдвин тайком делал фотографию места, откуда он его взял. Постепенно карта памяти в его фотоаппарате превращалась в наглядную карту самого хранилища.

Фантазия Эдвина устремилась за пределы денежной стоимости хранящихся в Тринге птиц к заключенному в них творческому потенциалу. С тех пор, как пять лет назад он сделал свою первую викторианскую мушку, шлифовать мастерство приходилось в постоянной борьбе. Пока юноша работал с сомнительными суррогатами, богатые любители мушек перебивали на аукционах его ставки на экзотических птиц. Хотя Эдвин добился в сообществе некоторой славы, оставалось огромное количество мушек, которые он все еще не сделал, – не в последнюю очередь «тематические» мушки его наставника Люка Кутюрье, которые требовали огромного количества перьев.

Теперь же, когда Эдвин блуждал по кажущемуся бесконечным источнику птиц, в реке его воображения словно открылся шлюз новых возможностей. Не осталось ни одной мушки, которую он не смог бы сделать. Он будто перенесся на сто пятьдесят лет назад, в эпоху Келсона и Блэкера, когда приходящие в гавань корабли кренились под грузом ящиков, полных экзотических оперений.

У Эдвина было два часа, пока никто за ним не смотрел, чтобы сделать все нужные фотографии. Юноша знал, что это помещение видел Кутюрье, и, может быть, еще всего несколько поклонников лососевых мушек во всем мире. Пробраться сюда обманом было само по себе немалым достижением.

Снова выйдя на яркий дневной свет, Эдвин понял, что должен будет сюда вернуться.

Обратно к железнодорожной станции Эдвин шел в несколько измененном состоянии сознания, словно зарядившись от увиденных птиц какой-то магнетической силой. Он должен был найти способ посмотреть на них снова.

«Это будет непросто» – думал он, возвращаясь обратно в Лондон, пока поезд набирал скорость. В этот раз Эдвин получил доступ под фальшивым предлогом, но вряд ли музей купится дважды на одну и ту же уловку. В регистрационном журнале были записаны его настоящие имя и фамилия, так что вернуться под другим именем тоже не получится, слишком много людей в музее его видело.

Несколько месяцев Эдвин размышлял, как попасть обратно в Тринг. Сначала это была игра, разминка, чтобы отвлечься на лекциях, репетициях или выступлениях. Однако по мере того, как юноша все глубже погружался в мысленный эксперимент, он понимал, что речь идет уже не о том, чтобы просто увидеть птиц еще раз. Их нужно было забрать.

Если бы эти птицы принадлежали ему, то у него появился бы не имеющий себе равных источник перьев, которого хватило бы до конца жизни. В сообществе, где все стремились достичь невозможного, Эдвин стал бы королем. Никто бы не смог повторить его мушек с невероятными оперениями. А он включил бы их в книгу, которую все еще надеялся написать, – и обеспечил бы себе место в истории наравне с самим Келсоном.

Его желание завладеть птицами в равной степени подпитывалось как одержимостью, так и практическими соображениями. Глобальный экономический кризис 2008 года нанес серьезный удар «Гудзоновским дудлям», – семейному бизнесу Ристов, – существенно проредив клиентскую базу. Щенки стоимостью пять тысяч долларов стали ненужной роскошью. Время от времени Эдвин посылал домой немного денег из своего студенческого кредита, но было понятно, что это не сильно помогает делу.

Кроме того, где-то через год у него самого начинались прослушивания в оркестр. Как вязальщики мушек мечтали работать с редкими перьями, так и флейтисты желали обладать инструментами из драгоценных металлов. Флейта из сплава никеля с серебром стоила всего пятьдесят долларов, однако, когда речь заходила о более благородном материале, цены взлетали до небес. Флейты из чистого серебра, флейты из золота в 12 карат, в 24 карата и так далее – до семидесяти тысяч долларов за платиновую флейту. Целый ряд исследований показал, что даже эксперты не способны уловить разницу в звучании, не говоря уже о том, что прослушивание обычно происходит за ширмой, – однако Эдвин уже положил глаз на золотую флейту за двадцать тысяч долларов. Примерно столько же на форуме давали за четырех красногрудых плодоедов.

Когда Эдвину исполнилось двадцать, идея кражи птиц из Тринга заиграла перед ним новыми красками. Краденого бы хватило, чтобы удовлетворить музыкальные амбиции, приобрести желанную жизнь и статус, и даже обеспечить семью. Более того, птицы могли стать страховкой на будущее, ведь со временем их стоимость только росла.

Зачем, в конце концов, – спрашивал он себя – музею нужно столько птиц? Ради чего в мире надо было прятать под замок десятки тушек особей одного и того же вида? Они вообще смогут заметить исчезновение нескольких штук, с такой огромной коллекцией?

Может быть, – думал он – если понять, как убедить хранителей коллекции пустить его обратно в хранилище, он сможет незаметно вынести несколько тушек? Такое можно было легко провернуть с птицами типа котинги, весом около сорока грамм, – ровно столько весил шарик для гольфа. Однако красногрудые плодоеды достигали полметра в длину, если считать оперение, а гватемальский квезал и вовсе был около метра размером. Как можно было запихнуть в карман королевскую райскую птицу, не повредив нежных хвостовых перьев? Даже если бы Эдвин смог спрятать несколько птиц, сколько раз ему бы пришлось возвращаться, чтобы создать достойную коллекцию? Сколько раз бы ему удалось это сделать до того, как у кого-нибудь возникли подозрения?

Проще было украсть все сразу.

Мотаясь туда-сюда по аудиториям и репетиционным залам, Эдвин обдумывал детали своего плана. Как можно проникнуть внутрь? Как проложить путь, чтобы провести в музее как можно меньше времени? С чего стоит начать, – с райских птиц, котинги или красногрудого плодоеда? Как часто охранники обходят помещения? Сколько всего охранников? Где расположены камеры? Если он заберется через окно, как выбраться обратно с чемоданом, полным птиц? Хватит ли ему только одного чемодана?

Он создал документ Word с названием «ПЛАН ПРОНИКНОВЕНИЯ В МУЗЕЙ» и начал составлять список инструментов, которые могут понадобиться: кусачки, лазерный стеклорез и латексные перчатки, чтобы не оставлять отпечатков пальцев.

Иногда во время репетиций внутренний голос говорил ему: «Это же абсурд!». Однако этот голос был очень тихим и его с легкостью заглушал другой, подталкивающий юношу действовать дальше. «Если ты действительно собираешься что-то сделать, – нашептывал он, – то пора бы уже приниматься за что-то конкретное».

Планы Эдвина переместились из мира фантазии в реальность во время самого обычного планового медосмотра. Пока он ждал врача в смотровом кабинете, его взгляд упал на коробку латексных перчаток.

«Это мне пригодится» – подумал он, и запихнул парочку в карман.

После этого Эдвин стал готовиться всерьез. 11 июня 2009 года, через несколько месяцев после своего визита в Тринг, он заказал восьмимиллиметровый стеклорез с алмазным резцом со своего аккаунта на eBay: Fluteplayer 1988. Также он заказал коробку с пятидесятью шариками средства от моли, чтобы защитить будущую добычу от насекомых.

Эдвин перегнал фотографии с камеры на компьютер и начал прикидывать расстояние от шкафа до шкафа. Он был должен понять, сколько времени понадобится, чтобы собрать всех нужных птиц.

Молодой человек принялся изучать музей. Он рассматривал онлайн карту самого Тринга, главные улицы, улочки и переулки. Железнодорожная станция находилась к востоку от города, примерно в трех километрах пути по тускло освещенной сельской дороге. Пробраться в Тринг было легко, но за перекрестком с Эйкмен-Стрит, когда до музея оставались последние четыреста метров, располагался полицейский участок.

Однако вскоре Эдвин отыскал менее заметный проход. Параллельно Эйкмен-Стрит, между домами и ресторанами, змеился узкий переулок. Так называемый «общественный пешеходный путь 37» выводил прямо к задворкам корпуса Орнитологии.

Там был каменный забор, но Эдвин быстро понял, что он не очень высокий. По верху шла колючая проволока, но ее было не сложно перекусить. Где-то в метре от стены располагалось окно второго этажа музея, и Эдвин мог до него дотянуться.

Ему оставалось только выбрать подходящий день. Нужно было успеть до первого июля, когда в Королевской академии музыки заканчивался семестр. После этого Эдвин отправлялся домой, в Нью-Йорк. У него оставалось не так много времени.

Утром 23 июня Эдвин проснулся рано, полный уверенности в себе. Он должен был выступать на проходящем в академии однодневном фестивале под названием «Звучащий Лондон». Фестиваль был посвящен памяти композиторов, которые в последние несколько столетий оставили след в истории города, – среди них были Перселл, Пипс, Гендель, Гайдн и Мендельсон. В свой шкафчик в концертном зале Эдвин поставил пустой чемодан, в котором лежали миниатюрный фонарик, кусачки, перчатки и стеклорез. После выступления он сменил флейту на чемодан, добрался до Юстонского вокзала и сел на вечерний поезд, идущий в Тринг.

Мидлендский поезд был окрашен в попугайный зеленый и тукановый желтый, ковер кофейного цвета на полу вагона приглушал стук колес. Перед остановкой Кингс-Лэнгли, на полпути до Тринга, появлялся канал Гранд Юнион и продолжал струиться между железнодорожными путями и шоссе А41. Женский голос мурлыкал название каждой станции: «Уэмбли-сентрал, Хэрроу-энд-Уидлстоун, Буши, Уотфорд Джанкшн…»

У Эдвина оставалось девять остановок и тридцать пять минут на то, чтобы передумать.

Хорошо отрепетированный план быстро вышел за пределы сценария. После того, как Эдвин уронил стеклорез, пришлось потратить несколько беспокойных минут, чтобы выбить в стекле дыру, достаточно большую для чемодана. Однако, ввинчиваясь в окно музея мимо торчащих осколков, юноша был слишком переполнен адреналином, чтобы волноваться о каких-то порезах.

Вдоль запланированного маршрута выстроились полторы тысячи незапертых стальных шкафов, скрывая внутри сотни тысяч птиц. Об их содержимом сообщали только небольшие таблички с латинскими научными названиями. Фонарик Эдвина отбрасывал тусклый луч, пока юноша торопился по коридорам в поисках надписи «COTINGIDAE». К этому виду относилась «индейская ворона», или красногрудый плодоед. Изначально Эдвин планировал взять всего несколько экземпляров каждого вида, однако, когда пришло время, не смог устоять и выгреб все ящики целиком. Он оставил только самок и молодых самцов, еще не отрастивших свои оранжевые грудки.

Сорок семь «индейских ворон», по двести граммов каждая, отлично уместились в его чемодан. Перед тем, как перейти к шкафу, где хранились семь видов семейства котинговых, Эдвин бережно закрыл предыдущий, чтобы не привлекать внимания музейных работников.

Облегчив ящики Тринга на девяносто восемь крохотных котинг, Эдвин продолжил путь к птицам Малайского архипелага.

Он выдвинул ящик с табличкой «SERICULUS AUREUS», где лежали двадцатисантиметровые огненные шалашники из Новой Гвинеи. Самцы шалашника знамениты своим брачным танцем, когда они словно гипнотизируют самку, сокращая и расширяя зрачки и взмахивают крылом, словно матадор плащом. Молодой человек запихнул в свой чемодан семнадцать оранжевых с золотом тушек.

В конце концов Эдвин добрался до райских птиц. Он сумел упаковать в багаж, который уже почти лопался от груза, собранного с нескольких континентов в течение нескольких веков, двадцать четыре экземпляра великолепной щитоносной райской птицы. Тем не менее, там нашлось место для еще двенадцати чудных райских птиц. Самцы этого вида во время брачного танца подпрыгивают, раскрывая крылья, и демонстрируют самке изумительное переливающееся аквамарином оперение на грудке.

Дойдя до ящика, где хранились любимые Альфредом Расселом Уоллесом королевские райские птицы, Эдвин осторожно положил в свой чемодан тридцать семь штук. У пятерых из них на лапках были бирки, надписанные рукой самого Уоллеса.

Эдвин осознал, что потерял счет украденному и не имеет ни малейшего представления, как долго он находится внутри музея. Единственное, юноша понимал, что скоро очередной обход. Успеет ли он добраться до окна и затеряться в безликости улиц, пока их пути с охраной не пересеклись, зависело только от его быстроты. Эдвин поспешил назад, волоча за собой плотно набитый чемодан. К тому времени, когда охранник, наконец, оторвался от футбольного матча, Эдвин был уже далеко, – выбравшись той же дорогой, что и забрался.

Когда юноша шел по переулку обратно, адреналин схлынул, и его накрыло волной усталости. Он выбрался на центральную Хай-Стрит из переулков практически на автопилоте, усилием воли переставляя ноги одну за другой и тяжело дыша. По мере того, как Эдвин продвигался на восток, витрины магазинов сменились на жилые дома, дома на фермы, и вот он остался один в темноте под древними деревьями, закрывающими своими кронами узкую дорогу. Так, в тишине прошли сорок минут, пока наконец вдали не показались тусклые огни Тринг-Стейшн.

Изначально Эдвин планировал сесть на поезд, идущий в Лондон в 10:28, или, если опоздает, на следующий, в 11:38. Последний поезд покидал станцию в 12:16, но Эдвин был уверен, что успеет до этого. Когда же наконец он добрался до станции и посмотрел на часы, оказалось, что все поезда уже ушли.

По его расчетам, Эдвин находился внутри Тринга около трех часов. Следующий поезд отправлялся только в 3:54 утра. Сидя на платформе с чемоданом, набитым птицами стоимостью под миллион долларов, Эдвин в первый раз за прошедшие месяцы забеспокоился, что его поймают.

Что будет, если во время обхода охранник заметит разбитое стекло? Не забыл ли он закрыть все шкафы? Порезал ли руку? Оставил ли внутри Тринга следы своей крови? Смогут ли его по ним вычислить? Прошел ли он перед какой-нибудь камерой? Куда мог завалиться стеклорез?

Что если полиция в этот самый момент уже начала облаву и неуклонно движется к станции от места преступления с фонарями и ищейками, которым дали понюхать мертвых птиц, чтобы они взяли след? Эдвин был обессилен, но не мог позволить себе заснуть. Когда кто-нибудь проходил по надземному переходу рядом со станцией, его било адреналином, наполняя паникой уставший мозг.

Поезд вкатился в Тринг в 3:54 утра, разгоняя фарами тени на платформе. Вцепившись в чемодан, Эдвин с нетерпением ждал, когда двери откроются. Больше всего ему хотелось убраться подальше от музея, обратно в Лондон, и слиться там с толпой местных жителей и туристов, нагруженных багажом.

Он зашел в вагон, но двери не торопились закрываться. Из динамика над дверью раздавался высокочастотный писк. Может быть, что-то сообщили кондуктору?

Наконец пневматическая дверь закрылась с громким, успокаивающим хлопком. Утешительный голос на записи объявил: «Добро пожаловать на поезд компании Лондон Мидлэнд, следующий до Юстонского вокзала». Большинство попутчиков Эдвина быстро погрузились в сон. Эдвин не стал закидывать чемодан с бесценным содержимым на багажную полку и поставил его между колен, подавив внезапное желание заглянуть внутрь.

Когда поезд подъехал к следующей станции, Эдвин нервно выглянул в окно, ища на платформе фонари и полицейских со служебными собаками. Однако там никого не было. С каждой остановкой музей оказывался все дальше, и Эдвин потихоньку начал расслабляться.

Сорок минут спустя автоматический голос объявил: «Поезд прибывает на конечную станцию Лондон-Юстон». Пассажиры подтягивались к дверям, защелкивая сумки и застегивая куртки. «Уважаемые пассажиры, при выходе из поезда не забывайте свои вещи».

Он почти добрался. Когда Эдвин спешил по улице к своей квартире, занимался рассвет, и колесики чемодана громко стучали на стыках тротуара.

Стараясь не разбудить соседей, юноша на цыпочках прокрался в квартиру. Когда он очутился в своей комнате, солнечные лучи уже пробивались сквозь окно. Наконец, очутившись в безопасности, Эдвин расстегнул чемодан и уставился на вспышки бирюзового и алого, индиго и изумрудного, из которых на него смотрели сотни безжизненных ватных глаз. В порыве восторга разложив птиц по кровати, Эдвин почувствовал, что наступил самый великий день в его жизни. Случившееся не было сном. Все эти птицы принадлежали ему.

Он расчистил среди них место и провалился в глубокий сон.

В тот день, 24 июня 2009 года, охранник Музея естественной истории уже совершил половину обхода, когда заметил на земле возле одного из зданий осколки стекла. Может быть, какой-то пьяница бросил через забор бутылку? Охранник стал осматриваться и заметил над головой разбитое окно.

Он поспешил внутрь, сообщить сотрудникам Тринга, что в музей проник вор.

Вызванный полицейский наряд принялся искать улики, начав с улицы возле здания и шкафов с тушками птиц, которые находились ближе всего к месту происшествия. Марк Адамс, – старший хранитель, ответственный за коллекцию птичьих тушек, – побежал проверять полки, где лежали самые ценные экспонаты.

Марк Адамс работал в музее с 1990 года. Недавно у него вместе с соавтором вышла статья под названием «Коллекция птиц, вымерших и находящихся под угрозой вымирания: управление рисками», где утверждалось, что наибольшую опасность для экспонатов представляют «порча и кражи».

Чтобы защитить редкие образцы, сотрудники Тринга собрали их в «хорошо просматриваемой области рядом с кабинетом хранителей, где легко наблюдать за всем, происходящим с коллекцией». Адам признавал, что существуют риски, связанные с перемещением всех экспонатов в одну область, – например, если случится пожар, коллекция может пострадать вся целиком. Однако хранитель коллекции подчеркивал, что при этом подходе «для поддержания безопасности в дополнительных защитных мерах нуждаются только несколько ключевых зон».

Теперь, когда в музее было совершено преступление, Адам опасался самого худшего. Он сразу же бросился к шкафам, где хранились главные сокровища Тринга: коллекция Галапагосских вьюрков, собранных Дарвином во время путешествия на «Бигле», тушки и скелеты вымерших птиц вроде додо и бескрылой гагарки, коллекция птиц Джона Джеймса Одюбона, и его же оригинальное издание «Птиц Америки», которое считалось самой дорогостоящей в мире книгой.

К счастью, вроде бы все было на месте.

На вопрос полиции, когда было разбито окно, охранник смог ответить, что где-то в течение последней половины суток.

Было совершенно непонятно, что понадобилось взломщику. Полицейские вспомнили, что недавно в городе случилась череда мелких краж, когда воришки охотились за ноутбуками и другой электроникой. Однако из помещений для сотрудников никаких ценностей не пропало.

Все решили, что ничего страшного не произошло. Выглядело так, будто взломщик сунул голову внутрь, огляделся, не обнаружил ничего заслуживающего внимания, и удалился с пустыми руками. Если бы вор знал, сколько можно получить на черном рынке за дарвиновских вьюрков, или что экземпляр «Птиц Америки» недавно ушел с аукциона за одиннадцать с половиной миллионов долларов, он бы разбогател.

Так что никто не стал систематически проверять всю коллекцию Тринга. Даже если бы такое решение было принято, то полная ревизия – которая не проводилась как минимум десять лет – пятнадцати тысяч шкафов, в которых хранилось семьсот пятьдесят тысяч образцов, при текущем небольшом штате сотрудников заняла бы недели.

Доктор Роберт Прис-Джонс, ответственный за коллекцию музея, очень обрадовался тому, что, кажется, ничего не пропало. Полиция составила краткий протокол, и дело о разбитом окне посчитали закрытым.

Удовольствие от успешно осуществленной кражи быстро сошло на нет. Ею нельзя было похвастаться друзьям, рассказать девушке или написать брату. Эдвин даже не мог просто так оставить птиц в своей комнате. Юноша наконец-то владел одной из самых больших частных коллекций в мире, но был вынужден держать это в секрете. Рано или поздно ему пришлось бы придумывать объяснение, откуда у него взялись все эти образцы.

На следующий день его поглотили паранойя и чувство вины. При неожиданном звонке домофона Эдвина пронизывал страх. Когда он проходил по окрестным улицам, ему казалось, что за ним следят. Может быть, полиция уже вышла на след? В конце концов его начал пугать даже звонок собственного телефона.

Эдвин даже задумался о том, не вернуть ли птиц обратно. Если оставить их перед входом в музей и раствориться в ночи, то получится, будто и не было никакой кражи. Или можно даже не возвращаться на место преступления, а просто анонимно позвонить в полицию, оставив украденное где-нибудь на углу улицы. Однако оба этих сценария только подлили масла в огонь опасений, что его поймают. В большом городе человек, оставляющий чемодан на улице, подозрителен сам по себе, а вход в музей могли стеречь полицейские.

К тому же, стоило столько морочиться со всеми этими планами, чтобы вернуть птиц обратно через несколько дней?

В конце концов, ничего не изменилось. Эдвин остался верен своему хобби: один взгляд на добычу заставлял его руки чесаться, чтобы снова взяться за мушек. Однако все остальные инструменты, – тиски, бобины, тинсели и нити, – остались в Нью-Йорке. Кроме того, через несколько дней юноша должен был вернуться домой, и тащить с собой птиц через таможню было попросту глупо. Эдвину нужно было дождаться осени, когда он смог бы привезти все необходимое в Лондон, и снова начать заниматься любимым делом.

Кроме того, ему по-прежнему была нужна новая флейта. У родителей все так же не было денег. А спрос на перья на форуме сообщества, где Эдвин недавно получил титул «Вязальщик года», как обычно, был огромным.

Довольно скоро страх и вина отступили, а вместе с ними и желание вернуть птиц обратно. Почему кого-то вообще должны были волновать старые птицы из какого-то задрипанного музея, особенно, если там еще много осталось?

Эдвин вернулся к своему плану и начал составлять каталог. Он осторожно выложил каждую птицу на стол, развернув полутораметровых гватемальских квезалов и аккуратно придерживая королевских райских птиц, качающих туда-сюда отливающими нефритом монетками хвостовых перьев. Открыл на компьютере пустой документ и создал таблицу. Количество украденных птиц Эдвина просто ошеломило. Неужто он правда загреб сорок семь тушек красногрудого плодоеда? Тридцать семь королевских райских птиц? Тридцать девять гватемальских квезалов?

Закончив, Эдвин насчитал в таблице двести девяносто девять тушек, принадлежавших к шестнадцати различных видам и подвидам. Под грудой этих птиц, лежащих перед ним, исчезли все препятствия, с которыми ему довелось столкнуться за десять лет вязания мушек. Тяжелый труд, когда он часами колол дрова, чтобы купить несколько перышек у Маклейна. Время, потраченное на походы по антикварным магазинам и поместьям, в напрасной надежде отыскать что-нибудь стоящее. Обзвон зоопарков, чтобы выпросить перья, оставшиеся после линьки, работа с дешевыми суррогатами, когда на аукционах всех желанных птиц расхватывали толстосумы. Теперь все это его не касалось. Даже Джордж Келсон сто лет назад жаловался на сложности в поисках перьев райских птиц. А теперь у Эдвина было больше, чем старый добрый Келсон мог себе только представить.

У Эдвина оказались запасы товара, не имеющие себе равных, – товара, который можно было сравнить разве что с наркотиками на этом рынке, заполоненном одержимцами, жаждущими перьев. Работягами, белыми воротничками, всех возрастов и мастей, родом со всего света.

Существовало два очевидных способа сбыть перья: можно было обратиться к вязальщикам мушек с деньгами, – столичным врачам, стоматологам или юристам, – и предлагать им совместно выкупать целые тушки. Если следовать этому плану, – по сути, оптовым продажам, – то можно было сразу получить кучу наличных. Однако общая прибыль была бы меньше, если бы Эдвин стал обдирать перья сам и продавать их поштучно. Этот подход, больше похожий на розничную торговлю, требовал взаимодействия с гораздо большим числом покупателей и приносил меньше налички, но в долгосрочной перспективе давал больше дохода.

Самое простое, конечно, было продать всю добычу какому-нибудь коллекционеру-толстосуму. Но это противоречило главной цели, ради которой совершалась кража – на всю жизнь обеспечить Эдвина материалом для мушек.

Торговля в розницу несла гораздо больше рисков. Чем меньше Эдвин продавал, тем меньше была вероятность, что его поймают. Если бы ему удалось ничего вообще не выкладывать в интернет, то он не оставил бы никаких следов. На вопрос, откуда у него взялись тушки птиц, всегда можно было ответить, что он нашел их в одном из лондонских антикварных магазинов, или купил на непубличной распродаже в каком-нибудь викторианском поместье.

Кроме того, продажа в розницу требовала гораздо больше труда, если говорить о самих перьях. С каждой стороны на голове, крыльях, горле и грудке нужно было найти совпадающие пары и аккуратно их срезать. С точки зрения ведения бизнеса все тоже было не так просто, – каждое перо требовалось сфотографировать и описать для каждой публикации. Кроме того, была нужна упаковка, множество пластиковых пакетов с застежкой. Нужно было заниматься распространением, понять, как рассылать клиентам покупки и при этом не привлекать внимания. Нужно разбираться с финансами, создавать аккаунт для онлайн магазина, не говоря уже про обслуживание самих покупателей. После репетиций придется постоянно тратить время на то, чтобы бегать на почту и отправлять посылки нетерпеливым клиентам.

Эдвин решил попробовать все сразу. Продавать перья на форуме и на eBay, и, в то же время, частным порядком попытаться выйти на связь с людьми, которые, как он знал, могут себе позволить приобрести целую птицу.

Выложив тушки на темно-серую ткань, Эдвин настроил камеру так, чтобы как можно выгодней снять наиболее привлекательные для собратьев по хобби участки. Бирки со штампом «МУЗ. БРИТ.», привязанные к ножкам птиц, он тщательно скрыл.

После этого Эдвин принялся за сбор первого урожая, начав ощипывать пинцетом ярко-оранжевые перья с грудки «индейской вороны». Несколько лет назад его отец выложил две с половиной тысячи долларов за целую тушку плодоеда, оказавшуюся в продаже после смерти одного нью-джерсийского коллекционера. На финишной прямой ему удалось обставить целую толпу остальных вязальщиков, с нетерпением караулящих под дверью. Однако Эдвин никогда не смог заставить себя выдернуть из этой тушки все перья. Теперь же, когда перед ним на столе лежало сорок семь штук, ощипывая птицу, он не испытывал никаких угрызений совести. Черное оперение, оставшееся на спинке, не представляло для вязальщиков мушек никакой ценности, так что, ощипав перья с грудки и рассортировав их по парам, Эдвин выкинул тушку в большую картонную коробку рядом со шкафом. Потом приступил к следующей. Вскоре перед Эдвином оказалась небольшая горка пакетов с разложенными по ним перьями. Один пакетик, в котором лежало всего шесть перьев размером где-то с ноготь мизинца, мог потянуть на сотню долларов.

Готовясь к надвигающемуся отъезду на летние каникулы, Эдвин запаковал птиц и пакетики с перьями в большую картонную коробку. Чтобы сохранить коллекцию от насекомых, которые могли ей заинтересоваться, он бережно разложил по коробке шарики от моли. А потом спрятал в шкафу, навесив для сохранности еще один замок. Все, что он хотел продать, к моменту его возвращения было готово к продаже. Пока Эдвин не забывал снимать с тушек бирки перед отправкой к покупателю, никто не смог бы и заподозрить, что они из Тринга.

Через неделю после ограбления, когда Эдвин сел в самолет, чтобы лететь домой, никто так и не начал его искать. В Тринге еще даже не обнаружили пропажи.

20 июля 2009 года, – месяц спустя после кражи, – Марк Адамс, как обычно, с утра пришел в музей на работу. Ему было сложно даже представить, насколько паршивым окажется этот день. Сопровождая очередного ученого, получившего доступ в хранилище, по освещенному люминесцентными лампами коридору, Адамс показывал шкафы, где хранились различные семейства и роды птиц. «Вот здесь находятся Pyroderus scutatus», – сказал он, распахивая дверцы, как делал до этого уже множество раз, перед разными посетителями. Однако в ящике с красногрудыми плодоедами, которых вязальщики мушек называют «индейской вороной», не оказалось ни одной тушки взрослого самца.

С колотящимся сердцем Адамс выдвинул следующий ящик. Пусто. Еще один. С тем же результатом. За исключением одной тушки, завалившейся в самый дальний угол, от этого вида остались только тушки молодых птиц, еще не отрастивших вишнево-оранжевых перьев на грудке.

Немедленно была объявлена чрезвычайная ситуация, и все сотрудники Тринга рассыпались в поисках возможных пропаж. Проверив остальных птиц с ярким оперением из семейства котинговых в соседних шкафах, обнаружили еще больше пустых ящиков. Отсутствовало множество экземпляров ошейниковой котинги. Когда распахнули шкаф, в котором хранилось семейство трогонов, к которым относится гватемальский квезал, то и там были пустые ящики. Когда проверка дошла до райских птиц, оказалось, что пропали десятки тушек, – и среди них пять, отловленных самим Уоллесом. Остались только невзрачно окрашенные самки.

Пришлось звонить в хартфордширскую полицию и сообщать, что дело о разбитом окне придется открывать вновь.

В течение следующих недель были просмотрены все полторы тысячи шкафов и выдвинуты многие тысячи ящиков. Безутешные хранители коллекции были в шоке: пропали двести девяносто девять птиц, шестнадцати разных видов. Еще рано было говорить что-то конкретное, однако чувствовалось, что преступление не имело никакого отношения к науке, – одержимый орнитолог, пытающийся собрать полную коллекцию, видов забрал бы и самок, и неперелинявших молодых птиц. Поиск продолжался, и стало понятно, что, кем бы ни оказался вор, он охотился за экзотическими птицами со сверкающим оперением.

Однако, кому бы могло понадобиться столько мертвых птиц?

Сержанту уголовной полиции Адель Хопкин, отправившейся в музей, этот вопрос поначалу показался смешным. Адель проработала в полиции почти двадцать лет, став следователем за несколько лет до ограбления музея. Это была мать-одиночка с каштановыми волосами до плеч, с мягкими манерами, но проницательная и требовательная, – у нее был опыт и службы в штатском, и участия в операциях под прикрытием. Адель довелось поработать и в отделе по борьбе с наркотиками, и быть занятой в программах обеспечения районной безопасности по защите уязвимых слоев населения от притеснений и мошенничества. Сейчас, будучи сержантом уголовной полиции, она руководила командой полицейского участка графства Хартфордшир, занимаясь расследованием краж со взломом, грабежей и разбойных нападений.

В самом музее Адель была нечасто, хотя жила поблизости. До сообщения о краже она никогда не слышала об Альфреде Расселе Уоллесе и плохо понимала важность значения орнитологической коллекции Тринга. Тем не менее, ей было ясно, что из-за упущенного времени, которое понадобилось музею на обнаружение преступления, расследование будет сложным. Кем бы ни был преступник, у него была хорошая фора: если бы какому-то ученому не понадобились тушки красногрудого плодоеда, еще неизвестно, сколько бы времени прошло, пока кто-то заметил, что чего-то недостает.

Записи с камер наблюдения хранились всего двадцать восемь дней, а со времени кражи прошло уже тридцать четыре. Однако, как не было грустно признать, Адель сомневалась, что записи могли бы помочь раскрыть преступление. В самом Тринге особого видеонаблюдения не велось, и на всей дороге от станции до города камер тоже не было. «У нас там на протяжении шести километров нет вообще ничего», – подвела итоги Адель.

Не были ясны ни мотивы вора, ни метод, которым он действовал. Всех птиц украли сразу, или воровали на протяжении месяцев и даже лет? Последний раз полную инвентаризацию коллекции проводили лет десять назад. Преступник был один, или их было несколько? Они приехали на машине или добирались пешком? Может быть в деле замешана преступная организация? Криминальная сеть, известная под разными именами, – «Ирландские путешественники», «Раткильские бродяги», «Банда мертвого зоопарка», – в течение многих лет совершала серийные ограбления музеев по всему миру, включая Великобританию, похищая рога носорогов и китайский нефрит.

Вначале Адель подозревала внутреннее преступление, – что кто-то из музейных работников выносил ценные экспонаты в карманах, по нескольку штук за раз, но быстро отбросила эту гипотезу. В опросах сотрудников Тринга было видно, насколько сильно те переживают пропажу.

Адель попросила показать ей разбитое окно. Полиция его осматривала, когда заводили дело, но следователь захотела взглянуть еще раз сама.

Окно находилось примерно в двух метрах над землей. Достаточно высокий человек мог бы, подтянувшись, залезть в него, но это было непросто. Адель внимательно осмотрела пространство под окном, и ее взгляд упал на сетку, натянутую, чтобы ловить отваливающуюся штукатурку и мусор с крыши. Свесившись вниз, Адель нашла среди битого стекла кусок латексной перчатки и стеклорез. Один из осколков был испачкан в крови. Упаковав улику, которую пропустили коллеги, Адель отослала ее в государственную судебную лабораторию.

Пока Адель обследовала место преступления, музей начал осознавать масштабы кражи и необходимость сообщения о ней широкой публике. Это был позорный удар, – утрата такого большого количества неповторимых образцов создавала огромный пробел в научных данных. Легкость, с которой было совершено преступление, еще сильнее все ухудшала.

Вместе с подсчетом утраченных экспонатов у сотрудников Тринга росло чувство, что они не справились со своей ролью стражей науки. Тяжелее всего воспринял кражу Марк Адамс, считавший себя и своих сотрудников всего лишь звеном в многолетней цепи хранителей коллекции, которым были доверены образцы. Они не оправдали этого доверия.

Однако, Тринг не в первый раз подвергся разграблению.

В 1975 году у входа в музей появился мужчина в инвалидном кресле, который хотел встретиться с хранителем коллекции птичьих яиц. Мужчину звали Мервин Шортхаус. По словам Шортхауса, он стал инвалидом после несчастного случая с электричеством на работе, и теперь в его жизни осталась одна радость, – птичьи яйца. «В музее его пожалели», – вспоминал Майкл Уолтерс, ответственный за коллекцию птичьих яиц в Тринге, и разрешили доступ. За следующие пять лет Шортхаус успел навестить Тринг восемьдесят пять раз, пока один из кураторов что-то не заподозрил, и не выследил, как тот потихоньку прячет яйца в карман. Полиция задержала Мервина на выходе из музея. В его мешковатой одежде, – а также в машине, – было обнаружено пятьсот сорок яиц. Еще десять тысяч яиц оказались у него дома. Выяснилось, что «несчастный случай с электричеством», в результате которого Шортхаус стал инвалидом, тоже произошел во время кражи, когда Мервин попытался срезать кабель с высоковольтной линии.

Во время суда обвинение жаловалось на «неисчислимый ущерб, нанесенный части национального наследия» и предоставило доказательства, что Шортхаус продавал украденное в частные коллекции, убирая все опознавательные знаки, чтобы замести следы. Шортхауса приговорили к двум годам заключения. Уолтерс же провел следующие двадцать пять лет до конца своей карьеры, пытаясь компенсировать урон, нанесенный целостности коллекции.

Другое печально известное дело началось тем, что полковнику Ричарду Майнерцхагену за незаконный вынос образцов попытались запретить доступ в Орнитологический зал Британского музея. Однако Майнерцхаген был офицером, отличившемся на службе в Леванте во время Первой Мировой войны, а также весьма активным орнитологом и птицеловом. Он сумел убедить лорда Уолтера Ротшильда отменить этот запрет. Всего лишь восемнадцать месяцев спустя полковник снова получил доступ в музей, и следующие тридцать лет смотрители продолжали подозревать, что тот крадет птиц. После смерти Майнерцхагена в 1967 году вся его коллекция, размером в двенадцать тысяч образцов, была передана музею. И еще несколько десятков лет научная общественность не догадывалось, что на самом деле затеял Майнерцхаген. Пытаясь придать себе, как знаменитому коллекционеру, больше веса, он подменял бирки птиц, собранных другими орнитологами, на фальшивые ярлычки со своим именем, и обманным путем присваивал себе их открытия. Факт, что ему удалось такое провернуть, поставил под сомнение достоверность бесценных биографических данных на бирках многих видов. Но в тот раз хотя бы ничего не пропало.

Доктор Прис-Джонс, ответственный за коллекцию птиц музея, последние двадцать лет провел впечатлающее количество времени в попытках оценить степень полковничьего мошенничества. Кроме того, он знал о серии краж птичьих тушек из музеев, хранители коллекций которых не спешили придавать случившееся огласке. В период с 1998 по 2003 годы Хендрикус ван Лёвен, работающий дезинсектором в австралийском музее, украл более двух тысяч черепов и скелетов. Благодаря работе он получил неконтролируемый доступ к коллекции в ночные часы, и этим воспользовался. Совсем недавно птичьи тушки были похищены из Музея естественной истории в Штутгарте, – в основном, из семейства котинговых. Вор так и не был найден, и, как часто бывает в таких случаях, кражу замолчали.

Прис-Джонса очень интересовало решением проблем, с которыми сталкиваются музеи естествознания по всему миру. В ноябре 1999 года он провел в Астон Клинтон конференцию под названием: «Зачем нужны музеи: орнитологические архивы Эпохи массового вымирания». Музеи естествознания Европы, в которых хранится почти четыре миллиона птичьих тушек, были представлены ста тридцатью научными сотрудниками. Самым престижным среди музеев был Тринг, чья коллекция насчитывала в четыре раза больше образцов, чем у следующего по величине Центра естественного биоразнообразия в Нидерландах, и совершенно затмевала те несколько тысяч экспонатов, что хранились в музеях Люксембурга, Норвегии и Италии. Однако, все музеи сталкивались с аналогичными проблемами: государственное финансирование сокращалось, а угрозы краж оставались прежними.

По итогам конференции была организована электронная доска объявлений для хранителей орнитологических коллекций в Европе. Она должна была объединить широкое сообщество музейных работников и экономить им время, держа в курсе последних веяний спроса на черном рынке. Если какой-то музей подвергался нападению организованной преступности, остальные хранители всего мира были настороже. Тринг вызвался разместить у себя сервер этой сети.

Однако в данном случае сеть не сработала: сотрудники Тринга даже не подозревали, что украденные виды птиц начали представлять для воров какую-то ценность.

Признаться публично, что музей был ограблен, означало рискнуть репутацией. Однако директор музея логически рассудил, что риск стоит того, чтобы попробовать вернуть украденное. Кроме того, Адель были нужны какие-нибудь зацепки. Чтобы получить результаты экспертизы отпечатков пальцев из национальной базы, требовалось время. Кроме того, эта ниточка все равно приведет в тупик, если отпечатки не совпадут с отпечатками какого-нибудь уже известного преступника. Оставалось надеяться, что кто-нибудь сможет подбросить хоть какую-нибудь информацию.

Помимо поиска самого преступника, у Адель была еще одна важная миссия. Помня об аферах Майнерцхагена и Шортхауса, которые уничтожили или переписали бирки экспонатов, было важным вернуть в целости и сохранности не только птиц, но и их биологические данные. Тушки без бирок, – а значит без даты и географических данных о поимке птицы, – содержали немного научной информации, так что не смогли бы заполнить возникшую в исследованиях пустоту. Можно было попытаться что-то определить в зависимости от типа материалов и ваты, использованных в набивке тушки, но этот процесс был чудовищно медленным и не особо информативным.

С помощью Адель музей набросал пресс-релиз, в котором говорилось о краже.

«Очень прискорбно, что мы подверглись подобному нападению, – сетовал в обращении Ричард Лейн, заместитель директора музея по научной работе. – Наша первоочередная задача, – сотрудничество с полицией с целью возвращения украденных образцов в лоно государственной коллекции, где они снова будут доступны для будущих поколений научных сотрудников».

«Это преступление кажется очень необычным, – заявил инспектор уголовной полиции Фрейзер Уайли, начальник Адель. – Мы обращаемся к каждому, заметившему какую-либо подозрительную активность в районе музея во время и после происшествия». В сообщении прилагались контакты полиции и номер горячей линии по борьбе преступностью, для анонимных обращений.

Несколько британских СМИ, включая «BBC» и «Telegraph», выпустили краткие пресс-релизы, сайты вроде Nature.com или сайта Ассоциации академических музеев и галерей разместили у себя новость, но самое большое распространение она получила на различных форумах вязальщиков мушек: FlyFisherman.com, FlyTyingForum.com, и любимом прибежище Эдвина, – ClassicFlyTying.com.

«Кто-то обокрал музей птиц! – воскликнул Антон на другом конце провода. – На форуме пишут!»

Эдвин только вернулся в Лондон после летних каникул. Бросившись к компьютеру, он увидел пресс-релиз. Его взгляд упал на заявление инспектора уголовного розыска Фрейзера Уайли: «Просим всех коллекционеров внимательно следить за предложениями, в которых появится что-то подобное».

Полиция все еще продолжала блуждать во тьме: Уайли предполагал, что птицы были украдены «бандой воров», нанятых коллекционерами, и двести девяносто девять птиц были вынесены в шести мешках из-под мусора. Когда журналисты поинтересовались, почему украли именно этих птиц, он поделился рабочими версиями, – подобное похищение могло быть заказано ювелиром или модельером, которые используют переливающиеся перья в своих изделиях. «Однако, не будем делать поспешных выводов, – добавил он, упомянув еще об одной версии, – возможно, птицы могли понадобиться тем, кто занимается рыбной ловлей».

К моменту, когда началось официальное расследование и прозвучало обращение к общественности, Эдвин уже понял, что возвращать птиц в Тринг с извинениями поздновато. Он подумал, стоит ли спрятать птиц на несколько лет, может быть, даже на десяток-другой, и начать продавать их только после того, как полиция прекратит поиски? Или продолжать действовать по плану, убедившись, что для каждой тушки придумана достаточно хорошая легенда? В любом случае, – рассуждал он, – разве эти люди о чем-либо догадаются, если у них заняло целый месяц, чтобы заметить пропажу? Да наверняка они скоро обо всем забудут.

В октябре, вскоре после начала своего третьего учебного года в Королевской академии, Эдвин приобрел тысячу сто пластиковых пакетиков с застежкой размером где-то шесть на семь с половиной сантиметров, идеально подходящих для хранения отдельных перьев. Кроме того, он заказал пятьсот пакетиков среднего размера, десять на четырнадцать сантиметров, подходящих для срезанных с тушки кусков оперений. 12 ноября он зашел на ClassicFlyTying.com, перешел в торговый раздел и создал тему: «Продам перья красногрудого плодоеда, чтобы купить новую флейту».

«Пришло время обновить инструмент, – писал он – продаю перья «индейской вороны», чтобы ускорить процесс». В описании товара он использовал аббревиатуру P.S. – от латинского названия вида Pyroderus scutatus. «Перья принадлежат птицам двух подвидов, P. S. Scutatus и P. S. Granadensis. Все в великолепном состоянии. Перьев P.S Granadensis немного, так что кто успел, тот и взял. Без ограничения по количеству. Стоимость: Scutatus – 10 больших перьев / 95 долларов, 10 средних / 85 долларов, 10 маленьких / 80 долларов. Granadensis 10 больших перьев / 120 долларов, 10 средних / 95 долларов, 10 маленьких / 90 долларов». К посту были приложены фотографии в высоком разрешении черных перьев с оранжевыми кончиками.

Покупатели немедленно накинулись на предложение. На следующий день Эдвин заказал еще пластиковых пакетиков, на этот раз достаточно больших, чтобы можно было отправить тушку целиком. Два дня спустя он снова зашел на форум, – написать, что перьев красногрудого плодоеда осталось не так много, «так что, если они вам нужны, у вас все еще есть шанс!».

28 ноября Эдвин опубликовал фото небольшой, отливающей бирюзой ошейниковой котинги на eBay.co.uk, с аккаунта, который он создал всего за несколько месяцев до первой поездки в Тринг, – Fluteplayer 1988. Когда новости с аукциона дошли до постоянных посетителей форума, они были очень удивлены.

Тем временем Адель все еще ждала результатов экспертизы куска латексной перчатки, капли крови и алмазного стеклореза. Она скептически относилась к тому, что получит какое-то совпадение. Более опытный взломщик, отпечатки пальцев которого уже хранились в базе, был бы осторожнее и не стал бы оставлять потенциальных улик. Пока что Адель обратилась в Национальное подразделение по борьбе с преступлениями против дикой природы, занимающееся пресечением контрабанды. Сформированное всего три года назад, это подразделение специализировалось на сборе информации о преступлениях против дикой природы, работая в тесном сотрудничестве с разными правоохранительными органами. В частности, с пограничной службой Великобритании, у которой в аэропорту Хитроу была специальная группа CITES, специализирующаяся на распознавании охраняемых видов. Адель попросила их быть начеку. Если задержат кого-нибудь с кучей экзотических птиц, она хотела узнать об этом как можно раньше.

Примерно в это же время в Лондоне приземлился некто Мортимер, стоматолог и заядлый вязальщик мушек, родом с тихоокеанского побережья северо-запада США. Он возвращался из рыболовной экспедиции в Африке, и у него было восемь часов на пересадку. В аэропорте Мортимер взял такси и отправился в «Джурис Инн», где в ресторане гостиницы его ждал Эдвин Рист.

Не похоже, чтобы молодой человек боялся демонстрировать свой товар. Заказав пиво, он вынул несколько птиц, видом которых покупатель заинтересовался в переписке. Пока Мортимер осматривал тушки, Эдвин рассказал, что помогает одной аристократической паре с распродажей коллекции, в качестве подработки к учебе. Мортимер, не уверенный в законности птиц, опасался возвращаться с ними в аэропорт, поэтому договорился, что Эдвин отправит ему три самых желанных тушки: огненного шалашника, красногрудого плодоеда и ошейниковую котингу. С Эдвином он расплатился чеком на семь тысяч долларов. Когда посылка прибыла в стоматологическую клинику Мортимера, тот обнаружил внутри инспекционный лист Службы охраны рыбных ресурсов и диких животных США. Либо Эдвин сумел подделать документы, либо федеральное ведомство вскрыло посылку, осмотрело птиц и их пропустило.

Фил Кассельман, в свои восемьдесят семь лет был, пожалуй, самым старым торговцем перьями в сообществе вязальщиков мушек. Он владел магазином «Кэсл Армс» в Спрингфилде, штат Массачусетс, и уже шестьдесят четыре года продавал перья своим клиентам, список которых насчитывал полторы тысячи фамилий. В его выставочный салон, заполненный шкурами, чучелами птиц и коллекционными образцами более чем ста лососевых мушек от самых лучших мастеров мира можно было попасть только по предварительной записи. Кассельман внимательно следил за рынком и, как правило, знал, когда конкурент решал выкинуть на продажу большое количество тушек, или одержимый коллекционер начинал охоту за образцами. Вскоре после того, как Эдвин выставил своих птиц на продажу, Кассельману стали звонить разные вязальщики мушек. Говоря о редких видах, выставленных в Англии на продажу, они интересовались, можно ли легально переправить птиц в Соединенные Штаты. Кассельман заключал много сделок по всей Европе, но не знал никого из Англии, кто мог бы распродавать такую коллекцию.

Пока Кассельману названивали осмотрительные вязальщики мушек, Эдвин обнаружил, что его покупатели, – со многими из которых он познакомился еще на заре своего увлечения этим хобби, – предпочитают лишний раз ничего не спрашивать. Страсть к обладанию редкими птицами требовала не задавать вопросы, на которые не стоит знать ответы. Тем не менее, для успокоения совести у Эдвина был большой выбор различных вымышленных историй о происхождении каждой тушки. Некоторые из них, якобы были найдены в дальних уголках антикварных магазинов, другие приобретены во время распродаж провинциальной недвижимости. Райские птицы вообще были получены по обмену от одного друга из Папуа-Новой Гвинеи.

Близился 2010 год, но поиск вора, – или банды воров, – все еще не давал никаких зацепок. Музейные хранители перепроверили всю переписку, где респонденты как-либо интересовались похищенными видами. Поиск выявил двоих возможных подозреваемых: канадца по имени Люк Кутюрье и американца по имени Эд Мазеролл. За несколько лет до кражи оба пытались приобрети у музея несколько тушек, но, конечно же, им было отказано. Адель исключила их и списка подозреваемых, так и не догадываясь, насколько близко она подобралась к самому вору, который учился вязать свои первые мушки у Мазеролла и впервые услышал о коллекции Тринга от Кутюрье.

Публично хранители музейной коллекции выказывали желание вернуть украденное, однако им самим было понятно, что, скорее всего, украденные образцы либо уже испорчены, либо лишились бирок и таким образом утратили научное значение. Не очень понятно, как их пессимизм повлиял на полицейское расследование, но ясно было одно: вор побывал прямо у них перед носом. То, что за кражей мог стоять вязальщик мушек, даже рассматривалось в качестве рабочей гипотезы. А любой поиск в интернете по названиям украденных видов выдал бы ряд совпадений на ClassicFlyTying.com, – включая ветку обсуждения тушек, которых Эдвин продавал на eBay. В своих постах на форуме он использовал латинские названия, те самые, таблички с которыми были прикреплены к теперь уже пустым шкафам в Тринге.

Две предыдущие крупные кражи, – Шортхауса, укравшего яйца, и Майнерцхагена, укравшего тушки, – были совершены людьми, знакомыми с местом, где хранились образцы. Приходил ли в Тринг недавний преступник перед тем, как его ограбить? В хранилище за последний год побывало не меньше нескольких сотен посетителей. Если преступник сначала выдумал какой-то предлог, чтобы оказаться в музее, то его имя должно было остаться в журнале для посетителей.

Конечно, на странице, датированной пятым ноября, 2008 года, стояло имя Эдвина Риста. Вбив это имя в поисковик, можно было найти страницы, связывающие его и с миром лососевых мушек, и со списком выставленного на eBay. Однако, с момента совершения преступления прошло шесть месяцев, а следствие по-прежнему блуждало во темноте.

Адель занималась своей ежедневной работой, – расследованием случаев семейного насилия, взломов, проникновений и других ограблений. Если бы музейные хранители Тринга смогли найти для нее какую-нибудь зацепку, она бы продолжила расследование, но пока что дело переместилось в разряд нераскрытых.

В наступившем году для Эдвина все шло как по маслу. Когда ему были нужны наличные, он выкладывал несколько перьев на форум или eBay, и они разлетались меньше, чем за день. Короткая прогулка на почту, – и деньги в кармане. При необходимости повторить.

6 марта Эдвин упаковал несколько тушек, которые был готов продать за хорошую цену, и отправился на весеннюю выставку мушек в Ньюарке, в нескольких часах на север от Лондона. Здесь с ним очень жаждал увидеться молодой человек по имени Дэйв Карн, который недавно отправил ему три тысячи долларов. Карн «позаимствовал» эти деньги у своей престарелой матери, чтобы выкупить лоскут с перьями ценного подвида красногрудого плодоеда. Карн вязал мушек с тринадцати лет. Подрабатывая в магазине рыболовных снастей, он часто тратил все свои карманные деньги на продающиеся там же перья бенгальской дрофы или джунглевой курицы.

На выставке Карн увидел, как Эдвин продает Йенсу Пилгаарду, – датскому кузнецу, знаменитому своей коллекцией мечей, вручную выкованных из дамасской стали, средневекового оружия и викингских украшений, – ошейниковую котингу. Пилгаарду принадлежал магазин «Fugl & Fjer Fluebinding» (что переводилось с датского как «Птицы и перья для вязания мушек»), где он продавал различные материалы. Эдвин со своими птицами подошел к нему, когда тот демонстрировал мастерство вязания мушек перед небольшой группой поклонников. Когда Пилгаард со зрителями налюбовались на качество перьев, датчанин спросил: «Чего это ты решился их продавать?». Эдвин отозвался, что ему нужны деньги на новую флейту, и Йенс купил грудку красногрудого плодоеда, разрезанного на части огненного шалашника и целую тушку ошейниковой котинги. Общий счет за покупку составил около шести тысяч долларов. Кроме того, Пилгаард обещал прислать тушку малайского павлиньего фазана, стоимостью еще четыре с половиной тысячи долларов, когда вернется домой в Орхус. Эдвин собирался продавать перья этого фазана своим клиентам, число которых все увеличивалось.

В апреле 2010 года Эдвин отправился в Японию. Не так давно он начал изучать японский язык в Королевском колледже Лондона, и даже принял участие в международном конкурсе выступлений на японском. Купив проездной билет, он посетил Токио и Киото и прокатился на скоростном поезде. Эдвин даже захватил с собой материалы для вязания, чтобы в парке под цветущей сакурой сделать викторианскую мушку под названием «Пофем», обматывая тончайшим шелком перья красногрудого плодоеда и ошейниковой котинги.

Вернувшись в Англию, Эдвин отправил Йенсу напоминание, сказав, что договорился со своим контактом, и тот сможет достать несколько королевских райских птиц. За последний десяток лет в перьевом бизнесе Пилгаард встречал только парочку таких тушек. Каким образом американский студент двадцати одного года от роду умудрился найти поставщика, оказавшись в Лондоне?

Несмотря на то, что своими сделками Эдвин оставлял в интернете все больше и больше следов, детектив Хопкин и музейные хранители Тринга никак не могли выйти на подозреваемого. Национальная группа по борьбе с преступлениями против дикой природы не обнаружила никаких тушек птиц в международных аэропортах. Экспертиза капли крови, латексной перчатки и стеклореза тоже не дала ничего полезного. Поиски украденных тушек официально прекратились.

Чувствуя себя в совершенной безопасности, Эдвин даже не подозревал, что все рухнет всего лишь через месяц, из-за небрежных слов одного из его покупателей произнесенных в небольшом нидерландском городке в тысяче миль отсюда.

Если бы можно было сказать, что все планы Эдвина рухнули в какой-то определенный момент, то это бы случилось в конце мая 2010 года на фестивале лососевых мушек в Нидерландах у маленького городка Зволле в полутора часах езды от Амстердама.

Раз в два года, под шведскими, голландскими, и исландскими флагами, хлопающими над побережьем озера Дрёнтермер к востоку от города, разворачивались белоснежные тенты. На кедровых досках в жаровнях средневекового вида поджаривались огромные лососевые стейки. Под звуки пары волынок появлялся ярмарочный король в бархатной мантии, который комично вышагивал, сжимая в руках скипетр в форме удочки.

В главном тенте, где собрались продемонстрировать свое мастерство десятки вязальщиков мушек со всего мира, на сцене трудился некто Энди Бёкхольт, голландский инженер-конструктор. Он демонстрировал создание лососевой мушки, используя весьма редкие перья. Здесь же находился и Чак Фуримски, организатор международного симпозиума по вязанию мушек в Сомерсете, Нью-Джерси, известный своими фирменными подкрученными усами. Под стеклом витрин сияли винтажные катушки и удилища.

Кроме того, на фестивале оказался один человек из Северной Ирландии. Уже два десятка лет он работал в правоохранительных органах, в том числе под прикрытием в самые худшие времена Смуты[35], чудом пережив несколько взрывов и перестрелок. Вязанием мушек он занялся именно в это время, – чтобы сохранить здравый рассудок. Начинал он с самых простых, вроде мушек-криветок для ловли морской форели. Классическими лососевыми мушками ирландец начал баловаться совсем недавно, и приехал в Зволле как раз, чтобы посмотреть на мастеров за работой. Однако распространенная в этом сообществе одержимость редкими птицами его еще никак не коснулась.

Ирландец расхаживал среди шатров, пока не оказался у стенда Бёкхольта. В палатке очкастого голландца рядом с тисками стоял викторианский шкафчик с двадцатью изящными ящичками, изначально предназначенными для хранения винтажных предметных стекол. Выдвигая один ящичек за другим, Бёкхольт демонстрировал сотни мушек, сделанных из редких перьев, – стоимостью многие тысячи долларов.

Ирландец с Бёкхольтом заговорили о перьях, которые трудно достать, и последний не смог устоять. Он показал одну из своих последних покупок, – безупречную, совершенно целую тушку ошейниковой котинги. Ирландец сразу заметил, что этот экземпляр выглядит совсем не так, как птицы, что время от времени появлялись на eBay. Выдранные из каких-нибудь викторианских шляпок, те топырили в разные стороны ножки и крылышки. Крылья и ножки этой тушки были плотно привязаны к телу, а глазницы набиты очень древней на вид ватой.

– Где вы ее достали? – невзначай спросил он. Примерно год назад он видел сообщение об ограблении Тринга, так что при виде птицы музейного качества у него мгновенно вспыхнули подозрения.

– У одного парнишки из Англии, по имени Эдвин Рист.

Вернувшись домой, ирландец зашел на ClassicFlyTying.com и начал просматривать лоты в «торговом зале». За день до начала голландского фестиваля появился еще один пункт: «огненный шалашник, самец, продажа целой тушки». Пост собрал уже тысячу сто восемнадцать просмотров.

Продолжив поиск, ирландец обнаружил на форуме еще несколько ссылок на eBay, где продавались райские птицы. Обитатели форума упоминали, что тушки птиц находятся в Англии. Большинство лотов на аукционе было размещено одним и тем же продавцом.

Связавшись с полицией Хартфордшира, ирландец сообщил, что стоит проверить пользователя eBay с ником Fluteplayer 1988.

Когда его сообщение было передано Адель, она запросила у администрации eBay ФИО и фактический адрес проживания человека, зарегистрированного под ником Fluteplayer 1988.

Получив имя Эдвина Риста, Адель поискала его в полицейской базе данных и обнаружила, что оно принадлежит студенту Королевской академии музыки. Следователь поделилась этой информацией с Марком Адамсом и Робертом Прю-Джонсом из Тринга, которые подтвердили, что некто с этим именем побывал в музее за полгода до кражи.

Адель было не так легко привести в волнение, одна это была лучшая зацепка с тех самых пор, как она получила дело. Следователь быстро позвонила в администрацию института, чтобы выяснить, где находится Рист, и выяснила, что она разминулась с ним буквально на две недели. Он выехал из квартиры, адрес которой был привязан к его аккаунту на eBay, и отправился в Штаты на летние каникулы.

С момента кражи прошло тринадцать месяцев. И вот теперь они опоздали всего на четырнадцать дней?

В отделении, где работала Адель, не было особого бюджета на покрытие путевых расходов. Ей было непросто получить средства на покупку билета на поезд до Лондона, так что вариант лететь допрашивать Эдвина в Нью-Йорк даже не рассматривался. Адель беспокоила судьба украденных тушек, – с течением времени вероятность, что они останутся без бирок и станут бесполезны для музея, все росла. Мог ли Эдвин увезти птиц в Соединенные Штаты? Где они находятся, если он оставил их в Англии?

Вряд ли Соединенные Штаты разрешили бы экстрадировать Эдвина в Англию. Адель оставалось только ждать, пока он сам не вернется, и надеяться, что он не забрал с собой тушки.

Тринадцатого сентября, когда в Королевской академии музыки начался осенний семестр, – у Эдвина шел четвертый и последний год обучения – Адель все еще пыталась получить его адрес. Без действительного адреса она не могла запросить ордер на обыск. Так что приходилось ждать уведомления из института, когда Эдвин зарегистрируется за пределами территории учебного заведения.

Тем временем, вернувшись, Эдвин снова занялся продажами. Он закинул в электронную рассылку своим клиентам предложения на сентябрь 2010 года, где, помимо прочего, упоминалась ошейниковая котинга «в полном оперении», стоимостью в тысячу долларов, доставка оплачивается отдельно. Пару недель спустя он написал Йенсу Пилгаарду, надеясь продать несколько райских птиц.

Возможно, в предвкушении новой волны продаж он зашел на eBay и обновил адрес в своем аккаунте.

eBay быстро ответил на запрос Адель о смене адреса подозреваемым: квартира в Уилсден Грин, в восемнадцати минутах езды на метро от Королевской академии.

Последнее упоминание перьев Эдвина на форуме ClassicFlyTying.com появилось 11 ноября 2010 года. Объявление «набор перьев разных видов на продажу» было размещено вместе с изображением девяти пар перьев, аккуратно разложенных на темном фоне. Под каждой парой крупным белым шрифтом были подписаны подвид и доступное количество единиц.

Тем вечером Эдвин вместе со своей девушкой отправился спать пораньше. На следующее утро он собирался на репетицию, так что хотел быть в отличной форме. Мечты Эдвина о местечке в Берлинской филармонии были не так далеки от реальности: скоро он заканчивал одну из лучших в мире консерваторий и мог рассчитывать на прослушивания в самых лучших оркестрах. Он уже получил приглашение на прослушивание в Бостонский Симфонический оркестр. А ведь ему всего лишь недавно исполнилось двадцать два года.

Ранним утром 12 ноября 2010 года Адель и двое ее коллег выехали из полицейского участка Хемел Хемпстед в Лондон. В навигаторе был выставлен адрес человека с ником Fluteplayer 1988. Если бы у Адель было только его имя, она бы очень скептически отнеслась к тому, что ее подозреваемым оказался американский студент музыкальной академии, без какого-либо криминального прошлого. Однако, кроме этого, у нее были данные, полученные на eBay, – включая список проданных экзотический птиц и покупку шариков для моли, пластиковых пакетиков с застежкой и алмазного стеклореза. Кроме того, Адель знала, что Эдвин бывал в Тринге. Так что она была весьма уверена.

Около восьми утра в дверь Эдвина раздался звонок. Он уже встал и собирался на репетицию, стараясь не разбудить спящую девушку. Поначалу он не обратил на звонок внимания. Он не ждал никакой доставки и вдобавок спешил. Однако в дверь начали стучать.

– Кто там? – спросил он, не открывая двери.

– Полиция, – отозвалась Адель – откройте дверь.

Спустя пятьсот семь дней с момента ограбления музея Эдвин открыл дверь, взглянул на Адель и спросил: «Что случилось?».

Когда Адель заявила, что они по делу о краже из Тринга и у нее есть ордер на обыск, Эдвин немедленно во всем сознался. Он понимал, что полиция отыщет птиц, так что не было никакого смысла что-то скрывать.

Он провел полицейских в свою комнату, где только что, в полном замешательстве, проснулась его девушка, и указал на большие картонные коробки с оставшимися тушками птиц.

«У меня были психологические проблемы, – сказал он – я был в депрессии. Сожалею о том, что я сделал. Я думал все вернуть на следующий же день, мне очень жаль!». Показав на стоящий в углу телевизор с плоским экраном, Эдвин сознался, что унес его из общежития для иностранных студентов Королевской академии, хотя никто его об этом не просил.

Коллеги Адель сфотографировали птиц, найденных в квартире Эдвина, которая теперь считалась местом преступления. Полицейские упаковали все тушки, отдельные части птиц и пакетики с перьями, – включая те, что не были украдены из музея, вроде того самого малайского павлиньего фазана, которого Эдвин получил от Йенса Пилгаарда. Они отключили лэптоп и изъяли у Эдвина паспорт и фотоаппарат.

В этот момент Эдвина наконец накрыло шоком от происходящего, и внезапно он почувствовал себя опустошенным. Несмотря на все планирование, такого он никогда не мог представить.

Арестовав Эдвина, Адель вывела его к полицейской машине. С признавшимся в вине подозреваемым на заднем сиденье и багажником, полным мертвых птиц, она отправилась в полицейское отделение, находящееся на полпути из Лондона в Тринг, – в Уотфорд. Там имелось шестнадцать «помещений предварительного содержания под стражей», – или, попросту говоря, тюремных камер. Эдвина сфотографировали анфас, взяли образец ДНК, который должны были сравнить с ДНК крови, найденной на месте преступления, и оставили ждать в камере, наедине с самим собой.

Когда решетка захлопнулась, Эдвин запаниковал. У него не было ни малейшего представления, сколько он здесь уже находился. Никто даже не знал, где он сейчас. За исключением первых дней после кражи, когда Эдвин боялся, что его найдут, он был абсолютно уверен, что его смогут поймать. Но вот он оказался за решеткой, и перед ним была полная неопределенность. Его посадят? Что случится с его семьей? А с прослушиванием в Бостонский симфонический оркестр? С его музыкальной карьерой?

Адель позвонила в Тринг, сообщить хранителям коллекции хорошие новости. Она вызвала их в отделение, понимая, что изъятым птичьим тушкам нужно специальное обращение. В ее карьере наступил важный момент. У Адель завязались хорошие отношения с сотрудниками музея, особенно с доктором Прис-Джонсом, который открыл для нее мир Альфреда Рассела Уоллеса и рассказал про научное значение тушек украденных птиц. Новый взгляд на ценность образцов, выходившую за рамки обычной денежной стоимости, придал ей дополнительную мотивацию, и она справилась со своей задачей. Вор оказался за решеткой. Осталось только допросить его, а затем передать дело в Королевскую прокуратуру. Поскольку Эдвин уже признался, то можно было выносить приговор даже без судебного разбирательства.

Приехав в Уотфорд, Марк Адамс занялся идентификацией тушек. Из квартиры Эдвина неповрежденными изъяли сто семьдесят четыре птицы, тогда как всего было украдено двести девяносто девять. К несчастью, бирки сохранились всего на ста двух тушках.

Это был тяжелый удар. Всего треть птиц вернулась в состоянии, полезном для науки. Для некоторых видов это количество оказалось еще более удручающим. Из семнадцати пропавших огненных шалашников осталось девять, и все без бирок. Девять из сорока семи красногрудых плодоедов, с бирками только четыре. Вернулись три райские птицы, пойманные Уоллесом, – но тоже без бирок (в квартире Эдвина было найдено всего две снятых бирки, и обе были надписаны почерком Уоллеса). Из королевских райских птиц с бирками остались всего три из тридцати семи.

Это были все тушки, оставшиеся целыми. Остальное было разложено по куче пакетов, заполненных отдельными перьями или кусками птиц, – грудками, шапочками, горлышками и хохолками. Вычислить, к какому виду и подвиду они относятся, было непросто, и, что хуже всего, совершенно бессмысленно. Птицы, разъятые на части, стали совершенно бесполезными для науки.

Через несколько часов Адель затребовала Эдвина в комнату для допросов. Сначала она поинтересовалась, нужен ли ему адвокат. Думая, что если он станет сотрудничать со следствием, то все обойдется, Эдвин отказался от права на защиту и признался во всем. Выпалил имена всех, кто приобретал у него тушки, – Йенс Пилгаард, Энди Бёкхольт, Дейв Карн, Мортимер и остальные, – и сколько они стоили. Называя эти имена, Эдвин не особо переживал, – сами виноваты, нечего было ему доверять. К тому моменту коллеги Адель уже прочесали всю почту, чаты скайпа и файлы в ноутбуке Эдвина, пытаясь понять, работал ли он с сообщниками.

Адель спросила, – может быть, Эдвина кто-то подговорил? Она перечислила различных вязальщиков мушек, с которыми юноша переписывался еще до кражи, но он вновь и вновь настаивал, что действовал в одиночку.

Посередине допроса в блокнот Адель из вентиляции на потолке свалилась муха.

«Боже, что это, муха?» – вскрикнула она, смахнув насекомое со страницы. Муха пролетела через стол и упала рядом с Эдвином, который сноровисто придавил ее стаканом с водой.

Час спустя у Адель было все, что нужно. Она выдала Эдвину листок с информацией о причине его ареста и дате предстоящего суда, и освободила его из-под стражи. Молодой человек даже представления не имел, где находится.

Эдвин был в равной мере растерян и возмущен обращением полиции. Он провел в камере целый мучительный день, и в итоге получил только бумажку с датой суда.

Бродя по Уотфорду и пытаясь получить обратно свои вещи, Эдвин недоумевал. Почему на него не надели какой-нибудь из этих отслеживающих браслетов? В его мозгу пронеслась мысль: может быть, я смогу просто взять и скрыться?

Вернувшись обратно в свою квартиру на Уилсден Грин, Эдвин понял, что невозможно просто так взять и скрыться. Его паспорт остался у сержанта уголовной полиции Хопкин, так что из аэропорта Хитроу его просто не выпустят. Собрав волю в кулак, Эдвин взял телефон и набрал номер.

Трубку сняла мама. Признаться ей было еще хуже, чем осознавать, сидя в камере, как преступление может отразиться его на семье. Антон, который этой осенью собирался в Джульярдскую школу[36], расплакался, узнав, что это брат украл птиц из Тринга. Эдвин слышал на фоне его плач. Винить было некого, кроме себя. Просить прощения тоже было бессмысленно.

После первого шока разговор повернул в сторону более насущных проблем: как уберечь Эдвина от тюрьмы. Нужно было найти адвоката и придумать, чем покрыть судебные издержки. Кроме того, отец Эдвина хотел найти, выкупить и вернуть как можно больше украденных тушек, в надежде, что это благоприятным образом отразится на характере сына. Мать Эдвина собиралась лететь в Лондон, чтобы присутствовать на суде, который должен был состояться через две недели.

После таких эпохальных событий можно было ожидать, что мир остановится, или, как минимум, подобные новости его изменят. Однако первые несколько дней никто вокруг, за исключением семьи Эдвина, даже не знал, что случилось. На следующее утро после ареста юноша отправился на репетицию и вместе с однокурсниками играл оркестровую пьесу. Единственно что, во время занятий Эдвина глодала мысль, что его депортируют и он не сможет закончить институт.

До выпускного оставалось всего шесть месяцев. Если Эдвину придется уехать из Англии без диплома, все его труды пойдут прахом. Желанное местечко в престижном оркестре ускользнет из пальцев. Были, конечно, и более непосредственные страхи. В конце концов, он был признан виновным не в какой-нибудь мелкой краже, – украденных птиц оценивали в сумму около миллиона долларов. Кроме того, рассылая перья и тушки по всему миру, Эдвин нарушил все возможные международные соглашения по охране видов, находящихся под угрозой исчезновения.

Чтобы пережить все это, Эдвину был нужен очень хороший адвокат.

26 ноября 2010 года, во время первой явки в мировой суд Хемел-Хемпстеда, Эдвин, сидевший в стеклянном боксе для подсудимых, расположенном в центре судебного зала, был признан виновным в краже и отмывании денег. Мать и несколько друзей смотрели на это с галереи.

В Великобритании все уголовные дела сначала рассматриваются на уровне мировых судов, которые обычно имеют дело с мелкими правонарушениями вроде пьянства, превышения скорости или нарушения общественного порядка. Однако в деле Эдвина прокуроры, вооруженные признанием и грудой улик, найденных Адель в квартире подсудимого, решили, что для вынесения приговора в столь тяжелом преступлении недостаточно полномочий мирового суда.

В надежде на смягчение приговора Энди Харман, адвокат Эдвина, заявил, что тот слишком увлекся полетом своей юной фантазии и под влиянием минутного настроения совершил ошибку. Так-то Эдвин сам по себе был просто очень наивным мальчиком, одержимым своим хобби и преклоняющимся перед Джеймсом Бондом, вот и обзавелся «на редкость ребяческими фантазиями» о том, чтобы пробраться в музей. Адвокат добавил, что у его клиента было от силы пара недель, чтобы спланировать кражу, с места преступления он скрылся на самом обычном поезде, и для проникновения в музей не использовал никаких «экзотических инструментов». «Он даже не захватил нормальный фонарик, а бродил по музею, пытаясь подсветить себе телефоном, – ошибочно добавил адвокат – можно сказать, что это было очень любительское преступление».

На судью это не произвело никакого впечатления, и он принял ходатайство обвинения о переносе дела в Королевский суд. В Соединенных Штатах аналогичной инстанцией был бы Верховный суд.

Британская пресса гораздо шире осветила эту новость, быстро ставшую сенсацией, чем первоначальный призыв Тринга о помощи в поисках украденного. «Флейтист признался в краже двухсот девяноста девяти тушек экзотических птиц!» – писала Би-би-си. «Тушки экзотических птиц, стоимостью миллион, украдены из Музея естествознания музыкантом, вообразившим себя Джейсом Бондом!» – провозглашала «Daily Mail» (тем не менее, при всех упоминаниях агента 007 британская пресса ни разу не вспомнила, что Ян Флеминг выбрал имя для своего шпиона, наткнувшись на книгу «Птицы Вест-Индии» за авторством американского орнитолога по имени Джеймс Бонд).

До форумов вязальщиков мушек новости добрались за считанные часы. Кто-то с FlyTyingForum.com опубликовал статью про арест Эдвина с заголовком «Арестован вор редких перьев… и это один из нас. Чудовищно». Один из пользователей FlyFishing.co.uk написал: «Надеюсь, что Риста, когда его вина будет доказана, сначала посадят, а потом вышлют, а все перья и коллекцию мушек конфискуют и сожгут». Ему ответил другой, считающий, что Эдвин может оказаться невиновным: «Было бы приятно думать, что полиция арестовывает только преступников, но это далеко не так. Вину Риста еще надо доказать, а у нас тут на форуме не суд, чтобы выносить кому-то приговор».

Тем не менее, был один из постоянных посетителей форума, который знал Эдвина достаточно хорошо. Терри, пару лет назад приглашавший молодого человека выступать перед своей гильдией вязальщиков мушек, написал, что «ужасно узнать», что Эдвин «пустил под откос всю свою жизнь, причем не только репутацию невероятно одаренного вязальщика мушек мирового уровня, но и карьеру весьма талантливого музыканта».

И даже в самом сердце «перьевого андеграунда», на форуме ClassicFlyTying.com, какой-то пользователь разместил ссылку на одну из статей про арест Эдвина. Пока администратор сайта, Бад Гидри, не успел удалить пост, он собрал четыре тысячи пятьсот девяносто шесть просмотров и восемьдесят пять комментариев, – самое большое количество за всю историю сайта.

Те же самые покупатели, которые так радовались редким материалам, благодаря Эдвину лившимся, как из рога изобилия, теперь пришли в ярость, узнав, откуда студент колледжа их на самом деле доставал. Скоро в комментариях появился Антон, который настаивал, что статья не рассказывает всей правды, и принялся защищать брата от «безответственных обвинений». Однако, чем больше он твердил, что в статьях слишком многое умалчивают, тем больше на него нападали. В конце концов он попросил Гидри удалить все обсуждение. 29 ноября 2010 года, три дня спустя после первого появления Эдвина в суде, Гидри сделал следующее заявление:

Джон Маклейн, детройтский детектив в отставке, у которого Эдвин когда-то покупал первые перья, разместил на своем сайте (где он когда-то прочил братьям Рист великое будущее) следующую запись.

«Действия Эдвина невозможно оправдать, и я не способен понять их, – писал Маклейн – однако в целом вязальщики мушек не заслуживают черной метки за произошедшее.

Сообщество в целом не имеет к этому никакого отношения. Может быть, один или два человека знали, что происходит, и сознательно в этом участвовали, – искренне надеюсь, что ими займутся соответствующие органы. Однако остальные 99.99 % наших собратьев по увлечению, которые мечтали об этих перьях, так же шокированы случившимся, как и я».

Несомненно, Маклейн понимал, что в сообществе вязальщиков мушек он является довольно известной публичной фигурой, и любой журналист, забивший в поисковик «Эдвин Рист», выйдет на его сайт. Как и Бад Гидри, он старался сделать все, чтобы ограбление Тринга не стало пятном на репутации всего сообщества вязальщиков лососевых мушек, а вся ответственность была переложена только на Эдвина.

Вероятно, ожидая повышенное внимания со стороны властей, Гидри удалил из «торгового зала» форума множество предложений о продажах, оказавшихся нелегальными, так что они перестали появляться в выдаче Гугла. Без прямой ссылки на каждый пост их стало невозможно увидеть.

По-прежнему оставаясь действующим участником форума, Эдвин видел все злобные комментарии, написанные людьми, которых он знал почти десять лет. Его бывшие покупатели, друзья и учителя писали, что за свои поступки он должен гореть в аду.

Вынесение Эдвину обвинительного приговора прошло 14 января 2011 года, в здании Королевского суда Сент-Олбани, в часе езды к северу от Лондона.

Почетный судья Стивен Галлик потребовал Эдвина представиться, после чего засыпал одного из его адвокатов, Питера Далсена, градом быстрых вопросов.

Ссылаясь на документы, предоставленные защитой, судья спросил:

– Вы хотите, чтобы суд, вынесший приговор, задался вопросом о психическом здоровье подсудимого?

– Я определенно предложил бы суду рассмотреть приговор, который не предполагает немедленного заключения под стражу, – ответил Далсен.

– Я спрашивал не об этом, – отрезал судья.

– Я понимаю, что вы спрашивали не об этом.

– Я специально так сформулировал свой вопрос, – заявил судья. – Собираетесь ли вы изыскать какой-либо способ защиты, который включает требования к психическому здоровью подсудимого?

– Да, – ответил Далсен.

Если защита при вынесении приговора Эдвину будет строиться вокруг психического здоровья обвиняемого, то в суд потребуется предъявить заключение психиатрической экспертизы.

Далсен заявил, что у него есть специалист, к которому можно обратиться, но придется ждать записи несколько недель. Закончив разговор с адвокатом, судья обратился к Эдвину.

– Эдвин Рист, встаньте. Вы должны вернуться в суд 11 февраля. Надеюсь, в этот день будет вынесен приговор по вашему делу.

Я даю вам отсрочку исключительно для того, чтобы убедиться, существуют ли у вас проблемы психического здоровья, по которым можно вынести заключение и предоставить его на рассмотрение суда. Однако, хочу пояснить, – тот факт, что я даю вам и вашим адвокатам эту возможность не означает, что я обязательно буду ей руководствоваться.

Во время психологической экспертизы Эдвин сидел, уставившись на лежащую перед ним пачку анкет. В одной из них нужно было оценить по шкале от одного (абсолютно согласен) до четырех (совершенно не согласен) свою реакцию на длинный список утверждений примерно следующего содержания:

• Я всегда предпочитаю делать что-либо одним и тем же способом

• Я живу сегодняшним днем и не смотрю в будущее

• Мне легко придумывать истории

• Я не люблю рисковать

• Разговаривая по телефону, я не понимаю, когда приходит моя очередь отвечать

Как он вообще должен был реагировать на утверждение «я никогда не нарушу закон, даже по мелочи»? Цифра три, «согласен не полностью»?

У человека, который наблюдал за ним, были тонкие черты лица, редеющие волосы и аристократический лондонский акцент. Он смотрел на Эдвина через очки в тонкой оправе, внимательно изучая его манеру поведения.

– Прошу прощения, я заставляю вас чувствовать себя неуютно? – поинтересовался он.

– Эмм… да? – отозвался Эдвин.

Экспертом оказался доктор Саймон Барон-Коэн, директор Центра по изучению аутизма при Кембриджском университете, ведущий британский специалист по аутизму и синдрому Аспергера. Так же он приходился родственником Саше Барону-Коэну, известному своей ролью Бората[37]. Адвокаты периодически обращались к Барон-Коэну за экспертным заключением и оценкой психического состояния своих подзащитных. Именно он поставил диагноз Гэри Маккиннону, – шотландцу, в 2001 году взломавшему компьютеры Пентагона. Этот диагноз дал британскому правительству основание для отказа в экстрадиции Маккиннона в США, под предлогом, что американские тюрьмы недостаточно хорошо подготовлены, чтобы должным образом содержать преступника. Именно после этого дела появилось выражение «защита по Аспергеру».

Из-за того, как Эдвин рассказывал о краже, – он не считал воровство птиц из музея чем-то серьезным и никогда не думал, что его поймают, – адвокаты решили, что действия подзащитного можно объяснить какой-нибудь формой аутизма. Теперь Барон-Коэн был должен определить, страдает ли Эдвин данным расстройством.

После того, как Эдвин заполнил опросник, ему пришлось рассказать Барон-Коэну о вязании мушек, своем детстве, своих планах на будущее и всех тех ужасных вещах, которые про него писали на форумах. В своем заключении на четыре страницы, которое было предоставлено в суд на бланке Кембриджского университета, Барон-Коэн одобрительно отзывался о хобби Эдвина, отмечая, что тот «довел вязание мушек до высочайших форм искусства и глубоко погружен в эту тему как с художественной, так и с исторической точки зрения».

К докладу прилагалась фотография одной из мушек Эдвина, под названием «Зеленый горец». «Он рассказывал мне, чем одно перо отличается от другого, – писал Барон-Коэн – и как глубоко его интересует понимание природы каждого из перьев». Согласно схеме столетней давности, для создания мушки требовались перья страуса, каролинской утки, лебедя, дрофы, обыкновенного фазана, золотого фазана, кряквы, дикой джунглевой курицы, сине-желтого ара и, конечно же, в первую очередь, красногрудого плодоеда. Доктор, судя по всему, был не в курсе, что некоторые из этих птиц находились под защитой как внутреннего, так и международного законодательства по охране дикой природы.

«Деньги его не интересовали», подчеркнул Барон-Коэн в своем докладе. Эдвин рассказал профессору о славных деньках Викторианской эпохи, когда в лондонском порту неподалеку докеры разгружали корабли, целиком наполненные тушками экзотических птиц. По его словам, он похитил птиц «лишь для того, чтобы положить начало второму такому золотому веку», и мечтал написать книгу о вязании мушек, с фотографиями украденных птиц. По мнению Барон-Коэна, Эдвином двигало вовсе не корыстолюбие, а «интерес к вязанию мушек, переходящий в одержимость», который привел к настолько полному «сосредоточению на этом виде искусства (и всех его тонкостях), что у него развилась классическая форма «тоннельного синдрома». Таким образом, Эдвин был способен думать только о материалах и вещах, которые он жаждал создать, а не о социальных последствиях для себя и для окружающих».

При таком подходе «проникновение в музей с целью кражи кажется абсолютно логичным, – продолжал Барон-Коэн. – Эдвину казалось, что единственный совершенный им проступок, – это разбитое окно. Ему не приходило в голову, что он сделал что-то плохое, похитив тушки птиц. Конечно же, он не хотел вызвать негативные эмоции в сообществе вязальщиков мушек, где он был одним из наиболее уважаемых мастеров мирового масштаба». Барон-Коэн писал, что Эдвин «теперь понимает, что огорчил их, предав доверие, но в то время даже не думал о такой возможности». Эдвин, якобы, даже не думал, что его сотоварищи по хобби рассердятся и публично его осудят, потому что он сделал их соучастниками преступления. По мнению психиатра, этот факт говорил о наличии симптомов аутической формы расстройства, а именно, синдрома Аспергера.

Перечислив основные проблемы, с которыми сталкиваются люди с данным синдромом, – трудности с приобретением друзей и пониманием социальных сигналов, – профессор писал, что синдром Аспергера «также не позволяет человеку соблюдать социальные нормы и делает его уязвимым для проблем с законом, из-за излишней социальной наивности и принятия непродуманных решений».

«Все перечисленные факторы можно отнести к Эдвину, – сообщал он суду, добавив, что результаты диагностических тестов «вполне соответствуют диагнозу, и сам Эдвин демонстрирует все признаки данного заболевания: тенденцию чрезмерно фокусироваться на мелких деталях (которая также, например, может служить основой его таланта в вязании мушек, музыке и фотографии) и трудности с пониманием социальных ситуаций».

В заключение, Барон-Коэн писал: «Я убежден, что шок от ареста и от того, насколько пострадала репутация Эдвина, как выдающегося мастера и мирового лидера в сообществе вязальщиков мушек, а так же реакция этого сообщества, полиции и отрицательное освещение в СМИ совершенного им проступка, – все это, взятое вместе, привело его к отрезвляющим выводам, так что риск совершения схожих преступлений в будущем минимален». Профессор рекомендовал, чтобы вместо тюремного заключения Эдвину оказали психологическую помощь.

Кроме того, он считал, что Эдвину лучше продолжать заниматься своим хобби. «С терапевтической точки зрения, – писал он, – я посоветовал ему не бросать мир вязания мушек и отказываться от давнего желания написать важную научную книгу, а наоборот, закончить ее, добавив автобиографическую главу, где он бы объяснял, как вовремя не диагностированное заболевание довело его до совершения преступления, о чем он сейчас глубоко сожалеет».

На первом слушании судья Галлик недвусмысленно заявил, что вопрос о психическом здоровье подсудимого не является гарантией мягкого приговора. Однако теперь адвокаты Эдвина, вооруженные диагнозом, поставленным столь внушительным авторитетом в данной области, принялись искать способы, чтобы связать судье руки.

Все встали, когда в зал вошел судья Галлик. На улице было 8 апреля 2011 года, – по странному совпадению, последний день весеннего семестра в Королевской музыкальной академии. В зависимости от решения судьи Эдвин мог либо через несколько месяцев выйти на сцену на выпускном, либо сегодня же выйти под конвоем в наручниках. Максимальное наказание могло отправить двадцатидвухлетнего парня за решетку до тех пор, пока ему не перевалит за тридцать.

Дэвид Чраймс, королевский прокурор, знал, что Эдвину диагностировали синдром Аспергера, но все равно был уверен в своих аргументах. Он считал, что молодой человек полностью осознавал последствия своих действий и должен получить приговор в соответствии с законом, без учета заключения, сделанного Барон-Коэном.

Вопреки утверждению последнего, что Эдвин пошел на преступление ради искусства, Чраймс подчеркивал, что «преступление было совершено с целью наживы» и было не импульсивным, а тщательно спланированным. Он предоставил двадцать семь вещественных доказательств, охватывающих все аспекты кражи, – от логистики до файлов в компьютере Эдвина, а также всего, что было найдено у него в квартире. Чраймс прошелся по всем эпизодам, раскрытым Аделью. 5 ноября 2008 года, за семь месяцев до ограбления, Эдвин посетил музей под ложным предлогом, притворившись фотографом, «помогающим другому исследователю». Он сфотографировал отнюдь не только тушки птиц, «сделав фотографии окрестностей музея, включая дорожки, окна и заборы, что говорит о том, что обвиняемый уже на тот момент планировал, как проникнет и, фактически, как покинет музей». В его компьютере нашли документ, созданный 4 июля 2008 года, под названием «План проникновения в музей».

Обвинение обратило внимание судьи на протоколы допроса Эдвина, сделанные Адель, где тот «объяснял, что использовал деньги для покупки новой флейты, учился в кредит, и его родители, проживающие в США, также имели финансовые проблемы». По мнению защиты, это доказывало, что «даже во время допроса обвиняемый признавал, что в совершении преступления была значимая финансовая составляющая». После этого Чраймс обратил внимание судьи на переписку Эдвина со своим соседом, 30 августа 2008 года, в котором «подсудимый говорил, – это цитата – «о том, что планирует добыть денег, украв птиц из Британского музея естествознания»». Обвинению, придерживающегося подобной стратегии, не требовалось совершать какие-то трюки в зале суда, оно просто предъявляло изобличающие преступника факты один за другим.

Чраймс наверняка подозревал, что странность этого дела – флейтист украл птиц из музея, чтобы продать людям, помешанным на старомодном викторианском искусстве, – может заставить суд не придать должного значения тяжести совершенного преступления. Поэтому он зачитал заключение, составленное доктором Ричардом Лейном, заместителем директора музея по научной работе, где тот описывал кражу как «катастрофическое событие, потеря не только для Великобритании, но и для знаний и наследия всего мира».

Кроме того, в заключении доктора Лейна говорилось об ущербе, нанесенном возвращенным тушкам, срезанных бирках и тушках птиц, которые так и не были найдены. Ученый объяснял, что исследователи не могут просто так поехать в джунгли за новыми образцами, чтобы заменить тушки двухсотлетней давности, их научная ценность в существенной мере заключалась в их возрасте. Они были летописными реликвиями утраченной эпохи. Забрав их, Эдвин «украл знания у человечества».

Лейн, проработавший в Музее естествознания больше сорока двух лет, за последние несколько месяцев высидел уже много часов на судебных заседаниях, ожидая, когда шестерни правосудия наконец повернутся. Однако все, что он видел, – это то, что вынесение приговора откладывается и откладывается. Теперь, когда время наконец пришло, он был настроен оптимистично, несмотря на предупреждение прокурора, что в зале суда «не все всегда идет так, как следовало бы из представления о подлинной справедливости».

Сидя на скамье подсудимых, Эдвин пытался сохранить хотя бы каплю достоинства. В конце концов, они с отцом попытались вернуть часть птиц, разослав просьбу бывшим покупателям, хотя об этом не было упомянуто. Во время выступления Чраймса, пока доказательства вины Эдвина все множились, он начал ощущать, что атакуют саму суть его личности. Обвинение выставляло его каким-то чудовищем.

«Кроме того, суду следует принять во внимание следующую информацию об обвиняемом» – Чраймс закончил ссылкой на факт, который королевское обвинение тоже хотело бы приобщить к делу – что Эдвин когда-то украл телевизор из комнаты отдыха в Королевской музыкальной академии.

После того, как Эдвин признал вину, судья добавил к делу и этот эпизод, и обвинение завершило свою речь.

Судья Галлик, отличающийся эффективностью ведения судебного процесса, повернулся к адвокату Эдвина.

– Итак, мистер Далсен. Мне пришлось изучить множество бумаг.

Далсен представил на рассмотрение судьи целый ряд документов. Поскольку его подзащитный уже признал вину, целью адвоката было смягчить наказание. Кроме диагноза, поставленного Барон-Каэном, он собрал в поддержку юного флейтиста личные характеристики от Дэвида Дикки из Американского музея естественной истории, который учил Эдвина в детстве, Эда Мазеролла, его первого инструктора по вязанию викторианских лососевых мушек, Джона Маклейна, владельца FeathersMc.com, который научил Эдвина добывать редкие перья, и Люка Кутюрье, который и посоветовал Эдвину посетить музей в Тринге.

Однако, судью не особо заинтересовали все эти характеристики. Он собирался говорить о прецедентах британского права, которые отметила защита, считая, что они могут помочь в вынесении справедливого приговора. Хотя обвинение предъявило груду неопровержимых доказательств того, что преступление было умышленным и мотивировано получением прибыли, на то, чтобы перехватить контроль над заседанием, у защиты ушло всего полторы минуты и упоминание одного прецедента. Все, что потребовалось – это упомянуть о деле «Корона против Гибсона».

– Прежде чем продолжать, – сказал судья. – Насколько известно, по-видимому, дело Гибсона, – единственное, вошедшее в судебную систему с пометкой «синдром Аспергера»?

– Верно, ваша честь, – отозвался Далсен.

– В таком случае, я не думаю, что наше дело сильно от него отличается, – заявил судья.

– Оно и не отличается, ваша честь, – отозвался Далсен. – Я могу рассказать более подробно…

– Не сомневаюсь, что вы можете.

– Если ваша честь этого пожелает, или если ваша честь.

– Ну, – прервал его судья. – Скажем так. Если бы я, возможно, принял точку зрения… не знаю, какие репортеры присутствуют на заседании… но если бы некоторые газеты приняли точку зрения, что этого молодого человека следует навсегда заключить в тюрьму… Мне кажется, апелляционный суд бы с этим не согласился.

– Абсолютно с вами согласен, ваша честь, – ответил Далсен, наверняка просияв от понимания, что выиграл дело еще до того, как зашел сегодня в здание суда.

– Дело Гибсона, – отметил Галлик, – в каком-то смысле еще даже более шокирующее, от того, что именно совершил этот человек.

Десятью годами ранее, в декабре 2000 года, двадцатиоднолетний Саймон Гибсон, вместе с двумя друзьями прокрался на кладбище Арнос-Вейл, расположенное в центре Бристоля. Это кладбище было основано в начале XIX века прямо на южном берегу реки Эйвон. Рядом со входом на кладбище возвышается мемориальная арка, построенная в 1921 году в память пятисот солдат, погибших в Первой Мировой войне. В натуральном камне, из которого сделана арка, глубоко выбита надпись «Павшим героям 1914–1918 годов».

Мимо этого памятника прокрались Гибсон с друзьями перед тем, как остановиться у большого склепа. На двери висел большой замок, который Гибсон сбил молотком. Внутри находилось тридцать четыре захоронения, датированных началом XIX века. Над каждым висела табличка с именем усопшего.

Молодые люди собирались только осмотреться внутри, но заметив, что одно из захоронений повреждено, они расчистили его от камней, вскрыли гроб и украли череп и несколько позвонков. На обратном пути они закрыли склеп на замок, который Гибсон купил специально для этого. Вернувшись домой, они прокипятили череп с отбеливателем и промыли в саду из шланга. Из позвонков они сделали ожерелье.

Вернувшись на кладбище снова, они захватили с собой фомку. Вскрыв еще один гроб, молодые люди обнаружили, что тело разложилось не до конца, и оставили его в покое, однако на обратном пути украли цветочную вазу.

В третий раз они устроили в склепе вечеринку, прихватив с собой выпивку, свечи и фотоаппарат. Напившись, принялись фотографироваться с мертвецами. На одной из фотографий Гибсон держит череп, словно Гамлет – череп бедного Йорика.

Отснятую пленку молодые люди принесли на проявку в Бродмид, – торговый центр, который находится в Бристоле, – и на обратном пути случайно выронили пару фотографий. Их обнаружил охранник, который сообщил в полицию. Когда полиция нагрянула к Гибсону домой, она обнаружила там человеческие останки и вазу, стоявшую посередине стола.

Гибсон, как зачинщик, был приговорен к восемнадцати месяцам заключения. Королевский судья объявил, что его действия являются «оскорбительными для общества и непочтительными по отношению к покойным». Его друзья отделались более мягким приговором.

В этом деле адвокатов Эдвина привлекло не то, что случилось в суде, а то, что произошло во время апелляционного слушания.

Как выяснилось, у Гибсона был диагностирован синдром Аспергера. Судья апелляционного суда посчитал, что Гибсон имеет почти неконтролируемую одержимость скелетами, так что увидеть открытый гроб для него «все равно, что запустить любителя шоколада на фабрику Кэдбери»[38]. Так что королевский судья ошибся, не приняв во внимание диагноз молодого человека, когда выносил ему приговор.

Через два дня Гибсон и его друзья получили свободу.

Судья Галлик объявил перерыв в заседании, чтобы вынести приговор.

Когда он вернулся в зал суда в 4:05 пополудни, Эдвин немедленно вскочил.

– Эдвин Рист, можете садиться, – начал судья.

– Вам исполнилось двадцать два. У вас нет предыдущих судимостей. Вы талантливый и весьма образованный музыкант, в настоящий момент заканчивающий Королевскую музыкальную академию. Уже в подростковом возрасте вы стали одаренным вязальщиком мушек, с мировым именем. В ноябре 2008 года, воспользовавшись ложным предлогом, вы получили разрешение на съемку образцов в Музее естествознания в Тринге. Используя знания о том, что там находится, в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое июня 2009 года вы проникли в одно из зданий музея и совершили кражу 299 тушек птиц. Я не сомневаюсь, что эти тушки были похищены с целью обогащения, но в основном вы собирались использовать перья этих птиц для вязания мушек.

Для естествознания потеря данных птиц является катастрофой мирового масштаба. По сути, они являлись бесценными образцами, как с точки зрения их денежной стоимости, так и в смысле их значения для науки. Во многом, они в буквальном смысле незаменимы.

Затем судья привел заключение Барон-Коэна, что Эдвин «в рассматриваемый период времени страдает синдромом Аспергера, так что именно это заболевание и послужило причиной данного поведения».

– Общественность может заключить, что столь серьезный проступок вполне заслуживает длительного тюремного заключения, – продолжил Галлик. – Тем не менее, мне направили материалы по делу Гибсона, которое почти десять лет назад рассматривалось в Апелляционном суде. Эти материалы весьма помогли мне оценить, как данный диагноз должен рассматриваться в суде.

Затем судья зачитал дословно пять параграфов из решения по делу Гибсона.

– Я так долго зачитывал это дело для того, чтобы не только вы, но и члены общественности… могли помочь тем, кто узнает об этом деле из газет, понять, почему я принял такое решение.

– Дело Гибсона, – продолжал он, – если иметь в виду его навязчивое поведение, в известном смысле, ничем не отличается от вашего.

Приближаясь к оглашению приговора, Галлик объяснил, в какое положение его поставило дело Гибсона.

– Если бы я приговорил вас к серьезному тюремному заключению, это было бы вполне оправдано ценностью, – а точнее, бесценностью, – украденных вами предметов. Без сомнения, общественность бы меня одобрила. С другой стороны, я считаю, что Апелляционный суд, – учитывая, как он проявил себя в деле Гибсона, – может меня серьезно раскритиковать за такой поступок судьи первой инстанции по отношению к страдающему от синдрома Аспергера.

Судья повернулся к Эдвину.

– Поэтому все, что я могу сделать, – это попытаться оказать вам помощь и предотвратить повтор подобного поведения.

С этими словами он огласил приговор: двенадцать месяцев условно. Если за этот срок Эдвин больше не совершит никаких преступлений, он не проведет ни дня за решеткой.

В сообществе вязальщиков мушек реакция на полученный Эдвином приговор варьировалась от возмущения и недоумения до демонстративного игнорирования. «Защита «по Аспергеру»? Да пошел бы он в задницу… все это было хорошо спланировано», – написал кто-то. Один из австралийских вязальщиков был шокирован тем, насколько легко Эдвин выскользнул из рук правосудия: «Если я вотрусь в доверие к смотрителям музея, ограблю этот музей и продам украденное, мне придется изрядно помахать лопатой», – имея в виду жаргонное обозначение тюремного срока. «Даже если его не посадили, ему следовало бы впаять серьезный штраф и депортировать». Сюда же вклинился Терри со своими сомнениями в синдроме Аспергера. Когда юный вязальщик демонстрировал свое мастерство в Бристольской гильдии декора лососевых мушек, писал Терри, «по нему было не заметно, что у него есть какие-то симптомы».

По сравнению с этим, реакция консерватории оказалась довольно сдержанной. В списке проступков, за которые можно было вылететь из такого элитного музыкального учреждения, как Королевская музыкальная академия, кража бесценных для науки птичьих тушек вообще никак не котировалась. Эдвин не только собирался получить диплом, 7 июня он летел в Германию на прослушивание в оркестр. Он сам не мог поверить своей удаче.

30 июня, вместе со всеми остальными сокурсниками, Эдвин получил свой диплом. Единственное, над ним все еще нависало постановление о конфискации, в соответствии с законом о доходах от преступной деятельности, – последний этап вынесения приговора, где будет определен размер штрафа. Слушание было назначено на 29 июля.

Слушание было недолгим. По приблизительным расчетам обвинения, основанных на отзывах лондонских аукционистов, стоимость украденных тушек оценивалась в двести пятьдесят тысяч триста фунтов стерлингов. Лишь впоследствии стало ясно, насколько осторожной была эта оценка. В качестве штрафа было решено взять половину этой суммы, что привело к вынесению постановления о конфискации на сто двадцать пять тысяч сто пятьдесят фунтов, или двести четыре тысячи семьсот пятьдесят три доллара. По словам Чраймса, на данный момент на счету Эдвина находилось всего тринадцать тысяч триста семьдесят один фунт. Так что он предложил установить шестимесячный срок для выплаты штрафа, утверждая, что обвинение бы не хотело, чтобы подсудимый лишился «своей оркестровой флейты и флейты пикколо».

Судья с этим согласился.

«Если у подсудимого в дальнейшем появятся средства, – сообщил репортерам сержант уголовной полиции Хартфордшира из отдела по борьбе с экономическими преступлениями Джо Куинливан – полиция постарается взыскать с него все, вплоть до полной суммы общей задолженности. Для нас это очень положительный результат, он дает очень мощный посыл, что преступность не окупается» – добавил он.

Хотя во время допроса Эдвин назвал имена некоторых из своих покупателей, с точки зрения полиции дело было закрыто. У них не было возможности прочесывать записи на форумах и объявления на eBay и PayPal в надежде вернуть оставшиеся тушки птиц, которые, к тому же, скорее всего уже лишились бирок, а поэтому стали бесполезны для Тринга.

Однако последствия продолжили распространяться по всему сообществу вязальщиков мушек. Несколько покупателей Эдвина, включая того самого Мортимера, американского стоматолога, и Дейва Карна, отправили птиц, в различной степени повреждения, обратно в музей. Часть из этих людей теперь собирались в частном порядке подавать на Эдвина в суд, чтобы возместить ущерб.

Йенс Пилгаард, датский кузнец, вернул несколько птиц, которых приобрел у Эдвина. Огненного шалашника он уже продал другому вязальщику мушек, но когда обнаружил, что птица тоже была украдена из музея, сумел выкупить ее обратно и также отправить в Тринг. Пилгаард поинтересовался у Адель, может ли полиция вернуть ему малайского павлиньего фазана, стоимостью в четыре с половиной тысячи долларов, которого он обменял Эдвину на шалашника. Копию этого электронного письма он отправил Кертису, отцу Эдвина. До этого Кертис обратился к самым возмущенным покупателям, пытаясь возместить им нанесенный урон. «Назовите точную сумму в долларах, и я вам ее вышлю, – писал он Йенсу. В то же время Кертис ясно дал понять, что ничего не выплатит, если Йенс подаст на его сына в суд. – Уверен, вы понимаете, что нельзя получить сразу и то, и другое». В настоящее время Кертис был вынужден отбиваться от потенциальных обвинений в мошенничестве, которые могли быть выдвинуты против Эдвина. Однако Йенсу он так ничего и не возместил, хотя тот вернул тушки в музей.

Дэвид Карн, который позаимствовал у своей матери несколько тысяч долларов, чтобы купить плюмаж красногрудого плодоеда, узнал об аресте Эдвина только из письма Кертиса, свалившегося на него, как снег на голову. Тот спрашивал в письме, не знает ли Дэвид кого-нибудь, кто еще покупал тушки птиц у его сына. Думая о потере тушки, которую он пытался раздобыть почти пять лет, Карн чуть не расплакался от огорчения.

Он вспоминал слова Кертиса, что если не вернет свой кусок кожи с перьями в Тринг, то его «могут обыскать с полицией». Это была пугающая перспектива. «Если ко мне домой заявится толпа местных «бобби», это будет катастрофа. Вряд ли они станут разбираться, так что попросту конфискуют все мои перья. Я потрачу месяцы, доказывая, что не покупал их у Эдвина, – а в итоге, возможно, мне все равно ничего не вернут».

Карн был очень зол. После того, как он все-таки вернул в музей плюмаж красногрудого плодоеда, власти сообщили ему, что теперь он может подать в суд на Эдвина за получение денег обманным путем. Кертис много месяцев убеждал его этого не делать, но в итоге Карн все-таки получил свою компенсацию.

В весеннем выпуске 2011 года журнала «Fly Tyer» (который когда-то провозглашал Эдвина «будущим вязания мушек») появился новый раздел под названием «Криминальная сводка». Дик Таллёр, уже долгое время готовящий для журнала различные материалы, в своем интервью коротко рассказывал о краже из Тринга. Ближе к концу он упомянул, что как-то на мероприятии по вязанию мушек в Массачусетсе арестовали двух человек. «У нас давно не было никаких проблем с законом. Теперь же я опасаюсь, что даже нормальные люди, которые пытаются все делать честно, окажутся под приц».

Однако на форуме ClassicFlyTying.com Бад Гидри продолжал придерживаться политики «никаких обсуждений случившегося Тринге». Если какой-нибудь новичок по ошибке упоминал Эдвина Риста или кражу из Тринга, все быстро удаляли. Вскоре сообщество вернулось к прежней жизни. Прошло несколько месяцев, и участники снова стали вывешивать объявления о продаже перьев красногрудого плодоеда и ошейниковой котинги. На eBay регулярно появлялись и быстро исчезали перья райских птиц и гватемальских квезалов, из чего можно было заключить, что их хорошо раскупали. Было неясно, выдраны ли эти перья из каких-нибудь тушек, так и не вернувшихся в Тринг. Однако аппетиты сообщества по этой части только продолжали расти.

Адель испытывала смешанные чувства по поводу того, чем все закончилось. Она гордилась тем, что арестовала грабителя и вернула столько экспонатов в музей, но испытывала досаду, что Эдвин так и не попал в тюрьму. Однако Адель продолжала верить в правосудие, понимая, что решение должен принимать только судья и никто другой.

Королевский прокурор Чраймс был уверен, что диагноз, поставленный доктором Барон-Коэном, перевернул все дело. «Если бы не это заключение, – говорил он, – мистера Риста немедленно бы приговорили к лишению свободы на определенный срок».

Доктор Прис-Джонс из Музея естествознания все еще приходил в себя после событий прошлого года. «Это был настоящий удар под дых, – говорил он – Просто ужасно, очень угнетает». Не смотря на все недовольство сотрудников, публично музей сохранял гораздо более нейтральную позицию. В пресс-релизе, выпущенном 8 апреля (в день, когда Эдвину был вынесен приговор), Ричард Лейн, заместитель директора по научной работе, писал следующее: «Мы довольны тем, как все разрешилось. Хотелось бы поблагодарить полицию, СМИ, публику и сообщество вязальщиков мушек за помощь в возвращении многих из этих бесценных образцов. Однако нашей национальной коллекции все равно нанесен ужасный удар».

Множество тушек так никогда и не нашлись. Из двести девяноста девяти украденных птиц с нетронутыми бирками удалось вернуть только сто две штуки. Семьдесят две тушки были изъяты из квартиры Эдвина безо всяких бирок. Еще девятнадцать тушек, все без бирок, были возвращены музею покупателями, которых либо назвал Эдвин, либо замучила совесть. Хотя у хранителей коллекции музея появилось много наполненных перьями пакетиков, по-прежнему не доставало ста шести птиц.

Стоимость одних только недостающих тушек красногрудых плодоедов, котинг, королевских райских птиц и квезалов легко переваливала за четыреста тысяч долларов, и это без учета карликовых плодоедов, огненных шалашников, великолепных щитоносных райских птиц, чудных райских птиц и синих райских птиц, которые попадали на рынок так редко, что сложно было определить их истинную стоимость.

И это если только говорить о продаже всей тушки целиком. Если бы кто-нибудь начал ощипывать перья и продавать их поодиночке, стоимость бы выросла еще больше.

Мог ли Эдвин продать эти сто шесть тушек и спрятать выручку вне досягаемости британских властей?

Мог ли он спрятать где-нибудь сами тушки?

Переслать их кому-нибудь на хранение?

Однако, на тот момент никто не искал этих птиц, и никто не задавал эти вопросы.

Кроме одного человека, который бредшим вверх по реке в Нью-Мексико.

Через две недели после того, как Спенсер Сейм рассказал мне о краже из Тринга, и всего лишь через четыре месяца после вынесения Эдвину приговора я, из своего дома отдыха для писателей в Таосе, штат Нью-Мексико, подключился к видеоконференции Совета национальной безопасности. Несколько организаций, помогающих беженцам, – в том числе «List Project», – были приглашены на встречу с высокопоставленными советниками президента. Встреча прошла не очень продуктивно. Я был расстроен и зол, потому что устал слышать одни и те же официальные оправдания бездействия. Повесив трубку, я собрал рыболовные снасти и умчался в сторону заснеженных гор Сангре де Кристо, предвкушая момент, когда мой мобильный телефон перестанет ловить сигнал.

Припарковав машину на восточном краю долины реки Рио-Гранде, я спустился в ущелье по туристической тропе под названием Литтл Арсеник. Звук воды, бьющейся о камни размером с грузовик, эхом отдавался от стен каньона, заглушая мои мысли. Примерно через час я добрался до реки и собрал свою удочку для ловли нахлыстом. Резиновые сапоги прилипли к ногам в холодной воде, и к моменту, когда я начал забрасывать удочку, мое дыхание выровнялось.

Мушка, – клочок оленьего меха в форме мухи ручейника, похожей на мотылька, – быстро скользила по поверхности воды. Болтаясь в одиночестве в поисках форели, я спрашивал себя, смогу ли когда-нибудь оставить позади эту войну. Я провел год, пытаясь восстановить страну, где нам были совершенно не рады, еще год, пытаясь оправиться от почти что гибели и посттравматического синдрома, и следующие пять лет в борьбе с собственным правительством за беженцев, которые здесь были никому не нужны. Если бы не странная история про похитителя перьев, я бы мог впасть в депрессию.

За то короткое время, что прошло с момента, когда я об этом услышал, меня затянуло преступление Эдвина Риста. Оно казалось настолько странным, что это меня отвлекало. Когда Спенсер упомянул форум ClassicFlyTying.com, я зарегистрировался там и начал поиски по ключевому слову «Эдвин». Мне удалось обнаружить два поста, опубликованных в ноябре 2009 года, где он писал, что продает перья красногрудого плодоеда, чтобы купить новую флейту. Я распечатал их, а затем выписал имена всех, кто ему ответил. Я нашел пост Бада Гидри, где тот объявлял, что все обсуждения Тринга будут удалены, и подумал, а что еще тот мог удалить. Я нашел отзывы покупателей на eBay продавца с ником Fluteplayer 1988 и видео с Эдвином на YouTube.

У меня не было никакой стратегии. У меня не было никакого опыта по выслеживанию воров. Я ничего не знал о птицах и лососевых мушках.

В свободное время я сидел и щелкал компьютерной мышью, распечатывая беседы этой странной субкультуры, породившей такое невероятное преступление.

Мне постоянно приходилось просить Спенсера помочь мне расшифровать жаргон этого форума. Когда бы мы ни рыбачили, я засыпал его вопросами о вязальщиках викторианских мушек и о том, какие перья они используют. В попытках постичь притягательность этого искусства я провел шесть часов у него дома, тренируясь вязать «Красного бродягу», оранжево-желто-красную мушку, описанную в «Лососевой мушке» Келсона. У ног спал рыжевато-коричневый лабрадор по имени Бумер, из радио в другой комнате доносился голос Таунса Ван Зандта[39], пока Спенсер методично разъяснял мне премудрые навыки, необходимые для привязки плюмажа к крючку, и терпеливо отвечал на град вопросов.

Упомянув о статье из британской прессы, где говорилось, что в Тринг так и не вернулось более сотни птиц, стоимостью якобы сотни тысяч долларов, я спросил, не считает ли он, что эти птицы остались в руках кого-нибудь из сообщества вязальщиков мушек.

– Если хочешь и правда во всем этом разобраться, – ответил Спенсер, и глаза его блеснули, – поезжай в Сомерсет.

Две недели спустя, узнав, что меня исключили из списка приглашенных на встречи с Советом национальной безопасности, я стал искать билеты на самолет в Сомерсет, штат Нью-Джерси, чтобы полететь на 21-й Международный симпозиум вязальщиков мушек, который должен был пройти в отеле «DoubleTree». Я понимал, что просто пытаюсь убежать от проблем, но меня преследовала безумная мысль, что если я доберусь туда, то наткнусь на пропавших птиц из Тринга.

За стенами отеля по автостраде 287 над рекой Раритан проносились фуры. Было холодно, стоял поздний ноябрь. Идя по парковке, я увидел Джона Маклейна – легко узнаваемого по фотографиям с форума – который, стоя у черного входа в отель выкурил сигарету в, казалось, три затяжки. На лбу у владельца FeathersMc.com красовался свежий порез, а на лице было написано «Даже не спрашивай». Я хотел подойти и задать ему пару вопросов об Эдвине, но он бросил на меня такой взгляд, что я нервно поспешил пройти мимо.

Внутри собрались сотни вязальщиков, которые слонялись по большому залу отеля с сумками для покупок, набитыми разноцветными сверкающими перьями. В ближайшем киоске покупатель смотрел на свет через пучок куриных перьев, крашенных в лимонно-зеленый, сощурившись, будто проверял чистоту алмаза. За ним были навалены в корзины и развешаны на стеллажах сотни тушек, фрагментов и пакетиков с перьями. В каждом проходе продавцы предлагали крючки, книги, тинсели и мех. Небольшие группки мужчин с подкрученными усами и в куртках бренда «Members Only»[40] молчаливо собирались вокруг стендов знаменитых вязальщиков, которые в монашеском сосредоточении склонялись над своими тисками, глядя сквозь увеличительные стекла на перья, приматываемые к крючкам.

Какого черта я вообще здесь делаю?

Одно дело вынюхивать что-то на форуме, но приезд на симпозиум был серьезным повышением ставок. Внезапно я почувствовал себя неуверенно и по-дурацки. У меня была небольшая стопка распечаток про кражу из Тринга, но что я вообще знал? Я не смогу отличить один подвид птиц от другого и не знаю, какие из них защищены CITES. О вязании мушек я не знаю почти ничего. Я чувствовал себя совсем не в своей тарелке в окружении этих странных людей и мертвых птиц.

Я прокрался к стенду Роджера Плорда, чье имя было мне знакомо по форуму. Он как раз вязал лососевую мушку перед несколькими зрителями. Во время какого-то особенно сложного этапа этого процесса, когда мушка могла развалиться от малейшего рывка или, наоборот, потери натяжения лески, один из зрителей, – плотно сбитый мужчина лет пятидесяти, в очках, – задержал дыхание так, что аж надул щеки. Наконец он продолжительно присвистнул от восхищения, издав звук, похожий на падение авиабомбы. Все остальные закивали и придвинулись ближе.

Плорд впервые заинтересовал меня, когда я наткнулся на мушку, сделанную им в память о теракте 11 сентября. Для мушки под названием «Америка», созданной в память о погибших, требовались золотой тинсель, красный, белый и кобальтовый шелк, а также перья семи видов птиц, включая зимородка, чубатую цесарку и сине-желтого ара. «Америка» ушла с аукциона за триста пятьдесят долларов, но с одного взгляда на стенд Плорда можно было понять, что настоящие деньги тут получают не за продажу мушек. Истинные сокровища были утрамбованы в высокие, по пояс, ящики. Плорд продавал всевозможные части птиц, – крылья, хвосты, плюмажи, грудки и шейки. Одна из корзин была заполнена застегивающимися пакетами с головами попугайчиков, полуоткрытые клювы которых словно застыли в беззвучном крике.

– У вас есть красногрудый плодоед или котинга? – спросил я как можно более обыденным тоном.

Плорд поднял глаза от своих тисков и окинул меня строгим, оценивающим взглядом. В следующий момент он вытащил из-под стола крупную папку-скоросшиватель и протянул мне. Мое сердце забилось, пока я перелистывал файл за файлом с переливающимися синими и крохотными черными с оранжевым перьями. Почему он прятал их под столом? Может быть, это были перья птиц из Тринга? Законно ли вообще продавать что-то такое? А если бы нас увидел сотрудник Службы охраны рыбных ресурсов и диких животных?

– Сколько за этот набор? – спросил я дрогнувшим голосом, показывая на конверт с восемью перьями красногрудого плодоеда.

– Эти по девяносто.

– Ух ты, ясно.

Плорд в мгновение ока понял, что я не серьезный покупатель, и вернулся к своей мушке. Поддавшись порыву, я выпалил, что думаю написать что-нибудь о краже птиц из музея Тринга. На лице Плорда промелькнула вспышка гнева. Она забрал папку, спрятал ее снова, и снова принялся за вязание. Повисло неловкое молчание, пока он, наконец, не процедил, не поднимая взгляда от своей мушки:

– Не думаю, что вам стоит об этом писать.

– Почему нет?

– Потому что у нас, вязальщиков мушек, очень сплоченное сообщество, – ответил он, взглянув мне прямо в глаза, – И вам не захочется нас разозлить.

Растерявшись, я оглянулся вокруг. Свистевший человек пытался прожечь меня взглядом.

После Фаллуджи и всей моей борьбы с правительством я привык ко всякого рода угрозам, однако в том, что меня пытался запугивать человек, держащий в руке пучок перьев, было что-то волнующее. У меня возникло чувство, что я на правильном пути.

– Чтобы вы знали, – пробормотал Плорд, – я не купил ни одной из тех птиц.

На то, чтобы остальные посетители распознали во мне чужака, ушло совсем немного времени. Явившись безо всякого плана, я, казалось, в первые же несколько минут утратил все шансы узнать, что же случилось с оставшимися птицами из Тринга. Большую часть дня я провел, разгуливая вокруг под хмурыми взглядами здоровенных мужчин. Если я спрашивал про райских птиц или красногрудых плодоедов, то в ответ получал лишь презрительные улыбки и фальшивое удивление.

Не желая уходить с пустыми руками, я собрал всю свою решимость и подошел к стенду человека, которого я видел снаружи, того самого, что продал Эдвину его первые перья.

Джон Маклейн был одет в мешковатую черную рубашку-термо и штаны с подтяжками. Его седые волосы были коротко пострижены, а глаза полны усталости. Глядя, как он разговаривает с покупателем у своего стенда, я подумал, что что-то в бывшем детективе выглядит неуместно, будто он никак не мог поверить, куда же его завела жизнь на пенсии. Когда я спросил, можно ли с ним поговорить о краже из Тринга, он ненадолго задумался, а потом накинул свою зимнюю куртку.

– Черт с ним, все равно собирался перекурить.

Я пошел за ним на парковку через черный вход.

– Окей, так что ты хотел узнать, – спросил он, зажигая сигарету.

– Во-первых, насколько мне следует волноваться, – пошутил я, рассказав ему о словах Плорда.

– Да уж, Гвидо придет за тобой, – хихикнул Маклейн, покачав головой. – Они заставят тебя замолчать. Глубины Ист-Ривер по тебе плачут!

Когда я спросил его про Эдвина, он ответил, что никогда не мог представить, что тот способен на такую глупость, как кража со взломом из музея. Однако он вполне осознавал власть, которые имели над сообществом эти птицы.

– У всех ломка по настоящим перьям красногрудого плодоеда. Только глянь на этих взрослых мужиков, у которых из-за горстки дурацких перьев начинают трястись поджилки! Если задуматься, это и правда ненормально.

Но последствия совершенной Эдвином кражи его мало заботили.

– Ничего такого особого не произошло, – сказал он – кроме того, что теперь ни одного вязальщика мушек больше никогда подпустят к запасникам музея. Если вернуться к моему прошлому, как офицера полиции… Ну что он украл? Перья? Да, но это всего лишь преступление против собственности. – Он закурил еще одну сигарету, – На мой взгляд, сажать надо за насильственные преступления.

Мы немного посидели в тишине. Да, при краже птиц из Тринга Эдвин не причинил никому физического вреда, однако его поступок казался мне гораздо менее безобидным, чем простое преступление против собственности.

– Но, Джон, – сказал я, – Он ведь украл две сотни девяносто девять птиц! И многих из них так и не нашли! Где же они могут быть?

Маклейн, казалось, предвидел мой вопрос.

– Спросите в Тринге, когда они последний раз пересчитывали своих птиц, – хмыкнул он.

– Что вы имеете в виду?

– У них есть инвентарная опись, хорошо, и вот произошла утрата. Как они определили, что именно было украдено? – поинтересовался он, – Птицы могли пропадать десятилетиями! Может, кто-то одолжил птицу, чтобы показать в школе, ну, знаете. Другой положил птицу не в тот ящик, – да таких причин может быть тысяча.

Он сделал паузу, чтобы дать мне время переварить его гипотезу.

– Я просто говорю то, что знаю. Они могут думать, что у них украли две сотни девяносто девять образцов, но так ли это? Вряд ли они вообще знали, сколько этих образцов было с самого начала. Потому что никто их не считает!

Я даже не знал, что ответить.

– Они просто их не считали! – вставая, воскликнул Маклейн. – Они не считали своих птиц перед там, как Эдвин их украл. Они не пересчитывали их каждый год, они просто их не считали!

С этими словами он потушил сигарету и пошел внутрь.

Обескураженный, я отправился обратно к своей машине. Неужели я придумал себе загадку там, где ее не было? Мог ли кто-нибудь потихоньку таскать тушки из музея еще до Эдвина? Или в Тринге ошиблись в подсчетах, – с их коллекцией в сотни тысяч образцов они просто не могли точно определить число? Что, если в день ареста из квартиры Эдвина изъяли все, что было, и не существовало никаких недостающих птиц?

На эти вопросы могли ответить всего несколько человек. Вернувшись из Сомерсета, я отправил Эдвину электронное письмо, спрашивая, не согласится ли он рассказать мне свою историю. Он вежливо отказался. Учитывая, что еще не истек срок его условного заключения, меня это не удивило.

Так что оставались только хранители коллекций Тринга. Однако каждый раз, когда я писал музею, пытаясь договорить о встрече, они отвечали уклончиво и присылали пресс-релизы, которые я уже видел.

Пока я не мог разобраться, насколько точно Тринг считал своих птиц, я находился в тупике. Наконец мне надоело ждать и я купил билет в Лондон, сообщив музею, что еду к ним с целым списком вопросов.

Была середина января. Я сел в Мидлендский поезд до Тринга, заскользивший мимо припорошенных снегом полей и голых деревьев, на ветках которых сидели нахохлившиеся вороны. Сойдя на крошечной станции этого городка, я задался вопросом, на какой из скамеек Эдвин с чемоданом краденых птиц нервничал в ожидании поезда. Над одной из них висела афиша «Лебединого озера», в постановке Английского национального балета. Прима-балерина красовалась в пачке из перьев.

Поднявшись по станционной лестнице, я быстрым шагом одолел три километра до Тринга. Как и Эдвин, я так хорошо изучил маршрут, что мне была не нужна карта. Вот канал Гранд Юнион, где в ста метрах ниже по течению в холодной воде пришвартован плавучий дом. Вот Беггарз Лейн. Вот Пендли Фарм и паб «Робин Гуд». Я свернул на Эйкмен-Стрит так естественно, будто там вырос, и прошел мимо полицейского участка по дороге в музей. В последний момент я отправил сержанту уголовной полиции Хопкин просьбу об интервью, но пока еще не получил ответа.

Встреча с хранителями коллекции Тринга у меня была запланирована на следующий день, но, раз уж я проделал столь долгий путь, мне не терпелось начать что-то вынюхивать. Я бродил по залам музея, фотографируя чучела птиц и медведей, выставленных на всеобщее обозрение уже более сотни лет.

Завернув за угол, я наткнулся на парочку старшеклассников, целовавшихся рядом с выставкой носорогов. После того, как они умчались, я не смог не обратить внимание на висевшую на стене камеру наблюдения. Я подошел к табличке, висевшей рядом с носорогами.

Я подумал, что табличку и камеры повесили после случившегося 27 августа 2011 года. Прошло всего несколько месяцев после вынесения Эдвину приговора, когда британец по имени Даррен Беннетт, сорока двух лет от роду, выбил фасадное окно музея и отбил молотком рога двум экспонатам, – чучелам индийского и белого носорога. Северных белых носорогов в живых осталось всего шесть штук, поэтому технически этот вид считается вымершим, – после того, как на него столетиями охотились из-за якобы присущих рогу целебных свойств. Последние несколько десятилетий спрос подстегивали китайцы, верящие, что измельченный рог лечит эректильную дисфункцию, а также вьетнамская золотая молодежь, употребляющая его на вечеринках как наркотик. Хотя рог носорога состоит всего лишь из кератина, – того же белка, из которого сделаны наши ногти и лошадиные копыта, – килограмм рога, украденный Беннеттом, мог уйти на черном рынке больше чем за триста пятьдесят тысяч долларов.

Если бы, конечно, эти рога были настоящими. За несколько месяцев до случившегося Европол предупредил об организованной преступной сети, стоящей за десятками краж из музеев, которая охотилась на рога носорогов. Так что в Тринге настоящие рога заменили на гипсовые копии.

Однако, если Эдвину все сошло с рук, то Даррен Беннетт получил десять месяцев лишения свободы, потому что украл килограмм гипса в форме рогов.

Я собирался на встречу, запланированную на следующий день, с простой целью. Перед тем, как отправиться на свою не очень хорошо обдуманную охоту за недостающими тушками, я хотел бы услышать непосредственно от хранителей музейной коллекции, что они все подсчитали правильно, и недостающие птицы действительно существуют. Маклейн поставил под вопрос компетентность сотрудников музея. Учитывая, что вскоре после кражи, совершенной Эдвином, в музей вломился еще и Беннетт, я подумал, – а может, Маклейн был прав? Насколько вообще легко было ограбить этот музей?

Я вошел в главный вход Корпуса Орнитологии под звуки отчаянно пищавшей сигнализации. Охранница на входе улыбнулась как ни в чем не бывало и попросила мой паспорт. Записываясь в журнал посещений, я поинтересовался, в чем дело.

– Я стараюсь ее игнорировать, – подмигнула она, объяснив, что сигнализация сработала во время регулярной чистки датчиков системы пожаротушения.

Я начал было листать журнал посещений, надеясь найти имя Эдвина, однако меня быстро перехватил молодой пресс-секретарь, который проводил меня в хорошо освещенный конференц-зал. В ожидании хранителей коллекции я рассматривал в окно кирпичную стену, ту самую, через которую перебирался Эдвин. Мне стало интересно, не это ли окно он разбил.

В углу стояло несколько поддонов кремового цвета, в которых лежало довольно много тушек птиц, конфискованных у Эдвина. Большинство из них до сих пор были запечатаны в пакеты для вещественных доказательств. Один из поддонов был завален пластиковыми пакетами с застежкой, набитыми перьями красногрудого плодоеда. На некоторых из них Эдвин нарисовал маркером улыбающиеся рожицы.

Наконец появились доктор Роберт Прис-Джонс и Марк Адамс. Хранители музейной коллекции явно были не в восторге от предстоящего обсуждения событий 23 июня 2009 года, особенно с защитником прав беженцев, который по совместительству решил провести любительское расследование кражи птиц.

Я начал с рассказа про одно любопытное мнение о научных музеях, которые услышал на соммерсетском фестивале. Некоторые вязальщики мушек спрашивали, зачем музеям, где хранятся сотни тысяч тушек, множество экземпляров птиц одного и того же вида. Не лучше ли их взять и продать людям, которые в них действительно нуждаются? Желая добиться ответа, я попытался спровоцировать хранителей коллекции, процитировав этих вязальщиков, что «делая мушки, они прославляют красоту этих птиц, – и это гораздо лучше, чем просто запереть их в подвале какого-нибудь музея».

– Соединенное Королевство тратит миллионы фунтов на музеи естествознания не для того, чтобы все это просто лежало! Это сохранение ресурса, имеющего огромное научное значение! – насупил брови Прис-Джонс, глядя на меня сквозь очки. – Мне сложно даже придумать что-то умное в ответ на такую чепуху!

Мир и так в долгу перед знаниями, полученными с помощью этих образцов, – объяснили они с коллегой. Именно эти тушки птиц помогли Уоллесу и Дарвину сформулировать теорию эволюции путем естественного отбора. В середине XX века ученые провели сравнение современных яиц с историческими образцами из музейной коллекции и доказали, что скорлупа стала значительно тоньше, что снижает выживаемость птиц. Это было вызвано применением пестицида ДДТ, который в итоге запретили. Позже, перья из коллекции морских птиц, которую собирали на протяжении ста пятидесяти лет, пригодились, чтобы зафиксировать постоянно растущий в океанах уровень ртути. Накопление ртути ведет к снижению численности популяций животных и угрожает здоровью людей, которые едят рыбу с высоким содержанием этого металла. Исследователи поэтично назвали эти перья «памятью океана».

Многие из этих птиц хранились в музейных шкафах еще до того, как в обиход вошло само слово «ученый». За сотни лет каждое открытие, – клеточного ядра, вирусов, естественного отбора, концепции генетической наследственности и революционное открытие ДНК – давало новый инструмент для исследования одной и той же птицы. Исследователь в начале XIX века, рассматривающий тушку в простой микроскоп, не мог даже предположить, что в XX веке будет открыто с помощью масс-спектрометров, или магнитно-ядреного резонанса и высокоэффективной жидкостной хроматографии в XXI. Ежегодно хранители коллекции музея предоставляли этих птиц сотням ученых из все более специализированных областей науки: биохимикам, эмбриологам, эпидемиологам, остеологам и популяционным экологам.

В наше время ученые могут выдернуть перо одного из хранящихся в Тринге образцов XVII века и, основываясь на концентрации изотопов углерода и азота, установить, чем питалась эта птица. В свою очередь, это позволяет воссоздавать целые исторические цепочки питания и понимать, как изменялись виды или куда они мигрировали, когда исчезал прежний источник пищи.

В настоящее время ДНК костей старых образцов из коллекции Тринга используется в работе по сохранению находящегося под угрозой вымирания калифорнийского кондора. Подающая надежды область био-возрождения, или восстановления вымерших видов, отчасти полагается на извлечение ДНК из музейных образцов, чтобы вернуть к жизни исчезнувших птиц вроде странствующего голубя.

Я понял, что сохранение музейных птиц, – это в некотором роде сохранение оптимистичного взгляда на будущее человечества. Хранители коллекции, поколение за поколением, защищали образцы от насекомых, солнечного света, немецких бомбардировщиков, пожара и краж, объединенные верой в то, что эта коллекция жизненно необходима для человечества, стремящегося к новым знаниям. Они понимали, что птицы хранят ответы на вопросы, которые еще даже не заданы.

Однако, во многом, их миссия зависела от того, что приезжающие изучать коллекцию тоже разделяют это убеждение. Эдвин воспользовался этим доверием, чтобы спланировать свое преступление. Так что теперь, когда столько тушек были утеряны или лишены своих ярлыков, в научной летописи образовалась ужасная дыра. Единственное, чем можно было восполнить эту утрату, – найти как можно больше украденных образцов, причем именно образцов с бирками.

Пытаясь пояснить свою точку зрения, Прис-Джонс подошел к поддонам с останками птиц и извлек оттуда полиэтиленовый пакет с тушкой огненного шалашника без бирки. Те семнадцать птиц, которые украл Эдвин, – объяснил он, – представляли собой не только всю коллекцию шалашника в самом Тринге, но более половины образцов этой птицы во всех коллекциях мира. Современной науке был нанесен непоправимый удар.

В другом поддоне было то, что осталось от хранившихся в Тринге гватемальских квезалов. Из тридцати девяти птиц этого вида, находящегося под защитой CITES, музей вернул двадцать девять с бирками, – однако Эдвин срезал почти со всех изумрудные полуметровые хвосты. Рядом с целыми тушками лежали четырехлитровые пластиковые пакеты, набитые сотнями маленьких переливающихся перышек с зелеными кончиками, – судя по всему, выдранные из тех тушек, которые до сих пор не нашли.

Целый квезал достигает в длину, от клюва до хвоста, примерно метра двадцати сантиметров. В первых газетных заметках о преступлении полиция предполагала, что птиц унесли в шести больших мусорных мешках. Однако позже адвокат Эдвина утверждал, что у того был только один чемодан.

– Вы когда-нибудь задумывались, как именно он смог вытащить отсюда всех этих птиц? – спросил я.

– Мы очень много над этим думали! – воскликнул Прис-Джонс, на мгновение показав свои истинные эмоции, однако быстро спохватился и снова умолк.

– У нас нет ни доказательств, ни какой-то еще информации о том, как Рист это сделал, кроме того, что он рассказал полиции, – ответил Адамс. Пресс-секретарь поерзала в своем кресле.

– Как вы думаете, у него был сообщник?

– Как вы уже знаете, – заметил Прис-Джонс – Рист признал свою вину. Это значит, что расследование прекратили до того, как появилась возможность что-то узнать.

Фактически, признавшись, Эдвин остановил поиск недостающих тушек. Хотя хранители коллекции испытали некоторое облегчение, что хотя бы треть птиц была возвращена с бирками, Адель больше не могла помочь им с поиском всего остального.

Предположительно утраченного.

А что, если Маклейн был прав, и все детективы мира не смогли бы найти недостающие тушки, потому что в музее и сами не знали, сколько вообще птиц было украдено? Задавая этот вопрос, я чувствовал себя очень бестактно, – особенно, стоя рядом с остатками птиц, которые музей был должен хранить и защищать. Однако, я проделал слишком долгий путь, чтобы вернуться восвояси, так и не узнав правды. Я сказал, что, по мнению некоторых вязальщиков мушек, никаких недостающих птиц и не было, – тем утром, когда Эдвина арестовали, конфисковали все, что он украл.

– Они считают, что цифры расходятся из-за плохого учета, а вы просто строите догадки, – сказал я, поморщившись, когда пришлось добавить слова Маклейна «им просто нужно поискать в другом ящике».

Прис-Джонс взглянул на меня так, будто я дал ему пощечину.

– Да что он знает о Тринге? Ничего!

– Это просто говорит о том, что он и понятия не имеет, как работает музейная коллекция, – пробормотал Адамс.

На этом Прис-Джонс протянул мне распечатанную табличку, которую он захватил на интервью. В ней были скрупулезно указаны точное число тушек, найденных в квартире Эдвина в день его ареста (174 шт.), количество тушек с бирками (102 шт.) и без них (72 шт.) и количество тушек, которые впоследствии вернули почтой (19 шт.).

– Что, если я помогу вам вернуть недостающие тушки? – неожиданно для себя самого выпалил я.

Адамс сделал жест в сторону горки пакетов, наполненных бесполезными для науки перьями, и ответил, что имеет смысл возвращать только целые тушки, причем с прикрепленными бирками.

Когда пресс-секретарь вклинилась в разговор напомнить, что мое время истекло, я осознал, насколько оживился во время интервью, – так меня вдохновила идея снова начать расследование, закрытое тем утром, когда Эдвин был арестован. Я улыбнулся и сказал, что мне было бы тяжело сохранять проявленную Адамсом и Прис-Джонсом невозмутимость, если бы я оказался на их месте.

– Так мы англичане, а не американцы, – ответил Прис-Джонс.

– Но как вы себя чувствуете, зная, что Рист не провел в тюрьме ни дня? Что он все равно закончил Королевскую академию?

– А если бы он сел в тюрьму, как бы это с материальной точки зрения отразилось на нашей ситуации с наукой? – пожал он плечами.

– Разве это не принесло бы морального удовлетворения?

– Откуда у вас такой интерес к нашей эмоциональной реакции? – отрезал Прис-Джонс.

Повисла тишина. Наконец он признался.

– Это чувство полного отчаяния. Наше дело, – вечно хранить эти коллекции, чтобы они оставались доступными для науки. Невыносимо знать, что часть из них подверглась вандализму. Нам придется разбираться с этим десятилетиями, – продолжил он – пытаясь понять, какую информацию еще можно извлечь из некоторых образцов. Не факт, что у нас вообще что-то получится. Это десятки лет потраченного времени.

Он покачал головой.

– Это полная бессмыслица. Преступление, совершенное помешанными или одержимыми.

В конце нашей встречи Прис-Джонс вручил мне небольшую стопку распечаток, сверху которой лежали пресс-релизы музея. Поскольку я читал их уже столько раз, я сложил их пополам и засунул в задний карман.

Позже тем вечером я зашел в паб «Эйкмен» за пинтой Трингского красного эля. По вкусу он был похож на смесь диетической кока-колы без газа и еще более выдохшегося пива. На другой стороне улицы, рядом с полицейским участком, располагалось местное туристическое бюро, заполненное буклетами о местных достопримечательностях. Среди них висел хвастливый плакат о происхождении Джорджа Вашингтона, прадед которого был родом из Тринга. В 1656 году он отплыл торговать в Виржинию, но его корабль разбился на реке Потомак, и он так и остался в Америке.

С трудом глотая эль, я пытался сопоставить допущения, высказанные вязальщиками мушек, с тем, что мне показали Адамс и доктор Прис-Джонс. У вязальщиков мушек были очевидные причины заявлять, что в Тринге не знали, сколько именно птиц украл Эдвин. Если никаких недостающих птиц не было, значит, преступление не могло продолжаться, а все последствия кражи из Тринга ложились на плечи одного человека, – Эдвина Риста.

Хранители музейной коллекции утверждали, что на допросе Эдвину предъявили список птиц, и он признал его точным. Показанная мне таблица не только дала мне уверенность в подсчетах Тринга, но и опровергла мысль, что в сообществе вязальщиков Эдвин был единственной паршивой овцой. После ареста Эдвина его покупателями в музей было отправлено всего девятнадцать птиц, что составляло 6 % от их общего числа. Сколько их еще ходит по сообществу, а владельцы держат у себя краденое имущество, зная об этом?

До посещения Тринга единственное число, которое я узнал из сообщений в прессе, было сто девяносто один, – количество изъятых тушек. Согласно таблице Тринга, в тот же день по почте было возвращено еще две тушки, так что число доходило до ста девяноста трех. Поскольку общее количество украденных образцов составляло двести девяносто девять, мне предстояло отыскать еще сто шесть птиц.

Но что насчет пластиковых пакетов, набитых кусками птиц и отдельными перьями, которые тоже были найдены у Эдвина в квартире? В одной из статей я видел фотографию улики из полицейского участка, на которой рядом с пятью грудками красногрудого плодоеда лежал плюмаж огненного шалашника, срезанный со спины птицы. Эдвин отрезал куски с наиболее ценными перьями от тушек, которые, скорее всего, выбросил, так что теперь они валялись на какой-нибудь свалке близ Лондона. Это бы снизило число недостающих тушек, правда?

К счастью, таблица из Тринга содержала колонку, где было отмечено «приблизительное кол-во образцов, представленных перьями и фрагментами тушек» для каждого вида птиц. Мне было очень жаль сотрудников, которые были вынуждены проводить такую оценку. Вряд ли во время обучения их готовили к тому, чтобы отвечать на возникшие вопросы: сколько перьев в гватемальском квезале? Можно ли считать одним образцом два крыла райской птицы, без тушки? Тщательно прочесав все пакеты, сотрудники пришли к заключению, что ненайденными оставались шестьдесят четыре тушки.

Эта табличка была словно половина карты, открывающей побережье неведомой страны. Столбец, обозначающий количество и вид так и не найденных птиц, сиял, как точка старта в пути, который вел в Terra incognita все продолжающегося преступления.

Мысленно я пробежался по всем возможным препятствиям к поиску. Чтобы отыскать покупателей Эдвина, я должен был понять, как найти доказательства продаж в объявлениях, которые были удалены. Нужно было как-то убедить Риста поговорить со мной. Нужно было понять, работал ли он один или с сообщником. Нужно было пробить стену молчания, окружавшую кражу из Тринга в сообществе вязальщиков мушек и завоевать достаточно доверия, чтобы они начали делиться со мной своими секретами.

Я отвлеченно листал стопку пресс-релизов, которую дал мне Прис-Джонс, не ожидая найти там ничего нового. Однако последней оказалась страничка под названием «Протокол полицейского допроса Эдвина Риста».

Официальная версия, выдвинутая адвокатами Эдвина, сразу же начала разваливаться. В статьях, которые цитировали их судебные замечания, действия Эдвина выставлялись импульсивными и любительскими. Адвокаты утверждали, что он потратил «всего лишь пару недель» на планирование. Но в протоколе была описана вся хронология планов Эдвина, в том числе то, что впервые он под ложным предлогом написал музею в феврале 2008 года, за целых пятнадцать месяцев до кражи. Рист признавал, что за три месяца до своего первого посещения музея, когда он сделал фотографии птиц, он обсуждал по скайпу свои планы с соседом по квартире. За месяц до кражи он купил стеклорез и коробку шариков от моли. Кроме того, во время допроса Эдвин признался, что повесил на дверь дополнительный замок, чтобы сохранить птиц, и приобрел полторы тысячи пластиковых пакетов с застежкой, чтобы торговать перьями.

Во второй части документа был перечень людей, которых Эдвин назвал в качестве своих покупателей, вместе с ценами, по которым он продавал товар. В нем было четыре покупателя и девять птиц с итоговой суммой в семнадцать тысяч долларов. Подозрительно, что он не упоминал о перьях красногрудого плодоеда, объявление о которых я видел на ClassicFlyTying.com. Если Эдвин не рассказал о них на допросе, что еще ему удалось скрыть? Кто еще мог покупать у него тушки? Все ли из четырех упомянутых покупателей вернули приобретенных птиц в Тринг?

Я не знаю, намеренно ли в музее мне отдали этот документ, но это было самое веское из имевшихся у меня доказательств, которое открывало сразу несколько путей для расследования.

Когда я вышел наружу на морозный воздух, у меня зазвонил телефон. Это была сержант уголовной полиции Хопкин, которая согласилась встретиться со мной на следующий день. Воодушевленный близостью места преступления, которое я теперь точно собирался раскрыть, я свернул на «общественный пешеходный путь 37» в поисках того места, где Эдвин перелезал через стену.

Стояла кромешная темнота, издалека сквозь холодный воздух доносился призрачный звон колоколов церкви Святых Петра и Павла. Я ускорил шаг, и кирпичные стены вокруг пешеходной дорожки начали отражать каждый шаркающий звук, так что вслед мне неслось эхо моих шагов. Я был удивлен, как сильно у меня бьется сердце, когда наконец оказался позади корпуса Орнитологии и, широко раскрыв глаза, огляделся. Никто бы его здесь не увидел. Никто бы не услышал звук разбившегося стекла, если бы не проходил мимо. Хотя высокий человек вполне мог в этом месте перелезть стену, лично я бы хотел, чтобы меня кто-нибудь страховал. Встав на цыпочки, я попытался рассмотреть окно, чтобы понять, насколько большой чемодан Эдвин смог бы в него протащить, но мне не хватило обзора.

На мгновение я даже подумал, не залезть ли наверх, но потом представил свой разговор с охраной, если бы она как раз проходила с другой стороны.

– Я по старой полицейской привычке навела о вас справки, – с усмешкой сказала Адель, на следующее утро встретив меня на дорожке около музея. Во время моего приезда фасад Корпуса Орнитологии находился на реконструкции, и здание было опутано лесами и синей сеткой, защищающей рабочих от падающих кусков облицовки. С лесов свисали большие таблички «PERMANEX SECURITY», украшенные логотипом в виде хмурого белоголового орлана.

Адель говорила очень коротко: она опускала местоимения и сообщала только важные детали.

– Очевидно, бывал здесь раньше. Затем прошел здесь, – сказала она, имея в виду Эдвина и показывая на часть стены, проходившую за музеем. – Пролез вверх. Здесь резал стекло.

При свете дня я смог разглядеть, что на окне, которое разбил Эдвин, теперь стояла решетка, но в колючей проволоке все еще красовалась прорезанная им дыра. Адель показала место, где нашла кусок латексной перчатки, стеклорез и следы крови.

– Как вы думаете, он действовал в одиночку? – спросил я, глядя на дыру в колючей проволоке.

– Я спрашивала, был ли кто-нибудь еще, – ответила следователь. У нее на поясе тихо пищала рация. – Я никогда не смогу доказать, что он действовал самостоятельно. Но и обратное не смогу доказать. Я работаю с тем, что у меня есть. Так что…

– Вы спрашивали его про недостающие тушки? – поинтересовался я.

Она сказала, что Эдвин назвал несколько имен, – те же самые, что были в документе, который мне отдали хранители коллекции Тринга, – но, якобы, он затруднялся вспомнить, что именно он им продал. Поиски полиции ограничились обращением к публике. На него откликнулось несколько человек, которые вернули тушки, но проблема была в том, что «это были люди из разных точек мира, так что проводить дальнейшее расследование было нелегко».

Почувствовав, что я несколько разочарован ее ответом, Адель повторила тоже самое, что и доктор Прис-Джонс: признание Эдвином вины фактически положило конец расследованию. Она сказала, что они проверили одного канадца и пару американцев, чьи имена всплыли в ходе расследования, но разыскивать каждую пропавшую тушку у нее не было ни времени, ни ресурсов. Она должна была раскрыть преступление, и она это сделала.

– Но разве вам не кажется, что справедливость не восторжествовала? – продолжал давить я, намекая на то, что Эдвин так и не попал в тюрьму.

– Когда ты работаешь в полиции, то делаешь свою работу, а дальше уже дело Королевской прокуратуры. Все эти переговоры с адвокатами и так далее, мне не обязательно этим заниматься. Я могу быть не со всем согласна, но это уже не моя часть истории.

Из статей про судебные заседания я знал, что диагноз синдрома Аспергера, поставленный д-ром Барон-Коэном, сыграл ключевую роль в том, чтобы спасти Эдвина от тюрьмы. Однако каждый раз, когда я спрашивал вязальщиков мушек, которые его знали, был ли у него этот синдром, они только смеялись над моей наивностью. Поскольку именно Адель допрашивала Эдвина, я спросил ее, что она думает.

– Да, это вопрос на миллион долларов! И я не могу на него ответить, – она взяла паузу, думая, что сказать дальше. – Однако, если бы у меня был синдром Аспергера, я бы очень разозлилась на того, кто сказал, что этот синдром сделал его преступником. Иначе все бы с синдромом Аспергера совершали бы преступления.

Наш разговор прервал телефонный звонок ее сына. Когда она закончила разговор, я спросил, сможет ли она снова открыть дело, если я найду, у кого остались птицы из Тринга.

Адель ответила, что ей бы пришлось обратиться в вышестоящие инстанции, и, в зависимости от того, где бы находились птицы, связаться с Европолом или Интерполом.

– Но да, если бы у нас появились доказательства, это было бы прекрасно. Мы бы попробовали вернуть эти тушки.

Покинув Англию, я сделал два вывода. Во-первых, вопреки утверждениям сообщества вязальщиков мушек, учет в музее Тринга был точным. У них до сих пор недоставало как минимум шестидесяти четырех тушек, потенциальной стоимостью в сотни тысяч долларов. Я не знал, были ли эти птицы ощипаны полностью, лишившись бирок, или до сих пор хранились на чердаке у какого-нибудь сообщника, ожидая, когда все утихнет и их можно будет разделать на продажу. Черт возьми, да Эдвин сам мог их спрятать в какой-нибудь камере долговременного хранения.

Во-вторых, никто не собирался заниматься розысками, кроме меня.

Сначала история кражи из Тринга – полная одержимых чудаков, странных птиц, музеев, набитых экспонатами, допотопных схем мушек, викторианских шляпок, перьевых контрабандистов, расхитителей гробниц, где в центре всего оказался вор-флейтист, – была для меня желанным способом отвлечься от постоянного давления на работе, где я пытался помогать беженцам.

Я относился к этой истории, как к развлекательной головоломке, периодически начиная искать то одно, то другое, и в свободное время обращаясь к разным людям из сообщества вязальщиков мушек. Однако после моего визита в Тринг, когда я осознал масштаб кражи и размер потери, которую она нанесла научному обществу, когда я понял, сколько еще тушек не найдено, что-то изменилось. Развлечение превратилось в миссию, в поиск справедливости там, где этой справедливости не было.

Вернувшись в бостонскую квартиру, я прилепил скотчем листок с таблицей из Тринга и выдержки из разговора с Адель на стену рядом с компьютером.

Скоро передо мной начала вырисовываться стратегия. Поскольку Эдвин продолжал игнорировать посылаемые ему предложения о встрече, я решил сужать вокруг него круги, беседовать с теми, кто покупал у него птиц, узнавать имена других покупателей, уговаривать их переслать мне электронные письма криминального содержания и выяснять, был ли у него сообщник. Если Эдвин начнет думать, что у меня на него что-то есть, – прикидывал я, – он решит, что в его интересах рассказать свою версию событий.

До нынешнего момента у тех членов сообщества, которые покупали музейных птиц, не было никаких причин, чтобы разговаривать с чужаком вроде меня. Однако теперь, когда у меня были доказательства в виде выписки из полицейского протокола, некоторые из них запели по-другому.

Из тех четырех, что назвал Эдвин, двое немедленно принялись рассказывать мне все, что могли. Они пересылали сообщения, которые отправлял им Рист, делились фотографиями купленных птиц и показывали письма от хранителей коллекции Тринга, что купленные ими тушки птиц были среди девятнадцати возвращенных в музей. Других покупателей они тоже назвали.

Третьим был Мортимер, стоматолог, который во время пересадки в Лондоне встретился с Эдвином, посмотрел несколько тушек и оставил заказ на семь тысяч долларов. Он неохотно ответил на несколько вопросов и затих.

Последним человеком, которого Эдвин упомянул во время допроса, был голландец Энди Бёкхольт, – тот самый, который невольно стал причиной его краха. В 2010 году, на голландском фестивале лососевых мушек в Зволле, Бёкхольт похвастался приобретенной у Эдвина ошейниковой котингой одному ирландцу, который оказался сотрудником полиции на отдыхе. Этот так и не ответил на все мои письма.

Несмотря ни на что, я продолжил свои попытки и написал тем, кого назвали первые двое из списка. Они, в свою очередь выдали мне еще больше имен и доказательств.

Одним из таких имен оказалось имя Рухана Нифлинга, финансового директора «Montagu Dried Fruit & Nuts Trading Company», расположенной в небольшом городке на западном мысе Южной Африки. Вскоре после того, как я услышал, что он приобрел у Эдвина райских птиц на тридцать тысяч долларов, я сумел поговорить с ним по телефону.

В Монтагю уже было поздно, но Нифлинг щедро делился со мной своим временем. По его словам, он был профессиональным охотником, который помогал американцам и всем остальным иностранцам выслеживать в своей стране антилоп-прыгунов, импал, гну и куду. В начале 2000 года он помог основать две фермы по разведению дичи рядом с Национальным парком Кару, в паре сотен миль вглубь от побережья, куда охотники приезжали стрелять выведенную дичь. Позже он стал финансовым директором «Кока-кола» в Папуа-Новой Гвинее.

Страсть к вязанию мушек у него появилась гораздо позже, чем у Эдвина, однако быстро его захватила. В первый же год, когда он начал этим заниматься, – 2009 год – он сделал пятьдесят пять мушек. Обычно на мушку уходит около десяти часов, так что он провел над тисками полных двадцать три дня. Особенно ему удавались мушки в свободном стиле, для которых не используются традиционные викторианские схемы. Мушка под названием «Элвис покинул здание»[41] была украшена изумрудным пером королевской райской птицы в форме монетки. Другая мушка, «Синий Разочарованный», была вдохновлена брачными танцами синей райской птицы. Оба вида значились в списке птиц, которые пропали из Тринга.

Большинство вязальщиков мушек меня опасались и немедленно начинали защищаться и настаивать, что не имели никакого отношения к преступлению Эдвина, либо соглашались говорить только на условиях полной анонимности. Нифлинга же, казалось, ничто не беспокоило. Когда я упомянул, что слышал, будто он купил у Эдвина райских птиц на десятки тысяч долларов, он рассмеялся.

– Нет-нет-нет! Зачем бы мне это делать? Я жил в Папуа-Новой Гвинее! Это очень смешно! – ответил он словно отец, которого развеселил глупый вопрос ребенка.

Он утверждал, что это были перья с папуасских национальных головных уборов, либо он доставал их у охотников, когда мотался по небольшим островкам на побережье в поисках птиц, устанавливая связи в сообществе Папуа.

– Мне пришлось сильно потрудиться, чтобы найти людей, которые знали людей, которые смогли добыть для меня эти перья, – сказал он.

Однако, нельзя сказать, чтобы он совсем не покупал птиц из Тринга. Он охотно признал, что Эдвин продал ему кусок красногрудого плодоеда за три тысячи долларов и полную тушку ошейниковой котинги за шесть сотен. По его словам, в конце 2010 года он заказал отдельные перья, но посылку так и не получил, – судя по всему, Эдвина арестовали до того, как он успел ее отправить.

– Должно быть, вы были шокированы, когда узнали об этом, – предположил я, имея в виду преступление.

– Сам факт, что что-то такое произошло, – совсем не показался, – ответил он. – Когда что-то в дефиците, люди становятся изобретательными.

Когда я спросил, не считает ли он такой поступок возмутительным, стало ясно, что с его точки зрения это не такое уж и серьезное преступление.

– Добро есть добро, а зло есть зло, – сказал он. – Но это не сильно хуже, чем зайти в магазин и украсть оттуда пару штанов.

Я спросил, что сталось с красногрудым плодоедом и котингой.

– Возможно, у меня до сих пор что-то лежит, – беспечно ответил он.

Но, поскольку он уже выдрал перья из тушки, он считал, вряд ли они пригодятся Трингу.

Цитируя его же самого, я ответил:

– Если добро есть добро, а зло есть зло, почему бы не вернуть их в музей?

– Я верну, если музей сможет объяснить, что он с ними собирается сделать, и как это поможет науке. Тогда я их верну.

После долгой паузы он добавил:

– Желательно, чтобы они в деталях объяснили, зачем конкретно им пригодятся эти перья.

Я был немного ошарашен. Почему законный владелец должен объяснять тому, у кого оказалось краденое, что он заслуживает возвращения своей собственности?

Готовясь к разговору, я провел некоторое время на странице Нифлинга в Фейсбуке, так что знал, что он регулярно размещает сообщения из странной группы милленаристов[42] под названием «Второе восьминедельное служение». Я спросил, влияют ли на его отношение к природе религиозные убеждения, он ответил «да, конечно!».

– То есть, идея вымирания видов вас не волнует?

– Нет, вообще никак.

– Но почему?

– Все в любом случае исчезнет.

– Разве это не просто нигилизм? – не унимался я. – Разве это снимает с нас ответственность за то, что нам дано Богом, даже если Вознесение рано или поздно уничтожит всю нашу планету?

– Абсолютно снимает! – радостно ответил он, будто я наконец-то увидел свет Божий.

– И вас это устраивает?

– Мы отвечаем за то, чтобы привести наш мир в соответствие с Божьим. Его воля не в том, чтобы этот мир существовал вечно. Не в том, чтобы он пережил следующие пятьдесят или еще сколько-то там лет.

Уже предвидя ответ, я спросил, верит ли он в эволюцию.

– Нет, вообще нет. Ни капельки. Ископаемые не подтверждают вообще ничего! Хотите поговорить о вере? Эволюция, – это такая же религия, и ничего больше! Она просто была придумана. Знания о ней людям дали падшие Стражи, – ангелы, не согласные с Богом!

Я спросил, как же тогда все эти виды приобрели такую уникальность, если не путем эволюции. Ответ для него был очевиден:

– Такими их сделал Бог.

В Монтагю уже перевалило за полночь. На фоне я слышал трескотню южноафриканских сверчков. В последний раз я попытался отстоять дело Тринга, рассказывая Нифлингу о разных случаях, когда их коллекция помогла человечеству, в том числе о подтверждении растущего в океане уровня ртути.

– Человек не сможет спасти Землю, – перебил меня он. – У него нет никаких шансов, потому что ее участь предрешена Богом. Эти ученые просто играют в бога. Они отказываются признавать, что землю хранит только Божья сила, а не способность человека определить концентрацию ртути!

Так что Рухан, охотник и финансовый директор компании по экспорту сухофруктов, ничего в Тринг не вернет, потому что планета все равно обречена, а музейные смотрители выполняют работу падших ангелов.

Я добавил его имя в таблицу из Тринга и вычеркнул две тушки из колонки недостающих птиц. В ней осталось еще шестьдесят две.

Разыскав еще одного вязальщика мушек, датчанина по имени Флемминг Андерсен, который признался в покупке ошейниковой котинги, я обрадовался, что сократил количество птиц до шестидесяти одной. Однако он переслал мне доказательство, что его птица была среди девятнадцати, отправленных в Тринг. Я продолжил поиски, убежденный в том, что где-то, на главном схроне недостающих тушек, кто-то сидит. Я складывал распечатки расшифровок своих разговоров, форумных постов и прочих обрывков информации в стопку на углу рабочего стола. Однако, несмотря на периодические находки, я понимал, что след остывает.

В конце концов, Эдвин каким-то образом ухитрился стереть все следы своего сайта. Я знал, что основной точкой продажи птиц был форум ClassicFlyTying.com, однако этот сайт придерживался политики «никакого обсуждения Тринга» с момента ареста Эдвина, и исправно удалял все, что хоть отдаленно могло кого-нибудь уличить.

Недели превращались в месяцы, в месяцы – в годы, и, пока я искал этих недостающих птиц, во мне словно бы появилась отдельная личность.

Днем я боролся за то, чтобы двери Соединенных Штатов оставались открыты для беженцев из Ирака, управлял небольшим штатом сотрудников и работал с сотнями добровольных адвокатов, представляющих беженцев из моего списка.

Вечером я добавлял в друзья на Фейсбуке авторитетов из сообщества вязальщиков мушек и листал их фотоальбомы в поисках малейших намеков на птиц из Тринга. Я умудрился уговорить добавить меня в частные группы в социальных сетях, где покупали и продавали редкие перья, где стал делать скриншоты. Когда стопка доказательств на моем столе начала угрожающе крениться, я разложил бумаги в картонные папки. Когда папок стало слишком много, я купил папку-гармошку.

В какой-то момент папка-гармошка начала трещать по швам, теперь уже от дополнительных заметок об Уоллесе, Келсоне, Ротшильде и Викторианской эпохе, про которые я начал читать, чтобы понять эту странную одержимость. В конце концов я купил картотечный шкаф.

Несмотря на то, что я продолжал плести вокруг Эдвина огромную сеть, сам он по-прежнему оставался недосягаемым. Я, как помешанный, собирал малейшие детали его жизни и все ставки на каждую птицу, которую он украл. Я начал хорошо понимать, кто есть кто в «перьевом андеграунде», но, если не считать Рухана, я не нашел ни одной из пропавших тушек.

Я даже до сих пор не знал, действовал ли Эдвин в одиночку.

Когда колодец улик начинал пересыхать, я снова возвращался на форум. Хотя я знал, что большинство постов с уликами было удалено в те исполненные хаоса дни ноября 2010 года, когда стало известно про арест Эдвина, я провел десятки часов в поисках того, что пропустили администраторы сайта. Иногда я находил что-то, вызывающее интерес, например, пост от 26 июля 2010 года, – через год после кражи, но за целых четыре месяца до ареста. В этом посте Бад Гидри, администратор форума, опубликовал фотографию только что приобретенных перьев красногрудого плодоеда, с комментарием: «Эта картина всегда заставляет мое сердце биться чаще». В ответ на заявление Гидри, что это оперение принадлежало какому-то вязальщику мушек, жившему на рубеже столетий, Аарон Остой, тоже хорошо известный торговец перьями, пошутил: «Или их украли из музея естествознания и продали с прибылью в три тысячи процентов».

«С куда большей прибылью, Аарон, куда большей» – ответил Гидри.

У меня было ощущение, что я ворвался в подпольный бар, где все были заранее предупреждены. Была проделана удручающе хорошая работа по зачистке следов, которые могли связать их с кражей из Тринга.

Но потом я нашел машину времени.

В октябре 2001 года онлайн-библиотека «Internet Archive» запустила проект «Wayback Machine», рассылающий поисковых ботов, делавших снимки страниц, чтобы сохранить их для будущих поколений. К 2009 году, когда произошла кража, эти боты уже сделали три петабайта[43] снимков с постоянно меняющихся сайтов, – информация, которой можно было бы заполнить три тысячи компьютеров «iMac».

Я наткнулся на «Wayback Machine» поздней ночью в июле 2013 года, копаясь в отсканированном «Internet Archive» двадцатисемитомнике 1874 года «Каталог птиц Британского музея». Я радостно набрал «EdwinRist.com», надеясь откопать сайт, о котором так много слышал, но ничего не вышло: ««Wayback Machine» не располагает архивом данной страницы».

Удача мне улыбнулась, когда я вбил в запрос ссылку на торговый раздел ClassicFlyTying.com. В 2010 году боты приходили на форум четыре раза, сделав скриншоты всех сделок в сообществе вязальщиков мушек.

Я открыл снимок, сделанный 29 ноября, и у меня глаза полезли из орбит. Как будто я снял слой почвы и нашел прекрасно сохранившийся скелет ископаемого животного. Здесь были десятки постов о продаже тушек красногрудых плодоедов, ошейниковых котинг и гватемальских квезалов, – все то, что больше не показывал поиск по форуму. Я мог разглядеть каждый заголовок, автора поста и количество просмотров.

Там нашлось объявление о продаже целой тушки синей котинги, опубликованное 28 ноября 2009 года. Объявление о продаже грудки красногрудого плодоеда от 19 апреля 2010. Целая тушка огненного шалашника 7 мая 2010 года, пачки перьев гватемальского квезала 8 мая. «Тушки экзотических птиц на продажу», 17 июля, «Пачки перьев или целые тушки» 20-го. Еще красногрудый плодоед и пурпурногрудая котинга, 31-го августа.

С бьющимся сердцем я нажал мышкой на случайно выбранное объявление 21 апреля 2010 года, озаглавленное «Есть желающие на плодоедов?».

Мне сразу же стало понятно, почему эти объявления стерли с сайта. В самом верху была ссылка на аукцион на eBay: «Винтажные перья для вязания мушек – тушка красногрудого плодоеда – не CITES». Участники форума, недовольные высокой ценой, – больше тысячи долларов – сетовали на растущие цены. «Мы сами виноваты, что создаем такой спрос».

Я не был уверен, что эта птица из Тринга, однако, прокрутив страницу до конца, я нашел свою неопровержимую улику, подтверждающую личность продавца. «Жулик не Эдвин, – писал один из участников, – а те тупые уроды, у которых денег больше, чем мозгов, и которые за это платят». Я метнулся к висевшей на стене хронологической таблице и добавил туда эту сделку. За следующий час с помощью «Wayback Machine» я откопал еще пятнадцать.

Мое волнение возросло еще больше, когда я понял, что все посты были сделаны одним и тем же человеком, скорее всего, работавшим на Эдвина. Этот человек, с никнеймом «Гоку», создавал посты на форуме, загружал фотографии птиц, и, судя по всему, занимался денежными переводами.

«Один мой друг вынужден продать своих красногрудых плодоедов… он не может позволить себе держать эти перья, ему нужны деньги на семью», – писал Гоку в августе 2010 года, называя конкретные подвиды птиц, перья которых были выставлены на продажу. «Это самый лучший плюмаж, высшего качества, один из лучших, что мне приходилось видеть, все еще полон перьев… за ценой обращайтесь по электронной почте».

В еще одном месте Гоку публиковал ссылки на объявления Эдвина на eBay.co.uk, пытаясь поднять ставки, пока не истекло время аукциона.

Эдвин даже комментировал некоторые из объявлений Гоку. 6 октября 2010 года, – за месяц до ареста, – Гоку объявил о продаже еще одной тушки ошейниковой котинги, но отказался называть цену, утверждая, что «покупатели с серьезными намерениями будут спрашивать сами». Когда несколько участников пожаловались на его высокомерный тон, Эдвин встал на его защиту. «Лично я здесь не нахожу, что Гоку говорит снисходительным тоном, и не вижу никаких проблем, что он не хочет открыто называть цену, – писал он – все знают, что это дорогой товар».

11 ноября Гоку объявил о продаже «набора перьев разных видов птиц», включавшего три вида котинг и три подвида красногрудого плодоеда. После того, как этот набор заказал бельгиец по имени Геерт Вербрюк, Гоку ответил: «Огромное спасибо! Деньги пойдут моему другу-студенту. Мне будет нужен ваш адресок, скиньте его в личку».

Следующим утром Адель с подчиненными ворвались в квартиру Эдвина. С тех пор Гоку больше не размещал объявлений о продаже перьев.

Кто же это был, черт побери?

В сентябре 2013 года вышли в печать мои воспоминания о войне. В тот же месяц я сам уволил себя из своей некоммерческой организации, которой хронически недоставало финансирования. Несмотря на то, что благодаря «List Project» в США перебралось более двух тысяч беженцев, еще больше число этого никогда не смогут сделать. Было сложно не думать, что я потерпел поражение.

Я отправился в турне со своей книгой, выступая в университетах и призывая студентов к решению глобальных проблем, и при этом скрывая, насколько я выгорел. Когда меня спрашивали, чем я собираюсь заниматься дальше – полечу в Афганистан или буду спасать сирийских беженцев – я не знал, как объяснить, что стал одержим исправлением несправедливости другого рода, и мечтаю поймать вора перьев.

Во время поездки в Йель я посетил Музей естествознания Пибоди, чтобы встретиться с доктором Ричардом О. Прамом, профессором орнитологии со стипендией Вильяма Робертсона Коу и главным хранителем зоологической коллекции позвоночных музея. Я знал, что Прам был стипендиатом грантов Макартура[44] и Гуггенхайма[45], главой престижной лаборатории и ведущим мировым специалистом по котингам, которые составляли почти треть из всех украденных в Тринге птиц. Однако до тех пор, пока я не шагнул в его захламленный кабинет, я и не подозревал, что он тоже пытается раскрыть тайну недостающих птиц.

В 2010 году, за год до того, как я побывал на Международном симпозиуме по вязанию мушек в Сомерсете, Нью-Джерси, Прам приехал на подобный симпозиум в Нью-Хейвен, где так же, как и я, расхаживал между рядами, разговаривал с продавцами, собирал визитки и рассматривал разные виды продававшихся экзотических птиц.

– Я пытался заставить Департамент охоты и рыбной ловли накрыть этих ублюдков, – рассказал он мне. Прам позвонил в агентство по пресечению незаконной торговли и браконьерства и попытался вызвать их на ярмарку, но это не увенчалось успехом. Один из сотрудников агентства был недавно убит браконьером где-то под Геттисбергом, и все остальные отправились к нему на похороны.

– Я тут бегаю, как угорелый, пытаясь хоть кого-нибудь заставить заинтересоваться происходящими преступлениями против дикой природы, – добавил он. – У них в Нью-Джерси тропические птицы продаются с нескольких континентов, и никто ничего не делает!

На некоторое время, – пока требования академической жизни не заставили Прама прекратить, – он стал буквально стал одержим Эдвином Ристом. Он требовал у Тринга все подробности о пострадавших птицах и искал журналиста, который смог бы пролить свет на это отвратительное хобби. Прам считал, что его следует заклеймить позором до полного исчезновения.

– Я годами ждал, когда вы придете – сказал он, копаясь в столе, где были навалены многолетние груды заметок и журналов, неработающий монитор, университетские бланки, большие пластиковые пакеты, набитые перьями золотой аратинги, как минимум семь кружек из-под кофе и фигурка Дарта Вейдера. В конце концов он отыскал свои заметки с того симпозиума.

Я узнал большинство имен, – там были Джон Маклейн с FeathersMc.com и Фил Кастельман из «Кастл Армс». «У девяти или десяти продавцов в витринах были выставлены мушки из перьев ввезенных из-за пределов США неотропических, азиатских и европейских птиц. Трое-четверо продавцов продавали тушки, научные образцы или чучела тропических птиц, не обитающих в США», – писал Прам. Орнитолог обнаружил на симпозиуме тушки ошейниковой либии, золотой танагры, золотобрюхого дубоносого кардинала, бронзовой нектарки, бамбуковой куропатки, бенгальской сизоворонки, евразийской галки, темного красногузого попугая, траурного какаду и красного ибиса.

– И все хором говорили, что эти птицы сохранились еще с Викторианской эпохи, – отозвался я – до того, как были приняты законы CITES.

– Все эти птицы находятся под защитой закона! – не скрывая своего негодования, вскипел Прам. – Ни одну из них нельзя ввозить без специального разрешения! И большинство из тушек изготовлены так, как совершенно точно не могли быть изготовлены унаследованные от бабушки тушки XIX века!

По его мнению, продажа этих птиц абсолютно точно была нелегальной. Настоящая оргия расточительного потребления редких видов, на изучение которых Прам потратил всю свою жизнь.

– Эти. Материалы. Получены. Преступным. Путем, – заключил он, делая после каждого слова паузу для того, чтобы подчеркнуть их важность. – Ими нельзя владеть, не нарушая несколько законов сразу!

– На какой-нибудь тушке были бирки? – спросил я.

– Нет, конечно. Никаких бирок, только ярлычки с ценами. Это просто позор! – гремел он.

– Даже спустя все это время, – сказал я, имея в виду продажу птиц множества видов, находящихся под защитой, – Я не понимаю, зачем они так рискуют ради своего хобби.

– Они ведь этими хреновинами рыбу даже не ловят, так? – поинтересовался Прам. – Зачем вообще это все? Одержимость аутентичностью, – просто идея фикс! Этой проклятой аутентичности вообще в мире не существует! Кто все эти люди? Стоматологи из Огайо? Как они вообще могут претендовать на какую-нибудь аутентичность?

Я рассказал, что один из покупателей Эдвина и в самом деле был стоматологом. Прам рассмеялся. Немного успокоившись, он продолжил.

– Все, что я вижу, – это то, что они борются за пресловутую аутентичность. Попытка придать смысл тому, чем они занимаются. Они молятся на эпоху, когда английские рыбаки жили в Империи, которая владела колониями чуть ли не по всему миру. На рынках здесь торговали удивительными вещами, которые стекались со всех концов Земли.

– Но эта мечта мертва, – говорит Прам. – Этого мира больше нет. Когда я работаю с перьями, – добавил он, – результатом становится знание. Я выдираю перо и уничтожаю его в процессе, происходит открытие, которого еще нет в мире.

Эдвин и весь «перьевой андеграунд», напротив, были просто кучкой исторических фетишистов, занимающихся «жалкой, смехотворной, паразитической деятельностью», которую Прам был бы рад вывести под корень.

Когда я собрался уходить, он сказал, что у него для меня что-то есть. Покопавшись в ящике стола, он достал небольшую флешку.

Оказавшись на стоянке, я достал из машины ноутбук и вставил эту флешку. У меня вырвался непроизвольный вздох. На флешке были педантично сохраненные Прамом скриншоты сайта Эдвина, – возможно, единственная сохранившаяся запись о его существовании. Просматривая файлы, я понял, почему Эдвин стер свой сайт из Интернета. На странице «Фотоальбом и продажа экзотических материалов» были ссылки на тридцать одно объявление, где он использовал латинские названия для обозначения каждого вида и подвида.

Каждая ссылка вела на фотографию птицы в высоком разрешении. Хотя бирки были спрятаны, у всех птиц оставались характерные глаза, набитые ватой, и очень типичная для музейных образцов обработка. У тушек, созданных с научной целью, крылья и ноги приматывали к телу, – в отличие от тех, что шли шляпы. Те прикрепляли с раскрытыми крыльями.

Над каждым объявлением Эдвин добавлял описание товара: «Красногрудый плодоед, подвид masoni, – самый редчайший, какого почти не увидеть в коллекциях. Перья глубокого коричневого оттенка с красными кончиками и с выраженным завитком». Вид котинги он описывал следующим образом: «Бирюзовая настоящая котинга, – самый красочный подвид. Встречается очень редко, зато по-настоящему ярок». На странице с фотографиями птиц, собранных Уоллесом сто сорок пять лет назад, Эдвин писал: «Королевская райская птица, – яркая небольшая райская птица с насыщенно-радужным переливом оперения подкрыльев. По поводу наличия тушек и цен, пожалуйста, пишите мне». Он изумлялся «невероятным» шейным перьям своих огненных шалашников: «их сияющая, полупрозрачная структура ни с чем не сравнима!».

Где-то еще он писал: «Также принимаю птиц на реализацию, если хотите что-то продать, – я вам помогу!»

«Не беспокойтесь, – уверял он своих покупателей, – без вашего желания я не скажу, откуда взялась та или иная птица».

На судебном заседании по делу Эдвина в Королевском суде прокурор пытался сосредоточить внимание судьи на финансовом мотиве преступления, – птицы были украдены, чтобы потом их можно было продать. Но адвокаты защиты выиграли дело благодаря докладу доктора Саймона Барон-Коэна, где, кроме диагностированного синдрома Аспергера говорилось, что Эдвин «не руководствовался денежными соображениями».

Хотя я раньше никогда не видел сайта Эдвина, я знал, что он зарегистрировал EdwinRist.com всего лишь через пятнадцать дней после кражи. Можно было безошибочно сказать, что это сайт был предназначен для продажи птиц. В разделе «обо мне» Эдвин даже писал: «Я заинтересовался продажей материалов для вязания мушек, когда пытался собрать денег на новую флейту. Но вскоре это занятие само по себе стало более глубоким увлечением».

Листая страницу дальше, я нашел, как Эдвин пишет о самом себе, дает список своих друзей и любимых книг о вязании мушек, и даже публикует небольшую автобиографию. «Сейчас я работаю над книгой о лососевых мушках, как современных, так и классических, – писал он. – Она будет включать в себя детальное описание десятков различных схем… Дополнительно я расскажу о большом количестве экзотических перьев и птиц, с превосходными иллюстрациями Лонга Нгуена из Норвегии. Возвращайтесь к нам чаще, чтобы не пропустить новости и фотографии!

Кто такой Лонг Нгуен? Я думал, что уже знаю всех близких к Эдвину людей.

На стоянке я поймал слабый сигнал wi-fi университетского городка. Открыв сеть Фейсбук[46], я спросил у Спенсера Сейма, можно ли зайти под его учетной записью. Сейм дружил с Эдвином, а его страница была открыта только для друзей. Получил разрешение, я обнаружил там Лонга Нгуена везде. Там были фото, где они с Эдвином гуляют в Норвегии по крышам, пародируют «Крик» Мунка перед его музеем, хвалят мушки друг друга. Лонг отметил Эдвина в фотоальбоме поездки в Японию весной 2010, где они были вместе. На фотографиях их обоих можно увидеть в храме Асакуса Каннон, гуляющими в парках под цветущей сакурой, заказывающими сашими и делающими покупки на Харадзюку.

А затем я нашел картину. Лонг вывесил фотографию картины маслом, на которой были изображены три птицы: траурный какаду Бэнкса, малайский павлиний фазан и огненный шалашник. Картина была предназначена Эдвину в подарок. В комментарии Эдвин отвечал на японском: «Ой, Лонгу-сама, корева сугой десу не!» («Мистер Лонг, как это замечательно!»), а затем по-английски продолжал: «Твоя посылка уже доехала?».

«Сегодня проверю почтовый ящик, Эдвин-аники, – отвечал Лонг, – я так рад!»

Год назад, просматривая форум бессонной ночью, я уже видел эту картину, но как-то не обратил на нее внимания. Я бросился обратно на форум в поисках никнейма опубликовавшего ее человека.

Это был Гоку.

Гоку, неоднократно размещавший ссылки на продажу с аукциона украденных Эдвином птиц, на самом деле отказался Лонгом Нгуеном.

Гоку, продававший пачки перьев и грудки красногрудых плодоедов. Гоку, чье объявление «Продается огненный шалашник, самец, полная тушка» было удалено.

Как я мог его упустить? Лонг везде засветился.

Я запрыгнул в машину и помчался по I-95 обратно в Бостон, осененный откровением, которое жгло мне разум. Лонг и был сообщником! Интересно, был ли он и в музее, чтобы помочь Эдвину туда забраться?

А может быть, он вообще был зачинщиком? Может быть, мой взгляд был с самого начала затуманен, и Эдвин – всего лишь пешка, впечатлительный, невинный мальчишка, которого втянули в темное дело и потом сделали козлом отпущения?

Спустя несколько недель после того, как я получил флешку от Прама, я отправился в Чикаго, в еще одно книжное турне. Слушая, как стюардессы занудно объясняют правила безопасности, я открыл Фейсбук[47] и нашел закрытую группу вязальщиков викторианских лососевых мушек.

Недавно один из участников повесил старую статью про арест Эдвина, и на форуме разгорелась драка. «Я знаю, что это случилось в еще в 2010 году, но я никогда об этом не слышал, это же просто поразительно!» – написал он, не ведая, что, подняв тему кражи из Тринга, только что схватился за контактный рельс.

Разговор быстро дошел до темы пропавших тушек. «А его приятель все еще на свободе» – написал британский вязальщик мушек по имени Майк Тауненд.

Йенс Пилгаард спросил: «Есть какие-нибудь идеи, у кого могут лежать эти перья?»

Я стал быстро делать снимки экрана, чтобы сохранить переписку, пока ее не удалили. Самолет начал выруливать на взлетную полосу, и стюардесса попросила выключить мобильные телефоны. Но я просто не мог пропустить такое.

«Его помощник, который, как я думаю, и был мозгом этого преступления… считает, что он неуязвим для закона», – писал Тауненд. «Лонг его зовут. Твои деньки сочтены».

Я в первый раз видел, чтобы Лонга обвинили публично. Он зашел в тред, чтобы опровергнуть свое участие в чем бы то ни было. «Я знаю, что про меня распространяют слухи, но мне плевать, – написал он. – Я не зарабатываю вязанием мушек, для меня это всего лишь чертово хобби!»

Заметив, что стюардесса стоит у меня над душой с суровым видом, я виновато выключил телефон. Когда мы через пару часов приземлились, модератор уже удалил весь тред.

Я написал Лонгу и спросил, не хочет ли он рассказать мне свою часть истории, но он отказался.

Я был уверен, что если у кого-нибудь еще оставались недостающие птицы, – это был Лонг.

А затем Эдвин, который выступал в ансамблях и оркестрах по всей Германии, прервал молчание. Впервые со дня своего ареста он вернулся на форум с постом под заглавием «Лонг Нгуен».

«Дамы и господа мушковязательного мира! – писал он, – Большинство из вас слышали обо мне, однако, по очевидным причинам, я решил покинуть мейнстримное течение вязания мушек. Тем не менее, считаю нужным высказаться по одному уже долгое время беспокоящему меня вопросу.

Моего друга, Лонга Нгуена из Норвегии, публично оклеветали, приписывая ему участие в музейной краже, которую я в 2009 году совершил в одиночку.

Два человека (один из Дании, другой из Великобритании) зашли настолько далеко, что устроили целую вендетту, распространяя слухи, что Лонг «это все придумал».

Я прихожу в больший ужас от отношения вязальщиков мушек к Лонгу, чем сообщество когда-то пришло от моих собственных действий» – заявил Эдвин.

Бад Гидри, который запретил любое обсуждение так называемого «происшествия в Тринге», был очень не рад.

«Хватит с меня этой ерунды. Я годами пытался удерживать участников от этого, а ты все равно, как дурная трава: избавишься от нее, а она снова лезет, еще уродливей. Если хочешь защитить Лонга, – добавил он – делай как знаешь, но, боюсь, что ты только загонишь гвоздь в его крышку гроба».

Затем, обращаясь к сообществу:

«Вы даже понятия не имеете, сколько я потратил времени и усилий, чтобы эта тема больше не всплывала на форуме. Мягко говоря, это была та еще борьба».

Я тыкался в Эдвина с просьбами об интервью около трех лет, безо всяких успехов. Но теперь, когда он впервые публично высказался о деталях своего дела, я должен был попытаться еще раз. Я написал ему, что пришло время поговорить.

Как ни удивительно, он ответил. «Надеюсь, вы понимаете, что вспоминать эту историю на публику, – все равно, что сыпать соль на рану. Так что мне нужно было время, чтобы подумать над вашем предложением».

В ответ я радостно поинтересовался, когда мы могли бы встретиться, и принялся с нетерпением ждать ответа. Двадцать четыре часа превратились в неделю, затем в две, но ответ так и не приходил. Я читал и перечитывал свое письмо. Может быть, я был слишком настойчив? Сказал что-то, что его спугнуло? Легко ли его вообще напугать?

Когда он наконец-то назвал дату, оказалось, что до нее осталось меньше недели. Предчувствуя, что я стою на пороге раскрытия тайны, я купил до смешного дорогие билеты в Дюссельдорф, не раздумывая.

– Должны ли мы подумать о своей безопасности? – спросила меня Мари-Жози, моя жена, пока мы паковались.

Мы поженились совсем недавно. Она была адвокатом в одной из контор, которая сотрудничала с «List Project» и помогла добиться убежища в Америке двенадцати иракским беженцам. Мы были знакомы только по переписке и никогда лично не встречались, пока она не пришла на одно из мероприятий моего книжного турне в Лос-Анджелесе. Через десять дней я переехал в Лос-Анджелес, через два месяца купил кольцо, через четыре сделал предложение и ровно через год женился.

Если бы разговор с Эдвином состоялся на пару лет раньше, я бы даже не задумался над вопросом безопасности, но с тех пор многое изменилось. Мы только что купили дом и надеялись зажить полноценной семейной жизнью. Теперь я смотрел на риски по-другому.

Я попытался отмахнуться от этой идеи.

– Он всего лишь флейтист, – сказал я – который украл перья. Что он сможет мне сделать?

Однако теперь, когда от разговора с Эдвином меня отделяло всего лишь несколько дней, я задумался, а не слишком ли я был беспечен. Что он на самом деле за человек? Потратив столько времени на расследование его преступлений, я почти ничего не знал о нем самом. Насколько вообще можно судить о человеке по тому, что он публикует в сети? Я понял, что ни разу даже не слышал голоса Эдвина. Вдруг он станет отвечать односложно? Насколько его легко разозлить? Как он отреагирует, когда я вывалю на него все собранные доказательства?

Я мог нанять телохранителя, но не знал, разрушит ли это весь предстоящий разговор. Можно ли как-нибудь обыскать Эдвина перед тем, как он войдет в комнату? Или лучше просто, безо всяких объяснений, посадить в угол вооруженного громилу?

Я нашел на сайте «Yelp»[48] самую высокорейтинговую в Дюссельдорфе службу по обеспечению безопасности, и позвонил одному из ее руководителей, по имени Ян. Его голос легко вписался в стереотип типичного немца: низкий, ровный, деловой, бесстрастный. Телохранитель стоил пятьдесят два евро в час, время бронировалось сменами по шесть часов. Глупо было торговаться с тем, кто будет тебя охранять, так что я согласился.

– Расскажите мне про этого парня, – сказал Ян, и я услышал, как щелкнула авторучка.

– Он родился в Нью-Йорк, потом переехал в Лондон, а потом Дюссельдорф, чтобы заниматься игрой на флейте…

– Да не биографию! – перебил меня Ян. – Какого он роста?

Я потратил годы, выслеживая человека, и не знал, сколько в нем роста.

– Где-то метр восемьдесят?

– Сколько лет?

– Двадцать шесть.

– Ага, – сказал Ян – а до этого вы с ним встречались?

– Нет, и, честно говоря, не знаю, придет ли он вообще.

– Где и когда вы встречаетесь?

– Двадцать шестого мая, в отеле «Сцена 47» в Дюссельдорфе.

– Как его зовут?

– Эдвин Рист.

– Что он украл?

– Перья.

Повисла пауза. Наконец Ян сказал, что, скорее всего, Эдвин испугается телохранителя в комнате, так что тому лучше стоять с ключом в коридоре. Мне дадут рацию, так что я подам сигнал, если понадобится помощь.

Я согласился на этот план.

– Окей, – сказал Ян, – С вами пойдет Клаус. Приносите наличные.

В дни, предшествующие интервью, я с маниакальным упорством готовил полный список нужных вопросов. Я понимал, что не могу начать с вопроса, куда Эдвин дел недостающие тушки, но не знал, сколько времени у меня вообще будет. Я надеялся, что выстроил вопросы таким образом, чтобы потихоньку загонять его все дальше и дальше в угол. Я решил делать вид, что не в курсе отдельных эпизодов, чтобы посмотреть, ответит ли он правду. Я должен был прояснить роль Лонга.

Репетируя, я не мог уйти от мучительного вопроса: а что, если Эдвин вообще не придет? Вдруг он всего лишь играет со мной, вызвав с другой стороны мира, чтобы просто помариновать в пустом гостиничном номере? Я только что потратил несколько тысяч долларов на билеты в немецкий город, куда никогда особо не желал попасть, и еще несколько сотен на немецкого телохранителя, а у меня даже не было эдвинского номера телефона. С моей стороны это был не самый разумный шаг.

Когда мы проходили досмотр багажа в аэропорту Лос-Анджелеса, Мари-Жози задала мне вопрос, на который я не смог ответить:

– Напомни, а почему он вообще согласился с тобой разговаривать?

В ночь перед встречей с Эдвином джетлаг и расшалившиеся нервы не дали мне заснуть. Мари-Жози спала, а я смотрел немецкую версию «Магазина на диване» с выключенным звуком. Немецкие домохозяйки рекламировали облегающее белье типа «Spanx»[49], которое называлось «шлянкштютц». У меня ушли годы, чтобы добиться разговора с Эдвином, а теперь мне придется вести его в полусонном состоянии. Вдруг я пропущу что-нибудь важное? Забуду предъявить ему какую-нибудь улику?

Когда стало всходить северное солнце, и со свинцового неба начал просачиваться бледный свет, я все еще не мог заснуть. Оставив Мари-Жози в кровати, я на цыпочках пробрался в гостиную, где прикрепил микрофон к кофейному столику. Второй диктофон был спрятан под стоявшим рядом пуфиком, а третий – под телевизором. Я не собирался полагаться на волю случая.

Телохранитель Клаус явился в десять, за час до прихода Эдвина. Он полностью соответствовал своей роли, – амбал ростом метр девяносто и весом сто пятнадцать килограмм, в спортивном костюме, стриженый под ежик, выглядящий, будто он бреется ножом и едва способный связать по-английски два слова. Он показал на кресло, стоящее в темном углу коридора, извлек откуда-то из куртки две рации и с успокаивающим видом протянул одну мне.

Вернувшись в комнату, я растянулся на диване и засунул рацию за одну из подушек. Пока я просматривал заготовленный список вопросов, в моей голове проносились разные версии Эдвина Риста, возникавшие, пока я занимался расследованием. Эдвин Рист, совершивший преступление века в истории естествознания. Эдвин Рист, который был гением и организовал кражу, принесшую ему сотни тысяч долларов. Эдвин Рист, который был виртуозным флейтистом. Эдвин Рист, просто сделавший глупость, как и многие подростки. Эдвин Рист, страдающий каким-то расстройством, возможно, синдромом Аспергера. Эдвин Рист, который отчаянно нуждался в деньгах, чтобы обеспечить семью. Эдвин Рист, олицетворявший будущее вязания мушек. Эдвин Рист – черное пятно на этом сообществе. Эдвин Рист, который был импульсивен. Эдвин Рист, самый лучший из всех. Эдвин Рист, страдающий нарциссизмом. Эдвин Рист, бывший преступником. Эдвин Рист, не работающий в одиночку. Эдвин Рист, который был всего лишь марионеткой. Эдвин Рист, который где-то хранит украденное, чтобы продать, когда пройдут десятки лет. Эдвин Рист, который обманул судебную систему…

Из глубокого сна меня вырвал телефонный звонок. «Эдвин Рист ожидает вас в вестибюле» – доложил портье. Заспанная Мари-Жози зашла в гостиную, пока я нервно включал диктофоны. Я показал ей, как пользоваться рацией, вернул ее на место и пошел встречать гостя.

Проходя по коридору, я бросил Клаусу предупреждающий взгляд. Когда я завернул на лестницу, он отступил, скрываясь в тени. На улице стоял май, но все еще было достаточно холодно, так что Эдвин пришел в полупальто. Он оказался выше, чем я ожидал, – около ста восьмидесяти сантиметров ростом. На лице у него была трехдневная щетина, он носил дизайнерские очки и тонкую серебряную цепочку на шее. Тускло улыбнувшись, он протянул мне руку.

С момента преступления прошло пять лет, четыре – со времени ареста и три – после вынесения приговора. Я задумался, понимает ли он, насколько я оказался поглощен тем, что он сделал. Пока мы шли к номеру, я гадал, почему он все-таки появился. Что он получит от разговора со мной? Неужели он думает, что сможет меня перехитрить? Сможет ли он действительно меня перехитрить?

– Эдвин, это моя жена, Мари-Жози. – Мари-Жози поздоровалась с ним, когда мы вошли в номер, и я заметил, что его взгляд остановился на микрофоне устрашающих размеров и записывающем оборудовании. – Она будет следить за записью, – пояснил я, хотя мы вообще не обсуждали, будет ли наш разговор записываться. К моему облегчению, Эдвин согласился.

Где-то вдалеке взвыли сирены. Я предложил ему снять пальто и легонько его прощупал, как только оно оказалось у меня в руках. Повесив пальто, я провел Эдвина к креслу. Мари-Жози налила ему чашку чаю, села на диван и надела большие наушники, чтобы следить за громкостью звукозаписи.

– Сколько у нас времени? – спросил я.

– Можем закончить за два часа, а можем просидеть хоть до вечера, – ответил он с улыбкой, – зависит от вас.

Я глянул на свои вопросы. Их было всего двести восемьдесят четыре, но только лишь два пункта были основными, за ответами на которые я и приехал в Дюссельдорф. Первый: правда ли у него был синдром Аспергера, тот диагноз, который спас его от тюрьмы?

И второй: где были недостающие тушки птиц, у Лонга?

Первые два часа я засыпал Эдвина вопросами про его жизнь. Он с удовольствием рассказывал о своем детстве, о флейте, о Германии, о том, как учился вязать мушки. Эдвин мне понравился, – у него было своеобразное чувство юмора и говорил он весьма вдумчиво, часто делая паузы, чтобы сначала собраться с мыслями, а потом выдать развернутый ответ. В другой жизни мы бы могли стать друзьями.

Когда я почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы заговорить о событиях 23 июня 2009 года, я спросил его, что он знает об историческом значении украденных тушек.

По его словам, он знал, что в Тринге хранятся птицы, собранные Альфредом Расселом Уоллесом, но не догадывался, что забрал их, пока не оказался в безопасности в собственной спальне, на следующее утро после кражи.

– А что вы сделали с бирками? – словно бы невзначай, спросил я.

– Зависело от тушки, – ответил Эдвин. – Некоторые я снял. Но не все.

По его словам, если бы он знал, что эта коллекция принадлежит Уоллесу, «возможно, он отнесся бы к ней с большим уважением».

Как можно более непринужденным тоном я заговорил о том, что уже столько раз слышал за этот год, – что музеям вовсе не нужно такое количество птиц для работы, и лучше бы было продать тушки сообществу, которое сможет их оценить по достоинству.

– Вас не возмущало, что в Тринге хранится столько прекрасных птиц? – спросил я.

– Эм-м-м… – манера Эдвина говорить отражала все годы, проведенные за границей: американское «ум» стало британским «эм», а «энд» было больше похоже на немецкое «унд». – Я бы не сказал, что меня это возмущало. Это было очень обидно.

Он сделал глоток чая перед тем, как продолжить рассуждать о музейных экспонатах.

– После определенного срока, – думаю, примерно сотни лет, – строго говоря, все научные данные, которые из них можно было извлечь, уже получены. ДНК уже не используешь, потому что с ее помощью никак не помочь птицам и не продлить их жизнь. Они все равно вымирают и вымрут, если ситуация с дождевыми лесами не изменится.

Конечно, это звучало абсурдно, – недавно ученые извлекли ДНК бактерии возрастом четыреста девятнадцать лет из соляных отложений на старой шкуре буйвола из Мичиганской впадины, но я не стал его перебивать.

– А что касается этих измерений, – продолжил Эдвин, – Их уже сто лет назад провели.

Таким образом, он считал, что тушки представляли собой только историческую ценность.

– Я понимаю, что в музее их сохраняют, потому что если не хранить тушки птиц определенным образом, то через пятьдесят лет они развалятся от воздействия солнечных лучей и чего-то такого. Так что они просто, так сказать, лежат и собирают пыль. У меня не было с этим проблем, потому что я знал, что музеи так работают. Но мне и правда было обидно. Опять же, я не ученый, – признал он, – но мне кажется обидным, что они просто лежат там в ящиках в темноте, куда может забраться любой идиот с булыжником и забрать их.

Такая позиция была очень любопытной: казалось, он чуть ли не обвиняет Тринг. Я рассказал ему об отчаянии, которые Прам и хранители коллекции испытывали при мысли, что эти тушки могли хранить ответы на еще не заданные вопросы, однако Эдвина это не тронуло.

Он ответил, что чувствовал бы себя виноватым, если бы это было правдой.

– Однако, я бы сказал, – если вы до сих пор не совершили этого прорыва, когда вы собираетесь это делать? Ведь если говорить о сохранении видов, эмм… у нас разве не кончается потихоньку время? Понимаете? Не знаю, – усмехнулся он. – Мне кажется, вещи типа браконьерства наносят гораздо больший урон. Честно говоря, если бы музей просто бы выставил этих птиц на продажу, это привело бы к уменьшению спроса на пятьдесят красногрудых плодоедов. То есть, в природе бы их осталось на пятьдесят больше.

– Ничего себе, – сказал я, не сумев сохранить невозмутимость. – Вы пытаетесь сказать, что, забрав эти тушки из Тринга, вы спасли от уничтожения диких птиц?

– Это какая-то слишком вольная трактовка, хотел бы я, чтобы она была правдой, – улыбнулся он и продолжил, – может быть, в каком-то смысле это фактически верно.

Я бросил взгляд на Мари-Жози. Ее веки отяжелели, но она всеми силами пыталась быть начеку. Мне стало интересно, не заснул ли там Клаус, сидя в кресле в темном коридоре. Встретившись с Эдвином, я сразу понял, что телохранитель мне не понадобится, но не собирался прерывать разговор, чтобы отпустить того восвояси.

Эдвин терпеливо сидел в кресле, держа превосходную осанку. Конечно, меня раздражало такое эгоистичное понимание современных научных исследований, но я пришел сюда не для того, чтобы с ним спорить, – как минимум, не сейчас. Потихоньку я свернул в сторону полученного им наказания.

Если поиск недостающих птиц из Тринга и стал неожиданно делом всей моей жизни, так это только из-за ощущения отсутствия справедливости. Восемнадцать месяцев предварительной подготовки, как минимум десятки тысяч долларов прибыли, непоправимый ущерб, нанесенный коллекции Тринга и будущим научным исследованиям, – а в результате тот, кто это сделал, не провел ни дня за решеткой. За это следовало благодарить диагноз Барон-Коэна и бристольского грабителя могил с синдромом Аспергера.

В докладе, предоставленном на суд, Барон-Коэн для постановки диагноза использовал разработанный им самим тест по оценке синдрома Аспергера у взрослых. Тест, который по рекомендации адвоката прошел Эдвин, помогает найти симптомы вроде «нарушения зрительного контакта», «стереотипных, повторяющихся моторных движений» типа переплетения рук и неумения налаживать дружеские отношения с людьми. Вопросы теста должны выявить, существует ли у пациента «теория сознания», – способность различать убеждения, эмоции и желания других людей. Люди с синдромом Аспергера обычно испытывают затруднения в понимании социальных контекстов и чужих мыслей.

За все эти годы я беседовал со множеством знакомых Эдвина, которые считали, что его диагноз – полная чушь. До ареста, учась в Королевской академии, он три года встречался с девушкой. Ни в школе, ни в сообществе вязальщиков мушек у него не было недостатка в друзьях. Все, кто учил Эдвина в самом начале его увлечения, говорили о нем, как об обаятельном молодом человеке. Я всегда со здоровым уважением относился к заключению медицинских экспертов, но теперь, на четвертый час разговора с Эдвином, у меня начали появляться серьезные сомнения.

Эдвин оказался внушающим уважение собеседником. Внешне он не проявлял никаких симптомов аутистического расстройства. Напротив, мне показалось, что он обладает весьма развитыми эмпатией и интуицией. Он догадывался, куда ведут мои вопросы, за несколько шагов. Если посередине ответа, кажущегося мне сомнительным, я хоть немного хмурил брови, он с лету менял подход и пробовал зайти с другой стороны. Он казался приятным и обезоруживающим, однако мастерски считывал, о чем я думаю, и редко терял бдительность.

– Я подумал о вашем плане, в котором вы несколько месяцев перед кражей проигрывали все возможные сценарии, – сказал я, – а в итоге получилось, что вашу судьбу решил кузен Саши Барон-Коэна.

– Да, нарочно не придумаешь, – засмеялся Эдвин. – Действительно! Невозможно же! Просто нельзя поверить. Хотя в то время я совсем не думал, что это кузен Бората меня опрашивает, чтобы узнать, нет ли у меня проблем с развитием.

– О чем же вы думали?

Он загнусил высоким голосом, будто пародируя самого себя во время постановки диагноза:

– Ну… может, у меня и правда проблемы, в конце концов, этот парень профессионал, ладно. Ты просто с этим соглашаешься, – уже нормальным голосом сказал он. – Я имею в виду, я не подходил к этому с научной или медицинской точки зрения.

– Неловко так говорить, – признался я, – но вы не похожи на человека с синдромом Аспергера. Например, вам не сложно посмотреть кому-то в глаза.

– Эмм, – начал он, заерзав в кресле. – На самом деле, я уже долго задаюсь этим вопросом. Поскольку мне уже, несомненно, поставлен диагноз, – таким известным и сведущим человеком, большим профессором и специалистом по этому делу. Не хочу сказать, что я ему благодарен, – продолжил он. – Но, в каком-то смысле точно благодарен, потому что без этого диагноза я бы еще два года сидел в тюрьме. Я провел кучу времени, чтобы от этого оправиться, потому что был уверен, что у меня синдром Аспергера. Может быть, он у меня и правда есть. Но, думаю, какое-то время у меня и правда были проблемы с головой, потому что, когда ты об этом все время думаешь, ты таким и становишься.

– Что вы имеете в виду?

Он ответил, что до ареста у него не было никаких проблем с тем, чтобы глядеть людям в глаза. Но теперь, спустя годы, он говорил так:

– У меня нет проблем с тем, чтобы смотреть кому-то в глаза. Это не проблема, я не думаю «О боже, глаза! Я не могу в них смотреть!». Однако, перед судебным заседанием я и правда начал так думать. – Он выпучил глаза и комично замахал руками.

Он продолжил, пока я не успел ничего вставить.

– Еще одна штука, – «ой, у аутистов всегда нервные тики», так что сидя в кресле, я начал потирать руки.

Он издал странный пыхтящий звук и начал раскачиваться.

– Просто вспомни какое-то повторяющееся движение, которое выглядит аутичным, – и вот ты уже раскачиваешься на стуле и не можешь смотреть никому глаза, потому что это симптомы.

Он слегка улыбался. Я откинулся назад, пытаясь скрыть свою реакцию на его слова, что под угрозой тюрьмы он начал вести себя так, как от него ожидали.

Мой взгляд упал вниз, на мои записки, а затем на Мари-Жози, которая крепко спала, проиграв борьбу с джетлагом. Из-за диванной подушки выглядывала антенна рации. Я задался вопросом, видна ли антенна Эдвину, с высоты его роста. Если рука моей жены случайно заденет клавишу приема, в комнату вломится Клаус и порушит весь разговор.

– Как вы считаете, учитывая ваш диагноз, – спросил я нарочито громко, надеясь разбудить Мари-Жози, – у вас менее развита способность отличать хорошее от дурного?

– Эм… – начал отвечать Эдвин. Жена приоткрыла один глаз и заметила рацию, – Понимаете, каждый раз, когда я говорю, что у меня менее развита способность отличать хорошее от плохого, это звучит так, будто я пытаюсь выкрутиться. Эм… Я был молод.

Он спохватился.

– Конечно, у огромного количества людей это чувство очень хорошо развито с молодости, но другим приходится над ним работать. Мне кажется… мне не хватало опыта.

В этом он винил свое домашнее образование. Когда он вел себя плохо, то на это реагировала только мать, а, по словам Эдвина, «у всех постоянно случаются проблемы с родителями, так что это воспринималось совершенно нормально».

Я вычеркнул все остальные вопросы, относящиеся к синдрому Аспергера. Мне было все понятно.

– Так работает судебная система, – сказал он, почувствовав, что меня покоробил его рассказ о своем диагнозе. – Так работает правосудие. Оно бывает несправедливо, – иногда к жертвам, иногда к преступнику.

Мы сделали перерыв, и я заказал сэндвичи. Я не хотел, чтобы у Эдвина был повод куда-нибудь выходить. Он мог столкнуться с Клаусом или сказать что-нибудь не под запись. Я три года ждал, чтобы заманить его в этот номер, и я был готов сделать все возможное, чтобы он не вышел отсюда, пока не расскажет про Лонга.

Солнце, больше напоминающее фонарь в тумане, окончательно сдалось где-то к трем часам дня. Я воткнул в ногу ручку, чтобы проснуться, и решил, что пришло время заговорить о его приятеле из Норвегии.

Начал я с упоминания, что многие считают, будто он действовал не один.

– Прежде чем вы что-то скажете, – перебил он меня, – Я множество, множество раз говорил, что Лонг ни в чем не замешан. Я отправлял ему птиц. Он показывал их на ярмарке. Думаю, поэтому его и заподозрили. Но он ничего не продавал. И я не продавал ему ничего. Он ничего не знал о моих планах. Зачинщиком был не он.

Он будто читал мои мысли. Я спросил:

– Сколько птиц вы ему отправили?

– Три штуки.

– Сколько-сколько? – я принялся листать свою толстую стопку страниц в поисках таблицы из Тринга, в которой были перечислены недостающие тушки.

– Три. Две или три, – он внимательно следил за мной. – Я не могу вспомнить, две или три.

– А сами сколько продали?

– Я продал только двух красногрудых плодоедов и двух котинг, – он начал отвечать более отрывисто. – Трех красногрудых плодоедов и двух котинг, – исправился он. – То есть, итого пять штук плюс перья.

Конечно, это было наглой ложью. Даже на допросе Эдвин признался, что продал девять птиц. После его ареста покупатели вернули в музей девятнадцать.

– В Британском музее естествознания утверждают, что было украдено двести девяносто девять птиц, – сказал я, проглядывая свои документы, – и шестьдесят четыре тушки все еще не найдены.

– Мне с трудом верится, что в музее точно знают, сколько там у них сейчас птиц, не зависимо от того, насколько хорошо они их инвентаризируют, – возразил он, – Может быть, если только речь идет о дарвиновских вьюрках или птицах Уоллеса. Но другие птицы представляют гораздо меньший интерес для науки. Не могу поверить, что они так на них зациклились!

– Но ведь эти птицы только для этого и существуют. Почему так сложно поверить, что в музее есть список?

– Потому что, если ты составил список, зачем его обновлять?

– Что вы имеете в виду? – спросил я, на мгновение сбившись с толку.

– Зачем его обновлять до того, как вас грабанули? – спросил он.

– Но если в 2005 году они знали, что у них лежит семнадцать огненных шалашников, а теперь, в 2009 году не осталось ни одного, почему мы должны сомневаться в этих цифрах? Вы думаете, что их забрал кто-то еще?

– Я ничего не могу думать, потому что у меня нет доказательств, но мне не кажется невозможным, что их не мог взять кто-то еще – ответил Эдвин. – Да кто угодно из сотрудников мог это сделать. Они-то и обо мне узнали только из-за разбитого окна. Если бы я взял по паре штук птиц каждого вида, не думаю, что они вообще бы что-то заметили.

Я знал, что во время допроса в полицейском участке Эдвин не пытался оспаривать предъявленные ему цифры. Я показал ему листок с таблицей из Тринга, и по его лицу пробежала гримаса узнавания.

– Мне не кажется, что этот список составлен впопыхах, – сказал я, зачитывая вслух заголовки столбцов. – «Число пропавших экземпляров на июнь 2009», «целые экземпляры с бирками», «без бирок», «число возвращенных по почте», «итого»… Судя по всему, они хорошо представляют, что именно у них отсутствует, – завершил я, бросив на него суровый взгляд.

Голос Эдвина, до этого дерзкий и уверенный, зазвучал куда тише:

– Согласен, пожалуй, это выглядит очень, очень тщательно и хорошо подсчитанным.

Теперь, когда мы покончили с попытками запутать цифры, я принялся выкладывать все улики, которые у меня были на Лонга, включая распечатки диалогов в Фейсбуке и постов на форуме, где Лонг лично ручался за качество тушек. Согласно моей хронологии, всплеск продаж произошел после того, как они оба вернулись из Японии.

– Теперь понимаете, что я не верю вашим словам, что Лонг ни в чем не участвовал?

– Понимаю, что вы хотите сказать, – произнес он увядшим голосом. – И, эмм… да. Я, понимаете ли, знаю. Все выглядит плохо. В целом.

– Получается, так, – продолжил я, – если до сих пор шестьдесят четыре тушки не найдено, не лучше ли их вернуть? Где же они?

– Если они где-то есть, я ничего об этом не знаю. Вопрос в том, остались ли они у одного человека?

– Но! – я сделал паузу, выведенный из себя его ответом. – Разве вы не тот самый человек, у которого есть уникальная возможность ответить на этот вопрос?

– В каком смысле?

– В том смысле, что это вы их украли?

Эдвин ответил, что особо не думал о пропавших птицах.

– У меня их нет, – настаивал он, – и у Лонга их нет. Не знаю, у кого они могут быть.

Очевидно, что я был раздражен: я просто не понимал, как такое возможно.

– Думаю, та женщина-следователь тоже продолжала искать моего сообщника или водителя, – продолжил он. – Потому что не могла поверить, что я просто сел в поезд. – Говоря, Эдвин теребил в руках чайный пакетик. – Им вообще было очень трудно поверить, что восемнадцатилетний идиот с чемоданом и булыжником мог набить этот чемодан птицами из Музея естествознания, спокойно выйти, пройти сорок пять минут пешком, сесть на поезд и спокойно уехать. Что, – добавил он, – даже когда я сам теперь об этом думаю, выглядит абсурдом.

– Как вы думаете, Лонг согласится поговорить со мной? – спросил я.

– Ну, можете попробовать. Могу поговорить с ним, предложить встретиться с вами.

Я посмотрел на диктофон. Длина записи приближалась к восьми часам. Мари-Жози выглядела так, будто собиралась проспать всю ночь. Пора было заканчивать. Эдвин выглядел таким же бодрым, как и вначале, а из меня будто выкачали все силы.

Пока он собирался, мы болтали о его жизни в Германии. Я в шутку спросил, не дразнят ли его друзья «перьевым вором», но при слове «вор» его лицо омрачилось.

– Я стараюсь не употреблять некоторых слов, – сказал он, – вор, – одно из них. Это прозвучит странно, но я не чувствую себя вором. Знаете, для меня вор, – это тот, кто там внизу у Рейна, ждет, когда ты отвернешься, чтобы обшарить твои карманы. А на следующий день приходит за следующей жертвой. Или кто-то, для кого кражи со взломом превратились в работу. Или кто ходит по школам и ворует вещи.

Я решил не напоминать ему о телевизоре, украденном из института.

– Лично я не считаю себя вором. Я не вор. В этом смысле. Люди могут оставить мне свой кошелек, и я его не заберу. Если я найду чей-то кошелек, и в нем будет удостоверение личности, я отдам его кому-нибудь, кто присмотрит за ним и вернет владельцу.

По пути к выходу он сказал мне, что я могу отправить ему дополнительные вопросы по электронной почте в любое время, но мы оба понимали, что это наш первый и последний разговор.

После его ухода я расплатился с Клаусом и провалился в похожий на кому сон.

На следующий день шел легкий дождь. Рано поднявшись, я побрел на завтрак в столовую отеля. На другой стороне улицы владелец кебабной «Den&Gor» готовил свою забегаловку ко встрече утренней толпы, которая так и не появилась. Он нанизал мясо на вертел, и я смотрел, как этот вертел вращается и мясо меняет свой цвет с бледного на ржаво-красный. Вывеска в исчерканном дождем окне гласила «Лучше, чем ты думаешь!».

В недоумении я продолжал просматривать выдержки из интервью. Мне думалось, – действительно ли Эдвин обманул доктора Барон-Коэна? Может, он обманул и меня? О некоторых вещах Эдвин сказал правду, о некоторых солгал. У меня не возникло впечатления, что его гложет раскаяние. Даже после присутствия на заседаниях, где хранители коллекции музея рассказывали о катастрофическом ущербе, нанесенном научным исследованиям, он относился к работе Тринга скептически, в какой-то момент даже со смешком назвав его «старой пыльной свалкой». Эдвин разделял понятия кражи у другого человека и ограбления какого-нибудь учреждения, вроде музея.

Он говорил как человек, который знает, что ему удалось ускользнуть, и ему в этом помогли.

Мой телефон зажужжал: по электронной почте пришло сообщение.

– Я все еще думаю над одним из ответов Эдвина, – сказала мне Мари-Жози, когда мы вернулись домой в Лос-Анджелес.

– Всего над одним?

– Когда ты спросил, какого цвета был его чемодан, и он не смог вспомнить.

– Я пролистал расшифровку нашего разговора: «Не знаю. Чемоданы обычно черные».

Это и правда выглядело подозрительно.

– Разве полиция не говорила, что все эти птицы могли бы занять шесть больших мусорных мешков? – спросила Мари-Жози.

– Как вообще можно не запомнить цвет своего чемодана? – Воскликнул я, все еще не понимая, о чем говорит жена.

– Ты думаешь, двести девяносто девять птиц поместились бы во всего один чемодан? – продолжала она.

Наконец я увидел, куда она клонит, – чтобы нести несколько чемоданов, требовалось несколько человек, – и вытащил дорожный чемодан средних размеров. Я видел окно в Тринге, так что мне было понятно, что вряд ли через него удалось бы протащить что-то более крупное. Следующий час мы двое потратили на сооружение муляжей птиц. Свернутая пара носков превратилась в синюю котингу. Мари-Жози свернула несколько футболок и кухонных полотенец в подобие красногрудого плодоеда, а из леггинсов сделала хвост гватемальскому квезалу.

Мы принялись паковаться. Мари-Жози, сверяясь с таблицей из Тринга, подсчитывала количество тушек каждого вида. Чемодан был уже наполовину полон, когда в нем оказалось восемьдесят «птиц». Конечно, наш эксперимент было сложно назвать научным, – огненные шалашники, которых я сделал из тряпок, казались великоваты, – но уже стало понятно, что будет сложно запихнуть все в один чемодан. Я слышал о том, что у Эдвина еще был рюкзак, но забыл спросить его об этом во время нашего разговора, а больше он на мои сообщения не отвечал.

Я посмотрел на Мари-Жози.

– Думаешь, той ночью с ним был Лонг? – спросила она.

Никогда еще я не ждал приземления самолета с таким нетерпением. Пока рейс Norwegian Air полз через океан в сторону Осло, во мне нетерпеливо рыскала ищейка. Я нашел его. Через четыре года после того, как я впервые услышал о краже, я смогу добраться до птиц из Тринга. За два года с тех пор, как я узнал, что Лонг и есть Гоку, в моем воображении его участие в краже из Тринга достигло курцианских[50] масштабов. После вялых слов Эдвина в его защиту я почти убедил себя, что за всем этим предприятием стоял Лонг, и проиграл в голове все эпизоды кражи, на этот раз добавив туда таинственного норвежца. Подсаживал ли он Эдвина, чтобы помочь тому перебраться через стену? Шел ли за ним, таща второй чемодан? Или сидел с рацией в кустах, рассказывая о передвижениях охраны? Может быть, скучал у тонированного «BMW»? Или вообще руководил всем из какого-нибудь особняка в норвежской глуши?

Адель, знавшая о моих подозрениях насчет норвежца, ждала моего отчета. За те недели, что прошли до моей поездки, я подготовил еще больше вопросов, способных пронзить любой обман. Я припру его к стене тщательно подобранными распечатками форумных постов из интернет-архива, расшифровкой моего разговора с Эдвином и распечаткой комментариев с фотографиями с Фейсбука, которые связывали его с критическими точками времени в этой истории.

Пока все остальные пассажиры спали, я прокручивал в голове фантазии, как заставляю его проговориться и признать, что у него хранятся недостающие тушки, после чего по мановению моей руки из ближайшего леса появляются агенты Интерпола.

В моей папке лежал еще один снимок: ультразвуковой. За несколько дней до отлета я узнал, что Мари-Жози беременна.

Где-то над Гренландией моя соседка, американка лет сорока, с ярко-розовой подушкой для шеи, обернулась ко мне и с жизнерадостной улыбкой спросила:

– А вы из Швеции?

– Нет, – я уставился на карту полета, где наш путь отмечала красная линия. – Я из Лос-Анджелеса.

Женщина закивала головой и воскликнула:

– Я так волнуюсь!

Для меня, уроженца Среднего Запада, норвежская местность выглядела знакомой, – амбары, выкрашенные в помидорно-красный цвет, плотно свернутые в ожидании зимы тюки сена, по-рождественски зеленые елки со вкраплением берез с листвой цвета потертого золота. Я уговорил Лонга дать мне интервью у себя дома, в небольшой деревне под названием Аскер, до которой можно за тридцать минут добраться от столицы на поезде, идущем вдоль Осло-Фьорда. Я не хотел встречаться с ним в переполненном кафе, и меня грела нелепая надежда, что он оставит на виду какую-нибудь улику, – крыло, торчащее из плохо закрытого ящика, или переливающийся блеск в темноте под диваном.

Уже было позднее утро, когда проводник объявил о прибытии на станцию Бондиванн. Я вышел на уединенную платформу, расположенную между клочком леса и озером в форме капли.

Мой телефон зажужжал – пришло сообщение от брата: «Теперь ты в стране Ю Несбё[51], так что берегись!».

Лонг Нгуен встретил меня широкой улыбкой во все зубы и сияющими глазами. Он был стрижен под горшок, и иссиня-черные волосы торчали в беспорядке. По словам Эдвина, Лонг, как и все норвежцы, был «практически миллионером» в этой богатой нефтью стране. Пожимая ему руку, я увидел скромно одетого студента в ботинках «Chuck Taylors»[52], драных джинсах и фланелевой рубашке, на которую была наброшена тонкая зимняя куртка. Лон учился на последнем курсе аспирантуры по ландшафтному дизайну, но, кроме этого, я мало что о нем знал.

Пока он вел меня по лесной тропинке до своего дома, мы нервно поговорили о погоде, моей гостинице и о том, как в Норвегии все дорого. Я вспомнил про сообщение брата и почти начал ожидать, что сейчас из-за сосен на меня выпрыгнет Эдвин. Наконец, мы вышли к комплексу четырехэтажных многоквартирных домов, которые выглядели так, будто были построены в 60-е годы. Балконы покрывал толстый слой краски лососевого цвета.

Лонг принялся возиться с ключами у входной двери, и я услышал, как, узнав о возвращении хозяина, радостно зачирикала птица. Пока он стоял ко мне спиной, я на всякий случай поставил точку на «Google Maps» и отправил ее Мари-Жози.

Я оглядел тускло освещенную квартиру, в которой Лонг жил вместе с одной из своих сестер. Стены украшали картины без рам и наброски птиц углем, между книжными шкафами были расставлены вазы и стаканы с павлиньими перьями, в четырехсотлитровом аквариуме кружились неоновые рыбки.

Мои глаза еще не полностью адаптировались к свету, когда из другой комнаты вылетела ярко-изумрудная вспышка, целя мне прямо в лицо. Словно ракета с тепловым наведением, мое плечо отыскал зеленощекий попугай, устроился на нем и принялся орать мне в ухо.

– Знакомьтесь, это Рин, – сказал со смешком Лонг, отправляясь на кухню готовить чай.

Я погладил попугая по щеке. Он закрыл глаза, как котенок, и принялся тереться о мой палец. Мы с Рином подошли к книжному шкафу, где на нижних полках стояли стопки выпусков манги[53], над которыми расположилась тщательно расставленная коллекция ранних изданий классических работ по вязанию мушек. Все это венчала небольшая фотография Лонга и Эдвина в Японии в бамбуковой рамке.

Я завернул за угол и тут же увидел картину с изображением экзотических птиц, замеченную на странице Лонга в Фейсбуке, которая и позволила мне связать его личность с Гоку. В сети он писал, что эта картина была сделана Эдвину в подарок. Однако с тех пор он явно передумал.

– Наверное, вы хотите посмотреть мой стол для вязания мушек? – раздался голос у меня за спиной.

Когда мы вошли в его спальню, размером не больше шкафа, у меня забилось сердце. Кроватью Лону служил узкий односпальный матрас без рамы. Остаток тесной комнатушки занимал стол, за которым он занимался вязанием мушек. Я повидал много захламленных столов, но ни один из них не мог с этим сравниться.

– Как вы здесь умудряетесь что-то найти? – не удержался я.

– Просто каждая мушка занимает вдвое больше времени, – медленно ответил он, и я понял, что Лонг наблюдает за тем, как я оглядываю его комнату. Внезапно я почувствовал себя незваным гостем. Я проехал тысячи миль, убедив встретиться со мной этого незнакомого человека, который по очевидным причинам меня опасался. А он не только пустил меня в святая святых, но и согласился, чтобы я записывал все неудобные моменты нашего разговора.

Мы решили говорить на кухне, где треть помещения занимала клетка Рина, размером с холодильник. С птицей, по-прежнему сидящей у меня на плече, я отыскал свободное место за столом, заваленном визитными карточкам разных вязальщиков мушек и мотками шелкоотделительных желез шелкопряда. На тумбочке стоял еще один аквариум, но этот был илистым и почти пустым, со стенами, заросшими каким-то спорами, которые пронизывали стекло, словно дым. Если Лонг и был миллионером, это никак не повлияло на его быт.

Лонг разлил чай, поставил на стол батон хлеба, масло и ломтики коричневого карамельного норвежского сыра, и начал рассказывать историю своей жизни.

Ему было столько же, сколько и Эдвину. Родился он в Тронхейме, старой викингской столице Норвегии, в 1988 году. Его родители бежали от Вьетнамской войны в середине 70-х годов, во время кризиса «людей в лодках»[54], и после длительного пребывания в Малайзии добрались до Норвегии. Лонг был третьим из четверых детей. Его отец целыми днями работал официантом, а в свободное время отправлялся ловить лосося, – его коробка с наживками была полна ярких приманок.

В три года Лонг начал рисовать птиц. Его мало что интересовало, кроме зарисовок того, что пролетало над головой, или перерисовывания книжных иллюстраций, где были изображены птицы. Когда Лонгу было шесть лет, его мать умерла от рака легких. Когда семья в последние часы собралась у ее кровати, мальчик даже не понимал, что происходит.

Отец, тяжело переживая потерю, ушел в себя и все меньше времени проводил с детьми, и в конце концов пристрастился к азартным играм. В дом зачастили социальные работники, которые следили за детьми, водили их в школу и ко врачам.

Когда Лонгу исполнилось десять, их с братом отправили в, как он его называл, «учреждение», дом для мальчиков из неблагополучных семей. Он продолжил ходить в ту же школу, но, поскольку ему было всегда неудобно приглашать одноклассников, так и не обзавелся близкими друзьями.

Так, в одиночестве, он и начал вязать мушки, пытаясь воспроизвести то, что видел в отцовской коробке для наживок. Он нашел журнал о лососевых мушках и погрузился в чтение, садясь за тиски сразу после возвращения из школы. Иногда он засиживался, сгорбившись над своими мушками, допоздна и пропускал ужин, полностью отключившись от этого мира. Часто на изготовление одной-единственной мушки уходили месяцы: где-то на трети пути оказывалось, что для работы нужны перья, которых у него не было, или которые он не мог себе позволить. Он нашел работу в местном зоомагазине и шел туда после школы, чтобы скопить денег на необходимые материалы.

Одна из его учительниц, добрая женщина по имени Грета, поняла, что этому не по годам развитому мальчику нужны поддержка и внимание. Когда она узнала про его талант к вязанию мушек, то они вместе с мужем, – к этому времени они стали словно родители Лонгу и его братьям и сестрам, – взяли его с собой в Данию. Там, в магазине перьев «Fugl&Fjer Fluebinding», он познакомился с его владельцем, Йенсом Пилгаардом. Именно там Лонг впервые увидел цельные тушки красногрудых плодоедов, ошейниковых котинг и других экзотических птиц. Йенс, который заботился, чтобы все его материалы были получены на законных основаниях и имели сертификаты CITES, взял Лонга под свое крыло. Он учил его вязать мушки и периодически дарил разные перья. Со временем они сдружились.

Когда Лонгу было около двадцати, он стал одним из лучших вязальщиков мушек в Норвегии. Он зарегистрировался на форуме ClassicFlyTying.com, где собрал почитателей и друзей со всего мира. Взрослые люди спрашивали его совета в некоторых методах вязания и хвалили фотографии мушек и изображения птиц, которыми он иногда делился в сети.

Однако он был особенно горд, когда смог привлечь внимание великого Эдвина Риста. Лонг читал об американце в журналах, восхищался его мушками и не мог поверить, что он теперь переписывался с самим «Будущим вязания мушек».

Я попытался собраться в надежде, что эта явно честная и измученная душа, разливающая мне чай в своей скромной кухне, не сможет меня смягчить. Однако совершенно очевидно, что Лонг был не тем человеком, которого я себе представлял.

– Каких птиц он вам отправил? – выпалил я.

– У меня была пара тушек, которые он мне послал, – спокойно ответил он, – на самом деле, я хотел обменять ту картину…

Тут он замолчал.

– Каких именно тушек?

– Он отправил мне несколько котинг, и, кажется, одного огненного… как он называется? – он замялся, подыскивая английские слова – огненного шалашника. Он не хотел, чтобы я знал правду, откуда взялись эти птицы, что они были краденые, – продолжил он, пока я рылся в своем рюкзаке в поисках папки с уликами.

– Сколько птиц он всего вам прислал?

– Не могу точно вспомнить, но кажется три, может, четыре.

Его история подозрительно совпадала с тем, что мне говорил Эдвин. Им было несложно договориться, – или же, их слова совпадали, потому что оба говорили правду.

Я вытащил все скриншоты с постами Гоку и принялся зачитывать время и дату каждого объявления: «огненный шалашник, самец, полная тушка», «продаются перья со спинки красногрудого плодоеда», «продается тушка пурпурногрудой котинги». Лонг перебил меня, сказав, что никогда не держал эти перья в руках, только писал по просьбе Эдвина посты. Однако я напомнил, что у Эдвина уже была своя учетная запись на eBay и свой сайт, и посты на форуме он тоже делать умел.

– Зачем вообще ему понадобилась ваша помощь? – поинтересовался я.

– Понимаю, это выглядит бессмысленно, – сказал он смущенным тоном.

Я засыпал его вопросами о каждой продаже, пытаясь выяснить, кто именно что приобрел, но Лонг отвечал, что ничего не помнит, даже то, кому – ему или Эдвину – переводили деньги.

– Но вы же должны это помнить! Я не пытаюсь быть сволочью, но такое нельзя не запомнить. Это же были тысячи долларов! Неужели вы считаете, что не запомнили бы такое?

Рин, все еще сидевший у меня на плече, забеспокоился.

– Не думаю, что я что-то продавал за тысячи долларов, – сказал Лонг. – Лучше всего я помню, как продавал что-то небольшое, вроде пакетиков с перьями.

– Эдвин отправлял их вам, чтобы вы отправили дальше покупателям?

– Не помню.

Рин начал так громко орать, что у меня зазвенело в ушах. Я начал разочаровываться. Репутация Лонга после знакомства с Эдвином была сильно подмочена. Йенс, его бывший наставник, сообщил мне по электронной почте, что оборвал все связи с Лонгом, который ему был как сын, из-за его торговли крадеными птицами. В чем только Нгуена не обвиняли, – от скупки краденого до организации самой кражи. Как он мог забыть все подробности события, которое стоило ему так дорого?

– Я четыре года пытался об этом забыть, – сказав он, почувствовав мое настроение. – А вы снова пытаетесь вытащить все это наружу. Это очень тяжело, потому что я уже так долго пытаюсь оставить все позади. Мне уже все менее очевидны детали, потому что давно пытаюсь закрыть это дело.

– Да, я тоже, – пробормотал я.

– Эдвин сказал, что после своего ареста позвонил вам одному из первых. Что он вам говорил? – спросил я, пытаясь найти другой подход.

– Он мне все рассказал. Тогда я и понял, что именно я делал… Я-то думал, что помогал другу! Вместо этого, я сам выстрелил себе в ногу. Я думал, что мне нужно обходиться с ним хорошо, я был слишком наивным. Но он прям словно воткнул мне в спину нож. Худшее, что можно сделать с другом. То, что он натворил, было ужасно.

Лонг рассказал, что сразу после этого звонка отправил в Тринг все тушки, которые у него оставались. Потом он понял, как можно интерпретировать его посты, и в панике принялся зачищать все свои следы в интернете.

– Именно поэтому я удалил на форуме все свои посты, потому что они создавали впечатление, что это я все организовал, – сказал он. Теперь-то он понимал, что это сделало все только еще более подозрительным. У него был несчастный вид. – Это был полный идиотизм.

Мало-помалу, за последующие часы нашего разговора его память смогла выдать некоторые подтверждения. Он вспомнил, что получал деньги через PayPal, а затем пересылал их Эдвину. Я спросил, платил ли ему Эдвин за эти услуги, и он признался, что в качестве оплаты получил несколько перьев. Точно так же, как сообщество вязальщиков мушек ввязывалось в войны за тушки редких птиц на аукционах, он тоже попал под их очарование. Лонгу так сильно хотелось обладать перьями ошейниковой котинги и красногрудого плодоеда, что он даже не думал о том, откуда у студента музыкального колледжа могло появиться столько редких птиц.

Я зачитал фрагмент своего разговора с Эдвином, где тот винил Лонга в своем аресте, говоря, что он слишком много болтал о полученных птицах. Тогда я еще не знал, что Риста выдал не Лонг, а голландец Энди Бёкхольт, который показал «ирландцу» птицу сомнительного происхождения. Я взглянул на Лонга и понял, что его это явно задело.

– И что я теперь должен думать? Тогда я ни о чем не знал. Он никогда не говорил, что это все из-за меня… – Лонг затих. – Я не чувствую себя виноватым, – сказал он, будто пытаясь сам себя в этом убедить. – Мне его жаль. Я не одобряю его действия, но поддерживаю, как друга!

Он встал и начал ходить кругами, раздираемый болью и гневом.

Пока он находился в таком уязвимом состоянии, я попытался вернуться к теме пропавших тушек еще раз.

– Многие наверняка думают, что эти тушки у меня, – тихо произнес он.

– Почему?

– Мы с Эдвином были близкими друзьями, это довольно естественно предположить.

– А они у вас?

– Нет.

– Вы можете это доказать?

– Нет, я не могу этого доказать.

– Но как это вообще возможно? – отчаянно воскликнул я. – Как этого можно не знать? Ни вы, ни Эдвин!

– Я не знаю, потому что через меня он продавал лишь небольшую часть… Все остальное продавалось не через меня.

Мы сидели в повисшей тишине. Солнце уже давно зашло. Купленные Лонгом продукты, – макароны, бутылка вина, овощи и ингредиенты для норвежского бурого соуса, – так и стояли в пакетах. Скоро отходил последний поезд в Осло.

Через десять часов после моего приезда мы побрели обратно к станции. У меня болела голова, я охрип, а желудок сводило от голода. Когда поезд с шумом ворвался на станцию, Лонг повернулся ко мне и сказал, с очень серьезным выражением лица.

– Поймите, я и сам не знаю, какую роль я во всем этом сыграл.

Двери закрылись до того, как я успел что-то ответить. Я понятия не имел, увижу ли я его еще раз.

По дороге обратно в гостиницу, я раздумывал над его словами. Если он и признался в вине, то никакого катарсиса ни для меня, ни для него не случилось. Если это была декларация невиновности, то она была не очень убедительной.

В отеле я быстро разделался с несчастным содержимым мини-бара: банкой острых орешков, шоколадными батончиками и картофельными чипсами с уксусом, заел боль в желудке снотворным и отрубился.

Рано утром меня вырвал из сна телефонный звонок портье, который сообщил, что в вестибюле меня ожидает некто по имени Лонг. С трудом продрав глаза, я спустился вниз и увидел, что он сидит на диване с обеспокоенным видом.

Пока мы расхаживали в поисках кофеина, я осознал, насколько Лонга потряс наш разговор. Он сказал, что думает завязать с вязанием мушек, но его беспокоит, что друзья, которые появились у него благодаря этому хобби, теперь к нему плохо относятся. Он засыпал меня вопросами, как нужно вести нравственный образ жизни, и можно ли быть жителем современного мира и одновременно экологически сознательным человеком. Разве я не перечеркнул усилия по переработке мусора на протяжении целой человеческой жизни, просто слетав в Осло, спросил он меня? Разве животное, из чьей кожи сделан мой пояс, не страдало? А что насчет потребления мяса?

– Лонг, я не уверен, что это вопрос про права животных. Мы сейчас говорили о краже мертвых птиц.

Он мрачно кивнул.

Пока мы бродили по Осло, я почувствовал, что теперь, когда наш разговор остался позади, он подумал, что мы можем просто погулять вместе, и может быть, даже подружиться.

Учитывая нашу беседу о животных и шкурах, я не удержался от того, чтобы зайти в магазин с до неприличия роскошной выставкой мехов на витрине. Внутри, в угрожающей позе на задних лапах, замерло чучело белого медведя. На столике рядом растянулся детеныш тюленя.

Менеджер, элегантная женщина с иссиня-черными волосами, взглянула на нас с сомнением: мы не были похожи на людей, которые могут позволить себе местный ассортимент.

В углу магазина стояли восемь полок, забитых шкурами белого медведя, всего около десяти штук. Самки поменьше продавались по двадцать пять тысяч долларов каждая, крупные самцы, – от пятидесяти тысяч. Я встал перед самой большой шкурой, пасть медведя была открыта, обнажая зубы. Если ее постелить на пол, как ковер, она заняла бы около четырех с половиной квадратных метров. Когда я сказал женщине, что я американец, она хмыкнула и ответила, что, благодаря Уолтеру Палмеру, теперь мне никак не удастся увезти домой белого медведя. Этот американский стоматолог заплатил в Зимбабве пятьдесят четыре тысячи долларов проводнику, чтобы тот нашел ему льва. Когда появилась новость, что льва по имени Сесил выманили из заповедника, застрелили, обезглавили и сняли с него шкуру, Палмер стал самым ненавистным стоматологом во всем мире.

– Вам никогда не провезти это через таможню, – сказала она, произнеся слово «таможня» с презрительной усмешкой.

Вернувшись на улицу, я почувствовал раздражение. Обсуждение экологического следа моего полета и разговор о Палмере подводили к бесконечным способам рационализации плохого поведения. Палмер винил проводника, что тот выманил защищенного законом зверя под его выстрел. Эдвин считал, что украл не у человека, а у учреждения, которое, по его мнению, уже не занималось никакими важными научными исследованиями. Лонг говорил, что просто доверился другу, ни разу не задавшись вопросом, откуда у того взялись столь бесценные тушки, а теперь интересовался, не наносит ли потребление мяса больше вреда экологии, чем вязальщики мушек. И если у кого-то из вязальщиков мушек и возникли сомнения, не принадлежат ли на самом деле приобретенные ими тушки и перья музею в Тринге, они прекрасно успокаивали себя тем, что музей понятия не имеет, сколько на самом деле птиц из него пропало.

Мне хотелось, чтобы кто-нибудь наконец выступил вперед и взял на себя ответственность за свои действия.

Мы гуляли по району Акер Брюгге, в центре которого находилась гостиница с названием «Вор». Хотя Лонг явно надеялся, что допрос уже окончен, я не мог не вернуться к этой теме.

– Что такого прекрасного было в вашей с Эдвином дружбе, раз вы решили поддерживать его, несмотря ни на что? Ценой собственной репутации? – спросил я, намекая на то, в чем его обвиняли на Фейсбуке.

Он бросил на меня страдальческий взгляд.

– Я думал, что так должны поступать друзья.

В то же время, Лонг признавал, что знал Эдвина не так уж и хорошо. Когда я спросил, почему он был готов столь многим рискнуть ради человека, с которым не был особенно близок, Лонг воскликнул:

– Да я его просто боготворил! Он был лучшим среди вязальщиков мушек. Так что, когда он попросил меня помочь ему собрать деньги на новую флейту, я почувствовал себя польщенным.

– Вы сочли это за честь, – сформулировал я.

– Да, за весьма большую.

Эти вечером мы отправились на обед с четырьмя норвежскими вязальщиками мушек, где наелись моллюсков и свежей оленины, и выпили тминной водки. Чем больше я проводил с Лонгом времени, тем больше жалел его и злился на Эдвина, который, должно быть, почуял слабую сторону своего друга и ею воспользовался. Он вовлек Лонга в преступление, о котором тот ничего не знал, заставил его продавать краденое, получать и пересылать деньги за незаконные материалы, – понимая, что их ищут британские органы. Даже во время нашего разговора в Дюссельдорфе, когда Эдвин уже ускользнул из хватки закона, его вполне устраивало, что над другом продолжает висеть подозрение.

Тем не менее, в последнее утро своей поездки в Норвегию я проснулся раздраженным. Каким-то образом цель, с которой я отправился в свой небольшой отпуск, от меня ускользнула. За двадцать часов разговоров с Лонгом его роль съежилась от зачинщика кражи из Тринга до невольной жертвы, ранимого парня с комплексом брошенного ребенка, чье самое страшное преступление состоялось в том, что он доверился не тому, кому следовало. Но в поисках пропавших тушек я не продвинулся ни на шаг. Даже если принять, что Лонг был слишком наивен и поэтому купился на различные небылицы, которые Эдвин рассказывал про своих птиц, он демонстрировал раздражающую забывчивость в том, что касалось точного числа птиц и перьев, прошедших через его руки.

Неужто меня обыграли? Что, если Лонг воспользовался моим сочувствием, скормив очередную версию, в которую я заранее был готов поверить? Он мне нравился, я желал ему выбраться из этой ситуации лучшим человеком, и вообще успеха в жизни. Я не хотел натравливать на него Адель или агентов Интерпола. Однако меня глодало чувство, что что-то осталось невысказанным, и я не мог успокоиться, пока не пойму, что это было.

Лонг предложил мне встретиться на лестнице, ведущей в Национальную галерею.

Двадцать один год назад, во время Олимпиады 1994 года, когда все внимание страны было приковано к Лиллехаммеру, грабители прислонили стремянку к стене галереи, забрались в окно и украли знаменитую картину Эдварда Мунка «Крик». Вместо него воры оставили открытку с надписью от руки «Спасибо за плохую охрану». Пол Энгер, их главарь, долгие годы прятал шедевр в потайном ящике своего кухонного стола.

Лонг был в хорошем расположении духа и болтал о всяких мелочах, пока мы шли по улице в поисках ланча. Я прислушивался вполуха, но в конце концов не выдержал и взорвался:

– Лонг, я думаю, вы были со мной честны, но все равно такое ощущение, что вы чего-то недоговариваете! У этого всего слишком много этапов! Он посылал вам фотографии! Он просил вас их рассылать! Он просил вас принимать переводы и дальше отправлять деньги ему!

Я украдкой взглянул на Лонга. Он смотрел на мостовую, засунув руки в карманы куртки, пока мимо нас проносились машины и коляски.

– Даже если вы были таким доверчивым и настолько боготворили Эдвина, – продолжил я – было столько моментов, когда разумный человек остановился бы и спросил, что вообще происходит? Вы же не дурак. Вы очень умный и талантливый человек!

После длинной паузы, когда мы прошли целый квартал, он сказал:

– Я знаю, у вас вообще не должно быть причины мне верить, потому что все это звучит так… нелогично.

Его голос был очень тихим.

– Я чувствую себя в этой ситуации так безнадежно. Я ничего не утаиваю, но такое ощущение, будто я заперт в клетке. Все, что я скажу, совершенно неважно.

– Нет! – парировал я. – Ничто не безнадежно. Ваши слова имеют значение. Например, за прошлый год я слышал от двух человек, будто вы говорили, что у вас полно красногрудого плодоеда. И я не знаю, как к этому относиться, сомневаться в их словах, или сомневаться в вас. Я всего лишь пытаюсь…

– Добраться до истины, – тихо подсказал он.

– И что я теперь должен делать с этим знанием? – спросил я.

– Да что хотите.

– Но это правда?

– Да, – казалось, что он съеживается у меня на глазах, его голос становится тише, а шаги замедляются.

– И много у вас красногрудого плодоеда?

– Да… у меня все еще остались некоторые посылки, которые я должен был продать.

Он словно немного приоткрыл дверь, и я со всей силы ломанулся туда.

– Сколько?

– Мм… где-то сто десять штук, наверное?

– Птиц?! – воскликнул я.

– Нет, только перьев.

– Какого вида? – спросил я, стараясь сохранять самообладание.

– Granadensis. Pyroderus scutatus scutatus. Pyroderus scutatus occidentalis. Мне кажется, их было около ста десяти. Где-то от ста до ста двадцати.

– Но уже 2015 год! Что у вас было четыре года назад?

Ему совершенно точно было плохо. Я знал, что он голоден, но продолжал гнать его вперед, не соглашаясь на предложения ресторанов, потому что мне не хотелось упускать момент.

Он вздохнул.

– Сложно посчитать точное количество, потому что в каждой посылке их было немного. И я не считал эти посылки, ну, сколько там посылок и сколько в них перьев. Я не помню, сколько из них я продал. Мне кажется, я продал примерно половину, и где-то половина осталась.

Я понял, что у него в голове есть некая цифра, которую он изо всех сил старается не упоминать.

В конце концов, после долгих уговоров, он оценил общее количество перьев в цифру от десяти до восьми сотен.

Мы зашли в «Аракатаку», в дорогой скандинавский ресторан примерно в полутора километрах от галереи. В других обстоятельствах я бы пошел в такой ресторан только в особом случае, – сколько может быть в жизни шансов попробовать жареные селедочные язычки или морской черенок с капустой? Но Лонг в любой момент мог признаться в том, что еще не говорил ни одной живой душе. Сам акт признания означал, что ему придется расстаться с легендой, которой он утешался все эти годы, – что сообщество вязальщиков мушек незаслуженно пятнало его репутацию, обвиняя в преступной связи с Эдвином. Наконец-то он начал осознавать неприятную правду, что именно они имели в виду.

Официант ушел, приняв наш заказ. Я наклонился к Лонгу и спросил, наверное, уже двенадцатый раз за эти выходные, сколько тушек Эдвин ему прислал на продажу. В первые два дня он твердо отвечал, что всего три или четыре, но после того, как он признался, я должен был спросить:

– Так сколько тушек, Лонг? Десять? Или, может быть, пятьдесят?

– От десяти до двадцати, – его голос был едва слышен за звуками норвежской поп-музыки. – Но точно даже не близко к пятидесяти.

Я откинулся на спинку дивана. В зависимости от вида, стоимость двадцати тушек могла варьироваться от двадцати до ста двадцати пяти тысяч долларов. Если выдергивать эти перья и продавать поштучно, сумма будет только расти. Стоимость перьев красногрудого плодоеда, – судя по всему, плата Эдвина за посредничество, – составляла более семи тысяч.

Глядя мне в глаза, он пытался понять, что я думаю.

– Лонг, вы понимаете, что придется их мне показать?

– Да, – вес его признания придавил нас так, что мир за пределами столика померк. Я поднял взгляд и увидел, что по его щекам текут слезы. Смутившись, он попросил прощения и убежал в туалет.

Когда он наконец вернулся, официант уже принес наш заказ и поставил передо мной большого краба с дыркой в панцире. Лонг уставился невидящим взглядом в тарелку с рыбой монахом и хеком. Ни у кого из нас не было аппетита.

Мысленно я вернулся к нарочитому оживлению Эдвина во время нашего разговора в Дюссельдорфе, когда он решительно заявил, что Лонг ни в чем не замешан, но затем усмехнулся, соглашаясь, что дело его друга «выглядит скверно». Я вспомнил, что после нашей встречи Эдвин сразу же написал Лонгу, советуя тому поговорить со мной.

– Что Эдвин сказал мне ответить? – спросил я. – Он просил мне соврать?

– Он сказал, что вы мне не друг, мы не обязаны становиться друзьями. Он сказал, что «мы ему ничего не должны», и что вы должны оплатить мне еду и все остальное.

Я рассмеялся.

– Куда вы спрятали перья перед моим приходом?

– Я просто убрал их в коробку.

На обратном пути в Аскер мы почти не говорили друг с другом. Мне предстояло увидеть то, что я искал годами, но я чувствовал не радость победы, а беспокойство. Что станет с Лонгом, если я расскажу Адель, какую он играл в этом роль? Когда мы вышли на станции Бондиванн, уже совсем стемнело. Пока мы шли через лес, Лонг еле волочил ноги, как будто я мог передумать, или на него мог упасть метеорит и избавить от необходимости показывать мне перья.

На половине дороги я спросил, как он себя чувствует. Лонг остановился перевести дух. Он был в неплохой форме, но сейчас выглядел измученным.

– Я чувствую себя опустошенным.

Из своей квартиры Лонг вынес небольшой альбом для марок, с серой полупрозрачной обложкой и с надписью по-японски. Мы думали посидеть в каком-нибудь баре в Аскере, чтобы проглядеть его, но я не мог заставить себя ждать.

Под ближайшим фонарем у города я открыл альбом и увидел перья, разложенные, словно марки. Пять рядов на страницу, с пластиковыми обложками, защищающими перья, которые сверкали на черной подложке, словно крошечные оранжевые, бирюзовые и сапфировые драгоценности. Только на первой странице было более пятидесяти перьев красноперого плодоеда и ошейниковой котинги.

Пытаясь скрыть охватившее меня возбуждение, я вытащил телефон и сфотографировал каждую страницу, приблизительно подсчитывая количество перьев. Перелистывая страницы, я думал о цепочке событий, которая привела меня к этому моменту. Сотни лет коллекционирования экспонатов, юношеская любовь к вязанию мушек, обернувшаяся чем-то катастрофическим, тщательно спланированная кража и случайная встреча со Спенсером на реке в Нью-Мексико. В то же время я осознал, что смотрю на ничтожную долю того, что считалось в Тринге пропавшим. Всего альбома едва бы хватило, чтобы собрать одну птицу.

Я вернул альбом Лонгу.

Мы отправились искать, где бы выпить, и я спросил его, каково это было, – все это мне показать.

– Так скверно я не чувствовал с тех пор, как умерла мама, – после долгой паузы признался Лонг. Он сказал, что теперь ему неприятно даже смотреть на эти перья, и он хотел бы от них избавиться.

Может быть, я заберу их с собой, чтобы вернуть в Тринг? Я улыбнулся. Прилетев сюда, я надеялся вернуться с чемоданом птичьих тушек, снабженных бирками. Как бы мне не хотелось отправить в музей альбом, я отказался, ответив, что это должно быть его решение.

– И что музей с ними сделает? – спросил он с надеждой.

– Скорее всего, ничего. Положит в какой-нибудь ящик, где он будет лежать и после того, как нас обоих не станет.

Через несколько месяцев после моего возвращения Лонг написал, что его учеба катится под откос. Со времени нашего разговора ему казалось, что «источник его внутренних сил» словно бы пересох. Ему было стыдно, что он поддался увлечению, имевшему такую темную изнанку. Однако, когда я спросил, отправил он перья обратно в музей, Лонг ответил, что пока у него не было времени. Я начал беспокоиться, что он так и не сможет освободиться от их притягательной силы. Даже в этом случае я не собирался сообщать Адель о моей находке. Лонг совершил свою долю ошибок, однако меня тревожило, что он сильнее страдал от последствий кражи из Тринга, чем сам Эдвин.

Эдвин воспользовался им, буквально подставил, так что любой, кто заинтересовался бы преступлением, нашел бы большой жирный крест, отмечающий кого-то еще. Зачем Лонг что-то выкладывал на форуме от его имени? Зачем надо было отправлять тушки в Норвегию, чтобы потом уже Лонг пересылал их покупателям? Зачем еще просить Лонга о пересылке денег через PayPal, как не для того, чтобы подготовить козла отпущения? Эдвин просто создавал вокруг друга, который его боготворил, дымовую завесу, чтобы было легче сбежать, прихватив деньги.

Что за человек мог так поступить? После моего разговора с Лонгом, который был явно подстроен Эдвином, у меня появилось еще больше сомнений в его диагнозе. Был ли он и вправду симулянтом?

Моя первая попытка поговорить об этом с доктором Барон-Коэном быстро закончилась: он объяснил, что по понятным этическим причинам, он не вправе обсуждать подробности этого дела без разрешения Эдвина. Однако, когда я спросил его, может ли кто-то, теоретически, симулировать синдром Аспергера, он ответил, что в конечном итоге диагноз зависит от клинических оценок.

«Биологических тестов на аутизм не существует. – Написал мне он. – Это значит, что, как и в случае любого психиатрического диагноза, его, в принципе, возможно симулировать, давая фальшивые ответы на вопросы врача. Но даже в этом случае играет роль опыт и способность специалиста различать ложь».

Барон-Коэн просил меня доверять его суждениям, но после того, как я прочел его экспертное заключение, предназначенное для суда (которое я получил от одного близкого к Эдвину человека), я нашел в нем ключевые ошибки. Например, что «Эдвина не интересовали деньги» и он не считал, «что совершил что-то предосудительное, выкрав птиц». Возможно, ошибки Барон-Коэна были неизбежным следствием заключения, сделанного на основе единственного осмотра. Я провел годы, выстраивая хронологию этого преступления, а этот психиатр из Кембриджа виделся с ним всего лишь пару часов.

Или, может быть, это было неизбежным следствием хрупкости самого процесса постановки диагноза.

В заключении, представленном суду, Барон-Коэн подкреплял свой диагноз результатами пройденного Эдвином теста для оценки синдрома Аспергера у взрослых. Однако была веская причина сомневаться в достоверности ответов на вопросы вроде «мне легко понять, что думает кто-то еще, просто взглянув на его лицо».

В 2011 году в статье, опубликованной в журнале «Nature», Франческа Хаппе, – когнивный нейробиолог из Королевского колледжа Лондона, – подвергла сомнению разработанную Барон-Коэном диагностику. «Остается под вопросом, являются ли точными эти самонаблюдения, – как и все наши другие самонаблюдения». Научный консультант Барон-Коэна, по имени Ута Фриф, вторила Хаппе: «В этой методике все еще не достает строгих исследований… На данный момент автор полагается на ответы людей, вроде: «да, я человек, интересующийся деталями», а не на наблюдение за ними при выполнении разных задач».

Через два года после того, как диагноз спас Эдвина от тюрьмы, Американская психиатрическая ассоциация убрала это расстройство из пятой редакции Диагностического и статистического руководства по психиатрическим расстройствам. Такая спорная мера, – исключение синдрома Аспергера как отдельного расстройства, всего через девятнадцать лет после того, как оно было добавлено в предыдущую редакцию, – была принята «во многом из-за того, что исследования обнаружили недостаток постоянства в постановке этого диагноза», писала Ханна Розин из «The Atlantic». Проведя обширный анализ, авторы доклада, опубликованного в журнале «Archives of General Psychiatry», обнаружили, что детям со схожими результатами тестов могли ставить разные диагнозы: «был ли ребенку поставлен диагноз синдром Аспергера, аутизм или другие нарушения развития, в основном зависело от достаточно произвольной интерпретации клинического специалиста».

В своей статье, посвященной исключению синдрома Аспергера из DSM-5[55] доктор Барон-Коэн писал, что «Психиатрические диагнозы не вырублены в камне. Их создают люди, и каждое следующее поколение врачей собирается за комитетским столом, чтобы изменить наше представление о «психических расстройствах».

Я чувствовал, что конец моего пути близок. Эдвин больше не отвечал на электронные письма, правда о Лонге была раскрыта. Но как бы я ни был рад увидеть у Лонга альбом с перьями, я знал, что так и не решил загадку, и большая часть недостающих птиц из Тринга находится где-то еще. В последнем поиске зацепок я прочесал более тысячи страниц расшифровок своих разговоров со всеми участниками событий за последние пять лет. Однако я никак не мог перестать думать о человеке, имевшем близкое отношение к этой истории, которому до сих пор удавалось меня избегать.

Хранители коллекции Тринга рассказали, что изначально их подозрения пали на вязальщика мушек из Квебека по имени Люк Кутюрье. В какой-то момент они обнаружили его письмо двухлетней давности, где он спрашивал, можно ли приобрести у музея несколько тушек красногрудого плодоеда. Сотрудники отказались, вместо этого предложив прислать фотографию птицы в большом разрешении. Эта просьба была весьма неожиданной, так что сотрудники рассказали о ней Адель, когда та только начала расследование. Однако Адель исключила Кутюрье из списка подозреваемых.

Во время нашей встречи в Дюссельдорфе Эдвин сказал мне, что его бывший наставник (которого он считал Микеланджело вязания мушек) в 1990-е годы не только побывал в хранилище Тринга, – в чем сомневались в музее – но и был первым, кто посоветовал ему посетить этот музей. В какой-то момент нашего разговора Эдвин сказал, что отправил Лонгу несколько тушек, потому что его друг своими мушками этого «заслуживал». Я подумал, а вдруг он что-то отправил и Кутюрье?

Мои подозрения возросли, когда я начал копаться в неактивном аккаунте Кутюрье на «Linkedln»[56] и заметил, что он был связан с доктором Полом Суитом, ответственным за коллекцию птичьих тушек Американского музея естественной истории в Нью-Йорке. Я немедленно написал Суиту, который ответил, что в 2010 году Кутюрье попросил предоставить ему доступ к музейной коллекции райских птиц, котинг и красногрудых плодоедов. Когда хранители коллекции поинтересовались причиной, Кутюрье ответил, что желает «углубить свои познания и проверить некоторые гипотезы», что не прошло проверки на научную ценность, так что он получил отказ.

Я отправлял Кутюрье сообщения на форумах, но его учетные записи уже много лет были не активны. Я выведал адрес его электронной почты у другого вязальщика мушек, но по нему тоже не отвечали. Я добавил в друзья других членов его семьи, пытаясь его найти, но сам он будто испарился.

Единственный человек, спросить которого мне пришло в голову, был Джон Маклейн. Когда я с ним связался, он сидел у себя в подвале, красил перья и сортировал заказы со всего мира. Последний раз они с Кутюрье виделись на выставке в Соммерсете, где он договорился о совместном номере для них с Бадом Гидри, администратором ClassicFlyTying.com, который надеялся таким образом сэкономить. Кутюрье пользовался репутацией эксцентричного человека, так что когда Гидри рассказал, что тот украл его кредитную карточку и за выходные набрал долгов на тысячу долларов, Маклейн оборвал с франкоканадцем все связи.

Для поиска Кутюрье Маклейн посоветовал связаться с его другом по имени Робер Делиль. Вскоре я уже проглядывал огромный альбом с тушками экзотических птиц, выложенный на Фейсбуке. На одной из фотографий пять котинг в превосходном состоянии были разложены веером на столе, за которым Делиль вязал мушек. На другой красовался красногрудый плодоед с глазницами, набитыми хлопком. На еще одной были десятки тушек музейного качества.

Я отправил Делилю сообщение, спрашивая, может ли он связать меня с Кутюрье, но Делиль ответил, что тот больше не доступен. Кутюрье, – поделился он, – потерял работу в 2010 году. В последние несколько лет Делиль потратил сорок тысяч долларов, скупая каждую крупицу у своего бедствующего друга. После того, как Кутюрье продал свои перья и тушки экзотических птиц, он больше не вязал мушек.

– Много среди них было красногрудых плодоедов и котинг? – с нетерпением спросил я. Мари-Жози, которая родилась в Монреале, поправляла мое французское произношение.

Подробности строчка за строчкой появлялись на экране: у Кутюрье было «десять красногрудых плодоедов, пять черноголовых трагопанов, три гватемальских квезала, два африканских луневых ястреба, дрофы и все котинги, – в виду имелись все семь видов котинг, один из которых находился под угрозой исчезновения.

«А что насчет райских птиц?» – спросил я. «Конечно, – написал он. – Я не могу назвать все числа, но у него было все».

С колотящимся сердцем я спросил, были ли у тушек на ногах бирки. После долгой паузы Делиль ответил «да».

Когда я спросил, можно ли на них взглянуть, он сказал, что сам со мной спишется.

По наитию я вернулся на страницу Делиля в Фейсбуке и начал просматривать сотни фотографий мушек, крючков и птичьих тушек в поисках дополнительных улик. Я переслал Маклейну изображение трех целых тушек красногрудого плодоеда, окруженных восемью отрезанными и ощипанными грудками этой же птицы. От когда-то сияющих ярко-оранжевых перьев осталась только высушенная голая кожа.

– Очень много отстрелянных гильз, – написал в ответ бывший детектив. – Должно быть, та еще была перестрелка.

Было непохоже, что Делиль опасался подозрений, демонстрируя свою коллекцию. На одной из фотографий был кусок чудной райской птицы. На другой – все семь видов котинги, рядом с перьями джунглевой курицы, черноголового трагопана и двух разных подвидов красногрудого плодоеда. Все перья были аккуратно разложены веером на крупном куске шкуры полярного медведя. Если бы я смог доказать, что купленные им птицы были из коллекции Тринга, то смог бы вычеркнуть из списка недостающих тушек добрых двадцать птиц.

Однако вскоре я сделал неутешительное открытие: у Делиля был аккаунт на eBay. Даже если это были птицы из Тринга, их давно уже след простыл. Под ником Bobfly2007 он продавал перья огненного шалашника за девятнадцать долларов, перья гватемальского квезала по сорок три доллара штука, перья красногрудого плодоеда за сто тридцать девять долларов и целую тушку находящейся под угрозой вымирания галстучной котинги за четыреста семнадцать долларов пятьдесят центов.

Листая список более чем двух тысяч состоявшихся торгов, я насчитал продаж перьев на одиннадцать тысяч девятьсот одиннадцать долларов сорок центов, что давало eBay комиссию более чем в тысячу триста долларов. Читая отзывы покупателей, – «очень приятно иметь дело, дружелюбное обслуживание» и «большое спасибо за быструю доставку», – я дивился, как только eBay может позволять себе такое открытое нарушение CITES и других законов против контрабанды объектов дикой природы.

Однако продажи Делиля были еще мелочью по сравнению другими продавцами перьев, которых я нашел на этом аукционе. Простой поиск огненных шалашников, – вида, больше всего пострадавшего от кражи в Тринге, – привел меня на страничку Дага Миллсапа, зарегистрированного под ником lifeisgood 503. Пара перьев там продавалась за двадцать четыре доллара. Заметив на фоне одной из фотографий целую тушку, я написал ему, притворившись заинтересованным покупателем. Даг ответил, что уступит ее за тысячу восемьсот долларов. Хотя огненный шалашник не является охраняемым видом, до кражи из Тринга в сообществе вязальщиков мушек эту птицу было не так просто достать. «Большинство этих птиц, – из коллекции 1920-х годов», – писал Миллсап, завлекая покупателей «взглянуть на мои остальные аукционы, на предмет редких и труднодоступных материалов».

Миллсап проживал в Оушен-Парк, штат Вашингтон, где совместно со своей женой владел пиццерией, однако он предлагал удивительно большой ассортимент тушек и перьев редких птиц. Учитывая, что на eBay у него было два аккаунта, мне пришлось нанять помощника, чтобы импортировать данные о его покупателях в таблицу. «Прекрасный винтажный» красный ара был продан за четыреста девяносто долларов, сине-желтый ара за шестьсот пятьдесят долларов, и целая тушка ошейниковой котинги за тысячу шестьсот семьдесят пять долларов. По мере того, как ряды таблицы один за другим заполняли разные виды, – ошейниковая котинга, нитчатая райская птица, пингвин, траурный какаду Бэнкса, – итоговая сумма быстро превысила восемьдесят тысяч долларов.

Несмотря на то, что eBay в рамках защиты и охраны диких животных советует своим пользователям придерживаться международных договоров типа CITES и внутреннего законодательства, вроде договора о перелетных птицах, для предотвращения незаконной торговли компания не предпринимает ничего.

Делилю и Миллсапу не нужно было использовать какие-нибудь кодовые слова в описании птиц. Во многих объявлениях были написаны латинские названия, которые легко бы позволили операторам eBay найти их, – если, конечно, такие поиски вообще ведутся. На этом сайте не получится найти рог носорога, но если вбить в строку поиска находящуюся под угрозой исчезновения галстучную котингу или гватемальского квезала, продажа которых запрещена Приложением № 1 CITES, то за них можно заплатить через PayPal, и почтовая служба США довезет их до вашей двери, с гарантией возврата денег.

Я отправил в eBay несколько запросов, но компания мне не ответила. Только когда я отправил им список ссылок на текущие аукционы, где продавались птицы, находящиеся под угрозой исчезновения, и спросил, как мне следует понимать комиссию, которую eBay взимает с этой нелегальной торговли, мне что-то написали.

В течение нескольких часов мне пришло письмо от Райана Мура, старшего менеджера eBay по международным корпоративным вопросам, в котором была куча корпоративного жаргона, заставившая меня содрогнуться, вспомнив те размытые заявления, которые я писал, будучи младшим сотрудником по связям с общественностью в Агентстве США по международному развитию в Багдаде.

«eBay стремится делать все возможное для защиты видов, находящихся под угрозой», – писал Мур. Все эти словесные обороты имели большое значение: eBay не то, чтобы делает все, что может, но очень к тому стремится.

«eBay демонстрирует стремление к запрету продажи незаконных продуктов дикой природы на нашем сайте», – продолжал Мур. Не то, чтобы eBay действительно запрещал подобные продажи, но «демонстрировал стремление» это делать.

Мур подчеркивал, что на eBay публикуется более восьмисот миллионов объявлений и приводил «примеры и ссылки на ресурсы, содержащие подробности местных, федеральных и международных законов о защите дикой природы». Он добавлял, что компания «активно применяет эту политику с помощью системы фильтров, основанных на правилах, и жалоб, доступных пользователям eBay и государственным службам, а также путем удаления продуктов и продавцов в соответствующих случаях». Когда я спросил, как работает система фильтрации, и может ли он привести статистику касательно количества приостановленных аукционов, он не пожелал предоставить мне этой информации.

Я обратил его внимание на продажу перьев галстучной котинги, – защищенного вида, находящегося под угрозой исчезновения. Поскольку продавец разместил объявление, содержащее латинское наименование птицы, он нисколько не заботился о конспирации. Из этого явно следовало, что, какая бы система фильтрации не использовалась eBay, она не содержала названий из Красной книги Международного союза охраны природы, – основной базы данных по видам, находящимся под угрозой. Мур пообещал разобраться. Когда я обновил страницу с аукционом на тушку котинги, там ничего не было.

Конечно, это было всего лишь латанием дыр. Мне стало интересно, – что будет, если напрямую на сайте воспользоваться формой для жалоб вместо того, чтобы связываться с сотрудниками пресс-службы. Я пожаловался на незаконную продажу пары перьев гватемальского квезала, но через неделю, без какой бы то ни было реакции со стороны компании, они были проданы за тридцать девять долларов.

Делиль перестал выходить на связь.

После того, как я годами выискивал одно имя за другим, я решил в открытую написать на форуме, бросив вызов всему сообществу, чтобы оно помогло мне найти недостающие тушки. Если Эдвин действительно был единственной паршивой овцой в этом стаде, писал я, почему бы им не поработать сообща над устранением урона собственной репутации?

«Черное око алчности всплыло снова» – написал в ответ Аарон Остож, продавец перьев из Орегона, чьим семейным девизом было «Бог. Семья. Перья». Впервые я увидел его имя, когда он пошутил, что несколько клочков красногрудого плодоеда были «украдены из музея естествознания и проданы с 3000 % прибылью», за целых четыре месяца до ареста Эдвина.

Остож и все остальные были не рады, что кто-то опять поднял тему кражи из Тринга. Несколько человек начало жаловаться, что я просто пытаюсь «мутить воду». Один раздраженно предложил, раз я так беспокоюсь об этой истории, почему бы мне авансом не пожертвовать музею все деньги за свою новую книгу. Вэл Кропивницки сравнил меня с адвокатом, навязывающим свои услуги пострадавшему за процент, а потом добавил: «Может, мне просто надоела охота на ведьм? Может, мы просто все этим отравлены?».

Бад Гидри, администратор сайта, был в бешенстве. Он сказал, что несмотря на все его усилия, тема кражи из Тринга может оставаться закопана «не глубже, чем на острие лопаты». Гидри объявил, что оставит мой пост до тех пор, пока он «не сползет вниз, тогда я замету его под ковер, пока он снова не всплывет».

Однако вскоре он написал, что его засыпали личными сообщениями, требуя убрать объявление.

Почему это их так взволновало, подивился я. Я всего лишь попросил помочь вернуть экспонаты, украденные из музея. Я даже устроил так, что птиц можно было вернуть в Тринг анонимно.

Так что всего через несколько часов Гидри объявил, что написанный мной пост будет удален: «Члены сообщества сказали свое слово. Обещаю, что если появится еще какое-нибудь упоминание этой темы, я удалю его немедленно».

Гидри известил меня, что сорок один участник форума в частных сообщениях умолял его удалить мой запрос.

Несколько недель спустя, когда Роберт Делиль наконец мне ответил, он поменял свои показания. Теперь он утверждал, что никаких бирок не было. Когда я задал вопрос про Кутюрье, Делиль ответил, что не слышал о таком. Чувствуя, что теряю его, я написал «Я просто хочу узнать, когда вы покупали у него тушки». Через пятнадцать минут он ответил «Ну, удачи» и больше от него никогда ничего не приходило.

Может быть, Делиль купил у Кутюрье птиц из Тринга?

Я бы очень хотел это понять, но пока даже не знал, жив ли сам Кутюрье: Мари-Жози нашла некролог на французском о человеке с такой же фамилией. Кутюрье был для нас потерян, если, конечно, я не собирался прочесывать монреальские приюты для бездомных, морги и кладбища.

Мари-Жози, которой оставался всего месяц до родов, почувствовала мое раздражение и внесла ясность вопросом:

– А если он все еще жив и признается, что получил тушки от Эдвина? Что дальше? Разве они все равно уже не у него?

– Я бы тогда знал, наверное, – проворчал я, внезапно осознав, как мало я получаю отдачи от моей одержимости расследованием.

Поначалу загадка кражи из Тринга была всего лишь головоломкой, отвлекающей меня от тяжести работы в «List Project». Я годами пытался заставить людей думать о десятках тысяч беженцев, спасающихся от войны, до которой нам больше не было дела. Моя компания в пользу радикального и быстрого решения, – вывоза наших переводчиков самолетом – потерпела катастрофическое поражение, и я знал, что начинаю жизнь, полную очень постепенных успехов, если мне повезет.

Теперь, прочесывая сеть в поисках каких-нибудь следов Кутюрье, я понял, что ввязался в очередную бесконечную борьбу. Я провозгласил себя спасателем музейных птиц несмотря на то, что даже сам музей признавал, что они потеряны для науки, и прекратил их искать. В полиции тоже получили признание вины и закрыли дело, и тоже прекратили расследование. Сообщество вязальщиков мушек не хотело иметь с моей задачей ничего общего.

Таблица из Тринга стала тем куском карты, который запустил мою экспедицию, но я находил только руины. Про шестьдесят четыре тушки, которые я хотел отыскать, я выяснил только, что останки пары из них находятся в Южной Африке у Рухана Нифлинга. Если Лонг помог продать Эдвину еще двадцать тушек, это снижало общее количество до сорока двух. Если тушки Кутюрье тоже были из Тринга, а подсчеты Делиля оказались верны, мне оставалось найти двадцать две штуки.

Но я каждый раз появлялся слишком поздно. Лонг уже продал все тушки, которые у него были. Даже если бы мне удалось установить связь птиц Кутюрье с Трингом, Делиль уже продал их с аукциона. Рухан готовился к вознесению на небо, и моя миссия его совершенно не беспокоила. Даже если Эдвину удалось меня обмануть, и тушки птиц все еще хранились в какой-нибудь камере долговременного хранения в Дюссельдорфе, я уже никогда об этом не узнаю, – после нашего разговора он больше мне не отвечал.

Единственное, что я видел своими глазами, – это перья, принадлежащие Лонгу, и я уже начал беспокоиться, что они никогда не вернутся в Тринг.

Хуже того, я узнал о других музейных кражах, совершенных вязальщиками мушек. За несколько лет до кражи из Тринга еще как минимум два музея естествознания – в Штутгарте и во Франкфурте – лишились десятков тушек красногрудых плодоедов и котинг. Виновником считался пожилой американский вязальщик мушек, который подрабатывал специалистом по борьбе с вредителями. Обрабатывая музей от насекомых, он якобы выносил тушки под своей белой спецовкой. Мари-Жози обеспокоено спрашивала, не собираюсь ли я отправляться разыскивать еще и эти.

Все больше и больше хранителей музейных коллекций делились со мной историями о краже экспонатов, и мне подумалось о двух человеческих потоках, которые проходили через историю птиц из Тринга. В одном двигались Альфред Рассел Уоллес, Рик Прам, Спенсер, ирландский детектив, работавший под прикрытием, сотрудники музея, которые защищали его от немецких цеппелинов и Люфтваффе, а также ученые, исследовавшие каждую тушку, чтобы добавить еще одну крупицу к нашему пониманию мира.

На протяжении столетий этих людей связывала вера в то, что данных птиц стоит сберечь. Когда-нибудь они помогут будущим поколениям, потому что поступь научного прогресса всегда сможет отыскать новый способ работы с теми же самыми старыми тушками.

В другом потоке двигались Эдвин и все участники «перьевого андеграунда», вместе со всеми столетиями мужчин и женщин, которые разграбляли небо и землю, чтобы добыть богатство и статус, движимые алчностью и желанием обладать тем, чего нет у других.

И мне начало казаться, что в войне между знанием и алчностью последняя побеждает.

Перед рождением нашего ребенка я совершил еще одну поездку, чтобы посетить поле боя похожей войны, которая шла сто лет назад: район Нью-Йорка, где продавались перья.

Голуби, шныряющие по тротуарам Бродвея там, где он пересекает Гринвич-Виллидж, едва уступали дорогу торопящимся обладателям ног на каблуках и в кроссовках. Город изменился, в основном вытянувшись ввысь, но старые дома торговцев перьями отбрасывали те же холодные тени, что и сто двадцать лет назад, когда сто двадцать тысяч обитателей Нью-Йорка превращали крылатые драгоценности в шляпки.

Я бродил вокруг, представляя, как на верхних этажах стоят огромные чаны с краской, а оптовые торговцы роются среди тысяч тушек, продающихся на килограммы. Охотники за перьями везли по улицам телеги с грузом новых птиц, упакованных в мешки в трущобах на Малайском архипелаге, по дороге отгоняя бродячих собак, желающих сжевать что-нибудь пернатое. Французские иммигранты, зарабатывающие на жизнь мастерством парижских плюмасье, красили перья и придавали им форму на чердаках доходных домов расположенного рядом Французского квартала. Жены и дочери слетались сюда с Аппер-Вест-Сайд в поисках новинок перьевой моды.

Я остановился возле узорных чугунных пилястров дома номер 652 на Бродвее, где «Ph. Adelson & Bro» когда-то показывали последние «коллекции эгреток, перья страуса и райских птиц». Внутри стояла очередь из школьников старших классов за буррито из «Чипотле».

Этот адрес я нашел в выпуске «Millinery Trade Review» 1899 года, где редакция возмущалась растущими успехами Одюбоновского общества и борцами за охрану окружающей среды, которые пытались опрокинуть их бизнес, осуждая их во имя свободного рынка за то, что те «пытаются диктовать американским женщинам, что им носить, а американским торговцам, – что они могут покупать, продавать и импортировать».

Затем приняли закон Лейси и остальные первые законы об охране природы, так что люди, заполнявшие подобные магазины птичьими тушками, были вне себя. «Эти ныне установленные дурацкие законы выполняются шляпной отраслью, – брюзжали редакторы. – Но все последующие встретят серьезное сопротивление».

«Behrman & Colton», «Max Herman & Company», «Velleman & Co. A. Hochheimer», – рано ли поздно все они сдались под напором изменчивой моды, новых законов, и, более всего, признанием общества, что в своем стремлении обладать красивыми птицами люди зашли слишком далеко.

Я перешел Бликер-стрит и остановился перед фасадом двенадцатиэтажного здания, где когда-то размещалась Нью-Йоркская торговая компания по поставкам и торговле шляпами, магазин «Изысканных головных уборов Аронсона» и Колониальная шляпная компания. Я читал о том, как тут, сразу после Первой мировой войны, была конфискована партия плюмажей райских птиц.

Теперь тут располагался магазин для животных. У двери, на большом плакате с изображением попугая было написано «Экзотические животные – вход со двора».

В темном и мрачном углу магазина, за лабиринтом натуральных кормов для кошек и спасательных жилетов для собак стояли четыре клетки высотой по колено. Присев рядом с ними, я обнаружил внутри двадцать синих и зеленых попугайчиков. Стоящее рядом объявление предлагало «выбрать разноцветного компаньона». В другой клетке на полу, уставившись на полку с когтеточками, немного неуверенно стояла японская амадина с ярко-оранжевым клювом, – всего за двадцать три доллара девяносто девять центов, или за двадцать один доллар девяносто девять центов, для членов магазина.

Мой телефон завибрировал: пришло сообщение от Лонга.

Недавно он сообщил мне, что он чувствует себя Тони Старком из «Железного человека». В этом фильме Старк, мировой торговец оружием, оказывается ранен одной из своих же ракет, что заставляет его изменить свою жизнь и начать бороться со злом. Лонг радостно планировал основать движение экологичного вязания мушек и использовать свой статус мастера для популяризации обычных перьев и борьбы с пристрастием сообщества к экзотическим птицам, находящимся под охраной закона.

Я был за него весьма горд, но когда он наконец-то набрался храбрости и заявил об этом на своей странице в Фейсбуке, его коллеги по вязанию мушек только посмеялись. Хорхе Мадераль, испанец, управляющий закрытой группой по покупке и продаже редких перьев в Фейсбуке, остался непреклонен. Он утверждал, что должен «чувствовать настоящую сущность перьев», «их историю».

На форуме ClassicFlyTying.com продолжали торговать тушками и перьями. На eBay было все так же просто купить и продать перья охраняемых видов.

«Тяжело убедить людей, чтобы они прекратили пользоваться чем-то экзотическим, – писал мне Лонг. Он был разочарован. – Надо мной просто смеются и не воспринимают меня всерьез». Я вспомнил слова Эдвина, когда-то сказанные мне, про его понимание человеческой природы: людей привлекает запретное. Когда я спросил, почему он не пользуется суррогатными перьями, – крашеными, чтобы походить на настоящие, он поморщился. «Понимание, что они фальшивые, гложет тебя изнутри… нас всех оно гложет… включая меня».

Соблазн был действительно велик.

Я вспомнил историю Эдди Волфера, вязальщика мушек, у которого жила ошейниковая котинга. Несколько лет назад он лег в больницу на операцию по удалению опухоли мозга. Пока ему в череп вставляли титановую пластину, в дверь его дома постучали двое вязальщиков мушек, которые убедили его девушку продать им котингу. Птицу они убили и продали на следующей же выставке. «Эта птица была моим домашним животным, – жаловался Волфер на форуме, – у этих сукиных сынов денег больше, чем у самого Господа Бога, как можно быть таким жадным! Вы знаете, о ком я. Я считал вас своими друзьями!».

Я написал Лонгу узнать, вернул ли он перья в Тринг.

«Скоро!» – ответил он.

Спустя несколько лет после того, как все это началось, я снова оказался вместе со Спенсером в поисках форели в долине реки Рио-Гранде. В эту пору как раз вылуплялись из коконов синекрылые оливковые поденки[57] и всплывали на поверхность, надеясь высушить свои крылья и взлететь до того, как их сожрут. Я совсем разучился забрасывать удочку и провел половину времени, выпутывая своих мушек из растущих по берегам зарослей колорадской сосны и рисовидки. Спенсер, напротив, забрасывал наживку через заросли, словно из рогатки: зажав мушку, он направлял кончик удочки куда нужно, и закидывал леску даже через самый небольшой просвет.

Через пять лет после того, как я впервые услышал от него имя Эдвина Риста, в Ираке успела закончиться одна война и начаться другая. Я влюбился в Мари-Жози, закрыл «List Project» и переехал в Лос-Анджелес. У нас родился малыш, здоровый и счастливый, чьи глаза загорались при виде колибри, порхающих вокруг кормушки за окном его комнаты. Его второе имя, – то же, что и у меня, – принадлежало моему деду, но также еще кое-кому, имеющему особое значение для нашей семьи, – Уоллесу.

Мы со Спенсером подолгу молчали, забрасывая наживку в воду, заводя мушки в глубокие омуты, следя, не блеснет ли под водой рыба и изучая размер поднимающихся поденок.

Я рассказал Спенсеру про электронное письмо, которое только что получил от правнука Уоллеса, Билла. Он писал, что несколько лет назад его отец, которому исполнилось девяносто три года, был приглашен в Тринг, чтобы взглянуть на собранных Альфредом Расселом Уоллесом райских птиц. Когда открыли один из ящиков, в нем ничего не было.

Спенсер усмехнулся. После того, как сообщество вязальщиком мушек негативно отреагировало на мою просьбу вернуть недостающие тушки, он сказал, что чувствует необходимость сделаться реформатором. Спенсер стал работать над книгой в духе Келсона, в которой, тем не менее, из всех викторианских схем создания мушек были изъяты экзотические виды птиц, под темные чары которых попало сообщество. Он был убежден, что мушек для лосося можно сделать такими же красивыми, используя дешевые и доступные перья.

В лучшие дни, проводимые мной на реке, жизнь, полная светящихся экранов и вибрирующих устройств исчезала, и значение имели только температура воды, скорость потока, осторожность рыбы, правильность мушки и точность броска. Все это казалось таким чистым, нетронутым и полным надежды.

Доктор Прам обвинял вязальщиков викторианских мушек в том, что они отчаянно цеплялись за мир, которого больше не существовало, называя их «историческими фетишистами», пытающимися отыскать смысл в современном мире. Однако, услышав его слова, я понял, что в какой-то мере это относится и ко мне. Реки, в которых я ловил рыбу, были со всех сторон запружены дамбами. Многие были загажены сельскохозяйственными отходами и сточными водами из шахт и ферм.

Даже форель, которую мы ловили, не была исконной обитательницей этих рек. В 1883 году ее завезли из Шварцвальдского региона Баден-Вюртемберга, чтобы запустить в наши водоемы. За право закидывать им мои мушки я платил департаментам охоты и рыболовства штатов, которые управляли рыбными хозяйствами, выращивали эту форель и выпускали ее в воду.

Мы со Спенсером брели вверх по течению, высоко в небе над нами кружил ястреб. Вокруг него сновали мелкие птицы, пытаясь вцепиться ему в крылья или хвост, но он продолжал летать, терпеливо выжидая.

– Вчера мне звонил Роджер Плюрд, – сказал Спенсер, который был в курсе, что несколькими годами ранее, на симпозиуме по вязанию мушек этот человек, не особенно скрываясь, пытался мне угрожать.

– Да?

– У него были тонны огненного шалашника на продажу.

– Серьезно?

– Но когда я сказал, что собираюсь с тобой на рыбалку, он положил трубку.

Скрывающаяся во мне ищейка немедленно захотела выбраться на берег и вскочить в самолет, чтобы как можно быстрее добраться до дверей Плюрда, но я знал, что все было кончено. Даже если бы я отправил в Тринг точный список из пяти сотен имен тех, кто купил разделанные останки их птиц, ничего бы не произошло. Музей не стал бы гоняться за перьями, бесполезными для науки.

Так мы и пробирались, карабкаясь через поваленные деревья, показывая друг другу ничего не подозревающую форель. Ледяная вода заставляла цепенеть ноги и делала тяжелыми сапоги, но мы продолжали двигаться вверх по течению в поисках мечущихся в воде золотистых бликов, под кронами колорадских сосен, над которыми кружили вороны, как будто бы река была бесконечной.

Той осенью обитатели мира викторианских мушек со всего света садились на самолет, чтобы отправиться на 26-й ежегодный симпозиум по вязанию мушек, который снова проходил в отеле «DoubleTree» в Сомерсете, Нью-Джерси.

Чак Фуримски, его директор и главный промоутер, описывал свое детище как «самый желанный магазин сладостей для вязальщиков мушек… где еще больше всего, – больше магазинов с мушками, больше витрин… больше секретов вязания». На симпозиуме собирались быть Джон Маклейн, Роджер Плюрд и еще сотня знаменитых вязальщиков.

Темой фестиваля был девиз «Нам всегда недостаточно».

В Сомерсет не сбегутся агенты Службы охраны дикой природы. Вместо этого они сосредоточены на ловле торговцев рогом носорога и слоновой костью, что хорошо смотрится в заголовках. Канадский студент, которого недавно поймали на границе с пятьюдесятью одной черепахами, прикленных скотчем к его ногам, – которые предназначались на продажу любителям китайского черепахового супа, – получил пять лет тюрьмы. В своем заявлении он благодарил судебную систему США за то, что она «остановила тьму моей алчности и невежества».

Но посетители симпозиума «Нам всегда недостаточно» знали, что они в безопасности. Те, у кого остались украденные Эдвином тушки, всего лишь обрезали бирки, чтобы скрыть следы и спастись от закона. Те, кто покупал куски птиц или отдельные перья знали, что ничто не способно связать их добычу с преступлением.

Из тушек они извлекали крылья, грудины и шейное оперение.

Из кусков они извлекали отдельные перья.

Скупые вязальщики мушек прятали их в нафталиновых ящиках, чтобы любоваться наедине с собой. Другие, понимавшие, что Тринг и правоохранительные органы уже давно ничего не ищут, открыто продавали их и обменивались друг с другом, пока основная часть птиц не растворилась в кровеносной системе «перьевого андеграунда».

Вскоре воровство птиц из музеев снова стало на форуме предметом для шуток. Когда один из участников опубликовал свое фото рядом с чучелом бенгальского флорикана в Лондонском музее естествознания, другой прокомментировал: «Этому флорикану повезло, что он за стеклом. Я прямо вижу ужас в его глазах».

Другой участник загрузил фотографии птичьих чучел, сделанные во время недавнего визита в Академию естественных наук в Филадельфии – котинг, солдатских ара и райских птиц.

Заголовок гласил «Вызываю секретного агента Эдвина Риста».

В январе 2016 года снег скрипел под ногами почтальона, идущего через стоянку с посылкой для доктора Прис-Джонса. Неподалеку дети втаскивали санки по пологим холмам Трингского парка, чтобы скатиться еще раз. Изо рта подбадривающих их родителей вместе с криками на январский мороз вырывался пар. В самом музее дети прижимали ладони к стеклам, разглядывая чучело белого медведя, чтобы потом умчаться смотреть носорога.

Адрес на конверте был написал ровными печатными буквами. Обратного адреса не было. Почтовая марка оказалась норвежской.

Когда сотрудник музея вскрыл посылку, там не было никакого письма. Просто пластиковый пакет с застежкой, полный перьев, – черных с оранжевым и ярко-алых. После недолгого обсуждения сотрудник понес их по длинному, тихому коридору к хранилищу, проходя мимо заспиртованных птиц викторианской эпохи, десятков тысяч яиц и скелетов, коллекции исчезающих или уже вымерших видов, дарвиновских вьюрков и тех шкафов, в которых когда-то хранились птицы Уоллеса, остановившись, наконец, перед дверью с табличкой PYRODERUS SCUTATUS.

Он вытащил ящик, в котором лежала куча пакетов вещественных доказательств. Туда была сложена посылка из Норвегии, и ящик с тихим стуком закрылся.