Daniellе Steel

FINE THINGS

Добраться до угла Лексингтон-авеню и 63-й улицы было почти невозможно: завывающая вьюга намела сугробы и поглотила под снегом все машины, кроме самых больших. Автобусы отказались от борьбы где-то в районе 23-й улицы и сгрудились там, как замерзшие динозавры. Лишь какой-нибудь из них отваживался покинуть стадо и неуклюже поползти по проложенной снегоуборщиками дорожке в сторону центра, подбирая по пути отдельных смельчаков. Они выскакивали из подъездов, отчаянно махая руками и, поскальзываясь на снегу, спешили к дороге, перелезали через сугробы, наваленные на месте бордюров, и забирались в автобус. К этому времени лица у них были красные, на глазах выступали слезы, а что до Берни, так у него еще и борода покрывалась сосульками.

Поймать такси было просто нереально, и, прождав пятнадцать минут, Берни отказался от этой затеи и двинулся пешком на юг от 79-й улицы. Он частенько ходил на работу пешком: идти-то от двери до двери было всего восемнадцать кварталов, но сегодня, пока шел от Медисон до Парк-авеню, а потом, повернув на Лексингтон-авеню, понял, что ледяной ветер слишком силен, и, пройдя еще четыре квартала, сдался. Какой-то дружелюбный привратник пустил его в вестибюль подождать. Лишь несколько самых отважных душ ждали автобуса на улице – на то, чтобы доехать до конечной остановки в северной части Медисон-авеню и повернуть обратно, у него ушли часы, и вот теперь он полз по Лексингтон-авеню на юг, чтобы отвезти бедняг на работу. Другие поступили более разумно и еще утром, заметив первые признаки начинающейся пурги, решили вовсе не выходить из дому. Берни был уверен, что магазин окажется полупустым, но он не привык отсиживаться дома, даже в самую мерзкую погоду, потому что терпеть не мог бездельничать или смотреть дурацкие сериалы.

Нет, Берни не был трудоголиком, просто любил магазин, потому и работал по шесть дней в неделю, а зачастую и тогда, когда это было необязательно. Он буквально жил этим универмагом – всем, что происходило на восьми этажах «Уольфс». А этот год был особенно важным: они вводили в ассортимент семь новых линий одежды, в том числе четыре – от ведущих европейских дизайнеров, и это должно было изменить весь облик американской моды в сегменте готовой одежды.

Погруженный в эти мысли, Берни смотрел в окно на занесенные снегом улицы, но не видел ни снега, ни с трудом пробиравшихся к автобусу людей, ни даже во что они были одеты. Перед его мысленным взором проплывали весенние коллекции, которые он видел в ноябре в Париже, Риме и Милане. Эффектные женщины дефилировали по подиуму, словно эксклюзивные куклы ручной работы, демонстрируя эту одежду так, чтобы представить ее в наилучшем виде. Он вдруг понял, что рад, что поехал сегодня на работу. Ему хотелось еще разок взглянуть на манекенщиц, которых они выбрали для большого показа мод на следующей неделе. Берни не только сам отбирал и одобрял одежду, но и хотел убедиться, что и модели тоже выбраны правильно. Бернард Файн любил вникать во все, начиная от финансовых показателей и заканчивая закупками одежды, не обошел своим вниманием даже выбор манекенщиц и дизайн приглашений для самых ценных клиентов. Для него все это было частью единого целого, и каждая деталь была важна. В этом смысле его работа была бы такой же, трудись он в «Юнайтед стейтс стил» или «Кодак». Все они имели дело с каким-то товаром, точнее с рядом товаров, и Бернард был в ответе за впечатление, которое этот товар произведет.

Забавно, что если бы пятнадцать лет назад, когда Берни играл в футбольной команде Мичиганского университета, кто-нибудь сказал ему, что он будет беспокоиться по поводу нижнего белья манекенщиц и переживать, хорошо ли пройдет показ вечерних платьев, он бы как минимум рассмеялся в лицо этому человеку, а то и дал в зубы. По правде говоря, это и сейчас порой казалось ему забавным. Иногда, сидя у себя в огромном кабинете на восьмом этаже, он вспоминал те дни и улыбался своим мыслям. В университете, по крайней мере первые два года, он интересовался всем понемногу, а потом выбрал своей специализацией русскую литературу. Всю первую половину третьего курса его кумиром был Достоевский, вровень с ним стоял Толстой, от которого лишь немного отставала не столь прославленная личность – Шейла Борден. Он познакомился с ней на первом уровне изучения русского, а пошел он туда, потому что решил, что не сможет отдать должное русской классике, если читать ее в переводе. Поэтому Берни пошел на ускоренный курс русского в Берлице. Там он научился спрашивать дорогу до почты, узнавать, где находится туалет или как найти нужный поезд. Его акцент невероятно забавлял учителя, но изучение русского согрело его душу. А еще ее согрела Шейла Борден. Очень стройная и подтянутая, Шейла сидела на первом ряду, ее длинные волосы ниспадали до талии – очень романтично, как казалось Берни. Ее привела на курсы русского языка одержимость балетом. Как Шейла объяснила ему в их первом разговоре, она танцевала с пяти лет, а балет не поймешь, пока не поймешь русских. Она была эмоциональной и наивной, а ее тело являло собой поэму симметрии и грации, и на другой день, когда Берни увидел, как она танцует, оно просто околдовало его.

Шейла родилась в Хартфорде, штат Коннектикут, ее отец работал в банке, что ей казалось ужасно прозаическим. Ей бы хотелось иметь более драматичное происхождение – например, мать в инвалидной коляске, отец, больной туберкулезом, умерший вскоре после ее рождения. Будь это годом раньше, Берни бы над ней посмеялся, но не на третьем курсе. В свои двадцать лет он отнесся к ней очень, очень серьезно, к тому же она великолепно танцевала – все это он объяснил своей матери, когда приехал на каникулы домой.

– Она еврейка? – спросила мать, услышав ее имя.

В имени Шейла ей слышалось что-то ирландское, а фамилия Борден ее по-настоящему испугала. Но эта фамилия могла быть переделанной из Бордман, или Берковиц, или еще какой-нибудь в этом роде, что было бы признаком трусости, но все-таки терпимо. Берни страшно не понравилось, что мать об этом спросила. Этим вопросом она изводила его большую часть жизни, даже еще до того, как он начал интересоваться девушками. «Он еврей?.. Она еврейка?.. – спрашивала мать обо всех его знакомых. – Какой была девичья фамилия его матери? У него была в прошлом году бар-мицва? Чем, ты сказал, занимался его отец? Но она-то еврейка?»

Разве не все евреи? Во всяком случае, все, с кем были знакомы Файны. Его родители хотели, чтобы он поступил учиться в Колумбийский университет или даже в Нью-Йоркский. «Ты мог бы ездить на учебу из дому», – говорили они. По сути, мать даже пыталась на этом настоять, но его приняли только в Мичиганский, поэтому принять решение оказалось нетрудно. Берни был спасен, спасен и отбыл в страну свободы – встречаться с сотнями голубоглазых блондинок, которые слыхом не слыхивали о фаршированной рыбе, креплахе или кнышах и понятия не имели, когда будет еврейская пасха. Для Берни это была приятная перемена. Со всеми девушками Скарсдейла, от которых была без ума его мать, он к тому времени уже успел познакомиться, и они ему надоели. Ему хотелось чего-то нового, иного и, может быть, немного запретного, и Шейла подходила по всем этим пунктам. Вдобавок она была невероятно красива: большие агатовые глаза, длинные, черные как смоль волосы. Она познакомила Берни с русскими писателями, о которых он никогда до этого не слышал, они читали их книги вместе – конечно, в переводе. Приехав домой на каникулы, Берни пытался обсудить эти книги с родителями, но из этого ничего не вышло.

– Твоя бабушка была русской. Если бы ты хотел выучить русский, мог бы учиться у нее, – сказала тогда мать.

– Но это было совсем не то. Вдобавок она все время говорила на идише…

Берни замолчал, потому что терпеть не мог спорить с родителями. А его мать обожала спорить обо всем на свете. Это было ее нормальное состояние, главная радость жизни и любимый вид спорта. Она спорила со всеми, особенно с ним.

– Не смей неуважительно говорить о покойной!

– Я не говорил о ней неуважительно, я только сказал, что бабушка все время говорила на идише…

– Она и русский прекрасно знала. А какая тебе теперь от этого польза? Тебе следовало бы ходить на занятия по естественным наукам… по экономике… вот что сейчас нужно мужчинам в этой стране.

Мать хотела, чтобы Берни стал врачом, как его отец, или, на худой конец, юристом. Но перспектива пойти по стопам отца Берни никогда не привлекала, даже в детстве. Он восхищался отцом, но сам ни за что бы не хотел стать врачом. Несмотря на мечты матери, он хотел заниматься чем-нибудь другим.

– Зачем тебе русский? Кто говорит на русском, кроме коммунистов?

Шейла Борден, вот кто! Берни с досадой посмотрел на мать. Она была привлекательной в молодости, да и сейчас осталась такой, он никогда не стеснялся ни ее внешности, ни внешности отца, раз уж на то пошло. Его отец был высоким, худощавым, с седыми волосами и темными глазами, в которых часто застывало отсутствующее выражение. Он любил свою работу и все время думал только о пациентах, но Берни знал, что, если понадобится, отец всегда ему поможет. А мать много лет осветляла волосы – оттенок назывался «Осеннее солнце» и очень шел ей. У нее по-прежнему была хорошая фигура. Берни унаследовал от нее зеленые глаза. Никто этого толком не замечал, но она всегда носила дорогую одежду. Ее темно-синие и черные платья стоили в «Сакс» или «Лорд энд Тейлор» кучу денег, но для Берни она выглядела просто матерью.

– Зачем эта девушка вообще учит русский? Где живут ее родители?

– В Коннектикуте.

– Где конкретно в Коннектикуте?

Берни подмывало спросить, уж не собирается ли она нанести им визит.

– В Хартфорде. Какая разница?

– Берни, не груби.

Мать держалась чопорно. Он свернул салфетку и отодвинулся от стола вместе со стулом. От обедов с матерью у него вечно начинал болеть желудок.

– Куда ты собрался? Тебя никто не отпускал.

Можно подумать, ему все еще пять лет! Иногда Берни очень не хотелось приходить домой, а потом он чувствовал себя виноватым за то, что не хотелось. А потом злился на мать за то, что она вызывает у него чувство вины за то, что ему не хочется домой.

– До отъезда мне еще нужно позаниматься.

– Слава богу, ты больше не играешь в футбол!

Вечно мать говорила что-нибудь такое, что вызывало у него желание взбунтоваться. Ему хотелось повернуться и заявить, что он вернулся в команду или что он вместе с Шейлой занимается балетом, только чтобы ее немного встряхнуть.

– Мама, я не говорил, что это окончательное решение.

Рут Файн пристально посмотрела на сына:

– Поговори об этом со своим отцом.

Лу знает, что делать, она уже не раз говорила с ним на эту тему. «Если Берни захочет снова играть в футбол, предложи ему новую машину».

Берни, узнай об этом, пришел бы в ярость. Он бы не только отказался от машины, но тут же вернулся бы в футбольную команду. Он терпеть не мог, когда его подкупали. Иногда он ненавидел ход мыслей матери, она чрезмерно опекала его, а вот отец подходил к этому вопросу более разумно. Трудно быть единственным ребенком.

Когда Берни вернулся в Анн-Арбор и встретился с Шейлой, она его поняла, ей тоже нелегко дались каникулы. И они не смогли ни разу встретиться – Хартфорд был не на краю света, но это ничего не меняло. Шейла была поздним ребенком, и родители обращались с ней как с хрупкой стеклянной вазой. Каждый раз, когда она уходила из дома, они боялись, что ей могут навредить, ее могут ограбить или изнасиловать, или она поскользнется на льду, или познакомится с неподходящими мужчинами, или пойдет не в ту школу. Они не были в восторге от перспективы, что Шейла будет учиться в Мичиганском университете, но она настояла на своем. Шейла точно знала, как получить от них то, чего хочет, но их постоянная суета вокруг нее ужасно раздражала; Шейла понимала, что Берни имел в виду. После пасхальных каникул они разработали план – поехать следующим летом в Европу и там встретиться, никому об этом не сказав. Так они и сделали.

Впервые вместе увидеть Венецию, Париж и Рим – это было счастье. Шейла была влюблена в Берни до безумия. Как-то раз они лежали обнаженные на уединенном пляже в Искье, ее черные как вороново крыло волосы рассыпались по плечам, и Берни подумал, что никогда в жизни не видел никого прекраснее. Он дошел до того, что втайне подумывал сделать ей предложение, но пока держал эти мысли при себе. Он мечтал, что они обручатся на рождественских каникулах, а в июне, когда закончат университет, поженятся. Они побывали и в Англии, и в Ирландии, а потом из Лондона полетели домой на одном самолете.

Отец, как обычно, был в своей клинике, и Берни встретила мать, хотя он и послал ей телеграмму, что его не надо встречать. Она радостно замахала ему. По случаю его приезда она сделала укладку, надела новый бежевый костюм от Бена Цукермана и выглядела моложе своих лет. Но как только мать заметила его спутницу, все теплые чувства Берни к ней испарились.

– Кто это?

– Мама, это Шейла Борден.

У миссис Файн был такой вид, будто она сейчас упадет в обморок.

– Вы все это время путешествовали вместе? – В подарок на его двадцать первый день рождения мать дала ему столько денег, что вполне хватило на шесть недель. – Вы путешествовали вместе… так… так бесстыдно?

Слушая мать, Берни хотелось умереть на месте, а Шейла улыбалась ему как ни в чем не бывало.

– Все нормально, Берни, не волнуйся. Мне все равно нужно сесть на шаттл до Хартфорда.

Его мать начала промокать глаза платочком, а Шейла лукаво улыбнулась ему, подхватила большую спортивную сумку и буквально исчезла, даже не попрощавшись.

– Мама, прошу тебя…

– Как ты мог меня обманывать?

– Я тебя не обманывал, я сказал, что встречаюсь с друзьями! – Берни покраснел, ему хотелось провалиться сквозь землю и никогда больше не видеть мать.

– И это ты называешь другом?

Он вдруг вспомнил, как они занимались любовью на пляжах, в парках, возле речек, в маленьких отелях… Что бы мать ни говорила, это не сотрет его воспоминания. Он неприязненно посмотрел на мать:

– Она мой лучший друг!

Берни взял сумку и пошел на выход из аэропорта один, оставив мать позади, но все же один раз оглянулся, и это было ошибкой: мать стояла и не таясь плакала. Берни не смог поступить так с ней, вернулся и попросил прощения, а потом ненавидел себя за это.

Осенью в университете их роман с Шейлой продолжился, и на этот раз, когда их отпустили на День благодарения, Берни поехал в Хартфорд, чтобы познакомиться с ее семьей. Явно удивленные, поскольку Шейла им ни о чем не рассказывала, ее родители общались с ним холодно, но вежливо. Когда они летели обратно в университет, Берни спросил об этом Шейлу:

– Они расстроились, что я еврей?

Ему в самом деле было любопытно. Он спрашивал себя, настроены ли ее родители так же непримиримо, как его собственные, хотя очень сомневался, что такое возможно. Разве мог кто-то быть столь же непримиримым, как Рут Файн? Во всяком случае, он так думал.

– Нет, – Шейла рассеянно улыбнулась, закуривая косячок. На обратном пути в Мичиган они сидели в самолете на последнем ряду. – Наверное, просто удивились. Я думала, что это не так уж важно, и не стала им рассказывать.

Она ко всему относилась спокойно, и Берни нравилась в ней эта черта. Все было «не так уж важно». Он быстренько затянулся, потом они осторожно потушили косяк, Шейла спрятала бычок в конверт и убрала в сумочку.

– Они считают, что ты славный.

– Мне они тоже показались славными.

Берни солгал, потому что на самом деле решил, что они скучные до невозможности, и его удивило, что у ее матери отсутствует вкус. Они разговаривали о погоде, о мировых новостях и больше ни о чем. Это было все равно что жить в вакууме или непрерывно слушать в прямом эфире комментарии к новостям. Шейла казалась совсем не такой, как они. С другой стороны, Шейла то же самое сказала о нем. После той единственной встречи с его матерью Шейла назвала ее истеричкой, и Берни не стал с ней спорить.

– Они придут на вручение дипломов?

Шейла рассмеялась:

– Шутишь? Моя мать уже сейчас плачет, когда об этом говорит.

Берни по-прежнему хотел жениться на Шейле, но пока ничего ей не сказал. На день Святого Валентина он сделал ей сюрприз – колечко с бриллиантом, которое купил на деньги, доставшиеся в наследство от деда и бабушки. Это был солитер изумрудной огранки, всего в два карата, но очень красивый. В день, когда Берни его купил, он всю дорогу до дома чувствовал стеснение в груди от возбуждения. Он подхватил Шейлу на руки, крепко поцеловал в губы и небрежным жестом бросил ей на колени футляр, завернутый в красную бумагу.

– Детка, примерь, подойдет ли размер.

Шейла решила, что это шутка, и засмеялась, но как только открыла коробочку, смех ее оборвался, челюсть отвисла, и она вдруг расплакалась. Потом швырнула футляр с кольцом ему и, не сказав ни слова, ушла. Берни смотрел ей вслед, застыв на месте с открытым ртом. Он ничего не понимал, пока вечером того же дня Шейла не вернулась поговорить. Они жили в разных комнатах, но чаще всего оба проводили время в комнате Берни: она была больше, удобнее, и в ней стояло два письменных стола. Шейла уставилась на открытую коробочку с кольцом, лежавшую на его столе.

– Как ты мог так поступить?

Берни все еще не понимал, в чем дело. Может, кольцо показалось ей слишком большим?

– Как поступить? Я хочу на тебе жениться.

Он с нежностью посмотрел на Шейлу и протянул к ней руки, но она отвернулась и отошла в другую часть комнаты.

– Я думала, ты понимаешь. Все это время я думала, что это было круто.

– Черт побери, что все это значит?

– Это значит, что я считала, что у нас равноправные отношения.

– Конечно, равноправные, при чем тут это?

– Я думала, нам не нужен брак, нам не нужна вся эта традиционная хрень, – она посмотрела на него с таким отвращением, что Берни был потрясен. – Нам нужно только то, что есть сейчас, и столько, сколько это продлится.

Берни впервые слышал, чтобы она говорила такое, и не мог понять, что с ней случилось.

– И сколько же это?

– До конца дня… неделю… – она пожала плечами. – Какая разница? Кого это волнует? Но ты не можешь закрепить это кольцом с бриллиантом.

– Ну, знаешь ли… – Берни вдруг разобрала злость. Он схватил футляр, захлопнул и бросил в ящик стола. – Прошу прощения за мое буржуазное поведение. Думаю, снова сказалось, что я родом из Скарсдейла.

Шейла смотрела на него так, словно увидела новыми глазами.

– Я и понятия не имела, что ты так серьезно к этому относился! – Казалось, он ее озадачил, стал незнакомцем, она будто внезапно забыла его имя. – Я думала, ты все понимаешь.

Она села на диван, пристально глядя на него. Берни зашагал по комнате, подошел к окну и снова повернулся лицом к Шейле.

– Нет. Знаешь, что? Я вообще ничего не понимаю. Мы уже больше года спим вместе. Мы практически живем вместе. В прошлом году мы вместе ездили в Европу. Как по-твоему, что это было? Случайная интрижка?

Только не для него! Даже в двадцать один год Берни был не таким человеком.

– Не используй эти старомодные слова, – Шейла встала и потянулась, словно ей стало скучно.

Берни заметил, что она не надела бюстгальтер, но это только еще больше все портило: он вдруг почувствовал нарастающее желание.

– Может быть, еще рано? – он посмотрел на нее с надеждой. Сейчас его словами двигало не только сердце, но и то, что у него между ног, и он ненавидел себя за это. – Возможно, нам просто нужно больше времени.

Но Шейла замотала головой и направилась к двери, даже не поцеловав его на прощание.

– Берн, я вообще не хочу выходить замуж, это не мое. После выпуска уеду в Калифорнию на какое-то время – просто потусоваться.

Берни вдруг отчетливо представил ее там, в коммуне хиппи.

– Потусоваться? Разве это жизнь? Это же тупик!

Она с улыбкой пожала плечами:

– Это то, чего я сейчас хочу. – Они долго смотрели друг другу в глаза. – За кольцо все равно спасибо.

Она тихо закрыла за собой дверь.

Берни долго сидел один в темноте, сидел и думал о ней. Он так ее любил – во всяком случае, думал, что любил – но никогда не видел ее с этой стороны, не замечал небрежного равнодушия к его чувствам. Вдруг он вспомнил, как она обращалась со своими родителями, когда он к ним приезжал. Было не похоже, что она хоть сколько-нибудь заботилась об их чувствах. Когда он звонил своим старикам или перед поездкой домой покупал матери какой-нибудь подарок, Шейле это казалось глупым; на ее собственный день рождения он послал ей цветы, а она над ним посмеялась. Сейчас все это разом вспомнилось. Может быть, ей просто на всех плевать, даже на него. Она просто неплохо проводила время и в каждый конкретный момент делала то, что ей было приятно. И вплоть до этого момента он доставлял ей удовольствие. Он, но не обручальное кольцо. Берни убрал кольцо обратно в ящик письменного стола. Позже, когда лег спать и в темноте думал о Шейле, на сердце у него лежала тяжесть.

С тех пор ситуация не улучшилась. Шейла вступила в группу повышения самосознания, и, похоже, одним из пунктов, который они любили обсуждать, были ее отношения с Берни. Вернувшись домой, Шейла почти каждый раз накидывалась на него по поводу его ценностей, целей, его манеры разговаривать с ней.

– Не говори со мной как с ребенком! Черт возьми, я женщина, и не забывай, что эти твои яйца – чисто декоративные штуки, и не так уж они украшают. Я такая же умная, как и ты, у меня такая же сила воли, мои оценки не хуже твоих! Единственное, чего у меня нет, это кусочка плоти, который болтается у тебя между ног, и кому какое дело до этого?

Берни всякий раз ужасался, а еще больше пришел в ужас, когда она бросила занятия балетом. Она продолжала учить русский, но теперь много рассуждала о Че Геваре, стала носить армейские ботинки и покупать аксессуары в военных магазинах. Особенно ей полюбились мужские нижние рубашки, она не надевала под них бюстгальтер, и сквозь ткань просвечивали ее темные соски. Берни стало неловко ходить с ней по улицам.

Как-то они долго обсуждали выпускной бал и сошлись во мнении, что это ужасно старомодно, но Берни признался, что все равно хочет пойти.

– Ты шутишь? – удивилась Шейла.

Берни объяснил, что это останется в воспоминаниях, и она в конце концов согласилась.

Однако накануне выпускного она явилась в его комнату в расстегнутой до талии армейской форме поверх рваной красной футболки. А на ногах у нее были настоящие армейские ботинки или, во всяком случае, очень хорошая подделка, только выкрашенные сверху золотой краской. Берни уставился на нее, а Шейла засмеялась и сказала, что это ее новые туфли для вечеринок. Сам он был в белом смокинге, который за год до этого надевал на свадьбу друга. Смокинг сидел на Берни идеально, отец купил его в «Брукс бразерс». Рыжеволосый, зеленоглазый, уже слегка загорелый, он выглядел рядом с ней великолепно, а она смотрелась нелепо, о чем ей Берни и сказал.

– Это невежливо по отношению к ребятам, которые относятся к этому событию серьезно. Если мы все-таки пойдем, то из уважения к ним мы должны одеться прилично.

– О, ради бога! – Шейла плюхнулась на его диван, всем своим обликом выражая пренебрежение. – Ты выглядишь, как лорд Фаунтлерой[1]. Представляю, что скажут в нашей группе!

– Мне плевать на твою группу!

Берни вышел из себя при Шейле, и она удивилась. Она лежала на диване, свесив красивые ноги в солдатском комбинезоне и золотых армейских ботинках. Берни подошел вплотную и навис над ней:

– А ну-ка, черт тебя подери, вставай, иди к себе и переоденься!

Шейла улыбнулась ему в лицо:

– Да пошел ты!

– Я серьезно! Ты не пойдешь в таком виде.

– Пойду.

– Тогда мы не идем, – Берни поколебался мгновение, потом подошел к двери. – Ты. Ты не пойдешь. Я пойду один.

Шейла помахала ему:

– Желаю приятно провести время.

Берни вышел из комнаты, молча кипя от негодования. И он действительно пошел на бал один, но чувствовал себя там паршиво, ни с кем не танцевал, но из принципа не уходил. Шейла испортила ему этот вечер, но это еще не все: подобной выходкой она испортила и церемонию вручения дипломов, только все было еще хуже, потому что в зале сидела его мать.

Шейла поднялась на сцену, но как только диплом оказался у нее в руках, повернулась к залу и произнесла короткую речь о том, насколько бессмысленны все эти символические знаки истеблишмента и что повсюду в мире множество угнетенных женщин, поэтому от их имени и от своего собственного она отвергает шовинизм Мичиганского университета. А после этого она разорвала диплом пополам. Зал ахнул. Берни чуть не расплакался. После такого ему было абсолютно нечего сказать матери, а Шейле – и того меньше. Вечером, когда они оба начали складывать вещи, он даже не озвучил свое отношение к ее поступку. Он ничего не сказал, потому что не доверял себе. По сути, они почти не разговаривали, пока она доставала из его ящиков свои вещи.

Родители Берни обедали с друзьями в отеле, на следующий день он собирался присоединиться к ним за ленчем, чтобы отпраздновать окончание университета, потом они все возвращались в Нью-Йорк. Но сейчас он смотрел на Шейлу даже с каким-то отчаянием. Казалось, последние полтора года пошли псу под хвост. Последние несколько недель они оставались вместе лишь по привычке и для удобства, но он все равно не мог смириться с их расставанием. Хоть и планировал отправиться с родителями в Европу, он не мог поверить, что все кончено. Удивительно, как она могла быть такой страстной в постели и такой холодной во всем остальном! Это озадачивало Берни с момента их знакомства, но он был абсолютно неспособен оценивать ее объективно.

Молчание нарушила Шейла:

– Завтра вечером я улетаю в Калифорнию.

Берни опешил:

– Я думал, твои родители хотят, чтобы ты приехала домой.

Шейла улыбнулась и бросила в сумку комок носков:

– Наверное.

Она снова равнодушно пожала плечами, и Берни вдруг испытал непреодолимое желание дать ей пощечину. Он по-настоящему ее любил, хотел на ней жениться, а ее интересовали только собственные желания. Никогда в жизни Берни не встречал никого эгоцентричнее.

– Для начала я полечу в Лос-Анджелес, а оттуда, наверное, поеду автостопом в Сан-Франциско.

– А что потом?

– Кто знает?

Она протянула руки и посмотрела на него так, будто они были не друзьями и любовниками, а только что познакомились. Последние два года учебы в Мичиганском университете Шейла была для него едва ли не всем в жизни, и вот теперь он чувствовал себя полным идиотом: впустую потратил с ней два года.

– Слушай, может, приедешь в Сан-Франциско, когда вернешься из Европы? Я была бы не прочь с тобой встретиться.

Была бы не прочь? После двух лет!

– Я так не думаю, – Берни впервые за несколько часов улыбнулся, но его глаза были по-прежнему грустными. – Мне нужно искать работу.

Он знал, что Шейла не обременена поисками работы: по окончании университета родители дали ей двадцать тысяч долларов, и она их не порвала на части. У нее достаточно денег, чтобы несколько лет безбедно жить в Калифорнии, а он не заморачивался поисками работы, потому что не знал тогда планов Шейлы, и от этого он чувствовал себя еще большим недоумком. Больше всего ему хотелось получить место учителя в какой-нибудь маленькой школе в Новой Англии и преподавать русскую литературу. Он уже отправил несколько заявок и ждал ответов.

– Берн, ну не глупо ли подчиняться правилам истеблишмента – заниматься тем, что ты ненавидишь, ради денег, которые тебе не нужны?

– Говори за себя. Я не собираюсь сидеть на шее у родителей всю жизнь.

– Я тоже! – бросила она резко.

– Собираешься искать работу на Западном побережье?

– В конце концов – да.

– Кем же, интересно? Модельером вот этого? – показал он на ее обрезанные джинсы и ботинки.

Это задело Шейлу. Она рывком застегнула молнию на сумке и, показав на него пальцем, выкрикнула:

– Когда-нибудь ты станешь точно таким же, как твои родители! – Это было худшее, что она могла сказать. – Пока, Берни.

Глядя на нее, он подумал, что это просто нелепо.

– И это все? После почти двух лет просто «пока»? – в его глазах стояли слезы, но сейчас ему было все равно, что она подумает. – Просто не верится… мы собирались пожениться… завести детей…

– Не мы, а ты.

– А чего хотела ты, Шейла? Просто трахаться два года? Я был в тебя влюблен, хотя сейчас, может быть, трудно в это поверить.

Берни вдруг удивился: что он в ней находил? Ему ужасно не хотелось признавать, что мать была права, но она таки была – на этот раз.

– Наверное, я тоже тебя любила. – У нее задрожала губа, как ни старалась она держать себя в руках. Внезапно она подошла к Берни, и он обнял ее. Они стояли в опустевшей маленькой комнате, которая когда-то была для них домом. – Берни, прости… наверное, все изменилось.

Он кивнул, и они оба разрыдались.

– Я знаю. Это не твоя вина, – проговорил он хрипло и тут же спросил себя: чья же тогда?

Они поцеловались, и Шейла, подняв на него взгляд, попросила:

– Приезжай в Сан-Франциско, если сможешь.

– Постараюсь, – сказал Берни, заранее зная, что не приедет.

И он не приехал.

Следующие три года Шейла прожила в коммуне в Стинсон-Бич, после этого Берни ничего о ней не слышал, пока однажды на Рождество не получил от нее открытку и фотографию. Он бы ни за что ее не узнал. Шейла жила в старом школьном автобусе, стоявшем недалеко от берега, вместе с еще девятью взрослыми и шестью детьми. Двое детей были ее – кажется, обе девочки. К тому времени, когда Берни получил от нее весточку, ему было уже все равно, хотя до этого он очень долго не мог ее забыть и был рад, что родители не придают этому особого значения. Когда его мать какое-то время не упоминала в разговоре Шейлу, он был ей благодарен, а Рут Файн, в свою очередь, была рада, что исчезла эта девица.

Расстаться с первой любовью, расстаться с мечтами было очень тяжело, но Европа пошла ему на пользу. В Париже, в Лондоне, на юге Франции, в Швейцарии, в Италии он встречался со множеством девушек, а путешествовать с родителями оказалось на удивление интересно. Перед возвращением родители поехали встретиться со своими друзьями, а Берни – со своими. В Берлине жили трое парней из его школы, и они славно повеселились, прежде чем снова вернуться к реальной жизни. Двое из них учились на юридическом факультете, а третий, чтобы не попасть в армию, осенью собирался жениться и последний раз пустился в загул. Берни не нужно было об этом беспокоиться, что его изрядно смущало. В детстве у него была астма, и его отец очень тщательно записал историю его болезни. В восемнадцать лет, когда Берни регистрировался в призывной комиссии, ему дали категорию F4. Он два года никому об этом не рассказывал, но сейчас это оказалось в каком-то смысле удобно, можно было не волноваться.

К сожалению, из школ, куда он подавал заявки, ему прислали отказ, потому что у него не было степени магистра, и предложили обращаться через год, когда получит степень. До этого было еще далеко, а общий курс в Колумбийском университете, куда он записался, его не вдохновлял.

Жил Берни дома, мать сводила его с ума, а друзья были далеко. Кого-то забрали в армию, кто-то уехал в университет, а кто-то получил работу в другом городе. Ему казалось, что только он один остался дома. От безысходности он подал заявку на работу в «Уольфс» в период рождественского наплыва покупателей и даже не возражал, что его поставили в отдел мужской обуви. К тому времени он бы согласился на все, лишь бы не сидеть дома, а этот универмаг ему всегда нравился. «Уольфс» был одним из тех крупных магазинов не для бедных, где всегда хорошо пахнет, публика прекрасно одета, продавцы вышколены. Даже рождественский ажиотаж был там куда респектабельнее, чем в других местах. Когда-то именно «Уольфс» считался законодателем стиля, в какой-то степени он таким и остался, хотя ему недоставало шика «Блумингдейла», расположенного всего в трех кварталах. Но Берни был от него в восторге и то и дело предлагал закупщику идеи, как, на его взгляд, они могли бы соперничать с «Блумингдейлом». Байер в ответ только улыбался: «Уольфс» ни с кем не соревнуется, во всяком случае по его мнению. Однако Пол Берман, хозяин магазина, прочитав предложения Берни, был заинтригован. Закупщик, когда узнал об этом, рассыпался в извинениях и пообещал немедленно уволить прыткого юношу, но Берман хотел от него совсем не этого. Он пожелал лично встретиться с парнем, у которого есть такие интересные идеи, и встреча состоялась. Пол Берман увидел, что у Берни есть потенциал. Они несколько раз пообедали с Берни в перерыв, и босс с интересом отметил дерзость молодого человека и оригинальное мышление. А когда Берни как-то признался, что мечтает преподавать русскую литературу и для этого намерен учиться на вечернем отделении Колумбийского университета, Берман рассмеялся:

– Это же пустая трата времени!

Берни был шокирован, хотя Берман ему нравился. Умный, спокойный, элегантный, проницательный, он был внуком мистера Уольфа, основателя магазина.

– Но почему? – удивился Берни. – Что плохого в русской литературе?

– Ничего не имею против русской литературы, но вам следовало бы выбрать бизнес.

Берни улыбнулся:

– Вот так же считает и моя мать.

– А чем занимается ваш отец?

– Он врач, хирург-отоларинголог, но я никогда не любил медицину, меня тошнит от одной мысли о ней.

– Понимаю вас. У меня шурин врач, и мне тоже невыносима сама мысль о медицине, – он внимательно посмотрел на Бернарда. – А как насчет вас? Вы же пришли к нам. Зачем?

Берни решил ответить честно: посчитал, что так будет правильно, к тому же он дорожил этим местом, потому и написал докладную записку, которая привела его сюда. «Уольфс» ему нравился, но как в качестве постоянного места работы он его не рассматривал.

– Я получу степень магистра и на будущий год снова подам заявки в те же школы.

Он улыбнулся, и от этого стал казаться совсем юным. В его мальчишеском облике было что-то трогательное, и Полу Берману он положительно нравился.

– А что, если вас заберут в армию?

Берни признался, что имеет категорию F4, и Берман заметил:

– Вам повезло, молодой человек. Эта маленькая неприятность во Вьетнаме может в один прекрасный день превратиться в катастрофу. Смотрите, что там случилось с французами: они потеряли уйму денег. И с нами может произойти то же самое, если не поостережемся.

Берни с ним согласился.

– Не хотите оставить учебу?

– Зачем?

– У меня есть к вам предложение. Если вы останетесь в нашем универмаге, мы подготовим вас в разных областях, вы попробуете все, что здесь есть, пройдете своего рода тренинг по профессии, а потом отправим на факультет бизнеса. Как вам такой вариант?

Универмаг никогда не предлагал никому ничего подобного, но Берману приглянулся этот парень с большими честными зелеными глазами и умным живым лицом. Он не был красавцем, но имел приятную внешность. Берману понравилось, что молодой человек был с ним предельно честен, не пытался заискивать.

Берни попросил дать ему день-два на раздумья и перед тем, как они расстались, признался, что очень польщен и тронут. Это был очень серьезный вопрос: учиться на факультете бизнеса совсем не хотелось и отказываться от мечты работать в небольшой школе какого-нибудь провинциального городка – тоже. Он мечтал знакомить жаждущие детские умы с Толстым и Достоевским, но, возможно, это была всего лишь мечта. Даже сейчас она уже становилась туманной.

Вечером он поговорил с родителями, и предложение Бермана произвело впечатление даже на отца. Это была великолепная возможность, если, конечно, Берни устраивает такой род деятельности. А за год предварительной подготовки у него будет достаточно времени понять, нравится ли ему в «Уольфс». Ситуация казалась беспроигрышной. Отец поздравил Берни, а мать поинтересовалась, сколько у Бермана детей, сколько сыновей – иными словами, сколько конкурентов у ее сына – и есть ли дочери, уже представляя, что он мог бы на одной из них жениться.

– Рут, оставь его в покое! – твердо сказал Лу, когда они остались одни, и та хоть и с трудом, но все же угомонилась.

На следующий день Берни дал положительный ответ мистеру Берману, чему тот был очень рад и сразу посоветовал подать заявку в несколько бизнес-школ. Берни выбрал ту, что при Колумбийском университете, Нью-Йоркский университет, Уортонскую школу бизнеса и Гарвард – по понятным причинам. Ответы придут не скоро, но за это время Берни многое предстояло сделать.

Год тренинга пролетел быстро. Три школы из четырех приняли Берни, отказ пришел только из Уортонской, но и оттуда написали, что у них, возможно, будет одно место на следующий год, если он готов подождать. Ждать Берни не хотел, поэтому выбрал бизнес-школу при Колумбийском университете и приступил к учебе, но по-прежнему несколько часов в неделю работал в универмаге, чтобы не терять связь с магазином. Особенно его заинтересовала мужская одежда с точки зрения моделирования. Он посвятил этой теме первую учебную работу и получил за нее высокую оценку. Мало того, Берман разрешил ему применить некоторые из его идей на практике в магазине, и они дали хороший результат.

Школу бизнеса Берни закончил с отличием, полгода поработал в отделе мужской одежды, а потом перешел в отдел женской. Он постоянно вносил рационализаторские предложения, и благодаря ему изменения чувствовались во всем универмаге. За пять лет работы в «Уольфс» Берни стал буквально звездой, поэтому однажды Пол Берман вызвал его к себе и объявил, что на два года переводит его в чикагский филиал. Для Берни это было как гром среди ясного неба, никуда уезжать он не хотел. Он любил Нью-Йорк и очень успешно работал в универмаге. Для Берни Чикаго был все равно что Сибирь.

– Но почему?

– Во-первых, вы хорошо знаете Средний Запад, а во-вторых… – Берман вздохнул и закурил сигару, – вы нужны нам там. В чикагском филиале дела идут не так хорошо, как бы нам хотелось. Там нужна свежая кровь, и это вы.

Они относились друг к другу с большим уважением, но в этом случае Берни готов был возражать, однако победа осталась не за ним. Берман не уступал, и через два месяца Берни улетел в Чикаго. Еще через год его назначили управляющим, это задержало его в Чикаго еще на два года, хотя он ненавидел этот город: он казался ему депрессивным, а тамошняя погода действовала на нервы.

Его часто навещали родители. Его новая должность, несомненно, была очень престижной. Быть управляющим в «Уольфс Чикаго» в тридцать лет – это вам не шуточки, но тем не менее Берни всей душой рвался обратно в Нью-Йорк. Когда он сообщил матери, что возвращается, она устроила в его честь большой прием.

Когда Берни вернулся, Берман предоставил ему практически полную свободу действий. Тем не менее когда молодой человек предложил продавать женскую одежду более высокого класса, Берман засомневался. Берни хотел добавить в ассортимент магазина с десяток линеек одежды от-кутюр, чтобы «Уольфс» опять стал одним из законодателей моды во всех Соединенных Штатах.

– Вы хотя бы знаете, сколько дизайнеры требуют за свои модели?

Берман выглядел расстроенным, но Берни с улыбкой успокоил его:

– Знаю, но для нас, я уверен, они могут немного сбавить цену. Строго говоря, это будет не совсем от-кутюр.

– Но очень близко к этому, во всяком случае по ценам. Кто их здесь купит?

Берману казалось, что Берни перегибает палку, но в то же время он был заинтригован.

– Пол, я думаю, наши клиенты ухватятся за то, что мы им предложим, особенно в таких городах, как Чикаго и Бостон, да и в Вашингтоне и даже в Лос-Анджелесе. Это же не Нью-Йорк, где тьма магазинов. Мы привезем к ним Париж и Милан.

– Или разоримся в попытке это сделать, так ведь? – меланхолично буркнул Берман, но возражать не стал.

Идея показалась интересной. Было бы неплохо разом подняться до уровня продавцов самой дорогой одежды и продавать вещи ценой в пять-семь тысяч долларов. Строго говоря, это будет готовая одежда, сшитая по лекалам знаменитых кутюрье.

– Нам даже не придется закупать запас товара и чрезмерно расширять ассортимент, – продолжал Берни. – Можно договориться с каждым дизайнером, чтобы он устроил у нас показ, и дамы смогут заказать понравившиеся модели прямо у нас. Экономически это будет куда выгоднее.

Берман пришел в восторг от этой идеи: в таком варианте он ничем не рисковал.

– Бернард, вы меня убедили.

– Но я думаю, что сначала нам нужно кое-что модернизировать. Наш дизайнерский отдел выглядит недостаточно по-европейски.

Они обсуждали эту идею не один час и когда наконец достигли взаимопонимания, Берман пожал молодому коллеге руку. За последние годы Бернард повзрослел, стал зрелым, уверенным в себе мужчиной, способным принимать обоснованные деловые решения. Изменился он и внешне: отрастил до возвращения в Нью-Йорк бороду, и это сделало его еще более привлекательным.

– Я вижу, вы все хорошо продумали, – мужчины улыбнулись друг другу, явно довольные. – С чего собираетесь начать?

– На этой неделе хочу поговорить с несколькими архитекторами, выберу лучшего и попрошу предоставить план. После согласования с вами отправлюсь в Париж узнать, как отнесутся к нашей идее в домах моды.

– Думаете, могут заартачиться?

Берни задумчиво нахмурился, но потом покачал головой:

– Не должны: это дело сулит им большие деньги.

Берни оказался прав: все прошло как по маслу. Ему удалось подписать контракты с двадцатью дизайнерами, так что в Нью-Йорк он возвратился с победой.

Новую программу собирались запустить через девять месяцев: планировалась серия показов в июне, чтобы дамы могли заказать осенний гардероб. Это было почти то же самое, что поехать в Париж и заказать одежду от-кутюр. А начать Берни собирался с вечеринки и одного грандиозного вечернего приема, на котором планировалось показать по нескольку вещей от каждого из дизайнеров, с которыми они будут работать. Эти вещи нельзя будет купить, они послужат только приманкой и затравкой для того, что последует дальше. Манекенщицы прибудут вместе с дизайнерами из Парижа. С тех пор, как проект был запущен, к списку дизайнеров добавились три американских. Поэтому следующие несколько месяцев Берни был завален работой, но зато в тридцать два года стал старшим вице-президентом компании.

Премьерный показ мод имел невероятный успех: никто из зрителей не видел ничего прекраснее. Наряды были просто сногсшибательные, дамы ахали от восторга, в зале не смолкали аплодисменты. Все было великолепно, и сразу чувствовалось, что здесь пишется история моды. Берни поразительным образом сумел соединить принципы ведения успешного бизнеса с продуманным выбором вещей, к тому же оказалось, что у него потрясающее чутье на моду. И все это объединилось, чтобы сделать «Уольфс» самым стильным универмагом во всем Нью-Йорке да и, пожалуй, в стране.

Женщины смотрели на наряды с жадностью, и Берни, наблюдая с заднего ряда за первым показом дизайнерской одежды, был на седьмом небе от счастья. Незадолго до начала мимо него прошел Пол Берман. Все были довольны, и Берни начал понемногу расслабляться, глядя, как модели дефилируют по подиуму в вечерних туалетах. Особенно он отметил одну стройную блондинку с точеной фигурой, идеальными чертами лица, огромными голубыми глазами и кошачьей походкой. Казалось, она не идет, а скользит над землей. Он поймал себя на мысли, что ждет ее появления в каждой очередной серии платьев. Когда шоу подошло к концу и стало ясно, что он ее больше не увидит, Берни был даже разочарован.

Вместо того чтобы отправиться к себе в кабинет, как собирался, он помедлил, а потом пошел за кулисы поздравить главу отдела, француженку, которая до этого много лет работала у Диора.

– Марианна, отличная работа! – Берни улыбнулся.

Француженка пожирала его глазами. В свои сорок пять с небольшим она ввыглядела безупречно: ухоженная и невероятно стильная – и с первого появления в универмаге положила глаз на Берни.

– Платья хорошо смотрелись, правда, Бернард?

В ее устах его имя прозвучало как французское. Она была одновременно и хладнокровной, и сексуальной – поразительное сочетание, как лед и огонь, – но он смотрел поверх ее плеча на девушек в джинсах и простой уличной одежде, которые торопливо проходили мимо, перекинув через плечо те самые роскошные платья. Здесь же сновали туда-сюда продавщицы: набрав груды эксклюзивных нарядов, несли их клиентам, чтобы те могли их примерить и заказать. Все шло как нельзя лучше. А потом Бернард увидел ее. Она шла, перекинув через руку свадебное платье из последнего выхода.

– Марианна, кто эта девушка: одна из твоих моделей или мы наняли ее для показа?

Француженка проследила за его взглядом – небрежный тон голоса ее не обманул – и, увидев ту, о ком говорил Бернард, упала духом: девушка была красива и, главное, молода, вряд ли старше двадцати.

– Она иногда работает у нас внештатно, француженка.

Больше ей ничего не понадобилось говорить: девушка подошла к ним, посмотрела сначала на Бернарда, потом на Марианну и на французском спросила, что делать с платьем, куда положить. Марианна сказала, кому его отдать, а Берни стоял и смотрел на нее, чуть ли не открыв рот. И менеджер отдела поняла, в чем заключается ее обязанность: представила девушку Берни, указав его должность, и даже объяснила, что новая концепция – это полностью его идея. Ей очень не хотелось их знакомить, но у нее не было выбора. Берни смотрел на девушку так, что Марианну это немного забавляло: он никогда не проявлял эмоций. Не вызывало сомнений, что женщины ему нравятся, но серьезных отношений у него не было, во всяком случае, так говорили в магазине. В отличие от товаров, которые он отбирал для «Уольфс», с женщинами он предпочитал качеству количество, опт, как говорят в торговле. Но, похоже, не в этот раз.

Девушку звали Изабель Мартен, ей было двадцать четыре года. Она выросла на юге Франции, но уже с восемнадцати лет жила в Париже и работала сначала у Сен-Лорана, затем у Живанши. Всюду она имела огромный успех и считалась топ-моделью. Неудивительно, что преуспела она и в Нью-Йорке, куда ее пригласили четыре года назад. Берни был удивлен, что они не встречались раньше.

– Мсье Файн, обычно я позирую только для фото, – ее французский акцент очаровал Берни, – но для вашего показа…

Она улыбнулась так, что он растаял. Теперь ради нее он был готов на все. Внезапно он ее вспомнил: не раз видел на обложках «Вог», «Базар» и «Вуменс виэр», только в реальной жизни она оказалась еще красивее. Модели редко совмещают работу в студии и выходы на подиум, но она умела и то и другое. В показе «Уольфс» она выступила прекрасно, и Берни ее поздравил, не скупясь на похвалы:

– Вы были великолепны, мадемуазель Изабель!

Берни казалось, что он умрет просто оттого, что смотрит на нее. В тот вечер он пригласил ее на обед в «Каравеллу». В зале на нее все оборачивались. Потом они танцевали в «Раффлз». Берни не хотелось уходить домой, вообще не хотелось ее выпускать из объятий. Он никогда еще не встречал девушек, подобных ей, не терял настолько голову. Доспехи, которыми он защищал себя после ухода Шейлы, расплавились от одного взгляда Изабель. Его поражало в ней все, но больше всего волосы: они были настолько светлые, что казались почти белыми. Берни она казалась самым прекрасным созданием на свете.

В тот год они провели сказочное лето в Ист-Хэмптоне, где Берни снял домик, и она приезжала каждый уикенд. До него у Изабель были отношения с известным фотографом из мира моды, потом с крупным бизнесменом в сфере недвижимости, но при появлении Берни все мужчины, казалось, исчезли из ее жизни. Для него это время тоже походило на волшебную сказку. Он повсюду брал Изабель с собой, страшно гордый, что с ним такая красавица, их фотографировали, они танцевали до утра и вообще вели богемный образ жизни.

– Мне кажется, что эта девушка не для тебя, сын, – как-то заметила мать, когда они вместе обедали.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу сказать, что она явно привыкла к светской жизни. Впишешься ли ты в ее круг?

– Неужели я настолько провинциален? Не очень-то лестно.

Берни окинул взглядом стройную фигуру Рут в темно-синем костюме от Диора, который купил ей в прошлую поездку в Европу, и подумал, что мать вовсе не выглядит простушкой, но обсуждать с ней Изабель ему не хотелось. Он не хотел ее знакомить с родителями, потому что знал: ничего хорошего из этого не выйдет.

– Может, расскажешь о ней? – по обыкновению не унималась мать.

– Она просто очень милая.

Рут улыбнулась:

– Не очень-то ты многословен.

Она, конечно, видела фотографии Изабель в журналах и не раз хвасталась перед подругами, что ее сын встречается с такой красавицей, но лично не была с ней знакома.

– Ты в нее влюблен?

Мать никогда не стеснялась спросить о том, что хотела знать, но эти слова Берни пугали. Даже будучи без ума от Изабель, он не мог назвать их отношения словом «любовь». Слишком хорошо он помнил, как тогда, в Мичигане, предложил Шейле на день Святого Валентина руку и сердце… строил планы на свадьбу. Он не хотел еще раз оказаться в подобном положении и тщательно избегал привязанности и каких-либо обязательств, предпочитая свободные отношения.

Берни не смог придумать ничего лучшего, чем сказать:

– Мы хорошие друзья.

Мать пристально посмотрела на него:

– А мне кажется, это нечто большее.

Берни не стал спорить:

– Ну хорошо, пусть так, но о свадьбе речь не идет. Ты удовлетворена? А теперь давай наконец что-нибудь закажем.

Он выбрал стейк, а мать – филе палтуса. Теперь их разговор стал почти дружеским, мать живо интересовалась всем, что происходит у него на работе, как вообще дела в магазине. Она редко виделась с сыном: все его свободное время теперь занимала Изабель.

Они были неразлучны, и осенью, отправляясь по делам в Европу, он взял Изабель с собой. Пара производила фурор повсюду, где бы ни появлялась. Незадолго до Рождества Изабель переехала к нему. Берни в конце концов сдался и, как его это ни пугало, пригласил ее в Скарсдейл. Она держалась с его родителями ровно и доброжелательно, но не лезла из кожи вон, чтобы понравиться, а потом ясно дала Берни понять, что не горит желанием часто с ними встречаться.

– Я бы предпочла больше времени проводить наедине, – сказала Изабель, очаровательно надув губки.

В постели она была великолепна: нежна и в то же время требовательна. Ему в ней нравилось все. Иногда он просто стоял и с восхищением смотрел на нее, пока она накладывала макияж, или сушила волосы, или выходила из душа, или входила в дверь с папкой в руках. Каким-то неведомым образом она приковывала к себе внимание. Даже его мать при встрече с ней присмирела. Изабель обладала странной способностью: рядом с ней каждый чувствовал себя незначительным, будто съеживался, но только не Берни – он, наоборот, рядом с ней чувствовал себя настоящим мужчиной. Их отношения строились больше на страсти, чем на любви. Они занимались любовью всюду: в ванне, под душем, на полу, на заднем сиденье его автомобиля, а как-то раз чуть было не сделали это в лифте, но вовремя опомнились: лифт дошел до их этажа и двери вот-вот должны были открыться. Казалось, они не могли насытиться друг другом. Весной они опять поехали во Францию, потом в Ист-Хэмптон, но теперь у них уже было больше знакомых и как-то на пляже в Квоге внимание Изабель привлек некий голливудский кинопродюсер, и на следующий день Берни не мог ее найти. В конце концов он обнаружил ее на палубе пришвартованной яхты в самой недвусмысленной позе. Берни на мгновение застыл и просто тупо смотрел на них, потом со слезами на глазах поспешил прочь. Он вдруг осознал то, что очень долго не желал признавать: она не просто красивая женщина и великолепная любовница, он полюбил ее, и потерять ее будет очень больно.

Изабель, когда вернулась, извинилась за долгое отсутствие и откровенно рассказала обо всем, что произошло, о том, чего хочет от жизни, о том, что для нее значат отношения с Берни и что он ей дает. Новый знакомый был совершенно ею очарован, о чем Изабель говорила прямо взахлеб к великому разочарованию Берни.

– Бернард, я не могу до конца дней жить в клетке. Я хочу быть свободной, лететь, куда мне хочется.

Однажды он уже это слышал. В другой жизни. Только тогда у девушки были армейские ботинки и дорожная сумка, а сейчас – платье от Шанель, туфли от Гуччи, а в соседней комнате стоял раскрытый чемодан от Луи Виттона.

– Насколько я понимаю, под клеткой ты имеешь в виду меня?

Берни поразила брезгливость в ее глазах. Нет, он не собирался это терпеть, ни в коем случае. Теперь оставалось только гадать, впервые ли она изменила ему.

– Нет, дорогой, ты не клетка, ты очень добрый, но такой предсказуемый. И наша жизнь… Мы притворяемся, будто женаты… Это не может продолжаться бесконечно.

С того дня, когда она переехала к нему, прошло всего восемь месяцев, а для нее они стали вечностью.

– Похоже, с самого начала я неправильно воспринял наши отношения.

Она кивнула, и на мгновение он ее возненавидел: стоит перед ним – такая красивая и такая равнодушная… чужая.

– Да, Бернард, думаю, это так, – а потом как нож в сердце: – Я хочу на какое-то время уехать в Калифорнию. Дик обещал устроить для меня кинопробы, и, возможно, я смогу сняться в его фильме.

Берни достал сигарету, хотя курил очень редко.

– Ты никогда не говорила, что хочешь сниматься в кино.

Но в этом был резон: такое лицо и такую фигуру грех прятать, журнальных обложек ей явно недостаточно.

– Я не думала, что тебе это интересно.

– Значит, для начала ты хотела выжать все что можно из «Уольфс»? – Он никогда не говорил с ней таким тоном и на подобные темы. Она в нем больше не нуждалась, и, по правде говоря, это было обидно. Берни пересек комнату, остановился и посмотрел на нее сквозь облачко дыма. – Смотри не пожалей: не делай ничего второпях.

Берни готов был ее умолять подумать, но знал, что это бесполезно: она уже все решила.

– Я уезжаю в Лос-Анджелес на следующей неделе.

Берни кивнул и вернулся к окну, с тоской взглянул на море и, повернувшись к Изабель, с горечью улыбнулся:

– Это место, наверное, заколдованное: отсюда все в конце концов уезжают на запад. – Он вспомнил Шейлу. – Может, и мне стоит туда отправиться?

Изабель рассмеялась:

– Нет, Бернард, твое место в Нью-Йорке. Все самое захватывающее, интересное и живое, что здесь происходит, связано с тобой.

– Но, похоже, тебе этого было недостаточно, – заметил он печально.

Она посмотрела ему в глаза:

– Дело вовсе не в тебе. Если бы я хотела чего-то серьезного… то лучше тебя было бы не найти.

– Я никогда ничего и не предлагал.

Но они оба понимали, что это лишь вопрос времени, поэтому, глядя на нее, Берни почти жалел об этом. Ему хотелось быть более эксцентричным, раскованным, иметь возможность самому исполнить ее мечту.

– Бернард, я просто не вижу здесь для себя будущего.

Она уже видела себя кинозвездой. Через три дня после того, как они вернулись из Ист-Хэмптона, она уехала. Свои вещи Изабель упаковала куда аккуратнее, чем когда-то Шейла, причем забрала с собой все брендовые вещи, подаренные Бернардом. Сложила все в фирменные чемоданы и, не дожидаясь его, ушла, оставив записку. Забрала она и четыре тысячи долларов, которые лежали в ящике письменного стола. Изабель назвала это «небольшой ссудой» и не сомневалась, что он «поймет».

Она прошла кинопробы, и ровно через год вышел фильм с ее участием. К тому времени Берни уже не было до нее дела, он стал закоренелым холостяком. В его жизни были модели, секретарши и менеджеры, он встречался с женщинами в Италии, Франции, Штатах. Сначала стюардесса, потом художница, светская львица… но ни одна из них его не заинтересовала по-настоящему, лишь дань физиологии. Он задавался вопросом, случится ли это когда-нибудь с ним снова. При воспоминании об Изабель он теперь ощущал лишь досаду. «Небольшую ссуду» она, конечно, так и не вернула, а вот прихватить золотые часы «Пиаже», пропажу которых он обнаружил гораздо позже, не забыла. Она даже ни разу не прислала ему хотя бы открытку. Она просто использовала его и пошла дальше, точно так же, как поступала и до него. Можно не сомневаться, что Изабель Мартен далеко пойдет.

Родители знали, что говорить о ней с Берни нельзя. После одного неуместного высказывания с их стороны он в ярости выскочил из дому в Скарсдейле и не появлялся там два месяца. Рут Файн потом испугалась, увидев сына. С тех пор тема Изабель Мартен была навсегда закрыта.

И вот – через полтора года после ее ухода – он снова вернул себе контроль над собственной жизнью. Женщин у него было достаточно, бизнес бурно развивался, дела в универмаге шли прекрасно, и этим утром, когда Берни проснулся и увидел за окном вьюгу, он решил все равно пойти на работу. У него было много дел, к тому же предстояло обсудить с Полом Берманом планы для магазина на лето и предложить боссу несколько интересных задумок.

На углу Лексингтон-авеню и 63-й улицы Берни вышел из автобуса. Даже теплое английское пальто и русская меховая шапка не защищали от холода. Пригибаясь от порывов ветра, он вошел в магазин, выпрямился и с гордостью огляделся. Он был женат на своей работе и ни чуточки об этом не жалел, они были удачной парой. Ему было за что быть благодарным.

Берни нажал в лифте кнопку восьмого этажа и стал стряхивать с пальто снег.

«Доброе утро, мистер Файн», – произнес голос, когда двери стали закрываться. Берни улыбнулся и, пока двери не открылись снова, на мгновение закрыл глаза, думая о предстоящих делах на день. Но к тому, что Пол Берман скажет ему чуть позже этим утром, он был совершенно не готов.

– Ну и денек! – Пол Берман посмотрел в окно, за которым все еще бесновалась вьюга, и подумал, что придется остаться в городе еще на одну ночь: до Коннектикута все равно не добраться. Предыдущую ночь он провел в отеле «Пьер» и пообещал жене, что никуда не выйдет в такой буран. – В магазин хоть кто-нибудь заходит?

Берни кивнул, и Берман порадовался. Его всегда удивляло, что даже в такую ужасную погоду торговля шла хорошо. Людям дай только возможность потратить деньги.

– Как ни странно, народу довольно много. Мы поставили два прилавка, где можно купить чашку чая, кофе или горячего шоколада. Не знаю, кто это придумал, но идея хорошая. Клиенты заслуживают награды за то, что вышли из дому в такую погоду.

– Вообще-то это очень умно с их стороны. Удобно делать покупки, когда в магазине почти никого нет, мне самому так больше нравится.

Мужчины улыбнулись друг другу. Их связывала дружба уже двенадцать лет, но Берни никогда не забывал, что именно Пол дал ему эту работу. Это он убедил его поступить в школу бизнеса, а в «Уольфс» открыл перед ним множество дверей. Более того, Берман ему доверял и поддерживал его в ситуациях, когда никто другой не осмелился бы попытаться воплотить в жизнь его идеи. Ни для кого не было секретом, что, поскольку у Бермана нет сыновей, он уже несколько лет готовил Берни к тому, чтобы передать ему дела компании.

Пол предложил Берни сигару, и тот ждал, что он скажет.

– Что вы сейчас думаете о нашем магазине?

Берни улыбнулся. В такой день хорошо побеседовать неформально, как они время от времени делали, и в их импровизированных переговорах всегда рождалась очередная отличная идея для «Уольфс». Например, в результате их последнего разговора вроде этого они решили взять на работу дизайнера одежды. Идея оказалась очень удачной: девушка-дизайнер, которую они переманили из «Сакса», уже приносила им хорошую прибыль.

– Я думаю, все под контролем. А вы как считаете, Пол?

Берман кивнул, не зная толком, с чего начать. «Но с чего-то надо», – сказал он себе.

– Я тоже так думаю. Вот почему совет директоров и я считаем, что мы можем себе позволить довольно неординарный шаг.

– Вот как?

Если бы в этот момент кто-то измерил пульс Берни, то обнаружил бы, что он участился. Пол упоминал совет директоров только в тех случаях, когда речь шла о чем-то очень серьезном.

– Вы знаете, что в июне мы открываем магазин в Сан-Франциско, – добавил Берман. До этого было еще пять месяцев, стройка шла полным ходом. Пол и Берни уже несколько раз летали туда, и казалось, что все идет по плану, во всяком случае пока. – А мы до сих пор не решили, кто встанет во главе.

Берни вздохнул с облегчением, а то он было подумал, что речь пойдет о нем самом. Берни знал, что Пол считает Сан-Франциско очень важным сегментом рынка. В этом городе крутятся огромные деньги, тамошние дамы покупают дизайнерскую одежду с такой же легкостью, как какие-нибудь крендельки с уличного лотка. «Уольфс» давно пора занять там свое место. В Лос-Анджелесе они уже прочно обосновались, пришло время двинуться на север.

– Мне кажется, что туда бы очень подошла Джил Уилсон, но сомневаюсь, что она захочет уехать из Нью-Йорка.

Пол Берман нахмурился. Его задача оказалась труднее, чем он ожидал.

– Не думаю, что она подойдет на эту роль: она недостаточно сильна. В новом универмаге нужен кто-то влиятельный, ответственный, способный быстро принимать решения и выдавать новаторские идеи, а Джил больше подходит для здешней обстановки.

– Это возвращает нас к тому, с чего мы начали. Может быть, нанять кого-то со стороны или даже из другого универмага?

Пол понял, что пришло время говорить напрямик, этого не избежать, и посмотрел Берни в глаза:

– Бернард, мы хотим послать туда вас.

Их взгляды встретились, и Берни побледнел. Он шутит! Но выражение его лица… Боже, он говорит серьезно! Но ведь он уже проработал три года в Чикаго, можно сказать, отбыл свой срок, разве этого недостаточно?

– Пол, я не могу… Сан-Франциско? – Берни был глубоко потрясен. – Почему я?

– Потому что у вас есть все качества, которые необходимы. Вы нужны нам там. Сколько ни старайся, нам не найти никого лучше вас. Магазин в Сан-Франциско для нас очень важен: рынок там огромный, но требовательный – высокая мода. Если мы выйдем на него неправильно, нам от этого никогда не оправиться, – Пол посмотрел на коллегу с мольбой. – Берни, вы должны нам помочь.

Под пристальным взглядом босса Берни откинулся на спинку стула.

– Но, Пол… Сан-Франциско! А как же моя работа здесь?

Ему страшно не хотелось уезжать из Нью-Йорка, здесь все его устраивало, но и Пола подвести он не мог.

– Вы можете летать туда-сюда, а здесь ваши обязанности я возьму на себя. Сейчас вы нужны нам там.

– Надолго это?

– На год-два, может больше.

Этого Берни и боялся.

– Пол, именно так вы мне говорили, когда я уезжал в Чикаго. Но тогда я был моложе, а с тех пор набрался опыта и, думаю, доказал свою преданность компании. Не хочу снова жить в глуши: я уже это проходил и знаю, каково это. Сан-Франциско красивый город, но чертовски провинциальный.

– Ну так езжайте развлекаться в Лос-Анджелес! Делайте все, что нужно, чтобы там выжить. Я не просил бы вас, будь у меня выбор, но у нас больше нет подходящих специалистов. А мне нужно послать туда кого-то как можно быстрее, пока ситуация не ухудшилась. Необходимо проконтролировать последний этап строительства, проследить, чтобы все было готово к открытию, задать нужный тон рекламе, проверить продвижение, – Пол нетерпеливо махнул рукой. – Да не мне вам рассказывать, вы сами знаете! Бернард, это огромная ответственность. Это будет совершенно новый магазин и почти такой же, как в Нью-Йорке.

В каком-то смысле это было знаком особого доверия и признания, но совершенно не тем, чего хотел Берни. Утро в итоге оказалось не таким уж добрым: сейчас он почти жалел, что заехал в магазин, хотя Пол все равно сделал бы ему это предложение – не сегодня, так завтра. Это было неизбежно: раз уж Пол принял решение, отговорить его очень трудно.

– Мне нужно подумать, – со вздохом сказал Берни и поднялся.

– Думайте.

Они снова встретились взглядами, и на этот раз то, что Пол увидел, его немного встревожило.

Берни невесело улыбнулся:

– Возможно, я смогу это пережить, если получу твердое обещание, что уеду не более чем на год.

Нет, этого Пол обещать не мог. Если магазин не будет готов к передаче другому директору, Бернард не сможет так скоро уехать, и они оба знали, что он этого не сделает. На то, чтобы новый магазин – где бы то ни было – начал стабильно работать и приносить прибыль, требуется два-три года, а Берни просто не хотел уезжать в Сан-Франциско на столь длительный срок: не такое уж это замечательное место.

Пол Берман встал и посмотрел на него:

– Подумайте. Но я хочу, чтобы вы знали мою позицию: я не хочу вас терять.

Что бы там ни говорил совет директоров, Пол не собирался рисковать. Было видно, что говорит он совершенно искренне.

Берни тепло улыбнулся:

– Знайте и мою: я не хочу вас подводить.

– Значит, мы оба примем правильные решения, какими бы они ни были, – Пол Берман протянул Бернарду руку, и тот ее пожал. – Подумайте серьезно над моим предложением.

– Конечно, подумаю, вы же знаете.

Сидя за закрытыми дверями в своем кабинете, Берни смотрел на снег за окном и ничего не видел: у него было такое чувство, словно его сбил грузовик. Сейчас он не мог даже представить себя в Сан-Франциско. Ему нравилась жизнь в Нью-Йорке, и переехать было все равно что начинать все сначала. Перспектива открытия нового магазина сети, даже самого что ни на есть модного, его не прельщала: это все равно не Нью-Йорк. Несмотря на холодные грязные зимы и невыносимую жару в июле, ему здесь нравилось, а вот небольшой и красивый, словно с почтовой открытки, городок на берегу залива его вовсе не привлекал, никогда. Он с мрачной улыбкой подумал о Шейле. Сан-Франциско был больше в ее стиле. Берни даже подумал, не придется ли и ему купить себе армейские ботинки, если решит туда переехать. Сама эта мысль нагоняла на него тоску, что и отразилось в его голосе, когда позвонила мать.

– Бернард, что случилось?

– Ничего, мама, просто у меня был трудный день.

– Ты заболел?

Берни закрыл глаза и попытался изобразить ради матери жизнерадостность.

– Нет, со мной все хорошо. Как вы с папой?

– Подавлены. Умерла миссис Гудман, помнишь ее? Когда ты был маленький, она пекла для тебя печенье.

Это было тридцать лет назад, и она уже тогда была древней старушкой, так что вряд ли стоило удивляться, что она в конце концов умерла, однако его матери нравилось сообщать новости в такой манере. Ее мысли снова вернулись к нему.

– Так что все-таки случилось?

– Мама, ничего не случилось. Я уже сказал: со мной все в порядке.

– Не похоже. У тебя усталый и подавленный голос.

– У меня был трудный день, – произнес он сквозь зубы. «И меня опять отправляют в ссылку». – Не обращай внимания. Мы собираемся на следующей неделе на ужин по случаю вашей годовщины? Куда бы ты хотела пойти?

– Не знаю. Твой отец считает, что тебе следует приехать сюда.

Берни знал, что это ложь: его отец обожал ужинать в ресторанах, это взбадривало его после тяжелой работы, а вот мать вечно твердила, что нужно приезжать домой, словно хотела что-то ему доказать.

– Как насчет «Двадцати одного»? Хочешь пойти туда? Или предпочитаешь что-нибудь французское? «Кот баск»? «Гренвиль»?

– Хорошо, – мать, кажется, смирилась. – Пусть будет «Двадцать один».

– Отлично. Может быть, перед этим заедете ко мне выпить – скажем, часов в семь, – а в восемь мы вместе поужинаем?

– Ты приведешь девушку? – в голосе матери послышалась обида, словно он только и делал, что приводил девушек, хотя на самом деле после Изабель он не знакомил их ни с одной из своих подружек. Все его связи были короткими, и он не видел смысла знакомить этих женщин с родителями.

– С какой стати мне приводить девушку?

– А почему бы и нет? Ты никогда не знакомишь нас со своими друзьями. Ты нас стыдишься?

Берни чуть не застонал в трубку.

– Мама! Конечно, нет! Ладно, мне нужно идти. Увидимся на следующей неделе. В семь часов у меня дома.

Но он знал, что мать все равно позвонит еще раза четыре, чтобы убедиться, что их договоренность по-прежнему в силе, что его планы не изменились, что он зарезервировал столик и что не собирается привести девушку.

– Передай привет папе.

– Звони ему иногда. Что-то ты совсем перестал звонить.

Это походило на одну из семейных шуточек. Берни улыбнулся, вешая трубку, и подумал, не станет ли однажды таким же, как мать (если, конечно, у него когда-нибудь будут дети, хотя, похоже, это ему не грозило). Год назад одна его девушка несколько дней думала, что беременна. Тогда у Берни мелькнула мысль попросить ее оставить ребенка, чтобы у него в конце концов появился сын или дочь. Они оба испытали облегчение, когда тревога оказалась ложной, но пару дней мысль о ребенке казалась ему интересной. Впрочем, Берни не жаждал иметь детей: был слишком увлечен своей работой и, кроме того, всегда считал, что ребенок должен быть плодом любви. В этом смысле он все еще оставался идеалистом, а сейчас на горизонте не было ни одной вероятной кандидатки на роль возлюбленной.

Берни смотрел в окно и думал, каково ему будет отказаться от светской жизни, перестать встречаться с девицами, которые ему в данный момент нравились. Покидая магазин этим вечером, холодным и ясным, как хрустальный колокольчик, он чуть не плакал. Ветер наконец стих, и Берни не стал ждать автобуса, пошел пешком: сначала до Медисон-авеню, а потом в центр города. По пути он поглядывал на витрины магазинов, мимо которых проходил. Снегопад кончился, и город выглядел как в сказке. Кто-то катался на лыжах, дети играли в снежки. Не было даже обычного для часа пик потока машин, ничто не нарушало идиллию, и у него стало легче на душе. Берни дошел до своего дома и стал подниматься на лифте. Ему претила сама мысль уехать сейчас из Нью-Йорка, он не мог даже представить это, но выхода не видел. Разве что уволиться… Но нет, это не выход. Он понял, что выбора нет, и у него упало сердце.

– Куда-куда ты уезжаешь? – мать смотрела на него и, казалось, не понимала, как будто он сказал какую-то нелепицу, например, что вступил в колонию нудистов или решил сменить пол. – Они тебя увольняют или просто понижают в должности?

Не очень-то она в него верит – впрочем, как всегда.

– Ни то ни другое, мама. Они попросили меня управлять новым магазином в Сан-Франциско. Это самый важный из наших магазинов, не считая нью-йоркского.

Берни сам не понимал, почему пытается убедить мать, что это хорошее предложение. Может, потому, что все еще хотел убедить в этом самого себя? Он дал Берману согласие два дня назад, и с тех пор мысль о переезде продолжала его угнетать. Ему дали небывалую прибавку к зарплате, к тому же Берман напомнил, что в один прекрасный день он станет управлять «Уольфс» самостоятельно – возможно, уже вскоре после возвращения в Нью-Йорк. Что еще важнее, Берни знал, что Пол Берман ему благодарен, но ему все равно было трудно смириться с переменой, он вовсе не рвался переезжать. Нью-йоркскую квартиру Берни решил сохранить, а в Сан-Франциско просто снять жилье. Он уже предупредил Пола, что хотел бы вернуться в Нью-Йорк через год. Ему ничего не обещали, но он все же надеялся: больше просто не пережить, – но матери ничего не сказал.

– Но почему Сан-Франциско? Они там все хиппи, вроде бы даже одежду не носят.

Берни улыбнулся:

– Носят, причем очень дорогую. Тебе нужно как-нибудь приехать ко мне и увидеть самой. Вот, например, на открытие магазина.

Рут Файн посмотрела на него так, словно он пригласил их на похороны:

– Возможно. Когда это будет?

– В июне.

Берни знал, что на это время у них нет никаких планов. В июле они собираются в Европу, но до тех пор у них будет полно времени, чтобы съездить к нему.

– Не знаю, посмотрим. У твоего отца плотный график приемов…

Она всегда кивала на отца, когда надо было переложить на кого-то принятие решения, но он, похоже, не возражал, хотя сейчас, когда они сидели в «21», взглянул на сына с грустью и участием. Это был один из тех редких моментов, когда отец выглядел расслабленным и его мысли не были поглощены работой.

– Сын, это в самом деле для тебя повышение?

– Да, папа, – честно ответил Берни. – Это очень престижная должность. Пол Берман и совет директоров предложили этой работой занялся именно мне, хоть я и предпочел бы остаться в Нью-Йорке.

– У тебя с кем-то серьезные отношения? – наклонилась к нему через стол мать.

Берни рассмеялся:

– Нет, мама, просто мне нравится Нью-Йорк, но я надеюсь вернуться не позже, чем через год-полтора. Ничего, переживу. И потом, Сан-Франциско не самое плохое место на земле, есть и похуже. Это мог быть Кливленд, или Майами, или Детройт… Не то чтобы с этими городами что-то не так, но они не Нью-Йорк.

Он снова печально улыбнулся родителям.

– Говорят, в Сан-Франциско еще те нравы! – гнула свое Рут, с тревогой глядя на единственного сына.

– Не волнуйся, я могу о себе позаботиться. Мне будет вас не хватать.

– Ты что, совсем не собираешься сюда приезжать?

На глазах матери выступили слезы, и Берни ей почти поверил, если бы не одно «но»: она так часто плакала, когда ей это было выгодно, что ее слезы стали меньше его трогать. Он похлопал ее по руке и пообещал:

– Я непременно буду приезжать, когда смогу, но и вы должны ко мне приехать на церемонию открытия. Это должен быть великолепный магазин.

То же самое Берни твердил самому себе в начале февраля, когда собирал вещи, прощался с друзьями и последний раз обедал с Полом в Нью-Йорке. В день Святого Валентина, всего через три недели после того, как ему предложили эту работу, он сидел в самолете на пути в Сан-Франциско и мысленно сожалел, что согласился. Может, лучше было бы уволиться? Но когда в два часа дня самолет приземлился, город после заснеженного Нью-Йорка показался раем на земле: сияло солнце, было тепло, дул легкий нежный ветерок, все цвело и благоухало. И Берни вдруг обрадовался, что принял такое решение: по крайней мере погода не подвела.

Его номер в отеле «Хантингтон» тоже оказался на высшем уровне, но самое главное – магазин: даже в незаконченном виде он впечатлял. На следующий день он позвонил в Нью-Йорк и по голосу Пола понял, что тот безумно рад, что Бернард всем доволен и все идет по плану. Стройка продвигалась, опережая сроки, оборудование для магазина было завезено и хранилось на складах. Первым делом Берни встретился с рекламным агентом и обсудил, как они будут прогревать публику, затем дал интервью «Кроникл». Все шло именно так, как требовалось, и руководил всем этим он.

Теперь оставалось найти квартиру. Берни посмотрел несколько вариантов и остановился на квартире с мебелью в современном небоскребе на Ноб-Хилл. Пусть ей недоставало шика, но ему удобно было добираться до магазина.

Открытие прошло превосходно – именно так, как и ожидалось. Пресса была с самого начала настроена благосклонно. В магазине устроили пышный прием, манекенщицы демонстрировали изысканные наряды, а безупречно одетые официанты подавали гостям черную игру, закуски и шампанское. В общем, публику развлекали всеми возможными способами.

Магазин действительно получился великолепным: атмосфера легкости и воздушности сочеталась в нем с изысканным стилем. Весь шик Нью-Йорка объединился здесь с непринужденностью Западного побережья. Пол Берман был в восторге, и Берни было чем гордиться.

Чтобы сдерживать толпу, собравшуюся на открытие, понадобилось полицейское оцепление и целая толпа газетчиков и пиарщиков, но все окупилось, когда подсчитали прибыль от продаж за первую неделю. Даже Рут Файн – и та гордилась сыном, причем заметила, что магазина красивее еще не видела, а каждой продавщице, которая помогала ей делать покупки на протяжении следующих пяти дней, сообщала, что управляющий магазином – ее сын, и потом, когда он вернется в Нью-Йорк, станет во главе всей сети магазинов.

Когда родители уехали в Лос-Анджелес, Берни с удивлением обнаружил, что ему стал одиноко и грустно. Все, кто приезжал на открытие из Нью-Йорка, тоже уехали, Пол тем же вечером улетел в Детройт. Берни вдруг показалось, что он совершенно один в чужом городе, в пустой квартире, которая выглядела безжизненной. Выдержанная в коричнево-бежевых тонах, она казалась слишком мрачной для нежного солнца Северной Калифорнии. Берни уже жалел, что не снял маленькую уютную квартирку в викторианском стиле. Впрочем, это было не так уж важно: он все равно большую часть времени проводил в магазине, а теперь и все семь дней в неделю, потому что в Калифорнии они работали без выходных. Берни мог бы, конечно, не приходить на работу в субботу и воскресенье, но ему так было спокойнее, да и нечем заняться все равно. Про него говорили, что Берни Файн пашет не покладая рук, и все сошлись во мнении, что он вообще-то ничего. Он был хоть и требователен к сотрудникам, но к самому себе – во сто крат больше. Казалось, он обладает безошибочным чутьем на то, что принесет прибыль магазину и какие следует заказать товары, поэтому никто не осмеливался с ним спорить.

Он был категоричен и, как показала практика, почти всегда прав, обладал врожденным чутьем на то, что подходит именно этому магазину в городе, который едва знал. Он постоянно что-то перемещал, учитывая новую информацию, которую получил, какие-то товары отправлял в другие магазины сети, потому что оказалось, что они не подходят для Сан-Франциско, другие, наоборот, привозил, вынуждая закупщиков то и дело менять заказы. Но его тактика приносила плоды, и сотрудники магазина относились к нему с большим уважением. Никого не раздражала его привычка каждый день обходить все секции и выяснять, что теперь носят, что предпочтительнее, как совершают покупки, что не нравится. Он беседовал с домохозяйками, с девушками и молодыми людьми, даже спрашивал у семейных пар, что носят их дети. Он хотел знать все, и поэтому всегда находился на переднем крае.

Покупатели часто обращались к нему, чтобы уточнить цены или оформить возврат, и он помогал всем, чем мог: если нужно было, беседовал с продавцом, но при этом был всегда рад встретиться с покупателем. Персонал магазина стал привыкать повсюду видеть его фигуру в безупречно сшитом английском костюме и рыжеволосую голову с аккуратной бородкой и теплыми зелеными глазами. Он никогда никому худого слова не сказал, а если и делал замечание, то тихо и спокойно.

Полу Берману в Нью-Йорке достаточно было только взглянуть на результаты продаж, чтобы понять: решение отправить в Сан-Франциско Бернарда Файна было правильным, он действительно единственный подходящий сотрудник для такой работы. Пол Берман теперь не сомневался, что когда-нибудь Бернард непременно займет его место.

Первый месяц работы был суматошным, но к июлю все вошло в свою колею, в магазин начали поступать товары из осенней коллекции. На следующий месяц Берни запланировал несколько показов мод, как раз к премьере оперы – самому яркому событию светского сезона в Сан-Франциско. Для этого случая женщины будут покупать туалеты и по десять тысяч долларов.

«Оперные» наряды уже развесили на стендах в особо охраняемом помещении, чтобы никто не мог увидеть фасоны и уж тем более сфотографировать, да и стоили они целое состояние.

Как обычно, именно эти проблемы занимали его мысли, когда он поднимался по лестнице на этаж детских товаров, чтобы проверить, все ли там благополучно. Берни знал, что неделей раньше у них были трудности с закупкой некоторых товаров к школьному сезону, и хотел убедиться, что проблема устранена. Он сам встретился с поставщиком, проинструктировал продавщиц, обо всем договорился. Вот и сейчас, окинув взглядом вешалки с одеждой, он сразу прошел вглубь отдела, к вешалке с яркими детскими купальниками, на которые через неделю начнется распродажа. Там он неожиданно заметил, что на него не отрываясь смотрят большие голубые глаза маленькой девочки. Похоже, она долго за ним наблюдала – без страха, но и без улыбки, просто с интересом. Берни улыбнулся ей.

– Привет, как дела? – Наверное, это странный вопрос по отношению к ребенку, которому от силы лет пять, но он понятия не имел, как надо разговаривать с детьми. Про школу спрашивать неуместно, поэтому он поинтересовался: – Тебе здесь нравится?

– Ничего так, – девочка пожала плечами (похоже, ее больше интересовал он сам) и добавила: – Не люблю дядек с бородой.

– Ах, какая жалость!

Светлые волосы этого милейшего создания были заплетены в две длинные косички с розовыми лентами в тон розовому платьицу. В руке же девчушка держала куклу и, судя по ее виду, это была ее любимая игрушка.

– Борода царапается, – заметила маленькая леди таким тоном, как будто сообщала великую тайну.

Берни кивнул с серьезным видом и погладил бороду: вроде ничего, даже мягкая, но ведь он к ней привык и никогда не ощущал прикосновений пятилетних детей. Если уж начистоту, то ее вообще никто не трогал с тех самых пор, как он приехал в Сан-Фринциско: ни одна из дам не затронула ни струн его души, ни даже физиологических инстинктов. Местные леди щеголяли с распущенными длинными волосами, носили, по-видимому, удобные, но уродливые сандалии на босу ногу и, казалось, все поголовно предпочитали футболки и джинсы. Ему нравились куда более стильные дамы Нью-Йорка с их высокими каблуками, шляпками, аксессуарами, идеально уложенными волосами. Пусть это и не столь существенно, но для Берни имело значение.

– А как тебя зовут? Я Берни, – он протянул малышке руку, и она серьезно пожала ее, а потом ответила:

– Я Джил. Ты что, здесь работаешь?

– Да.

– Они хорошо с тобой обращаются?

– Очень. А почему ты спрашиваешь?

Не мог же он сказать, что в данном случае «они» – это он сам!

– Тебе везет, потому что там, где работает моя мама, не всегда так, иногда они очень даже вредные, – девочка сказала это невероятно серьезно, и он с трудом сдержал улыбку, хотя и задумался, где ее мать. Скорее всего, малышка потерялась, но пока не поняла этого. – Знаешь, они даже не разрешают ей остаться дома, когда я болею.

Упомянув о матери, она вдруг спохватилась:

– Где же она? Куда делась мама?

– Не знаю, Джил, – он по-доброму улыбнулся девочке и посмотрел по сторонам, но никого, кроме продавщиц, в отделе не было. – Ты помнишь, где видела ее, перед тем как отправиться сюда?

Девочка прищурилась.

– Внизу вроде, она покупала розовые колготки… – Джил подняла глаза на Берни и чуть растерянно добавила: – Я пришла посмотреть на купальники. – Она огляделась. Здесь купальники висели повсюду. – На следующей неделе у мамы отпуск, и мы будем ходить купаться… Они такие красивые!

У крохи задрожала нижняя губа, и Берни поспешил протянуть ей руку:

– Почему бы нам не поискать твою маму?

Но девочка испуганно замотала головой и, отступив на шаг, спрятала ручки за спину.

– Нет-нет! Мне нельзя ни с кем никуда уходить!

Ее глаза наполнились слезами, но она все еще старалась не расплакаться, что, по мнению Берни, говорило о сильном характере. Он жестом подозвал одну из продавщиц.

– А что, если мы пойдем в кафе и купим мороженое, а эта леди пока поищет твою маму?

Джил с опаской посмотрела на продавщицу, а Берни объяснил женщине, что мать девочки покупала колготки на основном этаже.

– Может, лучше сделать объявление по громкой связи? – предложила та.

Это нововведение предназначалось на случай пожара, угрозы взрыва или чего-то подобного, но с его помощью найти мать Джил было действительно гораздо проще.

– Да, надо позвонить начальнику охраны, он все организует.

Берни повернулся к Джил (девочка вытирала слезы своей куклой):

– Как имя твоей мамы? Да, и фамилия?

Девочка больше его не боялась, хотя и отказывалась куда-либо с ним идти. Ее мать заслуживала уважения за то, что твердо внушила ей это правило.

– О’Рейли, – ответила Джил. – Это ирландская фамилия. Мы католики. А ты?

Берни показалось, что он расположил девочку к себе, а он так просто был очарован ею.

– Я иудей.

Девочка выглядела заинтригованной.

– Что это такое?

– Это значит, что у нас вместо Рождества Ханука.

– А Санта-Клаус к тебе приходит? – уточнила Джил.

На этот вопрос нет однозначного ответа, поэтому Берни придумал собственный:

– Если ты о подарках, то мы их дарим друг другу целых восемь дней.

Это произвело на нее впечатление:

– Восемь дней! Здорово!

Вдруг она посерьезнела:

– Ты веришь в Бога?

Он кивнул, хоть и очень удивился глубине ее мышления. Сам он давно не думал о Боге, и сейчас ему было стыдно в этом признаться. Определенно, девчушка послана ему, чтобы наставить на путь истинный.

– Да, верю.

– Я тоже, – она опять вопросительно посмотрела на него. – Как ты думаешь, мама скоро вернется?

Слезы все еще стояли в ее голубых глазах.

– Конечно. А теперь я предлагаю поесть мороженого. Кафе вон там, совсем близко.

Перед таким заманчивым предложением она устоять не могла, молча вложила свою ручонку в его ладонь, и они направились в кафе, только ее косички подпрыгивали при ходьбе.

Берни помог ей забраться на высокий табурет у стойки бара и заказал банановый сплит. Его не было в меню, но для него, вне всякого сомнения, приготовят. Джил оценила вкуснятину по достоинству. Нет, про маму она не забыла, но разговор и угощение ее немного отвлекли. Они с Берни мило поболтали о том о сем. Джил призналась, что очень хотела собаку, но хозяин их квартиры не позволил завести.

– Он очень вредный, – заявила девочка с полным ртом, уже основательно перепачкавшись шоколадом. – И его жена тоже, а еще она ужасно толстая.

Она прожевала, тут же вновь набрала полный рот орехов и ломтиков банана и добавила ложку взбитых сливок. Берни слушал ее и спрашивал себя, почему этот простодушный ребенок тронул его сердце.

– У вас очень красивые купальники.

– Какие тебе больше понравились?

– Маленькие такие, у которых есть трусики и верх. Мама говорит, что я могу его не носить, но я всегда надеваю, – заявила она чопорно. Теперь у нее даже нос был в шоколаде. – Мне понравился голубой, розовый и красный… и оранжевый.

Последний ломтик банана был съеден, за ним последовали вишня и взбитые сливки, когда в дверях возникла суматоха, и в зал вбежала молодая женщина с длинными светлыми волосами. Как вихрь промчалась она через комнату, и они развивались за ней как золотое знамя. Берни понял, что это мать девочки.

Очень хорошенькая, только с безумным взглядом и залитым слезами лицом. Ее руки были заняты сумочкой, пакетами, детской курточкой и куклой.

– Джил! Ну куда ты подевалась?

– Я только хотела посмотреть… – промямлила девочка.

– Никогда больше так не делай! – перебила мать, схватила ее за плечо и слегка встряхнула, потом быстро подняла дочь на руки и крепко прижала к себе. Было видно, что она очень перепугалась и едва сдерживает слезы, а потому не сразу заметила Берни, который стоял рядом. – Ой, извините. Прошу прощения, что мы причинили вам столько хлопот.

Она ему очень понравилась: пусть в джинсах, футболке и сандалиях, но она была куда красивее и изящнее большинства здешних дам.

Мать и дочь искали всем магазином, всполошив весь основной этаж. Женщина боялась, что девочку похитили, и в отчаянии сначала бросилась за помощью к продавщице, потом к помощнику менеджера – ко всем, кто случайно оказался поблизости. Каждый сделал все, что мог, и наконец по громкой связи прозвучало объявление, что девочка в кафе.

– Все в порядке. Мы прекрасно провели время.

Берни и Джил понимающе переглянулись, и малышка вдруг рассмеялась:

– А знаешь, если бы ты тоже взял себе банановый сплит, то весь бы перепачкался! Особенно борода!

Берни тоже засмеялся, а мать Джил, казалось, пришла в ужас.

– Она права! – весело признал Берни, а молодая женщина покраснела.

– Джил такая болтушка! Ох, простите, я не представилась. Меня зовут Элизабет О’Рейли.

– И вы католичка… – заметив, что Элизабет опешила, он пояснил: – У нас с Джил был очень серьезный разговор на эту тему.

Девочка глубокомысленно кивнула и отправила в рот вишенку:

– А он кто-то другой, но я забыла, как это называется.

– Иудей, – подсказал Берни.

Элизабет смущенно улыбнулась: порой дочь ставила ее в неловкое положение.

– У него Рождество бывает восемь раз. – Было видно, что именно это произвело на девочку большое впечатление. – Честно, он сам так сказал! Ведь правда?

Берни улыбнулся и кивнул:

– Называется «Ханука».

Берни много лет не был в храме: его родители принадлежали к реформистскому иудаизму, а он и вовсе не соблюдал обычаи, – но сейчас его интересовало вовсе не вероисповедание миссис О’Рейли, а то, имеется ли мистер О’Рейли.

– Я вам очень, очень признательна.

Элизабет сделала вид, что сердита на Джил. Сейчас девочка выглядела гораздо спокойнее, не так крепко прижимала к себе куклу и с удовольствием доедала мороженое.

– А еще у них красивые купальники.

Элизабет покачала головой и протянула Берни руку:

– Спасибо еще раз. Пойдем, пожалуй, пора домой.

– А можно мы сначала посмотрим купальники?

Но мать была непоколебима. Вздохнув, Джил тоже пожала Берни руку, очень официально поблагодарив и одарив на прощание солнечной улыбкой:

– Ты хороший, и мороженое очень вкусное. Большое спасибо.

Берни было жаль, что она уходит. Он остановился возле эскалатора, глядя, как голова с косичками скрывается внизу, и чувствовал себя так, будто потерял единственного друга.

Берни вернулся к кассе, чтобы поблагодарить работников за помощь, и на обратном пути прихватил три бикини шестого размера: оранжевое, розовое и голубое. Красные этого размера были уже распроданы. К покупкам он добавил две панамки и махровый пляжный халатик. Все это было словно специально для нее сшито. Берни положил вещи на прилавок перед кассой и поинтересовался:

– Элизабет О’Рейли у нас в компьютере есть? Больше о ней ничего не знаю.

Берни вдруг поймал себя на мысли, что было бы хорошо обойтись без мужа. Всего через две минуты кассир сообщила, что счет у нее новый, а живет она на Валлехо-стрит в Пасифик-Хайтс.

– Отлично.

Делая вид, будто собирается занести эти данные в картотеку, а вовсе не в свою пустую книжку, Берни записал ее адрес и номер телефона, потом распорядился, чтобы отобранный им товар отправили мисс Джил, а стоимость записали на его счет. К покупкам он приложил карточку со словами: «Спасибо за очень приятную встречу. Надеюсь в скором времени встретиться с тобой снова. Твой друг Берни Файн».

В свой кабинет он возвращался легкой походкой, с загадочной улыбкой на лице и осознанием, что даже в этом месте есть что-то хорошее.

Подарки доставили в среду днем, и Элизабет сразу же позвонила в «Уольфс» поблагодарить Бернарда за щедрость и внимание к ее дочери.

– Право, не стоило: Джил только о вас и говорит, вспоминает, какой вкусный был банановый десерт и как все было здорово.

Голос Элизабет О’Рейли звучал так молодо, будто принадлежал девочке-подростку. Берни сразу представил ее широко распахнутые глаза и блестящие светлые волосы.

– Джил очень храбрая девочка: испугалась, когда поняла, что потерялась, но держалась молодцом. А ведь ей всего пять лет!

Элизабет улыбнулась:

– Да, она очень хорошая девочка.

У Берни так и вертелось на языке: «Как и ее мама», – но он удержался.

– Вещи подошли?

– Да, все село идеально. Она вчера весь вечер в них разгуливала, а сегодня даже надела один под платье и отправилась с подружками в парк. Друзья разрешили нам пожить в их бунгало в Стинсон-Бич, так что весьма кстати, что у Джил теперь есть полный пляжный гардероб, – засмеялась Элизабет. – Спасибо вам большое.

Она не знала, что еще сказать, Берни тоже не мог найти подходящие слова. Для него такое было в новинку, и в трубке повисла напряженная тишина. Секунды шли, наконец он решился:

– Мы… могли бы с вами встретиться?

Он почувствовал себя полным идиотом или маньяком, который звонит своей жертве и тяжело дышит в трубку, но, к его изумлению, она согласилась.

– Да, я не против. Если хотите, приезжайте как-нибудь к нам в Стинсон-Бич.

Она говорила так естественно и непринужденно, что Берни сразу успокоился и стал самим собой. У него даже создалось впечатление, что она нисколько не удивлена и была даже рада его звонку.

– С удовольствием. Сколько вы там пробудете?

– Две недели.

Берни мгновение подумал и решил, что ничто не мешает ему в кои-то веки взять в субботу выходной, тем более что его постоянное присутствие в магазине вовсе не требовалось. Он приходил туда по выходным только потому, что больше нечем было заняться.

– Как насчет ближайшей субботы?

До нее оставалось всего два дня, и от этой мысли у Берни вспотели ладони.

Она ответила не сразу, вспоминая, кого на какие дни уже пригласила. Домик в Стинсон-Бич всегда был для нее возможностью повидаться с друзьями, и она приглашала их в разные дни, но суббота пока оставалась свободна.

– Было бы неплохо… даже замечательно, – думая о нем, Элизабет улыбнулась: такой симпатичный, был добр к Джил, вроде бы не гей, обручальное кольцо не носит, но уточнить никогда не помешает, что она и сделала. А то было бы весьма неприятным сюрпризом узнать об этом позже, такое уже случалось.

– Боже правый, нет!

«Ага. Один их этих».

– У вас что, аллергия на брак?

– Нет, просто очень много работаю.

– Как одно связано с другим? – Элизабет решила выяснить все сразу: у нее были собственные причины на это. Обжегшись на молоке, дуют на воду, как говорится: она побывала замужем и больше не собиралась. – Вы разведены?

Берни улыбнулся, хоть и был удивлен ее прямолинейностью.

– Нет, я не был женат, хотя дважды едва не дошел до алтаря. А мое нынешнее положение меня полностью устраивает… во всяком случае, пока. У меня всегда не хватало времени для отношений: был сосредоточен на карьере.

– Но ведь этого мало, – похоже, она знала, о чем говорит. Берни стало интересно, что занимало ее свободное время. – Мне-то проще: у меня есть Джил.

– Да, это хорошо, – Берни замолчал, думая о девочке, и решил отложить остальные вопросы до встречи в Стинсон-Бич, когда сможет смотреть ей в лицо и на руки. Он не любил вести подобные разговоры по телефону. – Значит, встретимся в субботу. Что-нибудь привезти для пикника? Может быть, вино? Или что-то еще?

– Конечно. Думаю, норковая шуба подойдет.

Берни засмеялся и повесил трубку. Еще целый час после этого разговора у него держалось хорошее настроение. У нее был такой голос… теплый, естественный, и, кажется, в ней нет корысти. И она не из тех особ, которые ненавидят мужчин, во всяком случае, не производит впечатление такой и не стремится кому-то что-то доказать. Осталось дождаться встречи в Стинсон-Бич.

В пятницу вечером, перед тем как уходить домой, он зашел в отдел деликатесов и накупил всякой снеди: шоколадного мишку для Джил, коробку шоколадных трюфелей для Элизабет, сыр бри двух сортов, багет (их доставляли самолетом из самой Франции), крошечную баночку черной икры, паштет из гусиной печени, две бутылки вина, красного и белого, и еще банку глазированных каштанов.

Утро субботы началось с тщательного бритья: памятуя слова Джил о бороде, Берни решил от нее избавиться. Пригодились джинсы, старая голубая рубашка и разношенные кроссовки. Также он взял из шкафа в коридоре видавшую виды куртку. Когда магазин был еще на стадии строительства, Берни привез из Нью-Йорка удобную старую одежду, и вот сейчас ей нашлось применение. Он уже собирался выходить, как в это время зазвонил телефон. Сначала Берни не хотел отвечать, но потом подумал, что это может быть Элизабет: вдруг у нее изменились планы или она вспомнила, что нужно купить, и он снял трубку, ухитряясь держать в руках пакеты с продуктами и куртку.

– Да?

– Бернард, кто тебя учил так отвечать на звонки?

– Привет, мам, просто я уже на пороге.

– На работу? – начался допрос.

– Нет… встречаюсь с друзьями.

– Я их знаю?

В вольном переводе на нормальный язык это означало: «Они из нашего круга?»

– Не думаю, мама.

– У тебя все хорошо?

– Отлично. Я перезвоню тебе вечером или завтра из магазина. Мне правда нужно бежать.

– Должно быть, это и правда кто-то очень важный для тебя, если ты не можешь пять минут поговорить с родной матерью. Это девушка?

«Нет, женщина, и конечно, Джил».

– Я же сказал: друзья.

– Бернард, ты ведь не хочешь сказать, что это…

О господи! Опять! Берни так и подмывало сказать, что все именно так, как она подозревает, чтобы позлить.

– Нет, мама, не переживай: мне по-прежнему нравятся женщины. Скоро позвоню.

– Ладно-ладно. И не забудь носить шляпу на солнце.

– Передай привет папе.

Берни повесил трубку и поспешил покинуть квартиру, пока она не позвонила опять, на этот раз чтобы предостеречь от акул. А еще она любила пересказывать ему страшилки, вычитанные в «Дейли ньюс», например, что от некоего продукта где-нибудь в Де-Мойне умерло два человека. Ботулизм, болезнь легионеров, сердечный приступ, геморрой, токсический шок – опасностей не счесть. Приятно, конечно, когда кто-то беспокоится о твоем здоровье, но не с такой одержимостью, как его мать.

Поставив пакеты на заднее сиденье, Берни включил зажигание и уже через десять минут ехал по мосту Золотые Ворота на север. В Стинсон-Бич вела живописная дорога, причудливо петлявшая по склонам холмов и немного напоминавшая Биг-Сур в миниатюре. Берни уже от самой поездки получал удовольствие. Проехав через крошечный городок, он нашел нужный адрес. Коттедж располагался в частном жилом комплексе под названием «Сидрифт», Берни назвал охраннику свое имя, и его пропустили на территорию. Если не считать охраны, место не выглядело пафосным: дома достаточно скромные, публика демократичная – разгуливает босиком и в шортах. Комплекс выглядел подходящим местом для семейного отдыха и напоминал Лонг-Айленд или Кейп-Код. Берни нашел нужный дом и въехал на подъездную дорогу. Перед домом стоял трехколесный велосипед и видавшая виды деревянная лошадка, которой явно немало лет. Берни звякнул старым школьным колокольчиком у ворот, вошел, и навстречу ему выпорхнула Джил в купленном им махровом халатике.

– Привет, Берни! – просияла девочка, увидев его. – Огромное спасибо за подарки.

– Тебе очень идет, – Берни подошел ближе. – Пожалуй, можно взять тебя в манекенщицы: будешь демонстрировать детскую одежду в нашем магазине. Где мама? Надеюсь, она нигде не заблудилась. – Он сделал вид, что неодобрительно хмурится, и Джил рассмеялась так искренне, что это тронуло его до глубины души. – И часто с ней такое случается?

Девочка замотала головой:

– Нет, только в магазинах.

– Это кто там сплетничает? – раздался за спиной голос Элизабет. – Привет. Как добрались?

– Прекрасно.

Берни и впрямь получил огромное удовольствие от поездки. Они обменялись теплыми взглядами, и Элизабет заметила:

– Дорога очень извилистая, не всем нравится.

– Меня всегда рвет по пути, – вставила Джил. – Но когда мы сюда добираемся, все проходит. Здесь здорово.

Берни озабоченно посмотрел на нее:

– Ты сидишь на переднем сиденье у открытого окна?

– Да.

– А перед поездкой ешь соленое печенье… Нет, готов поспорить, что это банановые десерты! – он вспомнил про шоколадного мишку и, достав из пакета, вручил его Джил, потом протянул пакеты Элизабет. – Это для пикника.

Элизабет выглядела удивленной и тронутой. А Джил, получив лакомство, аж взвизгнула от восторга: мишка был даже больше ее куклы.

– Мамочка, можно мне его съесть прямо сейчас? Ну пожалуйста! Ну или хотя бы кусочек… например, ухо.

– Ладно-ладно, так и быть, но не ешь много: уже скоро обед.

Джил ускакала, словно щенок с косточкой, и Берни заметил с улыбкой:

– Какой чудесный ребенок!

– Она тоже без ума от вас, – сказала Элизабет, зардевшись.

– Банановые сплиты и шоколадные медведи всегда так действуют. С неиссякаемым запасом этих лакомств я вполне мог бы быть хоть серым волком и все равно бы ей понравился.

Они вместе прошли в кухню, она достала из пакетов покупки и ахнула при виде черной икры, паштета и прочей дорогой снеди.

– Право, Берни, не надо было так тратиться! О боже, вот это да! – Элизабет достала из пакета коробку шоколадных трюфелей, а потом с виноватым видом сделала то же самое, что сделала бы на ее месте дочь: предложила трюфели Бернарду, потом положила конфету в рот и от наслаждения закрыла глаза. – Оооо, какое блаженство!

Это прозвучало так сексуально, что у Берни мурашки побежали по коже. Эта хрупкая, грациозная женщина выглядела сегодня как девчонка: свои длинные светлые волосы она заплела в косу, надела линялую джинсовую рубашку такого же цвета, как ее голубые глаза, и белые шорты, которые открывали стройные ноги. Берни заметил аккуратно покрашенные красным лаком ногти на ногах, и это была единственная уступка заботе о внешности. На ее лице не было и следов макияжа, а ногти на руках были коротко подстрижены. Элизабет выглядела прелестно, но не фривольно, и Берни это нравилось. От ее чуть ли не детской непосредственности теплело на сердце. Она так радовалась, когда доставала из пакетов все, что он привез, что ничуть не отличалась от своей дочери.

– Бернард, вы нас балуете! Прямо не знаю, что сказать.

– Ничего не надо. Мне доставляет огромное удовольствие порадовать новых друзей… у меня их здесь не так уж много.

– Как долго вы здесь?

– Пять месяцев.

– Вы из Нью-Йорка?

Он кивнул.

– Да, прожил там почти всю жизнь, кроме трех лет в Чикаго.

Элизабет достала из холодильника две бутылки пива и протянула одну Берни.

– Я родилась в Чикаго. А чем занимались там вы?

– Для меня это было первое настоящее испытание. Я там управлял магазином, – Берни помолчал, задумавшись. – А теперь вот тем же занимаюсь здесь.

Он до сих пор ощущал переезд в Сан-Франциско как ссылку, хотя сейчас, когда смотрел на Элизабет и потом шел за ней в уютную гостиную, это ощущение стало заметно слабее. В этом небольшом коттедже пол был застелен соломенными циновками, мебель покрывали вылинявшие джинсовые салфетки, в качестве украшений повсюду лежали ракушки и кусочки стекла, отшлифованные морем. Такой дом мог стоять где угодно: в Ист-Хэмптоне, на Файер-Айленде, в Малибу, – поскольку был ничем не примечателен, если бы из окна не открывался вид на пляж, бескрайнее море, а сбоку не блестели на солнце сгрудившиеся на холмах дома Сан-Франциско. Прекрасный вид и прекрасная женщина делали это место восхитительным. Она жестом предложила Берни сесть в удобное кресло, а сама устроилась на диване, подобрав под себя ноги.

– Вам здесь нравится? Я имею в виду – в Сан-Франциско?

– Временами, – честно ответил Берни. – Должен признаться, я мало видел город: очень занят в магазине. Климат мне нравится. Когда улетал из Нью-Йорка, там шел снег, а через пять часов здесь меня встретила весна. Это было приятно.

– А что не понравилось? – спросила она с улыбкой, поощряя его продолжать.

Было в ней нечто такое, что располагало к беседе: хотелось говорить и говорить, делиться самыми сокровенными мыслями. Берни вдруг осенило, что было бы очень хорошо иметь вот такого друга, но он не был уверен, что не захочет большего. Его буквально притягивало к ней: в каждом жесте, взгляде, звуке голоса было нечто неуловимо сексуальное, чему он не мог дать определение. Ему хотелось к ней прикасаться, держать за руку, а когда она улыбалась – целовать сочные губы.

– Наверное, вам здесь одиноко? В первый год я тут умирала от тоски.

– Но все равно остались?

Берни был заинтригован. Ему хотелось узнать о ней побольше, услышать все, что она готова рассказать.

– Да. Сначала у меня не было выбора. К тому времени родственников, к которым я могла бы уехать, не осталось. Мои родители погибли в автокатастрофе, когда я училась на втором курсе Северо-Западного университета, – ее глаза затуманились, и Берни невольно поморщился, как от боли. – Думаю, это и сделало меня слишком доверчивой и уязвимой, и я безумно влюбилась в парня, звезду нашего студенческого театра.

Вспоминая те дни, Элизабет погрустнела. Странно: обычно она об этом никому не рассказывала, но с Берни было так легко, словно они знакомы сто лет. В панорамное окно они видели, как Джил снаружи играет в песке, посадив рядом куклу, и время от времени машет им рукой. Что-то в Берни вызывало у Элизабет потребность быть с ним честной с самого начала. Если ему не понравится то, что услышит, он больше не позвонит, но по крайней мере, если их общение продолжится, между ними все будет ясно, а это было для нее почему-то важно. Она устала от игр и притворства, надоело изображать рафинированную леди. Элизабет посмотрела на Берни широко открытыми ясными глазами.

– В университете я изучала, конечно, и драматургию, – она улыбнулась, вспоминая. – Летом, уже после гибели родителей, мы вместе участвовали в малобюджетной летней постановке. Я была словно зомби, в оцепенении, мало что соображала, вот и влюбилась по уши. Он казался мне таким классным… А перед самым выпуском я забеременела. Чендлер решил пожениться здесь, потому что ему предложили роль в голливудском фильме. И вот он приехал сюда первым, а я вслед за ним. Что касается аборта, я даже мысли такой не допускала, хотя между нами все было уже не так радужно. Он был, мягко говоря, не в восторге от моей беременности, но я все еще отчаянно его любила и думала, что у нас все наладится, – она взглянула в окно на Джил, словно хотела убедиться, что с ней все в порядке, и продолжила: – Я доехала автостопом до Лос-Анджелеса, и мы с Чендлером встретились. Чендлером Скоттом. Позже выяснилось, что никакой он не Чендлер Скотт, кем представлялся. Его настоящее имя – Чарли Шиаво, но он его сменил по какой-то причине. С ролью у него не сложилось, и он занимался чем придется и при этом не пропускал ни одной юбки. Я же работала официанткой, и с каждым днем мой живот становился все больше. В конце концов мы все-таки поженились – за три дня до рождения Джил. Я думала, чиновник, который регистрировал наш брак, упадет в обморок. А потом Чендлер исчез. Джил было пять месяцев, когда он позвонил сообщить, что получил место в труппе в Орегоне, а позже я узнала, что он сидел в тюрьме. Можно подумать, сам факт женитьбы его так напугал, что он постарался исчезнуть. К тому времени ко мне вернулась способность мыслить здраво, и я поняла, что он, по-видимому, с самого начала занимался всякими странными делишками. Его арестовывали за продажу краденого, потом еще раз, за кражу со взломом. Он уходил, потом возвращался, но в конце концов мне это надоело: я подала на развод, переехала в Сан-Франциско и с тех пор больше о нем не слышала. Он оказался прожженным мошенником, но сумел запудрить мне мозги, воспользовавшись моим состоянием. Встреть я его сегодня, не думаю, что снова попалась бы на эту удочку. Как бы то ни было, я получила развод, вернула себе девичью фамилию, и вот мы здесь.

Рассказывая свою историю, она казалась совершенно невозмутимой. Берни это поразило: другая на ее месте пустила бы слезу, теребила бы в руках носовой платок, даже просто вспоминая об этом, но Элизабет держалась. Она вовсе не выглядела несчастной, и дочурка у нее прекрасная.

– Теперь моя семья – это Джил. Я думаю, в конце концов мне повезло.

– А что обо всем этом думает ваша дочь? – спросил Берни, переполнившись сочувствием к ней. Ему было любопытно, что она сказала ребенку.

– Ничего. Я сказала ей, что он был прекрасным актером, но после тяжелой болезни умер, когда ей был всего год. Остального она не знает, да и зачем ей знать, раз мы его больше не увидим? Одному богу известно, где он сейчас. Вероятно, он кончит тем, что загремит за решетку на всю оставшуюся жизнь. Он нами не интересуется, да и не интересовался никогда. По мне, так пусть лучше Джил считает своего отца приличным человеком – хотя бы пока.

– Думаю, вы правы.

Берни искренне восхищался ею: не ожесточилась, сумела простить да и дочери сумела внушить, что ее отец был благородным мужчиной. Эта хрупкая женщина оказалась такой стойкой и осталась такой прекрасной. Она сама создала себе новую жизнь, и Калифорния – самое подходящее место для этого.

– Я использовала деньги от страховки родителей, проучилась год в вечернем университете, чтобы получить удостоверение учителя, и устроилась в школу. Сейчас преподаю во втором классе, и ученики у меня просто замечательные! – она довольно улыбнулась. – Джил пойдет в эту же школу, поэтому я буду меньше платить за обучение. Собственно, по этой причине я и решила стать учителем. Хотелось, чтобы она училась в приличной школе, но платить за частную школу мне очень сложно, так что все устроилось наилучшим образом.

В ее устах рассказ прозвучал как история успеха, а вовсе не страданий. Просто поразительно: она вырвала победу из челюстей поражения, и Берни легко мог представить, как это произошло. Чендлер Скотт или как его там на самом деле звали представился ему мужской версией Изабель, хотя явно был не таким профи, как она. Берни решил, что Элизабет заслуживает ответной честности с его стороны.

– Несколько лет назад меня угораздило попасть в подобную историю. С красивой француженкой я познакомился в нашем магазине, она была манекенщицей. Больше года я был полностью в ее власти, но в отличие от вас не получил в награду такую чудесную маленькую девочку, – он улыбнулся, кивнув в сторону Джил, которая все еще играла на улице. – Из этой истории я вышел с ощущением, что меня просто использовали. Вдобавок я лишился внушительной суммы и часов, которые мне подарили родители. Она оказалась очень ловкой. Один субъект предложил ей роль в кино, и я застал их, когда они занимались любовью на палубе его яхты. Думаю, такая порода людей не зависит ни от пола, ни от национальности. После такого становишься осторожным в знакомствах, не так ли? С тех пор прошло три года, и за все это время я больше ни с кем не был так близок. После таких отношений начинаешь сомневаться в собственной способности разбираться в людях. Я потом удивлялся, как мог быть таким идиотом.

Элизабет рассмеялась.

– Могу сказать то же самое! Я два года ни с кем не встречалась и даже сейчас… гм… остерегаюсь. Мне нравится моя работа, мои друзья, а остальное… – она пожала плечами и развела руками. – Без остального я могу обойтись.

Берни улыбнулся:

– Значит, мне уйти?

Они оба засмеялись. Она встала и пошла в кухню проверить пирог.

– Как вкусно пахнет! – воскликнул Берни, когда по комнате поплыл аппетитный аромат.

– Спасибо, я люблю готовить.

Она быстро приготовила салат цезарь, манипулируя заправкой так же ловко, как его любимый официант в нью-йоркском «21», а потом приготовила Берни «Кровавую Мэри». Для Джил она сделала ее любимый сэндвич с беконом и арахисовым маслом и постучала в панорамное окно. Девочка принесла с собой шоколадного медведя без одного уха и вопросительно посмотрела на мать.

– Что, если теперь я откушу ему нос?

– Бедняга! Могу себе представить, в каком состоянии он будет к вечеру. Придется привезти тебе еще одного.

– Значит, этого можно съесть? – быстро сообразила девчушка, чем вызвала смех взрослых.

Элизабет тем временем сервировала обед. На столе лежали плетенные из соломки салфетки оранжевого цвета и стояла ваза с ярко-оранжевыми цветами. Красивые тарелки и серебряные столовые приборы довершали картинку.

– Мы любим здесь бывать, – заметила Элизабет. – Для нас это приятный отпуск. Коттедж принадлежит одной учительнице из нашей школы. Его построил несколько лет назад ее муж, архитектор. Сами они ездят каждый год на восток, погостить у ее родителей, и на это время разрешают нам пожить в их доме. Это лучшее время года, правда, Джил?

Девочка кивнула и улыбнулась Берни:

– Вам тоже здесь нравится?

– Очень.

– А вас рвало по дороге?

Ну и тема для разговора за столом! Берни невольно улыбнулся, но ему нравилась ее безыскусность и прямота. Она очень походила на свою маму и внешне, и по характеру.

– Нет, меня не рвало, но я сам вел машину, а это помогает.

– Мама тоже так говорит, поэтому ее никогда и не рвет.

Элизабет укоризненно посмотрела на дочь:

– Джил!

Берни наблюдал за ними обеими с искренним удовольствием. Это был чудесный день! Так хорошо Берни давно себя не чувствовал. После еды они вышли прогуляться по берегу. Джил убежала вперед, выискивая ракушки. Берни подозревал, что им не всегда было так легко: трудно растить ребенка в одиночку, – но Лиз не жаловалась.

Берни рассказал ей о своей работе в «Уольфс», о том, что тоже хотел преподавать, но судьба распорядилась иначе. Он даже зачем-то рассказал ей о Шейле, которая когда-то разбила ему сердце. На обратном пути, глядя на Элизабет, Берни признался:

– Знаете, у меня такое чувство, будто я знаю вас много лет.

Он никогда не испытывал ничего подобного ни с одной из женщин.

– Я тоже чувствую что-то похожее, причем с той самой минуты, когда увидела вас в магазине.

– Рад это слышать.

Берни и правда был почти счастлив слышать ее признание, а Элизабет продолжила:

– Я увидела в вас родную душу, услышав, как вы общались с Джил. Она потом всю дорогу домой только о вас и говорила. Можно было подумать, что вы один из лучших ее друзей.

– Я был бы и правда рад стать таковым.

Их сердечный диалог прервала Джил:

– Смотрите, что я нашла! Это же песчаный доллар, не поломанный или еще какой.

– Дай-ка посмотреть, – Берни наклонился, подставил ладонь, и девочка осторожно положила в нее идеально круглую белую раковину. Они вместе рассмотрели находку. – Клянусь Джорджем, ты права!

– Кто такой Джордж?

Берни засмеялся:

– Никто. Просто так иногда говорят взрослые.

Его ответ, кажется, ее удовлетворил.

– Ты нашла очень красивый песчаный доллар, – Берни вернул Джил находку так же осторожно, потом выпрямился и посмотрел на ее мать. – Думаю, мне пора: пикник перенесем на другой день.

Ему совершенно не хотелось уходить, и она это поняла.

– А может, останетесь поужинать? Столько всего навезли…

– У меня есть идея получше, – по пути в Стинсон-Бич Берни заметил ресторан. – Дамы, что, если я приглашу вас на ужин? – Спохватившись, что одет не для ресторана, он спросил: – Пустят меня в таком виде, как думаете?

Он раскинул руки, «дамы» оглядели его с головы до ног, и Элизабет заверила:

– На мой взгляд, вы отлично выглядите.

– Тогда что, предложение принимается?

– Мамочка, давай пойдем! Ну пожалуйста!

Джил сразу загорелась этой идеей, Элизабет предложение тоже понравилось. Она с удовольствием его приняла и велела дочери пойти переодеться, а тем временем предложила Берни в гостиной пива, но он отказался.

– Я не большой любитель выпить.

Элизабет вздохнула с облегчением, потому что терпеть не могла много пьющих мужчин, ожидавших, что много будет пить и она. Чендлер всегда пил слишком много, и она из-за этого нервничала, но тогда ей не хватало смелости сказать ему об этом.

– Забавно, что кого-то раздражает, когда ты не пьешь.

– Думаю, они видят в этом угрозу для себя, особенно если сами пьют слишком много.

В тот вечер они прекрасно провели время. В ресторане, который по счастливому стечению обстоятельств тоже назывался «Песчаный доллар», царила атмосфера старого салуна. Через вращающиеся двери весь вечер ходили люди: кто выпить у стойки бара, кто поужинать огромным стейком или лобстером – фирменными блюдами. Элизабет сказала, что это лучшее заведение на побережье. К счастью, готовили здесь и правда очень хорошо. Джил так просто набросилась на стейк: они не часто посещали рестораны.

На обратном пути девочка заснула в машине, и, когда они подъехали к коттеджу, Берни бережно отнес ее на руках в ее комнату и уложил в кровать. Джил спала в крошечной комнате для гостей рядом со спальней Элизабет. Уложив девочку, они на цыпочках вернулись в гостиную.

– Кажется, я в нее влюбился, – признался Берни.

– Это взаимно. Мы чудесно провели время, – улыбнулась в ответ Элизабет.

Берни направился к двери. Ему очень хотелось поцеловать девушку, но он опасался все испортить, отпугнуть ее: она очень ему нравилась. Он чувствовал себя подростком.

– Когда вы вернетесь в город?

– Через две недели. Но почему бы вам не приехать к нам в следующие выходные? Дорога – вы сами признали – несложная, после ужина можете вернуться или даже переночевать здесь, если хотите. Джил может лечь со мной, а вы займете ее комнату.

Он предпочел бы расположиться иначе, но не посмел сказать это вслух даже в шутку: слишком рано, можно все испортить. Нельзя забывать и о Джил, которая стала очень важной частью и его жизни, не только ее. Девочка всегда была с ними, и приходилось это учитывать. Он не хотел бы расстраивать ее.

– Я с удовольствием, если получится освободить себе выходной.

– Во сколько вы обычно уходите с работы?

Они сидели в гостиной и разговаривали шепотом, чтобы не разбудить Джил.

Берни засмеялся:

– Часов в девять-десять вечера, но это решаю я сам. Я работаю, как правило, без выходных.

Элизабет была потрясена:

– Что же это за жизнь?

– Мне просто больше нечем было заняться, – признался Берни и сам ужаснулся. Но теперь, возможно, у него появится и более интересное времяпрепровождение. – К следующей неделе постараюсь исправиться. Я вам позвоню.

Элизабет кивнула, надеясь, что так и будет. Начало отношений всегда бывает трудным: установление контакта, взаимные надежды и ожидания, – но с ним все было легко. Элизабет давно не встречала таких мужчин.

Она проводила его до машины. Ей казалось, что она никогда не видела такого количества звезд. Она подняла голову и взглянула на небо, потом перевела взгляд на Берни. Они долго так стояли и смотрели друг на друга.

– Это был чудесный день, – сказал он наконец. – Буду с нетерпением ждать нашей следующей встречи.

Он дотронулся до ее руки, перед тем как сесть в машину, и Элизабет на мгновение задержала его руку в своей.

– Я тоже. Будьте осторожны на дороге.

Берни выглянул в окно и усмехнулся:

– Главное, чтобы не вырвало.

Оба засмеялись. Он помахал ей рукой, выезжая задним ходом с подъездной дороги, и уехал, думая и о ней, и о Джил, вспоминая, как они весело болтали за ужином.

На следующей неделе Берни дважды приезжал на ужин в Стинсон-Бич. Один раз еду приготовила Лиз, а второй раз он снова сводил их в «Песчаный доллар». Потом он еще приехал к ним в субботу и привез новый пляжный мяч для Джил, несколько игр, включая кольца, которые они все вместе бросали на пляже, и разные совочки и формочки для игры в песке. Элизабет он купил купальник – голубой, почти такого же цвета, как ее глаза, – и она смотрелась в нем очень эффектно.

– Боже правый, Берни… прекратите нас баловать!

– Почему? Этот купальник как будто специально для вас создан, и я просто не смог пройти мимо.

Берни был очень доволен, потому что знал: никто до него ничего подобного не делал.

– Мы можем к этому привыкнуть, и что тогда делать? Будем каждый день барабанить в дверь вашего магазина и требовать купальники, шоколадных медведей, черную икру и паштет…

Представив эту картину, Берни расхохотался:

– Тогда мне просто придется проследить, чтобы всего этого всегда было у вас в достатке.

Шутки шутками, но он понял, что Элизабет имела в виду: им придется туго, если он исчезнет из их жизни.

На следующей неделе он приезжал еще дважды. На второй вечер Элизабет договорилась с одной своей хорошей знакомой, что та присмотрит за Джил, чтобы они могли сходить куда-нибудь вдвоем. Они, конечно, пошли в «Песчаный доллар», потому что больше здесь пойти было некуда, но им обоим нравилась и атмосфера этого ресторана, и кухня.

Сидя за столиком напротив друг друга, они улыбались.

– Было очень мило с вашей стороны приглашать в ресторан нас обеих.

– Это потому, что я еще не решил, кто мне больше нравится: вы, Элизабет, или мисс Джил.

Она рассмеялась:

– Можно просто Лиз, так меня зовут друзья. Вот скажите, почему с вами так просто и весело?

– Бог весть! – Берни улыбнулся. – У такой матери, как моя, должно было вырасти дерганое существо с парочкой тиков как минимум.

– Не может быть, чтобы она была так ужасна! – нарочито простонала Элизабет.

– Вы даже не представляете! Вот подождите, сами увидите, если она когда-нибуль снова сюда приедет, в чем я очень сомневаюсь. В июне ей здесь ужасно не понравилось. Вы даже представить себе не можете, какой она бывает трудной в общении.

Последние две недели Берни избегал разговаривать с матерью: не хотелось объяснять, где он проводит время, но если она звонила, то знала, что его часто не бывает дома. «Мама, я просто хожу по барам». Берни легко мог представить, что бы она на это сказала, но, конечно, было бы еще хуже, скажи он, что встречается с женщиной по фамилии О’Рейли. Лиз он пока об этом не говорил, боялся напугать.

– А как твой отец?

– О, папаша заслуживает ордена «Пурпурное сердце».

– Я бы хотела когда-нибудь с ними встретиться.

– О боже! – Берни изобразил испуг и покосился куда-то через плечо, словно ожидал увидеть мать с топором в руке. – Лиз, никогда так не говорите! Это может быть опасно!

Так, с шутками и смехом, они проговорили полночи. Берни первый раз поцеловал Лиз, когда приезжал на выходные, и Джил их застукала за этим занятием, но дальше их отношения не продвинулись. Берни волновался из-за девочки, и пока ему было удобнее ухаживать за Лиз на старомодный манер. Для более интимных вещей у них будет достаточно времени, когда они вернутся в город и Джил не будет спать в соседней комнате за тонкой, как картонка, стеной.

В воскресенье он приехал помочь Лиз упаковать вещи. Ее друзья сообщили, что они могут остаться еще на день. Было видно, что им не хочется возвращаться домой. Для них это был конец отпуска, и в этом году они больше никуда не поедут. Элизабет не могла себе это позволить, будь то с Джил или без нее. По дороге домой обе пребывали в таком мрачном настроении, что Берни и сам загрустил.

– Послушайте, а почему бы нам через некоторое время не поехать еще куда-нибудь? В Кармел или, например, на озеро Тахо? Что скажете? Я еще нигде не был, и вы могли бы мне все показать. Вообще-то мы можем поехать в оба эти места.

Лиз и Джил едва не завопили от радости.

На следующий день Берни велел своей секретарше подобрать для них жилье с тремя спальнями. Кондоминиум на озере Тахо был забронирован на следующий уикенд и еще на День труда. Вечером, когда Берни сообщил эту новость, и Лиз, и Джил пришли в восторг. Пока Лиз укладывала дочь в кровать, девочка послала Берни воздушный поцелуй. Они жили в маленькой квартирке с единственной спальней, которую занимала Джил, а Лиз спала на раскладном диване в гостиной. Берни стало ясно, что их личная жизнь здесь просто невозможна.

Лиз казалась встревоженной и смотрела на Берни с виноватым видом.

– Берни, поймите меня правильно, но я думаю, нам не стоит ехать с вами на озеро Тахо.

– Но почему? – удивился Берни с видом разочарованного ребенка.

– Да, все это чудесно, и мои слова, я уверена, покажутся вам безумием, но я не могу… при Джил. Если я позволю вам сделать это для нас, то как нам жить потом?

– Когда потом?

Но Берни понимал, что она имеет в виду.

– После того как вы вернетесь в Нью-Йорк или когда устанете от меня. Мы взрослые люди: сейчас все очень здорово, но кто знает, что будет через месяц, или через неделю, или в следующем году…

– Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж, – тихо, но твердо сказал Берни.

Лиз удивилась, но не так сильно, как он сам. Слова, казалось, вырвались у него сами по себе, но теперь, когда они прозвучали, он осознал, что все правильно.

– Вы… шутите? – Она вскочила и принялась взволнованно ходить по комнате. – Вы же меня толком не знаете.

– Знаю. Всю жизнь я встречался с женщинами, которых уже после первого свидания мне не хотелось видеть, но я говорил себе: «Какого черта, хотя бы попытайся, никогда не знаешь заранее…» И месяца через два-три, максимум через полгода я порывал с очередной пассией и никогда ей больше не звонил. А вот теперь встретил вас и понял, что влюблен, в тот же миг, когда впервые вас увидел. Во вторую встречу я понял, что вы лучшая женщина из всех, кого я когда-либо встречал, и что я буду считать себя счастливчиком, если вы позволите мне чистить ваши туфли до конца моих дней… Так что мне теперь делать? Полгода играть в игры и притворяться, что мне еще нужно разобраться в своих чувствах? Мне не нужно ни в чем разбираться. Я вас люблю, я хочу жениться на вас, – Берни весь сиял, поскольку понял: с ним только что произошло самое лучшее, что только могло произойти. – Лиз, вы выйдете за меня?

Она улыбнулась, сразу помолодев лет на пять.

– Вы сумасшедший, знаете это? Безумец! – воскликнула Элизабет, хотя сама тоже была от него без ума. – Не могу же я выйти за вас замуж через три недели после знакомства? Что скажут люди? Что скажет ваша мать?

Она произнесла волшебные слова, и он застонал, но все равно был счастлив.

– Послушайте, если вас зовут не Рэйчел Нассбаум и девичья фамилия вашей матери была не Гринберг или Шварц, у моей матери в любом случае будет истерика, так что какая разница?

– Будет разница, если вы ей скажете, что познакомились со мной три недели назад.

Она подошла к Берни, он потянул ее за собой на диван и взял ее руки в свои.

– Элизабет О’Рейли, я вас люблю, и мне неважно, сколько мы знакомы. Мне все равно, будь вы даже родственницей папы римского! Жизнь слишком коротка, чтобы тратить время на игры. Я никогда этим не занимался и не буду. Давайте не тратить впустую то, что у нас есть! – и тут его осенило: – Вот что! Мы сделаем все по правилам. Мы обручимся. Сегодня первое августа, мы назначим свадьбу на Рождество, это через пять месяцев. Если к тому времени вы мне скажете, что это не то, чего вы хотите, мы все отменим. Как вам такой вариант?

Берни уже думал, какое купит кольцо. В пять каратов… нет, в семь… восемь… десять… все, что она пожелает. Он обнял ее за плечи. Лиз смеялась со слезами на глазах.

– Мы с вами еще даже не спали, и уже предложение…

– Это мое упущение, – признался Берни. – Вообще-то я собирался обсудить это с вами. Как вы думаете, вы могли бы в какой-то из этих дней найти для Джил на несколько часов няню? Дело не в том, что я не люблю эту милую девочку – я ее люблю, – но у меня есть к вам непристойное предложение… приехать ко мне в гости…

Элизабет все еще пыталась обратить происходящее в шутку, поскольку еще никогда не делала ничего столь безрассудного, хотя знала, что Берни будет прекрасно относиться и к ней, и к Джил, но, что еще важнее, не сомневалась, что влюблена в него. Было чертовски трудно объяснить, как всего за три недели она ухитрилась влюбиться по уши и чувствовала, что это правильно. Ей не терпелось рассказать об этом Трейси – своей лучшей подруге и коллеге, которая должна была скоро вернуться из круиза. Когда она уезжала, у Лиз и в помине никого не было, а вернувшись, та застанет подругу обрученной с управляющим местным отделением «Уольфс». Просто сумасшествие!

– Хорошо-хорошо, я найду няню.

– Значит ли это, что мы помолвлены? – уточнил Берни.

– Думаю, да.

Ей все еще не верилось, что он это серьезно.

– А что, если мы поженимся двадцать девятого декабря? Это суббота. – Берни знал это из планов, уже составленных для магазина. – Тогда мы проведем Рождество с Джил, а на медовый месяц отправимся на Гавайи или еще куда-нибудь, где тепло.

Элизабет хоть и смеялась, но была совершенно ошеломлена. Он наклонился к ней и поцеловал, и внезапно все стало иметь смысл для них обоих. Мечта стала явью, они стали парой, хоть и возникшей из-за малышки Джил, их ангела-хранителя, любителя бананового сплита.

Когда Берни целовал ее, она чувствовала, как колотится его сердце, и они оба с абсолютной уверенностью знали, что их чувство взаимно и это навсегда.

На то, чтобы найти няню на несколько часов, Лиз понадобилось два дня, и, сообщая об этом Берни по телефону, она покраснела. Что у него на уме, сомневаться не приходилось, и ей было неловко оттого, что все это происходит по предварительному договору, но в их ситуации других вариантов не было. Женщина, с которой она договорилась, обещала прийти к семи и согласилась пробыть до часу ночи.

– Чувствую себя немножко Золушкой, но это не беда, – сказала Лиз с улыбкой, когда он приехал за ней.

– Все в порядке, об этом не беспокойся, – пятидесятидолларовая бумажка перекочевала из его кармана в руку няни, когда Лиз пошла поцеловать Джил перед сном. – Надень сегодня что-нибудь понаряднее.

Она нервничала, как невеста.

– Вроде пояса с подвязками?

Берни засмеялся:

– Это, конечно, заманчиво, но поверх него надень все-таки платье: мы едем в ресторан.

Лиз удивилась. Ей-то казалось, что из ее квартиры они сразу поедут к нему, чтобы «это» наконец произошло. Ей это напоминало чуть ли не хирургическую операцию. Первый раз это всегда неловко, и мысль пойти вместо этого в ресторан показалась ей очень заманчивой.

Они отправились в «Летуаль», где он заказал столик на двоих. Они сидели и беседовали, как всегда, и Лиз понемногу начала расслабляться. Берни рассказывал ей о том, что нового в магазине, о планах на осень, рекламных акциях, показах мод. Открытие сезона в опере прошло с громадным успехом для «Уольфс», впереди ждали другие мероприятия.

Лиз восхищалась его работой: он был бизнесменом до мозга костей и применял принципы здоровой экономики ко всему, за что брался. А при его феноменальном чутье результат был таким, как и говорил Пол Берман: все, к чему он прикасался, превращалось в золото. Если поначалу Берни не хотел уезжать из Нью-Йорка, то сейчас нисколько не жалел, что его послали открывать магазин в Сан-Франциско. По его расчетам, он пробудет в лучшем случае еще год в Калифорнии. За это время они успеют пожениться и пожить здесь несколько месяцев до того, как вернутся в Нью-Йорк и Лиз придется познакомиться с его матерью поближе. Возможно, к тому времени они уже будут ждать ребенка и придется подумать о школе для Джил… но Лиз он пока обо всем этом не говорил. Нет, он ее, конечно, предупреждал, что они вернутся в Нью-Йорк, но пока не тревожил подробностями переезда. Время еще есть, пока нужно подумать о свадьбе.

– Ты хочешь настоящее свадебное платье?

Берни нравилась эта мысль. Пару дней назад на одном из показов в магазине он увидел чудесное платье, которое на ней смотрелось бы великолепно.

– Ты это серьезно? – смущенно спросила Элизабет.

Он кивнул и взял ее за руку. Сегодня Лиз была ослепительна: в белом шелковом платье, которое оттеняло загар, с зачесанными наверх и уложенными в узел волосами. Ее ногти покрывал серебристый лак, что было весьма необычно для нее, и это его порадовало, но он не сказал ей, почему, а наклонился и нежно поцеловал в щеку.

– Да, серьезно. Я не знаю, как это происходит, но иногда просто чувствуешь, когда поступаешь правильно, а когда нет. Я всегда это чувствовал, а ошибался лишь тогда, когда не доверял своей интуиции.

Лиз его прекрасно понимала, но все равно была удивлена столь быстрым предложением руки и сердца, хоть и точно знала, что они не совершают ошибку, что она никогда об этом не пожалеет.

– Лиз, надеюсь, ты сделаешь этот шаг с такой же уверенностью, что и я.

Он смотрел на нее с такой нежностью, что у нее защемило сердце. Они сидели, взявшись за руки, и Берни это нравилось. Он уже предвкушал, как они будут лежать рядом, обнаженные, но сейчас было еще рано об этом думать. Весь этот вечер он распланировал до мелочей.

– Знаешь, самое странное, что я и так уже уверена, просто не знаю, как это объяснить.

– Лиз, я думаю, всегда именно так и происходит, если чувства настоящие. А то ведь как бывает: живут люди вместе лет десять, а потом вдруг один из них встречает другого человека, и через пять дней они уже поженились… потому что первые отношения не были настоящими, а лишь казались таковыми.

– Да, я думала об этом так же, только не представляла, что это может произойти со мной, – с улыбкой призналась Элизабет.

Ужин был выше всяких похвал: утка, салат, суфле. Потом пара перешла в бар, где Берни заказал шампанское. Они сидели, слушали рояль и негромко переговаривались, делясь мыслями, надеждами и мечтами, как у них уже вошло в привычку. Для нее это был лучший вечер за долгое-долгое время. Теперь, когда она была с Берни, это компенсировало все плохое, что случилось с ней в жизни: смерть родителей, кошмарные отношения с Чендлером Скоттом, долгие годы одиночества после рождения Джил, когда некому было прийти ей на помощь или просто поддержать. И вдруг все это стало неважным, ведь теперь она с ним. Словно вся ее жизнь была только подготовкой к встрече с этим мужчиной, и ей было так хорошо с ним, что абсолютно ничто другое больше не имело значения.

После шампанского Берни расплатился, и они медленно пошли вверх по лестнице, держась за руки. Лиз ожидала, что они выйдут на улицу, но Берни мягко направил ее к лифту, одарив озорной мальчишеской улыбкой.

– Поднимемся выпить? – спросил он шепотом.

– Только если ты никому не расскажешь, – ответила она с улыбкой.

Было всего десять, то есть у них осталось еще три часа.

Лифт поднял их на последний этаж. Не задавая вопросов, Лиз проследовала за Берни через коридор к двери номера люкс. Он достал из кармана ключ и открыл ее. Лиз впервые в жизни оказалась в таком шикарном номере, ничего подобного она не видела ни в кино, ни в своих мечтах. Все здесь было белым, отделано золотом и декорировано шелками, повсюду стояли изящные украшения, под потолком сверкала хрусталем старинная люстра. Освещение было приглушенным, на столике горели свечи, стояла сырная тарелка, в серебряном ведерке со льдом дожидалась бутылка шампанского.

В первое мгновение Лиз лишилась дара речи и только с улыбкой посмотрела на Берни. Какой он внимательный: все продумал до мелочей и сделал с таким вкусом!

– Мистер Файн, вы само очарование! Знаете об этом?

– Я подумал, что, поскольку это будет наш первый раз, все должно быть на высшем уровне.

И у него все получилось.

В другой комнате свет тоже был приглушен. Этот номер Берни сам снял в обеденный перерыв, и до того, как заехать за Лиз, поднялся сюда убедиться, что все в порядке. Он велел горничной разобрать постель и приготовить белье, так что сейчас на кровати был разложен воздушный розовый пеньюар, отделанный перьями марабу, розовая атласная ночная сорочка, а на коврике у кровати стояли шлепанцы.

Лиз невольно ахнула, когда прошла из гостиной в другую комнату и увидела эту красоту. Неужели белье, разложенное на кровати, предназначено не какой-то кинозвезде, а ей, Лиз О’Рейли из Чикаго?

Она поделилась своими мыслями с Берни, и он заключил ее в объятия.

– Ничего, очень скоро Лиз О’Рейли из Чикаго станет Лиз Файн из Сан-Франциско.

Он жадно поцеловал ее и получил такой же страстный ответ, потом бережно уложил на кровать, отодвинув пеньюар в сторону. Это была их первая возможность утолить страсть друг к другу. Желание, накопившееся за три недели, накатило на них, как приливная волна.

Их одежда валялась на полу, накрытая сверху розовым атласным пеньюаром с перьями марабу, их тела сплелись. Лиз покрыла поцелуями каждый дюйм его тела, воплотила в реальность все, о чем он когда-нибудь мечтал, а он ошеломил ее силой своей страсти. Они не могли насытиться друг другом, а потом оба лежали в полумраке спальни – удовлетворенные, полусонные, голова Берни покоилась на плече Лиз, и он играл ее длинными шелковистыми волосами.

– Знаешь, что ты самая красивая женщина на свете?

– А ты, Берни Файн, лучший из мужчин, и душой, и телом, – проговорила она вдруг охрипшим голосом.

Внезапно тишину номера нарушил ее хохот: Элизабет обнаружила, что он спрятал под подушкой. Это был черный кружевной пояс для чулок с красной розочкой. Она подняла его над головой, как трофей, поцеловала Берни, надела этот пояс, и они опять занялись любовью. Это были самые прекрасные часы и в ее, и в его жизни.

Было уже гораздо позже часа, когда они сидели в ванне и Берни ласкал ее соски в душистой пене.

– Если так пойдет дальше, мы никогда отсюда не выйдем, – промурлыкала Лиз, как довольная кошка, прислонившись головой к розовому мрамору. – Надо же позвонить няне и предупредить, что мы вернемся позже.

Берни признался, что уже обо всем позаботился.

– Ты что, ей заплатил?

– Конечно.

Он выглядел таким довольным, что она не смогла сдержать эмоций и опять его поцеловала.

– Берни Файн, если бы ты только знал, как я тебя люблю!

Он улыбнулся. Больше всего на свете ему хотелось провести с ней всю ночь, но, – увы, это было невозможно. Он уже пожалел, что предложил пожениться после Рождества, потому что не представлял, как сможет пережить без нее столь долгий срок. Мысли о свадьбе напомнили ему еще кое о чем.

Он встал и вылез из ванны, весь в мыльной пене.

– Ты куда? – удивилась Лиз.

– Сейчас вернусь.

Лиз проводила его взглядом. Это сильное тело с широкими плечами и длинными мускулистыми ногами не могло оставить ее равнодушной. Она откинулась на спинку ванны и закрыла глаза, дожидаясь его возвращения. Он не заставил себя долго ждать, быстро присоединился к ней и скользнул рукой к местечку между ног, раздвинул пальцами складки и снова стал ласкать ее там, одновременно жадно целуя в губы. На этот раз они занялись любовью в ванне, и звуки их страстного соития отдавались от розового мрамора стен гулким эхом.

– Тсс, – чуть позже прошептала Лиз, хихикая. – Как бы нас не вышвырнули из отеля.

– Одно из двух: или нас вышвырнут, или начнут продавать билеты на наше шоу.

Уже давно, наверное много лет, Берни не было так хорошо. Как бы он хотел, чтобы это блаженство не кончалось! Такой женщины, как Лиз, он никогда не встречал. Они оба очень долгое время не занимались любовью, и теперь дарили неизрасходованные запасы страсти друг другу.

– Кстати, я тебе кое-что принес, но ты так на меня набросилась…

– Я набросилась? Ха!

Она взглянула через плечо туда, куда смотрел он. Рядом с Берни каждый день превращался в Рождество, и можно было только гадать, чем он удивит ее на этот раз. Пеньюар, пояс для чулок…

Берни оставил возле ванны обувную коробку. Открыв ее и увидев кричаще яркие золотые шлепанцы, усыпанные крупными стразами, Лиз не сразу нашлась, как к этому относиться, и засмеялась:

– Это что, секонд-хенд от Золушки?

Шлепанцы были в самом деле абсолютно безвкусными, и Лиз не понимала, зачем они ей, но Берни наблюдал за ней с таким интересом, что ей стало любопытно. Изделие было со всех сторон обклеено огромными квадратами из разноцветного стекла, а на одном вдобавок болтался на золотом банте внушительный «бриллиант». И тут Лиз внезапно все поняла, поднялась, едва не поскользнувшись, и воскликнула:

– Боже! Нет! Не может этого быть!

Но она не ошиблась: Берни действительно прикрепил к кричащему золотому банту на шлепанце обручальное кольцо с крупным бриллиантом. На первый взгляд он выглядел еще одной безвкусной стекляшкой, но при ближайшем рассмотрении кольцо оказалось чудесным. Берни открепил его от банта и надел на палец Лиз. У нее дрожали руки, по щекам катились слезы. Изумруд был больше восьми каратов, и, покупая его, Берни думал, что никогда не видел кольца красивее.

– Ох, Берни…

Лиз прильнула к нему, и он, ополоснув их обоих от пены, понес ее в спальню. И они опять занимались любовью, но на этот раз медленно и нежно, словно пели вдвоем шепотом или исполняли какой-то экзотический медленный танец, двигаясь в идеальной гармонии, а потом он крепко прижимал ее, трепещущую от восторга, к себе и воспарял с ней вместе к собственным высотам.

Домой Лиз вернулась в пять утра, чистая и опрятная, словно всю ночь заседала на собрании учителей, а не занималась тем… чем занималась. Она принялась было рассыпаться в извинениях перед няней, но та ее успокоила, заверив, что все в порядке, она ничего не имеет против (они обе, впрочем, знали почему). К тому же няня смогла несколько часов поспать. Уходя, она тихо закрыла за собой дверь, и Лиз, оставшись одна, долго сидела в гостиной, смотрела в окно на медленно рассеивавшийся летний туман и с бесконечной нежностью думала о мужчине, за которого собирается выйти замуж, и еще о том, как ей повезло, что она его встретила. На ее пальце сверкал крупный бриллиант, а глаза блестели от слез.

Потом Лиз улеглась на свой диван, позвонила Берни, и они еще целый час проговорили романтичным шепотом. Она просто не могла без него.

После поездки вместе с Джил на озеро Тахо, где у каждого была своя спальня и Лиз несколько раз высказывалась, что было бы здорово, если бы они могли все время не расставаться, Берни настоял, чтобы она выбрала платье на открытие сезона в опере. Это событие всегда было самым важным в светской жизни Сан-Франциско, и Берни уже купил билеты в ложу. Ему хотелось, чтобы Лиз выбрала что-нибудь особенное, поскольку, он знал, у нее нет подходящих вечерних платьев.

– Любовь моя, ты вполне можешь пользоваться преимуществами, которые предоставляет наш магазин. Должна же быть какая-то польза от того, что я работаю семь дней в неделю!

Конечно, за все вещи нужно было платить, но Берни они доставались с большими скидками, и впервые он с удовольствием воспользовался этим правом ради Лиз.

В магазине, перемерив с дюжину платьев, она выбрала наряд от итальянского дизайнера – платье из бархата коньячного цвета, ниспадавшее мягкими складками, отделанное золотыми бусинками и крошечными камнями, кажется, полудрагоценными. Сначала Лиз показалось, что оно слишком вычурное и выглядит таким же безвкусным, как шлепанцы, которые Берни вручил ей с обручальным кольцом, но стоило его надеть, как она поняла, что платье великолепно. Покрой напоминал туалеты времен Ренессанса: глубокое декольте, пышные рукава, длинная юбка и небольшой шлейф с петелькой, которую можно было накинуть на палец. Двигаясь по просторной примерочной салона итальянского дизайнера, Лиз почувствовала себя королевой, приосанилась и захихикала, но вздрогнула, услышав знакомый голос, перед тем как дверь примерочной открылась.

– Подобрала что-нибудь?

Когда Берни увидел, что выбрала Лиз, у него загорелись глаза. Он видел это платье, когда его только доставили из Италии, и тогда оно вызвало в салоне большой ажиотаж, к тому же оно было одно из самых дорогих в их магазине. Но когда Берни увидел в нем Лиз, это его совершенно не обеспокоило. Она выглядела так изысканно, что он был заворожен. К тому же с его скидкой покупка не будет слишком обременительной.

– Вот этот да! Видел бы тебя в этом платье сам дизайнер!

Продавщица улыбнулась Берни: было приятно видеть такую хорошенькую девушку в дорогущем платье, которое сидит на ней идеально и подчеркивает все ее достоинства, от золотистого загара до шикарной фигуры и выразительных глаз. Берни подошел к Лиз и поцеловал, чувствуя под руками мягкую ткань платья. Продавщица пробормотала, что пойдет поищет что-нибудь еще, например туфли к этому платью, и удалилась, закрыв за собой дверь примерочной. Она хорошо знала свое дело и всегда действовала умело и тактично.

– Тебе правда нравится?

Глаза Лиз сверкали, как камни на платье. Она грациозно покружилась перед Берни, и по примерочной разнесся ее смех, словно звон серебряных колокольчиков. Глядя на нее, Берни почти чувствовал, как его сердце раздувается от восторга, и с нетерпением теперь ожидал возможности продемонстрирует ее посетителям оперы.

– Очень нравится. Лиз, оно прямо создано для тебя. Еще что-нибудь понравилось?

Она опять засмеялась, и было видно, как ее лицо разрумянилось под загаром.

– Пожалуй, нет, – она не хотела его использовать. – Не уверена, что мне стоит покупать даже и это платье: я еще не видела цену.

По одному только качеству ткани Лиз догадывалась, что это платье ей не по средствам, но было приятно его померить, пусть это и выглядело по-детски. Джил в такой ситуации повела бы себя именно так. К тому же Лиз знала, что Берни позволил бы ей воспользоваться его скидкой. Но все равно…

Берни смотрел на нее и с улыбкой думал: «Удивительная девушка!» Ему вдруг вспомнилась Изабель Мартен, женщина из его далекого прошлого. Как же они не похожи! Одной было всего мало, а другая не хотела ничего брать. Как же ему повезло!

– Мисс О’Рейли, вы ничего не покупаете. Это платье – подарок от вашего будущего мужа вместе со всем, что еще вам здесь понравилось.

– Берни, я…

Он закрыл ей рот поцелуем, потом пошел к двери примерочной и перед уходом еще раз оглянулся на нее.

– Дорогая, пойди подбери туфли к этому платью. Когда закончишь, подходи к моему кабинету, пойдем обедать.

Он улыбнулся и ушел.

Вернулась продавщица и принесла груду платьев, которые, по ее мнению, могли Лиз понравиться, но та наотрез отказалась их даже мерить. Из кучи обуви она выбрала совершенно очаровательные атласные вечерние туфельки коньячного цвета, украшенные почти такими же камнями, как платье. Туфли подошли идеально, и Лиз поднялась за Берни с видом победительницы.

Из магазина они вышли вместе. Лиз весело щебетала: рассказывала про туфли, восхищалась платьем, поражалась тому, как он ее балует. Вот так, рука об руку, они дошли до «Трейдер вик», где не торопясь пообедали, подшучивая друг над другом, смеясь и наслаждаясь прекрасным днем, но около трех им все-таки пришлось расстаться: Элизабет нужно было забрать Джил у подруги. Обе наслаждались свободой перед тем, как начнутся занятия в школе, оставалось всего несколько дней.

Все мысли Лиз сейчас занимало начало сезона в опере. Днем в пятницу она сходила к парикмахеру и на маникюр и в шесть часов вечера надела сказочное платье, которое ей купил Берни. Осторожно застегнув молнию, Лиз остановилась перед зеркалом и несколько мгновений смотрела на себя, будто не узнавая. Ее волосы были зачесаны наверх и забраны толстой золотой сеткой, которую она нашла во время очередной вылазки в «Уольфс», из-под тяжелых бархатных складок платья выглядывали туфли. Звякнул дверной звонок, она открыла и увидела на пороге Берни. Во фраке, при белом галстуке поверх накрахмаленного нагрудника безупречно сшитой английской рубашки с бриллиантовыми запонками, доставшимися ему от деда, он выглядел впечатляюще.

– Бог мой, Лиз… – он смотрел на нее, не в состоянии сказать еще хоть слово, потом осторожно, чтобы не повредить макияж, поцеловал ее и прошептал: – Ты прекрасно выглядишь! Готова?

От дверей за ними наблюдала Джил, о которой оба ненадолго забыли, и вид у нее был не очень довольный. С одной стороны, ей нравилось, что мама так красива, с другой – ее беспокоило, что Берни ее без конца обнимает и целует. Это тревожило ее еще с поездки на озеро Тахо. Лиз понимала, что придется объясниться с дочерью, но было страшновато заводить этот разговор. Что, если девочка будет против их брака? Лиз знала, что Берни нравится Джил, но этого недостаточно. А еще девочка считала его своим другом, а не другом матери.

– Спокойной ночи, дорогая.

Лиз наклонилась поцеловать дочь, но Джил с сердитым видом отвернулась. На этот раз она не сказала Берни ни слова. Лиз это встревожило, но ей не хотелось портить такой сказочный вечер, и она промолчала.

По такому случаю Берни арендовал роллс-ройс. Сначала они отправились на ужин в Музей современного искусства, где сразу смешались с толпой гостей в великолепных нарядах. Фотографы расталкивали друг друга, чтобы их сфотографировать, но Лиз это ничуть не смущало: она чувствовала себя среди них своей и шла, гордо опираясь на руку Берни. Вокруг них со всех сторон сверкали вспышки фотоаппаратов. Будучи управляющим самым шикарным магазином в городе, Берни уже приобретал известность. Казалось, его знали очень многие богатые дамы.

Музей украсили серебристыми и золотистыми воздушными шариками и ветвями, опрысканными золотой краской. Возле каждого места лежали подарки в красивой упаковке: для мужчин – одеколон, для женщин – французские духи. И то и другое, конечно, было из «Уольфс», о чем уведомляла фирменная упаковка.

На входе в огромный зал, где стояли столики, толпа прижала их друг к другу, Лиз с улыбкой подняла взгляд на Берни, он сжал ее руку, и в это время их еще раз сфотографировали.

– Тебе здесь нравится?

Лиз кивнула, хотя вряд ли была откровенна. Толкотня тел в изысканных вечерних туалетах, драгоценностей столько, что можно было бы наполнить ими несколько тачек, но при этом атмосфера возбуждения: все знали, что участвуют в важном событии.

Берни и Лиз заняли свои места за столом, где вместе с ними сидела супружеская пара из Техаса, куратор музея с женой, важная клиентка «Уольфс» с пятым мужем и мэр с мужем. Общество подобралось интересное, и, пока подавали блюда и вина, за столом шел непринужденный разговор: делились вопоминаниями о том, кто как провел лето, говорили о детях, о недавних поездках, о последнем выступлении Пласидо Доминго. На сей раз он специально прилетел в Сан-Франциско, чтобы спеть этим вечером с Ренатой Скотто, и это будет настоящий праздник для истинных любителей оперы, хотя среди гостей таковых было не много. В Сан-Франциско опера имела отношение не столько к музыке, сколько к моде и положению в обществе. Берни несколько месяцев слышал разговоры об этом, но был к ним равнодушен. Доминго и Скотто были для него лишь дополнительными бонусами, в опере он плохо разбирался, а истинное удовольствие от вечера получал благодаря Лиз.

Но позже, когда они пересекали подковообразную подъездную дорогу к оперному театру, даже Берни почувствовал остроту момента. На этот раз журналистов было еще больше: фотографировали каждого, кто входил в здание оперы, вокруг собралась толпа, которую с трудом сдерживали кордоны и полиция. Люди сгрудились, чтобы просто поглазеть на элегантную публику. Берни вдруг почувствовал себя будто на вручении премий академии, только толпа смотрела на него самого, а не на Грегори Пека или Керка Дугласа. Это было пьянящее чувство. Заслоняя Лиз от бурлящей толпы, он повел ее в здание. Они поднялись по лестнице туда, где находилась их ложа, и без труда нашли свои места. Берни повсюду видел знакомые лица, во всяком случае женщин: все они были клиентками «Уольфс». Порадовало, что с начала вечера он увидел много платьев из их магазина, но Лиз в шикарном наряде в стиле Ренессанс и с волосами, убранными под золотую сетку, затмила всех. Все взирали на них с восхищением, и Берни ужасно гордился. Когда приглушили свет, он нежно сжал ее руку, и весь первый акт они так и просидели – держась за руки.

Доминго и Скотто были невероятно хороши вместе. Вечер был великолепным во всех отношениях. В антракте Берни и Лиз вместе с остальными прошли в бар, где рекой лилось шампанское и опять было полно журналистов с фотокамерами. Он знал, что с начала вечера Лиз уже сфотографировали раз пятнадцать, но она, казалось, ничего не имела против. Она хоть и не пыталась привлечь к себе внимание, но выглядела уверенной и собранной.

Берни протянул ей бокал шампанского, они стояли, наблюдая за толпой, и вдруг Лиз хихикнула и посмотрела на него:

– Забавно, правда?

Он усмехнулся. Это и впрямь было забавно. Все было так изысканно и элегантно, все гости относились к себе так серьезно, что невольно казалось, будто они перенеслись в прошлое, во времена, когда подобные моменты были неизмеримо важнее.

– В некотором роде приятная перемена по сравнению с ежедневной рутиной, не так ли, Лиз?

Она улыбнулась и кивнула. Утром она отправится за продуктами на неделю для себя и Джил, а в понедельник будет объяснять детям, что такое дополнение.

– Все остальное кажется нереальным.

– Полагаю, это должно быть частью магии оперы.

Берни нравилось, что в Сан-Франциско это такое важное событие, и нравилось прнимать в нем участие. А больше всего ему нравилось, что он делит его с Лиз. Оба впервые пришли на открытие сезона в опере, и Берни хотел, чтобы все, что еще у него в этой жизни будет впервые, он разделял с Лиз.

До того, как он успел что-нибудь добавить, свет на мгновение приглушили, раздался звонок.

– Нам нужно возвращаться в зал.

Берни поставил бокал, Лиз тоже, но он заметил боковым зрением, что больше никто этого не сделал. Когда они после второго звонка наконец вышли из бара, большая часть публики из лож осталась там: гости разговаривали, смеялись и пили – и это тоже было частью местной традиции. Бар и интрижки для большинства зрителей были куда важнее музыки.

Во время второго акта ложи, включая ту, где сидели они, оставались полупустыми, зато в баре, куда они вернулись во втором антракте, кипела жизнь. Лиз подавила зевок и покосилась на Берни.

– Дорогая, ты устала?

– Немного. Вечер такой длинный…

И это было еще не все. После оперы их ожидал ужин в «Трейдер вик», в «Капитанской каюте», где Берни уже стал завсегдатаем, а затем они собирались ненадолго заглянуть на бал в городской ратуше. Берни подозревал, что домой они попадут не раньше трех-четырех часов утра, но сегодняшнее мероприятие открывало светский сезон Сан-Франциско, как бывало каждый год, и выделялось из остальных, как самый крупный бриллиант в тиаре.

Автомобиль ждал их на подъездной дороге у театра, и, уютно устроившись на сиденье, они поехали в «Трейдер вик». Даже это казалось лучше, чем бывало обычным вечером. Они пили шампанское, ели икру и суп бонго-бонго, крепы с грибами. Прочитав сообщение из своего печенья с предсказаниями: «Он всегда будет любить тебя так же сильно, как ты его», – Лиз со счастливым видом посмотрела на Берни и рассмеялась:

– Мне нравится это предсказание.

Это был невероятный вечер, в ресторан только что вошли Доминго и Скотто со своим окружением и с большим шумом расселись за длинным столом в углу. Люди стали подходить к ним за автографами, и обе знаменитости выглядели довольными.

– Любимый, спасибо за прекрасный вечер.

– Он еще не закончился.

Берни похлопал ее по руке и налил еще шампанского. Лиз протестующе захихикала:

– Если я выпью еще, тебе придется выносить меня на руках.

– Я с этим справлюсь.

Он нежно обнял ее, обжигая взглядом.

Из «Трейдер вик» они вышли уже во втором часу и отправились на бал, но он показался почти скучным по сравнению с другими мероприятиями этого вечера, хотя Лиз узнала многих из тех, кого видела раньше. Все, казалось, веселились. Даже представители прессы, похоже, расслабились и просто отдыхали. К этому времени они уже закончили работу, но новоприбывших сфотографировали, когда они легко и грациозно кружили по залу в вальсе. В танце платье на Лиз смотрелось еще эффектнее.

Именно эта фотография на следующее утро появилась в газете: большое фото Лиз в объятиях Берни на балу в городской ратуше. Можно было разглядеть некоторые детали платья, но лучше всего у фотографа получилось передать сияющие глаза Лиз, когда она смотрит на Берни.

– Мама, он что, тебе нравится?

На следующее утро за завтраком, когда они развернули газету, Джил сидела, подперев подбородок обеими руками, а Лиз маялась от ужасной головой боли. Она вернулась домой в половине пятого утра и сразу рухнула спать. Только поутру Лиз осознала, сколько шампанского выпила. Это была прекрасная ночь, но теперь ее начинало тошнить при одной мысли об игристом вине. Сейчас она была совершенно не в состоянии ни спорить с дочерью, ни кого-либо обсуждать.

– Джил, он очень тебя любит.

Ничего умнее она сейчас придумать не смогла.

– Он мне тоже нравится, – но глаза Джил говорили, что такой уверенности, как раньше, у нее нет. За лето положение усложнилось. Девочка интуитивно почувствовала серьезность их отношений. – Почему вы так часто бываете вместе?

Лиз молча посмотрела на дочь поверх кружки с кофе, в голове ее немилосердно пульсировала боль.

– Он мне нравится… – А, была не была! Она решила сказать правду: – Нет, не так: я его люблю.

Мать и дочь в упор смотрели друг на друга через стол. Лиз не сказала Джил ничего такого, что бы та и так не знала, но когда предположение стало уверенностью, Джил это не понравилось.

– Вот как? И что теперь? – девочка резко встала и отскочила от стола, но взгляд Лиз ее остановил.

– Что в этом плохого?

– Кто сказал, что это плохо?

– Ты сказала – пусть не словами, а своим поведением. И ты знаешь, что тебя он тоже любит.

– Да? Откуда ты знаешь?

В глазах Джил заблестели слезы. Голова Лиз просто раскалывалась от боли.

– Он сам мне это сказал.

Лиз встала и медленно подошла к дочери, спрашивая себя, сколько ей можно рассказать, хотя было искушение рассказать все. Когда-то же все равно придется, и, может, лучше раньше, чем позже. Она села на кушетку и притянула Джил к себе на колени. Девочка была напряжена, но не сопротивлялась.

– Он хочет, чтобы мы поженились.

В тишине голос Лиз прозвучал очень нежно, и Джил, не в силах больше сдерживать слезы, разрыдалась, закрыв лицо руками, и прильнула к матери. В глазах Лиз тоже стояли слезы. Она обняла дочь, как раньше, когда та была совсем маленькой.

– Милая, я его люблю…

– Почему? Зачем надо жениться? Нам ведь и так хорошо, вдвоем…

– Хорошо? Разве тебе никогда не хотелось иметь папочку?

Рыдания прекратились, но лишь на секунду.

– Иногда хотелось, но мы и без него неплохо обходились.

У девочки до сих пор в голове был образ отца, созданный Элизабет: доброго, красивого, который умер, когда она была маленькой.

– Может, с папой было бы лучше? Ты никогда об этом не думала?

Джил шмыгнула носом, и Лиз обняла ее.

– Вам придется спать в одной кровати, и я больше не смогу по утрам в субботу и воскресенье забираться туда.

– Почему нет? Сможешь, – но они обе понимали, что это будет уже совсем не так. Это было грустно и в то же время радостно. – Подумай только, чем мы теперь сможем заниматься: вместе ходить на пляж, ездить на машине, кататься на лодке под парусом… Да мало ли еще чем! Ты же знаешь, он очень хороший.

Джил кивнула: с этим не поспоришь, а напраслину возводить на него ни к чему.

– Пожалуй, он мне тоже вроде бы нравится… даже с бородой, – она улыбнулась матери сквозь слезы и спросила о том, что ее на самом деле больше всего беспокоило: – Но… ты ведь не перестанешь любить меня?

– О господи! – Лиз прижала дочурку к себе, и из глаз ее хлынули слезы. – Я всегда буду тебя любить, всегда!

Лиз и Джил накупили журналов для невест, и к тому времени, когда наконец отправились в «Уольфс» выбирать платья на свадьбу, девочка не только смирилась с предстоящим событием, но даже начала получать удовольствие от подготовки к нему.

Сначала они отправились в детский отдел выбрать подходящее платье для Джил и нашли такое: белое бархатное, с атласным поясом и крошечным розовым бутоном у шеи. Это было именно то, чего Джил и хотела. На поиски туалета для Лиз ушло больше времени, но они нашли его. Как раз подошло время ленча, и Берни повел их в «Сент-Франсис».

На следующей неделе новость уже дошла до Бермана в Нью-Йорке: в торговых кругах новости распространяются быстро, а Берни к тому же был не последним человеком в сети. Берман позвонил ему и спросил с любопытством:

– И почему я узнаю такие новости последним?

По голосу Бермана Берни понял, что тот улыбается, и немного смутился.

– Смотря что вы имеете в виду.

– Я слышал, что на Западном побережье Купидон начал свою охоту и одна из его стрел попала в вас. Это слухи или правда?

Берман был искренне рад за коллегу и желал ему добра. Кем бы ни была его избранница, он не сомневался, что Берни она достойна, и надеялся с ней познакомиться.

– Это правда, Пол, но я хотел сам вам сообщить.

– Кто она? Я знаю лишь то, что свадебное платье она купила на четвертом этаже.

Берман засмеялся. В их крошечном мирке слухи распространялись со скоростью света.

– Ее зовут Элизабет, работает в школе, родом из Чикаго, училась в Северо-Западном университете. Ей двадцать семь лет, и у нее есть чудесная пятилетняя дочурка по имени Джил. Мы поженимся сразу после Рождества.

– Все это здорово. А как насчет происхождения?

– Она О’Рейли.

Пол застонал, поскольку неплохо знал миссис Файн.

– Что сказала по этому поводу ваша матушка?

Берни улыбнулся:

– Я ей еще не говорил.

– Дайте мне знать, когда скажете. Думаю, громовые раскаты будут слышны даже тут у нас, если она не смягчилась.

– Не думаю.

– Что ж, желаю удачи! – сказал с улыбкой Берман. – Я увижу твою избранницу в следующем месяце?

Берни планировал поездку в Нью-Йорк и в Европу, но Элизабет ехать с ним не собиралась: работа, Джил, заботы не позволяли.

– Думаю, она будет занята здесь, но мы будем рады видеть вас на свадьбе.

Берни уже заказал приглашения – конечно, в «Уольфс», – но они не собирались устраивать что-то грандиозное, человек на пятьдесят-шестьдесят, не больше. Это будет простой свадебный завтрак, а потом они отправятся на Гавайи. Трейси, подруга и коллега Лиз, уже пообещала присмотреть за Джил, пока их не будет, и это очень кстати.

– Я постараюсь приехать, – сказал Берни. – Полагаю, что сейчас вы не так уж и торопитесь в Нью-Йорк.

Берни упал духом.

– Не совсем так. Когда буду в Нью-Йорке, я начну подыскивать школу для Джил, а весной то, что подберу, посмотрит Лиз, – Берни хотел, чтобы Берман понял, что его нужно поскорее вернуть его домой, но тот не произнес ни слова. – Мы хотим записать ее со следующего сентября.

– Понятно. Ладно, скоро увидимся. И примите мои поздравления.

Положив трубку, Берни некоторое время сидел, уставившись в пространство. Тем же вечером он поделился своими тревогами с Лиз:

– Черт, будь я проклят, если позволю продержать меня тут три года, как в Чикаго!

– А ты можешь с ним поговорить, когда увидишь?

– Собираюсь.

Но когда Берни прилетел в Нью-Йорк, Берман не смог ему сказать ничего определенного по поводу даты возвращения.

– Бернард, вы в Сан-Франциско всего несколько месяцев. Вы должны добиться, чтобы этот филиал прочно стоял на ногах, как и всегда подразумевалось.

– Восемь месяцев немалый срок, да и дела идут прекрасно.

– Но магазин работает меньше полугода, дайте ему еще хотя бы год. Вы знаете, как мы в вас нуждаемся. То, что вы делаете сейчас, задаст тон работе магазина в будущем. Вы – лучший специалист для этой должности.

– Еще год – это очень долго.

Берни казалось, что это целая жизнь.

– Давайте вернемся к этому вопросу через полгода.

Пол явно не хотел это обсуждать и постарался отложить решение вопроса. В тот вечер Берни ушел из магазина в подавленном настроении. В таком состоянии не хотелось встречаться с родителями, но они уже договорились, и он забронировал столик в «Кот баск», поскольку времени ехать в Скарсдейл у него не было. Он знал, что матери не терпится его увидеть и обо всем расспросить. Днем он купил ей красивую бежевую сумочку из последней коллекции Гуччи – из кожи ящерицы, с пряжкой в виде тигрового глаза. Это было настоящее произведение искусства, и Берни надеялся, что матери понравится. Был один из тех прекрасных октябрьских вечеров, когда стояла отличная погода, которая в Нью-Йорке длилась всего час-два, не больше, и потому казалась особенно ценной, но он шел из своего отеля в ресторан с тяжелым сердцем.

Казалось, все было полно жизни: мимо проносились такси, гудели машины, даже небо выглядело чистым, элегантно одетые, в дорогих костюмах и пальто, женщины и мужчины выходили из лимузинов или садились в них, чтобы отправиться на концерт, или в театр, или на званый обед, или в ресторан. Всего этого Берни был лишен последние восемь месяцев. Жаль, что Лиз сейчас не с ним. Он пообещал себе, что в следующий раз они обязательно приедут сюда вместе. Если повезет, весеннюю деловую поездку удастся запланировать на то время, когда у нее будут пасхальные каникулы.

Берни быстро вошел через вращающиеся двери в «Кот баск» и глубоко вдохнул, впитывая атмосферу любимого ресторана. Фрески были еще красивее, чем ему помнилось, в мягко освещенном зале сидели на банкетках дамы в черных платьях, увешанные драгоценностями, наблюдали за проходившими мимо и беседовали с кавалерами, которые, словно в униформе, все, как один, были в серых костюмах, и всех окружала одинаковая аура богатства и власти.

Берни огляделся и перекинулся парой слов с метрдотелем. Родители были уже здесь – сидели в дальней части ресторана за столиком на четверых. Когда Берни приблизился, мать со страдальческим видом потянулась к нему и обняла за шею так, словно тонула и хваталась за спасательный круг. Берни поначалу очень смутила такая манера приветствия, но он тут же мысленно укорил себя за то, что не очень-то рад видеть мать.

– Привет, мама, – высвободившись из ее объятий, буркнул Берни.

– Это все, что ты можешь сказать после восьми месяцев отсутствия? – явно шокированная его холодностью, воскликнула Рут Файн, тут же пересадила мужа на стул, чтобы сидеть рядом с Берни, и стала отчитывать сына за бесчувственность.

– Мама, это ресторан, не устраивай здесь сцену, – Берни казалось, что все в зале пялятся на них.

– Ты называешь это сценой? Ты едва поздоровался с матерью, а это, значит, сцена?

Берни хотелось забраться под стол. Мать наверняка было слышно всем в радиусе по меньшей мере пятидесяти футов.

– Мы виделись в июне, – едва ли не шепотом напомнил Берни, но нечего было и пытаться с ней спорить.

– Это было в Сан-Франциско.

– Какая разница?

– Огромная! Ты всегда так занят, что не можешь найти и минуты, чтобы со мной увидеться.

Родители приезжали на открытие магазина, он сумел выкроить время и побыть с ними, однако мать не желала это признавать. Нужно было срочно как-то ее отвлечь.

– Прекрасно выглядишь. И не пора ли нам что-нибудь выпить?

Отец заказал себе бурбон со льдом, для жены – «Роб Рой», а Берни себе – «Кир».

– Это что еще за напиток? – подозрительно осведомилась Рут.

– Вот принесут – дам попробовать. Он совсем не крепкий.

Берни сожалел, что говорить всегда приходилось с матерью: отец предпочитал отмалчиваться. Вообще удивительно, что он не прихватил в ресторан медицинские журналы.

Принесли напитки. Берни отпил немного «Кира» и протянул стакан матери, но она отказалась. Он тем временем соображал, когда рассказать родителям о свадьбе: до еды или после. Если после, то мать заявит, что с его стороны было нечестно молчать весь вечер, а если до, она может устроить сцену и поставить его в еще более неловкое положение. В конце концов он рассудил, что после все-таки безопаснее, а до – честнее. Он сделал большой глоток «Кира» и решительно сказал:

– Мама, папа, у меня для вас очень хорошая новость.

Берни вдруг почувствовал в своем голосе дрожь. Мать тут же сообразила, что речь пойдет о чем-то важном, и устремила на него ястребиный взор:

– Ты возвращаешься в Нью-Йорк?

Ее слова были как соль на его рану.

– Пока нет. Я приехал по делам, ненадолго, но моя новость лучше.

– Ты получил повышение?

Берни затаил дыхание. Нужно кончать эту игру в угадайку.

– Я женюсь.

Все замерло. Мать словно выключили из розетки. Она молча уставилась на него. Казалось, прошло минут пять, не меньше, прежде чем она опять заговорила, а отец по обыкновению молчал.

– А если подробнее?

Ни удивления, ни радости – ничего! В глубине его души начал просыпаться гнев.

– Это чудесная девушка, вы ее наверняка полюбите. Ей двадцать семь лет, она настоящая красавица, преподает в школе, – он сказал это лишь потому, чтобы мать знала: Лиз приличная женщина, не стриптизерша, не официантка и не танцовщица гоу-гоу. – И у нее есть маленькая дочка, Джил.

– Она разведена?

– Да. Джил пять лет.

Мать всмотрелась в его глаза, пытаясь понять, в чем подвох.

– Как давно ты с ней знаком?

– С тех пор, как переехал в Сан-Франциско, – соврал Берни, чувствуя себя десятилетним мальчишкой и мысленно роясь в привезенных с собой фотографиях Лиз и Джил, сделанных в Стинсон-Бич. Они получились очень удачно. Берни достал их из визитницы и протянул матери, а та передала отцу. Пока тот восхищался красивой молодой женщиной и девочкой, Рут Файн вперила в сына пристальный взгляд, требуя сказать правду.

– Почему ты не представил ее нам раньше?

Тон, каким был задан этот вопрос, подразумевал, что она хромая, или кривая, или у нее заячья губа.

– Тогда мы еще не были знакомы.

– Ты хочешь сказать, что знаешь ее всего несколько недель и уже собираешься жениться?

Когда мать так говорила, что-либо объяснить ей было невозможно. А потом она нанесла смертельный удар, перешла к самой сути, но, возможно, оно было и к лучшему:

– Она, надеюсь, еврейка?

– Нет.

У матери был такой вид, будто она сейчас упадет в обморок, и при виде выражения ее лица он не смог сдержать улыбку.

– Ради бога, не смотри так. Не все, знаешь ли, евреи.

– Но их достаточно, ты мог бы выбрать среди них. Кто она?

Хоть это уже не имело значения: Рут просто мучила сама себя, – Берни решил покончить с этим делом разом:

– Она католичка. Ее фамилия О’Рейли.

– О боже!

Мать закрыла глаза и обмякла на стуле, и на мгновение Берни подумал, что она в самом деле упадет в обморок. Испугавшись, он повернулся к отцу, но тот лишь спокойно махнул рукой, давая понять, что это пустяк. Мгновением позже Рут открыла глаза и посмотрела на мужа:

– Ты слышал, что он сказал? Ты знаешь, что он делает? Он меня убивает. И, думаешь, его это волнует? Нет, ему все равно.

Она заплакала и устроила целый спектакль, открывая сумочку, доставая носовой платок и промокая глаза. Тем временем на них смотрели люди за соседними столиками, а у их стола стоял официант, ожидая, когда они соберутся заказать ужин.

– Думаю, нам пора что-то заказать, – сказал Берни спокойным тоном. – Очень хочется есть.

Мать возмутилась:

– Есть? Ты… ты сможешь есть? Да у меня сердечный приступ случится прямо за столом!

– Закажи суп, – предложил ей муж.

– Я им поперхнусь и задохнусь.

Берни самому хотелось ее задушить.

– Мама, Лиз чудесная девушка. Уверяю, она тебе понравится.

– Ты уже все решил? Когда свадьба?

– Двадцать девятого декабря.

Он не стал говорить про Рождество, но мать все равно разрыдалась:

– Все распланировано, все организовано… дата… девушка… А мне никто ничего не рассказывает. Когда ты все это решил? Поэтому-то ты уехал в Калифорнию?

– Я познакомился с ней уже там.

– Как? Кто тебя ей представил? Кто это сделал со мной?

Подали суп, и она опять промокнула глаза платочком.

– Я встретил ее в нашем магазине.

– Как? На эскалаторе?

– Черт возьми, мама, прекрати! – Берни стукнул кулаком по столу, так что Рут вздрогнула и люди за соседними столиками тоже. – Я женюсь, и точка. Мне тридцать пять лет. Эту женщину я люблю, и, честно говоря, даже если она буддистка, мне плевать. Она замечательный человек и хорошая мать – для меня этого достаточно.

Он с остервенением принялся за суп, но мать никак не унималась:

– Она что, беременна?

– Нет.

– Тогда к чему эта скоропалительная свадьба? Подожди немного.

– Я ждал тридцать пять лет. Разве этого недостаточно?

Мать вздохнула и со скорбным видом посмотрела на него:

– Ты познакомился с ее родителями?

– Нет, они погибли.

На мгновение Берни показалось, что Рут почти сочувствует Лиз, хотя она ни за что бы не призналась в этом. Вместо этого мать выпрямилась, и если страдала, то молча. Только когда подали кофе, Берни вспомнил о подарке, который принес матери. Он протянул сумочку через стол, но Рут покачала головой и отказалась принять:

– Это не тот вечер, который я хотела бы запомнить.

– Все равно возьми, тебе понравится.

Берни захотелось швырнуть подарок ей в лицо, но мать словно почувствовала его настроение, с неохотой приняла коробку и положила ее на банкетку рядом с собой с таким видом, словно это была бомба с заведенным часовым механизмом.

– Не понимаю, как ты можешь так с нами поступить.

– Потому что это очень важно для меня, – он вдруг почувствовал, что устал, ему надоело лебезить перед матерью, и на него вдруг навалилась тоска. Насколько было бы проще, если бы она могла за него порадоваться и просто поздравить. Он вздохнул, отпил немного кофе и откинулся на спинку стула. – Как я понял, ты на свадьбу не придешь.

Рут опять принялась плакать, только теперь вместо носового платка промокала глаза салфеткой. Посмотрев на мужа, она сказала так, будто Берни с ними не было:

– Он, похоже, не хочет видеть нас на своей свадьбе.

Рут разрыдалась пуще прежнего, и Берни совершенно растерялся:

– Мама, я этого не говорил, просто предположил…

Рут в мгновение ока перестала плакать и резко бросила:

– Не надо ничего предполагать!

Лу погладил ее по руке и посмотрел на сына:

– Это для нее тяжело, но в конце концов она привыкнет.

– А ты, папа? – Берни посмотрел в глаза отцу. – Ты не возражаешь? – Глупо, но ему в каком-то смысле хотелось получить благословение отца. – Она правда чудесная.

– Надеюсь, ты будешь с ней счастлив, – отец улыбнулся и снова похлопал жену по руке. – Думаю, нам пора домой. У твоей матери был тяжелый вечер.

Рут свирепо посмотрела на обоих мужчин и принялась распаковывать сверток, который принес Берни. Открыв коробку, достала сумочку и без энтузиазма заметила:

– Очень мило. Никогда не носила бежевое.

«Кроме как через день», – подумал Берни, но промолчал, не сомневаясь в том, что, когда увидит мать в следующий раз, она будет с этой сумочкой.

– Мне жаль. Я думал, тебе понравится.

Рут кивнула, но ничего не сказала. Берни заплатил за обед, и они вышли из ресторана.

– Когда снова приедешь в Нью-Йорк?

– Не раньше весны. Завтра я улетаю в Европу, потом из Парижа вернусь в Сан-Франциско.

После всего, что претерпел от матери, Берни не чувствовал к ней теплоты.

– И ты не можешь даже на день остановиться в Нью-Йорке? – спросила Рут с сокрушенным видом.

– Нет времени. Мне нужно быть в магазине. Увидимся на свадьбе, если приедете.

Сначала мать ничего не ответила, потом, перед тем как распрощаться, посмотрела на него:

– Я хочу, чтобы ты приехал на День благодарения, в последний раз.

С этими словами она прошла через вращающиеся двери и вышла на улицу.

– Мама, меня не в тюрьму сажают, я всего лишь женюсь. Надеюсь, что в следующем году буду снова жить в Нью-Йорке, и на День благодарения мы соберемся все вместе.

– Ты и эта девица? Как, ты сказал, ее зовут?

Мать посмотрела на него со скорбным видом, притворившись, что забыла имя, хотя Берни точно знал, что она смогла бы пересказать все сведения об «этой девице» в мельчайших подробностях да еще и фотографии описала бы.

– Ее зовут Лиз, Элизабет. И она будет моей женой, постарайся это запомнить.

Берни поцеловал мать и поймал такси, не желая даже на минуту задерживать отъезд родителей.

– Так ты приедешь на День благодарения? – высунувшись из такси, еще раз спросила Рут.

– Нет. Я позвоню, когда вернусь из Парижа.

– Мне нужно поговорить с тобой насчет свадьбы.

– Все уже решено, обсуждать больше нечего. Церемония будет проходить двадцать девятого декабря в храме Эммануэль, потом состоится свадебный завтрак в отеле в Саусалито.

Мать, пожалуй, еще бы спросила, уж не хиппи ли его невеста, но не успела: Лу уже назвал таксисту адрес своего врачебного кабинета, рядом с которым они оставили свою машину.

– Мне нечего надеть.

– Пойди в наш магазин и купи все, что тебе понравится. Я оплачу.

И тут до нее дошло: Берни сказал, что свадьба будет проходить в синагоге.

– Она согласилась на синагогу? – удивленно воскликнула Рут. Ей казалось, что католикам это несвойственно.

– Да, мама, согласилась.

Он коснулся руки матери, и она улыбнулась, но глаза все еще были на мокром месте.

Попрощавшись, она наконец откинулась на спинку сиденья, и такси помчало их прочь, громыхая на выбоинах в тротуаре.

Берни испустил долгий вздох облегчения. Он это сделал.

День благодарения они провели вместе с Лиз, Джил и подругой Лиз Трейси, доброжелательной дамой лет сорока с небольшим. Дети Трейси выросли и разъехались: сын учился в Йельском университете и не горел желанием приезжать домой на каникулы, дочь вышла замуж и переехала жить в Филадельфию. Муж Трейси умер четырнадцать лет назад, но она была одной из тех сильных, жизнерадостных женщин, которые умудряются не унывать, если на них обрушиваются несчастья. Она жила в крошечной квартирке в Саусалито, выращивала цветы, любила готовить, держала котов и большого лабрадора. Они с Лиз подружились, когда та только начинала работать в школе. В те трудные первые годы, когда она осталась с маленьким ребенком на руках и без средств к существованию, Трейси частенько ей помогала. Иногда она оставалась посидеть с Джил, просто чтобы Лиз могла хотя бы иногда сходить в кино. А когда на подругу неожиданно свалилось счастье, Трейси радовалась за нее, как никто другой.

Берни очень нравилась эта высокая худощавая женщина, которая носила туфли на плоской подошве и никогда не бывала в Нью-Йорке. Очень душевная и простая, совершенно далекая от более изысканного мира, в котором вращался он, она считала, что Берни идеально подходит подруге – как ее муж, когда был жив, идеально подходил самой Трейси. Она так и не нашла другого такого же и давно перестала даже пытаться. Ее устраивала простая жизнь в Саусалито, несколько хороших друзей, работа. Она понемногу откладывала деньги, чтобы съездить в Филадельфию, увидеться с внуком.

– Лиз, мы можем как-то ей помочь? – спросил однажды Берни.

Ему было неловко, что он ездит на дорогой машине, покупает стильную одежду, подарил Лиз кольцо с бриллиантом в восемь каратов, а Джил на день рождения – антикварную куклу за четыреста долларов, в то время как Трейси экономит буквально на всем, чтобы съездить к внуку, которого ни разу не видела.

– Не думаю… Она очень гордая и не потерпит, чтобы ее жалели.

Лиз все еще не могла привыкнуть, что ей больше не нужно ни о чем беспокоиться: все заботы взял на себя Берни.

– Может, она хоть взаймы возьмет?

В конце концов, Берни решил сам поговорить с Трейси. Это было в День благодарения, после того как убрали со стола, а Лиз пошла укладывать спать Джил.

– Трейси, я не знаю, как вас об этом спросить.

В каком-то смысле это было труднее, чем разговаривать с матерью, потому что Берни знал, какая Трейси гордая. Но он хотел ей помочь, поэтому решил хотя бы попытаться.

– Берни, вы хотите лечь со мной в постель? Я была бы счастлива, – рассмеялась Трейси, которой никогда не изменяло чувство юмора.

С голубыми глазами и свежей чистой кожей, она относилась к типу женщин без возраста. Из-за любви возиться в огороде ногти ее не знали маникюра. Она часто приносила Лиз цветы, салат, морковь, помидоры.

– Вообще-то я сейчас о другом.

Берни набрал в грудь воздуха и решился. Через мгновение Трейси, уже в слезах, молча взяла его руку и сжала в ладонях. У нее были сильные прохладные руки, обнимавшие когда-то двоих детей и любимого мужа. Каждому хочется иметь такую мать.

– Знаете, Берни, будь это что-то другое: платье, например, или машина, или дом, – я бы отказалась и даже оскорбилась, но я очень хочу увидеть этого малыша… Так что я с радостью возьму у вас деньги, но только взаймы.

Трейси хотела ради экономии купить резервный билет, но Берни, не желая с ней спорить, сам пошел в кассу авиакомпании и купил ей билет в бизнес-класс. Они с Лиз проводили ее за неделю до Рождества, а вернуться домой Трейси должна была 27 декабря, за два дня до их свадьбы.

Рождество у них получилось суматошным. Берни сумел сводить Джил в их магазин, чтобы встретиться с Санта-Клаусом, отпраздновали они и Хануку. Суматохи прибавил и переезд в дом, который снял Берни. Он въехал туда 23-го, а Лиз и Джил – 27-го. В тот же вечер вернулась Трейси, они встретили ее в аэропорту. Обнимая всех троих и рассказывая о малыше, она сияла и плакала от счастья.

– У него уже два зуба! Это в пять месяцев-то, представляете!

Она так гордилась внуком, что они подшучивали над ней всю дорогу до их нового дома: они привезли ее показать, как движется дело. Небольшой домик в викторианском стиле на Бьюкенен-стрит стоял на холме неподалеку от парка, где Лиз могла бы гулять с Джил после занятий. Дом было именно такой, какой им нужен, и Берни арендовал его на год. Он надеялся, что они уедут раньше, но, если понадобится, магазин сможет его выкупить.

– Берни, когда приезжают ваши родители?

– Завтра вечером, – он вздохнул. – Это все равно что ждать визита Аттилы, царя гуннов.

Трейси засмеялась.

– Можно мне называть твою маму бабушкой? – спросила Джил.

Они сидели в своей новой гостиной. Как здорово наконец-то поселиться всем под одной крышей, а не мотаться из одного места в другое!

– Конечно, можно, – легкомысленно согласился Берни и лишь потом подумал, что мать может и не позволить.

Немного позже, когда Трейси уехала к себе в Саусалито, Лиз легла в их новую кровать в их новом доме, обняла Берни за шею и только прижалась к нему всем телом, как послышался голосок:

– Я боюсь, там страшно.

Берни тут же вскочил и, пытаясь выглядеть серьезным, спросил:

– Чего ты боишься?

Лиз, накрывшись одеялом, едва сдерживала смех.

– По-моему, под моей кроватью сидит кто-то страшный.

– Там никого нет. Перед тем, как мы въехали, я проверил весь дом, честно.

Он старался выглядеть искренним, но все еще чувствовал неловкость оттого, что девочка застала их в одной кровати.

– Значит, оно забралось туда позже, а может, его принесли грузчики.

Джил и правда казалась испуганной. Лиз высунула голову из-под одеяла и, вскинув бровь, посмотрела на дочь:

– Джил О’Рейли, ты сейчас же вернешься в кровать.

Но та заплакала и прильнула к Берни:

– Мне страшно.

Ему стало жалко девочку, и он предложил:

– Что, если я поднимусь с тобой, и мы вместе проверим, есть ли там кто-нибудь?

– Только ты иди первый, – вдруг она перевела взгляд с него на мать и обратно. – А почему ты спишь в маминой постели, если вы еще не поженились? Разве так можно?

– Ну… в некотором роде… вообще-то нет, обычно так не делают, но в некоторых случаях это удобнее… – запинаясь, пробубнил Берни, и Лиз едва не расхохоталась. Лиз смеялась над ним, а Джил смотрела на него с интересом. – Давай-ка лучше пойдем посмотрим, кто тебя так напугал.

Берни спустил ноги с кровати (хорошо, что на нем были старые пижамные штаны, которые он надел из-за Джил, сейчас он был этому рад).

– Можно мне с вами спать?

Джил перевела взгляд с Берни ни мать. Лиз застонала. Это они уже проходили, и всякий раз она уступала.

– Я отведу ее наверх, в ее комнату.

Лиз хотела было встать, но Берни остановил ее умоляющим взглядом и сказал:

– Только сегодня, все-таки новый дом…

Джил просияла и вложила свою ручонку в его ладонь. В их огромной кровати хватало место для всех троих, хотя это нарушало планы Лиз на сегодняшнюю ночь.

– Я сдаюсь.

Она упала на подушку, а Джил перелезла через Берни и устроилась между ним и матерью.

– Здорово!

Она улыбнулась с видом победителя, и Берни принялся рассказывать разные забавные истории про свое детство. Все смеялись, Лиз в конце концов заснула, а они все болтали.

Из-за плохой погоды из Нью-Йорка самолет вылетел в Сан-Франциско с двадцатиминутным опозданием, но Берни ждал в аэропорту. Он решил встречать родителей в одиночку, чтобы сначала отвезти их в отель «Хантингтон», а Лиз должна была подойти позже и отправиться с ним на коктейли. Ужинать они собирались в «Летуале» – это пробуждало счастливые воспоминания о первой ночи, которую Берни и Лиз провели вместе, здесь Берни подарил ей кольцо. Праздничный ужин он заказал заранее. После свадьбы его родители собирались в Мексику, а молодожены – на Гавайи. Так что это была их единственная возможность провести вместе тихий вечер. Его мать хотела приехать за неделю до свадьбы, но в период рождественского ажиотажа в магазине и подготовки к распродажам да еще и с переездом в новый дом Берни был так занят, что у него не оставалось времени для матери, и пришлось несколько скорректировать ее планы.

Берни наблюдал, как из самолета выходят первые пассажиры, потом увидел знакомое лицо. Мать была в меховой шапке и новой норковой шубе, в руке держала дорожную сумку от Луи Виттона, которую он ей подарил год назад. Отец был в пальто с меховым воротником. Обнимая Берни, Рут даже искренне улыбалась:

– Здравствуй, дорогой.

Потом пожали друг другу руки отец и сын, и Берни опять переключил внимание на мать:

– Прекрасно выглядишь.

– Ты тоже ничего, – она всмотрелась в его лицо. – Разве что немного уставший. Отдых на Гавайях пойдет тебе на пользу.

– Не могу дождаться.

Они планировали провести на Гавайях три недели. Лиз взяла в школе отпуск, и оба с нетерпением ждали поездки.

Берни увидел, что мать с любопытством оглядывается по сторонам.

– Где она?

– Лиз здесь нет. Я решил сначала поселить вас в отель, а потом мы все вместе поужинаем.

– Почему она не пришла? – недовольно спросила Рут.

Берни улыбнулся в надежде не дать ей рассердиться. Его мать не менялась, но он почему-то всякий раз ждал, что изменится.

– Мама, у нас очень много дел: подготовка к свадьбе, переезд…

– Не нашлось времени встретить свекровь?

– Она присоединится к нам за ужином.

Мать с мужественной улыбкой взяла его под руку, и они пошли получать багаж. Кажется, в кои-то веки Рут Файн была в относительно неплохом настроении: ни слова о каких-нибудь почивших соседях, или о родственниках, которые разводятся, или о чем-то, что вышло из-под контроля, или о десятках невинно убиенных… Она даже не пожаловалась на то, что один из ее чемоданов чуть не потеряли. Его выгрузили из самолета самым последним, Берни схватил его со вздохом облегчения и пошел за машиной, чтобы отвезти их в город.

Всю дорогу они говорили о предстоящей свадьбе. Мать несколько недель назад купила в «Уольфс» шикарное платье. Не углубляясь в подробности, она сказала, что оно светло-зеленого цвета и очень ей идет. Удалось даже немного поговорить с отцом.

Берни высадил родителей возле отеля, пообещав вернуться через час, отправился домой принять душ, переодеться и захватить Лиз. Когда он вошел в дом, она была еще в душе, а Джил в своей комнате играла с новой куклой. В последнее время девочка часто грустила, и Берни гадал, не в новом ли доме дело.

– Привет, как поживает твоя подружка?

Берни прошел в комнату, присел рядом с ней, и она вдруг засмеялась:

– Ты выглядишь точь-в-точь как Златовласка!

Берни усмехнулся:

– Это с бородой-то? Что за книжки ты читаешь?

– Я про то, что ты слишком большой для этого стула.

– Ну, здесь же нет других. А как ты, в порядке?

Она пожала плечами:

– Ну… более-менее.

– Что это значит? Ты снова тревожишься из-за кого-то под кроватью? Если хочешь, мы можем проверить, но там никого нет.

– Я знаю.

Она посмотрела на него таким взглядом, будто он сморозил несусветную глупость. Такое говорят только малыши или те, кто хочет забраться ночью в кровать к матери.

– Тогда в чем дело?

Она посмотрела на него:

– Ты увезешь мою маму, и очень надолго.

В глазах девочки вдруг заблестели слезы, она выглядела такой потерянной. Берни охватило чувство вины за страдания, которые он ей причиняет.

– Понимаешь, это наш медовый месяц. Тетя Трейси о тебе позаботится. Да и не так долго нас не будет…

В его голосе не слышалось убежденности, и Джил совсем помрачнела:

– Я не хочу с ней оставаться.

– Почему?

– Она меня кормит одними овощами.

– А если я попрошу ее изменить меню?

– Она все равно будет. Она только овощи и ест… говорит, что есть мертвых животных плохо.

Берни поморщился, подумав о мертвых животных, которых собирался есть в «Летуале», да еще и ждал этого с нетерпением.

– Она никогда не разрешает мне есть хот-доги, гамбургеры и другую вкуснятину.

– А что, если я попрошу сделать для тебя исключение?

– О чем это вы? – в дверном проеме стояла Лиз, завернутая в большое махровое полотенце, с капельками влаги на плечах, голову ее украшал тюрбан.

– Да так, кое-что обсуждали, – окинув ее загоревшимся взглядом, ответил Берни.

У обоих был виноватый вид.

– Джил, ты опять голодная? В кухне есть яблоки и бананы.

Лиз уже накормила дочь обедом, который включал и десерт.

– Нет, я не голодная.

Девочка опять о чем-то задумалась. Лиз поманила Берни пальцем:

– Любовь моя, если ты не поспешишь, мы опоздаем. С ней все в порядке.

Но как только за ними закрылась дверь ванной, Берни прошептал:

– Она расстраивается, потому что мы уезжаем на три недели.

– Она сама тебе сказала? – удивилась Лиз. – Мне она ничего такого не говорила. Думаю, она поняла, что из тебя можно вить веревки.

Полотенце как-то само упало на пол, Берни почувствовал ее тело рядом со своим и застонал:

– Если ты не прекратишь, я так и не оденусь.

Он медленно разделся, намереваясь принять душ, но не мог оторвать взгляда от Лиз. И поскольку он стоял перед ней нагим, его интерес был очевиден.

Лиз стала медленно ласкать его, а он прижал ее к стопке полотенец рядом с раковиной. Через мгновение он уже страстно целовал ее, а она гладила его живот, опускаясь все ниже. Он протянул руку, запер дверь и включил воду, чтобы ванная наполнилась паром. Лиз пришлось сдерживаться, чтобы не стонать и не вскрикивать, как бывало всегда, когда они занимались любовью. Это была чудесная прелюдия перед душем. Оба выглядели очень довольными.

– Это было неплохо… первое блюдо… или это была горячая закуска?

Лиз озорно улыбнулась:

– Подожди до десерта, который тебя ждет вечером…

Берни включил душ и стал намыливаться, напевая под нос. Лиз встала под душ вместе с ним, и у него возникло искушение повторить, но нужно было спешить. Если они опоздают, мать будет в плохом настроении, а этого надо любой ценой избежать.

Они поцеловали Джил и пожелали ей спокойной ночи, рассказали няне, где что лежит, и поспешили к машине. На Лиз было изящное серое атласное платье – подарок Берни, – к которому она надела нитку жемчуга от Шанель, и серые бархатные туфли с черными атласными мысками. Макияж был очень легкий, чтобы не отвлекал от изящных жемчужин в обрамлении бриллиантов. Лиз выглядела потрясающе. Когда они встретились с родителями в вестибюле отеля, Берни видел, какое впечатление она произвела на них. Рут Файн критически осмотрела Лиз с головы до ног, словно хотела найти в ней какой-нибудь изъян, но, видимо, не нашла. Когда они спускались по лестнице, мать ему тихонько шепнула:

– А она ничего.

В ее устах это было очень высокой оценкой.

– Ты не права, – возразил Берни. – Она потрясающая.

– У нее красивые волосы, – продолжила Рут. – Они естественные?

– Конечно! – шепотом ответил Берни.

Они сели за столик и заказали напитки. Родители выбрали то, что пили обычно, а они с Лиз – по бокалу белого вина. Берни знал, что до того, как они перейдут в соседний зал на ужин, Лиз выпьет лишь пару глотков, не больше.

– Итак… – Рут Файн посмотрела на Лиз с таким видом, будто собиралась огласить приговор или сказать нечто ужасное. – Как вы познакомились?

– Мама, я тебе уже говорил, – вмешался Берни.

– Ты говорил, что вы познакомились в магазине, – как Берни и думал, мать помнила абсолютно все. – Но не сказал, как.

Лиз нервно засмеялась:

– Вообще-то сначала с Берни познакомилась моя дочь. Она потерялась, Берни ее нашел и отвел в кафе угостить банановым десертом, пока меня ищут.

– Вы ее не искали?

Лиз чуть было снова не засмеялась. Берни описал свою мать очень точно и предупредил, на что будет похоже знакомство. Испанский инквизитор в норковой шубе, сказал он, и был прав, но Лиз была к этому готова.

– Искала. Мы встретились наверху. Вот так это и случилось. На следующий день он прислал ей несколько купальников, шоколадного медведя… я пригласила его на пляж… – Лиз и Берни переглянулись, вспоминая. – Вот, собственно и все. Думаю, это была любовь с первого взгляда.

Элизабет улыбнулась, и миссис Файн одобрительно кивнула. Может быть, она не так уж плоха. Может быть. Еще слишком рано делать окончательные выводы. И, конечно, главный недостаток – она не еврейка.

– И вы надеетесь, что это надолго? – она испытующе посмотрела на Лиз.

Вопрос был настолько бестактным, что Берни чуть не застонал.

– Да, миссис Файн.

Лиз заметила, что будущая свекровь смотрит на ее кольцо, и ей вдруг стало неловко. Бриллиант в кольце самой миссис Файн был раза в три меньше того, что подарил ей Берни.

– Это вам мой сын купил?

– Да, в честь помолвки, – тихо сказала Лиз.

Она и сама все еще смущалась его носить, но кольцо было такое красивое.

– Вам очень повезло.

– Да, это так, – согласилась Лиз.

Даже под бородой было видно, что Берни покраснел, но все же возразил, с нежностью глядя на Лиз:

– Это мне повезло.

– Надеюсь, – мать уставилась на него в упор, потом снова перевела взгляд на Лиз. Допрос инквизиции продолжался. – Берни сказал, что вы работаете в школе.

Лиз кивнула:

– Да, я преподаю во втором классе.

– И что же, вы намерены продолжать?

– Почему нет? Я заканчиваю в два, так что смогу и уделить время Джил, и Берни встретить с работы.

Берни хотелось сказать матери, что это не ее дело, но он слишком хорошо ее знал, чтобы даже пытаться остановить. Допрашивая Лиз, будущую жену ее единственного сына, Рут Файн раскрылась во всей красе. Он посмотрел на Лиз, такую милую, светловолосую, юную, и ему вдруг стало ее жаль. Он дотянулся и с теплой улыбкой сжал ее руку, говоря взглядом, как сильно любит ее. Его отец тоже смотрел на Лиз очень доброжелательно. Только Рут никак не унималась.

Конец – или перерыв – допросу положил метрдотель, который подошел, чтобы проводить их к столику. После того как они сели, мать спросила, правильно ли жить вместе до свадьбы, чопорно заметив, что вряд ли это хорошо для Джил. Лиз покраснела до корней волос, а Берни объяснил матери, что они стали жить вместе только за два дня до свадьбы. Это ее немного смягчило, но любопытство ничуть не уменьшило. Впрочем, этот вечер не отличался от других: Рут Файн не стеснялась в высказываниях обо всем, о чем пожелает.

– Господи, и она еще удивляется, почему я стараюсь с ней не встречаться, – сказал Берни Лиз позже этим же вечером. – Отец изо всех сил старался, чтобы вечер прошел гладко, но даже это не помогло.

– Милый, она ничего не может с собой поделать: ты ее единственный ребенок, и она считает тебя своей собственностью.

– Это аргумент в пользу того, чтобы нарожать дюжину детей. Порой она просто сводит меня с ума. Нет, не порой, а постоянно.

Было видно, что ему не до шуток, но Лиз заметила с улыбкой:

– Ничего, она успокоится, по крайней мере я на это надеюсь. Я прошла испытание?

– С блеском! – Берни приподнял подол ее платья. – Папаша весь вечер пялился на твои ноги. Всякий раз, когда ты двигалась, я видел, куда был устремлен его взгляд.

– Он очень эрудированный и доброжелательный. Пока ты разговаривал с матерью, мы с ним очень мило побеседовали, в том числе на медицинские темы, и я даже кое-что поняла.

– Он любит говорить о своей работе.

Берни с нежностью посмотрел на Лиз: удивительно, как она все это выдержала. Мать весь вечер его раздражала, но ведь она всегда такая. Ей нравится его изводить. А теперь у нее появился еще один объект для нападок, а может быть, и два. Сама мысль об этом его угнетала.

Перед тем как идти спать, Берни налил себе выпить. Они уселись у камина и еще раз обсудили предстоящее торжество. Берни отправится в синагогу от друга, а Лиз и Джил – из дома, сюда же и придет и Трейси. Берни заказал лимузин и для родителей. Лиз поведет к жениху Билл Роббинс, архитектор, тот самый друг, которому принадлежит дом в Стинсон-Бич. Они дружили уже несколько лет, хотя встречались нечасто. Это был очень серьезный мужчина, и, по мнению Лиз, он идеально подходил для этой роли на свадьбе.

Глядя на огонь, за тихой беседой Берни и Лиз расслабились и чувствовали себя счастливыми.

– Мне не дает покоя мысль, что мы оставляем Джил аж на три недели, – признался Берни.

– Не переживай, – сказала с улыбкой Лиз. – Мы почти не бываем наедине. А с ней ничего не случится.

Конечно, она права, но Берни помнил, какой грустной выглядела Джил, когда говорила о своем нежелании оставаться с Трейси.

– Все-таки она еще маленькая… что ей известно про медовый месяц…

Лиз тоже было жаль оставлять дочурку: раньше они никогда не расставались надолго, – но в этот раз она чувствовала, что так будет лучше для них обеих. Она нисколько не волновалась за Джил: с Трейси та была в полной безопасности, – но было приятно, что Берни так о ней заботится. Он будет прекрасным отцом.

– Ты слишком мягкий, как гигантский зефир.

Лиз обожала его за это, хоть порой ей и казалось, что ему не хватает жесткости.

Утром они с Джил проснулись одновременно, на цыпочках вышли из своих комнат, бок о бок почистили зубы, Берни приготовил завтрак для Лиз и на подносе принес в спальню вместе с розой в вазочке. Девочка его сопровождала. Чтобы разбудить соню, они хором пропели:

– Пора вставать, а то свадьбу проспишь!

Лиз открыла глаза и сонно улыбнулась:

– Доброе утро! Вы так рано встали?

Она взглянула на Берни, потом на дочь, подозревая, что тут кроется какой-то заговор, но оба смотрели на нее честными глазами и молчали. Ей ничего не оставалось, кроме как сесть в кровати и приняться за завтрак, который они для нее приготовили.

Вскоре Берни уехал к другу переодеться к свадьбе. Процедура была назначена на полдень, так что у них оставалось достаточно времени. Лиз тщательно причесала Джил и нарядила в белое бархатное платье, которое они вместе выбрали в «Уольфс», потом украсила ее голову маленьким веночком из нежной гипсофилы. В белых колготках и новых кожаных туфельках от Мэри Джилс, которые Берни привез ей из Парижа, девочка выглядела как ангелочек. Потом Лиз, закончив одеваться, взяла ее за руку, и они вместе вышли на улицу, где их уже ждал арендованный Берни лимузин.

Если девочка была похожа на ангела, то сама Элизабет – на королеву в туалете от Диора: белом атласном платье с расклешенными рукавами, длиной до щиколоток, в изысканных туфельках. В этот день все украшения на ней были цвета слоновой кости, включая некое подобие фаты, что поддерживало ее волосы, которые ниспадали каскадом на спину, словно у юной девушки. Она была невероятно хороша! Трейси при виде ее даже прослезилась.

– Ах, Лиз, дай бог, чтобы ты всегда была так же счастлива, как сейчас! – она смахнула слезы и улыбнулась Джил: – Твоя мама красавица, правда?

Девочка с восхищением смотрела на мать. Никогда она не видела ее такой красивой!

Все расселись по машинам и поехали на бульвар Аргуэлло, где находилась синагога Эммануэль. Храм был великолепный, а когда они вошли внутрь, каждый почувствовал что-то вроде благоговения. Лиз невольно затаила дыхание, ее сердце забилось чаще, и она крепко сжала руку Джил. Девочка посмотрела на нее снизу вверх, и они улыбнулись друг другу. Для обеих это был знаменательный день.

Билл Роббинс – в темно-синем костюме, с небольшой седой бородкой и добрыми глазами – был похож на церковного старосту. Гости уже сидели на скамьях, и лишь когда зазвучала музыка, Лиз наконец осознала, что происходит. До сих пор все походило на сон, но сейчас все вдруг стало реальным. Она устремила взгляд вперед, вдоль прохода, и увидела Берни. Рядом с ним стоял Пол Берман, в первом ряду скамей сидели Файны, но Лиз смотрела только на него, своего жениха, благородного красавца, который ждал ее, и медленно пошла к нему, к началу своей новой жизни.

Прием в банкетном зале отеля «Альта мира» прошел с большим успехом. Отсюда, с террасы, открывались великолепные виды, и все гости казались довольными. «Альта мира» был не столь изысканным, как крупные отели, но у него был свой шарм. Лиз понравилась его камерность, и Берни с ней согласился. Даже его мать не нашла к чему придраться. Первый танец Берни танцевал с ней, а его отец – с невесткой, потом они поменялись, но через некоторое время Пол Берман разбил их пару, и тогда Берни пригласил на танец Трейси. Потом он пригласил на танец Джил. Девочка была в восторге от того, что ее включили во взрослый ритуал.

– Ну, что скажешь? Все хорошо? – с улыбкой спросил отчим теперь уже законную падчерицу.

– Ага. Здорово!

Девочка выглядела счастливой, но Берни все еще не оставляло чувство вины из-за того, что они уедут и оставят ее. Он принимал свои новые родительские обязанности так близко к сердцу, что Лиз не переставала подшучивать над ним по этому поводу.

– Чему здесь удивляться, я же еврей, – заявил Берни. – Нам свойственно обвинять, если что-то случится, в первую очередь себя.

– С Джил все будет в порядке.

После танца с девочкой Берни повел ее к буфету и помог ей взять все, что она хотела, а потом сдал на руки новоиспеченной бабушке и ушел танцевать с женой.

– Здавствуйте, – Джил подняла взгляд на Рут, которая внимательно смотрела на нее. – Мне понравилась ваша шуба. Что это за мех?

Рут немного опешила от такой прямолинейности, но Джил ей понравилась внешне, да и вопрос был задан вполне вежливо.

– Это норка.

– Она идеально подходит к вашему платью, а платье – к глазам. Вы знаете?

Джил с восхищением разглядывала детали туалета Рут, и та не могла не улыбнуться девочке:

– У тебя очень красивые глаза.

– Спасибо. У моей мамы такие же. А мой папа умер, давно.

Она сообщила это как ни в чем не бывало, причем с набитым ртом: жевала сэндвич с ростбифом, – и Рут вдруг стало ее жаль. До появления Берни жизнь Лиз и ее дочери явно была нелегкой. Теперь она видела в нем спасителя, как и ее мать, и в этом нет ничего плохого, только вот Берни мог с этим не согласиться.

– Мне очень жаль, что с твоим папой такое случилось.

Рут не знала, что еще сказать.

– Мне тоже, но теперь у меня есть новый папа, – Джил с такой гордостью посмотрела на Бернарда, что Рут невольно прослезилась, и тут девочка неожиданно выдала: – Значит, вы теперь моя бабушка, единственная.

– О! – Рут было неловко, что ребенок видит ее слезы, и она коснулась ладонью маленькой ручки. – Это очень мило. А ты моя внучка, и тоже единственная.

– А вы, оказывается, добрая. Я очень вас боялась, пока не увидела, – этим утром Берни очень осторожно представил их друг в синагоге. – Я думала, может, вы очень старая, или злая, или еще что-нибудь.

Рут ужаснулась:

– Это Берни тебе сказал?

Джил замотала головой:

– Нет. Он говорил, что вы удивительная.

Рут просияла, глядя на эту совершенно очаровательную девчушку. Она похлопала Джил по руке, взяла с подноса проходившего мимо официанта печенье и протянула ей. Джил разломила печенье пополам, протянула половинку Рут, и та ее съела, не отпуская руку девочки. К тому времени, как Лиз ушла переодеваться, они уже стали закадычными подругами.

Только увидев, что мать исчезла, Джил поняла, что праздник закончился, и тихо заплакала. Берни заметил это и поспешил к девочке:

– Дорогая, в чем дело?

Он наклонился и обнял ее.

– Я не хочу, чтобы вы с мамой уезжали, – сказала она тоненьким жалобным голоском.

У Берни просто сердце разрывалось.

– Мы не так уж надолго уедем.

Но Джил три недели казались вечностью, и Берни не мог бы сказать, что совершенно с ней несогласен. Он и сам думал, что это ужасно долгий срок, чтобы ее оставить с кем-то другим. Подошла Трейси, но Джил заплакала еще сильнее и бросилась к Рут, прильнув к ней так, будто знала всю жизнь.

– Боже правый, что здесь происходит?

После того как Берни объяснил матери, в чем дело, Рут шепотом спросила:

– А что, ее нельзя взять с собой?

– Не думаю, что Лиз понравится эта идея: все-таки это наш медовый месяц…

Рут посмотрела на него с укоризной, потом покосилась на плачущего ребенка:

– Ты сможешь спокойно отдыхать и прекрасно проводить время, не думая о ней?

Берни улыбнулся:

– Мама, я тебя люблю.

Чувство вины всегда было сильнее его. Через мгновение он уже отправился к Лиз и поделился с ней своими соображениями.

– Но мы не можем взять ее с собой: в отеле нет для нее комнаты.

– Мы найдем. Если надо, остановимся в другом месте…

– А что, если нет?

– Тогда она будет спать с нами, – усмехнулся Берни. – А медовый месяц мы перенесем на другое время.

– Бернард Файн, что с тобой случилось? – Лиз улыбалась, радуясь, что нашла мужчину, который так сильно любит ее дочь. Она и сама переживала из-за того, что они оставляют Джил аж на три недели. – Ладно. И что теперь? Пулей домой собирать вещи?

– Как можно быстрее.

Он взглянул на часы, поцеловал на прощание мать, пожал руку Полу Берману и отцу и подхватил Джил на руки. Потом появилась Лиз, и их стали осыпать рисом. Девочка не поняла, что происходит, испугалась и подумала, что с ней прощаются, но он крепко обнял ее и прошептал на ухо:

– Ты едешь с нами. Только закрой глаза, чтобы в них не попал рис.

Она крепко зажмурилась, и на лице ее появилась счастливая улыбка. Берни на одной руке держал Джил, а второй приобнял Лиз, и они побежали под дождем из риса и лепестков роз к двери. Через пару минут они были уже в лимузине и на пути в Сан-Франциско.

На то, чтобы упаковать вещи Джил, включая все купальники, купленные летом, им потребовалось не больше четверти часа. На самолет они успели. В первом классе оставалось одно свободное место, и Берни купил его для Джил, надеясь, что в отеле им тоже повезет. Поднимаясь по трапу в самолет, девочка счастливо улыбалась. Победа! Она едет с ними! Пока самолет нес их на запад, она сначала восседала на коленях у Берни, а потом мирно заснула на руках у матери. Они все поженились. Освещение в самолете приглушили, Берни наклонился к Лиз и нежно ее поцеловал.

– Миссис Файн, я люблю вас.

– Я тоже тебя люблю, – беззвучно, одними губами, чтобы не разбудить дочь, ответила Лиз. Прислонившись к его плечу, она задремала, и проспала до самых Гавайев.

Эту ночь они провели в Вайкики, а на следующий день улетели в Кона. У них был забронирован номер в курортном отеле «Мауна-Ки», и боги оказались к ним благосклонны: Берни смог получить два соседних номера, отказавшись от забронированного люкса. По крайней мере им не пришлось жить в одном номере втроем. Впрочем, в конце концов оказалось, что это не имело значения. Под ее кроватью в «Мауна-Ки» тоже обитало чудовище, и большую часть ночей Джил спала между ними на их большой кровати, а по утрам солнце заглядывало к ним поверх пальм. Это был медовый месяц на троих. Берни знал, что они будут потом долго вспоминать, как он смущенно улыбался Лиз в кровати, глядя поверх головы Джил, а иногда они просто лежали и смеялись над тем, как забавно все получилось.

– Париж! Весной! Клянусь!

Берни поднял руку, как образцовый ученик, и Лиз засмеялась:

– Это только до тех пор, пока она снова не заплачет.

– Нет! На этот раз я обещаю: никакого чувства вины!

– Ха!

Но в действительности Лиз не возражала, даже была рада. В конце концов, это же их жизнь, и они делят ее с Джил.

Это были божественные три недели. Они вернулись загорелые, отдохнувшие и счастливые, а Джил потом всем говорила, что ездила с мамой и папой на острова в их медовый месяц. Все трое будут долго хранить эти воспоминания.

Месяцы после поездки на Гавайи пролетали быстро, у всех было полно дел. Берни составлял график летних и осенних показов в магазине, планировал новые закупки, проводил встречи с коллегами из Нью-Йорка. Лиз после уроков занималась домашними делами: постоянно что-то готовила, или пекла, или шила. Все ее время было чем-то занято. Трейси помогла им с Джил разбить небольшой огород, а в крошечном садике она даже выращивала розы. Жизнь их была очень насыщенной, и апрель наступил почти неожиданно. Берни пришло время ехать в Нью-Йорк по делам магазина, а потом в Европу, как каждый год в эту пору. Лиз никогда не бывала ни в Нью-Йорке, ни вообще за пределами Штатов, и Берни с нетерпением ждал их совместной поездки. У него хоть и возникало искушение взять и Джил, но он пообещал Лиз, что у них будет настоящий медовый месяц. У него созрел блестящий план.

Он запланировал поездку на время каникул. Джил на две недели можно отвезти к бабушке и дедушке. Девочка пришла в такой восторг от этого предложения, что даже не расстроилась, что не полетит с ними в Европу.

Уже в самолете она объявила:

– Мы пойдем в мюзик-холл «Радио-Сити»!

Поездка обещала стать грандиозной: Музей естественной истории, чтобы увидеть динозавров, «Эмпайр стейт билдинг», статуя Свободы… Джил не могла ее дождаться, да и Рут тоже, насколько Берни мог судить из телефонного разговора. В эти дни общение с матерью стало гораздо легче. Лиз регулярно звонила Рут, чтобы поздороваться и рассказать новости, и это снимало нагрузку с Берни, к тому же Рут чаще хотела разговаривать с Джил. Это было удивительно, но его мать очень полюбила девочку, а Джил ее и вовсе обожала. Она была счастлива, что у нее теперь есть бабушка, и однажды она очень серьезно спросила Берни, может ли она носить такую же фамилию, как у нее: Файн.

Сначала вопрос его ошеломил, но Джил говорила серьезно и через несколько дней стала официально именоваться в школе как Джил Файн. Домой она пришла сияющая:

– Теперь я тоже вроде как замужем!

Лиз с облегчением узнала, что в их отсутствие Джил будет в хороших руках. Если бы дочь оставалась дома, ей пришлось бы опять просить Трейси пожить с ней, но в последнее время они не очень-то ладили. Джил не желала «есть траву», как она выражалась. Трейси это смешило, и она нисколько не переживала.

В Нью-Йорке «бабушка Рут», как ее называла Джил, встречала их в аэропорту Кеннеди.

– Как поживает моя любимая крошка?

Впервые в жизни Берни слышал от матери такие нежные слова, обращенные не к нему, и никто не повис у него на шее. В первый момент он испытал странное чувство, сродни обиде, но потом увидел, как девочка бросилась в объятия его матери, и прослезился. После взаимных приветствий все уселись в машину и отправились в Скарсдейл. Они вдруг в одночасье стали семьей, и в этом заслуга Лиз. Она обладала уникальной способностью тронуть сердце любого. В машине он видел, как она улыбается его матери, как после какого-то высказывания Джил они обмениваются понимающими взглядами и смеются. Берни с огромным облегчением сознавал, что его родители ее приняли. Он боялся, что этого никогда не случится, но не мог предвидеть, что на них так подействует новый статус бабушки и дедушки.

– У меня такая же фамилия, как у вас, – гордо объявила в машине Джил, потом серьезно добавила: – И ее гораздо легче писать. Старую мне долго не удавалось написать правильно.

Она улыбнулась, продемонстрировав щель на месте выпавшего зуба, и рассказала бабушке, что зубная фея принесла ей пятьдесят центов.

Рут была явно впечатлена:

– Надо же! Раньше она приносила только десять.

– Это было давно, – важно заявила Джил, потом, целуя Рут, прошептала: – Я куплю тебе мороженое.

Сердце Рут так и растаяло в маленьких детских руках:

– Пока твои мама и папа будут в отъезде, мы с тобой займемся разными интересными делами.

Рут теперь тоже называла Берни папой. Он как-то спросил Лиз, не стоит ли ему официально усыновить Джил.

– К этому нет никаких препятствий: ее отец ею не интересуется, – ответила Лиз. – Но зачем лишние хлопоты? Если она уже носит твое имя, то через несколько лет оно станет законным. А папой она и так сама решила тебя называть.

Берни с ней согласился. К тому же не хотелось без крайней необходимости таскать Джил в суд.

Берни впервые за много лет остановился в родительском доме и с удивлением обнаружил, как это приятно, когда с ним Лиз и Джил. Лиз помогала его матери готовить обед и потом убирать со стола. В тот вечер мать сообщила всего одну печальную новость: их служанка заболела. Но поскольку Хетти всего лишь сделали операцию на ступнях, эта новость сильно не дотягивала до обычных скорбных сообщений Рут об инсультах и инфарктах, и все пребывали в хорошем настроении. Была только одна проблема: когда ночью Лиз пожелала заняться с Берни любовью, он почувствовал себя чертовски неловко и прошептал в темноте:

– А что, если сюда войдет моя мать?

Лиз захихикала:

– Я могу вылезти через окно и подождать на лужайке, пока опасность не минует.

– А что, по-моему, это заманчиво.

Берни повернулся на бок и скользнул рукой под ее атласную ночную рубашку. Они хихикали, возились как дети, целовались и занимались любовью, перешептывались, а потом долго разговаривали в темноте. Берни говорил Лиз, что она изменила всю его семью.

– Я думаю, это заслуга Джил, не моя.

– Скорее вас обеих, – Берни смотрел на жену в лунном свете и чувствовал, как его сердце переполняет любовь. – Ты самая замечательная женщина в мире.

– Лучше Изабель? – поддразнила Лиз.

Берни ущипнул ее за грудь:

– По крайней мере ты не украла мои часы, только сердце.

– И это все? – Лиз очаровательно надула губки, и в Берни снова проснулось желание. Он просунул руку к ней между бедер. – Мсье, у меня на уме кое-что другое.

Берни снова накинулся на нее, и у обоих было ощущение, что их медовый месяц уже начался. Джил не пришла к ним той ночью, что было к лучшему, потому что ночная рубашка Лиз валялась где-то под кроватью, а Берни забыл надеть пижаму.

Утром за завтраком, в халатах, они оба выглядели весьма респектабельно. Рут и Джил налили себе апельсинового сока, и Рут объявила:

– К сожалению, у нас не будет времени отвезти вас в аэропорт. – Бабушка и внучка многозначительно переглянулись, но Джил вовсе не выглядела расстроенной. – Мы идем в мюзик-холл «Радио-Сити», у нас уже есть билеты.

– И это первый день пасхального представления!

От радости Джил была очень возбуждена. Берни покосился на Лиз и улыбнулся. Его мать поступила мудро, подстроив так, что девочка не поедет с ними в аэропорт и не будет плакать, когда они уедут. Безупречный план! Вместо этого Лиз и Берни проводили Джил и помахали ей, когда они с бабушкой сели в поезд, что само по себе было приключением. После концерта дедушка должен был забрать их возле отеля «Плаза».

– Представляешь, – сказала Джил до того, как они с бабушкой уехали, – мы поедем в кебе! Это карета с лошадью. Прямо в Центральный парк!

Только когда они обнимались на прощание, у нее чуть-чуть задрожали губы, но уже через мгновение она радостно болтала с Рут. А Берни и Лиз вернулись домой, захватили вещи и отправились в аэропорт. Их медовый месяц начался.

– Готовы лететь в Париж, мадам Файн?

– Да, мсье.

– Тогда вперед?

Оба засмеялись.

Осмотру Нью-Йорка они решили уделить несколько дней по возвращении. Так будет лучше для Джил, да и для его деловых встреч Берни так было удобнее.

В Париж они полетели авиакомпанией «Эйр Франс», приземлились в аэропорту Орли ранним утром следующего дня, в восемь часов по местному времени. Получение багажа, таможенный контроль и дорога до города заняли два часа. Ехали они в лимузине, который за ними прислали из местного филиала «Уольфс». Отель «Риц» привел Лиз в благоговейный восторг. Никогда в жизни она не видела ничего красивее вестибюля, где расхаживали элегантные дамы, хорошо одетые мужчины, портье, прогуливавшие пуделей и пекинесов… А магазины в предместье Сент-Оноре оказались куда великолепнее, чем она себе представляла. Это было похоже на сон. Берни показал ей все, что знал сам: «Фуке», «Максим», «Тур д’Аржан», Эйфелеву башню, Триумфальную арку, «Галери Лафайет», Лувр, Музей Родена, свозил на прогулку по Сене на кораблике, они даже посмотрели «Жё-де-Пом». Эта неделя, проведенная в Париже, была самой счастливой в ее жизни, и Лиз хотелось, чтобы она никогда не кончалась.

Из Парижа они отправились в Рим, а оттуда в Милан, на показы мод: Берни это нужно было, чтобы выбрать модели для магазина. Ему это невероятно нравилось.

Работа Берни произвела на Лиз огромное впечатление, она повсюду ходила с ним, делала для него заметки, пару раз примеряла по его просьбе одежду, чтобы он мог увидеть, как она смотрится на «простых смертных», а не на специально обученных моделях, представлявших наряды в самом выгодном свете. Лиз рассказывала ему, как она себя чувствует в этой одежде, удобна ли она, что, на ее взгляд, можно улучшить. По мере того как они ходили от одного места к другому, Лиз очень многое узнавала о его бизнесе. А Берни заметил, что показы влияют на нее. Она вдруг стала больше интересоваться модой и лучше в ней разбираться, научилась выглядеть более элегантной, внимательнее подбирать аксессуары. Лиз с самого начала обладала прирожденным вкусом, и теперь, когда у нее стало больше средств, быстро показала, насколько лучше может одеваться. Если раньше она была просто шикарной женщиной, то теперь стала ошеломительной. И она была счастлива, как никогда раньше: путешествовала вместе с Берни, работала изо дня в день, возвращаясь лишь после обеда в отель, чтобы заняться любовью, а потом оставалась на ногах добрую половину ночи, прогуливалась по виа Венето, бросала монетки в фонтан Треви.

– Любовь моя, какое желание ты загадывала? – спросил Берни. В эту минуту он любил ее еще больше, чем когда-либо.

Она улыбнулась:

– Потом узнаешь.

– Узнаю? Как? – Берни подозревал, что знает, потому что хотел того же, и они над этим работали. – Ты сделаешься большой и толстой?

Ему нравилось представлять ее такой, знать, что она носит его ребенка. Лиз улыбнулась:

– Не скажу, а то не сбудется.

Она погрозила ему пальцем. Вернувшись в отель, они, как всегда, занимались любовью. Им нравилось думать, что их ребенок будет зачат в Париже, во второй медовый месяц, но когда они прилетели на два дня в Лондон, стало ясно, что этого не случилось. Лиз была так разочарована, что расплакалась, сообщая новость Берни.

– Неважно, – Берни обнял ее и прижал к себе. – У нас все впереди.

И через час они снова занялись любовью, и было неважно, что в этот раз зачатия не произойдет: обладать друг другом – уже огромное счастье.

Когда две лучшие недели их жизни закончились и они прилетели обратно в Нью-Йорк, оказалось, что они не единственные, кто прекрасно провел время. Джил понадобилось часа два, чтобы рассказать родителям обо всем, чем она без них занималась, и казалось, что бабушка Рут скупила ей едва ли не весь магазин игрушек «Шварц».

– На то, чтобы отвезти все это богатство домой, понадобится грузовик, – задумчиво проговорил Берни, глядя на кукол, плюшевую огромную собаку, маленькую лошадку, кукольный домик с мебелью и кухню с посудой и печкой.

Рут ни на мгновение не растерялась и, выставив вперед подбородок, заявила чуть ли не обвиняющим тоном:

– Девочке нечем было здесь играть. У нас одни только твои старые машинки и грузовики.

– А-а, ну да! – усмехнулся Берни и протянул матери футляр от «Булгари».

Он купил им с Лиз красивые серьги в виде старых золотых монет в окружении крошечных бриллиантов шестиугольной формы. Обе были в восторге. Рут сразу же их надела, обняла сына и невестку и отправилась показывать подарок мужу. Лиз же не могла оторваться от Джил, по которой ужасно соскучилась, хоть поездка в Европу и была просто чудесной: они с Берни наконец-то побыли наедине.

Следующие дни в Нью-Йорке были почти так же хороши. Они обедали в «Кот баск», «21» и «Гренуе» – трех любимых ресторанах Берни, где он познакомил Лиз с фирменными деликатесами. Они ходили на коктейли в «Дубовую комнату» в отеле «Плаза», в «Шерри незерленд», слушали игру Бобби Шорта в «Карлайле», и Лиз в него прямо-таки влюбилась. Она делала покупки в «Бергдорфе», в «Саксе», в легендарном «Блумингдейле», но потом заявила, что все равно предпочитает «Уольфс». Берни повсюду брал ее с собой. Как-то раз в баре «Пи Джей Кларк», наблюдая за посетителями, она сказала:

– Берни, мне с тобой так хорошо, знаешь? Ты сделал мою жизнь очень интересной. Я даже не представляла, что так может быть. Это невероятно: раньше моей главной заботой было просто выжить, всего всегда не хватало, а теперь полное изобилие. Это как гигантская картина… как фрески Шагала в «Линкольн-центре». – Туда Берни ее тоже сводил. – Такие же яркие краски: красная, зеленая, солнечно-желтая, ярко-синяя… а раньше все было только серым и белым.

Лиз с обожанием посмотрела на мужа. Он опять наклонился, чтобы ее поцеловать, и почувствовал на ее губах вкус коктейля «Пиммс».

– Лиз, я тебя люблю.

– И я тебя люблю, – прошептала она, а потом икнула так громко, что один из мужчин, стоявших неподалеку, оглянулся и посмотрел на нее. Она же опять обратилась к Берни: – Как, говоришь, тебя зовут?

– Джордж. Джордж Мерфи. Я женат, и в Бронксе у меня семеро детей. Хочешь пойти со мной в отель?

Незнакомец теперь уставился на них, явно заинтересовавшись. В этом заведении было полно мужчин, которые и пришли сюда для того, чтобы снять подружку на ночь, но никто не упоминал о женах и детях.

– Может, лучше пойдем домой и сделаем еще одного? – бодро предложила Лиз.

– Отличная мысль!

Берни поймал на 3-й авеню такси, они поехали кратчайшим маршрутом в Скарсдейл и прибыли домой раньше, чем вернулись Рут и Джил. Отец был все еще в своей клинике. Как же здорово, что они вдвоем, одни дома! «С Лиз везде хорошо, особенно в постели», – сказал себе Берни, забираясь в кровать.

Когда мать и Джил вернулись домой, ему ужасно не хотелось вставать, а еще меньше – уезжать из Нью-Йорка и возвращаться в Калифорнию. Он уже говорил об этом с Полом, но безрезультатно.

– Право же, Пол, я там уже больше года!

– Но магазин работает всего десять месяцев. Да и куда вам теперь спешить? У вас прекрасная жена, хороший дом, и Сан-Франциско – отличное место для ребенка.

– Мы хотим записать ее в здешнюю школу, но заявку не примут, если не будет гарантии, что мы вернемся в Нью-Йорк. Невозможно годами пребывать в состоянии неопределенности.

– О годах речь не идет, но придется еще немного потерпеть: у нас просто нет других столь же компетентных людей на эту должность.

– Ладно, – Берни вздохнул. – Но потом все. Вы обещаете?

– Хорошо-хорошо. Боже правый, можно подумать, мы сослали вас в Армпит в Западной Виргинии. Сан-Франциско не самое плохое место.

– Я знаю, но мне ближе Нью-Йорк, и вы это знаете.

– Бернард, я же не спорю, но прямо сейчас вы нужны нам там. Мы сделаем все возможное, чтобы в течение года вернуть вас обратно.

– Я на это рассчитываю.

Уезжать очень не хотелось, но Берни признавал, что вернуться в Сан-Франциско не так уж плохо. Их маленький домик оказался куда уютнее, чем ему помнилось, магазин в первый рабочий день произвел очень неплохое впечатление. Конечно, он не так хорош, как нью-йоркский, но все равно впечатляет. Единственное, чем ему не нравилось возвращение к жизни в Сан-Франциско, – он не мог целыми днями быть с Лиз. В первый день после каникул он забежал к ней в обеденный перерыв, и они съели на двоих сэндвич в школьном кафе. В темно-сером английском костюме он выглядел очень солидно и элегантно, а Лиз в клетчатой юбке и красном свитере и туфлях из Италии была безумно хороша и выглядела почти юной. Джил же была очень горда, увидев Берни в школе.

– Вон там, видите, мой папа, – говорила она подружкам, показывая на Берни и Лиз, а потом подошла и обняла Берни за шею, чтобы все видели, что она не лжет.

– Привет, малявка, – он подбросил Джил в воздух, а потом и трех ее подружек, чем произвел в школьном буфете настоящий фурор.

Трейси тоже подошла поздороваться и сообщила, что ее дочь снова беременна. Увидев грусть в глазах Лиз, она сжала ее руку, поскольку та уже начала беспокоиться, что с ней что-то не в порядке. Берни предположил, что, возможно, проблема в нем, ведь у нее уже есть ребенок. В конце концов, они решили какое-то время не думать об этом, но как ни старались, этот вопрос все равно то и дело вставал перед ними. Оба очень хотели детей.

В июне Берни преподнес сюрприз своим дамам – снял на два месяца дом в Стинсон-Бич. Лиз была в восторге. Дом показался идеальным: спальня для них, спальня для Джил, гостевая комната, огромная просторная гостиная с обеденной зоной и веранда, скрытая от посторонних глаз, где при желании можно было даже загорать нагишом, хотя, конечно, если Джил не было дома. Лиз была просто счастлива. Они решили, что поселятся там на два месяца и Берни будет каждый день приезжать и ездить оттуда на работу, но не прошло и двух недель, как Лиз свалилась с простудой. Лечение не приносило облегчения, и Берни позвонил отцу. Лу рекомендовал хорошего врача и антибиотики. Лиз постоянно чувствовала тяжесть в голове, к вечеру ее тошнило, сил не было. На второй месяц их пребывания в Стинсон-Бич ей немного полегчало, но не настолько, чтобы она могла по-настоящему наслаждаться этим местом, хотя Джил вовсю веселилась, а вечерами бегала по берегу с Берни. Лиз же страдала: едва могла пройти немного по улице, и ее начинало тошнить. У нее даже не было настроения ехать в город подобрать себе платье для премьеры оперы. Еще до отъезда она выбрала черный атласный наряд от Галаноса с открытым плечом и кружевной накидкой. Наконец сразу после Дня труда она все-таки заехала в магазин примерить его, и тут ее ждал сюрприз.

– Какой это размер?

Обычно Лиз носила шестой размер, но платье, которое принесли, оказалось ей мало, она даже не смогла его застегнуть. Продавщица посмотрела на ярлык, потом на Лиз:

– Восьмой, миссис Файн.

– Ну как тебе платье? – заглянул в примерочную Берни. Лиз сердито посмотрела на него:

– Ужасно.

Не может быть, чтобы она поправилась! Правда, она чувствовала недомогание. Надо наконец сходить к врачу, а то через неделю начнутся занятия в школе, и тогда будет сложнее.

– Ты слишком много лопала на побережье?

Берни понял, что Лиз права: молния на боку не сходилась, между ее краями оставалось три-четыре дюйма загорелого тела.

– Можно его расставить? – спросил Берни у стоявшей в сторонке портнихи, которая подгоняла одежду.

Он знал, что платье очень дорогое, и вносить в него существенные изменения было бы сродни святотатству. Лучше было бы заказать другой размер, а это вернуть, вот только теперь у них не осталось времени. Если платье нельзя расширить, то Лиз придется надеть на премьеру что-то другое. Портниха покачала головой, обхватила ладонями талию Лиз и вопросительно взглянула на нее:

– Мадам за лето прибавила в весе?

Эту француженку Берни привез из Нью-Йорка. Она уже давно работала в «Уольфс», а до этого в «Пату», и с Лиз она была знакома: подгоняла по фигуре свадебное платье и наряд к открытию оперного сезона в прошлом году.

– Маргарет, не знаю. Мне не казалось, что я поправилась.

На побережье она носила свободную удобную одежду, трикотажные спортивные костюмы, старые рубашки-балахоны, даже в магазин на примерку надела бесформенное хлопковое платье.

Лиз посмотрела на Берни и вдруг улыбнулась:

– О боже!

– Что с тобой?

Берни встревожился, но Лиз улыбалась. Сначала она побледнела, потом порозовела, расхохоталась и, бросившись Берни на шею, принялась целовать. Он был совершенно ошарашен. Продавщица и портниха тактично удалились из примерочной. Им нравилось обслуживать Лиз, она всегда была любезна, к тому же они с Берни любили друг друга, а с такими людьми всегда приятно иметь дело.

– Дорогая, в чем дело?

Берни озадаченно смотрел на Лиз, а та все еще счастливо улыбалась, несмотря на неудачу с платьем или как раз из-за нее.

– Думаю, антибиотики мне не понадобятся.

– Почему?

– Скорее всего, твой отец ошибся.

– Много ты понимаешь, – возразил Берни.

– Вот именно. Я думаю, это никакой не синусит.

Лиз опустилась на стул и посмотрела на Берни снизу вверх, улыбаясь от уха до уха. И тут он понял. Посмотрел на платье, потом снова на Лиз:

– Ты уверена?

– До этой минуты я даже не думала об этом, но теперь да, почти уверена. Просто пока мы жили на побережье, я как-то не обращала на это внимания.

Лиз только сейчас внезапно поняла, что у нее задержка месячных: так плохо себя чувствовала, что даже этого не заметила.

На следующий день врач подтвердил ее подозрения: она на седьмой неделе беременности. Лиз поспешила в магазин сообщить новость Берни и застала его в кабинете. Как только Лиз вошла, он оторвался от бумаг и с надеждой посмотрел на нее:

– Ну?

Он затаил дыхание, а Лиз с улыбкой выпалила:

– Поздравляю, папочка!

Берни вскочил, с радостным воплем схватил ее в объятия и принялся кружить.

– Ура! Мы сделали это! Ха-ха… Ты забеременела!

Они смеялись и целовались, а его секретарша недоумевала, что там, за дверью, делается. Они не выходили из кабинета довольно долго, а когда наконец вышли, оба выглядели невероятно довольными.

В обычную осеннюю командировку в Нью-Йорк Берни поехал один. После этого ему еще нужно было лететь в Париж, и он рассудил, что Лиз это будет тяжело. Он хотел, чтобы она побольше отдыхала, правильно питалась, дышала свежим воздухом. Перед отъездом он велел Джил заботиться о матери. Сначала, когда они только рассказали девочке о пополнении в семье, она не знала, как реагировать, а через некоторое время даже обрадовалась.

– Это будет как кукла, только живая, – объяснил Берни.

Особенно ей понравилось, когда он сказал, что мечтает о маленьком мальчике, а она всегда будет его любимой девочкой. Джил пообещала заботиться о мамочке в его отсутствие.

В первый же вечер в Нью-Йорке Берни пригласил родителей на ужин в «Ридженси», где остановился. Он вошел в зал с такой загадочной улыбкой, что родители, которые уже ждали его за столиком, всполошились, а мать с подозрением спросила:

– Что-то случилось?

– И да, и нет.

– Тебя что, уволили?

Берни рассмеялся и заказал бутылку «Дом Периньон». Мать сверлила его взглядом.

– Ты возвращаешься в Нью-Йорк?

– Пока нет. У меня новость получше.

– Вы куда-то переезжаете?

Рут все еще смотрела на сына с подозрением, но отец уже улыбался. И когда официант принес шампанское, мужчины многозначительно переглянулись, а Берни поднял бокал и провозгласил:

– За бабушку и дедушку!

Рут растерялась, как громом пораженная, откинулась на спинку стула и уставилась на сына огромными от удивления глазами:

– Не может быть! Лиз…

В кои-то веки его мать не находила слов, из глаз ее брызнули слезы. Берни кивнул, широко улыбаясь, и накрыл ее руку своей:

– Мама, у нас будет малыш.

Берни был так счастлив, что с трудом владел собой. Отец поздравил его, а мать принялась расспрашивать, как Лиз себя чувствует, как к новости отнеслась Джил.

– Сначала была немного ошарашена, но Лиз хотела найти для нее литературу, которая поможет справиться с негативными чувствами.

Рут нахмурилась:

– Ты стал говорить, как калифорнийцы. Они забыли нормальный английский. Смотри не превратись в одного из них.

Об этом она беспокоилась с того самого момента, когда он уехал, но сейчас к ее тревогам добавилась новая, чему она, похоже, была только рада.

– Лиз принимает витамины? – не дожидаясь ответа сына, она повернулась к мужу. – Сегодня вечером мы ей позвоним, и ты должен с ней поговорить. Объясни, как она должна питаться, какие принимать витамины.

– Рут, я уверен, что ей все сказал гинеколог.

– Что они все понимают? Вдруг это какой-нибудь хиппи в туфлях на веревочной подошве, который втирает ей в голову травы и советует спать голой на пляже? – она строго посмотрела на сына. – Когда придет время рожать, вы все должны быть здесь! Ребенок должен родиться в Нью-Йорке, в хорошей клинике, там, где твой отец может за всем проследить.

– Рут, я уверен, что и в Сан-Франциско есть хорошие клиники, – оба мужчины улыбались, а Рут была сама не своя. – Берни наверняка держит все под контролем.

Конечно, так и было. Он уже ходил к врачу вместе с Лиз, и гинеколог, которого ей посоветовали друзья, ему понравился. Они уже начали ходить на занятия по подготовке к родам. Лиз была решительно настроена рожать естественным путем и чтобы Берни присутствовал при родах, поддерживал ее. При мысли об этом он все еще нервничал, но Лиз ничего не говорил и твердо намеревался исполнить ее желание.

– Мама, не волнуйся. Перед отъездом мы с Лиз вместе ходили к врачу. Мне он показался вполне компетентным. Более того, он даже из Нью-Йорка.

Берни знал, что это обнадежит мать, но она его не слушала, ее мысли зацепились за то, что он сказал раньше.

– Ты ходил с ней к врачу? Что ты имеешь в виду? Надеюсь, ты ждал за дверью?

Берни налил ей еще шампанского и улыбнулся:

– Нет, мама, теперь это происходит по-другому: отец принимает участие во всем.

– Но ты же не будешь присутствовать при родах?

Рут была в ужасе и считала эту новую моду – так называемые партнерские роды – отвратительной. В Нью-Йорке это тоже практиковали, но она не могла себе представить более ужасной ситуации, чем когда мужчина наблюдает за родами своей жены.

– Непременно буду! Так хочет Лиз.

– По-моему, это отвратительно, – она поморщилась и заговорщически понизила голос: – Ты знаешь, что, если увидишь, как рождается ребенок, ты никогда не сможешь относиться к ней по-прежнему? Поверь моему слову. Я слышала такие рассказы, от которых просто тошнит. Кроме того, ни одна уважающая себя женщина не захочет, чтобы ее муж там находился. Это зрелище не для мужчины.

– Мама, нет ничего ужасного или неприличного в том, чтобы видеть, как твоя жена рожает ребенка.

Берни очень гордился Лиз и хотел видеть, как их малыш приходит в этот мир. Ничто не вызывало у него отвращения, разве что немного пугало. Он знал, что и Лиз немного нервничает, хотя уже проходила через это. Но все это еще впереди, у них есть время.

К концу обеда Рут не только продумала все приданое для будущего ребенка и перечислила все лучшие детские сады в Уэстчестере, но и напророчила внуку профессию юриста.

Они выпили много шампанского и когда уходили, Рут немного пошатывалась, но для Берни это был лучший обед с матерью за много лет. Он передал родителям приглашение от Лиз и, по-видимому, тоже был не очень трезв, раз его не пугала перспектива, что родители остановятся в их доме.

Пока они ждали, когда швейцар поймает для них такси, Берни с грустью смотрел на проносившиеся мимо автомобили, спешивших прохожих, маленькие магазинчики на Медисон-авеню всего в нескольких футах от них. Его любовь к Нью-Йорку никогда не угаснет, а Сан-Франциско он до сих пор воспринимал как ссылку, как ни пытался убедить себя, что именно там нашел счастье с Лиз.

Рут еще подлила масла в огонь:

– Я очень хочу, чтобы вы поскорее вернулись домой. Особенно сейчас.

Все они думали о Лиз и ребенке, которого она носит. Мать вела себя так, словно этот ребенок был подарком специально дня них.

– Береги себя.

Наконец перед ними остановилось такси. Мать крепко обняла сына, потом отступила на шаг, и он увидел, что в ее глазах блестят слезы.

– Желаю удачи вам обоим.

– Спасибо, мама.

Берни пожал ей руку, бросил взгляд, полный теплоты, на отца, отец ответил ему тем же, они оба помахали сыну и уехали, а Берни медленно вернулся в отель.

На следующий день, когда Берни уезжал, город был окутан серым покрывалом, лило как из ведра, но для него Нью-Йорк все равно был прекрасен. Пока самолет набирал высоту, Берни думал о родителях. Им, должно быть, нелегко, когда сын так далеко. Теперь, когда у него появилась дочь, он стал лучше их понимать. Ему бы тоже не понравилось, если бы его сын жил так далеко. Потом, устроившись поудобнее, он улыбнулся и подумал о Лиз и их будущем малыше. Берни надеялся, что ребенок будет похож на нее. Он хоть и мечтал о сыне, но не возражал бы и против маленькой девочки… С этой мыслью он задремал и проспал большую часть полета.

Неделя в Париже пролетела быстро, оттуда он отправился в Рим, потом в Милан. На этот раз он побывал еще в Дании и Берлине, а перед отъездом провел несколько встреч в Лондоне. Поездка была очень успешной. Когда Берни вернулся после трехнедельного отсутствия, Лиз стала похожа на медвежонка и выглядела очень забавно. Ничего из своей прежней одежды она больше не могла надеть, а когда лежала в постели, то казалось, что она проглотила большую дыню.

После того как они перестали заниматься любовью, Лиз встала с постели, но, поймав на себе взгляд Берни, вдруг застеснялась, схватила его рубашку и прикрылась.

– Не смотри на меня. Я такая толстая… сама себе противна.

– Толстая? Ты с ума сошла! Ты прекрасна, еще красивее, чем всегда!

Он подошел и нежно сжал ее ягодицы, потом погладил округлость живота.

– Есть предположения, мальчик это или девочка?

Лиз с улыбкой пожала плечами:

– Живот больше, чем с Джил на таком же сроке, но это ничего не значит.

Потом добавила с надеждой:

– Может быть, мальчик, ты ведь этого хочешь?

Берни чуть склонил голову:

– Знаешь, на самом деле это неважно, лишь бы малыш родился здоровым. Когда нам снова к врачу?

Лиз спросила с тревогой:

– Ты правда хочешь в этом участвовать?

Берни был удивлен: ведь все уже решено, – но потом вдруг понял:

– С тобой побеседовала моя дражайшая матушка?

Лиз покраснела и пожала плечами, словно хотела отмахнуться от вопроса и одновременно ответить. Берни привлек ее к себе и крепко обнял:

– Для меня ты прекрасна. И я хочу разделить с тобой все: и хорошее, и страшное, и чудо рождения. Мы оба сделали этого ребенка и теперь пройдем этот путь вместе, насколько возможно. Ты не против?

Было видно, что Лиз испытала облегчение: когда посмотрела на Берни, глаза ее блестели от слез.

– Ты уверен, что после этого у тебя не появится ко мне отвращение?

У Лиз был такой встревоженный вид, что он засмеялся, вспоминая, что они только что вытворяли в постели. Он нежно поцеловал ее и махнул рукой в сторону кровати:

– Разве было похоже, что я испытаю к тебе отвращение?

Лиз довольно захихикала и крепко обняла мужа:

– Ладно, извини.

В этот момент в дверь позвонили. Они бросились одеваться и едва успели до появления Джил и Трейси. Берни подбросил девочку в воздух, а потом стал показывать подарки, которые привез из Европы. Только через несколько часов Лиз и Берни смогли снова остаться наедине.

Она свернулась калачиком в кровати рядом с ним, они немного поговорили о его работе, о магазине, о его поездке и о ребенке, которого она носит. В последнее время Лиз больше всего интересовало именно это, и Берни не возражал. Это был их общий ребенок, и он очень гордился Лиз. Он обнял ее, и она, засыпая, довольно мурлыкала, как сытая кошка.

Родители Берни приехали на следующий день после начала рождественских каникул. Лиз и Джил встречали их в аэропорту. Лиз уже заметно округлилась и стала ходить, как уточка. Рут привезла с собой целый чемодан приданого для младенцев, причем обоего пола, на всякий случай, и брошюры о здоровье как беременных, так и рожениц (Лу по ее настоянию взял их в клинике). У нее также были наготове советы времен ее бабушки. В зале получения багажа, внимательно оглядев Лиз в профиль, она заявила, что у них будет мальчик, чем всех очень обрадовала.

Рут и Лу пробыли в Сан-Франциско неделю, потом повезли Джил в Диснейленд, чтобы Берни и Лиз могли отпраздновать годовщину свадьбы. Празднование растянулось на три ночи. Саму годовщину они отметили в «Летуаль», а вернувшись домой, всю ночь занимались любовью. На следующий вечер они отправились на благотворительную ярмарку в «Уольфс», а в новогоднюю ночь встречались с друзьями, после чего опять отправились в любимый «Летуаль».

Это были прекрасные несколько дней, но, когда вернулись родители, Рут сказала сыну, что, по ее мнению, Лиз выглядит ужасно: бледная, усталая, изможденная. Кроме того, ее начали беспокоить боли в бедрах и спине.

– Почему бы тебе не отвезти ее куда-нибудь?

– Наверное, нужно. Вот только получится ли…

В последнее время Берни так много работал, что как-то об этом не подумал. В этом году ему придется трудно: рождение ребенка ожидалось как раз ко времени его ежегодной поездки в Нью-Йорк.

Мать сердито погрозила ему пальцем:

– Бернард, не пренебрегай своими обязанностями.

Он рассмеялся:

– Ты вообще-то чья мать, ее или моя?

Иногда ему было жаль Лиз, ведь у нее вообще не было родственников, только Джил. Хоть мать его частенько и раздражала, все же было приятно сознавать, что кому-то он небезразличен.

– Не умничай. Ей просто необходимо сменить обстановку до рождения малыша.

На этот раз Берни все-таки последовал совету матери и увез Лиз на несколько дней на Гавайи. Джил с собой они не взяли, из-за чего она очень долго на них дулась. Берни заранее забронировал билеты и отель и принес из магазина одежду для беременных, рассчитанную на тропический климат. Джил была поставлена перед фактом, и через три дня они уехали, а когда вернулись, Лиз была загорелой, посвежевшей и отдохнувшей и чувствовала себя значительно лучше, если не брать во внимание изжогу, боли в спине и отекшие ноги. Но ее врач не увидел в этом ничего страшного, просто рекомендовал исключить соленое и меньше пить.

– Ох, Берни, у меня такое чувство, что я никогда не стану прежней.

Лиз прибавила больше тридцати фунтов, а до родов было еще два месяца, но Берни она по-прежнему казалась очаровательной. Даже немного округлившееся лицо ее не портило, напротив, сделало моложе. Лиз всегда правильно одевалась и выглядела опрятно, но желание Берни ослабло. Кроме того, Лиз иногда жаловалась на боль во время секса, и он очень боялся причинить вред ребенку, особенно если они, как частенько бывало, очень распалялись. А потом Лиз вообще потеряла к этому интерес. Вскоре ей стало даже трудно двигаться, и она была рада, что больше не нужно ходить на работу. Она бы не выдержала больше ни часа, когда надо стоять и держать под контролем класс.

Перед ее уходом в предродовой отпуск ученики устроили для нее вечеринку. Каждый принес что-то сделанное своими руками: пинетки, кофточки, шапочки, и кучу подарков она получила от коллег-учителей. И, разумеется, Берни чуть ли не каждый день приносил из магазина еще какую-нибудь вещицу для новорожденного. В конце концов у Лиз накопилось столько вещей, что хватило бы на дюжину младенцев, но видеть все это было приятно. Теперь она уже с нетерпением ждала, когда все это произойдет, начала нервничать из-за предстоящих родов и стала плохо спать. По ночам Лиз, случалось, ходила по комнатам, или садилась в гостиной вязать, или смотрела ночные передачи по телевизору, или уходила в чистенькую, как с иголочки, детскую и сидела там, думая, как все будет, когда ребенок родится.

Однажды днем она сидела там в кресле-качалке, которое Берни раскрасил для нее всего две недели назад, и дожидалась Джил из школы, когда зазвонил телефон. Сначала Лиз не хотела подходить, но, поскольку могло случиться все, что угодно, со вздохом встала с кресла, опираясь на руки, потерла спину и медленно побрела в гостиную.

– Алло?

– Добрый день.

Мужской голос показался Лиз знакомым, но она не могла вспомнить, откуда. Скорее всего, реклама, кто-то что-то попытается ей продать.

– Да?

– Как поживаешь?

Отчего-то у нее по спине побежали мурашки.

– Кто это?

Лиз старалась говорить непринужденно, но пока стояла с телефонной трубкой в руке, у нее сбилось дыхание. В этом голосе было что-то зловещее, но она не могла понять, в чем дело.

– Ты меня не помнишь?

– Нет.

Надеясь, что это просто чья-то глупая шутка, Лиз собралась было повесить трубку, но голос быстро произнес:

– Лиз, подожди!

Это была не просьба, а приказ. Голос внезапно утратил доброжелательность, и ей вдруг стало понятно, кто это… Но этого не могло быть, он просто похож… Она замерла с телефонной трубкой в руке, не в силах произнести ни слова.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Я не знаю, кто вы.

– Черта с два не знаешь! – звонивший засмеялся: злобно, хрипло. Лиз всегда боялась его смеха. Теперь она точно знала, кто это. Чего она не знала, так это того, как он ее нашел и зачем, и сомневалась, что хочет это знать. – Где моя дочь?

– Какая разница?

Это был Чендлер Скотт – мужчина, который сделал ей ребенка (это совсем не то же самое, что быть отцом ее ребенка). То, что он сделал, имело отношение к Лиз, но не имело никакого отношения к ребенку. Отцом Джил был Берни Файн, а с этим человеком Лиз больше не желала иметь ничего общего. Именно это она ему и сказала.

– Что ты имеешь в виду?

– Чен, ты пять лет ее не видел, она тебя даже не знает. – «И не знает, что ты жив», но об этом Лиз не стала упоминать. – Мы больше не хотим тебя видеть.

– Я слышал, что ты снова вышла замуж. – Лиз посмотрела на свой живот и улыбнулась. – Наверняка у твоего муженька водятся деньги.

Это было отвратительно. Лиз разозлилась:

– Какая тебе разница?

– Я хочу знать, что у моего ребенка все хорошо, вот какая! Вообще-то, думаю, я должен ее увидеть. То есть, в конце концов, она должна знать, что у нее есть настоящий отец, который о ней думает.

– Правда? Если тебя это так беспокоит, следовало сообщить ей об этом давным-давно.

– Откуда мне было знать, где вы? Ты исчезла.

Это напомнило Лиз еще кое о чем, чего она не понимала. От волнения и злости ее сердце так и колотилось. Когда-то она очень многое хотела ему сказать, но это было давным-давно, то время прошло.

– Как ты меня нашел?

– Это не составило труда: в старой телефонной книге есть твоя фамилия по мужу, а ее мне сказала твоя бывшая квартирная хозяйка. Как Джил?

Услышав имя дочери из уст Чендлера, Лиз невольно стиснула зубы:

– Прекрасно.

– Думаю, я как-нибудь загляну поздороваться, – он пытался говорить небрежно.

– Не трать время. Я не позволю тебе ее увидеть.

Джил думала, что он умер, и Лиз не хотела ничего менять.

– Но ты не можешь прятать от меня мою дочь! – в его голосе появились неприятные нотки.

– Вот как? Это еще почему?

– Попробуй объяснить это судье.

– А ты сможешь сказать, почему бросил ее? Уверена, он вряд ли тебе посочувствует.

В дверь позвонили, и сердце Лиз забилось еще сильнее. Это Джил. Она не должна знать, с кем разговаривает ее мать.

– Как бы то ни было, Чен, убирайся из нашей жизни! Или, если тебе так понятнее, пошел к черту!

– Не так быстро. Сегодня днем я встречаюсь с адвокатом.

– Зачем?

– Хочу увидеть моего ребенка.

Снова прозвенел дверной звонок, и Лиз крикнула, чтобы немного подождали.

– Зачем тебе это? И что дальше? Опять исчезнешь? Просто оставь нас в покое.

– Если это именно то, чего хочешь ты, тебе придется со мной встретиться.

Понятно: очередная афера. Он намерен ее шантажировать из-за денег, можно было сразу догадаться.

– Где ты остановился? Я перезвоню.

Он продиктовал ей номер телефона в округе Марин, и Лиз его записала.

– Надеюсь услышать твой звонок до вечера.

– Услышишь, – вешая трубку, Лиз процедила сквозь зубы: – Подонок.

Она пошла открыть дверь и впустить Джил. Девочка барабанила по двери коробкой для завтраков, и на черной краске осталась большая отметина. Увидев ее, Лиз накричала на дочь, та заплакала и убежала в свою комнату. Лиз вошла к ней, села на кровать, сама чуть не плача.

– Прости меня, дорогая, сегодня был тяжелый день.

– У меня тоже. Я потеряла ремень.

Джил была в розовой юбке, которую носила с белым ремнем. Берни купил ей его в «Уольфс», и он ей очень нравился.

– Папа купит тебе другой.

Джил немного успокоилась, но все еще шмыгала носом. Лиз раскрыла объятия, и девочка не очень охотно, но все же подошла к ней. Это было непростое для них всех время. Берни нервничал: каждый вечер, ложась в кровать, он ожидал, что у жены вот-вот начнутся роды. Джил не очень понимала, как появление нового члена семьи повлияет на ее жизнь. Ничего удивительного, что они иногда срывались друг на друга, и внезапное появление Чендлера Скотта, конечно, не улучшило дело.

Потом Лиз дала девочке стакан молока и печенье, которое испекла утром. Перекусив, Джил отправилась к себе делать уроки, а Лиз вернулась в гостиную и позвонила Берни по личному номеру. Он снял трубку, но, судя по голосу, был очень занят.

– Привет, дорогой, тебе неудобно разговаривать?

Лиз чертовски устала, у нее периодически тянуло живот, особенно когда нервничала, как сейчас, после разговора с Ченлером.

– Нет-нет, все нормально, – Берни вдруг спохватился. – Что, началось?

Лиз засмеялась:

– Нет.

До родов оставалось еще две недели, но они могли начаться и чуть раньше или позже, как ей не раз напоминал врач.

– У тебя все в порядке?

– Более или менее… – Лиз очень нужно было рассказать ему о Чендлере Скотте до того, как он вернется домой. Она не хотела, чтобы Джил случайно их подслушала. – Сегодня кое-что произошло: мне позвонил Чендлер Скотт.

В трубке повисла напряженная тишина, потом Берни уточнил:

– Твой бывший муж?

– Если можно его так назвать: мы и вместе-то прожили всего месяца четыре.

– Откуда он взялся?

– Вероятно, вышел из тюрьмы.

– Как же он тебя нашел?

– Через хозяйку квартиры, которую я раньше снимала. Как я поняла, она сказала ему мою новую фамилию, а он по справочнику нашел телефон.

– Что ему надо?

Лиз неловко растянулась на диване. Сейчас ей все было неудобно: сидеть, стоять, лежать, даже дышать было тяжело. У нее было ощущение, что ребенок огромный и постоянно ворочается.

– Он заявил, что хочет увидеть Джил.

– Но зачем? – удивился Берни.

– Вообще-то я не думаю, что он и в самом деле хочет ее видеть. Он сказал, что хочет обсудить это с нами, и если мы не договоримся, то он пойдет в суд насчет права навещать дочь.

– Как по мне, это смахивает на шантаж.

– Так оно и есть. Но я думаю, нам нужно с ним поговорить. Я сказала, что мы ему позвоним сегодня вечером. Он дал мне номер своего телефона, это в округе Марин.

– Я сам с ним поговорю, а ты держись от этого подальше.

Берни не на шутку встревожился: этот тип появился на редкость не вовремя, Лиз сейчас совершенно не нужны такие волнения.

– Я думаю, нам самим стоит поговорить с юристом. Возможно, у него уже нет никаких прав.

– Неплохая мысль. Я наведу справки до того, как вернусь домой.

– Ты знаешь, к кому обратиться?

– У нас есть юрисконсульт, попрошу его кого-нибудь порекомендовать.

Берни повесил трубку, а Лиз пошла узнать, закончила ли Джил домашнюю работу по математике. Та как раз закрывала учебник.

– Папа принесет мне сегодня новый ремень? – спросила девочка с надеждой.

Лиз со вздохом села:

– Ох, дорогая, я забыла попросить… Ничего, сегодня вечером все исправим.

– Ну мама!

Джил заплакала. Лиз и сама готова была расплакаться: все вдруг стало казаться мрачным. В последнее время ей было тяжело даже просто двигаться, она ходила вперевалку, жутко болела спина. Но ей так не хотелось сделать жизнь Джил еще сложнее! Бедняжка и так взбудоражена, ведь у нее появится братик или сестренка, и все изменится. Все еще со слезами на глазах, она забралась к матери на колени, как будто сама захотела быть маленькой, и Лиз обняла ее. После этого им обеим полегчало, и они отправились на долгую прогулку. По пути они купили несколько журналов, а Джил попросила купить еще цветы, чтобы подарить Берни, когда вернется с работы. Лиз позволила самой выбрать, и девочка выбрала ирисы и нарциссы.

– А малыш скоро появится? – спросила Джил, когда они медленно шли обратно.

Джил смотрела на мать немного со страхом и почти с надеждой, чтобы он вообще не появился, но школьный психолог сказал Лиз, что девочка уже в состоянии справляться с такими ситуациями. Он считал, что как только ребенок родится, она довольно быстро привыкнет к новому положению дел, но Лиз начала в этом сомневаться.

– Да, дорогая, а то я уже изрядно устала быть таким бегемотом.

Они рассмеялись и пошли дальше, взявшись за руки.

– Ты не такая уж и страшная. Вот мама Кэти действительно выглядела ужасно, у нее было такое толстое лицо, прямо как у свиньи, – Джил состроила такую гримасу, что Лиз засмеялась, – и у нее на ногах были такие синие кривые полоски.

– Варикозные вены, – объяснила Лиз. Ей повезло, у нее ничего подобного не появилось.

– Наверное, это ужасно – носить в животе ребенка, а?

– Вовсе нет, это прекрасно. Сейчас, конечно, тяжело, но ведь скоро все закончится, все неприятности забудутся. Если ребенок от мужчины, которого ты любишь, что это самое прекрасное на свете.

– А моего папу ты любила? – вдруг спросила Джил.

Лиз слегка опешила: удивительно, что девочка задала этот вопрос именно сегодня, когда Чендлер Скотт объявился после стольких лет, когда не давал о себе знать. Своим звонком он напомнил Лиз, как сильно она его ненавидела, но она не могла сказать это дочери да и сомневалась, что когда-нибудь сможет. Лиз опасалась, что это может повлиять на самооценку девочки.

– Да, любила, и очень сильно.

– Отчего он умер?

Джил впервые задала этот вопрос. Лиз даже подумала, уж не услышала ли она что-нибудь.

– С ним произошел несчастный случай.

– Автокатастрофа?

Лиз решила, что этот вариант не хуже любого другого.

– Да. Он умер мгновенно, нисколько не страдал, – она подумала, что для девочки это может быть важно.

– Наверное, для тебя это было большое горе.

– Да, – солгала Лиз.

Они почти дошли до дома, и Лиз дышала как паровоз.

Едва оказавшись внутри, она сразу же плюхнулась на кухонный табурет, а Джил тем временем поставила цветы для Берни в вазу. Потом со счастливой улыбкой девочка посмотрела на мать:

– Я так рада, что теперь у меня опять есть папа!

– Да, дорогая.

Джил отнесла вазу с цветами в гостиную, а Лиз принялась готовить ужин. Берни предлагал нанять помощницу, но она отказалась и сама готовила каждый вечер ужин, пекла хлеб и подавала каждому его любимый десерт. Она не знала, как будет себя чувствовать после родов и сколько у нее будет времени, поэтому стремилась побаловать их, пока есть возможность, и делала это с удовольствием. От любимых лакомств Берни поправился на десять фунтов и шутил, что они с женой забеременели вместе.

В тот вечер он пришел домой раньше, суетился вокруг них обеих, поблагодарил Джил за цветы. Только когда девочка ушла спать и они остались одни, он перестал скрывать тревогу. Плотно закрыв дверь в комнату Джил и дверь их спальни и для верности еще включив телевизор, он обратил взгляд на Лиз.

– Пибоди, наш корпоративный юрисконсульт, посоветовал мне одного адвоката, некоего Гроссмана. Я поговорил с ним сегодня днем. Он считает, что дело плохо: у этого типа и правда есть кое-какие права.

– Неужели? – поразилась Лиз. Ей было неудобно сидеть в изножье кровати: у нее опять была одышка, и она чувствовала себя совершенно несчастной. – После стольких лет? Как это может быть?

– Дело в том, что в этом штате очень либеральные законы, – сейчас Берни как никогда жалел, что не вернулся в Нью-Йорк до этой истории. – По-видимому, если бы я официально удочерил Джил, он бы уже ничего не смог сделать, но увы!

Теперь, после разговора с адвокатом, Берни так корил себя, что не настоял на удочерении, что готов был локти кусать от досады.

– Но ведь он же бросил ее! Бросил нас обеих!

– Это нам может помочь выиграть дело, но беда в том, что нет доказательств. Все зависит от судьи. Пока будет длиться разбирательство, ему временно дадут право на встречи с ребенком – так сказать, ради справедливости.

– Ради всего святого! Он же несколько раз сидел в тюрьме, он мошенник, мерзавец!

Никогда еще Берни не видел Лиз такой взволнованной: похоже, она действительно ненавидела этого типа, и, видит бог, у нее были на то основания.

– Неужели они доверят ему ребенка?

– Судя по всему, да. Закон исходит из предположения, что биологический отец не может навредить ребенку, пока не доказано обратное. То есть сначала они разрешат ему навещать Джил, потом мы подадим в суд, чтобы это оспорить, но в любом случае нам придется объяснить ей, кто он такой, почему к ней приходит и как мы к этому относимся.

Лиз ужаснулась – так же, как ужаснулся Берни, когда днем поговорил с адвокатом, – поэтому он решил рассказать все.

– Гроссман считает, что мы вряд ли выиграем дело. Законы этого штата очень благосклонны к правам отца, поэтому, каким бы он ни был подонком, судья может решить, что он имеет определенные права, несмотря ни на что, если не избивает ребенка или не проявляет иной вид насилия. Но даже если родитель жестоко обращается с ребенком, ему все равно позволят с ним видеться, только будут приняты определенные меры для защиты ребенка. Веселенькая перспектива, да?

Берни так разошелся, что забыл про состояние Лиз, и спохватился, только увидев, что она плачет: его жена сейчас не в том состоянии, чтобы спокойно реагировать на ситуацию.

– Ох, милая, прости, мне не следовало тебе все это рассказывать.

– Но если это правда, я должна ее знать, – она всхлипнула. – Мы можем что-нибудь сделать, чтобы от него избавиться?

– И да и нет. Гроссман был со мной откровенен. Откупаться от этого типа незаконно, но мы не первые, кто это делает. Гроссман подозревает, что ему нужны только деньги. Очень маловероятно, что после столь долгого отсутствия он вдруг загорелся желанием научить свою дочь кататься на велосипеде. Скорее всего, ему просто нужна какая-то сумма, чтобы продержаться, пока опять не попадет за решетку. Беда в том, что он станет приходить за деньгами снова и снова, это будет как бездонная бочка.

И все-таки в данный момент Берни испытывал искушение попытаться откупиться от Скотта, если есть хоть какая-то вероятность, что это избавит их от него навсегда. По дороге домой он обдумывал это и решил, что готов дать вымогателю десять тысяч долларов, чтобы никогда больше его не видеть. Он бы дал и больше, но боялся, что это может разжечь аппетит мерзавца. Он поделился своими соображениями с Лиз, и она согласилась.

– Позвоним ему?

Лиз хотела поскорее покончить с этим делом. Протягивая Берни листок, на котором она записала телефон Чендлера, она почувствовала, что сердце ее того и гляди выскочит из груди.

– Я сам с ним поговорю: не хочу, чтобы ты в этом участвовала. Кто знает, вдруг это просто уловка, чтобы снова привлечь твое внимание? Тогда чем меньше ему потакать, тем лучше.

Доводы звучали разумно, и Лиз с радостью согласилась предоставить ему самому заниматься этим делом.

Берни позвонил и попросил к телефону Чендлера Скотта. Ждать пришлось довольно долго. Когда тот ответил, Берни дал Лиз послушать мужской голос в трубке, чтобы она подтвердила, что на другом конце провода тот, кто им нужен. Она кивнула и жестом показала, что это Чендлер. Дальше за дело взялся Берни.

– Мистер Скотт? Моя фамилия Файн.

– А? – Скотт сообразил не сразу. – А, да, ты новый муж Лиз.

– Верно. Как я понял, сегодня вы звонили и предложили заключить сделку. – Гроссман предупредил Берни, чтобы не упоминал о ребенке и не говорил, за что деньги, на случай, если Скотт записывает разговор. – Мы готовы обсудить этот вопрос.

Скотту понравилось, что Файн не ходил вокруг да около, хотя было бы занятно поболтать с Лиз, а сразу приступил к делу.

– Тогда, возможно, нам нужно встретиться и обсудить это? – Скотт тоже говорил осторожно, словно чего-то опасался. Может, полиции?

Лиз подумала: одному богу известно, во что Чендлер вляпался на сей раз.

– Думаю, в этом нет необходимости. Мой клиент предлагает вам десять тысяч за полный пакет, один платеж за все предыдущие услуги, единственный и окончательный.

Всем троим был понятен смысл этих слов. На том конце провода повисло долгое молчание. Наконец Скотт настороженно спросил:

– Мне придется что-то подписать?

– В этом нет необходимости.

Берни и хотел бы получить от Скотта расписку, но Гроссман предупредил, что она не будет стоить даже бумаги, на которой написана.

Скотт перешел сразу к делу, и у Берни сложилось впечатление, что ему не терпится получить деньги.

– Как мне передадут их?

«В коричневом бумажном пакете, на автобусной остановке». Берни чуть не рассмеялся, вот только дело было совсем не смешное. И ради их всех, особенно ради Лиз, которой не нужны такие волнения перед самыми родами, он хотел избавиться от этого мерзавца как можно скорее.

– Я буду рад передать их вам сам.

– Наличными?

– Конечно.

Сукин сын! Все, что ему нужно, это деньги, на дочь ему наплевать, как Лиз и подозревала.

– Готов передать их вам завтра.

– Где вы живете?

Хорошо, что хотя бы их адрес не указан в телефонном справочнике! Сейчас Берни был очень рад, что позаботился об этом. Встречаться со Скоттом в своем кабинете он тоже не хотел, лучше где-нибудь в баре или в ресторане, да хоть в дверях. Все это начинало напоминать низкопробный боевик. Берни задумался, какое место встречи предложить.

– Встретимся в «Гаррис» на Юнион-стрит в обеденный перерыв. В полдень.

Бар находился всего в половине квартала от «Уольфс», и, передав деньги, Берни мог зайти домой проведать Лиз.

– Отлично! – радостно и совершенно беззаботно согласился Чендлер Скотт. – До завтра.

Он быстро повесил трубку.

Берни повернулся к Лиз:

– Он согласен.

– Как ты думаешь, это все, что ему нужно?

– Пока – да. Думаю, для него это очень большая сумма, и сейчас он позабыл обо всем остальном. Беда в том, что, как предупредил Гроссман, он может требовать с нас деньги бесконечно, но с этой проблемой придется разбираться, когда она возникнет. – Берни было не по средствам платить Скотту каждый месяц. – Если повезет, к тому времени, когда ему опять понадобятся деньги, мы будем жить в Нью-Йорке, и он не сможет нас найти. Думаю, при переезде не стоит сообщать хозяйке этого дома наш новый адрес или нужно просто ее предупредить, чтобы ни с кем не делилась никакой информацией.

Лиз кивнула. Берни прав: когда они переедут в Нью-Йорк, Чендлер скорее всего не сможет их разыскать.

– Я не хотел назначать встречу в магазине: незачем ему знать, как нас найти.

Лиз посмотрела на мужа с благодарностью и покачала головой:

– Ах, дорогой, мне так жаль, что я втянула тебя в эту историю! Обещаю: верну деньги, как только накоплю.

– Не говори ерунды! – Берни обнял ее. – Завтра мы с этим покончим.

Лиз серьезно посмотрела на мужа. Вспомнив, сколько страданий ей причинил Скотт Чендлер, она вздрогнула и спросила:

– Можешь мне кое-что пообещать?

– Все, что в моих силах.

Берни опустил взгляд на ее огромный живот. Никогда еще он не любил ее сильнее.

– Если со мной что-нибудь случится, ты защитишь Джил от него?

Берни посмотрел на нее и нахмурился:

– Не говори так. – Как все иудеи, он был суеверен, хотя и не до такой степени, как его мать. – С тобой все будет в порядке.

Врач уже предупредил его, что в преддверии родов женщины часто становятся чрезмерно тревожными. Возможно, и с Лиз происходит что-то подобное, а значит, роды не за горами.

– Но ты обещаешь? Я не хочу, чтобы он вообще к ней приближался. Поклянись мне… – Лиз очень разволновалась.

– Ты же знаешь, я люблю Джил как родную дочь. Тебе не о чем беспокоиться.

В эту ночь, лежа в объятиях мужа, Лиз видела кошмарные сны. Берни и сам нервничал, когда на следующий день отправился в «Гаррис» на встречу со Скоттом с коричневым конвертом, в котором нес десять тысяч долларов. Лиз объяснила, что ему нужен высокий худощавый светловолосый мужчина, совершенно не похожий на того мерзавца, которым был.

– Потрясающе! То есть я подойду к какому-нибудь парню, вручу ему конверт, а он даст мне в зубы… или, еще того хуже, возьмет деньги и убежит.

Берни ожидал Скотта у стойки бара, наблюдая за входившими посетителями и чувствуя себя чуть ли не шпионом на задании. Узнал он его сразу, едва тот вошел. Как Лиз и говорила, выглядел он очень стильно: блейзер, серые слаксы, но если присмотреться, можно было заметить, что одежда недорогая и основательно заношенная, а ботинки и вовсе просят каши. Он выглядел как выпускник престижного колледжа, но постаревший и явно переживавший не лучшие времена. Скотт подошел к стойке и заказал неразбавленный скотч, потом взял стакан дрожащей рукой, повернулся к залу и стал разглядывать посетителей. Берни не описал ему свою внешность, так что у него было преимущество. Он почти не сомневался, что перед ним тот, кто нужен. Берни подслушал разговор Скотта с барменом и узнал, что он недавно вернулся из Аризоны, где сидел в тюрьме.

– Они не понимают шуток, черт бы их побрал!.. Всего-то и делов, что подделал парочку чеков, а судья как с цепи сорвался, – добавил Скотт с мальчишеской улыбкой, небрежно пожав плечами. – Как здорово вернуться в Калифорнию!

Это говорило не в пользу законов штата, и Берни в который раз пожалел, что они не в Нью-Йорке. Решив, что услышал достаточно, он подошел к шантажисту и негромко произнес:

– Мистер Скотт?

Вблизи он не выглядел щеголем: тусклые глаза, постаревшее раньше времени лицо выдавали любителя выпить, да и дрожащие руки не оставляли в этом сомнений.

Он заметно нервничал, хотя и смотрел на Берни жадными, холодными, как лед, глазами.

– Да, это я, – улыбнулся он одними губами.

– Моя фамилия Файн. – Берни знал, что этого достаточно.

– Отлично! – просиял Чендлер. – Принесли?

– Конечно, – кивнул Берни, не торопясь, впрочем, передавать ему конверт.

Чендлер Скотт жадно разглядывал его одежду, отмечая мельчайшие подробности, задержал взгляд на часах. Берни предусмотрительно не надел «Патек Филипп» или «Ролекс», на его руке были часы, которые отец подарил ему, когда он еще учился в школе бизнеса, но и они были недешевые, и Скотт это понял, сразу сообразив, что напал на золотую жилу.

– Похоже, Лиз нашла себе богатенького муженька.

На это Берни ничего не ответил и молча достал из внутреннего кармана конверт.

– Полагаю, это то, что вам нужно. Здесь все, можете пересчитать.

Скотт на мгновение покосился на Берни.

– Как я узнаю, что они настоящие?

– Вы шутите? – опешил Берни. – Где, по-вашему, я мог бы раздобыть фальшивые деньги?

– Такое уже случалось.

– Пойдите в банк, пусть там проверят. Я подожду здесь, – Берни держался спокойно, а по виду Скотта было непохоже, что он куда-то пойдет.

Вымогатель пересчитал стодолларовые купюры в конверте, убедился, что там именно та сумма, о которой шла речь, и, довольный, нагло посмотрел на Файна.

– Хочу кое-что для вас прояснить. Больше вы не получите ни цента. Это ясно?

– Да понял я, понял.

Скотт допил виски, сунул конверт в карман блейзера и с усмешкой добавил:

– Передавайте привет Лиз. Жаль, что мы с ней не встретились.

Берни едва удержался, чтобы не врезать по этой наглой роже. Его удивило, что Скотт ни разу не упомянул Джил. По сути, он продал дочь за десять тысяч долларов, а потом, небрежно махнув бармену, неспешно вышел из ресторана и так же неторопливо завернул за угол. А Берни колотила дрожь. Он даже не стал пить то, что заказал, и хотел только одного: поскорее вернуться домой и удостовериться, что с Лиз все в порядке. Он побаивался, что, несмотря на их договоренность, Скотт может заявиться к ним домой и потревожить Лиз или попыться увидеться с Джил, хотя с трудом верилось, что ему нужен ребенок.

Берни поспешил домой. Поставив машину перед гаражом, он быстро взбежал по крутым ступеням. Он сам не понимал, почему его так потрясла встреча со Скоттом, знал только, что должен увидеть Лиз. Он не сразу попал ключом в замочную скважину, но все-таки открыл дверь. Сначала ему показалось, что дома никого нет, но, заглянув в кухню, он увидел жену, которая опять пекла их любимое печенье, время от времени отбрасывая падавшие на лицо волосы.

– Привет.

На лице Берни медленно расплывалась улыбка. Увидев Лиз, он испытал такое облегчение, что чуть было не расплакался. Она тяжело опустилась на стул и улыбнулась мужу, похожая на сказочную фею, если не смотреть на огромный живот.

– Привет, дорогой. Ну как все прошло, благополучно?

Берни нежно дотронулся до ее лица и чмокнул в нос. Она прислонила к нему голову. Лиз все утро волновалась за него и чувствовала себя виноватой.

– Идеально. И выглядит он точь-в-точь как ты описала, только потрепанный. Подозреваю, что у него очень туго с деньгами.

– Если так, то очень скоро он опять попадет в тюрьму. Ты не представляешь, какой он аферист.

– Зачем ему деньги?

– Наверное, чтобы выжить. Он не умеет зарабатывать по-другому. Я раньше думала, что если бы он прикладывал столько же усилий к какому-нибудь нормальному занятию, то стал бы уже главой «Дженерал Моторс». Он спрашивал о Джил?

– Даже не вспомнил. Он действовал по принципу «бери, пока дают»: просто взял деньги и ушел.

– Слава богу! Надеюсь, он никогда больше нас не побеспокоит, – вздохнула с облегчением Лиз и улыбнулась мужу. Она не уставала благодарить судьбу за то, что у нее есть Берни: после тяжелых времен, которые ей пришлось пережить до того, как он появился в ее жизни, это был настоящий подарок.

– Я тоже на это надеюсь, – сказал Берни, но от нее не ускользнули нотки сомнения в его голосе. На ее вопросительный взгляд он ответил улыбкой:

– Просто выкинь это из головы. Дело сделано, забудь о нем. Как поживает наша кроха? – Он погладил ее живот и приложил к нему ухо. Лиз засмеялась:

– Очень брыкается. Видно, тесно ему там и он хочет на волю.

Ребенок стал таким тяжелым, что она даже ходила с трудом; на этом сроке Берни опасался заниматься с ней любовью: можно было почувствовать, как голова ребенка упирается в низ ее живота. Лиз к тому же жаловалась, что он все время давит на ее мочевой пузырь, да и желания не испытывала. Той ночью она несколько раз чувствовала острую боль, и Берни настоял, чтобы она позвонила своему врачу. На него ее слова не произвели впечатления, он посоветовал ей успокоиться, и они вернулись в кровать досыпать оставшиеся часы ночи, но Лиз так и не смогла уснуть.

Следующие три недели тянулись с черепашьей скоростью. Через десять дней после предполагаемой даты родов Лиз настолько обессилела, что, когда Джил отказалась есть обед, села и заплакала.

– Дорогая, ничего страшного, – попытался успокоить ее Берни и предложил свозить их в ресторан, но Джил простудилась, а у Лиз не было сил. Надо было одеваться на выход, но у нее постоянно болели бедра.

Тем вечером Берни сам прочитал Джил сказку перед сном, а на следующее утро отвез в школу, чтобы не нужно было ехать в школьном автобусе. Берни едва успел просмотреть отчеты из Нью-Йорка об их небывалых мартовских продажах, как секретарша позвонила ему по внутренней связи.

– Слушаю.

– Миссис Файн на четвертой линии.

– Спасибо, Ирен, – ответил на звонок Берни, все еще поглядывая на отчеты и недоумевая, зачем Лиз звонит.

– Дорогая, что случилось? – Вряд ли он что-нибудь забыл дома. Может, Джил стало хуже, и Лиз хочет, чтобы он прямо сейчас забрал ее из школы? – Все в порядке?

Утром, когда он уходил из дома, Лиз была настолько раздражена, что в ответ на его предложение пойти вечером куда-нибудь пообедать огрызнулась. Но Берни понимал, что у нее переменчивое настроение и она паршиво себя чувствует, поэтому не обиделся.

– Все замечательно! – взволнованно и радостно прозвучало в ответ.

– Судя по твоему голосу, произошло что-то особенное.

– Да, у меня отошли воды.

– О господи! Я еду домой! Ты уже позвонила доктору?

– Да. Он сказал, что надо ехать в клинику, пока не начались настоящие схватки.

– По его мнению, сколько времени это займет?

– Помнишь, что нам говорили на занятиях? Это может начаться через полчаса, а может и завтра утром. Но я думаю, что скоро.

– Я сейчас буду. Тебе что-нибудь привезти?

Лиз улыбнулась:

– Только самого себя, дорогой.

– Родная, скоро все закончится. Потерпи еще немного.

– Скорее бы его увидеть!

Когда Берни приехал домой, Лиз пребывала едва ли не в панике. Он помог ей принять душ, одеться и достать заранее приготовленные вещи. Лиз уселась на стул и тут же поморщилась от боли. Берни велел ей дышать, как учили на занятиях, и достал любимые часы, чтобы засекать время между схватками.

– Тебе обязательно их носить? – проворчала Лиз, но на занятиях для будущих родителей им сказали, почему беременные вдруг становятся раздражительными и даже агрессивными. – Зачем ты их носишь? Они такие броские.

Берни ничего ей не сказал, но позвонил в школу и попросил Трейси забрать Джил после уроков. Услышав, что у Лиз начались схватки, она разволновалась, но он ее успокоил: все идет как надо. Когда схватки стали частыми и через равные промежутки времени, стало ясно, что пора ехать в клинику. Доктор уже их ждал. Лиз усадили в кресло-каталку, и Берни сам ее повез, за ними спешила медсестра. Каждый раз, когда начиналась схватка, Лиз жестом просила остановиться, пока схватки не пошли одна за другой без перерыва. Лиз судорожно задышала, не в силах перевести дух. Уже в родильной палате, когда ей помогали подняться с кресла-каталки и лечь на кровать, она так закричала, что Берни испугался.

– Все хорошо, любимая, все хорошо.

Страх вдруг прошел. Он знал, что сейчас, когда рождается их ребенок, он должен собраться и помочь Лиз. Пока врач ее осматривал, последовала новая схватка, сильнее прежней, и она опять пронзительно закричала. Берни держал Лиз за руки и просил ее правильно дышать, но ей было трудно сосредоточиться, она теряла контроль над собой.

– Лиз, вы отлично справляетесь! – успокоил ее врач, добродушный пожилой мужчина с седыми волосами и голубыми глазами.

И Берни, и Лиз он понравился с первого взгляда. От него исходило ощущение теплоты, и он производил впечатление человека, хорошо знающего свое дело. Но сейчас Лиз его не слушала: вцепившись в руку Берни так, что оставались кровавые вмятины от ногтей, с каждой схваткой она визжала.

– Раскрытие почти три дюйма. Еще немного, и можно начинать тужиться.

– Я не хочу тужиться, я хочу домой!

Берни улыбнулся врачу и попросил Лиз дышать чаще.

Следующий дюйм прошел быстрее, чем ожидалось. К четырем часам утра Лиз уже тужилась. С начала родов прошло восемь часов – не очень много, как показалось Берни (он все время говорил с Лиз и подбадривал ее), но ей казалось, что боль терзает ее уже целую вечность.

– Я больше не могу! – вдруг завизжала она, отказываясь правильно дышать. – Мне все равно, что вы сделаете, просто достаньте его наконец из меня!

Лиз плакала, как дитя, и при виде ее страданий у Берни ком подступил к горлу. Он не мог больше смотреть, как она корчится от боли. Но врач воспринимал происходящее совершенно спокойно.

– Разве нельзя ей как-нибудь помочь? – шепотом спросил Берни.

Врач отрицательно покачал головой. Вокруг засуетились медсестры, две женщины в зеленых хирургических халатах вкатили кувез с тепловой лампой, и все вдруг стало реальным. Кувез предназначался для ребенка, который начал выходить. Берни наклонился к самому уху Лиз, уговаривая правильно дышать и тужиться, когда скажет врач.

– Не могу… очень больно.

Она уже теряла силы и кричала не переставая, и вдруг к животным крикам измученной женщины присоединился тоненький писк. Берни увидел, как между бедер Лиз появляется головка малыша, приподнял плечи жены, чтобы она могла видеть это чудо… И вот он здесь. Их сын. Лиз то плакала, то смеялась. Берни целовал ее и тоже плакал. Это был момент торжества жизни, боль была почти забыта. Врач перерезал пуповину и протянул окровавленный комочек Берни. Лиз смотрела на них с родильного стола, и ее била дрожь. Акушерка сказала, что все идет нормально. Лиз обмыли, Берни поднес личико младенца к ее лицу, и она поцеловала бархатистую щечку.

– Имя придумали? – спросил врач, улыбаясь счастливым родителям.

Берни весь сиял, а Лиз с благоговением гладила младенца. Они переглянулись, и Лиз произнесла имя их сына:

– Александр Артур Файн.

– Артуром звали моего деда, – пояснил Берни. Им не особенно нравилось это второе имя новорожденного, но он обещал матери так его назвать. – Александр Артур Файн, – повторил он и наклонился с сыном на руках поцеловать жену. Их слезы смешались, а малыш тем временем уже спокойно спал на руках у отца.

Прибытие в этот мир Александра Артура Файна вызвало в семье переполох, какого там давно не видели. Приехали родители Берни и привезли полные пакеты подарков и игрушек. Бабушка Рут особенно внимательно проследила, чтобы Джил не осталась без внимания, и всячески хлопотала вокруг нее, за что Лиз и Берни были ей благодарны.

– Знаешь, порой именно тогда, когда я понимаю, что не могу выносить свою мать, она делает что-нибудь такое, что не дает поверить, что это та же самая женщина, которая вечно доводит меня до безумия.

Лиз улыбнулась мужу. Рождение крошки Алекса, при котором Берни присутствовал, сблизило их еще больше. Оба все еще находились под впечатлением от пережитого.

– Как знать, может, однажды Джил скажет то же самое обо мне.

– Не думаю.

– Мне бы твою уверенность, – Лиз снова улыбнулась. – Вряд ли я буду исключением… ведь мать всегда мать…

– Не бойся, мы тебе не позволим, – он погладил по спинке Алекса, заснувшего после кормления на груди матери. – Не волнуйся, малыш: если увидим у твоей мамы признаки занудства, я знаю, как с ними справиться.

Он наклонился и поцеловал Лиз, удобно устроившуюся на кровати в светло-голубой атласной пижаме, которую привезла его мать.

Рут подарила невестке кольцо, которое Лу подарил ей по случаю рождения Берни: изумруд в обрамлении бриллиантов безупречной чистоты. Этот жест тронул и Лиз, и Берни.

Его родители пожелали остановиться в «Хантингтоне» и пробыли в Сан-Франциско еще три недели. Каждый день, пока Джил была в школе, Рут помогала Лиз с малышом, а во второй половине дня забирала внучку и водила куда-нибудь поесть вкусненького или заняться чем-то интересным. Для Лиз это было огромным подспорьем: других помощников у нее не было, а когда Берни предлагал нанять прислугу, она отказывалась. Лиз хотела все делать сама: заботиться о младенце, убирать в доме, готовить. «Терпеть не могу, когда посторонние находятся в моем доме!» – говорила она.

Лиз была непреклонна, и Берни уступил, хотя и заметил, что она все еще очень слаба. То же самое ему сказала перед отъездом в Нью-Йорк и мать.

Врач предупреждал, что такое возможно, и Берни предложил Лиз перейти на искуственное вскармливание, но она категорически отказалась.

– Ты говоришь, как твоя мать, – заметила она, нахмурившись. Прошел уже месяц после родов, а она все еще чувствовала слабость. – Для малыша кормление грудью очень важно.

Лиз перечислила главные аргументы приверженцев грудного вскармливания, но Берни это не убедило. Слова матери, что Лиз выглядит очень нездоровой, его встревожили, но он не знал, что с этим делать.

– Не будь такой упрямой!

– А ты не суй нос не в свое дело, – возразила Лиз.

О том, чтобы перестать кормить сына грудью, Лиз и слышать не хотела, а вот непроходящая боль в бедрах ее действительно беспокоила.

Берни в мае полетел в Нью-Йорк, а потом в Европу, Лиз осталась дома и по-прежнему не собиралась отлучать ребенка от груди.

Вернувшись домой, Берни застал ее в еще более печальном состоянии, и это его расстроило. Не помог и летний отдых в Стинсон-Бич. Берни заметил, что ей тяжело ходить, но она не желала в этом признаваться, и он стал проявлять настойчивость.

– Лиз, я думаю, тебе нужно показаться врачу.

Алексу уже исполнилось четыре месяца. Это был крепкий малыш с зелеными, как у отца, глазами и золотистыми, как у матери, кудрями. А вот Лиз выглядела бледной и была настолько слаба, что отказалась идти на открытие оперного сезона. Лиз сказала, что ей тяжело идти в магазин выбирать платье, да и все равно нет на это времени. В сентябре ей предстояло вернуться в школу. Берни понял, насколько Лиз обессилена, когда услышал, как она договаривается с Трейси, чтобы та частично подменяла ее на уроках, пока ей не станет лучше.

– В чем дело, в конце-то концов? Ты не хочешь идти к врачу, хотя у тебя нет сил даже съездить в город выбрать платье, отказываешься лететь со мной в Европу… Что, черт возьми, происходит?

Берни не на шутку испугался и решил поговорить с отцом.

– Папа, как по-твоему, что это может быть?

– Так вот, навскидку, я не могу сказать. Она показывалась врачу?

– Она не хочет. Говорит, что для кормящей матери усталость – обычное дело. Но ради всего святого! Алексу уже почти пять месяцев, а она все еще его кормит!

– Ей придется с этим закончить. Возможно, у нее анемия.

Это было бы простым решением проблемы. После разговора с отцом Берни стало намного легче, но все равно он настоял, чтобы Лиз показалась врачу, тем временем втайне задаваясь вопросом, уж не беременна ли она опять.

Лиз хоть и поворчала, но все же записалась на прием к врачу на следующей неделе. Гинеколог у нее ничего плохого не нашел и беременность исключил, но направил к терапевту и велел сдать несколько простых анализов крови, сделать ЭКГ, рентген и прочее, что, по его мнению, следовало. Лиз записалась к терапевту, и Берни испытал огромное облегчение уже оттого, что она этим занялась. Ему предстояло через несколько недель улетать, и он хотел до отъезда узнать, что с ней. Если бы врачи в Сан-Франциско не смогли разобраться в состоянии Лиз, он бы отвез ее в Нью-Йорк, в клинику отца, тот нашел бы для нее нужных специалистов и наконец выяснил, что с ней не так.

Терапевт, осмотрев Лиз, кажется, решил, что с ней все в порядке. Давление у нее было в норме, электрокардиограмма без особенностей, а вот анализ крови показал некоторые изменения. После еще нескольких исследований врач заподозрил легкую форму плеврита и направил ее на рентген грудной клетки. Лиз вернулась домой ближе к вечеру. Дожидаясь ее, Берни читал Джил книжку, а с Алексом занималась приходящая няня, которую пришлось все же нанять.

Поцеловав дочь и мужа, она весело объявила:

– Вот видишь, со мной все в порядке, как я и говорила.

– Тогда почему ты так устаешь?

– Это плеврит, как показал рентген, а в остальном я в полном порядке.

– Только устала настолько, что не можешь лететь со мной. – Результаты ее визита в клинику не убедили Берни. – Кстати, как фамилия этого врача? Я попрошу отца навести о нем справки.

В это время малыш подал голос, требуя еды, и Лиз ушла в детскую, а Берни тем временем выписал чек няне.

Едва Лиз подошла к сыну, тот радостно запищал и уткнулся ей в грудь. Она прижала малыша к себе. Позже, уложив его в кроватку, она на цыпочках вышла из детской и направилась в гостиную, где ее дожидался Берни. Лиз улыбнулась, погладила мужа по щеке и посмотрела ему в глаза:

– Любимый, не волнуйся ты так. Все хорошо.

Берни привлек ее к себе и крепко обнял:

– Дай бог, чтобы так и было.

Джил играла в своей комнате, Алекс спал, и Берни с надеждой посмотрел на жену, но она была такой бледной, темные круги под глазами больше не проходили, и она очень сильно похудела. Берни и хотел бы верить, что все в порядке, но в глубине души чувствовал, что это не так, и его снедал леденящий страх. Он обнимал ее, но не чувствовал отклика, а потом она пошла готовить ужин.

Той ночью, когда Лиз спала, Берни смотрел на нее, и ему стало страшно. Когда в четыре часа утра проснулся Алекс, Берни не стал ее будить, сам развел молочную смесь, взял малыша на руки и покормил из бутылочки. Малыша это вполне устроило, и он довольно угукал на руках у отца. Берни поменял ему подгузник и уложил в кроватку. У него это уже очень хорошо получалось.

Утром позвонил доктор Йоханссен и попросил миссис Файн подъехать сегодня в клинику. Берни был в ужасе, но пытался этого не показывать. Пока Лиз одевалась, он позвонил Трейси и попросил пару часов посидеть с детьми. Судя по голосу, она обеспокоилась не меньше Берни, но, приехав, не задала ни одного вопроса, напротив, выглядела веселой и деловитой и только поторопила их.

По дороге в клинику Берни и Лиз почти не разговаривали. Доктор Йоханссен их ожидал и сразу предложил сесть. Лишь мгновение он был в замешательстве, но не стал ходить вокруг да около и сказал прямо, что дело серьезное. Лиз охватил ужас.

– Миссис Файн, вчера, когда осматривал вас, я предположил, что причина вашего недомогания плеврит. Сегодня у меня возникли сомнения, и я хочу это обсудить, – он развернулся на своем вращающемся кресле к устройству со светящимся экраном, к которому были прикреплены рентгеновские снимки, показал авторучкой на два пятнышка на ее легких и откровенно сказал: – Мне они не нравятся.

– Что это означает? – спросила Лиз, вдруг почувствовав, что ей стало трудно дышать.

– Я не уверен, мне бы хотелось поговорить о других симптомах, которые вы вчера упоминали. О боли в бедрах.

– Какое отношение бедра имеют к легким?

– Я думаю, что сканирование костей даст нам больше информации.

Доктор Йоханссен объяснил, что это довольно простая процедура, включающая инъекцию радиоактивных изотопов, которая позволяет выявить повреждения в скелете. Он уже договорился, чтобы Лиз могла пройти это исследование сегодня же.

– Как вы думаете, что это может быть? – Лиз растерялась и запаниковала, не была уверена, что хочет знать ответ, но должна была узнать.

– Не могу сказать с уверенностью, но пятна в легких часто указывают на проблему в других органах.

Всю дорогу до больницы Лиз молчала, удрученно глядя в одну точку, вцепившись в руку мужа. Берни очень хотел позвонить отцу, но не мог оставить Лиз. Когда ей делали инъекцию, он сидел рядом. Укол был почти безболезненным, но Лиз выглядела подавленной и испуганной. Потом они с Берни сидели и со страхом ждали, когда врач сообщит им результаты исследования.

А результаты оказались удручающими: у Лиз остеосаркома, рак костей, и уже с метастазами в легких. Это объясняло боли в бедрах и спине, одышку. Они списывали все на беременность, а это был рак. Врачи сказали, что окончательный диагноз можно поставить после биопсии. На Лиз все еще был зеленый больничный халат. Берни обнял ее и прижал к себе, его охватило отчаяние. По щекам обоих катились слезы.

– Мне плевать! Я не буду! – Лиз была на грани истерики.

Берни встряхнул ее:

– Послушай меня! – Возвращаясь из больницы, оба плакали. – Я хочу, чтобы мы вместе полетели в Нью-Йорк.

Он пытался сохранять спокойствие, дышать ровно, рассуждать здраво… Рак – это не всегда конец, да и что этот врач вообще понимает? Он сам рекомендовал им четырех других специалистов: ортопеда, пульмонолога, хирурга и онколога, а еще сделать биопсию. За ней, вероятно, последует операция, потом, в зависимости от рекомендаций других врачей, облучение и химиотерапия. Признаться, он сам мало понимал, просто предполагал.

– Не буду я делать химиотерапию! Это ужасно, от нее выпадают волосы. Я все равно умру…

Она рыдала в объятиях Берни, а у него сердце разрывалось от боли. Им обоим нужно было успокоиться. Они просто обязаны успокоиться!

– Ты не умрешь. Мы будем бороться. А теперь, черт побери, успокойся и выслушай меня! Мы поедем в Нью-Йорк все вместе, детей возьмем с собой. Ты покажешься лучшим специалистам.

– Что они могут сделать? Я не хочу химиотерапию.

– Просто хотя бы выслушай их. Никто не говорил, что тебе понадобится химиотерапия. Этот врач не знает толком, как тебя лечить. Как знать, может, еще окажется, что у тебя артрит, а он принял его за рак.

Ах, как ему хотелось в это верить!

Но увы, никто из специалистов не сказал, что это артрит, все они рекомендовали сделать биопсию. Берни попросил отца поговорить с ними, и тот сказал, что этот анализ делать нужно. В любом случае эта информация понадобится и в Нью-Йорке. Биопсия подтвердила, что доктор Йоханссен был прав: это остеосаркома. Новости оказались даже хуже. Учитывая природу обнаруженных клеток и степень распространения болезни, метастазы в обоих легких, врачи заключили, что делать операцию уже не имеет смысла, предложили провести короткий интенсивный курс облучения, а после как можно скорее химиотерапию.

У Лиз было ощущение, что она видит кошмарный сон и никак не может проснуться. Джил ничего не говорили, сказали только, что мамочка просто не очень хорошо себя чувствует после рождения малыша и ей надо сдать кое-какие анализы. Никто не понимал, как сказать ребенку правду.

После того как пришли результаты биопсии, Берни остался в больнице рядом с Лиз допоздна. Она сидела на больничной койке с двумя пластырями на груди в тех местах, где брали биопсию. Теперь у нее не было выбора, придется отлучать Алекса от груди. Он плакал дома, а она плакала на руках у Берни в больнице, пытаясь в слезах излить печаль, чувство вины, сожаление и ужас.

– У меня такое ощущение, что если я теперь буду кормить его грудью, то отравлю… Ужасно! Представляешь, чем я его кормила все это время?

В ответ Берни сказал ей то, что они оба и так знали:

– Рак незаразен.

– Откуда ты знаешь? А вдруг я подхватила его от кого-то на улице? Подцепила какой-то проклятый микроб, и он во мне поселился… или в больнице, когда рожала.

Она высморкалась и посмотрела на Берни. Ни он, ни она все еще не могли поверить в серьезность ситуации. Рак – это случается с другими, но не с ними, не с теми, у кого есть семилетняя дочь и маленький сын.

Последние несколько дней Берни звонил отцу раз по пять в день, и в Нью-Йорке все уже было готово к приезду Лиз. Утром, перед тем как забирать ее из больницы, Берни еще раз ему позвонил.

– Ее примут сразу, как только вы приедете, – голос отца звучал мрачно, и Берни было слышно, как рядом с ним плачет мать.

– Отлично, – Берни изо всех сил пытался держаться, но на самом деле ему было очень страшно. – Это лучшие специалисты?

– Да, самые лучшие, – отец говорил очень тихо, его переполняла жалость к единственному сыну и его любимой женщине. – Берни, это будет нелегко. Вчера я сам поговорил с Йоханссеном. Похоже, рак уже сильно метастазировал. – Берни уже возненавидел это слово. – Ее не мучают боли?

– Нет, она только очень устает.

– Передай ей, что мы ее любим. Ей это нужно. И ей нужны наши молитвы.

Повесив трубку, Берни увидел, что в дверях спальни стоит Джил.

– Что случилось с мамой?

– Она… Милая, она просто очень устала. Как мы вчера тебе говорили, рождение малыша выбило ее из колеи, – он сглотнул тяжелый комок в горле, улыбнулся и обнял девочку. – С ней все будет хорошо.

– Но ведь из-за того, что устал, не кладут в больницу.

– Иногда кладут, – Берни изобразил беспечную улыбку и чмокнул ее в кончик носа. – Сегодня мамочка вернется домой. А на следующей неделе мы все поедем в Нью-Йорк к бабушке и дедушке. Здорово, правда?

– Маму снова положат в больницу?

Откуда она все это знает? Наверное, подслушала разговоры. Берни это чувствовал, но не готов был посмотреть правде в глаза.

– Может быть. Всего на пару дней.

– Почему? – у Джил задрожала губа, на глаза навернулись слезы. – Что с ней?

Последние слова прозвучали как жалобный стон, как будто девочка в глубине души знала, насколько серьезно больна ее мама.

– Мы просто должны ее очень сильно любить, – сказал Берни уже сквозь слезы и обнял девочку, чувствуя, как слезы капают на бороду. – Очень-очень сильно.

– Я люблю.

– Знаю, дорогая. Я тоже ее люблю.

Джил увидела, что он плачет, и вытерла ему глаза своей маленькой ручкой. Слезинки висели у него на бороде, словно бабочки.

– Ты самый лучший папа.

Слезы текли ручьем. Вот так, обнимая друг друга, они долго стояли. Это было нужно им обоим. У них появилась общая тайна – тайна близости, любви и мужества.

Днем, когда Берни забирал Лиз из больницы, Джил ждала в машине с букетом нежных роз. Лиз сразу обняла ее и не выпускала из объятий до самого дома. По дороге Джил и Берни рассказывали о забавных проделках Алекса этим утром, как если бы оба знали, что сейчас ей нужно помогать, что они должны поддерживать в ней жизнь своей любовью, шутками, забавными историями. Эта новая связь соединила их еще крепче, чем раньше.

Как только Лиз вошла детскую, малыш проснулся и, увидев ее, испустил восторженный вопль, радостно замахал ручками и засучил ножками. Лиз взяла его на руки и невольно поморщилась, когда он задел ранки на местах биопсии.

– Мама, ты будешь его кормить?

Джил стояла в дверях и наблюдала за матерью широко раскрытыми тревожными глазами. Лиз печально покачала головой:

– Нет. – У нее все еще было молоко, но что бы ни говорили врачи, она больше не решалась кормить грудью. – Он уже большой мальчик. Правда, Алекс?

Лиз попыталась сдержать слезы, но они все равно выступили. Чтобы Джил их не увидела, она повернулась к ней спиной. Девочка словно все поняла, тихо ушла в свою комнату, взяла в руки куклу и уставилась в окно.

Тем временем в кухне Берни с Трейси готовили ужин. Дверь была закрыта, но, чтобы ничего не было слышно, они еще включили воду. Берни плакал, закрыв лицо кухонным полотенцем. Трейси время от времени похлопывала его по плечу. Она и сама плакала, когда Лиз ей все рассказала, но сейчас считала, что ради Берни и детей должна быть сильной.

– Налить тебе выпить?

Берни замотал головой. Трейси погладила его по плечу, он глубоко вздохнул и посмотрел на подругу Лиз, которая стала и его другом.

– Что нам для нее сделать? – он чувствовал себя беспомощным, по его щекам не переставая текли слезы.

– Все, что в наших силах, – ответила Трейси. – И как знать, может быть, случится чудо. Иногда чудеса случаются.

Онколог сказал примерно то же самое – возможно, потому, что больше нечем было их обнадежить. Он говорил с ними о Боге, чудесах и химиотерапии, а Лиз твердила, что не станет ее делать.

– Она отказывается от химиотерапии, – Берни был в отчаянии, но понимал, что ему нужно собраться с силами. Потрясение было слишком велико. Судьба нанесла им удар невероятной жестокости.

– Разве можно ее в этом винить? – Трейси на минутку оторвалась от приготовления салата и посмотрела на него.

– Нет, но иногда химиотерапия помогает… хотя бы на время.

По словам доктора Йоханссена, что им нужно, так это ремиссия. Долгая. Лет этак на пятьдесят… или хотя бы на десять… или на пять… на два года… на год…

– Когда вы собираетесь в Нью-Йорк?

– В конце этой недели. Мой отец уже все организовал. Я сказал Полу Берману, моему боссу, что не смогу лететь в Европу. Он отнесся с пониманием. Мне все сочувствуют.

Берни не был в магазине уже два дня и не знал, когда сможет вернуться, но менеджеры пообещали обо всем позаботиться в его отсутствие.

– Может быть, в Нью-Йорке предложат другое лечение.

Но не предложили. В Нью-Йорке самые лучшие специалисты повторили в точности то же самое, что в Сан-Франциско: химиотерапия, молитвы и надежда на чудо. Берни сидел в больнице у кровати жены, смотрел на нее, и ему казалось, что она уже уменьшилась вдвое. Круги под глазами стали почти черными, она катастрофически худела. Берни взял Лиз за руку. Они оба были напуганы, у нее дрожали губы, а он на этот раз даже не пытался скрывать слезы. Они держались за руки, говорили о том, что чувствуют, и плакали. Им было легче оттого, что они есть друг у друга.

– Это похоже на страшный сон, правда? – Лиз отбросила волосы за плечо и вдруг осознала, что скоро их не будет.

Она все-таки согласилась начать химиотерапию. Берни хотел, чтобы Лиз лечили в Нью-Йорке, и даже собирался уволиться из «Уольфс», если его туда не переведут, но отец сказал, что это ничего не изменит. В Сан-Франциско врачи ничуть не хуже, они знают Лиз, к тому же не нужно искать жилье и устраивать Джил в новую школу. Сейчас нужно держаться за то, что у них есть: дом, друзья, даже работа Лиз. Они и это обсудили с Берни. Лиз собиралась продолжать работать. Онколог не возражал. В первый месяц она будет получать химиотерапию раз в неделю, потом каждые две-три недели. Первый месяц будет самым тяжелым, но потом она будет чувствовать себя плохо всего один-два дня, и на это время ее сможет подменить Трейси. Школьное начальство ничего не имело против. И сама Лиз, и Берни считали, что она будет чувствовать себя лучше, если не станет целыми днями сидеть дома и лить слезы.

– Хочешь поехать со мной в Европу, когда почувствуешь себя лучше? – предложил Берни.

Лиз улыбнулась. Он так добр к ней! Самое странное, что сейчас она не чувствовала боли, только постоянную усталость, но знала, что умирает.

– Мне так жаль, что из-за меня тебе приходится проходить через все это…

Берни улыбнулся сквозь слезы:

– Теперь я точно знаю, что ты моя жена: начинаешь говорить, как еврейка.

– Бабушка Рут? – голос Джил был едва слышен в затемненной комнате. Рут держала внучку за руку. Они только что помолились за Лиз. Берни остался на ночь в больнице, и с малышом им помогала Хетти, старая экономка Рут. – Как ты думаешь, мама поправится? Бог ведь не заберет ее от нас, правда?

Она всхлипнула и зарыдала. Рут наклонилась обнять внучку, и теперь уже ее слезы капнули на подушку рядом с головой девочки. Это было так неправильно, так несправедливо! Ей шестьдесят четыре года, она бы с радостью отдала свою жизнь в обмен на жизнь Лиз: она такая молодая, такая красивая и так любит Берни… и очень нужна своим детям!

– Давай просто попросим его, чтобы оставил ее с нами, хорошо?

Джил кивнула, надеясь, что это поможет, потом попросила:

– Можно мне завтра пойти с тобой в синагогу?

Джил знала, что туда ходят по субботам, а бабушка – только раз в год, на Йом-Кипур[2], но в этом случае она бы сделала исключение.

Вечером, когда Берни вернулся домой, Джил очень серьезно сообщила ему, что ходила с бабушкой и дедушкой в синагогу. Берни снова прослезился, что было неудивительно: в последнее время ему все труднее становилось держать себя в руках. Он взял Алекса на руки. Малыш был так похож на Лиз, что у него защемило сердце.

Лиз вернулась из больницы через два дня, и вдруг все стало казаться не таким трагичным, почти таким же, как прежде: те же шуточки, тот же грудной голос, который Берни так любил, тот же смех, то же чувство юмора. Лиз не позволяла Берни впасть в слезливую сентиментальность. Она хоть и боялась химиотерапии до смерти, но решила не думать о ней, пока она не началась.

В честь ее возвращения они задумали съездить на обед в «Гренвиль», и Берни по такому случаю арендовал лимузин, но едва вошли в ресторан, он увидел, что Лиз бледна как полотно. Рут предложила отменить обед и отвезти Лиз домой.

Возвращались молча. Ночью в постели Лиз извинилась перед Берни, а потом начала его ласкать – медленно, нежно и с опаской. Берни потянулся к ней, обнял и с радостью занялся бы с ней любовью, но опасался причинить ей вред.

– Все в порядке. Врач сказал, что это можно… – прошептала Лиз.

Берни овладел ею с такой страстью, что был в ужасе от самого себя, но ничего не мог с собой поделать: слишком изголодался по ней. Ему хотелось ее удержать, притянуть обратно к себе, как если бы она от него медленно ускользала. А потом он плакал, прижимался к ней и ненавидел себя за это. Он хотел быть сильным, храбрым и мужественным, а вместо этого чувствовал себя маленьким мальчишкой, прижавшимся к груди матери. Он отчаянно в ней нуждался. Ему, как и Джил, хотелось уцепиться за нее, сделать так, чтобы она осталась, молиться о чуде. Может быть, химиотерапия станет для них таким чудом.

Перед их отъездом бабушка Рут сводила Джил в «Шварц» и купила ей огромного медведя и куклу. А еще попросила выбрать игрушки, которые, на ее взгляд, понравятся маленькому Алексу. Джил выбрала большого клоуна на колесиках. Когда он ехал, звучала музыка. Брат был в восторге от игрушки.

Их последний вечер вместе прошел тепло и трогательно. Лиз настояла на том, чтобы помочь Рут приготовить ужин. Казалось, она стала спокойнее и сильнее, чем за все последние несколько месяцев. После ужина она взяла руку свекрови в свои и посмотрела ей в глаза:

– Спасибо вам за все.

Рут покачала головой, изо всех сил стараясь не заплакать. Она всю жизнь плакала из-за всякой ерунды, так как же можно не плакать из-за то, что действительно важно? Но на этот раз она знала, что должна сдержаться.

– Лиз, не благодарите меня, просто делайте все, что нужно.

– Я сделаю, – улыбнулась Лиз. Казалось, за последние недели она стала старше и мудрее. – Я теперь отношусь ко всему этому спокойнее. И, думаю, Берни тоже. Будет нелегко, но мы справимся.

Рут кивнула, не в силах сказать ни слова. На следующий день они с Лу отвезли сына и его семью в аэропорт. Берни нес Алекса, Лиз держала за руку Джил и даже поднялась на борт самолета без посторонней помощи. Старшие Файны с трудом сдерживали слезы, но как только самолет поднялся в небо, Рут перестала сдерживаться и с рыданиями упала в объятия мужа. У нее в голове не укладывалось, почему этим мужественным людям, которых она так любила, выпала такая злая судьба. На этот раз речь шла не о внуке Росенгерденов или отце мистера Фишбейна, а о ее невестке, сыне, крошке Алексе, Джил. Это было так несправедливо! Она плакала в объятиях мужа, и ей казалось, что ее сердце разорвется от горя. Это было невыносимо.

– Ну, полно, полно, дорогая, давай поедем домой, – Лу взял жену за руку, и они пошли к машине.

Вдруг Рут пронзила мысль, что когда-нибудь это произойдет и с ними. Она резко остановилась и посмотрела на мужа:

– Лу, знаешь, как я тебя люблю! Я очень тебя люблю.

Она опять заплакала, он погладил ее по щеке и придержал для нее дверь. Это было ужасное время для них всех, Лу очень жалел сына и его жену.

…Когда Лиз и Берни с детьми прилетели в Сан-Франциско, Трейси приехала на их машине. За руль на обратном пути сел Берни, а она взяла на руки Алекса и всю дорогу весело щебетала и шутила, делая вид, что не замечает, как плохо выглядит подруга. На следующий день Лиз собиралась в больницу на химиотерапию.

Вечером, когда Трейси уже ушла домой, Лиз легла в постель и вдруг со вздохом сказала, повернувшись к Берни:

– Ах, как было бы здорово снова стать нормальной!

Берни улыбнулся:

– Ты обязательно поправишься и станешь прежней. – Оба возлагали большие надежды на химиотерапию. – Если это не поможет, всегда можно попробовать «христианскую науку».

– Послушай, не отмахивайся от нее, – серьезно сказала Лиз. – Иногда она правда помогает, я знаю, потому что у нас в школе один учитель исповедует христианство.

Лиз умолкла, чтобы подумать об этом.

– Давай сначала попробуем химиотерапию, – все-таки он был евреем и сыном врача.

– Как ты думаешь, это правда ужасно?

Лиз выглядела испуганной, и Берни вспомнил, как страшно и больно ей было рожать Алекса, но то было другое: боль и страх были временными.

– Приятного мало, – Берни не хотел ей лгать, – но там вроде дают типа наркоза. В любом случае я буду рядом.

Она потянулась к нему и поцеловала в щеку.

– Знаешь, Берни Файн, ты самый потрясающий муж.

– Неужели?

Он повернулся на бок и сунул руку под ее ночную рубашку. В последнее время Лиз постоянно мерзла и ложилась спать в носках. На этот раз он занимался с ней любовью очень нежно, словно хотел подарить ей всего себя, чувствуя, как его сила и любовь перетекают в нее.

– Эх, как бы мне хотелось снова забеременеть… – сонно проговорила Лиз, когда потом они лежали обнявшись.

– Может быть, в один прекрасный день это случится.

Но Берни понимал, что хочет слишком многого. Он был готов ограничиться одним ребенком, лишь бы она была жива, и от этого Алекс становился ему еще дороже. Утром, перед тем как ехать в больницу, Лиз долго держала его на руках, а для Джил сама приготовила завтрак и собрала в школу ее любимый ленч. В каком-то смысле делать для них так много было жестоко: им будет еще сильнее ее недоставать, если что-нибудь случится.

Берни отвез ее в больницу, там ее зарегистрировали и усадили в кресло-каталку. Молоденькая медсестра, наверное еще студентка, повезла ее наверх. Берни шел рядом и держал Лиз за руку.

Доктор Йоханссен уже ждал их. Лиз переодели в больничный халат, она с тоской посмотрела в окно. Было прекрасное ноябрьское утро, сияло солнце, мир за окном казался солнечным и радостным. Лиз повернулась к Берни:

– Как бы мне хотелось, чтобы это не понадобилось!

– Мне тоже.

Помогая Лиз лечь, Берни чувствовал себя так, будто помогает ей сесть на электрический стул. Он снова взял ее за руку. Появилась медсестра, у нее на руках было что-то вроде асбестовых перчаток. Препарат, который они использовали, был настолько едким, что без перчаток медсестра обожгла бы руки. И они собирались вколоть этот препарат его любимой женщине! Это было выше его сил. Но Лиз перед этим ввели внутривенно валиум, и к тому времени, когда началась химиотерапия, она была в полубессознательном состоянии. Доктор Йоханссен лично наблюдал за процедурой.

Когда все закончилось, Лиз спокойно спала, но около полуночи ее стало рвать, она почувствовала себя ужасно. В следующие пять дней ее жизнь превратилась в кошмар.

Остаток месяца прошел не лучше, и в этом году День благодарения не был для них праздником. Лиз пришла в более или менее человеческое состояние только к Рождеству. К тому времени она совсем облысела и стала худой как палка, но зато была дома, и теперь этот кошмар ей предстоял только раз в три недели. Онколог обещал, что впредь она будет чувствовать себя плохо только один-два дня после сеанса химиотерапии и что после рождественских каникул сможет вернуться в школу.

Когда Лиз вернулась, Джил очень изменилась, а Алекс уже научился ползать. Последние два месяца плохо сказались на всех. Джил, как сказала учительница, часто плакала в школе, Берни срывался на крик в магазине и постоянно отвлекался. Для ухода за Алексом приходилось нанимать нянь на полный день, но даже с этим были проблемы. Одна потерялась вместе с малышом, другая так и не появилась, и ему пришлось взять Алекса с собой на работу. Ни одна из них не умела готовить, и казалось, что кроме Алекса никто и не ел. Только с приближением Рождества, когда Лиз снова почувствовала себя лучше, жизнь стала постепенно возвращаться в нормальное русло.

Как-то вечером Лиз сидела в кровати в косынке, чтобы скрыть облысевшую голову. Берни сказал:

– Родители хотят приехать. Как думаешь, тебе это по силам?

Она в этом сомневалась, но повидаться с ними очень хотелось, и она знала, что это очень важно для Джил и Берни, хотя он в этом и не признается. Всего год назад родители Берни свозили Джил в Диснейленд и дали им возможность отпраздновать годовщину свадьбы. Тогда она была беременна, и все их существование стремилось к жизни, а не к смерти. Когда она поделилась своими мыслями с Берни, он сердито сказал:

– Это и сейчас так.

– Не совсем.

– Чушь! – весь его накопившийся бессильный гнев вдруг обрушился на Лиз, и Берни ничего не мог с собой поделать. – Как по-твоему, для чего вся эта химиотерапия? Или ты собираешься ее бросить? Господи, никогда не думал, что ты из тех, кто бросает начатое.

У него выступили слезы, он вскочил, бросился в ванную и захлопнул за собой дверь.

Когда он через двадцать минут вернулся, Лиз тихо лежала в кровати и ждала его. Берни смущенно подошел, сел рядом и взял ее за руку.

– Извини, я повел себя как последний негодяй…

– Нет. И я тебя люблю. Я знаю, что тебе тоже тяжело, – она машинально дотронулась до своей косынки. Было ужасно ощущать себя уродливой, с круглой шишковатой головой. Лиз чувствовала себя как существо из научно-фантастического фильма. – Это для всех тяжело. Если уж мне суждено умереть, лучше бы я попала под грузовик или утонула в ванне. – Она попыталась улыбнуться, но ни ей, ни ему эта шутка не показалась смешной. У нее вдруг выступили слезы. – Ненавижу быть лысой.

Но больше всего ей было ненавистно сознание, что она умирает.

Берни потянулся к ее косынке, но Лиз увернулась. У обоих в глазах стояли слезы.

– Я тебя люблю и с волосами, и без них.

– Все равно не надо.

– В тебе нет ничего, что бы я не любил. И ничего уродливого, – Берни понял это для себя, когда она рожала их сына. Его мать ошиблась: он не был шокирован, у него не возникло отвращение – он был тронут и стал любить ее еще сильнее, как и сейчас. – Это пустяки. Ну и что, что ты лысая. Когда-нибудь я тоже облысею, просто сейчас я заранее наверстываю, на будущее.

Он погладил свою бороду, и Лиз улыбнулась:

– Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю. И это тоже про жизнь, – они улыбнулись друг другу и оба почувствовали себя лучше. Их жизнь превратилась в ежечасную битву за то, чтобы оставаться на плаву. – Так что мне сказать родителям?

– Скажи, пусть приезжают. Они могут опять остановиться в «Хантингтоне».

– Моя мать думает, что Джил, возможно, лучше куда-нибудь поехать с ними. Что на это скажешь?

– Я думаю, она не захочет. Предупреди их, чтобы не обижались.

Джил сейчас так цеплялась за мать, что иногда плакала только из-за того, что она вышла из комнаты.

– Они поймут.

Его мать, которая всю жизнь заставляла его чувствовать вину по поводу и без, вдруг стала для него почти святой. Берни по нескольку раз в неделю говорил с ней по телефону, и она проявляла такую глубину понимания, какой он в ней никогда не замечал. Вместо того чтобы его изводить, она стала для него источником утешения.

Его родители приехали перед самым Рождеством и привезли детям целую гору игрушек, а Лиз была тронута до слез, когда Рут привезла ей единственную вещь, которую она хотела. Точнее, она привезла их с полдюжины. Мать Берни вошла в их спальню с двумя огромными шляпными коробками в руках, закрыла за собой дверь и направилась к Лиз.

– Что это?

Лиз отдыхала, и, как всегда, слезы стекали из глаз на подушку, но она быстро вытерла их, села в кровати. Рут с тревогой посмотрела на нее, переживая, не оскорбит ли ее подарок.

– Я привезла тебе подарок.

– Шляпу?

Рут отрицательно покачала головой:

– Нет, кое-что другое. Надеюсь, ты не рассердишься.

Она сняла с коробок крышки, и перед Лиз предстало множество париков с разными стрижками и прическами, все одного и того же знакомого цвета. Рут пыталась подобрать их по цвет собственных волос Лиз, как она их помнила, но это было нелегко.

Лиз засмеялась и заплакала одновременно. Рут посмотрела на нее настороженно:

– Ты не сердишься?

– Да как же я могу сердиться? – Лиз протянула руки к свекрови, потом стала доставать из коробок парики. Каких тут только не было причесок, начиная от короткой, под мальчика, стрижки до длинных волос, и все превосходного качества. Лиз была так тронута, что не передать словами.

– Я сама хотела купить парик, но стеснялась пойти в магазин.

– Я это подозревала. Вот и подумала, что так будет интереснее.

Интереснее… Что интересного в потере волос от химиотерапии? Но Рут сумела поднять ей настроение.

Лиз подошла к зеркалу и медленно сняла косынку, а Рут отвела взгляд. Такая красивая женщина, такая молодая… Как же это несправедливо! Все несправедливо! Теперь Рут подняла глаза на Лиз: уже в парике, та смотрела на себя в зеркало. Лиз начала со стрижки «паж». Парик сидел идеально и был ей очень к лицу.

– Чудесно! – Рут засмеялась и захлопала в ладоши. – Тебе нравится?

Лиз кивнула, ее глаза радостно заблестели. Она снова выглядела прилично, даже лучше, чем прилично. Пожалуй, даже привлекательно. Лиз снова почувствовала себя женщиной и вдруг рассмеялась, словно стала здоровой и юной. Рут протянула ей другой парик.

– Знаешь, моя бабушка ходила лысой. Будучи ортодоксальной еврейкой, она всегда брила голову. Так что ситуация делает тебя хорошей еврейской женой, – она коснулась плеча невестки. – Я хочу, чтобы ты знала, как мы тебя любим.

Если бы любовь могла исцелять, у Лиз бы наступила ремиссия, которой они все так отчаянно желали. Рут поразило, как сильно Лиз похудела, каким стало ее лицо, как запали глаза, и при этом она собиралась после Рождества вернуться на работу.

Лиз примерила все остальные парики, и они с Рут решили, что для первого выхода она наденет тот, со стрижкой «паж». Надев его, Лиз поняла, что к нему требуется что-то понаряднее ее домашней блузки, и переоделась в другую. Потом она вышла в гостиную, стараясь идти как ни в чем не бывало. Увидев ее, Берни в первый момент опешил, потом воззрился на нее в изумлении:

– Где ты это взяла?

Он улыбался, ему понравилось.

– Бабушка Рут привезла. Как тебе? – спросила жена вполголоса.

– Ты потрясающе выглядишь!

– Это ты еще другие не видел.

Подарок Рут неимоверно поднял ее моральный дух. Берни был очень благодарен матери, и его благодарность стала еще сильнее, когда в комнату вошла Джил и застыла на месте, а потом от радости захлопала в ладоши:

– У тебя отросли волосы!

Лиз улыбнулась и посмотрела на свекровь.

– Не совсем так, дорогая. Это твоя бабушка привезла мне из Нью-Йорка новые волосы.

Она засмеялась, а Джил вдруг захихикала:

– Правда? Можно мне посмотреть?

Лиз кивнула и повела ее показывать парики. Джил примерила несколько штук на себя. На ней они выглядели так смешно, что обе засмеялись. Вечер вдруг стал похож на вечеринку.

Позже все отправились ужинать. На этих каникулах Лиз чувствовала себя лучше, это было как подарок небес. Они смогли еще два раза сходить на ужин в ресторан, и Лиз даже выбралась в город вместе с Берни и Джил посмотреть елки в «Уольфс». Рут притворялась, что не одобряет эту вылазку, но Лиз знала, что на самом деле это не так. Отпраздновали они и Хануку: в пятницу перед ужином зажгли свечи, свекор Лиз торжественно прочитал молитвы, и им всем это казалось совершенно правильным. Лиз закрыла глаза и стала молиться их Богу и своему, чтобы случилось чудо и она выжила.

Вторая годовщина их свадьбы разительно отличалась от первой. Трейси взяла Джил и Алекса к себе с ночевкой, а чета Файнов отправилась на обед в ресторан. Лиз и Берни остались одни, что теперь случалось редко, и провели тихий вечер вдвоем. Сначала Берни хотел куда-нибудь ее сводить, но в конце концов Лиз призналась, что у нее нет сил. Тогда он открыл бутылку шампанского, и они устроились возле камина, но Лиз едва притронулась к напитку.

Они разговаривали, но словно по молчаливому уговору не упоминали о ее болезни. В этот вечер Лиз не хотела думать ни о болезни, ни о химиотерапии, к которой ей предстояло вернуться через неделю. Достаточно того, что она проходила этот курс, не хватало еще постоянно о нем говорить. Лиз очень хотелось быть такой же, как все, жаловаться на работу, шутить о детях, планировать ужин с друзьями, волноваться, сумеют ли в химчистке починить молнию. Она жаждала простых проблем. И вот они сидели, держась за руки, смотрели на огонь и осторожно маневрировали между темами, которых было трудно избежать. Было больно говорить даже об их медовом месяце, который был два года назад, хотя Берни все-таки один раз вспомнил, какой забавной Джил была на пляже. К его удивлению, Лиз упомянула Чендлера Скотта.

– Ты ведь не забыл о своем обещании?

– О каком именно?

Берни подлил в бокалы шампанского, хотя и знал, что Лиз не будет его пить.

– Что ты не позволишь этому мерзавцу встретиться с Джил. Ты обещаешь?

– Я ведь уже пообещал, не так ли?

– Я говорю серьезно.

Лиз выглядела встревоженной. Берни поцеловал ее в щеку и нежно разгладил пальцами складку на лбу.

– Я тоже.

В последнее время он много думал о том, чтобы официально удочерить Джил, но боялся, что Лиз недостаточно сильна, чтобы заниматься всеми юридическими формальностями, и решил отложить этот вопрос до тех пор, когда у нее наступит ремиссия и будет больше сил.

Той ночью они не занимались любовью, Лиз задремала в его объятиях у огня, и он отнес ее в кровать. Потом Берни лежал рядом, глядя на нее, и его сердце разрывалось от мысли, что их ждет в предстоящие месяцы. Они все еще молили Бога о чуде.

Пятнадцатого января его родители вернулись в Нью-Йорк. Рут предлагала остаться, но Лиз сказала, что она все равно возвращается на работу, пусть даже всего на три дня в неделю, и поэтому будет очень занята. Сразу после каникул она уже прошла очередной сеанс химиотерапии, и на этот раз перенесла его гораздо лучше. Для всех это стало большим облегчением, и теперь Лиз с нетерпением ждала, когда снова начнет преподавать.

Накануне отъезда мать пришла к Берни в магазин поговорить.

– Ты уверен, что Лиз стоит работать?

– Она этого хочет.

Берни и сам не испытывал восторга от этой идеи, но Трейси сказала, что работа пойдет Лиз на пользу, и, возможно, была права. По крайней мере попробовать можно, и если окажется, что Лиз слишком тяжело, то всегда можно бросить, но она твердо стояла на своем.

– А что говорит врач?

– Что это ей не повредит.

– Ей нужно больше отдыхать, – вздохнула Рут.

Берни кивнул. Они сам говорил это Лиз, но в ответ та только сердито смотрела на него, понимая, как мало времени у нее осталось. Ей хотелось сделать как можно больше, а не проспать остаток жизни.

– Мама, мы не должны ей препятствовать и не позволять делать то, что хочется. Я ей обещал.

В последнее время Лиз брала с него очень много обещаний. Берни проводил мать вниз, оба молчали, почти все было уже сказано, и оба боялись тех слов, которые предстояло произнести. Все это ужасно и невероятно больно.

– Дорогой, я не знаю, что тебе сказать, – мать со слезами на глазах посмотрела на единственного сына. Они стояли у входа в «Уольфс», вокруг них бурлил людской поток.

– Я понимаю, мама.

Его глаза тоже были на мокром месте. Мать только кивнула, не в силах сдержать слезы. Несколько человек поглядывали на них с любопытством, недоумевая, что за драма происходит между ними, но у каждого была своя жизнь и все спешили дальше по своим делам.

– Мне так жаль…

Берни кивнул, не силах ответить, коснулся ее руки и, как только мать ушла, молча поплелся к себе наверх, понурив голову. Его жизнь вдруг превратилась в кошмарный сон, от которого невозможно было проснуться, и он ничего не мог с этим поделать.

Вечером, после того как Берни отвез родителей в отель, стало еще хуже. Чуть раньше Лиз объявила, что приготовит ужин сама. Утром родители Берни уезжали, и ей хотелось их порадовать напоследок. Еда была превосходной, как всегда, но было невыносимо видеть, каких усилий Лиз стоит делать все то же, что раньше она делала с легкостью. Теперь ей все стоило труда, даже дыхание.

В отеле Берни поцеловал мать на прощание: в аэропорт они собирались ехать самостоятельно, без него, – потом повернулся пожать руку отцу, и их взгляды встретились. Внезапно Берни понял, что не выдержит больше ни секунды. Он вспомнил, как был маленьким и как любил этого мужчину, как восхищался им, глядя на него в белом халате, как они летом ездили на рыбалку в Новую Англию… Воспоминания разом нахлынули на него, и он вмиг почувствовал себя снова пятилетним мальчишкой. Лу каким-то образом это почувствовал, обнял сына, и Берни зарыдал, уткнувшись в его плечо. Не в силах на это смотреть, Рут отвернулась.

Отец медленно вывел Берни на улицу, и они еще долго стояли под ночным небом.

– Сынок, не стыдись плакать, это нормально.

Стоило Лу произнести эти слова, как по его лицу тоже потекли слезы и закапали на плечи сына. Сейчас Берни никто не мог ничем помочь. Наконец мать и отец поцеловали его на прощание, он поблагодарил их и поехал домой. Когда он вернулся, Лиз уже лежала в постели и ждала его. На ней был парик, один из привезенных Рут. Теперь она носила их постоянно, и Берни иногда подтрунивал над ней, но втайне жалел, что сам не догадался купить. Они ей очень нравились, конечно, не так, как собственные волосы, но пошли на пользу ее самолюбию. Выбор парика теперь часто приходился на долю Джил, чему она была очень рада.

– Что-то ты долго, – Лиз вопросительно посмотрела на мужа. – Все в порядке?

– Мы зашли выпить, – он улыбнулся, изобразив чувство вины, вместо того чтобы показать печаль. – Ты же знаешь мою мать, ей всегда очень трудно расставаться со своим малышом.

Берни похлопал Лиз по руке и вышел переодеться, а когда вернулся и лег рядом, она уже спала. Он лежал и слушал ее затрудненное дыхание. С тех пор как они узнали, что у нее рак, прошло три месяца. Лиз отважно боролась, и врач считал, что химиотерапия помогает, но несмотря на все это Берни считал, что ей становится хуже. Ее глаза с каждым днем становились все больше и западали все глубже, черты лица заострились, она похудела до состояния скелета, и ей явно становилось труднее дышать. Но он все равно цеплялся за нее, хотел удержать как можно дольше, делал все, что было необходимо, даже если ей это давалось с трудом. Он постоянно твердил Лиз, что она должна бороться, что не позволит ей от него уйти.

Той ночью он спал беспокойно, ему снилось, что Лиз собирается в путешествие, а он пытается ее остановить.

Работа в школе, казалось, вдохнула в нее часть прежней энергии. Лиз любила «своих детей», как она их называла. В этом году она учила их только чтению. Математику им преподавала Трейси, а остальные предметы – другой учитель. Школа проявила необычайную гибкость, позволив Лиз уменьшить нагрузку. К ней очень хорошо относились, и, когда Лиз спокойно и без трагизма сообщила администрации о своей болезни, все были потрясены. Слух довольно быстро распространился по школе, но об этом все еще говорили полушепотом. Лиз хотела, чтобы Джил пока ничего не знала, и молилась, чтобы никто из детей не подслушал разговоры учителей. Для коллег ее болезнь не была секретом, но Лиз пока не хотела, чтобы о ней узнали дети. Она понимала, что в следующем году уже не сможет преподавать. Ей было очень трудно подниматься и спускаться по лестницам, но она намеревалась, несмотря ни на что, закончить этот учебный год и пообещала это директору, однако в марте слухи все-таки дошли до детей. Лиз заметила, что одежда одной из учениц в беспорядке, а глаза на мокром месте.

– Нэнси, что случилось? – девочка любила подраться, и Лиз, с улыбкой взглянув на нее, поправила ей блузку. – Ты опять с кем-то подралась?

– Я дала Билли Хичкоку в нос.

Лиз засмеялась. Каждый день, проведенный с этими детьми, вдыхал в нее жизнь.

– Но зачем? Что стряслось?

Девочка помялась, но потом выставила подбородок, готовая противостоять хоть всему свету, и выпалила:

– Он сказал, что вы умираете. А я ему сказала, что он большой толстый врун, – Нэнси заплакала и стала тереть глаза кулачками. Слезы оставили на ее испачканных в грязи щеках две полосы. Она с мольбой подняла взгляд на Лиз: – Миссис Файн, вы же не умираете?

– Пойдем поговорим.

Лиз завела девочку в пустой класс, пододвинула к себе стул и усадила ее рядом.

– Мы все когда-нибудь умрем, ты ведь знаешь.

Маленькая ручка крепко сжала ее ладонь, словно пытаясь удержать, не дать их покинуть. Нэнси кивнула и снова заплакала.

– У нас в прошлом году умер пес, но он был очень старый. Папа сказал, что, будь он человеком, ему бы исполнилось больше ста лет. А вы же не такая старая. Ведь правда?

Лиз засмеялась:

– Нет, я не старая, но иногда… иногда просто бывает по-другому. Мы все должны уйти на небеса, каждый в свое время… Некоторые уходят еще совсем маленькими. Через много-много лет, когда станешь очень старой, ты тоже уйдешь на небеса, и я буду тебя там ждать.

Лиз и самой пришлось сдерживать слезы, она не хотела плакать, но было очень трудно удержаться. Ей не хотелось ждать кого-то на небесах, она хотела быть здесь, с ними: с Берни, Джил, Алексом.

Нэнси это прекрасно поняла и, заплакав еще сильнее, крепко обняла Лиз за шею.

– Не хочу, чтобы вы от нас уходили, не хочу!

Мать Нэнси выпивала, а отец по работе много ездил по стране, поэтому девочка привязалась к Лиз еще с детского сада, и вот теперь она могла ее потерять. Это же так несправедливо! Лиз угостила Нэнси печеньем, которое сама испекла, и попыталась объяснить, что с ней происходит, и заверить, что проходит лечение и оно должно помочь.

– Возможно, я еще долго пробуду с вами, – с оптимизмом, которого не чувствовала, добавила Лиз. – Как бы то ни было, до конца этого учебного года я буду в школе. А это ведь немало, правда? Так что давай ты пока не будешь об этом беспокоиться, хорошо?

Маленькая Нэнси Фарелл кивнула и вышла из класса с пригоршней шоколадного печенья, раздумывая по пути над словами Лиз.

Позже в тот же день, когда они с Джил ехали домой, Лиз была совсем без сил, а дочь молча смотрела в окно. Можно было подумать, что она за что-то рассердилась на мать. Уже перед самым домом она вдруг вскинула голову и резко спросила:

– Мама, ты ведь скоро умрешь?

От неожиданности и тона, с каким она это спросила, Лиз в первый момент опешила, а потом поняла, откуда ветер дует: Нэнси Фаррел.

– Дорогая, все когда-нибудь умрут.

Но успокоить дочь было куда сложнее, чем Нэнси, ведь для нее, как и для самой Лиз, это было гораздо важнее.

– Мама, ты знаешь, о чем я. Эта штука… она ведь не действует? Химия, – Джил произнесла это слово, как ругательство.

– Ну… немного помогает.

Но недостаточно, и они все это знали. И после каждого сеанса ей бывало очень плохо. Иногда Лиз даже подумывала, не убивает ли ее химиотерапия еще быстрее, чем сама болезнь.

– Нет, не помогает, – взгляд Джил говорил, что, по ее мнению, мама недостаточно старается.

Лиз вздохнула, паркуя машину перед домом. Она ездила все на том же стареньком форде, который купила еще до замужества, и оставляла его на улице, а в гараж Берни ставил свой БМВ.

– Детка, нам всем очень тяжело. И я очень, очень стараюсь выздороветь.

– Тогда почему ты не выздоравливаешь? – большие голубые глаза наполнились слезами. Девочка вдруг съежилась на сиденье рядом с матерью. – Почему тебе все еще не становится лучше? Почему? – Она подняла на Лиз глаза, полные ужаса. – Нэнси Фаррел сказала, что ты умираешь.

– Я знаю, дорогая, знаю, – у Лиз тоже полились слезы, и она крепко прижала дочь к себе. – Я не знаю, что тебе сказать. Каждый человек когда-нибудь умрет, и может быть, со мной это случится еще не скоро. Это может случиться необязательно из-за болезни. Да что там! На нас, к примеру, может упасть бомба, пока мы тут сидим.

Джил подняла глаза на мать и судорожно вздохнула:

– Так было бы лучше… Я хочу умереть вместе с тобой!..

Лиз обняла ее крепко-крепко, до боли.

– Нет! Не смей даже думать так! У тебя впереди долгая счастливая жизнь.

– Ну почему это случилось с нами?

Джил произнесла вслух вопрос, который они с Берни сами задавали себе много раз, но ответа на него не было.

– Не знаю, дорогая, – чуть слышно проговорила Лиз.

Мать и дочь сидели в машине, крепко обнимая друг друга, не находя слов от безысходности.

В апреле Берни предстояло решить, поедет он в Европу или нет. Раньше он надеялся взять с собой Лиз, но сейчас стало ясно, что это невозможно. Ей уже не хватало сил даже на короткую поездку, такую как в Саусалито в гости к Трейси. Лиз все еще продолжала работать, но теперь только два дня в неделю.

Берни позвонил Полу Берману и сообщил, что не сможет никуда уехать из Сан-Франциско.

Пол ему очень сочувствовал. Это была ужасная трагедия, и каждый раз, когда он говорил с Берни, у него сердце кровью обливалось.

Это был уже второй случай, когда Берни был вынужден пропустить поездку в Европу, но руководство компании отнеслось к этому с пониманием. К тому же, несмотря на тяжелейшее испытание, выпавшее на долю Берни, он отлично выполнял свою работу в Сан-Франциско.

– Бернард, не переживайте, мы пошлем кого-нибудь другого. Я не знаю, как вам только удается это переживать. Если вам нужен отпуск, только скажите.

– Возможно, через несколько месяцев и понадобится. Сейчас пока нет необходимости.

Когда жизнь Лиз будет подходить к концу, Берни не хотел оставлять ее одну, но невозможно предсказать, когда это произойдет. Иногда казалось, что ей лучше, она становилась более жизнерадостной, и это могло продолжаться несколько дней, а потом вдруг резко становилось хуже. Но только Берни начинал паниковать, она вдруг становилась почти прежней. Для него это было пыткой, он не мог понять, то ли это действие химиотерапии, когда наступает ремиссия, и Лиз останется с ними еще какое-то время, то ли ей осталось всего несколько недель, в лучшем случае месяцев. И даже врач не мог это сказать.

– Бернард, как вы себя сейчас чувствуете в Сан-Франциско? Учитывая обстоятельства, я не хочу вынуждать вас оставаться там.

Берни уже несколько лет был для него как сын, и Пол считал, что не вправе заставлять его оставаться в Калифорнии, когда его жена смертельно больна. Но ответ Берни его удивил. Он с самого начала был с ним откровенен – напрямик сказал, что у Лиз рак. Это стало для всех страшным потрясением. Просто не верилось, что прекрасная молодая блондинка, с которой он танцевал на свадьбе Берни всего два года назад, умирает.

– Пол, честно говоря, прямо сейчас я не могу никуда ехать. Если бы вы могли поставить кого-то другого заниматься импортными коллекциями вместо меня и дважды в год ездить в Европу, было бы здорово. Я не хочу срывать Лиз с места. Думаю, это было бы несправедливо по отношению к ней, ведь Сан-Франциско ее дом.

Они пришли к такому выводу после долгих раздумий. Лиз сказала напрямик, что не хочет уезжать из Сан-Франциско. Она не хотела быть обузой ему или его родителям, не хотела, чтобы Джил пришлось менять школу, расставаться с друзьями. Да и самой Лиз в это трудное время куда спокойнее, когда рядом находятся знакомые люди, особенно Трейси. Даже общество Билла и Марджори Роббинс действовало на нее успокаивающе, и она стала видеться с ними чаще.

– Я вас прекрасно понимаю, – сказал Берман.

Берни уже прожил в Калифорнии три года, вдвое больше, чем ожидалось, но сейчас это не имело никакого значения.

– Просто дайте мне знать, если передумаете, а я на всякий случай начну подыскивать человека, которому вы сможете передать магазин в Сан-Франциско, – помолчав, Пол спросил: – Есть ли какой-то шанс, что вам удастся на следующей неделе приехать на заседание правления? Будут решаться очень важные вопросы.

Берни нахмурился:

– Не знаю, мне нужно обсудить это с Лиз.

На следующей неделе у нее не будет химиотерапии, но он все равно не хотел ее оставлять.

Пол назвал ему числа, Берни их записал.

– Это дня на три, не больше. Вы можете прилететь в понедельник, а в среду вечером или в четверг уже отправиться домой. Но что бы вы ни решили, я вас пойму.

– Спасибо, Пол.

Пол Берман, как всегда, был к нему очень добр. Все в компании досадовали, что мало что могут для него сделать. Вечером Берни спросил Лиз, как она отнесется к тому, что он на несколько дней улетит в Нью-Йорк. Он даже предложил ей полететь вместе, но она лишь с усталой улыбкой покачала головой:

– Не могу, дорогой, много дел в школе.

Но оба понимали, что дело совсем не в этом. К тому же через две недели Лиз в любом случае увидится с родителями Берни: они обещали приехать на день рождения Алекса.

Вернувшись из Нью-Йорка, Берни увидел то же, что и его мать, когда приехала: как быстро меняется состояние Лиз. Он расстался с ней всего на несколько дней, но и этого времени хватило, чтобы, приехав, осознать, насколько плохи дела. Вечером в день возвращения Берни, запершись в ванной, долго плакал, уткнувшись в большое белое полотенце. Он боялся, что Лиз может услышать его рыдания, но ничего не мог с собой поделать. Она выглядела слабой, бледной, худой до костлявости. Он уговаривал ее поесть, предлагая всевозможные лакомства от клубничных пирожных до копченого лосося, но ничего не помогало. У Лиз напрочь пропал аппетит, и она стремительно теряла вес.

Увидев сноху после долгого перерыва, Рут была потрясена, однако старалась не подавать виду. Целуя ее в аэропорту, она с ужасом заметила, что плечи Лиз стали хрупкими, как у ребенка, и Берни пришлось взять электрическую тележку, чтобы подвезти ее к выдаче багажа: она не смогла бы пройти такое расстояние пешком, а садиться в инвалидную коляску наотрез отказалась.

По дороге домой они говорили о чем угодно, кроме того, что было действительно важно. У Рут было ощущение, словно она ступает по тонкому льду. Она привезла Алексу большую лошадь-качалку на пружинах, а Джил модную куклу с шикарным гардеробом. Рут не терпелось увидеть внуков, но состояние Лиз ее очень тревожило. А вечером ее изумило, что Лиз сама готовит ужин. Она все еще пыталась сама готовить, убирать в доме, стирать и работать в школе. И это при том, что ей приходилось вести ежедневную борьбу просто за то, чтобы выглядеть живой и не пугать близких людей. Рут поражалась ее стойкости и силе воли.

Когда настало время следующего сеанса химиотерапии, Рут осталась с детьми, а Берни повез Лиз в больницу. Персонал вкатил в палату еще одну койку – для Берни, который не хотел расставаться с женой.

Лиз почти сразу уснула, и, глядя на нее, Берни легонько коснулся ее лица и бережно взял за руку. Она немного поворочалась во сне, а потом вдруг улыбнулась и открыла глаза. У Берни екнуло сердце: на мгновение ему показалось, что она умирает.

– Что-то не так?

Лиз нахмурилась и подняла голову. Берни пытался сдержать слезы, но ему удалось улыбнуться как ни в чем не бывало.

– Любимая, тебе нехорошо?

– Нет-нет, все в порядке.

Она опять уронила голову на подушку, но они оба знали, что препараты, которые ей дают, настолько сильнодействующие, что могут вызвать смерть от сердечного приступа в процессе самого лечения. Об этом их предупреждали с самого начала, но у них не было выбора.

Лиз опять заснула, и Берни вышел в коридор, чтобы позвонить домой: звонить из палаты он не хотел, опасаясь разбудить Лиз. К ней он позвал сиделку. Берни уже настолько привык к больнице, что ее обстановка стала казаться ему почти нормой, происходящее уже не шокировало, как раньше. Ему только очень хотелось, чтобы они находились не здесь, среди умирающих, а двумя этажами ниже, где Лиз лежала всего год назад, когда рожала Алекса.

– Привет, мама, как дела?

– Все хорошо, дорогой, – Рут покосилась на Джил, сидевшую за столом. – Твоя дочь разгромила меня в парчиси. Алекс только что уснул. Он просто прелесть: выпил целую бутылочку, одарил меня очаровательной улыбкой и уснул прямо у меня на руках. Я положила его в кроватку, и он даже не шелохнулся.

Все было совершенно нормально… вот только рассказывать ему это должна была Лиз, а не его мать. Ему следовало быть на заседании правления в Нью-Йорке, а она бы вечером звонила ему и рассказывала, что дома все хорошо. А вместо этого они оба в больнице, ее травят химией, а за детьми присматривает его мать.

– Как она себя чувствует? – понизила голос Рут, чтобы не привлекать внимание Джил к их разговору.

Девочка все равно внимательно слушала. Настолько внимательно, что отвлеклась от игры и по ошибке вместо своей фишки передвинула на доске фишку Рут. Позже бабушка будет подтрунивать над ней и обвинит в жульничестве. Она, конечно, знала, в чем дело, но ей хотелось добавить в жизнь внучки немного столь необходимой ей легкости. Но в душе Джил угнездилась глубокая печаль, и развеселить ее было почти невозможно.

– Сейчас спит. Завтра к ленчу будем дома.

– Мы будем вас ждать. Берни, может, что-нибудь приготовить? Ты, наверное, голодный?

Было странно слышать это от его матери. В Скарсдейле всеми домашними делами обычно занималась Хетти, но сейчас для них всех наступило необычное время, особенно для Лиз и Берни.

– Я в порядке, мама. Поцелуй за меня Джил и до завтра.

– Спокойной ночи, дорогой. Когда Лиз проснется, передай ей от нас привет.

– С мамой все в порядке? – в глазах девочки застыл ужас.

Рут быстро подошла к ней и обняла:

– Дорогая, все хорошо, и она передает тебе привет. Завтра она уже будет дома.

Рут решила, что если она передаст привет не от Берни, а от Лиз, то девочку это больше обнадежит.

Однако утром Лиз проснулась от жуткой боли: было ощущение, что все ребра с одной стороны переломаны. Такой острой внезапной боли у нее никогда раньше не было. Берни срочно вызвал доктора Йоханссена, тот, в свою очередь, онколога и остеопата. Лиз тут же отправили наверх, на рентген и повторное сканирование костей.

Результаты не обнадеживали: химиотерапия не действовала, метастазы распространялись с огромной скоростью. Лиз отпустили домой, но доктор Йоханссен предупредил Берни, что это начало конца. Теперь боль будет усиливаться, они сделают все, что смогут, чтобы ее уменьшить, но в конце концов ей мало что будет помогать. Йоханссен сообщил это Берни в своем кабинете, и Берни так грохнул кулаком по столу прямо перед носом у врача, что все, что на нем лежало, посыпалось на пол.

– Что, черт подери, вы хотите этим сказать? Как это вы мало чем можете ей помочь? Как это понимать, черт бы вас побрал?

Доктор прекрасно понимал состояние Берни. Тот имел полное право сердиться на судьбу, которая так жестоко обошлась с его женой, и на врачей, неспособных ей помочь.

– Чем вы тут целыми днями занимаетесь? Только занозы вытаскиваете и вскрываете нарывы на задницах? Женщина умирает от рака, а вы мне говорите, что очень мало что можете сделать, чтобы облегчить ей боль? – гнев сменился истерикой, и, всхлипывая, Берни потерянно спросил: – Что же нам делать? Господи, ну что-то же может ослабить эту боль!

Все было кончено, и он это понимал, и никто ничего не может для нее сделать. Она умрет, страдая от невыносимой боли. Это несправедливо, так не должно быть! Это казалось жестокой насмешкой над всем, во что он верил, над всем, что знал. Ему хотелось из кого-нибудь вытрясти душу, пока ему не скажут, что что-то можно изменить, что Лиз можно помочь, что она будет жить, что все это чудовищная ошибка и на самом деле у нее нет рака.

Он уронил голову на стол и заплакал. Доктор Йоханссен чувствовал себя совершенно беспомощным, ему было безумно жаль Берни и его жену, молодую красивую женщину. Через некоторое время он встал, налил стакан воды и подал Берни.

– Мистер Файн, я понимаю, насколько это ужасно, мне очень жаль. Мы, конечно, будем делать все, что в наших силах. Я только хотел, чтобы вы понимали: наши возможности ограниченны.

– Что вы хотите этим сказать?

У Берни был взгляд умирающего, ему казалось, что у него вырывают сердце.

– Мы начнем с обезболивающих в таблетках: ей больше подойдет. Позже придется перейти на инъекции и скорее всего на наркотики. Дозы придется повышать по мере необходимости, чтобы она как можно меньше страдала.

– А я могу сам делать ей уколы? – Берни готов был делать все что угодно, лишь бы облегчить ей боль.

– Конечно, если хотите. Скорее всего вам понадобится сиделка, ведь у вас двое детей.

Берни вдруг вспомнил об их планах на лето.

– Как вы думаете, можно нам вывезти ее в Стинсон-Бич или лучше оставаться поближе к городу?

– Не вижу ничего плохого в том, чтобы поехать к морю. Смена обстановки может пойти на пользу вам всем, а вашей жене особенно, и потом, это всего в получасе езды от города. Я и сам иногда туда езжу: полезно для души.

Берни мрачно кивнул и поставил стакан с водой на стол.

– Лиз там нравится.

– Тогда тем более стоит поехать.

– А как насчет работы в школе? – внезапно вся их жизнь окончательно изменилась, и теперь нужно было все продумывать заново. А ведь только наступила весна, занятия в школе будут идти еще несколько недель. – Нужно ли ей бросить работу?

– Это как она сама решит. Работа ей не повредит, если вас именно это беспокоит. Но если боль станет слишком сильной, возможно, она сама не захочет продолжать. Я думаю, вам стоит оставить этот вопрос на ее усмотрение.

Врач встал, давая понять, что консультация окончена. Берни вздохнул:

– Что вы собираетесь ей сказать? Что метастазы уже затронули другие органы?

– Я думаю, не стоит. Поскольку у нее появилась боль в новом месте, полагаю, она сама сознает, что болезнь прогрессирует. Я опасаюсь, что это сообщение может сломить ее волю к жизни, – он вопросительно посмотрел на Берни. – Если только вы не считаете, что следует рассказать ей всю правду.

Берни сразу же замотал головой и спросил себя, сколько еще жутких новостей они смогут выдержать и правильно ли вообще поступают. Может быть, надо везти ее в Мексику, где, по слухам, появился чудодейственный препарат, или перевести на макробиотическую диету, или поехать в Лурд, или обратиться к «христианской науке»? Он не раз слышал удивительные истории исцеления от рака с помощью экзотических диет, гипноза или молитв, но то, что пытались делать они сами, не помогало. Он знал, что Лиз ни во что не верит и не хочет пробовать другие методы. Она не желала суетиться и носиться по свету в погоне за недостижимым, растрачивая огромные суммы, а предпочитала оставаться дома с мужем и детьми, преподавать в той же школе, где работала уже много лет. Она хотела, чтобы до последней минуты ее жизнь оставалась как можно больше похожей на привычную, нормальную.

– Привет, дорогая, ты готова?

Лиз, уже одетая, ждала в палате. На ней был один из тех париков, что привезла его мать. Этот выглядел настолько естественно, что даже не верилось, что это не ее волосы. Если не обращать внимания на черноту вокруг глаз и болезненную худобу, Лиз выглядела неплохо в светло-голубом платье-рубашке и эспадрильях.

– Что они тебе сказали? – встревоженно спросила Лиз, едва он вошел в палату.

Она чувствовала: что-то не так, слишком уж сильной была боль.

– Ничего особенного и ничего нового. Похоже, химиотерапия действует.

Лиз недоверчиво посмотрела сначала на мужа, потом на врача:

– Тогда почему у меня так болят ребра?

– Вы часто берете малыша на руки? – с улыбкой спросил доктор.

Лиз кивнула. Алекс еще не умел ходить и все время просился на руки.

– А сколько он весит?

Лиз улыбнулась:

– Двадцать шесть фунтов. Педиатр посоветовала посадить его на диету.

– Вот вам и ответ на ваш вопрос.

Это был не ответ, а всего лишь благородная попытка смягчить удар, и Берни был искренне признателен врачу.

Медсестра выкатила Лиз в инвалидной коляске в вестибюль, и дальше она пошла, опираясь на руку Берни. Ее походка стала медленнее, Берни заметил, что, садясь в машину, Лиз поморщилась от боли, и сочувственно спросил:

– Сильно болит?

Лиз чуть поколебалась, но потом кивнула. От боли ей было трудно даже говорить. Берни вдруг осенила идея:

– А вдруг дыхание по методу Ламаза поможет?

По дороге домой Лиз попробовала так дышать, и ей стало немного легче. У нее были с собой таблетки, выписанные врачом, но она их пока не принимала.

– Я не хочу пить их без крайней необходимости. Может, на ночь.

– Не надо геройствовать.

– Мистер Файн, это вы герой.

Она наклонилась и нежно поцеловала мужа.

– Лиз, я тебя люблю.

– Ты лучший мужчина на свете. Извини, что из-за меня тебе приходится проходить через все это…

Лиз знала, что им всем приходится тяжело, не только ей, и злилась из-за этого, а случалось, даже ненавидела их за то, что она умирает, а они нет.

Берни привез ее домой и помог подняться по лестнице. Джил и Рут ждали их. Девочка волновалась, потому что их очень долго не было, хотя обещали приехать к ленчу, а вернулись только к четырем часам.

Рут увидела то, что Джил не заметила: Лиз выглядела гораздо слабее и явно страдала от боли, хотя и не признавалась в этом.

Бросить работу Лиз решительно отказывалась. Она намеревалась несмотря ни на что закончить учебный год, и Берни не стал с ней спорить, а вот Рут заявила, что он сошел с ума. В последний день перед отъездом из Сан-Франциско она нагрянула к нему в магазин.

– Неужели ты не видишь, что у нее нет сил?

Берни накричал на мать:

– Черт побери, мама, врач сказал, что это ей только во благо!

– Это ее убьет!

Внезапно весь гнев, накопившийся в душе Берни, обрушился на мать:

– Нет, убьет не это! Ее убивает рак! Эта проклятая болезнь пожирает все ее тело, и ни черта не изменится, будет ли она сидеть дома, дожидаясь смерти, или ходить в школу, будет ли получать химиотерапию или поедет в Лурд. Он все равно ее убьет!

К его горлу подступили слезы, словно река, грозившая прорвать дамбу. Он отвернулся от матери и заходил взад-вперед по кабинету, потом остановился у окна и уставился невидящим взглядом куда-то вдаль.

– Прости.

Это был голос сломленного человека, и у Рут просто сердце сжалось от боли за сына. Она медленно подошла к нему и положила руки на плечи.

– Ох, дорогой, мне очень жаль, это так несправедливо, такое не должно случаться ни с кем, особенно с теми, кого любишь…

– Я не пожелаю этого даже тем, кого ненавижу, даже злейшему врагу.

Берни никому бы этого не пожелал, никому. Он медленно повернулся лицом к матери.

– Я все время думаю, что же будет с Джил и Алексом… что мы будем делать без нее!

Его глаза снова наполнились слезами. Он чувствовал себя так, будто плакал уже несколько месяцев, да примерно так оно и было. С тех пор как они узнали о болезни Лиз, прошло полгода – шесть долгих месяцев, как они стали сползать в пропасть и молиться, чтобы что-то остановило их падение.

– Хочешь, я останусь еще на какое-то время? Я могу, твой отец поймет. Более того, вчера вечером, когда я ему звонила, он сам предложил мне задержаться подольше. Или я могу взять с собой детей, но думаю, что это будет несправедливо по отношению к ним и Лиз.

Рут стала такой чуткой и заботливой, что Берни до сих пор этому удивлялся. Куда только девалась мать, которая всю жизнь потчевала его рассказами о камнях в желчном пузыре у миссис Финкелштейн или о чем-то в этом роде, а всякий раз, когда слышала, что он встречается с девушкой, которая не была еврейкой, заявляла, что у нее случится сердечный приступ! Он улыбнулся, вспоминая тот вечер в «Кот баск», когда он сообщил, что женится на католичке по имени Элизабет О’Рейли.

– Помнишь, мама?

Оба улыбнулись. С тех пор прошло полтора года, а казалось, что целая жизнь.

– Мама, я ценю твое предложение, но думаю, для Лиз важно, чтобы все оставалось привычным, нормальным, насколько это возможно. Как только закончатся занятия в школе, мы уедем к морю, я буду оттуда ездить на работу. Вообще-то я намерен взять шестинедельный отпуск до середины июля, а если придется, то и на больший срок. Пол Берман проявил понимание.

– Вот это хорошо. Но если я тебе понадоблюсь, то вылечу первым же рейсом. Главное, сообщи.

– Есть, мэм, – он обнял мать. – А теперь пойди купи себе что-нибудь, а если будет время, выбери что-нибудь и для Лиз. У нее теперь размер одежды, как у подростка, но ей будет приятно надеть что-нибудь новенькое. У нее уже не осталось сил пойти и самой что-то купить.

Да и для Джил тоже, хотя Берни не забывал покупать детские вещи. Менеджер детского отдела буквально влюбился в девочку да и Алекса осыпал подарками с момента его появления на свет, и сейчас Берни очень ценил внимание к его детям. Сам он был полностью поглощен заботой о Лиз и переживал, что не уделяет детям должного внимания. Алексом он почти не занимался с тех пор, как ему исполнилось полгода, а на Джил то и дело срывался только потому, что она была рядом. Он ее любил, и они оба чувствовали себя совершенно беспомощными. Это было тяжелое время для них. Берни жалел, что не последовал совету Трейси и не обратился вместе с Лиз и Джил к психотерапевту. Тогда Лиз наотрез отказалась, а Берни не настоял.

Самый тяжелый момент был на следующий день, когда Рут должна была улетать. Перед этим она рано утром, до того как Лиз отправилась в школу, заехала к ним попрощаться. Теперь Трейси каждый день забирала Джил, а Берни к этому времени уже был на работе. Алекс спал, а Лиз ждала, когда придет няня. На мгновение обе женщины остановились в дверном проеме. Обе знали, зачем приехала Рут, притворяться было ни к чему. Их взгляды встретились, Лиз шагнула к свекрови и обняла ее, сказав:

– Спасибо, что приехали.

– Я хочу попрощаться. Буду за вас молиться.

– Спасибо, – Лиз замолчала, борясь со слезами, застилавшими глаза. Наконец она заговорила: – Позаботьтесь о них за меня… бабушка… – Ее голос был не громче шепота. – И о Берни.

– Позабочусь, обещаю. Береги себя. Делай все, что велят врачи, – Рут обняла невестку за хрупкие плечи и отметила про себя, что Лиз надела платье, которое она купила ей накануне. – Дорогая, мы все тебя очень-очень любим…

– Я тоже вас люблю.

Рут обнимала ее еще минуту, потом повернулась, намереваясь уйти, и еще раз помахала ей рукой. Лиз стояла в дверях и смотрела на отъезжающее такси. Рут махала ей до тех пор, пока она не скрылась из виду.

Лиз доработала до конца учебного года. И Берни, и ее врач были поражены, что она смогла так долго продержаться. Теперь ей приходилось каждый день принимать обезболивающее, Джил жаловалась, что мама все время спит, но на самом деле ее пугало другое, только она не знала, как об этом сказать: она понимала, что мама умирает.

В последний день занятий, 9 июня, Лиз пришла в школу в одном из тех платьев, которые Рут купила ей перед отъездом. Теперь она часто разговаривала по телефону с родителями Берни, и свекровь рассказывала ей всякие забавные истории из жизни жителей Скарсдейла.

В последний день Лиз сама отвезла дочь в школу, и девочка была этому очень рада. Ее мама с большими голубыми глазами была красивой, выглядела бодрой, совсем как прежде, только тоньше, а на следующий день они переезжали в Стинсон-Бич. Джил ждала этого с нетерпением. Одетая в розовое платьице и кожаные туфельки, которые бабушка Рут помогла ей выбрать специально для этого дня, девочка побежала вприпрыжку в свой класс. После окончания уроков, перед тем как разойтись на каникулы, их ждало угощение – молоко с пирожными и печеньем.

Лиз вошла в свой класс, тихо закрыла за собой дверь и повернулась к ученикам. Здесь были все, двадцать одно чистенькое сияющее личико, яркие глаза, улыбки предвкушения. Сразу было видно, что они ее любят, а она точно знала, что любит их. И теперь ей нужно с ними проститься. Лиз не могла просто уйти от них, исчезнуть, ничего не объяснив. Она повернулась к доске и нарисовала розовым мелом большое сердце. Дети захихикали.

– Всех с днем Святого Валентина!

Сегодня она выглядела счастливой, да и в самом деле была счастлива. Она довела до конца то, что было для нее очень важно. Это был ее подарок детям, самой себе и Джил.

– Сегодня не день Святого Валентина, – заявил Билл Хичкок. – Это Рождество!

Шутник. Лиз засмеялась.

– Нет, сегодня мой день Святого Валентина с вами. Это моя возможность сказать вам, как сильно я вас люблю, – она почувствовала, что к горлу поступает ком, но сейчас не могла себе позволить расплакаться. – Я хочу, чтобы вы немного посидели очень тихо. У меня для каждого есть валентинка. А потом мы устроим свою маленькую вечеринку, до того как пойдем на общий праздник.

Ребятня была заинтригована. Все замерли, насколько могли, учитывая, что это был последний день занятий. Она стала вызывать их по одному и каждому вручала сделанную специально для него валентинку, на которой было написано, что ей больше всего в нем или в ней нравилось, были перечислены лучшие черты, достижения. Она напомнила каждому, какой он молодец, даже если речь шла о чем-то простом вроде подметания детской площадки, а также о том, ак им было весело. На каждую валентинку она наклеила вырезки, картинки и интересные изречения, важные для того или иного ребенка.

Дети возвращались на свои места и несли валентинки как драгоценные подарки. В сущности, такими они и были: на их изготовление Лиз потратила несколько месяцев и последние силы. Потом она достала два подноса капкейков в форме сердца и поднос с замечательно украшенными печеньями. Она сделала их на всех, даже не сказав Джил, девочка только знала, что они для общего праздника. Для общего праздника она тоже кое-что приготовила, но эти были особенные – для ее учеников.

– И последнее: я всех вас люблю, весь год вы были просто чудесными, и я вами очень горжусь. Уверена: на будущий год, с миссис Райс, вы покажете такие же успехи.

– Миссис Файн, а разве вы больше не будете с нами? – спросил тоненький голосок с последней парты. Мальчик с черными волосами и темными глазами грустно смотрел на Лиз, сжимая в одной руке валентинку, а в другой кекс. Кекс был такой красивый, что мальчику было жалко его есть.

– Нет, Чарли. Я на некоторое время уеду, – слезы у нее все-таки выступили. – Мне будет вас очень не хватать. Но когда-нибудь я снова вас увижу, всех вас. Помните об этом. – Она глубоко вздохнула, уже не пытаясь скрыть слезы. – И когда увидите Джил, мою малышку, поцелуйте ее от меня.

В первом ряду кто-то громко всхлипнул. И вдруг Нэнси Фаррел вскочила, подбежала к Лиз и обняла за шею:

– Миссис Файн, пожалуйста, не уходите, мы вас любим…

– Ах, Нэнси, я сама не хочу уходить, правда, но, боюсь, придется, – ученики стали подходить к ней по одному, она обнимала каждого, целовала и говорила: – Я люблю вас, всех до единого.

А потом прозвенел звонок, Лиз глубоко вздохнула и посмотрела на свой класс.

– Похоже, нам пора идти на праздник.

Но ребята оставались серьезными. Билли Хичкок спросил, будет ли она их навещать.

– Буду, если смогу.

Он кивнул, и они гуськом вышли в зал, на этот раз более организованно, и каждый нес пакетик со сладостями и валентинку. Все смотрели на Лиз, и она им улыбалась. Она навсегда останется частью их жизни. Пока она стояла, глядя, как дети выходят, к ней подошла Трейси. Подруга знала, что последний день в школе будет для Лиз нелегким.

– Как все прошло? – спросила она шепотом.

– Думаю, неплохо.

Лиз высморкалась и вытерла глаза. Подруга сердечно обняла ее:

– Ты им рассказала?

– Более или менее. Я сказала, что уезжаю. Но думаю, можно считать, что сказала, некоторые догадались.

– Лиз, ты сделала им настоящий подарок, а не просто исчезла из их жизни.

– Я не могла просто так исчезнуть.

Лиз бы ни с кем так не поступила. Вот почему она была очень благодарна Рут, когда та по пути в аэропорт заехала к ним. Пришло время прощаться со всеми, и она бы очень жалела, если бы у нее не было возможности попрощаться со свекровью. Было тяжело прощаться с учителями, она очень устала, и когда они с Джил поехали домой, та сидела так тихо, что Лиз даже испугалась, уж не услышала ли она про праздник валентинок и не обиделась ли. Она все еще пыталась не смотреть в лицо предстоящему.

– Мама?

Лиз остановила машину возле их дома и посмотрела на дочь. Никогда еще ее личико не было таким серьезным.

– Что, дорогая?

– Тебе так и не становится лучше?

– Может быть, немножко.

Ради дочери Лиз пыталась притворяться, но обе знали, что она говорит неправду.

– Разве они ничего не могут сделать?

– Я нормально себя чувствую, – увидев, что по щекам дочери текут слезы, Лиз хрипло прошептала: – Мне очень жаль от тебя уходить, но я всегда буду рядом, буду присматривать за тобой, за папой и за Алексом.

Джил обхватила мать руками за шею, и они еще долго сидели так в машине, потом наконец вышли и, держась за руки, направились к дому. Лиз так исхудала, что Джил казалась едва ли не крупнее матери.

Тем же днем Трейси взяла Джил погулять в парке и поесть мороженого. Глядя на них, Лиз отметила, что девочка впервые за многие месяцы уходит легко, и сама она почувствовала себя лучше и ближе к дочери, чем за все время болезни. Ей было не лучше, но легче.

Днем Лиз села за стол написать прощальные послания своим близким. Это были скорее записки, в которых они прочтут самое главное: как она их любит и за что, как много они для нее значат и как ей жаль с ними расставаться. Всего четыре письма: для Берни, Рут и Лу, Джил и Алекса. Для сына было писать труднее всего: он так никогда ее и не узнает.

Она вложила записки между страницами Библии, которую хранила в ящике комода. Когда все было закончено, у нее полегчало на душе. Она давно собиралась это сделать, и вот наконец сделала.

Вечером, когда Берни вернулся с работы, они вместе стали собирать вещи для переезда в Стинсон-Бич, а утром в приподнятом настроении выехали из Сан-Франциско.

Тремя неделями позже, 1 июля, Лиз по графику должна была ехать в город на очередной сеанс химиотерапии, но впервые отказалась. Накануне она сказала об этом Берни. Сначала он запаниковал, позвонил доктору Йоханссену и спросил, как быть. Неужели она сдалась?

– Возможно, – ответил тот. – Честно говоря, если даже вы уговорите ее приехать, это вряд ли что-то изменит. Попробуем перенести сеанс на неделю. Что, если она передумает?

Днем Берни сказал Лиз, что позвонил доктору Йоханссену, и она отнеслась к этому спокойно, но заявила, что не поедет на химиотерапию ни через неделю, ни через две.

Она поцеловала его, и Берни вспомнились счастливые времена, когда он впервые приехал в Стинсон-Бич встретиться с ней, как они были счастливы…

В тот день, когда Лиз отказалась ехать на химиотерапию, начал ходить Алекс. Они сидели на берегу, и вдруг малыш, повизгивая от морского бриза, поднялся на толстенькие ножки и, покачиваясь, зашагал к Лиз. Все засмеялись, а Лиз торжествующе посмотрела на Берни:

– Вот видишь! Я знала, что сегодня не надо было ехать!

Теперь она почти постоянно испытывала боль, но таблетки пока помогали. Лиз не хотела переходить на инъекции, пока могла терпеть: боялась, что, если слишком рано начнет применять более сильные препараты, они перестанут помогать, когда действительно понадобятся, и откровенно сказала об этом Берни.

В субботу вечером они решили устроить барбекю. Хотели пригласить и хозяев коттеджа, но тех не оказалось дома. Берни поджарил мясо, а Лиз приготовила печеную картошку со спаржей и голландский соус, а на десерт – жареное мороженое с помадкой. Алекс с энтузиазмом принялся за десерт и весь перемазался мороженым, рассмешив всех. Его порцию Лиз сделала не горячей, чтобы не обжегся. Джил напомнила Берни про банановый сплит, который он ей купил, когда она потерялась в «Уольфс». Казалось, для них это было вечер воспоминаний. Гавайи… совместный медовый месяц… свадьба… первое лето в Стинсон-Бич… первое открытие оперного сезона… первое путешествие в Париж… Вспоминая все это, Лиз и Берни проговорили почти всю ночь, а утром ее мучила такая сильная боль, что она не смогла встать. Берни позвонил доктору Йоханссену и упросил приехать к Лиз. Удивительно, но тот согласился, за что Берни был ему безмерно благодарен. Он сделал Лиз укол, она заснула с улыбкой на устах и проспала весь день. Трейси пришла помочь Берни с детьми и увела их на пляж, посадив Алекса в специальный рюкзак, который купила как раз для таких случаев.

Врач оставил для Лиз запас лекарств. Трейси умела делать уколы, и для Берни ее помощь была просто даром небес.

Лиз не проснулась даже к ужину. Дети быстро поели и отправились спать, а Берни уселся с книгой, но в полночь Лиз неожиданно его окликнула:

– Дорогой, где Джил?

Его поразил ее бодрый вид. Она выглядела так, будто весь день провела на ногах, а не спала после обезболивающего укола. Он вздохнул с облегчением. Она выглядела очень хорошо, даже, казалось, стала не такой худой, как раньше. На мгновение он подумал, что у нее началась ремиссия, но это было начало совсем другого, только он пока об этом не знал.

– Милая, Джил в постели. Хочешь съесть что-нибудь?

Она выглядела так хорошо, что он уже готов был принести ей ужин, который она проспала, но Лиз с улыбкой покачала головой:

– Я хочу ее увидеть.

– Сейчас?

Лиз кивнула с таким видом, как будто это было что-то срочное. Чувствуя себя немного глупо, Берни надел халат и пошел в комнату Джил, ступая на цыпочках, чтобы не разбудить Трейси, спавшую на диване в гостиной (она решила не уезжать на случай, если Лиз ночью потребуется еще один укол или Берни с утра нужна будет помощь с детьми).

Берни поцеловал Джил в макушку, девочка заворочалась в кровати, потом открыла глаза и посмотрела на него.

– Папа? – прошептала она сонно, потом вдруг резко села в кровати. – Что-то с мамой?

– С ней все хорошо, но она по тебе соскучилась. Не хочешь пойти и поцеловать ее на ночь?

Джил была явно довольна, что ее позвали по такому важному делу, тут же вскочила с кровати и пошла за Берни в родительскую спальню. Лиз сидела на кровати и ждала ее, абсолютно не сонная на вид.

– Привет, малышка.

Лиз говорила сильным чистым голосом, глаза у нее были ясные. Джил наклонилась поцеловать маму и подумала, что она сегодня очень красива и ей, похоже, лучше.

– Привет, мама. Ты лучше себя чувствуешь?

– Гораздо лучше, – у нее и правда ничего не болело, ее ничто не беспокоило. – Я просто хотела сказать, что люблю тебя.

– Можно мне полежать с тобой? – с надеждой спросила Джил.

Лиз улыбнулась и откинула одеяло:

– Конечно.

Только теперь Берни осознал, что болезненная худоба жены никуда не делась, но вот лицо, казалось, действительно немного округлилось, посвежело, по крайней мере сейчас.

Некоторое время Лиз и Джил перешептывались, потом девочка начала засыпать, но все же открыла сонные глаза и улыбнулась. Лиз еще раз поцеловала ее и повторила, что очень любит. Когда Джил уснула, Берни отнес ее обратно в кровать, а вернувшись, Лиз в постели не обнаружил. Он заглянул в ванную, но там ее тоже не было, потом услышал ее голос из соседней комнаты – она стояла, склонившись над кроваткой Алекса, и гладила его нежные светлые кудряшки.

– Спокойной ночи, красавчик.

Когда Лиз на цыпочках вернулась в их спальню, Берни сказал:

– Дорогая, тебе нужно хоть немного поспать, иначе завтра ты будешь без сил.

Однако Лиз выглядела очень бодрой и оживленной. Она уютно устроилась в его объятиях, и они долго разговаривали шепотом. Берни погладил ее по груди, Лиз замурлыкала от удовольствия и стала говорить, как сильно его любит, как будто ей нужно было дотянуться до каждого из них, чтобы ухватиться за жизнь – или, наоборот, отпустить ее.

Когда взошло солнце, Лиз только-только заснула. Они с Берни проговорили почти всю ночь, он задремал одновременно с ней, даже во сне прижимая ее к себе и чувствуя рядом с собой ее тепло. Она еще раз открыла глаза, увидела, что он засыпает, довольный, улыбнулась своим мыслям и тоже закрыла глаза.

На следующее утро, когда Берни проснулся, Лиз уже не было – она тихо умерла во сне в его объятиях, а перед тем, как их покинуть, попрощалась с каждым.

Берни долго стоял, глядя на лежащую в постели жену: было трудно поверить, что она не спит. Проснувшись, он сначала пытался ее растормошить, дотронулся до руки, до лица и все понял. У него вырвался громкий всхлип. Он запер дверь спальни изнутри, чтобы никто не мог войти, открыл стеклянные раздвижные двери, откуда можно было выйти на пляж, и выбежал из дома. Он долго-долго бежал по берегу моря, и ему казалось, что Лиз бежит рядом с ним, и они бегут, бегут, бегут…

Вернувшись, он зашел в кухню, где Трейси кормила детей завтраком. Он посмотрел на нее, она начала что-то ему говорить, но вдруг поняла, что случилось, и замолчала. Берни кивнул, сел рядом с Джил, обнял ее и произнес слова, страшнее которых она никогда не услышит ни от него, ни от кого бы то ни было:

– Дорогая, мамы больше нет.

– Куда она ушла? Снова поехала в больницу?

Джил чуть отстранилась, заглянула ему в лицо и резко втянула воздух. Она все поняла и, прильнув к отцу, заплакала. Это утро они запомнят на всю жизнь.

После завтрака Трейси повезла детей домой. В ожидании приезда работников похоронного бюро «Халстед» Берни сидел в одиночестве, дверь спальни была все еще заперта. Наконец он зашел в спальню через раздвижные двери, лег рядом с Лиз и взял ее за руку. Это был их последний раз наедине, последний раз, когда они были в постели, последний раз… для всего. Берни твердил себе, что бессмысленно цепляться за то, что ушло, Лиз больше нет, но когда смотрел на нее и целовал ее пальцы, не чувствовал, что она умерла. Она вошла в его душу, в сердце, в жизнь, и он знал, что это навсегда.

Берни услышал, как подъехал автомобиль похоронного бюро, отпер дверь спальни и пошел их встречать. Он не мог смотреть, как тело Лиз накрывают и выносят из дома. Он позвал представителя похоронного бюро в гостиную и изложил ему свои пожелания относительно похорон. В город он собирался вернуться во второй половине дня, ему еще нужно было собрать вещи. Работник бюро сказал, что все понимает, и дал Берни свою визитную карточку. Они обо всем позаботятся, для него все пройдет легко и просто. Легко? Он потерял жену, любимую женщину, мать его детей. Как это может быть легко?

Трейси позвонила по просьбе Берни доктору Йоханссену, а сам он сообщил владельцам коттеджа в Стинсон-Бич, что освобождает его. Он больше не хотел сюда возвращаться, это было бы слишком больно. Неожиданно оказалось, что нужно решить множество мелких вопросов, но все это уже не имело значения. Представитель похоронного бюро долго распространялся по поводу выбора гроба, желает ли он заказать сосновый, или из красного дерева, или металлический, обшитый розовым материалом, или голубым, или зеленым… Да какая разница, черт побери! Ее нет. Всего три года, и все кончено, он ее потерял. Сердце Берни словно окаменело. Он побросал вещи Джил в ее сумку, вещи Алекса – в другую, выдвинул ящик, где хранились парики Лиз, и вдруг сел на кровать и заплакал. Казалось, он никогда не сможет остановиться. Он посмотрел на море, потом на небо и закричал:

– Почему, Господи, ну почему?

Ответа не было.

Кровать опустела. Лиз больше нет. Она ушла прошлой ночью, но перед этим поцеловала его и поблагодарила за жизнь, за их общего ребенка, и он, как ни старался, не сумел ее удержать.

Как только вещи были упакованы, Берни позвонил родителям. В Нью-Йорке было два часа дня, к телефону подошла мать. Там было жарко как в аду, даже кондиционер не помогал. Его родители собиралась в город на встречу с друзьями, и сначала Рут подумала, что это звонит кто-то из них, но услышав голос сына, поняла: что-то случилось.

– Я… звоню сообщить… – не в состоянии произнести эти слова, он заплакал, как ребенок. – Лиз… Ох, мама… Ее больше нет. Она умерла… этой ночью.

Берни замолчал, не силах говорить, и Рут, обливаясь слезами, выдавила:

– Мы сейчас же выезжаем… вылетим ближайшим рейсом.

Лу, стоявший рядом, все понял и, когда Рут позволила, взял у нее трубку:

– Сынок, держись, мы с тобой.

– Хорошо… я… – Берни не знал, что полагается говорить в такой ситуации, что делать. Ему хотелось только плакать, кричать, топать ногами, но что толку? Лиз никогда к нему не вернется. Никогда. – Я не могу…

Но он понимал, что должен держаться: у него двое детей, и о них нужно заботиться.

– Сынок, ты где? – Лу очень волновался за сына.

– Пока в Стинсон-Бич, – Берни глубоко вздохнул. Ему хотелось поскорее покинуть дом, где умерла Лиз. Он огляделся: слава богу, собирать больше нечего, вещи уже в машине. – Это случилось здесь.

– Ты один?

– Да. Я отправил детей домой с Трейси, а Лиз… ее недавно забрали, – он поперхнулся словами. Ее накрыли брезентом, накрыли с головой… При мысли об этом он почувствовал тошноту. – Мне пора. Надо обо всем позаботиться.

– Мы постараемся приехать уже сегодня вечером.

– Спасибо, папа.

У Лу сжалось сердце: Берни говорил, как маленький мальчик. Повесив трубку, он повернулся к жене. Рут беззвучно плакала. Он обнял ее, и по щекам его тоже полились слезы. Он плакал по своему мальчику, плакал от горя, которое обрушилось на его сына. Лиз была такой славной, они все ее любили.

Рут и Лу вылетели девятичасовым рейсом, а когда прилетели в Сан-Франциско, была уже полночь, но они все равно сразу же поехали по адресу, который им дал Берни.

Их сын сидел в зале прощания похоронного бюро. Гроб с телом его жены был закрыт. Если бы он смотрел на нее, то вообще был бы не в состоянии сидеть, даже так было тяжело. Все, кто приходил проститься с Лиз, давно разошлись по домам, в похоронном бюро остались только двое мужчин в строгих черных костюмах. Это они открыли чете Файнов дверь в час ночи, кода Рут и Лу приехали, забросив багаж в отель по дороге из аэропорта. Рут была во всем черном, а Лу, как и сын, в темно-сером костюме, белой рубашке и при черном галстуке. Берни словно резко постарел за эти несколько часов. Днем он ненадолго съездил домой к детям, потом вернулся сюда.

Берни отправил мать домой, чтобы утром, когда дети проснутся, она была там, а Лу заявил, что намерен остаться с ним здесь на всю ночь.

Они почти не разговаривали. Утром Берни поехал домой принять душ и переодеться, а отец – в отель. Мать уже готовила детям завтрак, а Трейси сидела на телефоне и обзванивала всех, чтобы сообщить время похорон. Пол Берман обещал быть в одиннадцать. По еврейской традиции Лиз хоронили в тот же день, в полдень.

Рут подобрала для Джил белое платье, а Алекса оставили дома с той же няней, которую иногда нанимала Лиз. Малыш не понимал, что происходит, и ковылял вокруг кухонного стола, повторяя «момм, момм, момм» – так он называл Лиз. Берни, увидев сына, опять заплакал. Рут похлопала его по руке и посоветовала ненадолго прилечь, но он отказался и подошел к Джил.

– Ну как ты, дорогая, в порядке?

Кто сейчас мог бы в порядке? Но спросить надо было. Берни и самому было худо, и она это знала. Всем им было тяжело и горько. Джил пожала плечами и вложила свою маленькую ручку в его ладонь. По крайней мере, они больше не спрашивают друг друга, почему это случилось с Лиз и с ними. Это уже произошло, и им придется с этим жить. Лиз больше нет, и она хотела, чтобы их жизнь продолжалась, в этом Берни не сомневался. Но как? В этом-то весь вопрос.

Берни знал, что Лиз иногда читала Библию, решил прочитать на похоронах двадцать третий псалом и пошел за ней в спальню. Книга оказалась толще, чем он ожидал. Когда он взял ее в руки, из нее выпало четыре письма. Берни наклонился за ними и, увидев, что это, взял письмо, адресованное ему, начал читать, и слезы неудержимо полились из его глаз. Он позвал Джил, потом вручил матери письмо, которое Лиз написала для нее. Письмо сыну будет ждать своего часа, а до тех пор Берни решил положить его в сейф.

Этот день был наполнен неутихающей болью, нежностью и воспоминаниями. На похоронах Пол Берман стоял рядом с Берни, а тот крепко держал за руку Джил, его отец держал под руку Рут. Проститься с Лиз пришло много народу: друзья, соседи, коллеги, – и все плакали. Директор школы сказал, что всем будет очень ее не хватать. Берни был тронут, увидев, как много работников «Уольфс» пришло на похороны. Очень многие ее любили и будут по ней грустить, но больше всех – Берни и дети, оставшиеся без нее.

«Когда-нибудь мы снова увидимся», – обещала Лиз. То же самое она сказала своим ученикам в последний день занятий, который объявила днем Святого Валентина. Берни очень надеялся, что так оно и будет, отчаянно жаждал увидеть ее… но у него двое детей, и сначала он должен их вырастить. Слушая слова двадцать третьего псалма, он сжал руку Джил, слезы застилали глаза. Как же ему хотелась, чтобы она была с ними!.. Но Элизабет О’Рейли ушла навсегда.

Отцу Берни нужно было возвращаться в Нью-Йорк, но мать еще на три недели осталась с ними и настояла на том, чтобы взять детей с собой. Стоял август, и им все равно было нечем больше заняться. Берни пришлось в конце концов вернуться к работе, и Рут втайне думала, что это ему только на пользу. От дома в Стинсон-Бич они уже отказались, так что детям в отсутствие отца ничего не оставалось, кроме как сидеть дома с приходящей няней.

– Кроме того, Бернард, тебе нужно привести свою жизнь в порядок.

Мать обращалась с ним прекрасно, но он начал временами на нее срываться. Берни был зол на жизнь, на судьбу, которая обошлась с ним так несправедливо, ему нужно было выместить на ком-то свою злость, и мать оказалась ближайшей мишенью.

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

Дети были уже в кроватях, когда Рут вызвала такси, чтобы вернуться в отель. Понимая, что Берни каждый день нужно какое-то время побыть одному, так же как и ей, она по-прежнему жила в «Хантингтоне». Каждый вечер, возвращаясь в отель после того, как дети лягут спать, она испытывала облегчение. Но сейчас сын сверлил ее таким взглядом, будто напрашивался на ссору, а Рут не хотела в нее вступать.

– Ты хочешь знать, что я имею в виду? Я думаю, тебе стоит переехать из этого дома. Возможно, сейчас самое подходящее время вернуться в Нью-Йорк. А если это все еще никак нельзя устроить, то по крайней мере тебе надо сменить атмосферу. Этот дом полон воспоминаний, и это тяжело для всех вас. Джил каждый день в гардеробной нюхает духи Лиз. Всякий раз, когда открываешь ящик комода, ты натыкаешься на шляпку, или кошелек, или парик. Нельзя так себя терзать. Уезжай отсюда.

– Мы никуда не переезжаем.

У Берни был такой вид, словно он вот-вот затопает ногами, но Рут была настроена серьезно:

– Бернард, так нельзя: ты мучаешь детей и самого себя.

Они цеплялись за воспоминания о Лиз, словно пытались ее удержать, но это было невозможно.

– Что за чушь! Это наш дом, и мы никуда отсюда не уедем.

– Этот дом ты всего лишь арендуешь. Что в нем такого особенного?

Особенным было то, что в нем жила Лиз, и Берни был не готов от него отказаться, что бы кто ни говорил и кто бы ни считал это нездоровым. Берни не хотел, чтобы трогали ее вещи, передвигали ее швейную машинку. Кастрюли, в которых Лиз готовила, оставались на прежних местах. Трейси когда-то тоже проходила через это. Несколько дней назад она рассказала Рут, что смогла отдать одежду покойного мужа только через два года после его смерти. Рут считала, что это вредно для психики, и была права, но Берни никак не желал ее слушать.

– Хоть позволь мне тогда взять детей на несколько недель в Нью-Йорк, пока у Джил не начнутся занятия в школе.

– Я подумаю.

Рут с детьми уехали в конце недели, все еще не оправившись от потрясения. После их отъезда Берни работал до девяти-десяти вечера, потом приходил домой и подолгу сидел в гостиной, уставившись в пространство и думая о Лиз. Когда его мать позвонила, он ответил только после четырнадцатого звонка.

– Бернард, ты должен найти для них няню.

Мать хотела организовать его жизнь в новых условиях, а Берни хотел только одного – чтобы его оставили в покое. Будь он любителем выпить, уже стал бы алкоголиком, но он даже не пил, а просто сидел в оцепенении, ничего не делал, и только часа в три утра перебирался в кровать, которую возненавидел, потому что в ней больше не было Лиз. Каждый день он кое-как добирался до своего кабинета и потом точно так же сидел и там, пребывая в состоянии шока. Трейси первая распознала тревожные признаки и сказала, что он может звонить ей в любое время, но он никогда не звонил. Она слишком напоминала ему о Лиз. И вот теперь он, как раньше Джил, стоял в гардеробе и вдыхал аромат ее духов.

Матери он постоянно твердил, что сам будет ухаживать за детьми, а она отвечала, что он сошел с ума.

– Ты что, собираешься уволиться с работы?

Своим сарказмом Рут надеялась его немного встряхнуть. Допускать, чтобы он так сидел днем и ночью, было опасно, но Лу думал, что рано или поздно Берни придет в норму. Его больше беспокоила Джил: девочке каждую ночь снились кошмары. Только у Алекса было все хорошо, хотя, когда кто-то произносил имя Лиз, на его личике появлялось озадаченное выражение, будто он недоумевал, куда она подевалась и когда вернется. Никто теперь не отвечал на его «момм, момм, момм…».

– Мама, мне нет нужды увольняться с работы, чтобы заниматься детьми.

Он вел себя неразумно и почему-то получал от этого удовольствие.

– Вот как? Значит, ты будешь брать Алекса с собой на работу?

Об этом он совсем забыл, поскольку думал только о Джил.

– Я буду приглашать ту же няню, что и Лиз. И Трейси, конечно, будет помогать.

– И ты будешь каждый вечер готовить ужин, застилать постели, стирать, пылесосить? Бернард, не глупи. Тебе нужна помощь. В этом нет ничего постыдного. Ты должен кого-то нанять. Хочешь, я приеду и буду вместе с детьми сама проводить собеседования с кандидатками?

– Нет-нет, – в его голосе снова послышалось раздражение. – Я сам об этом позабочусь.

Он теперь постоянно был раздражен, на всех злился, а иногда даже на Лиз – за то, что она покинула его. Это было несправедливо. Она столько всего ему обещала, она все для него делала, для них всех: готовила, пекла, шила, нежно любила их, даже до самого конца преподавала в школе. Как можно заменить такую женщину горничной или помощницей по хозяйству? Берни была ненавистна сама мысль об этом. Но на следующий день он все-таки позвонил в несколько агентств и объяснил, что ему нужно.

– Вы разведены? – поинтересовалась женщина холодным металлическим голосом.

– Нет, моя жена умерла. Семь комнат, без домашних животных, двое детей.

– С проживанием или без?

– А… я не знаю, не думал об этом. Наверное, лучше, чтобы она приходила около восьми утра и уходила после ужина.

– У вас есть комната для помощницы?

– Думаю, я могу выделить ей комнату.

– Мы сделаем все, что от нас зависит.

Но их «все» оказалось недостаточным. Они прислали нескольких кандидаток к нему в «Уольфс», но их уровень Берни просто ужаснул. Большинство претенденток на роль няни либо никогда не ухаживали за детьми, либо находились в стране нелегально, либо им было на все наплевать – словом, никуда не годились, а некоторые к тому же не знали, что такое вежливость. В конце концов он остановил выбор на девушке из Норвегии. Она не обладала привлекательной внешностью, зато производила впечатление крепкой и умелой, у нее было шесть братьев и сестер, и она хотела остаться в стране на год или больше. По ее словам, она умела готовить. Берни взял ее с собой в аэропорт, когда поехал встречать детей из Нью-Йорка. Джил была явно не в восторге от новой няни, Алекс посмотрел на нее с любопытством, потом улыбнулся и захлопал в ладоши. Но пока Берни пытался найти их чемоданы и собрать коляску Алекса, новоиспеченная няня отпустила малыша свободно бегать по залу, и он чуть было не выбежал за дверь. В последний момент Джил успела его поймать и недовольно посмотрела на девушку, а Берни резко сказал:

– Анна, изволь за ним присматривать!

– Конечно.

Когда она строила глазки какому-то парню с длинными светлыми волосами и рюкзаком за плечами, Джил щепотом спросила у отца:

– Где ты ее откопал?

– Неважно. По крайней мере она будет готовить.

Он улыбнулся Джил. Когда они только вышли из самолета, она бросилась в его объятия, зажав между собой и отцом Алекса. Тот заурчал от восторга, и Берни подбросил его в воздух, а потом и Джил.

– Как же я по вам соскучился, ребята! – от Рут он знал, что Джил снились кошмары. – Особенно по тебе.

– Я тоже соскучилась, – Джил все еще выглядела печальной, но он и сам грустил. – Бабушка и дедушка были к нам очень добры.

– Они вас очень любят.

Они опять улыбнулись друг другу. Потом Берни нашел носильщика, тот взял их чемоданы, через несколько минут все было загружено в машину, и они поехали в город. Джил села впереди, Анна с Алексом устроилась на заднем сиденье. Анна, в потертых джинсах и лиловой рубашке, выглядела неопрятно, особенно длинные светлые волосы, свисавшие беспорядочными прядями. Пока они шли к машине, Джил успела с ней немного поговорить, и норвежка не слишком ее впечатлила. Анна отвечала в основном односложно, а то и вовсе ограничивалась междометиями, подружиться с детьми явно не торопилась.

Обед, который она приготовила им дома, состоял из хлопьев для завтрака и недожаренных французских тостов. Чтобы спасти положение, Берни заказал пиццу, и как только ее доставили, Анна первая на нее набросилась. Вдруг Джил пристально посмотрела на нее, будто увидела привидение:

– Где вы взяли эту блузку?

– Какую? Эту? – на ней вместо фиолетовой рубашки была красивая шелковая блузка, на которой под мышками темнели пятна от пота. – Я нашла ее там, в шкафу.

Девушка покраснела и махнула рукой в сторону комнаты Берни. У того глаза на лоб полезли: блузка Лиз!

– Не смейте прикасаться к чужим вещам! – процедил он сквозь зубы.

Она небрежно пожала плечами:

– Какая разница? Она же не вернется.

Джил вскочила и вышла из-за стола, Берни поспешил за ней, чтобы извиниться.

– Дорогая, это моя вина: я с ней беседовал, она показалась мне лучше, чем сейчас. Она молодая, вроде бы не грязнуля, и я подумал, что с ней вам будет веселее, чем с какой-нибудь старой кошелкой.

Джил печально улыбнулась. Какой же трудной стала их жизнь без мамы! И это была только первая ее ночь дома. Отныне ничто не будет для девочки простым и легким, она это чувствовала.

– Давай дадим ей что-то вроде испытательного срока, оставим на несколько дней, а если нам что-то не понравится, выгоним. Что ты на это скажешь?

Джил кивнула. Очень хорошо, что отец ее понимает и не будет ни к чему принуждать. Им всем сейчас тяжело.

Все следующие несколько дней Анна просто выводила их из себя. Мало того что она оказалась неряхой: от нее постоянно пахло потом, ее волосы были всюду, в том числе и в еде, – она продолжала брать их вещи, не следила за Алексом. Вернувшись из школы, Джил не раз заставала брата либо в грязных штанишках, либо в нижней рубашке и свисающем подгузнике, с грязными ногами и лицом, измазанном в еде. Анна в это время либо болтала с кем-то по телефону, либо слушала рок на их стереосистеме. То, что она готовила, было невозможно есть, в доме царил кавардак, а об Алексе большей частью заботилась только Джил: купала, когда приходила из школы, одевала к приходу Берни, кормила, вечером укладывала спать. По ночам к нему подходила, если заплачет, тоже она, Анна даже не просыпалась.

Анна приводила Берни в ярость: детская одежда вечно была не постирана, постельное белье она не меняла и не относила в прачечную. Не выдержав и оговоренных десяти дней, он ее выгнал. Последней каплей стало, когда она оставила Алекса одного в ванне, где его и обнаружила Джил. Скользкий, как рыба, он пытался выбраться через бортик ванны, и, если бы девочка не успела его подхватить, он мог бы утонуть или разбить себе голову. Берни велел Анне собирать вещички и убираться, что она и сделала, небрежно пробормотав извинения и прихватив кое-что из вещей, как потом выяснилось.

– Вот и все, больше мы ее не увидим.

Берни поставил сковороду с подгоревшей едой в раковину и залил горячей водой.

– Кто-нибудь хочет съесть на ужин пиццу?

В последнее время они питались в основном пиццей, но в этот раз решили пригласить Трейси. Подруга Лиз помогла вымыть и уложить Алекса, потом они все вместе отчистили посуду и привели в порядок кухню. Все было почти как в старые добрые времена… только не хватало главного человека, и все очень остро это чувствовали. В довершение всего Трейси объявила, что переезжает в Филадельфию. Джил эта новость сразила. Это было все равно что еще раз потерять мать. Девочка так расстроилась, что еще долго после того, как они проводили Трейси, пребывала в подавленном настроении.

Не улучшила положение и следующая няня. Родом из Швейцарии, она закончила специальные курсы по уходу за детьми. Во время собеседования Берни решил, что это идеальный вариант. Только вот она умолчала о том, что, должно быть, этот курс проходила где-нибудь в армии. Дама оказалась холодной, настоящим солдафоном. При ней дом засиял безупречной чистотой, обеды стали весьма скудными, зато в изобилии появились правила, требовавшие неукоснительного исполнения. Вдобавок она то и дело шлепала Алекса. Бедняга постоянно плакал, а Джил не хотелось возвращаться из школы домой, где царила эта няня. Пить молоко с печеньем не разрешалось, всякие лакомства тоже были под запретом. Когда Берни не было дома, дети не могли разговаривать за едой. Она объявила, что смотреть телевизор – это грех, а слушать музыку – противно Богу. Берни подозревал, что она малость не в себе. Как-то раз, через пару недель после появления этой няни, Джил что-то рассмешило в ее словах. Тогда та прошествовала через всю комнату и влепила девочке пощечину. Джил так опешила, что сначала даже не заплакала. Берни затрясся от гнева, вскочил и, ткнув пальцем в сторону няни, выкрикнул:

– Мисс Штраус, вон из этого дома! Немедленно!

Взяв на руки Алекса, он обнял Джил, чтобы успокоить, а час спустя громкий стук входной двери возвестил, что этот фельдфебель в юбке покинул их дом.

После этого случая Берни впал в уныние. Казалось, он провел собеседования со всеми нянями в этом городе, и ни одна из них не вызвала у него доверия. Первым делом он нанял уборщицу, но это мало помогло, так как его главной заботой были Джил и Алекс. Ему нужна была няня, которая будет о них хорошо заботиться. Берни уже казалось, что дети стали выглядеть неухоженными, и ему была отчаянно необходима помощница. Каждый вечер он мчался как угорелый домой, к Алексу и Джил. Днем с ними сидела приходящая няня, но она могла оставаться только до пяти часов. Его мать оказалась права: очень трудно целый день работать, а потом допоздна заниматься детьми, домом, задним двором, покупать продукты, готовить, стирать и гладить.

Наконец после полутора месяцев мучений им улыбнулась удача. Берни в очередной раз позвонили из агентства, и он выслушал их обычную сказочку: мол, откуда ни возьмись объявилась Мэри Поппинс, которая идеально подходит для такой работы.

Это была миссис Пиппин, дама шестидесяти шести лет родом из Англии, на последнем месте работы, где было двое детей, мальчик и девочка, она прослужила десять лет.

Дама из агентства, сообщив эти данные, почему-то добавила:

– Она выросла без матери.

– И что, в этом есть особый повод для гордости? – резко спросил Берни.

– Нет, но она знакома с подобной ситуацией.

– Прекрасно. И что?

– Она понимает оставшихся без матери детей и умеет с ними ладить.

Берни был трудным клиентом, сотрудников агентства уже раздражала его вечная подозрительность ко всем, кого они ему присылали. Повесив трубку, дама из агентства сделала себе пометку больше никого ему не предлагать, если и миссис Пиппин ему не понравится.

Няня позвонила в их дверь в четверг вечером. Берни только вернулся домой, успел только снять плащ и галстук. Он держал на руках Алекса, а Джил накрывала на стол. Ужинать они собирались гамбургерами – третий вечер подряд, а к ним еще жареной картошкой с салатом и сдобными булочками. У Берни с самых выходных не было времени зайти за продуктами, да еще и мясо то ли потерялось по пути, то ли они вообще забыли его купить.

Берни открыл входную дверь и оказался лицом к лицу с миниатюрной женщиной с короткими седыми волосами и ярко-голубыми глазами. На ней были темно-синяя шляпка, пальто и практичные черные туфли, похожие на обувь для гольфа. Дама из агентства не соврала: эта женщина и впрямь походила на Мэри Поппинс, даже сложенный черный зонт держала в руке.

– Мистер Файн?

– Да.

– Меня прислало агентство. Меня зовут Мэри Пиппин.

Она говорила с шотландским акцентом, и Берни мысленно улыбнулся. Это походило на шутку. Не Мэри Поппинс, а Мэри Пиппин.

– Здравствуйте.

Он с улыбкой пропустил ее вперед и показал на стул в гостиной. Джил стало любопытно, кого агентство прислало на этот раз, и она вышла из кухни с круглой булочкой для гамбургера в руках. Дама оказалась ненамного выше Джил и, посмотрев на девочку, с улыбкой поинтересовалась, что та готовит.

– Как мило с твоей стороны заботиться о папе и братике! Знаешь, я не ахти какая повариха.

Она улыбнулась, и тем самым сразу же расположила к себе Берни. А еще он вдруг понял, что на ней вовсе не туфли для гольфа, а броги. Значит, она шотландка до мозга костей. Юбка на ней была твидовая, белая блузка накрахмалена, а когда она сняла шляпку, Берни увидел у нее шляпную булавку.

Девочка вернулась в кухню.

– Это была Джил, – представил ее Берни. – Ей почти девять, а Алексу скоро исполнится полтора года.

Он поставил мальчика на пол, и тот потопал в кухню к сестре.

Берни улыбнулся миссис Пиппин:

– Он не сидит на месте ни минуты и часто просыпается по ночам. Джил тоже, – он понизил голос. – Ей снятся кошмары. И мне нужна помощница. Мы теперь одни. – Берни терпеть не мог эту часть разговора. Предыдущие няни после этих слов обычно просто тупо пялились на него, но эта просто кивнула. – Мне нужна няня с проживанием, кторая заботилась бы о них, была их другом… – Последнее Берни никогда раньше не говорил, но что-то подсказывало ему, что Мэри Пиппин – именно такая. – А еще надо готовить нам еду, содержать в порядке одежду, покупать школьную обувь, если у меня не будет на это времени.

– Мистер Файн, – тепло улыбнулась миссис Пиппин, – я знаю.

– Это хорошо, – Берни вспомнил о неряшливой норвежской девице, которая вечно таскала вещи Лиз, посмотрел на крахмальный воротничок миссис Пиппин и решил быть с ней откровенным. – У нас сейчас трудное время… точнее, у них. – Он покосился в сторону кухни. – Моя жена целый год болела, а потом… – Даже сейчас он не мог произнести эти слова. – И вот уже три месяца как ее нет с нами. Это огромная перемена в жизни детей. – Он не добавил, что для него тоже, но глаза миссис Пиппин говорили, что она все понимает. Ему вдруг захотелось наконец выдохнуть, лечь на диван и предоставить ей обо всем позаботиться. Что-то в облике этой женщины говорило ему, что на нее можно положиться. – Как видите, работа нелегкая, но я готов ее хорошо оплачивать.

Он подробно описал, что ему от нее требуется и что недопустимо, и миссис Пиппин восприняла это совершенно нормально.

– Мне все ясно. Когда я могу приступить?

Берни глазам своим не верил: дама смотрела на него с мягкой улыбкой.

– Немедленно, если хотите. О, я забыл упомянуть еще кое-что. Вам придется спать в одной комнате с малышом. Это вам удобно?

– Вполне, так даже лучше.

– Когда-нибудь мы, возможно, переедем, но пока у меня нет конкретных планов, – добавил Берни, не вдаваясь в подробности. У него вертелось столько мыслей одновременно, что он растерялся. Ему почему-то хотелось быть с ней совершенно честным. – Возможно, даже вернемся в Нью-Йорк.

– Мистер Файн, – сказала она с доброй улыбкой, – я все понимаю. Сейчас и у вас, и у детей голова идет кругом, и это совершенно нормально, ведь вы внезапно лишились того, вокруг чего вращалась ваша жизнь. Вам нужно время залечить рану и нужен тот, кто в это время будет обо всех вас заботиться. Я почту за честь, если вы доверите мне ухаживать за вашими детьми. А если вы переедете, ничего страшного: я вдова, детей у меня нет, мой дом – в семье, где я работаю. Куда вы, туда и я, если вы, конечно, захотите.

Она улыбнулась ему так, словно говорила с ребенком. Берни чуть было не расплакался.

– Это прекрасно, миссис Поппин… то есть я хотел сказать, миссис Пиппин, извините.

– Все в порядке.

Она засмеялась вместе с ним, потом они пошли в кухню. Хоть миссис Пиппин не отличалась ни ростом, ни весом, в ней чувствовалась какая-то внутренняя сила. Удивительно, но детям она сразу понравилась. Джил предложила ей с ними поужинать, и миссис Пиппин просто согласилась. Алекс же и вовсе не сходил с коленей новой няни.

Позже миссис Пиппин и Берни ушли обсудить финансовые вопросы. Оказалось, что она попросила за свою работу даже меньше, чем он мог предложить, то есть подходила Берни идеально во всех отношениях.

Она обещала вернуться на следующий день уже с вещами – «какие есть», сказала она. Из предыдущей семьи она ушла, потому что дети там выросли и она просто стала им больше не нужна. Потом она отправилась в отпуск в Японию, а обратно домой полетела через Сан-Франциско. Вообще-то она направлялась в Бостон, но Сан-Франциско ей так понравился, что она решила на всякий случай заглянуть в агентство, поинтересоваться насчет работы. И вуаля! Поистине сами небеса свели их вместе.

Миссис Пиппин ушла к себе в отель, Джил пошла укладывать Алекса, а Берни позвонил матери и впервые за несколько месяцев довольным тоном объявил:

– Я ее нашел!

– Кого? – не поняла Рут. В Скарсдейле было уже одиннадцать, и она почти засыпала.

– Мэри Поппин… то есть Мэри Пиппин.

– Берни! – Рут совсем проснулась. – Ты что, напился?

Она неодобрительно покосилась на мужа. Лу читал медицинский журнал, лежа на своей половине кровати, и не проявлял беспокойства. Ничего удивительного, что Берни выпил, да и кто бы на его месте не напился?

– Нет, я нашел наконец помощницу по хозяйству, она шотландка.

Сначала Рут отнеслась к этой новости настороженно, но когда Берни ей все подробно рассказал, смягчилась.

– Возможно, на сей раз тебе повезло. Ты проверил ее рекомендации?

– Займусь этим завтра.

Рекомендации полностью подтвердили то, что говорила Мэри, а семья из Бостона, где она работала, и вовсе пела дифирамбы их любимой «нянечке», добавив, что мистеру Файну очень повезло.

Уже на следующий день миссис Пиппин прибыла с вещами, навела в доме чистоту и порядок, разобрала белье для стирки, нашла среди вещей Алекса новенький костюмчик. Вернувшись с работы, Берни увидел чистенького и причесанного мальчика и девочку в розовом платье и с розовыми лентами в волосах. Но главное, она улыбалась! У Берни ком подступил к горлу: он вспомнил, как увидел ее впервые, когда она потерялась в «Уольфс». Тогда у нее были длинные косички с такими же розовыми лентами, которые миссис Пиппин вплела ей в волосы.

Няня накрыла стол к ужину. Еда была без изысков, простая, но вкусная. Позже она увела Алекса в детскую. К восьме часам вечера в доме был полный порядок, воцарилась тишина, и впервые Берни мог прилечь на диван и ни о чем не думать.

На следующий день после Хеллоуина Берни вернулся с работы и пошел в кабинет просмотреть почту. Из кухни вышла миссис Пиппин, отряхивая с рук муку, улыбнулась и протянула Берни листок бумаги:

– Мистер Файн, вам звонили.

Берни оторвал взгляд от почты и посмотрел на миссис Пиппин. Теперь, когда она появилась в их доме, он возвращался с работы с удовольствием, да и дети ее любили.

– Это был джентльмен. Надеюсь, я правильно записала его имя.

– Я в этом не сомневаюсь.

Она вернулась в кухню, а Берни посмотрел на листок. Поначалу имя мужчины показалось незнакомым, и он направился в кухню уточнить, что еще тот сказал. Миссис Пиппин обваливала в муке рыбу, Джил ей помогала, а Алекс сидел на полу и играл разноцветными кубиками. У Берни защемило сердце: если бы здесь была Лиз, он увидел бы примерно такую же картину. Ему по-прежнему все напоминало о ней.

– Миссис Пиппин, это его имя или фамилия?

– Имя он назвал, только я не успела его записать, – она была занята рыбой и не смотрела на Берни. – Скотт – это фамилия, а зовут его Чендлер.

У Берни екнуло сердце. Он вернулся в гостиную, чтобы еще раз посмотреть на номер телефона. Номер был местный. Очевидно, Чендлер вернулся за новой порцией денег. Берни не собирался ему перезванивать, но в десять вечера зазвонил телефон. Берни снимал трубку с неприятным предчувствием, и оно его не обмануло: звонил Чендлер Скотт.

– Привет!

В его тоне звучала та же напускная веселость, что и раньше, но Берни она не впечатлила. Он холодно сказал:

– Мне казалось, что в прошлый раз я все понятно объяснил.

– Друг мой, я просто оказался в городе проездом.

– Не смею тебя задерживать.

Чендлер захохотал, будто Берни сказал что-то очень смешное.

– Как поживает Лиз?

Берни не хотел говорить ему о случившемся, это не его дело.

– Прекрасно.

– А моя дочка?

– У тебя нет дочери – она моя.

Берни понял, что зря это сказал. Скотт ощетинился:

– Мне помнится иначе.

– Вот как? А что твоя память тебе говорит по поводу десяти тысяч долларов?

На суровый тон Берни Скотт не обратил внимания.

– С памятью у меня все в порядке, но мои инвестиции оказались не слишком удачными.

– Сожалею.

Значит, он действительно опять пришел за деньгами.

– Вот я и подумал: пожалуй, нам стоит еще разок поговорить… Ну, ты понимаешь, начет моей дочки.

У Берни аж скулы свело. Он помнил о своем обещании Лиз и хотел избавиться от этого типа раз и навсегда.

– Скотт, кажется, в прошлый раз я тебе сказал, что это будет разовая сделка.

– Может, и так, друг мой, может, и так, – что-то в его голосе вызвало у Берни острое желание врезать ему по физиономии. – Но, возможно, нам придется сыграть эту партию еще разок.

– Я так не думаю.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что твой кошель похудел?

Берни тошнило от его манеры говорить как мелкий мошенник, кем, собственно говоря, он и был.

– Я же тебе сказал, что больше не играю в подобные игры. Уловил, приятель?

– Тогда как насчет моего визита к дочке?

По-видимому, Скотт неплохо играл в покер.

– Ее это не интересует.

– Заинтересует, если я потащу тебя в суд. Сколько ей сейчас, семь? Восемь?

Он даже в этом не был уверен.

– Какая тебе разница?

– Почему бы тебе не спросить Лиз, как она к этому отнесется?

Это был шантаж в чистом виде. Берни решил, что Скотту стоит узнать, что он больше не сможет играть на чувствах Лиз.

– Никак. Лиз умерла в июле.

Повисло долгое молчание.

– Мне жаль.

На мгновение Скотт даже посерьезнел.

– На этом наш разговор окончен?

Берни даже порадовался, что сказал Скотту о случившемся: может, теперь этот подонок уйдет, – но он очень его недооценил.

– Не совсем. Девочка-то ведь не умерла? Кстати, от чего умерла Лиз?

– От рака.

– Плохо. Но неважно. С Лиз или без, она все равно моя дочь, и, думаю, ты не меньше Лиз мечтаешь, чтобы я исчез. И я с удовольствием это сделаю – за определенную сумму.

– Надолго ли? Еще на год? Нет, Скотт, меня это не устраивает.

– Плохо. Тогда, пожалуй, мне придется подать в суд, чтобы получить право видеться с дочерью.

Берни вспомнил о своем обещании Лиз, но попытался блефовать:

– Иди, Скотт. Делай что тебе вздумается, меня это не волнует.

– За десять тысяч я готов исчезнуть, но могу сделать скидку. Как начет восьми?

У Берни от одной мысли об этом типе мурашки по коже бежали.

– Пошел к черту!

С этими словами он повесил трубку. С каким удовольствием он дал бы ему под дых! Но через несколько дней выяснилось, что это Чендлер дал под дых ему: по почте пришло извещение от адвоката с Маркет-стрит, что Чендлер Скотт, отец Джил Скотт и бывший муж Элизабет О’Рейли, требует предоставить ему право на встречи с дочерью. Берни читал это письмо, и у него дрожали руки. Ему предписывалось явиться в суд в понедельник, 17 ноября. К счастью, они не требовали привести ребенка, но все равно, пока он читал, его сердце бешено колотилось. Он тут же позвонил в контору Билла Гроссмана и спросил в отчаянии:

– Что же мне теперь делать?

Гроссман помнил первый звонок Берни по этому делу.

– Идти в суд, что же еще.

– У него есть какие-то права?

– Вы удочерили девочку?

У Берни упало сердце. Он хотел, но все как-то не доходили руки.

– Нет… не удочерил. Черт, я намеревался это сделать, но подумал, что в этом нет необходимости! После того как откупился от него, я решил, что мы его больше не увидим… или по крайней мере не увидим так скоро.

Адвокат встревожился:

– Вы от него откупились?

– Да, полтора года назад я заплатил ему десять тысяч долларов, чтобы он исчез.

– Это можно доказать?

– Нет. Я помню, вы говорили, что это противозаконно, – Гроссман тогда предупреждал, что это могут приравнять к покупке ребенка на черном рынке. – Я заплатил ему наличными, вручил деньги в конверте.

– Вот вам и откупились, – задумчиво сказал Гроссман. – Беда в том, что шантажисты всегда возвращаются. За этим он и вернулся?

– Да, так все и началось. Несколько дней назад он позвонил мне поздно вечером и потребовал десять тысяч долларов за то, что он снова исчезнет. Собственно, он даже предложил мне скидку, был готов согласиться на восемь тысяч.

– Боже правый! – саркастически усмехнулся Гроссман. – Как мило с его стороны.

– Я рассудил, что если сообщу ему о смерти Лиз, он потеряет к нам интерес, но увы…

Возникла странная пауза, потом Гроссман сказал:

– Я не знал, что ваша жена умерла. Примите мои соболезнования.

– Это случилось еще в июле, – тихо добавил Берни.

Он думал о Лиз и о данном ей обещании, что не подпустит Чендлера Скотта к Джил. Может, все-таки зря он не заплатил ему? Может, совершил глупость, заявив, что не боится суда?

– Лиз оставила в завещании распоряжения относительно ребенка?

Они это обсуждали, но у нее не было никакого имущества, кроме того, что приобрел Берни.

– Нет. Недвижимости у нее нет.

– А что по поводу опекунства над ребенком? Она его вам завещала?

– Конечно! – вопрос показался Берни почти оскорбительным. Кому еще она могла оставить детей?

– Она изложила это в письменной форме?

– Нет.

Билл Гроссман тяжело вздохнул. Берни получил огромную проблему на свою голову.

– Знаете, теперь, когда ваша жена умерла, закон на его стороне. Он родной отец ребенка.

Берни аж содрогнулся, от этих слов у него кровь стыла в жилах.

– Вы серьезно?

– Абсолютно.

– Но этот тип – жулик, аферист, сидел за мошенничество. Возможно, он только что вышел из тюрьмы после очередной отсидки.

– Это ничего не меняет. По законам Калифорнии родные отцы, какими бы они ни были, имеют права. Отцу дадут право видеться с его детьми, даже если он кого-то зарубил насмерть.

– И что же теперь?

– До слушания дела в суде ему могут временно предоставить право на встречи с ребенком, – Гроссман не стал говорить, что Берни может вообще потерять право на опеку. – Он когда-нибудь поддерживал отношения с дочерью?

– Никогда. Она даже не знает, что он жив. Насколько мне известно со слов моей покойной жены, он последний раз видел ее в годовалом возрасте. Билл, ему не на что опереться!

– Есть, не тешьте себя ложной надеждой. Он кровный отец ребенка. Какое у их семьи прошлое?

– Его почти нет. Они поженились за несколько дней до рождения ребенка, и после этого он просто исчез. Потом вернулся на месяц или два, когда Джил было чуть меньше года, и снова исчез, на этот раз навсегда. Лиз подала на развод на основании того, что он ее бросил, и получила его, не спрашивая согласия Скотта и не оповещая его об этом. Полагаю, с тех пор она о нем даже не слышала – до того, пока он неожиданно не объявился.

– Чертовски жаль, что вы не успели удочерить девочку.

– Но это нелепо!

– Я-то с вами согласен, но у судьи может быть другое мнение. Как вы думаете, его интерес к ребенку искренний?

– А вы как думаете? Он уже однажды продал ее за десять тысяч долларов и сейчас готов сделать то же самое за восемь. Она для него все равно что банкомат. Когда я в первый раз встречался с ним, чтобы передать деньги, он ни словом о ней не упомянул, даже не спросил, как она. О чем вам это говорит?

– О том, что он ловкий мерзавец, который хочет вытрясти из вас деньги. Думаю, до семнадцатого числа, когда должен состояться суд, он еще с вами свяжется.

И Гроссман не ошибся. За три дня до того, как они должны были явиться в суд, Чендлер позвонил. Но теперь он поднял цену до пятидесяти тысяч.

– Ты спятил?

– Дружище, я тут немного навел о тебе справки.

– Не смей меня так называть, сукин сын!

– Говорят, ты богатый еврей из Нью-Йорка и управляешь шикарным универмагом. Как знать, может, ты даже его хозяин.

– Ничего подобного.

– Неважно, дружище. Теперь цена такая. Или гони пятьдесят тысяч долларов, или забудь об этом.

– Я согласен заплатить десять, но не больше.

Берни готов был заплатить и двадцать тысяч, но не хотел ему говорить. Скотт в ответ только захохотал.

– Пятьдесят или ничего.

Как же это было мерзко – торговаться из-за ребенка!

– Скотт, я уже сказал, что не собираюсь играть с тобой в такие игры.

– Возможно, но тебе все-таки придется. Теперь, когда Лиз нет, суд даст мне все, что я попрошу. Если я захочу, мне даже могут передать опеку над ребенком… Вот что, я тут подумал… Пожалуй, подниму-ка я цену до сотни.

У Берни похолодела кровь. Как только Скотт повесил трубку, Берни тут же позвонил Гроссману.

– Все действительно так, как он говорил? Это вообще возможно?

– Не исключено.

– Бог мой…

Берни был в ужасе. Что, если Джил отдадут Скотту? А он ведь обещал Лиз… Да и девочка стала для него как родная.

– Юридически у вас нет прав на ребенка. Даже если бы ваша жена оставила завещание, в котором назначила вас опекуном дочери, Скотт все равно мог бы иметь на нее права. В нынешней ситуации, если сможете доказать, что он не годится на роль опекуна девочки, вы, вероятно, выиграете дело, разве что судья окажется сумасшедшим, но будь вы оба банкирами, или адвокатами, или бизнесменами, он бы выиграл. В данной ситуации самое большее, что он может сделать, это попугать вас и нанести серьезную травму ребенку.

– И за то, чтобы избавить ее от этого, он теперь хочет сто тысяч долларов, – с горечью заключил Берни.

– У вас есть запись этого разговора?

– Нет, конечно! Чем, по-вашему, я занимаюсь, что мне надо записывать мои телефонные разговоры? – Берни вспылил, ситуация была совершенно возмутительная. – Я же не наркоторговец какой-нибудь, а всего лишь управляющий универмагом.

– Если вы не намерены отдавать ему сто тысяч долларов – а я полагаю, что вам не стоит этого делать, потому что он может вернуться хоть через неделю и потребовать еще, – тогда мы должны доказать судье, что он решительно не годится на роль отца. Ему могут дать временное разрешение на свидания с ребенком, но это нестрашно.

– Для вас – возможно, а Джил с ним даже незнакома. Если уж на то пошло, – мрачно добавил Берни, – она думает, что он давно умер. В этом году ей и так уже пришлось пережить достаточно потрясений. После смерти матери ей долго снились кошмары.

– Если это подтвердит психиатр, возможно, его мнение повлияет на решение судьи по поводу постоянного разрешения на встречи с ребенком.

– А на временное разрешение?

– Временное ему дадут в любом случае. В здешних судах бытует мнение, что на временной основе никто не способен причинить ребенку вред.

– Как они это обосновывают?

– Им не надо ничего обосновывать, они сами себе хозяева. И теперь мистер Скотт отдал себя и вас на их милость.

И Джил. Он отдал ребенка на милость судей. От этой мысли Берни буквально леденел, а Лиз бы это убило. И он не видел в этой иронии судьбы ничего забавного, ситуация была ужасной.

Скотт должен был прийти в первый раз уже в ближайшую субботу, так что у Берни было совсем мало времени. В тот же день, когда побывал в суде, он повел Джил на ужин в кафе «Хиппо», собираясь с духом для разговора с ней. Это было ее любимое место, но в тот вечер она казалась необычайно молчаливой. В конце концов девочка вопросительно посмотрела на него. Она чувствовала: что-то неладно, но не представляла, что бы это могло быть. Может, они переезжают в Нью-Йорк или грядет еще какая-то беда. И когда Берни взял ее за руку и посмотрел с растерянностью ей в глаза, она решила, что так и есть.

– Малышка, я должен тебе кое-что сказать.

Джил стало так страшно, что захотелось вскочить и убежать. У Берни от ее испуганного вида защемило сердце. Он спрашивал себя, сможет ли она когда-нибудь снова стать прежней жизнерадостной девочкой, хотя благодаря миссис Пиппин ее состояние значительно улучшилось, она уже не так много плакала и даже иногда смеялась.

– Дорогая, не пугайся, все не слишком плохо.

Но Джил смотрела на него с ужасом.

– Я думала, ты собираешься сказать… – она умолкла, не в силах произнести, что было у нее на уме.

Берни спросил, продолжая держать ее за руку:

– Что сказать, дорогая?

– Что у тебя рак, – проговорила она тихо-тихо.

У Берни слезы подступили к глазам. Он покачал головой. Это было самое страшное, что они только могли себе представить.

– Нет, ничего подобного, я собирался рассказать совсем о другом. Так… ладно. Ты помнишь, что твоя мамочка была замужем и что твой отец другой мужчина?

Берни чувствовал неловкость, говоря об этом с ребенком, но ему нужно было объяснять ей все с самого начала.

– Да, мама говорила, что мой папа был актером, но умер, когда я была совсем маленькой.

Такую версию событий Берни слышал впервые, поэтому уклончиво заметил:

– Что-то в этом роде.

– И что она его очень любила.

Джил устремила на него такой невинный взгляд, что у него дрогнуло сердце.

– Вот как?

– Так мне мама говорила.

Берни вдруг спросил себя, не пытается ли он настроить девочку против человека, которого Лиз по-настоящему любила. Что, если она на самом деле его любила, только ей не хватило храбрости сказать об этом ему, Берни? Но потом он вспомнил, какое обещание она с него взяла.

– Мне твоя мама говорила, что этот человек, твой отец, бросил вас сразу после твоего рождения. Думаю, он тогда совершил какую-то глупость: то ли украл у кого-то деньги, то ли еще что-то в этом роде – и угодил в тюрьму.

Его слова ошеломили Джил.

– Мой отец?

– Э-э… да. Как бы то ни было, он на какое-то время исчез, а потом снова появился, когда тебе не было и года, а потом история повторилась, но на сей раз он исчез на долгие годы и больше не появлялся. С тех пор твоя мама его не видела, в твоей жизни он не участвовал. Вот и все.

Джил растерялась. Официант унес их тарелки, и она, задумчиво потягивая газировку, спросила:

– Это тогда он умер?

Берни покачал головой:

– Нет, дорогая, он не умер. Об этом-то я и хочу с тобой поговорить. Он просто исчез, и в конце концов твоя мама с ним развелась. Через несколько лет мы встретились, полюбили друг друга и поженились.

Он улыбнулся и чуть крепче сжал ее руку.

– Мы были очень счастливы… так мама говорила.

Было совершенно ясно, что в этом Джил была согласна с мамой, как, впрочем, и во всем остальном. Сейчас девочка боготворила Лиз даже больше, чем когда та была жива, но известие, что ее отец, по словам Берни, жив, ее по-прежнему пугало.

– А новость моя такова: мистер Чендлер Скотт после стольких лет отсутствия объявился здесь, в Сан-Франциско.

– А почему он мне ни разу не позвонил?

– Не знаю, – Берни решил рассказать все как есть. – Он звонил, но не тебе, а твоей маме, потому что хотел получить деньги. Он их получил и снова исчез, но несколько дней назад вернулся и опять потребовал денег, но я решил больше не давать.

Берни, конечно, все упростил, но в общем примерно так и было. Он не стал говорить Джил, что они откупились от Скотта, чтобы не допустить их встречи, и что Лиз его на дух не выносила. Берни решил дать Джил возможность самой составить мнение о своем отце, когда они встретятся. Но его беспокоило, что Скотт может произвести на нее хорошее впечатление: «красавец актер» ее явно заинтересовал.

– А он не хотел со мной увидеться?

– Тогда – нет, а сейчас хочет.

– Можно позвать его к нам на обед?

Джил не видела в этом никаких сложностей, но Берни, к ее удивлению, отрицательно покачал головой:

– Все не так просто. Сегодня мы с ним были в суде.

Джил удивилась еще сильнее и даже испугалось. В слове «суд» ей слышалось что-то зловещее.

– Почему?

– Я пошел в суд, потому что не считаю его хорошим человеком и хочу защитить тебя от него. Да и твоя мама просила меня об этом.

Он дал Лиз обещание и старался его выполнить.

– Ты думаешь, он может причинить мне вред?

Берни не хотел слишком уж пугать Джил, все-таки через два дня ей предстояло впервые встретиться с Чендлером Скоттом и провести с ним целых десять часов.

– Нет, но думаю, его гораздо больше интересуют деньги. И, в сущности, мы мало что о нем знаем.

Джил посмотрела Берни в глаза:

– Почему мама мне сказала, что он умер?

– Думаю, она считала, что легче считать его умершим, чем постоянно гадать, где он и почему бросил вас.

Джил кивнула: это объяснение показалось ей убедительным, – но все-таки была разочарована.

– Я думала, мама никогда меня не обманывала.

– Я думаю, так и есть. Просто ты была совсем маленькой, чтобы осознать неприглядную истину, вот она и решила, что так будет лучше.

Джил кивнула, пытаясь понять, ей стало любопытно, что сказали в суде.

– Через месяц мы должны снова явиться в суд, а до тех пор он имеет право с тобой встречаться каждую субботу с девяти утра и до вечера.

– Но я с ним даже незнакома! О чем же мне с ним целый день разговаривать?

Забавный повод для беспокойства. Берни улыбнулся:

– Что-нибудь придумаешь, если захочешь.

– Что, если он мне не понравится? Раз он тогда бросил нас, значит, он не такой уж хороший.

– Вот и я так подумал, – Берни решил быть честным с девочкой. – И когда я с ним познакомился, он мне не понравился.

Джил удивилась еще больше:

– Ты с ним встречался? Но когда?

– Когда он пришел за деньгами. Это было незадолго до рождения Алекса, твоей маме было тяжело с ним встречаться, поэтому поехал я.

– Она не хотела его видеть?

– Нет.

– Может, она не так уж сильно его любила, – заключила Джил, когда Берни отрицательно покачал головой.

Берни предпочел не углубляться в подробности.

– Возможно.

– Он правда сидел в тюрьме? – Берни кивнул, и Джил по-настоящему испугалась. – А если я не захочу с ним никуда идти в субботу?

Это было самое трудное.

– Боюсь, что тебе все равно придется.

– Но почему? – ее глаза вдруг наполнились слезами. – Я с ним даже незнакома!

– Тогда ты просто пробудешь с ним положенное время. Это не так много, всего четыре раза до суда.

– Четыре раза?

Слезы полились по ее щекам.

– Каждую субботу.

У Берни было такое чувство, что он предал свою единственную дочь, и за то, что вынужден с этим мириться, он ненавидел и Чендлера Скотта, и его адвоката, и Гроссмана, и суды, но особенно Гроссмана, ведь это он так хладнокровно посоветовал ему не раскачивать лодку. Ему легко говорить: не к нему же в субботу придет Чендлер Скотт, чтобы забрать дочь.

– Папа, я не хочу с ним встречаться, – заплакала Джил.

Берни был вынужден поведать ей неприятную правду:

– Ты должна, так решил суд.

Он протянул ей свой носовой платок, сел рядом с ней и обнял за плечи. Джил прислонилась к нему и заплакала еще сильнее. Ее жизнь стала и так непростой, и было ужасно несправедливо добавлять ей еще больше трудностей. За это Берни ненавидел их всех.

– Дорогая, попробуй посмотреть на это как на пусть неприятную, но необходимость. А на День благодарения приедут бабушка и дедушка, вот и думай об этом.

Поездку в Европу Берни опять отложил, поскольку был занят поисками помощницы по хозяйству, и Берман не настаивал. Родителей он не видел уже несколько месяцев, с самого августа, когда Рут брала детей с собой в Нью-Йорк, и сейчас ждал их приезда с нетерпением. Миссис Пиппин обещала приготовить на День благодарения индейку. Она и впрямь оказалась настоящим подарком судьбы, как ему и показалось с самого начала. Берни очень надеялся, что она понравится и его матери. Они были примерно одного возраста, но отличались одна от другой, как день от ночи. Его мать, всегда ухоженная и элегантная, одевалась дорого и модно, могла быть немного взбалмошной, а могла и чертовски трудной в общении. Миссис Пиппин же одевалась просто и строго и являла собой полную противоположность понятию «взбалмошная», но при этом была очень порядочной, доброй, знающей свое дело, чудесно обращалась с его детьми и грамотно вела хозяйство. Вместе они бы составили очень любопытную комбинацию.

Берни расплатился по счету, и они с Джил пошли к машине. Дома миссис Пиппин уже ждала их, чтобы помочь девочке принять ванну, а потом высушить и расчесать волосы перед сном. Едва переступив порог, Джил бросилась к няне на шею и разрыдалась:

– Няня, у меня есть другой папа!

Несмотря на серьезность ситуации, миссис Пиппин с улыбкой похлопала девочку по спинке и увела в ванную.

«Другой папа», как назвала его Джил, явился почти вовремя – в девять пятнадцать утра в субботу. Это была последняя суббота перед Днем благодарения, и все домочадцы: Берни, Джил, миссис Пиппин и Алекс – сидели в гостиной и в тревоге ждали.

Часы на каминной полке пробили девять и неумолимо тикали дальше. Берни с надеждой подумал, что Чендлер Скотт не объявится, но они оказались не такими везучими. Зазвенел дверной звонок. Джил вскочила, и Берни пошел открыть дверь. Девочка не хотела никуда идти со Скоттом и ужасно нервничала. Стараясь держаться поближе к няне, она испуганно поглядывала на дверной проем, где Берни о чем-то говорил с гостем. Джил пока его не видела, но слышала его голос. Он говорил громко и, казалось, дружелюбно, но это, возможно, потому, что он актер или был им.

Потом она увидела, как Берни пропускает этого мужчину в гостиную. Он посмотрел на нее, потом на Алекса, будто не знал, кто из них кто, бросил взгляд на няню и обратился к Джил:

– Привет, я твой папа.

Фразы более нелепой трудно было придумать. Он не протянул ей руку, даже не приблизился к ней. Джил решила, что его взгляд ей как-то не очень нравится: он все время бегал по комнате, и казалось, что гостя больше интересовала обстановка, в которой она живет, чем она сама. Он уставился на золотой «Ролекс» на руке Берни, потом посмотрел на опрятную женщину в голубой униформе и темно-синих брогах. Миссис Пиппин внимательно наблюдала за ним, посадив Алекса на колени. Скотт не попросил его представить, а сразу спросил:

– Ты готова?

Джил отпрянула, а Берни шагнул вперед:

– Может, вам не уходить сразу, а немного поговорить здесь, познакомиться.

Скотту его предложение не понравилось. Он посмотрел на часы, потом бросил раздраженный взгляд на Берни.

– У нас нет времени.

Берни эта фраза встревожила. Почему он торопится? Куда собрался ее вести? Но чтобы не пугать Джил еще больше, он не стал ничего спрашивать.

– Но уж несколько минут погоды не сделают. Не хотите ли чашечку кофе?

Берни было противно любезничать с этим типом, но ради Джил он это делал.

От кофе Скотт отказался. Не сводя с него глаз, Джил села на подлокотник кресла, в котором сидела миссис Пиппин. На нем был свитер с высоким воротом, джинсы, в руке он держал коричневую кожаную куртку и вроде бы выглядел даже стильно, но что-то Джил в нем не нравилось. Он был каким-то глянцевым, а не теплым и добрым, как папа. А из-за отсутствия бороды он выглядел каким-то простоватым, заключила Джил.

– Как зовут этого мальца? – Скотт мельком глянул на малыша, но без особого интереса.

Няня ответила, что его зовут Алекандр. Она внимательно наблюдала за мужчиной, особенно за его глазами, и то, что видела в них, ей не понравилось, как и Берни. Взгляд Скотта рыскал повсюду, а на девочку он и внимания не обращал.

– Очень жаль, что с Лиз так вышло, – вдруг, обращаясь к Джил, заявил он. – Ты на нее очень похожа.

Гость встал и опять посмотрел на часы.

– Увидимся позже, ребята.

Он не протянул Джил руку, не сказал, куда они идут, просто пошел к двери, ожидая, что она последует за ним, как собачка. По Джил было видно, что она вот-вот расплачется. Стараясь ее подбодрить, Берни улыбнулся и обнял ее, прижимая к себе тельце в тонком розовом свитере, надетом поверх праздничного платья, и прошептал:

– Дорогая, все будет хорошо. Это всего на несколько часов.

– До свидания, папа, – она обняла его за шею. – До свидания, няня, до свидания, Алекс.

Она помахала всем рукой, послала Алексу воздушный поцелуй и пошла к двери. В этот момент она вдруг стала казаться очень маленькой, и Берни вспомнил, как увидел ее впервые. У него вдруг возникло инстинктивное желание выбежать и остановить ее, но он этого не сделал. Берни подошел к окну и стал смотреть, как они уходят. Чендлер Скотт что-то сказал Джил и сел в старую обшарпанную машину. Какое-то мрачное предчувствие побудило Берни записать ее номер. Джил робко села, дверь захлопнулась, и они уехали.

Берни повернулся к миссис Пиппин и увидел, что она хмурится.

– Мистер Файн, с этим человеком что-то неладно. Он мне не нравится.

– Мне тоже, и я с вами согласен, но судья и слышать ничего не хочет, по крайней мере еще месяц. Я только очень надеюсь, что с Джил ничего не случится. Я убью этого сукина сына, если…

Он не договорил. Миссис Пиппин ушла в кухню налить себе чаю. У Алекса подходило время утреннего сна, а у нее было много хлопот по дому, но она весь день переживала за девочку, как и Берни. У него тоже было немало дел: он взял с собой кое-какие бумаги с работы, в магазине его ждали новые проекты, но он ни на чем не мог сосредоточиться и слонялся как неприкаянный. Он старался не отходить далеко от телефона на случай, если Джил позвонит. В шесть часов он уже сидел в гостиной, нетерпеливо постукивая ногой по полу. Джил должна была вернуться через час, и ему не терпелось увидеть ее снова дома.

Миссис Пиппин принесла ему Алекса, перед тем как укладывать его спать, но Берни не мог сосредоточиться даже на сыне. Няня покачала головой и увела малыша в детскую. Она не хотела ничего говорить, но у нее тревожно сосало под ложечкой. Мужчина, который забрал Джил, ей сразу не понравился, сейчас ее терзало мрачное предчувствие, что случилось нечто ужасное, но делиться своими опасениями с Берни она не стала, он и без того волновался.

– Садись в машину! – коротко бросил Скотт, когда они с Джил спустились по лестнице парадного входа.

На мгновение у девочки мелькнула мысль повернуться и бежать обратно, она никуда не хотела с ним идти и не представляла, как ее мать могла его любить. Ей он казался страшным. У него были злые глаза и грязь под ногтями, ее пугало даже то, как он с ней разговаривал. Он открыл дверцу, сел в машину и снова приказал ей садиться. Джил бросила последний взгляд на окно, за которым стоял Берни, и подчинилась.

Автомобиль сразу же сорвался с места и помчался на юг, в сторону шоссе. Чтобы не свалиться с сиденья на поворотах, Джил пришлось схватиться за ручку дверцы.

– Куда мы едем?

– В аэропорт, забрать одного моего друга.

Скотт заранее все продумал и не собирался обсуждать это с девчонкой. Не ее это дело. Джил хотела попросить, чтобы он ехал помедленнее, но боялась открыть рот, а сам он вообще с ней не разговаривал.

В аэропорту он поставил машину на стоянку, взял с заднего сиденья небольшую матерчатую сумку и схватил Джил за руку. Он даже не потрудился запереть дверь, просто захлопнул ее и потянул девочку за собой в сторону терминалов.

– Куда мы идем?

Джил расплакалась, не в силах больше сдерживать слезы. Он вообще ей не нравился, и она хотела вернуться домой. И не вечером, а прямо сейчас.

– Я же тебе сказал: в аэропорт.

– Куда едет твой друг?

– Мой друг – это ты, – он повернулся и посмотрел на нее. – И мы полетим в Сан-Диего.

– На один день?

Джил знала, что в Сан-Диего есть зоопарк, но папочка говорил, что они должны к семи вернуться домой. А этот человек… как раз про таких родители и говорят детям, чтобы они не разговаривали с незнакомцами на улице. А она вдруг осталась с ним одна и отправляется в Сан-Диего.

– Да, к ужину мы будем дома.

– Разве я не должна позвонить папе и предупредить его?

Скотт засмеялся над ее наивностью.

– Нет, золотко, твой папа теперь я. И тебе не надо ему звонить, я ему сам позвоню, когда мы доберемся до места. Уж поверь, детка, я ему обязательно позвоню.

Все в этом человеке пугало Джил. Он грубо схватил ее за руку и потащил вперед. Они быстро пересекли дорогу и вошли в здание терминала. Джил очень хотелось убежать от него, но он держал ее так крепко, что было ясно: он ее не отпустит.

– Зачем мы едем в Сан-Диего, мистер… э-э… папа? – кажется, он хотел, чтобы она называла его папой. Может, если она послушается, он подобреет?

– Навестить моих друзей.

Джил немало удивил его ответ: он что, не мог сделать это в другой день? А потом ей подумалось: раз уж выпало приключение, глупо этим не воспользоваться. Будет о чем рассказать вечером. Но когда они прошли проверку безопасности, Скотт крепко схватил ее за руку выше локтя и велел пошевеливаться, и лицо его стало еще страшнее. Вдруг Джил осенило: если она скажет, что ей нужно в туалет, может, там будет телефон, и тогда она сможет позвонить домой. Что-то подсказывало ей, что папа должен знать, куда она отправляется со своим «другим папой». Увидев дверь со знакомой табличкой, она отстранилась от Чендлера Скотта и направилась было к туалету, но он выбросил руку вперед и схватил ее сзади так резко, что она подскочила.

– Ну нет, больно ты прыткая!

– Но мне нужно в туалет!

В глазах Джил заблестели слезы. Теперь она точно знала, что он задумал что-то дурное. Он не хочет выпускать ее из виду даже для того, чтобы она сходила в туалет.

– В самолете сходишь.

– Я все-таки думаю, что надо позвонить папе и сказать, куда мы едем.

Но он только засмеялся:

– Не волнуйся, я же тебе сказал, что позвоню.

Крепко сжимая ее руку, он огляделся по сторонам. Неожиданно к ним подошла какая-то женщина с крашеными белыми волосами и в темных очках. На ней были джинсы в обтяжку, лиловая парка, ковбойские сапоги и бейсболка. В ней чувствовалась какая-то жесткость.

– Билеты у тебя? – спросил Чендлер без улыбки.

Она кивнула и без единого слова протянула их ему.

Они зашагали в ногу. Джил шла между ними, пытаясь понять, что происходит. Наконец женщина подала голос:

– Это она?

Скотт в ответ только кивнул. Джил охватил ужас. Около фотоавтомата они остановились, за доллар сделали четыре ее фотографии, и, к ее изумлению, Чендлер Скотт достал из кармана какой-то паспорт и вклеил в него одну из них. Это был фальшивый паспорт, и при внимательной проверке это сразу бы распознали, но Скотт знал, что паспорта детей редко проверяют. У выхода на посадку Джил уперлась и попыталась сбежать, но Чендлер Скотт схватил ее за руку так крепко, что она чуть не закричала от боли. И тут-то он сказал ей, что именно задумал:

– Если скажешь хоть слово или снова попытаешься сбежать, к пяти часам твой, как ты его называешь, папочка и братец будут мертвы. Уловила, солнышко?

Он произнес это мягким вкрадчивым голосом со зловещей улыбкой. Женщина тем временем закурила сигарету и огляделась по сторонам. Похоже, она очень нервничала.

После того, что Скотт сказал, Джил боялась открыть рот. Жизнь ее близких была в руках этих людей. Впервые она с ужасом подумала: а вдруг они убьют ее? Ее одно утешало: если ее убьют, она хотя бы встретится с мамой. От этой мысли ей стало немного легче.

– Можно мне в туалет? Я не могу терпеть.

– Ничего, потерпишь.

И как только такое чудовище мама могла считать красивым! Он злобный и вовсе не красивый.

– Учти, солнышко, что бы ты ни придумывала, – процедил он сквозь зубы, – без нас ты шагу не ступишь. Ты – моя драгоценная дочка, наша золотая жила.

Джил не поняла, что это значит, и уже почти не сомневалась, что они ее убьют. Потом Скотт стал расписывать своей подруге, какие у Берни большие часы, золотой «Ролекс».

– Если вы вернете меня обратно, может быть, папа подарит вам эти часы, – с надеждой проговорила Джил.

Скотт и его подруга засмеялись и подтолкнули ее к трапу самолета. Стюардесса, казалось, не заметила ничего подозрительного, а Джил после угрозы убить Берни и Алекса боялась открыть рот. Они больше ей не отвечали. Как только самолет взлетел, заказали себе по пиву, а Джил – колу, но она к ней не притронулась. Ей не хотелось ни есть, ни пить. Она замерла неподвижно на своем сиденье, думая, куда же ее везут с фальшивым паспортом и увидит ли она когда-нибудь снова папочку, Алекса и миссис Пиппин. Сейчас ей казалось, что надежды на это очень мало.

В начале девятого Берни в конце концов не выдержал и позвонил Гроссману. На протяжении последнего часа он успокаивал себя мыслью, что, возможно, они просто опаздывают. Может, на обратном пути у него спустило колесо в развалюхе, на которой он ездит, может быть… да что угодно может быть! Но к восьми вечера они бы уже позвонили. Берни вдруг с пугающей ясностью понял: случилось что-то ужасное.

Его адвокат наделся, что все прошло гладко. Будет легче для всех, если они смирятся с неизбежным. Опыт подсказывал Гроссману, что избавиться от Чендлера Скотта будет очень и очень непросто.

– Билл, они должны были вернуться больше часа назад, но их до сих пор нет. Я начинаю волноваться. Нет, я уже места себе не нахожу!

Гроссман подумал, что его клиент переживает раньше времени и что, пожалуй, считает Скотта большим злодеем, чем тот есть на самом деле.

– Может, у него спустило колесо.

– Он мог бы позвонить. И, скажите честно, когда у вас в последний раз спускало колесо?

– Когда мне было шестнадцать и я без разрешения взял отцовский мерседес.

– Вот именно. Так что это объяснение не подходит. Что же нам теперь делать?

– Прежде всего успокойтесь. Возможно, он просто пытается произвести на нее впечатление и они объявятся часов в девять, побывав на двух сеансах в кино и съев с десяток порций мороженого, – Гроссман все еще был уверен, что так оно и есть, и не хотел, чтобы Берни заразил его своей тревожностью. – Просто не накручивайте себя.

Берни посмотрел на часы:

– Хорошо, подожду еще немного.

– А что потом? Пойдете искать их по улицам с дробовиком в руках?

– Билл, если вас эта ситуация забавляет, то мне не до смеха. Это ведь моя дочь сейчас с ним.

– Знаю-знаю, простите. Но она и его дочь тоже. И в его положении нужно быть полным идиотом или маньяком, чтобы совершить какую-то глупость, особенно на их первой встрече.

– Надеюсь, что вы правы.

– Вот что: дайте им время до девяти часов. Тогда, если они не вернутся, подумаем вместе, что можно сделать.

Но без пяти девять Берни не выдержал и позвонил ему снова. Больше он не мог ждать.

– Я звоню в полицию.

– И что вы собираетесь им сказать?

– Во-первых, я записал номер его машины. Во-вторых, я им скажу, что подозреваю его в похищении моего ребенка.

– Берни, позвольте мне кое-что вам сказать. Я понимаю, вы расстроены, но постарайтесь все хорошо продумать. Во-первых, она не ваша дочь, а его, во всяком случае юридически. Кроме того, если он действительно ее забрал, в чем я очень сомневаюсь, это будет считаться не похищением, а удержанием ребенка.

– И какая разница? – не понял Берни.

– Удержание ребенка не преступление, а предосудительное поведение. Это значит, что ребенка забрал один из его родителей без согласования с другим.

– В данном случае это точно будет похищение. Этот тип же обычный преступник. Черт, да когда он за ней приезжал, он ей и двух слов не сказал! Он только обшарил взглядом дом и ушел, забрав ее с собой, а потом увез на этой своей колымаге, и одному богу известно, где они теперь!

При одной мысли об этом у Берни чуть не начиналась истерика. Он чувствовал себя так, будто предал Лиз, не выполнил данное ей обещание. Да что там, он знал, что так оно и есть. Она умоляла его не подпускать Чендлера к Джил, а он именно это и сделал.

В десять вечера Берни позвонил в полицию. Там ему посочувствовали, но не особенно встревожились. Как и Билл, они почему-то были уверены, что Чендлер в конце концов вернется.

– Может, он выпил лишнего, – предположил полицейский.

Но в одиннадцать, когда Берни уже чуть не плакал, они наконец согласились приехать и принять его заявление. К тому времени забеспокоился уже и Гроссман. Он позвонил, когда полиция была еще в доме.

– От них по-прежнему никаких вестей?

– Никаких. Теперь-то вы понимаете, что я был прав?

– Господи, надеюсь, что нет.

Берни описал полиции, во что Джил была одета. Миссис Пиппин в халате и домашних тапочках тихонько сидела с ними в гостиной, и ее присутствие действовало на Берни успокаивающе. Последнее оказалось очень кстати, потому что через полчаса из полиции сообщили, что машина с номером, который им назвал Берни, была угнана этим утром. Дело принимало серьезный оборот, во всяком случае для Берни, а полиция реагировала в точности так, как предсказывал Билл: удержание ребенка одним из родителей, и ничего более, предосудительное поведение, а не преступление. А то, что у Скотта список судимостей был длиной с руку, их нисколько не волновало. Куда больше их интересовала угнанная машина. Они разослали оповещение по другим полицейским участкам, но не о девочке, а о машине.

В полночь Берни позвонил Гроссману сообщить эти новости и как только повесил трубку, телефон зазвонил. Это был Чендлер. Наконец-то.

– Привет, приятель.

Когда Берни услышал голос Скотта, его буквально прорвало. Полицейские уехали, а его дочь осталась у Скотта.

– Где тебя черти носят?

– У нас с Джил все отлично.

– Я спросил, куда вы подевались.

– Мы ненадолго уехали из города. И у нее все в порядке. Правда, дорогуша?

Джил стояла рядом с ним в телефонной будке и дрожала от холода: был ноябрь, а она взяла с собой только тонкий свитер.

– Что значит уехали из города?

– Приятель, я просто хотел дать тебе время собрать деньги.

– Какие деньги?

– Пятьсот тысяч баксов. Ты отдашь их мне, чтобы получить обратно малышку Джили. Так ведь, дорогуша? – он потрепал девочку за подбородок. – Вообще-то малышка мне сказала, что ты с радостью подаришь мне те классные часики, которые на тебе сегодня были.

Сердце Берни ухало как молот.

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Бог мой, да ты хоть понимаешь, какая это огромная сумма? Это целое состояние! Я не могу раздобыть столько денег, – к его глазам вдруг подступили слезы. Он потерял не только Лиз, но и Джил, и, возможно, навсегда. Одному богу известно, где она и что с ней могут сделать.

– Советую тебе, Файн, все-таки найти денежки, иначе не видать тебе крошки Джил. Я могу и подождать. Ведь ты все-таки хочешь получить ее обратно?

– Поганый сукин сын!

– А ты богатый.

– Как я тебя найду?

– Я сам тебе завтра позвоню. Да, и не вздумай звонить копам, а не то я ее убью.

Джил стояла рядом и во все глаза смотрела на Скотта со смесью ужаса и любопытства, но он не обращал на нее внимания, полностью сосредоточившись на разговоре с Берни.

– Откуда мне знать, что ты ее уже не убил?

Эта мысль приводила Берни в ужас, такого бы он не вынес. Когда произносил эти слова, он чувствовал, как его сердце словно сжимает невидимая рука. На другом конце провода Скотт сунул трубку в лицо Джил.

– Ну-ка поговори со своим стариком.

Джил понимала, что не стоит даже пытаться сказать Берни, где она, тем более что она и сама толком этого не знала. Кроме того, она видела у Скотта и его подружки оружие, они не шутили.

– Здравствуй, папочка, – ее голос казался очень слабым. Едва взяв трубку, она расплакалась. – Я тебя люблю… со мной все в порядке…

– Дорогая, я верну тебя домой, чего бы мне это ни стоило, обещаю.

Но Чендлер Скотт не дал ей ответить, он отобрал у нее трубку и быстро повесил.

Берни дрожащей рукой набрал телефон Гроссмана. Было уже половина первого ночи.

– Она у него.

– Я знаю, что она у него. Где он?

– Он не говорит. И хочет полмиллиона долларов.

Берни говорил запыхавшись, как будто после бега. В трубке повисла долгая тишина.

– Он ее похитил? – ошеломленно переспросил Гроссман.

– Да, черт бы вас побрал! Извините. Разве я не это твердил с самого начала? Черт подери, что же мне теперь делать? У меня нет таких денег!

Берни знал только одного человека, у которого могла быть такая сумма, но даже в этом не был уверен. И уж точно у него не будет полмиллиона наличными. Но он решил попытаться.

– Я позвоню в полицию, – сказал Гроссман.

– Я уже звонил.

– Звонок адвоката – совсем другое дело. Ситуация изменилась.

Но и его звонок ничего не изменил. Полицейские заинтересовались делом ничуть не больше, чем час назад. С их точки зрения это было личное дело двух мужчин, боровшихся за одного ребенка, которого каждый из них считал своим. В это полицейские не хотели вмешиваться. Что касается требования денег, то они предположили, что Скотт просто пошутил.

На протяжении всей ночи миссис Пиппин была рядом с Берни, поила его чаем, потом налила бренди, рассудив, что ему это не помешает. В какой-то момент между телефонными звонками она посмотрела ему в глаза и заговорила с ним как с испуганным ребенком:

– Мы их найдем.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, потому что вы умный человек и правда на вашей стороне.

– Ах, няня, мне бы вашу уверенность!

Она похлопала его по руке, и он стал звонить в Нью-Йорк Полу Берману.

Берман сказал, что у него нет таких денег. Узнав, что произошло, он пришел в ужас, но объяснил, что никогда не держал таких сумм наличными. Чтобы собрать полмиллиона, ему пришлось бы продать акции, а он ими владел совместно с женой, так что для продажи потребовалось бы получить ее разрешение. И ситуация на рынке сейчас такова, что, продав акции, он потерял бы на этом целое состояние. И что даже если бы он мог это сделать, на это потребовалось бы время. Берни понял, что Пол не поможет решить его проблему.

– Вы звонили в полицию?

– Им плевать на это. По-видимому, в этом штате «удержание ребенка», как они это называют, считается пустяковым делом и что родной отец не может сделать ничего плохого собственному ребенку.

– Этого мерзавца убить мало.

– Я сам его убью, если найду.

– Если я могу чем-то еще помочь, дайте знать.

– Спасибо, Пол.

После разговора с Берманом Берни опять позвонил Гроссману.

– Я не могу собрать такую сумму. Что делать?

– У меня появилась идея. Я знаю одного детектива, доводилось с ним работать.

– Можно позвонить ему прямо сейчас?

Билл колебался лишь долю секунды.

– Я с ним свяжусь.

Не прошло и четверти часа, как Гроссман позвонил Берни и пообещал, что через полчаса подъедет к нему вместе с детективом.

Скоро в гостиной Берни собралась небольшая группа. Билл Гроссман привез детектива, коренастого мужчину лет сорока неприметной внешности, и какую-то женщину. Миссис Пиппин приготовила всем чай и кофе.

Детектива звали Джек Уинтерс, а Герти оказалась его женой и коллегой. В прошлом оба работали в управлении по борьбе с наркотиками, а потом решили открыть собственное агентство. Билл Гроссман клялся, что они большие мастера своего дела.

Берни рассказал им все, что знал о прошлом Скотта Чендлера и его отношении к дочери, потом сообщил номер той угнанной машины.

– Вы сумеете ее найти?

– Возможно.

Обвислые усы и манера поведения детектива создавали у собеседника не особенно благоприятное впечатление, но вот глаза… Берни никогда еще не видел таких проницательных глаз.

– Думаю, он уехал в Мексику или куда-то наподобие.

– Почему?

Детектив посмотрел в глаза Берни:

– Просто чутье подсказывает. У вас, конечно, нет его фотографий?

Берни покачал головой, подумав, что и у Лиз они вряд ли были, а если и были, он никогда их не видел.

– Что мне ему сказать, когда позвонит?

– Что вы собираете нужную суму. Пусть ждет, тяните время… и постарайтесь не казаться испуганным. Это заставит его думать, что деньги у вас есть.

Берни встревожился:

– Но я ему уже сказал, что такой суммы у меня нет.

– Ничего страшного, скорее всего он вам не поверил.

Детективы пообещали связаться с ним в конце дня и посоветовали попытаться успокоиться и ждать. Но до того, как они ушли, Берни спросил их еще кое о чем. Ему было очень трудно произнести это вслух, но он должен был.

– Как вы думаете, может ли… он может причинить ей вред?

Слово «убить» он так и не смог вымолвить, ему это было не по силам. Герти посмотрела на него мудрыми глазами и заговорила мягким голосом. Берни понял, что этой женщине много чего довелось повидать.

– Мы надеемся, что нет, и сделаем все, что в наших силах. Доверьтесь нам.

И Берни им доверился. Время, пока их не было, тянулось бесконечно. Он расхаживал по дому, выпил еще кофе, потом бренди, чаю, наконец, в десять утра рухнул в кровать, обессиленный и на грани истерики. Миссис Пиппин вообще не ложилась спать, но тем не менее весь день занималась Алексом. Когда детективы позвонили в дверь, она как раз кормила его ужином.

Берни не знал, как им это удалось, но информации они собрали немало и вряд ли им удалось поспать. Это были фотографии Скотта из разных уголовных дел. Он сидел в тюрьмах семи штатов за воровство, грабежи, мошенничество, шулерство. Кроме того, его не раз задерживала полиция за поддельные чеки, но большую часть этих обвинений сняли – вероятно потому, что он вернул деньги пострадавшим. Это точно установить не удалось, да это было и неважно.

– Интересная закономерность: он все делает ради денег. Его преступления не были связаны ни с наркотиками, ни с сексом, ни со страстью, только с деньгами. Можно сказать, деньги – его хобби.

Берни посмотрел на них и мрачно заметил:

– Я бы не назвал полмиллиона долларов «хобби».

Уинтерс кивнул:

– Да, в этот раз он играет по-крупному.

Детективы связались с офицером, который надзирал за соблюдением Скоттом правил условно-досрочного освобождения, и тут им впервые крупно повезло: этот полицейский оказался старым другом Джека, и хотя было воскресенье, они быстро узнали, где Скотт останавливался. Он выписался из отеля накануне, сказав кому-то, что собирается куда-то в Мексику. Затем в аэропорту нашли тот самый угнанный автомобиль, а на рейсе в Сан-Диего, как оказалось, у троих пассажиров были краденые билеты, но когда это выяснилось, все трое были уже далеко. Стюардесса с того рейса, с которой Герти успела поговорить между полетами, вроде бы припоминала, что видела в тот день маленькую девочку, но точно сказать не могла.

– Я думаю, они сбежали в Мексику и затаятся там до тех пор, пока вы не соберете деньги. И, по правде говоря, теперь список судимостей этого парня внушает мне оптимизм. За ним не числится ни единого акта насилия. Хоть какая-то надежда. Если нам повезет, он не причинит ей вреда.

– Но как же мы его найдем?

– Мы начнем поиски прямо сегодня. Если хотите, мы можем уже вечером сами туда отправиться. Я бы начал с Сан-Диего. Скорее всего они опять угонят машину или возьмут напрокат, не собираясь ее возвращать. Они не такие ловкие, как могло показаться. Думаю, Скотт сознает, что ему мало что грозит. Ему не предъявят обвинение в похищении ребенка, тут речь идет лишь об удержании, а это в глазах закона просто пустяк. Двух недель нам должно хватить.

Возможно, Уинтерс был слишком оптимистичен в своем прогнозе, но они уже раздобыли описание подружки Скотта. У нее тоже была судимость, ее освободили условно-досрочно, и они жили вместе в одном отеле, из которого предыдущим утром выписались.

– Вы правда думаете, что сумеете найти их за две недели?

– Сделаем все, что в наших силах.

И Берни им поверил.

– Когда вы отправляетесь?

– Думаю, уже сегодня часов в десять. Нам нужно еще кое-что подготовить.

Уинтерс назвал сумму их гонорара – немалую, надо сказать, – но Берни не собирался торговаться: ничего, как-нибудь осилит, просто обязан осилить!

– Хорошо. Как мне с вами связаться, если он позвонит?

Уинтерс дал ему номер телефона. И как только детективы ушли, позвонил Чендлер.

– Как дела, старина?

– Вот пытаюсь раздобыть деньги.

– Отлично, рад это слышать. Когда, по-твоему, они у тебя будут?

Берни вдруг осенила гениальная мысль:

– Скорее всего, не раньше, чем через неделю, а то и две. Чтобы их получить, мне придется лететь в Нью-Йорк.

– Черт! – раздраженно выругался Скотт, и Берни услышал, как он совещается со своей подружкой. Они, похоже, клюнули. – Ладно, но две недели – крайний срок. Я позвоню ровно через две недели. Чтобы деньги были, или я ее прикончу.

И он повесил трубку, даже не дав Берни поговорить с Джил. Он в панике тут же позвонил Уинтерсу.

– Зачем вы ему сказали, что собираетесь в Нью-Йорк? – изумился детектив.

– Потому что я хочу ехать с вами.

Возникла короткая пауза.

– Вы уверены? Поездка может оказаться непростой. И потом, Скотт вас узнает.

– Я бы хотел отправиться с вами. У Джил, кроме меня, никого не осталось. И я не выдержу просто сидеть здесь и ждать.

Берни не видел, что миссис Пиппин стояла в дверном проеме и все слышала, потом тихо вышла. Она одобрила его идею отправиться в Мексику и помогать в поисках Джил.

– Меня не это беспокоит, я думаю о вас. Не лучше ли вам остаться дома и попытаться вернуться к нормальной жизни?

– Моя жизнь перестала быть нормальной со вчерашнего дня и не станет нормальной до тех пор, пока я не найду дочь.

– Хорошо, мы заедем за вами. Только много вещей не берите.

– До встречи.

Повесив трубку, Берни почувствовал себя гораздо лучше и позвонил Гроссману. Тот пообещал утром сообщить о случившемся в полицию. Затем Берни позвонил Полу Берману в Нью-Йорк, своему помощнику в магазине, а потом матери.

– Мама, у меня плохие новости, – у Берни дрожал голос, когда он говорил с матерью, но нужно же было ей сообщить. День благодарения полетел к чертям, а может быть, и Рождество, и Новый год… и оставшаяся жизнь…

– Что-то с малышом? – у Рут замерло сердце.

– Нет, с Джил, – Берни набрал в грудь побольше воздуха и начал: – Сейчас мне некогда все объяснять, но некоторое время назад объявился бывший муж Лиз – законченный негодяй, который провел последние десять лет в тюрьмах. В общем, он пытался меня шантажировать, я отказался ему платить, тогда он похитил Джил. Он ее похитил и требует выкуп в полмиллиона долларов.

– О боже! – Рут просто ушам своим не верила. – Господи… Берни… Это кем же надо быть, чтобы такое сотворить? Он что, сумасшедший?

– Надеюсь, с ней все в порядке. А полиция не очень-то рвется вмешиваться: они считают, что родной отец всего-навсего удерживает своего ребенка и это не похищение, а так, пустяк. Их это дело не интересует.

– Ох, Берни… – Рут заплакала.

– Мама, прошу тебя, не надо, я этого не вынесу. Я позвонил только потому, что нанял двух детективов и завтра отправляюсь вместе с ними на поиски Джил в Мексику. Они думают, что она там. День благодарения отменяется.

– Забудь про День благодарения! Главное – найди ее. О господи…

Впервые в жизни Рут казалось, что она на грани сердечного приступа, и Лу, как назло, не было дома: уехал на какую-то дурацкую медицинскую конференцию. А вот куда – она не помнила, где он сейчас.

– Я тебе позвоню, если смогу. Детективы рассчитывают, что за пару недель мы ее найдем.

Если Берни это обнадеживало, то для Рут было настоящим кошмаром.

Она зарыдала в трубку:

– Боже мой, Берни…

– Мама, мне пора. Я тебя люблю.

Берни положил трубку и пошел собираться в дорогу. Упаковав небольшую сумку, он надел рубашку, теплый лыжный свитер, джинсы, парку и туристские ботинки.

За его сборами наблюдала миссис Пиппин с Алексом на руках. Берни попросил заботиться о малыше и обещал позвонить, как только будет возможность. После того, что случилось с Джил, Берни вдруг стал очень беспокойным, но миссис Пиппин заверила его, что все будет в порядке.

– Просто поскорее привезите Джил домой, – у нее это прозвучало как приказ. Берни улыбнулся ее шотландскому акценту и подошел поцеловать сына. – Мистер Файн, будьте осторожны. Вы нужны нам целым и невредимым.

Берни молча обнял няню и, не оглядываясь, пошел к двери. Снаружи донесся автомобильный гудок. Берни быстро спустился по лестнице – Уинтерс уже ждал его в старом универсале с водителем.

По дороге в аэропорт Берни невольно думал о том, как все изменилось. Всего чуть больше года назад у него была совершенно нормальная жизнь, любимая жена, новорожденный сын, приемная дочь. А потом вдруг Лиз умерла, Джил похитили и требуют за нее выкуп, а он сам направляется в Мексику с двумя детективами, которых нанял, чтобы ее найти. Он смотрел в окно и постоянно думал о Джил. Мысли о ней не давали ему покоя всю ночь, он боялся, как бы Чендлер Скотт и его сообщники не вздумали над ней надругаться. В аэропорту он поделился своими опасениями с Герти, но она успокоила его, уверив, что Скотта интересуют только деньги.

Из аэропорта он опять позвонил Гроссману и пообещал сообщать, как развиваются события. Потом был долгий-долгий перелет. В Сан-Диего они прибыли почти в полночь, уселись в арендованный большой полноприводной внедорожник (Уинтерс договорился об этом еще в Сан-Франциско, и машина ждала их прямо в аэропорту) и сразу двинулись в путь. Границу пересекли в Тихуане, быстро миновали Росарито и Дескансо и через час были уже в Енсенаде. Чутье подсказывало Уинтерсу, что Скотт поехал именно туда, к тому же пятидесятидолларовая купюра освежила память пограничника, тот их вспомнил.

Был уже второй час ночи, но в барах все еще кипела жизнь. Поделив между собой бары, они за час обошли с дюжину. Каждый из них заходил, заказывал себе пиво, потом показывал фотографию Скотта. На этот раз удача улыбнулась Герти, бармен вспомнил даже девочку. По его словам, эта белокожая малышка, похоже, очень боялась парочку, с которой пришла. Подружка Скотта спрашивала у бармена про паром на Гуаймас из Кабо Харо.

С этой информацией Герти поспешила к машине, и они двинулись маршрутом, предложенным барменом: сначала на юг через Сан-Висенте, Сан-Тельмо и Росарио, потом на восток в Эр-Мармоль через Баху. Даже на полноприводном автомобиле этот путь длиной почти двести миль по плохим дорогам занял у них пять часов. В семь часов утра в понедельник они остановились в Эль-Мармоле заправиться, потом поехали вдоль восточного побережья Бахи и в восемь сделали остановку, чтобы перекусить. До Санта-Росалии им предстояло преодолеть еще двести миль, а там пришлось ждать два часа парома на Гуаймас. Здесь им опять повезло: паромщик вспомнил Скотта, его спутницу и девочку, которая сидела между ними.

– Что ты об этом думаешь, Джек? – спросил Берни, когда они с палубы парома смотрели, как отдаляется Баха.

– Пока все очень неплохо, но не обольщайтесь раньше времени.

– Даст бог, нам повезет.

Берни очень на это надеялся, но Джек Уинтерс знал, что это очень маловероятно. Из Санта-Росалии они поехали в Эмпалме, потом в Эспириту-Санто, где, по словам паромщика, Скотт сошел на берег. В Эспириту-Санто люди на пристани уверяли, что он отправился в Масатлан, и там след Скотта потерялся. К среде они знали не больше, чем до отъезда из Сан-Франциско. Прошла еще целая неделя кропотливой работы, когда они заходили почти в каждый бар, ресторан и отель в Масатлане, прежде чем удалось продлить след Скотта дальше, до Гвадалахары.

В Гвадалахаре удалось узнать, что Скотт останавливался в крошечном отеле под названием «Росалба» на глухой улочке, и больше почти ничего. Джеку интуиция подсказывала, что Скотт двинулся вглубь материка, возможно, в один из маленьких городков по пути к Агуаскальентесу. Они последовали в этом направлении, что заняло еще два дня, и Берни пришла пора возвращаться: ему нужно было быть в Сан-Франциско, чтобы ответить на звонок Скотта.

– Каковы наши дальнейшие действия?

Они с самого начала договорились, что, если к нужному сроку они не найдут Джил, Берни вернется в Сан-Франциско, а Уинтерс и Герти останутся в Мексике и продолжат поиски. Они каждый день звонили Гроссману, а Берни – миссис Пиппин. Берни очень скучал по сыну, но все его мысли сейчас занимала Джил.

– Думаю, вам лучше завтра отправиться обратно, – сказал Уинтерс. Они сидели в отеле и пили сервезу. – А когда он позвонит, скажите, что раздобыли деньги.

Уинтерс задумчиво прищурился, составляя план, но Берни это не понравилось.

– Пятьсот тысяч долларов? И что же мне делать, когда он потребует их передать ему? Сказать, что пошутил?

– Просто договоритесь с ним, назначьте место встречи, а остальное предоставьте нам. Если он предложит встретиться где-то в здешних местах, это очень хорошо. Вы скажете, что вам нужно еще пару дней, чтобы добраться до указанного места, а к тому времени, даст бог, мы его уже возьмем.

Уинтерс постоянно обдумывал это дело, но и Берни тоже.

– Вы не думаете, что они могли уже вернуться в Штаты?

– Этого он ни за что не сделает, – Уинтерс был в этом уверен. – Если у него есть хоть капля мозгов, он должен как огня бояться копов. За само удержание ребенка ему мало что грозит, но он как минимум нарушил условия условно-досрочного освобождения, а угон машины при его послужном списке означает для него прямую дорожку обратно в тюрьму.

– Поразительно! – с горечью заметил Берни. – Он украл девочку, угрожал ей, возможно, нанес эмоциональный вред, который может изменить всю ее жизнь, а полиция беспокоится о старой побитой колымаге. Хорошенькая система! Одного этого хватит, чтобы сделаться коммунистом. Хотел бы я увидеть, как ублюдка повесят за это дело.

– На это не рассчитывайте, – философски рассудил Уинтерс, который на своем веку повидал немало и побывал в ситуациях похуже.

На следующий день они не узнали ничего нового, и Берни улетел в Сан-Франциско. Вечером в субботу он был уже в городе и спешил домой, чтобы поскорее увидеть сына. Теперь кроме Алекса у него никого не осталось. Он потерял не только Лиз, но и Джил. Берни спрашивал себя, увидит ли он еще когда-нибудь, как она бежит к нему с криком «Привет, папа!». Даже думать об этом было больно.

Дома Берни оставил вещи в коридоре, тихо вошел в гостиную, сел там в одиночестве и заплакал, закрыв лицо руками. Потерять жену, потом дочь, да еще и так, как случилось! Джил… это было невыносимо. Берни терзала мысль, что он подвел Лиз, не смог выполнить то, что ей обещал, ее последнее желание.

– Мистер Файн?

Миссис Пиппин видела, с каким выражением лица Берни вошел в дом и, оставив спящего Алекса в кроватке, тихо вышла к нему в темную гостиную. Берни еле пережил эти кошмарные недели. Ей было очень жаль мистера Файна: таких порядочных людей еще поискать. Только вера в Бога помогала ей сохранять уверенность, что Джил найдут и вернут домой. Это она и попыталась сказать убитому горем Берни, когда вошла в гостиную. Поначалу он не отвечал, вспомнив о похищении ребенка Линдбергов, случившемся много лет назад, о том, что пришлось им пережить, потом проговорил сквозь слезы:

– Что, если мы никогда ее не найдем? Я не смогу с этим смириться.

– Даст бог, вам и не придется, – она подошла к нему, погладила по спине, как ребенка, и отлучилась в кухню, чтобы принести ему чашку горячего чая и бутерброд. – Мистер Файн, вам сегодня лучше лечь пораньше. Утро вечера мудренее, завтра будет легче думать.

А думать было о чем. Как сделать вид, что у него есть полмиллиона долларов, которых на самом деле нет? Берни пребывал в ужасе. Той ночью он почти не спал – ворочался с боку на бок, в голове вертелись сумбурные мысли.

Утром к нему пришел Билл Гроссман, и они проговорили несколько часов. Берни рассказал, где они были с детективами, что узнали и как в Гвадалахаре след Скотта потерялся. Позже тем же утром Уинтерс позвонил сказать, что с момента отъезда Берни ничего не изменилось, разве что у Герти появилось одно предположение.

– Она считает, что нам надо попробовать поискать в Пуэрто-Вальярте.

Они уже говорили об этом раньше, но решили, что там Скотт был бы слишком заметен, поэтому скорее всего он отправился в глубь страны. Возможно, она права. Может, он настолько самонадеян, что выбрал это место?

– К тому же мы знаем, – добавил Уинтерс, – что Скотт любитель красивой жизни. Может, уже яхту себе подбирает.

Берни считал, что это маловероятно, но согласился, хотя и без энтузиазма:

– Ну что ж, попробуйте.

Берни очень боялся пропустить звонок Скотта и на случай, если тот позвонит раньше, собирался весь день сидеть дома. Гроссман решил составить ему компанию, по крайней мере до вечера. Утром он рассказал, как отреагировали в суде на похищение Джил: судья заявил, что очень расстроен необдуманным поведением мистера Скотта.

– Расстроен? Они там что, с ума все посходили? Из-за их тупости мой ребенок теперь черт знает где, а они «расстроены»? Как трогательно!

Гроссман понимал, как Берни испуган и разгневан и что у него были на то все основания, поэтому не стал подливать масла в огонь и говорить, что думает об этом социальный работник, назначенный по этому делу. А дама эта заявила, что, по-видимому, мистер Скотт просто решил наверстать упущенное время в общении с ребенком и узнать дочь получше. Гроссман всерьез опасался, что если Берни об этом узнает, то бросится в мэрию и придушит эту женщину.

Когда телефон наконец зазвонил, нервы Берни были на пределе. Уверенный, что звонит Скотт, прежде чем взять трубку, он сделал глубокий вдох, чтобы не выдать волнения. Но это был не Скотт, а Уинтерс.

– У нас для вас кое-что есть. Скотт еще не звонил?

Все это напоминало игру «Полицейские и воры», только похитили его сердце, его малышку.

– Нет, я сижу вот жду. Что удалось узнать?

– Я еще не уверен на сто процентов, но, похоже, мы его нашли. Герти была права, он в Пуэрто-Вальярте.

– Джил с ним?

«Господи, не допусти, чтобы ей причинили вред!» Последнее время Берни все больше думал о родителях, которые так и не увидели своих пропавших детей. Каждый год таких случаев бывало множество. Он не знал точно, сколько, но число зашкаливало за сотню тысяч.

– Не могу сказать точно. Он проводит много времени в баре под названием «У Карлоса О’Брайена». Впрочем, как и все в Вальярте. Это самый популярный бар в городе, и куда ж Скотту еще пойти, если не туда. Но никто не помнит, чтобы видел с ним ребенка или женщину. Вероятно, они остаются в отеле. Может, вам удастся что-нибудь выяснить, когда он позвонит. Попробуйте с ним немного поболтать… держитесь дружелюбно.

При мысли об этом у Берни так вспотели ладони, что телефонная трубка стала мокрой.

– Я попытаюсь.

– И назначьте встречу. Сделайте вид, что деньги у вас.

– Хорошо.

Когда Берни положил трубку, его аж трясло, нервы были на пределе. Он пересказал разговор Гроссману. Не прошло и пяти минут, как телефон зазвонил снова. На этот раз звонил Скотт, но слышимость была очень плохой, видимо из-за большого расстояния.

– Как поживаешь, приятель?

Он был явно доволен и говорил так вальяжно, что Берни очень захотелось схватить его за горло и сжимать, пока мерзавец не сдохнет.

– Нормально. У меня для тебя хорошая новость, – в трубке трещали помехи, но Берни старался говорить уверенно и спокойно, как можно лучше играть свою роль. – Новость ценой в полмиллиона долларов. Как там Джил?

– Отличная новость! – воскликнул Скотт, но Берни показалось, что он не так чтобы очень обрадовался.

– Я спросил, как там Джил?

В ожидании ответа он невольно сжал в руке телефонную трубку. Гроссман наблюдал за ним.

– С ней все отлично, но у меня для тебя плохая новость, – сердце Берни замерло. – Цена выросла. Она такая очаровательная штучка! Вот я и рассудил, что она стоит гораздо дороже, чем я поначалу думал. Думаю, на миллион долларов потянет. Ты не против?

«Господи Иисусе!»

– Мне будет нелегко собрать такую сумму, – Берни нацарапал цифры на клочке бумаги и показал Гроссману. Зато теперь у них будет больше времени. – Мне придется опять обращаться к своим источникам.

– Но пятьсот тысяч-то у тебя сейчас есть?

– Есть, – соврал Берни.

– Тогда почему бы нам не разделить платеж на части?

– А я получу Джил после первого платежа?

Скотт захохотал в трубку:

– Ну нет, приятель! Ты ее получишь после того, как я получу весь миллион.

Сукин сын! Берни никогда в жизни не хотел никого так убить. Да у него и не было никогда причин так сильно кого-то ненавидеть.

– Отлично, тогда и ты не получишь платеж по частям.

– Файн, я даю тебе неделю, чтобы собрать вторую половину, – голос Скотта стал жестче. – Если я не получу деньги…

Свет не видывал такого мерзавца! Но теперь у них есть еще неделя на поиски Джил. Если повезет, она в Пуэрто-Вальярте.

Берни сменил тон и заговорил так же жестко, как Скотт:

– Я хочу с ней поговорить.

– Ее здесь нет.

– Где она?

– Можешь не волноваться, в безопасности.

– Скотт, я хочу, чтобы ты кое-что уяснил. Если хоть один волосок упадет с ее головы, я тебя убью. Ты понял? И до тех пор, пока я не увижу ее живой и невредимой, ты не получишь ни цента.

– С ней все хорошо, – Скотт засмеялся. – Она даже загорела.

«Значит, Пуэрто-Вальярта».

– Где она?

– Неважно. Она сама тебе расскажет, когда вернется домой. Я позвоню ровно через неделю. И в твоих интересах, Файн, чтобы к тому времени деньги были.

– Будут. А в твоих интересах вернуть Джил в целости и сохранности.

– Считай, мы заключили сделку, – Скотт снова захохотал. – На миллион долларов.

В трубке раздались гудки, и Берни сел, с трудом переводя дух, его лоб покрылся испариной.

– Славный парень, – пробормотал Гроссман, которого тоже трясло.

– Да, прямо миляга, – с горечью подтвердил Берни.

У него было такое чувство, что он никогда не оправится от этого потрясения, даже если удастся вернуть Джил. Через полчаса телефон зазвонил снова, на сей раз это был Уинтерс. Он сказал без лишних слов:

– Мы его нашли.

– О боже! Серьезно? Я только что с ним говорил, – сказал Берни дрожащим голосом, рука с телефонной трубкой тоже дрожала.

– Я имею в виду, мы знаем, где он. Официантка из бара «У Карлоса О’Брайена» сидела с Джил, когда Скотт уходил. Мне пришлось заплатить ей тысячу долларов, чтобы она помалкивала о нас, но оно того стоило. Она говорит, что с Джил все в порядке. Девочка ей рассказала, что Скотт ей вовсе не отец, а был им раньше, но бросил их с мамой, а еще что если она убежит или попытается позвать на помощь, то он убьет вас и малыша. Похоже, подружке Скотта надоело сидеть с ребенком по вечерам, пока он сам развлекается, вот они и наняли эту официантку.

– Господи, как он мог сказать ей такое!

– Это обычное дело. Как правило, похитители, чтобы напугать детей и заставить молчать, говорят, что их родители мертвы или больше не хотят их видеть.

– Почему эта официантка не обратилась в полицию?

– Она говорит, что не хочет вмешиваться в это дело, ведь никогда не знаешь, правду говорит ребенок или сочиняет. К тому же Скотт ей платит. Мы просто заплатили больше. Возможно, она оказывает ему и услуги другого свойства, ей главное, чтобы платили. Что сказал Скотт?

Уинтерс опасался, что после этого разговора Скотт что-нибудь предпримет и будет сложно проследить за ним, оставшись незамеченными.

– Теперь он хочет миллион. И дал мне неделю, чтобы его достать.

– Отлично! Это значит, что он расслабится. Я хочу забрать девочку сегодня вечером. Вас это устраивает? За еще одну тысячу баксов девчонка из бара согласилась мне помочь. Сегодня вечером ее опять наняли сидеть с Джил, тогда-то я ее и заберу, – у Берни сердце перевернулось в груди, и он взмолился, чтобы с Джил ничего не случилось. – Отсюда вылететь мы не сможем, но сразу же помчимся в Масатлан и вылетим первым рейсом. – Уинтерс говорил ясно и четко, как настоящий профессионал, и как Берни хотел бы быть сейчас с ними! Он знал, что девочку предстоящая операция может перепугать, ведь для нее Джек и его жена просто незнакомцы, но без него им проще к ней проникнуть. – Если все пойдет по плану, завтра она уже будет дома, с вами.

– Держите меня в курсе.

– Думаю, вы получите от нас новости еще до полуночи.

Это была самая длинная ночь в жизни Берни. Около семи вечера Гроссман ушел домой, но просил звонить ему в любое время, если что-то прояснится. Берни подумывал позвонить родителям, но потом решил подождать до тех пор, пока сможет сказать им что-то определенное.

Ждать пришлось не так долго, как предполагал Уинтерс. В начале одиннадцатого Берни позвонили из Валье-де-Бандераса. Телефонистка спросила, берет ли он на себя стоимость звонка. Берни тут же сказал, что да. Миссис Пиппин уже легла – редкий случай! – и Берни был в кухне один. Когда раздался звонок, он как раз варил себе очередную порцию кофе.

– Джек?

– Она у нас и в полном порядке. Сейчас спит в машине с Герти, очень уставшая. К сожалению, должен сказать, мы ее перепугали до чертиков. Мы забрали ее сразу же, как только официантка нас впустила. Скотту она скажет, что Джил забрали полицейские. Возможно, вы даже какое-то время ничего о нем не услышите. В общем, мы забронировали билеты на девятичасовой рейс из Масатлана, там мы остановимся в «Холидей инн». Теперь девочку никто и пальцем не тронет.

Берни знал, что детективы вооружены. От радости у него полились слезы, и он только и мог, что пробормотать «спасибо» человеку, который спас его малышку. Повесив трубку, он сел за кухонный стол, обхватил голову руками и зарыдал от облегчения, выплескивая со слезами весь накопившийся страх. Джил возвращается домой… Ах, если бы вместе с ней могла вернуться и Лиз!

Самолет приземлился в одиннадцать часов по местному времени. Берни, миссис Пиппин, Алекс и Гроссман ждали в аэропорту. Джил вышла из самолета, держась за руку Герти. Берни бросился вперед, подхватил ее на руки, крепко прижал к себе и заплакал, не таясь. На этот раз даже няне изменила ее сдержанность: когда она обнимала воспитанницу, из ее добрых голубых глаз потекли слезы. Прослезились все, даже Билл Гроссман.

– Ох, моя маленькая, слава богу, ты с нами… – Берни еле мог говорить.

Джил тоже то плакала, то смеялась, обнимая всех по очереди, целуя отца, брата, няню.

– Они сказали, что если я кому-нибудь расскажу или попытаюсь убежать… – она опять заплакала, не в силах произнести угрозу вслух, но Берни знал обо всем от Уинтерса. – Еще этот… человек сказал, что кто-то за тобой следит.

– Дорогая, это вранье. Как и все остальное, что они тебе наговорили.

– Он ужасный! Не знаю, как мама могла выйти за него замуж. И к тому же никакой он не красивый, а его подружка просто ужасная…

Герти успокоила Берни, что никто Джил не домогался, она поговорила с девочкой наедине и совершенно уверена в этом. Скотта и его подружку интересовали только деньги. Наверное, они чуть с ума не сошли от злости, когда вернулись из бара и обнаружили, что девочка исчезла.

Джил оглядывалась по сторонам, не в силах поверить, что она дома и весь этот кошмар позади. Потребовалось больше двух недель и сорок тысяч долларов, чтобы ее найти.

Чтобы помочь Берни заплатить гонорар Уинтерсу, его родители продали акции, но это было не зря: каждое пенни окупилось. Берни позвонил родителям, чтобы Джил сама поговорила с ними, но бабушка Рут только рыдала и в конце концов передала трубку мужу. Рут до последнего момента не верила, что все обойдется и Джил, живая и здоровая, вернется домой.

Весь день Берни часами не мог выпустить Джил из объятий. Они сообщили в полицию и в суд, что девочку нашли, но на тех это происшествие не произвело особого впечатления. Берни был возмущен до глубины души. Уинтерс, понимая серьезность положения, по его просьбе выделил ему охрану. Было решено, что Джил и Алекс не будут выходить из дома без вооруженной охраны, один телохранитель в отсутствие Берни будет постоянно находиться в доме. Потом он позвонил Полу Берману и сказал, что готов приступить к работе. Он отсутствовал в магазине всего две недели, а казалось, что целую вечность.

– Как она?

Берман был все еще в шоке от случившегося. Бедную семью несчастья преследовали одно за другим: сначала болезнь и смерть Лиз, теперь это. Он очень сочувствовал Берни и уже подыскивал человека, который заменил бы его в Калифорнии. Теперь даже Берман понимал, что несправедливо оставлять семью Файн в Сан-Франциско еще дольше: слишком многое пришлось им вынести, – но знал и то, чтобы найти замену Бернарду будет непросто.

– С Джил все хорошо.

– Мы все за нее молились.

– Спасибо, Пол.

Закончив разговор, Берни еще раз поблагодарил Господа за то, что у них все получилось. Он опять подумал о людях, которые так и не увидели больше своих детей, об отцах и матерях, которые до конца своих дней не знали, живы ли их дети, и берегли фотографии пятилетних малышей, которым к тому времени было бы уже лет двадцать-тридцать. Обманутые похитителями, эти дети могли даже не знать, что их родители живы. В глазах Берни похищение ребенка было таким же страшным преступлением, как убийство.

Няня приготовила им на ужин любимое блюдо Джил – стейки со спаржей и голландским соусом, а на десерт испекла большой шоколадный кекс.

Опять зазвонил телефон, и Берни пошел ответить. Телефон не умолкал весь этот день: звонили знакомые, чтобы разделить с ними радость и облегчение от того, что этот ужас закончился. Даже Трейси позвонила из Филадельфии (о том, что произошло, она узнала несколько дней назад от миссис Пиппин).

– Алло?

В трубке послышался треск помех, потом знакомый голос. Берни не мог поверить своим ушам. Скотт! Он включил записывающее устройство, которое ему накануне дал Гроссман. Разговор, в котором Скотт требовал выкуп в миллион долларов, он тоже записал.

– Ну что, получил свою малявку? – Скотт говорил раздраженно, а Берни слушал, поглядывая на записывающее устройство. – Я так понял, что копам ты все-таки позвонил.

Значит, официантка из бара сказала Скотту именно то, что должна была. Очень хорошо.

– Мне не о чем с тобой говорить.

– Не сомневаюсь: в суде у тебя найдется что сказать.

Берни решил, что это шутка. Не посмеет же он явиться в суд как ни в чем не бывало?

– Скотт, на этот счет я не очень переживаю. И имей в виду: если еще когда-нибудь до нее дотронешься, я позабочусь, чтобы тебя арестовали.

– На каком основании? Я удержал своего ребенка чуть дольше оговоренного времени, а это не преступление. Если меня и задержат, то максимум на одну ночь.

– Сомневаюсь, что в суде так легко отнесутся к похищению с целью выкупа.

– А ты попробуй докажи, приятель. У тебя никогда не было никаких бумажек с моей подписью, а если тебе хватило глупости записывать наши разговоры, то это тебе все равно не поможет. В суде не принимают магнитофонные записи, – Скотт явно знал, что делает. – Так что, Файн, ты от меня так легко не отделаешься. Есть и другие способы содрать шкуру с кота.

Берни не стал его слушать, повесил трубку и выключил запись, а после ужина позвонил Гроссману. Тот подтвердил слова Скотта: суд не принимает звукозаписи.

– Так какого черта вы велели мне с этим возиться?

В данном случае закон был явно не на стороне Берни, впрочем, и с самого начала он ничем ему не помогал.

– Если даже мы не сможем использовать запись как доказательство, члены суда по семейным делам все равно могут их прослушать и понять, с кем вам приходится иметь дело.

Но когда Билл вручил записи судьям, они не проявили особого сочувствия и заявили, что Скотт, вероятно, пошутил, будучи в ужасном напряжении из-за столь долгой разлуки с дочерью и известия о смерти его бывшей жены.

– Они что там, все с ума посходили? – Берни оторопело воззрился на Гроссмана. – Этот тип – преступник: похитил ребенка ради выкупа в миллион долларов и шестнадцать дней держал ее в Мексике в заложниках, а они думают, что это была шутка?

Он просто ушам своим не верил. Сначала полиции было наплевать, что Скотт забрал девочку, а теперь суд не интересует, что за нее требовали выкуп. Но следующая неделя принесла новость похуже: Берни и его адвокат получили извещение из суда, что Скотт обратился за установлением опеки и что по этому делу состоится слушание.

Услышав слова Билла, Берни чуть не вырвал телефон из стены.

– Установление опеки? Над чем?

– Над дочерью. Он заявил судьям, что увез ее по одной-единственной причине – потому что любит ее до безумия и хочет, чтобы она жила с ним, там, где ей и место.

– Это где же, в тюрьме? В Сан-Квентин берут детей? Вот где этому сукину сыну место!

В то самое время, когда Берни в своем кабинете был на грани истерики, Джил гуляла в парке с Алексом, няней и чернокожим громилой-телохранителем, бывшим нападающим «Редскинз». Берни прямо-таки мечтал, чтобы Скотт чем-нибудь его разозлил.

– Успокойтесь, он еще не получил опеку, а только просит.

– Но почему? Почему он это со мной делает?

– Хотите знать, почему? – это было худшее дело за всю практику Гроссмана, и он уже начал ненавидеть Скотта так же сильно, как его ненавидел Берни, но это им ничем не помогало. Нужно было действовать рационально. – Если ему присудят опеку над девочкой или хотя бы право на встречи, он просто продаст ее вам. Если не удалось добиться этого, украв девочку, он сделает это легально, потому что все права принадлежат ему, родному отцу, а у вас есть деньги – именно то, что ему нужно.

– Ну так давайте дадим ему денег! Зачем без толку таскаться по судам и мотать себе нервы? Давайте прямо завтра это и сделаем.

Берни все казалось очень простым. Зачем Скотту их мучить, чтобы получить то, что он хочет?

– Все не так просто. Предлагать ему деньги – значит нарушать закон.

– А, понятно, – раздраженно ответил Берни. – Если он украл ребенка и потребовал выкуп в миллион долларов – это нормально, ничего страшного, но если я попытаюсь от него откупиться – это запрещено. Господи Иисусе! – Он так грохнул кулаком по столу, что столкнул телефон, и тот теперь болтался на шнуре. – Да что с этой страной творится?

– Бернард, да ни принимайте вы это так близко к сердцу! – попытался его успокоить Гроссман, но бесполезно.

– Как это – не принимать близко к сердцу? Он хочет получить опеку над моей дочерью, а вы советуете мне не принимать это близко к сердцу? Три недели назад он ее похитил, я гонялся за ним по всей Мексике, а вы говорите, чтобы я не принимал это близко к сердцу? Вы что, тоже с ума сошли?

Берни стоял в своем кабинете и кричал во все горло, потом подтянул телефон на место и бросил трубку на рычаг, сел за стол и разрыдался от бессилия. Это все Лиз виновата! Если бы она не умерла, ничего этого не было бы! Эта мысль ничуть не успокоила, напротив, он зарыдал еще сильнее. Без Лиз ему было так одиноко, что каждый вздох причинял боль, а рядом с детьми становилось еще хуже. Все было не так, как раньше: и дом, и дети, и даже еда, которую им готовила миссис Пиппин, имела другой вкус, даже белье из стирки, и то было не так сложено. Все теперь казалось незнакомым, и ничто больше не станет прежним. Еще никогда Берни не чувствовал такого отчаяния. Он сидел за своим рабочим столом и плакал как ребенок. Впервые за прошедшие месяцы он по-настоящему осознал, что Лиз больше не вернется. Никогда.

Заседание суда было назначено на 21 декабря, и, поскольку речь шла об опеке, делу присвоили статус первоочередного. Дело об угоне машине, по-видимому, закрыли, и в результате Скотта нельзя было обвинить в нарушении требований условно-досрочного освобождения. Владельцы машины не захотели предъявлять обвинение, потому что, по словам Уинтерса, они торговали наркотиками, поэтому Чендлер Скотт без проблем вернулся в страну.

Берни вошел в зал суда собранный и респектабельный, в темно-синем костюме и белой рубашке, с ним был Билл Гроссман. Дети и миссис Пиппин остались дома с чернокожим телохранителем. Вместе они являли такую забавную картину, что утром Берни невольно усмехнулся: миниатюрная белая голубоглазая пожилая дама в практичных туфлях и огромный, устрашающего вида негр, но устрашающим он выглядел лишь до тех пор, пока его лицо не освещала ослепительная белоснежная улыбка, когда он подбрасывал в воздух Алекса или играл с Джил. Случалось, он и няню поднимал на руки, и она смеялась вместе с детьми. Причина, заставившая Берни нанять охрану, была печальной, но присутствие в доме Роберта Блейка стало настоящим благословением.

Все мысли сейчас, когда Берни входил в зал суда, были только о Чендлере Скотте, которого он ненавидел всей душой. Дело слушал тот же судья, что и в прошлый раз, другого варианта у них и не было. «Судья по семейным отношениям» – так он назывался. Это был седовласый господин вечно сонного вида с дружелюбной улыбкой, который, по-видимому, считал, что в мире царствует любовь и ничего плохого не происходит.

Он лишь слегка пожурил Скотта за то, что ему слишком уж не терпится воссоединиться с дочкой. Гроссману пришлось схватить Берни за локоть, чтобы удержать на месте. Потом судья повернулся к Берни и стал уговаривать его понять, как сильно естественное стремление родного отца быть вместе с его единственным ребенком. Тут уж даже Билл не смог его удержать.

– Ваша честь, его естественное стремление никак не проявлялось девять лет. И его самым сильным естественным стремлением было попытаться вытянуть у меня миллион долларов за благополучное возвращение моей дочери, когда он…

Судья благосклонно улыбнулся Берни:

– Мистер Файн, я уверен, мистер Скотт просто пошутил. Будьте любезны сесть.

Пока шло заседание, Берни хотелось плакать от бессилия. Накануне вечером он позвонил матери, чтобы рассказать последние новости. Рут была уверена, что его притесняют, потому что он еврей, но Берни знал, что дело не в этом. Единственным достижением Чендлера Скотта было то, что он спал с Лиз и она забеременела. Это все, что он вложил в жизнь и благополучие Джил. Сам же Берни на протяжении половины жизни девочки был для нее всем, и Гроссман всячески пытался донести эту мысль до судьи.

– Мой клиент абсолютно уверен, что мистер Скотт в настоящее время не готов взять ответственность за ребенка ни эмоционально, ни финансово. Возможно, когда-нибудь позже, ваша честь… – Берни снова подался вперед, но Билл взглядом заставил его молчать. – У мистера Скотта было несколько неприятностей с законом. Как нам удалось узнать, у него уже несколько лет нет постоянной работы. В настоящее время он проживает в хостеле на востоке Окленда.

Скотт заерзал на сиденье, но не очень-то разволновался.

– Мистер Скотт, это правда? – судья улыбнулся, явно ожидая услышать ответ, который сделает Скотта в его глазах хорошим отцом, и тот не меньше жаждал ему в этом помочь.

– Не совсем так, ваша честь. Я живу на средства, завещанные мне несколько лет назад моими родными.

Мерзавец опять пытался напустить на себя ауру благополучия и респектабельности, но Гроссман тут же подверг его слова сомнению:

– Мистер Скотт, вы можете это доказать?

– Конечно… но, боюсь, тех денег уже нет, но на этой неделе я собираюсь приступить к работе в Атлас-банке.

– С его-то судимостями? – прошептал Берни Гроссману.

– Пусть говорит, мы заставим его это доказать.

– А вчера я снял квартиру в городе, – Скотт торжествующе посмотрел на оппонентов. – Я, конечно, не столь состоятелен, как мистер Файн, но надеюсь, что для дочери это будет не очень важно.

Судья кивнул. Казалось, он заранее принял сторону Чендлера.

– Материальные ценности – это не главное. И конечно, я не сомневаюсь, что вы с радостью согласитесь договориться о графике посещений для мистера Файна.

Берни вдруг в ужасе посмотрел на Гроссмана, наклонился к нему и зашептал:

– О чем это он толкует? Что это за график посещений для меня? Он что, рехнулся?

Гроссман выждал момент и спросил судью о его намерениях. Судья удалился для вынесения решения, потом объявил свой вердикт обеим сторонам:

– У нас не вызывает сомнений, что мистер Файн любит свою падчерицу, но в данном случае это не имеет значения. Факт остается фактом: место ребенка – с его родным отцом, особенно учитывая отсутствие родной матери, что весьма прискорбно. Несовершеннолетняя Джил Скотт должна вернуться жить к родному отцу. Суд прекрасно понимает, что для мистера Файна это болезненное решение, и берет на себя обязательство проследить, как будет работать новое соглашение, и, если понадобится, внести коррективы.

Судья благосклонно улыбнулся Скотту. Берни колотила дрожь. Он ее подвел, подвел во всем, не оправдал доверия Лиз! И вот теряет Джил. Он чувствовал себя так, будто ему собирались отрезать руку. Честно говоря, он бы даже предпочел такой вариант развития событий. Будь у него выбор, он бы с радостью отказался от любой конечности, чтобы девочка осталась с ним, но ему такого выбора не предоставили. Судья посмотрел на обоих отцов и их адвокатов и наконец вынес вердикт:

– Настоящим объявляю, что опекунство присуждается мистеру Чендлеру Скотту. Мистеру Бернарду Файну будет предоставлен подходящий график посещений, вероятно, раз в две недели. Ребенок должен быть передан мистеру Скотту в течение сорока восьми часов, передача должна состояться по месту жительства Джил Скотт в двенадцать часов пополудни двадцать третьего декабря. Я считаю, что досадный инцидент в Мексике лишь показывает, насколько мистер Скотт торопится начать нормальную жизнь со своей дочерью, и суд желает, чтобы он как можно скорее смог это сделать.

Судья стукнул молотком.

Берни впервые в жизни показалось, что земля уходит у него из-под ног. Он побледнел как полотно и уставился застывшим взглядом в стол. Перед глазами у него все поплыло и возникло чувство, что Лиз только что умерла второй раз. Он отчетливо, как наяву, слышал ее голос: «Берни, обещай мне… поклянись, что ты никогда не подпустишь его близко…»

– С вами все в порядке? – испугался за него Гроссман.

Он наклонился к Берни и жестом попросил клерка принести стакан воды. Берни дали хлипкий бумажный стаканчик с теплым мерзким пойлом, но и один его глоток помог привести его в чувство. Он, совершенно ошеломленный, молча поднялся и вслед за Биллом Гроссманом вышел из зала суда.

– У меня есть хоть какие-то средства защиты? Я могу подать апелляцию?

– Вы можете запросить еще одно слушание, но до тех пор вам все равно придется отдать девочку.

Гроссман говорил бесстрастно, надеясь снизить накал эмоций, но это было невозможно. Берни смотрел на него с ненавистью. Он, казалось, ненавидел весь мир: Скотта, судью, всю судебную систему, – и Гроссман не был уверен, что и его самого не заодно. А если и так, он бы его не винил. То, что случилось, походило на пародию на правосудие, но они были бессильны что-либо изменить.

– А что будет, если двадцать третьего я не отдам ему Джил? – в отчаянии спросил Берни, когда они вышли.

– Тогда вас рано или поздно посадят за решетку, но для этого ему придется прийти к вам с коронером или шерифом.

– Хорошо, – Берни сжал губы и посмотрел на Гроссмана. – Тогда приготовьтесь освобождать меня из тюрьмы под залог, потому что я не отдам ему Джил. И когда он придет, я попытаюсь ее выкупить. Он хочет продать мне ребенка? Отлично! Пусть называет цену, и я куплю.

– Берни, все может пройти более гладко, если вы передадите ему Джил, а потом попытаетесь с ним договориться. Суд посмотрит косо, если…

– К черту суд! – отрезал Берни. – И вас к черту. Никому из вас дела нет до моего ребенка. Вам важно только не расстраивать друг друга и не раскачивать лодку. Ну так вот: речь идет не о лодке, а о моей дочери, и я знаю, что для нее хорошо, а что плохо. В один прекрасный день этот мерзавец ее убьет, а вы по-прежнему будете мне говорить, что вам очень жаль. Я ведь вам говорил, что он ее похитит, а вы считали, что я спятил. И на этот раз я вам говорю, что не отдам ему Джил. И вот что, Гроссман, если вам что-то не нравится, можете выходить из этого проклятого дела, мне все равно.

Гроссман искренне сочувствовал Берни: ситуация и впрямь была отвратительная.

– Я всего лишь пытаюсь вам объяснить, как к этой ситуации относится суд.

– Этот судья бесчувственный чурбан. «Суд», как вы его называете, это всего лишь толстый старикашка, который сидит на своем высоком стуле потому, что адвокатом стать у него не получилось, вот он и тратит теперь свое время на то, чтобы портить жизнь другим людям, и от этого чувствует себя важной персоной. Ему было наплевать, что Скотт похитил Джил, и, вероятно, ему было бы точно так же плевать, если бы он ее изнасиловал.

– Я в этом не уверен, – возразил Гроссман.

Он считал своим долгом защищать систему, в которой работал и в которую верил, но во многом Берни был прав, и это не внушало оптимизма.

– Ах, вы не уверены? А я уверен! – в ярости воскликнул Берни и бросился к лифту.

Они молча спустились на первый этаж и вышли на улицу. Берни повернулся к Гроссману:

– Я просто хочу, чтобы вы знали: в четверг, когда Скотт явится, я не отдам ему Джил. Мы с Блейком встанем в дверях. Сначала я спрошу Скотта в лоб, сколько он хочет, а потом пошлю куда подальше. Я больше не собираюсь играть с ним в эти игры. И на сей раз потребую с него расписку, что он отказывается от всех прав. А если меня за это посадят, рассчитываю, что вы добьетесь моего освобождения под залог или наймете мне другого адвоката. Вам все ясно?

Гроссман кивнул, и Берни ушел, не сказав адвокату больше ни слова.

Вечером он позвонил родителям. Мать плакала в телефонную трубку. Теперь от каждого его звонка у нее мороз шел по коже – радостных известий от него уже давно не было. Сначала это были приглушенные разговоры о болезни Лиз, а теперь эта история с Чендлером Скоттом. Берни рассказал матери о своих планах и предупредил, что может попасть в тюрьму. Она рыдала не таясь: и о внучке, которую может больше никогда не увидеть, и о сыне, который может попасть за решетку. Родители хотели приехать, но Берни решил, что лучше подождать. Из-за каши, которую заварил Скотт, все находилось в подвешенном состоянии, но миссис Пиппин, когда он закончил разговор, заметила:

– Мистер Файн, это, конечно, не мое дело, но вам всем было бы неплохо встретиться с вашими родителями.

– Но что, если меня арестуют?

Миссис Пиппин хмыкнула и, пожав плечами, сказала:

– Полагаю, тогда индейку разрезать придется мне самой.

Берни нравился ее раскатистый шотландский акцент и чувство юмора. Казалось, она способна справиться со всем на свете, будь то наводнение, чума или голод.

Вечером, когда Джил пришла пожелать ему спокойной ночи, Берни понял, как сильно она боится опять оказаться у Скотта. Он уже пытался объяснить это чиновнице по семейным вопросам, но та не обратила внимания на его слова, а сама поговорила с Джил всего пять-десять минут и поспешила сделать вывод, что девочка просто стесняется родного отца. Этой ночью ей, видимо, снились кошмары. Она так закричала во сне, что разбудила и Берни, и миссис Пиппин. Они одновременно прибежали в ее комнату. В конце концов Берни сел на краешек ее кровати, взял за руку, и лишь тогда она уснула. Даже во сне лицо ее оставалось тревожным. Только на Алекса трагедии, обрушившиеся на семью после его появления на свет, никак не повлияли. Он рос счастливым жизнерадостным ребенком и уже вовсю болтал. В эти дни, полные беспокойства и страха потерять Джил, сын был для Берни единственной отрадой.

В четверг утром Берни поговорил с Джеком Уинтерсом.

– Скотт действительно снял квартиру, въехал туда несколько дней назад вместе со своей подружкой, но насчет работы в Атлас-банке что-то непонятно. В банке сказали, что взяли его в рамках некоей программы по трудоустройству бывших заключенных. Сомневаюсь, что это серьезная работа, к тому же он еще к ней не приступал. Думаю, со стороны банка это просто пиар, хотят, чтобы их считали либералами. Это мы еще проверяем. Я вам сообщу, что смогу выяснить.

Берни не понравилось, что Скотт живет не один. Он был уверен, что как только у них появится возможность, эта парочка скроется вместе с Джил. Блейк заверил Берни, что не допустит этого. Охранник с самого утра по-прежнему сидел в кухне. Он был без пиджака, в наплечной кобуре висел револьвер. Алекс то и дело показывал на него пальцем и говорил «Бам!», на что миссис Пиппин неодобрительно хмурилась. Но Берни хотел, чтобы Блейк был при оружии и чтобы Скотт, когда объявится, это увидел и понял, что Джил ему не отдадут. Они были настроены очень серьезно, и Берни не собирался любезничать с этим мерзавцем.

Как и в прошлый раз, Скотт не пришел за Джил вовремя. Девочка пряталась в своей комнате, а няня, как могла, пыталась ее отвлечь.

В час дня Скотта все еще не было, не пришел он и в два. Билл Гроссман не выдержал напряжения и позвонил им, но Берни сказал ему, что новостей нет.

В половине третьего Джил на цыпочках вышла из своей комнаты, но Берни и Боб Блейк все еще сидели в гостиной и ждали под неумолимое тиканье часов. Миссис Пиппин взяла с собой Алекса и ушла в кухню печь печенье. Снова позвонил Гроссман.

– Пока ни слуху ни духу, – сказал ему Берни, не понимая, что происходит. – Не может быть, чтобы он забыл.

– Может, он за обедом напился: все-таки уже почти Рождество… или у него на работе вечеринка.

В пять часов няня начала готовить ужин, Берни уже подумывал отправить Блейка домой, но тот настоял, что останется до тех пор, пока что-нибудь не выяснится. Он не хотел, чтобы Скотт заявился через десять минут после его ухода. Берни согласился и пошел налить им обоим чего-нибудь выпить, а Джил включила телевизор и стала переключать каналы, пытаясь найти мультики или что-нибудь интересное, но везде показывали только новости.

И вдруг она увидела его. На экране была его фотография. Сначала его показали в замедленной съемке, потом в стоп-кадре: в вестибюле Атлас-банка он направил пистолет на посетителей и сотрудников, – и репортаж продолжился. Высокий, светловолосый, он хорошо смотрелся на экране. Улыбаясь кому-то, он нажал на спуск, от выстрела разлетелась лампа рядом с каким-то человеком, а он засмеялся. Джил была в таком ужасе, что не могла ни закричать, ни кого-нибудь позвать. Она просто показывала пальцем на экран. Берни и Блейк вернулись в гостиную со стаканами. Берни взглянул на экран и замер. Это был Чендлер Скотт: он грабил Атлас-банк средь бела дня.

– Около одиннадцати часов утра вооруженный мужчина, чья личность на тот момент была неизвестна, вошел в отделение Атлас-банка на углу Саттер и Мейсон-стрит. У него была сообщница с чулком на голове. Они передали кассиру записку, в которой требовали пятьсот тысяч долларов. Кассир сказала грабителям, что в кассе таких денег нет, тогда он приказал ей отдать все, что есть в кассе…

Диктор говорил что-то еще, на экране снова и снова прокручивали съемку из банка, в том числе момент, когда Скотт вдруг начал стрелять. В конце концов полиция окружила банк: кассир сумела нажать тревожную кнопку. Скотт и его сообщница держали всех в заложниках. Несмотря на то что грабитель и его сообщница устроили, как выразился ведущий, «стрельбу для устрашения», никто из заложников не пострадал. Грабитель велел им поторапливаться со сбором денег, но к середине дня стало ясно, что им не выйти из банка: пришлось бы или сдаться, или убивать заложников. Они попытались проложить себе путь наружу стрельбой, но оба были убиты полицейскими еще до того, как добрались до тротуара. Это был ранее судимый Чендлер Энтони Скотт, он же Чарли Антонио Скьяво, и его сообщница Энн Стюарт.

Джил в изумлении уставилась в телевизор, крикнув:

– Папа! Эта тетя тогда была с ним и в Мексике! Ее звали Энни!

Она во все глаза смотрела на экран, где показывали Скотта и его спутницу, которые лежали лицом вниз на тротуаре в луже крови. Потом приехала скорая помощь и увезла тела, из банка стали выходить заложники.

– Папа, они его убили.

Джил посмотрела широко раскрытыми глазами на Берни, а тот в растерянности переводил взгляд с нее на Роберта Блейка. Все были настолько потрясены, что на мгновение Берни даже засомневался, не другой ли это Чендлер Скотт, но нет, это был он. Просто случившееся казалось каким-то чудом. И вот все кончено. Берни притянул Джил к себе и обнял, одновременно жестом давая знать охраннику, чтобы выключил телевизор.

– Ох, малышка, мне очень жаль, что тебе пришлось столько вынести, но теперь все позади.

– Он был такой ужасный, – сказала Джил. – Хорошо, что мама этого не знала, а то очень бы расстроилась.

Берни улыбнулся:

– Да, ты права, но теперь все закончилось. Все позади.

Это было невероятно, Берни все еще не мог поверить, что ситуация разрешилась сама по себе и Скотт исчез из их жизни теперь уже навсегда.

Немного погодя они позвонили родителям Берни, рассказали о случившемся и предложили вылететь ближайшим рейсом. Поговорила с бабушкой и Джил, и было видно, что она испытывает огромное облегчение.

Берни поделился радостью с Гроссманом, но тот уже был в курсе событий. Охранник с облегчением распрощался с семьей и отправился домой. Джил вспомнила, как раньше они с дедушкой вечерами по пятницам зажигали свечи, и ей опять захотелось это сделать, ведь теперь у них впереди целая жизнь и никто не разлучит их. Берни ничего не имел против. Жизнь возвращалась в нормальное русло.

О том, чтобы опять прийти в тот же зал суда, Берни не мог думать без содрогания, но то, что запланировал, было очень важно. Его родители специально прилетели в Сан-Франциско, чтобы участвовать в этом. Гроссман попросил судью провести процедуру не в зале суда, а в кабинете. Всей семьей они пришли в ратушу, чтобы оформить удочерение Джил.

Бумаги были уже подготовлены, судья, настроенный очень доброжелательно, спросил у Джил, желает ли она, чтобы мистер Файн ее удочерил.

– Он же мой папа, – тихо ответила девочка.

Судья еще раз внимательно просмотрел документы об удочерении и попросил Берни их подписать. Потом в качестве свидетелей расписались его родители и адвокат Гроссман.

Затем судья обратился к присутствующим:

– Властью, данной мне штатом Калифорния, объявляю, что Джил Элизабет Файн отныне является законной дочерью Бернарда Файна.

Он стукнул лежавшим на столе молоточком и пожал теперь уже законному отцу руку. Берни обнял дочурку и поцеловал в макушку.

– Папочка, я тебя люблю, – прошептала девочка.

– И я тебя люблю.

Берни улыбнулся и в который раз пожалел, что с ними нет Лиз. А еще, конечно, сожалел, что не сделал все это раньше: это уберегло бы их от многих переживаний, ведь Чендлеру Скотту было бы не на что опереться в своих притязаниях. Но теперь все позади, и у них начинается новая жизнь. Джил теперь его дочь по закону. Рут поцеловала внучку и прослезилась от радости, а Лу сдержанно пожал сыну руку.

Это было почти как заново жениться. Все семейство, кроме няни и Алекса, отправилось на обед в «Трейдер Вик». Пока все заказывали еду, Берни с улыбкой взял Джил за руку и, не сказав ни слова, надел на ее пальчик тонкое золотое колечко в виде изящной косички с крохотной жемчужиной.

– Какое красивое! – воскликнула девочка.

Теперь все они знали, что никто и никогда не сможет отнять ее у него, законного отца.

– Это ты красавица, моя дорогая, и очень, очень храбрая девочка.

Они смотрели друг на друга и оба думали о Лиз. Теперь Бернард Файн всем сердцем чувствовал, что Джил Элизабет Файн его настоящая дочь.

Берни впервые за последние два года опять взял на себя закупку импортных коллекций. Было больно возвращаться в Париж и Рим без Лиз. Он хорошо помнил, как в первый раз взял ее с собой в Европу, как она радовалась новой одежде, какой восторг у нее вызывали музеи, их обеды в «Фуке» и ужины в «Липп» и «Максим». Сейчас все было по-другому, но все же, оказавшись в своей стихии, он быстро вошел в колею. У Берни было ощущение, что он выпадал из деловой жизни на целую вечность.

И вот теперь, увидев новые коллекции готовой одежды и поговорив со своими любимыми кутюрье, Берни снова почувствовал себя живым. Он точно знал, что в этом году подойдет для «Уольфс». На обратном пути из Европы он задержался в Нью-Йорке, и они с Полом Берманом встретились на ленч в «Ле Во д’Ор». Они долго сидели в тишине и обсуждали планы, и Берман не мог не восхищаться работоспособностью управляющего. Ему очень хотелось вернуть Бернарда в Нью-Йорк, но он пока еще не нашел, кого можно было бы поставить на его место в Сан-Франциско. До конца года он рассчитывал решить этот вопрос.

– Бернард, это согласуется с вашими планами?

– Думаю, да.

Казалось, теперь это стало для Берни не так уж важно. Свою старую квартиру в Нью-Йорке он продал, да она все равно была теперь мала для его семьи, а квартирант, снимавший ее все это время, как раз пожелал ее купить.

– До того как возвращаться, мне нужно выбрать школу для Джил, но сейчас на это нет времени.

Берни больше не спешил, для этого не было причин.

– Как только мы найдем кого-то на ваше место, я вам сразу же сообщу.

Это было нелегко. Берман не хотел, чтобы филиал в Сан-Франциско превратился в скучный провинциальный магазин. Под руководством Берни это был самый доходный из филиалов.

Перед отъездом Берни ненадолго заглянул к родителям, и Рут предложила привезти детей на все лето к ним.

– У тебя же нет времени возиться с ними целый день, да и в городе им ничем заняться.

Берни об этом не говорил, но его мать и так знала, что в Стинсон-Бич они больше не поедут, это было бы слишком больно, а куда еще выехать на лето, Берни не знал. В Стинсон-Бич они с Лиз ездили каждое лето, а без нее он не мог.

– Я об этом подумаю, когда вернусь.

– Может, Джил в этом году захочет поехать в лагерь, – предположила Рут, но Берни был не готов куда-то ее отпускать: слишком много им пришлось пережить.

Ни с того ни с сего Рут вдруг принялась рассказывать про дочку миссис Розенталь, которая недавно развелась и живет в Калифорнии, как будто ожидала, что Берни пожелает с ней познакомиться.

Берни воззрился на мать так, словно она предложила ему прогуляться по городу в нижнем белье. Его это не только удивило, но и оскорбило. С какой стати она вмешивается в его жизнь?

– Берни… – Рут глубоко вздохнула и все-таки решилась высказать то, что хотелось. – Тебе надо хоть иногда куда-то выходить.

– Разве я не выхожу?

– Я не об этом говорю. Я имею в виду встречаться с женщинами.

У Берни челюсть отвисла. Мать сыпала соль на незажившую рану, и он не мог это терпеть.

– Мама, мне тридцать девять лет, у меня двое детей.

Но Рут не унималась:

– Дорогой, ты знаешь, что я имею в виду.

Берни не желал это слышать. Одежда Лиз по-прежнему висела в гардеробной, только аромат духов постепенно выветривался. Он иногда заходил туда только для того, чтобы напомнить себе о лучших временах, аромат окутывал его и пробуждал воспоминания. Потом он опять плакал в подушку.

– Берни, ты молод, пора подумать о себе.

Ему хотелось закричать: «Не-ет! Я должен думать о ней! Если перестану, то потеряю ее навсегда!» Он все еще не был готов – и вряд ли будет – отпустить Лиз. Берни собирался всегда хранить ее одежду в гардеробе. У него остались воспоминания и дети, ничего большего он и не хотел, и Рут это знала.

– Я не хочу это обсуждать.

– Но подумать-то об этом можно.

В голосе матери слышалась забота, но в эту минуту Берни ее почти ненавидел – за то, что жалела, и за то, что наседала на него.

– Эвелин очень красивая и могла бы сделать карьеру в Голливуде. Знаешь, до замужества она была моделью в «Орбах».

– Мама, хватит! – едва не крикнул Берни.

Он не был готов к таким разговорам и уж тем более ходить на свидания. Это осталось в прошлом.

После его возвращения в Сан-Франциско они отпраздновали второй день рождения Александра. Миссис Пиппин пригласила малышей, с которыми он играл во дворе, и устроила веселый детский праздник с чаепитием и поеданием торта собственного изготовления. Алекс принялся за угощение с большим энтузиазмом, основательно вымазавшись шоколадом. Берни сфотографировал его, улыбающегося и довольного. Убирая фотоаппарат, Берни загрустил… Как это несправедливо! Лиз должна была быть с ними, видеть сына таким счастливым. Его захлестнули воспоминания о том дне, когда Алекс появился на свет. Тогда Берни видел зарождение новой жизни, а позже – уход другой. Это было очень трудно осмыслить и невозможно принять.

Когда родители разобрали своих чад, а именинник был отмыт и приведен в божеский вид, Берни захотелось поделиться радостью с Лиз, и он вошел в гардеробную. Закрыв глаза, он вдохнул уже едва ощутимый аромат ее духов, и его словно волной накрыло.

В тот уикенд, не зная, чем еще заняться, Берни предложил совершить экскурсию на машине. Джил заняла переднее сиденье рядом с ним, а миссис Пиппин с удовольствием устроилась на заднем рядом с Алексом, пристегнутым в детском кресле. Обычно в таких случаях они ездили по округу Марин, заезжали в «Парадайз-Коув» в Тибуроне, или гуляли вокруг Бельведера, или заезжали в Саусалито поесть мороженого. На этот раз Берни избрал другой маршрут и поехал на север, в «Винную страну». Все здесь утопало в пышной зелени. Глядя на красоту за окнами, миссис Пиппин стала рассказывать о тех временах, когда жила на ферме в Шотландии.

– Знаете, там были очень похожие места, – заметила пожилая дама, когда они проезжали под огромными вековыми деревьями, потом мимо сыроварни.

Джил каждый раз, когда видела лошадей, овец или коров, радостно хлопала в ладоши, а ее братец встречал их восторженным визгом, показывал на них пальцем и издавал звуки «муу» или «бее», повергая всех в хохот.

– Здесь так красиво! Правда, папа? – Джил во всем советовалась с Берни. Испытание, которое на них обрушилось из-за Чендлера Скотта, сблизило их еще сильнее. – Мне здесь очень нравится.

Временами девочка казалась старше своих лет. Берни посмотрел на дочь и улыбнулся. Ему здесь тоже нравилось. Викторианские домики, попадавшиеся им по пути, были очаровательны, винодельни выглядели добротно. Берни вдруг пришло в голову, что сюда вполне можно приехать на лето. Это место настолько отличалось от Стинсон-Бич, что им всем могло быть здесь весело, ничто не напоминало бы о трагедии.

– А что, если мы как-нибудь приедем сюда на выходные и оглядимся?

Эта идея Джил понравилась, и в следующие выходные они опять сюда приехали и остановились в отеле в Йонтвилле. Все было просто идеально. Мягкая теплая погода, огномные деревья, густая зеленая трава, красивые виноградники. Здесь не было туманов, из-за которых в Стинсоне частенько бывало сыро. На второй день в Оквилле они нашли летний дом, который можно снять.

Это был очаровательный викторианский меблированный домик, стоявший на узкой извилистой улочке, в стороне от автострады. Его владельцы, перед тем как уехать во Францию, искали арендаторов на длительный срок, пока не решат, вернутся ли в долину Напа. Об этом доме Берни рассказал владелец небольшой гостиницы, где они остановились. Джил радостно захлопала в ладоши, а няня заявила, что это отличное место, чтобы завести корову.

– Папа, а можно, мы еще заведем кур? И козу?

Джил была вне себя от восторга. Берни рассмеялся:

– Минуточку, минуточку, мы не собираемся здесь заниматься фермерством, а всего лишь ищем дом на лето!

Дом подошел им идеально. До возвращения в Сан-Франциско Берни позвонил агенту по недвижимости, который им занимался, цена его устроила. Берни согласился со всеми условиями, подписал договор аренды и выписал чек. И когда они вернулись в город, то у них был летний дом. Берни не хотелось отправлять детей на лето в душный Нью-Йорк к матери, он предпочитал, чтобы все они были вместе. Из Напы удобно ездить на работу, хоть и немного дальше.

– Думаю, вопрос с летним отдыхом решился, – со смехом сказал он Джил.

– Вот и хорошо, – Джил выглядела довольной. – Я вообще-то не хотела ехать в лагерь. Как ты думаешь, бабушка с дедушкой не обидятся? Может, позвать их сюда?

В доме хватало места на всех. Там имелись хоть и небольшие, но отдельные комнаты для каждого члена семьи и еще одна свободная, гостевая.

– Конечно, пригласим! Может, и приедут.

Но Рут с самого начала отнеслась к этой затее отрицательно: от моря далеко, а значит, будет слишком жарко, к тому же там наверняка водятся змеи. А еще ему далеко ездить на работу.

Как Берни ни убеждал ее, что дети в восторге от нового дома, она оставалась при своем мнении.

А еще каждый раз, когда он ей звонил, Рут вспоминала про Эвелин Розенталь. Сначала это его просто раздражало, потом стало злить, и он старался прекратить разговор или просто бросал трубку. Только когда это останавливало мать? На какое-то время она меняла тему, а потом снова к ней возвращалась.

Приехать Рут все-таки согласилась, ей все очень понравилось. Это было место, где можно расслабиться, забыть о макияже, распустить волосы, ходить босиком по траве, лежать в гамаке в тени гигантских деревьев и смотреть в небо. На краю участка при доме даже протекал небольшой ручей, и можно было побродить босиком по камешкам в прозрачной воде. Напа чем-то напоминала края, где прошло детство Берни. Наблюдая за детьми, которые играли в траве, и глядя на сына, Рут впервые за долгое время стала меньше за него волноваться и перед отъездом признала, что это место и впрямь оказалось для них идеальным. Она уже давно не видела все семейство таким счастливым и довольным.

Из Напы Рут собиралась в Лос-Анджелес, где Лу участвовал в какой-то медицинской конференции. Оттуда они отправятся на Гавайи к друзьям. Рут опять напомнила Берни об Эвелин Розенталь, которая по-прежнему жила в Лос-Анджелесе и была свободна. На этот раз Берни в ответ только рассмеялся. Хоть он по-прежнему не интересовался этой женщиной, настроение у него было куда лучше, чем прежде, по крайней мере не огрызнулся в ответ.

В аэропорту Рут крепко обняла и поцеловала сына и впервые заметила в его волосах седые пряди. Морщинки вокруг глаз стали глубже, взгляд все еще казался печальным.

– Дорогой, береги себя, – прошептала Рут, прослезившись.

– Ты тоже, мама.

Берни махал ей до тех пор, пока она поднималась по трапу. За последнее время они стали гораздо ближе друг другу, но какой ценой! С ними столько всего произошло, что просто в голове не укладывалось.

Вечером, возвращаясь в Напу, Берни думал обо всем этом, думал о Лиз… Ему было все еще трудно свыкнуться с мыслью, что ее нет, что она не уехала куда-то и не вернется обратно. «Никогда» – страшное слово. Подъехав к дому в Оквилле и поставив машину на стоянку, он все еще думал о Лиз. Миссис Пиппин не ложилась спать до тех пор, пока он не приезжал. Часы показывали начало одиннадцатого, в доме царила тишина. Джил заснула в кровати с книжкой в руках. Няня вышла в гостиную.

– Мистер Файн, мне кажется, Александр не совсем здоров.

Берни нахмурился. Дети стали для него смыслом жизни.

– Что значит «не совсем»?

– Возможно, слишком долго бултыхался в бассейне, – призналась миссис Пиппин с виноватым видом. – Он пожаловался на ушко, когда я укладывала его. Я закапала теплое масло, но, похоже, это не помогло. Если к утру ему не станет лучше, придется везти его в город к врачу.

– Об этом не беспокойтесь.

Берни не раз благодарил свою счастливую звезду за то, что нашел такую добросовестную и заботливую няню, да еще в самый нужный момент, и до сих пор с содроганием вспоминал предыдущих «нянь».

– Вы можете идти спать, миссис Пиппин. Я прослежу за всем сам.

– Не хотите ли теплого молока, чтобы быстрее заснуть?

Берни покачал головой:

– Спасибо, не нужно. Я так устал, что буквально валюсь с ног.

Многие недели он долго не мог заснуть, ворочался в постели, вставал, ходил по дому, и миссис Пиппин об этом знала.

Однако той ночью выспаться не удалось: всех разбудил маленький Алекс. С громким плачем он проснулся в четыре утра, едва Берни лег. Он быстро накинул халат и поспешил в его комнату. Няня уже укачивала малыша на руках и пыталась успокоить, но ничто не помогало.

– Ухо? – спросил Берни, и она кивнула. – Нужно вызвать врача?

– Боюсь, вам придется везти его в больницу. Медлить нельзя, ему очень плохо. Бедняжка!

Миссис Пиппин коснулась губами макушки ребенка, потом лобика, щечки. Алекс с несчастным видом льнул к ней. Берни опустился на колени на ковер рядом с ними. Малыш одновременно и согревал его сердце, и причинял боль, потому что очень походил на свою мать.

Берни протянул руки, и Алекс перебрался к нему. Голова малыша была очень горячей, личико – красным. Няня права: нужно вести его в больницу, и как можно скорее. На случай, если кто-то из детей заболеет или получит травму, их педиатр из Сан-Франциско дал им контакты местного врача. Берни вернул Алекса няне и пошел в свою комнату одеться и взять из ящика стола визитную карточку врача. «Доктор М. Джонс» – было напечатано на ней, и ниже указан телефон.

Берни сразу же позвонил по этому номеру, но попал на автоответчик. Он объяснил, что случилось, и попросил соединить его с доктором Джонсом, но ему ответила диспетчер и сказала, что доктор Джонс в больнице по экстренному вызову.

– А может ли он принять нас там? У моего сына сильно болит ухо.

– Я выясню, – диспетчер на мгновение замолчала, но тут же вернулась к телефону. – Можете приезжать.

Она объяснила, как добраться до больницы, и Берни быстро забрал и усадил сына в автомобильное кресло. Миссис Пиппин оставалась дома с Джил. Алекс плакал не переставая, и няня так переживала за малыша, что едва сдерживала слезы. Укрыв его одеяльцем, она принесла его любимую игрушку – плюшевого мишку.

– Мистер Файн, очень жаль, что я не могу поехать с вами, но вы же знаете, что Джил нельзя оставлять одну. Если она вдруг проснется, то может испугаться.

После истории с похищением Джил стала очень пугливой.

– Понимаю, но я справлюсь. Вернемся как только сможем.

Берни старался доехать до больницы как можно быстрее, но от Оквилла до Напы было довольно далеко. Алекс плакал не переставая. Освещение в приемном покое отделения неотложной помощи было до боли ярким, и малыш заплакал еще громче. Берни посадил его к себе на колени так, чтобы свет не падал на его личико.

В комнату вошла очень высокая молодая брюнетка в джинсах и водолазке. «Похожа на индианку», – подумал Берни, только вот глаза у нее были голубые, как у Джил… и Лиз. Он усилием воли выкинул эту мысль из головы и сказал, что ждет доктора Джонса.

– Доктор Джонс – это я, – улыбнулась женщина и пожала Берни руку.

У нее был теплый, чуть хрипловатый голос и прохладная сильная рука. Несмотря на высокий рост, в ней было что-то очень теплое и нежное, а манеры одновременно и материнскими, и очень-очень сексуальными. Она взяла у него ребенка и осмотрела больное ухо, при этом не переставая что-то говорить малышу, отвлекая его внимание от того, что делает.

– В одном ухе сильное воспаление, но боюсь, и другое тоже поражено, как обычно бывает.

Она осмотрела горло, нос и животик малыша и сделала ему укол. Алекс расплакался, но быстро успокоился. Доктор надула для него воздушный шарик и, спросив разрешения у Берни, дала мальчику леденец на палочке. Даже больной, Алекс очень этому обрадовался. Он сидел на коленях у Берни и серьезными глазками смотрел на тетю, которая сделала ему больно.

Доктор Джонс выписала рецепт и на всякий случай вручила Берни пилюли, объяснив, что, если к утру боль не пройдет, нужно дать их малышу в растолченном виде.

– Вообще-то… – она посмотрела на дрожащую нижнюю губку Алекса. – Почему бы нам не дать ему лекарство прямо сейчас? Нет смысла заставлять его терпеть боль.

Она уверенными движениями превратила таблетки в порошок и так профессионально дала их ребенку, что тот не успел даже запротестовать. Доктор сумела превратить это в забавную игру. Отец опять взял его на руки, малыш засунул в рот леденец, поворочался и скоро заснул. Берни, пока заполнял документы и подписывал чек, с благодарностью смотрел на доктора. Теплый взгляд и добрая улыбка выдавали в ней очень заботливую женщину.

– Спасибо вам, – Берни погладил сына по голове и поднял взгляд на доктора Джонс. – Вы прекрасно с ним обращались.

Она с улыбкой поблагодарила его, подумав, что это большая редкость, когда с малышом приезжает отец.

– Вы живете в Оквилле?

Берни указал в документах адрес их летнего дома.

– Нет, мы здесь сняли дом на лето, а вообще живем в городе.

Она кивнула и улыбнулась, заполняя свою часть квитанции для его страховки.

– Но вы из Нью-Йорка?

Берни усмехнулся:

– С чего вы взяли?

– Я с востока, из Бостона, но все равно чувствую в вашем голосе нью-йоркский акцент. Давно вы живете в здешних краях?

– Четыре года.

Она кивнула:

– Я тоже приехала в Калифорнию учиться. Закончила медицинский факультет Стэнфордского университета, да так и не вернулась обратно.

Берни понравилась ее манера общения, она была очень умна и добра, а искорки в глазах подсказывали, что и с чувством юмора у нее все в порядке.

Доктор задумчиво посмотрела на Берни, и, отодвинув в сторону документы, продолжила:

– А что, если вы дня через два привезете его ко мне на осмотр? У меня кабинет в Сент-Хелине, это ближе к вам, чем больница.

Доктор Джонс окинула взглядом мертвенно-белую больничную обстановку. Ей не очень нравилось принимать здесь детей, разве что случай был экстренный, как, например, сегодня.

– Это хорошо, что так близко есть доктор. С детьми никогда ничего не знаешь наперед.

– Сколько их у вас?

Может, потому и приехал он, а не жена, подумала она. Если у них много детей, то жене пришлось остаться с ними дома. Эта мысль ее почему-то немного расстроила.

– Двое: Алекс и дочка девяти лет, Джил.

Доктор Джонс улыбнулась. Мистер Файн производил очень приятное впечатление, а когда говорил о своих детях, у него загорались глаза, хотя большей частью смотрели печально, как у сенбернара. Внешне он ей очень понравился: импозантный джентльмен с ухоженной бородой и властными манерами.

После того как Берни с Алексом на руках ушел, она заметила со смешком медсестре:

– Пожалуй, еще парочка таких визитов, и все одинокие папаши начнут казаться мне красавцами.

Обе засмеялись, но это, конечно, была шутка. Доктор Джонс всегда относилась к своим пациентам и их родителям очень серьезно. Она попрощалась с медсестрами и вышла на улицу, где оставила машину. Это был маленький остин-хили, на котором она ездила еще со студенческих времен.

По дороге в Сент-Хелину она обогнала Берни, который ехал медленнее. Верх остина был откинут, и ее черные волосы развевались на ветру. Берни помахал ей, она ответила. Что-то в ней ему казалось таким близким, почти родным. Как бы то ни было, поворачивая на подъездную дорогу в Оквилле, он пребывал в отличном настроении, чего с ним уже давно не случалось. Из-за гор выглянуло солнце.

Через два дня Берни повез Алекса к доктору Джонс, но на сей раз не в больницу, а в кабинет. Он располагался в небольшом светлом викторианском доме на окраине города. Доктор Джонс снимала помещение на двоих с еще одним врачом и сама жила в этом же доме, в квартире над кабинетом.

На Берни опять произвела впечатление ее манера общения с ребенком, и доктор понравилась ему еще больше, чем в прошлый раз. На ней был накрахмаленный белый халат поверх джинсов, но держалась она по-прежнему непринужденно, к ребенку прикасалась бережно, тепло улыбалась и Алексу, и его отцу.

– Сегодня ушко выглядит гораздо лучше. Но советую тебе, дружок, еще некоторое время не залезать в бассейн.

Она взъерошила кудряшки Алекса, и на мгновение этот жест напомнил Берни о другой женщине, затронув какую-то потаенную струну в его сердце, но он быстро сказал себе, что ему это показалось.

– Мне еще раз его привезти?

Она покачала головой, и Берни почти пожалел, что не услышал «да», но тут же разозлился на себя. Да, она красивая и умная, хороший врач, но не более того, и если бы Алекса нужно было показать врачу еще раз, его могла бы привезти няня. Так безопаснее. Берни поймал себя на том, что ему нравятся блестящие черные волосы и голубые глаза доктора, так похожие на глаза Лиз, и это его раздосадовало.

– Сейчас я заполню журнал, и можете быть свободны. Будьте добры возраст ребенка, – она мило улыбнулась Бернарду.

Он пытался говорить ровно, старательно избегая смотреть в такие знакомые глаза. Усилием воли он заставил себя сосредоточиться на ее вопросах.

– Ему два года и два месяца.

– В целом со здоровьем все в порядке? Прививки по возрасту сделаны?

– Да, все как полагается.

Потом она записала фамилию педиатра, который наблюдает ребенка в городе, имена остальных членов семьи.

Услышав, что у детей нет мамы, она извинилась, но Берни ее успокоил:

– Все нормально, вы же не знали.

– Как давно это случилось?

– В июле прошлого года, – ответил он коротко.

Она видела, что ему очень больно говорить на эту тему, слишком свежа еще рана.

Даже после того, как они ушли, доктор Джонс не могла не думать об этом мужчине, убитом горем, и его сынишке.

Прошла неделя, и она наткнулась на них в буквальном смысле в супермаркете. Алекс, как обычно, сидел в магазинной тележке, с ними была еще девочка. Доктор Джонс чуть не налетела на них, но успела остановиться. Все трое выглядели совсем не такими печальными, как ей представлялось.

– Ну, привет, как поживает наш дружок? – спросила она с улыбкой.

Алекс и Берни ей явно обрадовались.

– Спасибо. Ему гораздо лучше.

– Лекарства принимаете?

– Уже закончили.

Берни сегодня выглядел намного моложе в цветных бермудах и сандалиях и был весьма привлекателен. А Берни, в свою очередь, разглядывал с явным интересом ее: джинсы, хлопковая рубашка с короткими рукавами, красные сандалии на веревочной подошве, идеальный педикюр, волосы аж сияют. Джил, конечно, не могла знать, кто это, поэтому, когда Берни представил их друг другу, нехотя подала руку. И потом она подозрительно наблюдала за женщиной, но не упоминала о ней ни словом, пока они не сели в машину. Тогда она спросила:

– Откуда ты ее знаешь?

– Это доктор, которая лечила Алекса, – ответил Берни, стараясь говорить ровным тоном, хотя в душе чувствовал себя мальчишкой, которому нужно оправдываться перед матерью. Чувство было настолько знакомое, что он не выдержал и хмыкнул.

– А почему ты повез Алекса к ней?

Он хорошо понял по интонации Джил, о чем она подумала, только не мог понять, откуда такая неприязнь. Ему и в голову не приходило, что девочка ревнует.

– На случай, если кто-то из вас заболеет, доктор Воллаби дал мне ее телефон. Алекс заболел, и, знаешь, нам повезло: она согласилась нас принять, хоть и была глубокая ночь.

Джил что-то буркнула и больше ничего не спросила, но когда через несколько дней они опять встретились с доктором, совершенно ее проигнорировала, даже не поздоровалась.

Уже в машине Берни жестко заметил:

– Твое поведение недопустимо.

– А что в ней такого особенного?

– Хотя бы то, что она врач, и когда-нибудь может понадобиться и тебе. Кроме того, не вижу причин для грубости, она же тебе ничего плохого не сделала.

Одно радовало: Алекс был от доктора без ума. Увидев ее в супермаркете, он радостно взвизгнул, а когда она подошла к ним, протянул ладошку поздороваться. У нее нашелся для него леденец на палочке. Она угостила и Джил, но та от предложенного леденца отказалась. Доктор не обратила внимания на враждебность девочки и лишь пожала плечами.

Джил в последнее время стала очень ранимой, дерзила, огрызалась. Берни не мог понять, в чем дело: то ли она взрослеет, то ли все еще очень тоскует по матери. Няня предположила, что скорее всего и то и другое понемногу.

В следующий раз он увидел Меган Джонс на вечеринке в День труда, куда его уговорили пойти. Он почти три года не принимал участия ни в каких мероприятиях, с тех пор как Лиз заболела, и, разумеется, никуда не ходил после ее смерти, но агент по недвижимости, который оформлял для него аренду дома, устраивал в этот вечер барбекю и так настойчиво приглашал Берни, что тот решил зайти ненадолго. Он не знал здесь ни единой души, поэтому чувствовал себя неловко и вдобавок, едва выйдя из машины, понял, что неправильно оделся. В белых брюках и бледно-голубой рубашке, в то время как остальные были в футболках, джинсах, пляжных топах и обрезанных шортах, он ощущал себя белой вороной. Его костюм больше подошел бы для Капри или Беверли-Хиллз, чем для долины Напа, и это смущало. Встретив Берни, хозяин протянул ему пиво и спросил, уж не свидание ли у него после барбекю.

Берни рассмеялся:

– Похоже, я слишком долго никуда не выходил.

Риелтор отвел его в сторону и поинтересовался, не хочет ли он сохранить дом за собой еще на какое-то время. Домовладельцы решили задержаться в Бордо дольше, чем планировали, и им не хотелось бы менять арендатора.

– Вообще-то, Фрэнк, я думал об этом.

Агент, явно довольный, предложил продлевать контракт каждый месяц и заверил, что осенью, когда деревья меняют цвет, долина выглядит еще прекраснее, да и зимой тут тоже неплохо. Цена вполне разумная.

«Продавец всегда остается продавцом», – подумал Берни, мечтая поскорее улизнуть с вечеринки.

– Да, думаю, нам это подойдет.

– Неужели Фрэнк продал вам винодельню? – раздался знакомый голос и звонкий смех, похожий на перезвон серебряных колокольчиков.

Берни обернулся и увидел блестящие черные волосы и такие знакомые голубые глаза. Меган Джонс была сегодня невероятно хороша: загорелая, в белой крестьянской юбке, белых босоножках на веревочной подошве и ярко-красной блузке в цыганском стиле. Он вдруг почувствовал себя неловко. Было куда легче общаться с ней, когда она в джинсах и накрахмаленном белом халате. А сейчас, как ни старался Берни смотреть только в ее глаза, гладкие плечи так и притягивали взгляд. Впрочем, смотреть в эти голубые глаза тоже было не легче: они так напоминали ему те, другие… А вот взгляд Мег был совсем иным, понимающим и дерзким. Она знала себе цену, не смущалась, не пыталась изображать скромницу. Берни приказал себе прекратить на нее пялиться, но понял, что не может.

– Фрэнк предложил продлить аренду дома еще на некоторое время.

Мег заметила, что даже если губы его улыбались, глаза смотрели спокойно и печально и словно предупреждали держаться от него на расстоянии. Его скорбь была слишком свежа, он еще не мог ею делиться. Меган легко это почувствовала, наблюдая за ним и думая о его детях.

– Значит ли это, что вы собираетесь там жить? – поинтересовалась она, пригубив местного белого вина.

– Скорее, приезжать на выходные. Детям здесь понравилось. И Фрэнк говорит, что осенью здесь красиво.

– Этот верно, я здесь поэтому и застряла. Это единственное место в округе, где хоть как-то заметна осень. Листья желтеют точно так же, как у нас на востоке, вся долина окрашивается в желтый и оранжевый. Это правда очень красиво.

Берни старался сосредоточиться на ее словах, но видел перед собой только ее загорелые плечи и голубые глаза. А Мег, казалось, смотрела в самую глубину его глаз, словно пыталась сказать ему что-то важное. Ему захотелось узнать о ней больше. Вообще-то любопытство разбирало его с их самой первой встречи.

– А вас здесь задержали только местные красоты?

Она пожала плечами. Берни глотнул пива, пытаясь скрыть, как его к ней влечет. Это тело с бронзовым загаром так и манило.

Ее глаза озорно блеснули, и через мгновение она залилась мелодичным смехом.

Они непринужденно болтали, и Мег тоже решилась немного его расспросить:

– А как вы оказались в Сан-Франциско?

– О, по прихоти судьбы. В Сан-Франциско открывался филиал сети магазинов, в одном из которых я работал, вот меня и отправили наладить поставки и организовать торговлю. Ну а потом… я тут застрял.

Их взгляды встретились, и она его прекрасно поняла.

– Значит, вы остаетесь насовсем?

Берни покачал головой и снова улыбнулся:

– Нет, не думаю. Вероятно, уже в следующем году я вернусь в Нью-Йорк.

В ее глазах на мгновение промелькнуло сожаление, и Берни неожиданно для себя обнаружил, что ему это понравилось, и вдруг обрадовался, что все-таки принял приглашение Фрэнка.

– А как ваши дети? Им здесь нравится?

– Они оба родились в Сан-Франциско. Алекс еще маленький, а вот Джил, возможно, не захочется переезжать: придется идти в новую школу, заводить новых друзей.

– Она справится.

Меган смотрела на этого привлекательного мужчину и хотела его слушать и слушать. Ей хотелось вытянуть Бернарда из его раковины, поговорить с ним по-настоящему, но она не знала, как.

– Кстати, что за магазин, в котором вы работаете?

– «Уольфс», – просто сказал Берни, словно речь шла о какой-то мелкой лавчонке.

У Мег глаза полезли на лоб. Неудивительно, что он так выглядел! Обладать таким чувством стиля может лишь тот, кто каждый день имеет дело с высокой модой, но при этом сохраняет мужественность. Именно такие мужчины ей нравились: уверенные в себе, уравновешенные.

– Это замечательный магазин. Я туда иногда хожу, просто чтобы постоять на эскалаторе и поглазеть на витрины. Когда живешь в долине Напа, такой возможности, увы, нет.

– Вот и я подумал об этом, – Берни казался задумчивым и говорил так, словно делился с ней планами на будущее. – Мне всегда хотелось иметь магазин в местечке вроде этого. Этакий маленький сельский магазинчик, где продается все, от резиновых сапог до вечерних платьев, но самого лучшего качества. У местных жителей нет возможности ехать за сотню миль, чтобы купить хорошее платье, но огромный универмаг здесь ни к чему, а вот что-нибудь небольшое и простое и при этом с качественным товаром прекрасно подошло бы. Как вы думаете?

Он загорелся этой идеей и заразил своим энтузиазмом Меган. Задумка и впрямь казалась отличной.

– Можно было бы взять один из викторианских домов и превратить его в магазин, – чем больше Берни об этом говорил, тем больше ему нравилась эта идея. Потом, словно очнувшись, он рассмеялся: – Несбыточные мечты! Наверное, коммерсант и в пустыне коммерсант.

Меган с улыбкой смотрела на него и внимательно слушала.

– Так почему бы вам не заняться этим? Здесь абсолютно негде купить что-нибудь приличное, приходится ехать за тридевять земель, а людей с деньгами немало, особенно летом, а с появлением виноделен и вовсе круглый год.

Берни задумчиво прищурился, но потом покачал головой. Он об этом подумывал, но ни к чему не пришел.

– Не знаю, вряд ли у меня будет на это время, и потом, мы скоро возвращаемся. Но помечтать приятно.

Он очень, очень давно не мечтал: ни о чем, ни о ком, и Меган это почувствовала. Ей понравилось с ним беседовать и его идея тоже понравилась, но, что еще важнее, понравился он сам.

Берни заметил у нее на поясе пейджер и спросил, зачем он ей. Говорить о магазине – только зря сотрясать воздух, хотя эта тема заинтересовала Меган больше, чем он мог предположить.

– У меня ночные дежурства четыре раза в неделю, шесть дней работаю в кабинете, поэтому я всегда на связи.

Берни был впечатлен: она такая добросовестная, что не только много работает, но даже на вечеринку приходит с пейджером. Заметил он и то, что выпила доктор всего один бокал вина.

– Нам тут не только магазинов не хватает, но и всего остального, – сказала Мег. – Всего два педиатра в радиусе двадцати миль. Вроде бы двадцать миль не так уж и много, но работы полно. В ту ночь, когда вы привозили сына, это был третий пациент с воспалением уха. К первому я ездила на дом, а второго положили в больницу прямо перед вашим приездом. Тихой домашней жизни это не способствует.

Но, похоже, ее это не расстраивало. Меган не производила впечатление недовольной жизнью – было совершенно ясно, что она любит свою работу. И Берни понравилось, как она обращалась с Алексом.

– Почему вы решили стать врачом?

Берни всегда с уважением относился к людям, преданным своему делу, но его самого такая жизнь не привлекала, он с детства знал, что не хочет пойти по стопам отца.

– В моей семье все медики, – объяснила Мег. – Отец – акушер-гинеколог, брат – психиатр, мать во время войны хотела выучиться на медсестру, но сумела стать только волонтером Красного Креста. Думаю, мы все заражены вирусом любви к медицине, это у нас врожденное.

Они оба засмеялись. Мег не стала упоминать, что все они учились в Гарварде, а сама она сначала закончила Редклифф, а потом медицинский факультет Стэнфордского университета, причем была второй на курсе: сейчас это мало что значило. Она обожала и хорошо выполняла свою работу: лечила уши, делала уколы, вправляла вывихи – потому что любила детей, заботилась о них и всегда была готова прийти к ним на помощь.

– Мой отец тоже врач, – сказал Берни. Ему было приятно, что у них есть что-то общее. – Отоларинголог. Меня почему-то эта профессия никогда не привлекала. Признаться, я мечтал преподавать русскую литературу в какой-нибудь подготовительной школе в Новой Англии. Сейчас даже смешно об этом говорить. Подозреваю, что «Уольфс» спас меня от участи худшей, чем смерть. Я хотел работать в маленькой школе в маленьком сонном городке, как я это себе представлял. Слава богу, меня не взяли ни в одну школу, а то я бы, наверное, уже спился или повесился. Куда лучше продавать обувь, шубы и французский хлеб, чем жить в таком месте.

Его описание работы в «Уольфс» рассмешило Мег:

– Вот, значит, каким вы себя видите?

– Ну, примерно.

Их взгляды встретились, и они вдруг почувствовали необъяснимую связь друг с другом. Они все еще непринужденно беседовали об универмаге, когда у Мег запищал пейджер. Она извинилась и ушла звонить кому-то, а вернувшись, сказала, что ей нужно срочно в больницу.

– Надеюсь, ничего страшного, – встревожился Берни.

Мег привыкла к таким звонкам – в сущности, ей нравилось быть востребованной.

– У мальчика всего лишь шишка на голове, но родители хотят, чтобы я на нее взглянула, просто на всякий случай. Приятно было снова с вами встретиться, Бернард.

Мег протянула ему руку, прохладную и твердую. А еще на близком расстоянии Берни впервые почувствовал аромат ее духов, женственный, сексуальный, под стать ей самой, но едва уловимый.

– Когда будете в следующий раз в городе, загляните ко мне в магазин. Я сам продам вам французский багет, чтобы доказать, что знаю, где он находится.

Мег засмеялась:

– Я все-таки думаю, что вам стоит открыть в Напе магазин вашей мечты.

– Я бы с удовольствием.

Но это была всего лишь мечта, к тому же его время в Калифорнии подходило к концу.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Мег с сожалением ушла попрощаться с хозяином дома и уехала. Берни слышал, как ее остин-хили с ревом отъезжает, а через мгновение успел увидеть, как длинные черные волосы развиваются у нее за спиной. Вскоре и он покинул вечеринку. Он шел домой и думал о Меган, гадая, когда увидит ее, и удивляясь своей реакции на нее. Сегодня она была неотразима в цыганской блузе с голыми плечами.

Как-то дождливым субботним днем, примерно через месяц после той вечеринки, Берни поехал в Сент-Хелину купить кое-что по списку няни. Выходя из хозяйственного магазина, он снова увидел Меган – в блестящем желтом дождевике и красных резиновых сапогах, с ярко-красным шарфом на голове.

Она приветливо улыбнулась, явно обрадовавшись встрече:

– Ну, здравствуйте. Как поживаете?

Ее глаза засияли, как сапфиры, Берни смотрел на нее с нескрываемым удовольствием.

– Хорошо… занят, как обычно… А вы?

– Очень много работы, – сообщила она без всякого сожаления. – Как ваши дети?

Такой вопрос она задавала всем, но было видно, что это ее на самом деле интересует.

– С ними все хорошо, – с улыбкой ответил Берни, вдруг почувствовав себя мальчишкой, и это ощущение ему понравилось.

Они стояли под проливным дождем. Берни – в старой твидовой шляпе, дождевике, знававшем лучшие времена, и джинсах. Он посмотрел на Мег, щурясь под дождем, и вдруг предложил:

– Может, выпьем кофе? Или вы торопитесь?

Он помнил про ее пейджер и как в День труда она умчалась с вечеринки осматривать маленького пациента.

– Вообще-то я на сегодня закончила, так что с удовольствием приму ваше предложение.

Кофейня находилась чуть дальше на той же улице, и, пока они шли туда, Берни спрашивал себя, зачем ее пригласил. Он радовался каждой встрече с ней, но одновременно злился на себя, потому что его к ней тянуло, и это казалось ему неправильным: он не имел права испытывать к ней влечение.

Они нашли свободный столик, сели и почему-то оба почувствовали себя неловко. Меган заказала горячий шоколад, а Берни – капучино. Откинувшись на спинку стула, он смотрел на нее и думал, что даже в простой одежде и без макияжа она очень хороша. Меган была одной из тех женщин, которые поначалу кажутся простоватыми, но если присмотреться, то заметишь нежные черты лица, удивительные глаза, замечательную кожу. Такая неброская красота делает их совершенно особенными.

– Почему вы так на меня смотрите?

Меган была уверена, что выглядит ужасно, но он улыбнулся и склонил голову набок:

– Я думаю, как вам идет этот дождевик, этот красный шарф на черных волосах, а о сапогах я вообще молчу.

Берни говорил совершенно искренне, и Меган расхохоталась, продемонстрировав идеально ровные зубы:

– Вы или плохо видите, или выпили. Еще с детского сада я была самой высокой девочкой. Мой брат говорил, что у меня ноги как фонарные столбы, а зубы как клавиши пианино.

«А волосы как шелк, а глаза как сапфиры», – добавил Берни про себя, но тут же усилием воли отбросил эти мысли и постарался сказать что-нибудь банальное:

– Подозреваю, что братья всегда говорят что-нибудь в этом роде. Точно не могу сказать, потому что у меня ни братьев, ни сестер, но, сдается мне, братья для того и существуют, чтобы всячески изводить сестер.

Меган рассмеялась:

– Да, мой был по этой части мастером, хотя я его очень люблю. У него сейчас уже шестеро детей.

Теперь засмеялся Берни. Еще одна католичка! Его мать придет в восторг от такой новости. Вдруг эта мысль показалась ему забавной. Меган определенно не Эвелин Розенталь и не модель, зато врач. Его матери бы это понравилось, да и отцу тоже. Если это имеет какое-то значение. Берни напомнил себе, что это всего лишь болтовня ни о чем в кофейне дождливым днем.

– Вы католики?

Будь они ирландскими католиками, стало бы ясно, откуда у нее такие черные волосы.

Меган покачала головой:

– Если вы про количество детей, то дело в его жене. Она их обожает и хочет нарожать целую дюжину.

У Меган был такой взгляд, словно она завидовала семье брата.

– Я тоже считаю, что большая семья – это здорово.

Принесли их заказы. Ее горячий шоколад был покрыт шапкой взбитых сливок, а его капучино посыпан тертым мускатным орехом. Берни отпил немного и покосился на Мег, гадая, какая она, где побывала, как живет, есть ли у нее дети. Он вдруг понял, что очень мало о ней знает.

– Меган, вы ведь не замужем? – спросил он на всякий случай, хоть и так знал.

Он не думал, что она замужем, но даже и этого не знал точно.

– Боюсь, при моей работе по восемнадцать часов в сутки и ночных вызовах на семейную жизнь не остается времени.

Больше всего она любила свою работу, и это объясняло, почему она одна. Неожиданно для себя Меган почему-то захотелось быть с ним откровенной. Как и Лиз когда-то, она поняла, что с ним можно быть честной и открытой, говорить начистоту.

– Мой жених – это было очень давно – он тоже был врачом, погиб во Вьетнаме… незадолго до того, как я поступила в ординатуру.

– Какой удар для вас!

Берни сказал это совершенно искренне. Кто-кто, а уж он-то хорошо знал, какую боль ей пришлось вытерпеть. Но у нее это было давно, ее боль уже не была такой острой, как у Берни, потерявшего Лиз чуть больше года назад. Но теперь он знал, что она его хорошо понимает, и испытал к ней особое чувство внутреннего родства.

– Да, мне пришлось непросто. К тому времени мы были помолвлены уже четыре года и откладывали свадьбу до тех пор, пока я не закончу учебу. Он учился в Гарвардской медицинской школе, когда я была еще только на подготовительном курсе, – она ненадолго отвела взгляд, потом снова посмотрела на Берни. – Это был ощутимый удар, мягко выражаясь. Я собиралась взять академический отпуск на год, но родители отговорили. Какое-то время я была как потерянная, но ординатура помогла мне вернуться к жизни. А потом я приехала сюда. Трудно поверить, но с его гибели прошло уже десять лет. Наверное, потому я так много работала, чтобы заглушить в себе эту боль и чтобы не было времени ни для кого другого. – Она покраснела, потом смущенно засмеялась: – Я не хочу сказать, что все это время ни с кем не встречалась, но серьезных отношений у меня больше не было. Удивительно, правда?

Рассказывая свою историю, Мег мысленно поразилась, что прошло уже десять лет. Казалось, они только вчера вместе уехали из Бостона! Когда-то она поехала в Стэнфорд только из-за Марка и позже оставалась на западе только потому, что так было ближе к нему. А теперь она не могла даже представить, что живет в Бостоне.

– Иногда я жалею, что не вышла замуж и не успела родить, – пока она маленькими глоточками пила горячий шоколад, Берни смотрел на нее с восхищением. – А сейчас уже слишком поздно. Но мои пациенты восполняют эти потребности, им я отдаю материнскую заботу.

– Это не то же самое, – возразил он.

Его все больше интриговало то, что он в ней видел.

– Согласна, но я получаю своего рода удовлетворение. Да и подходящий мужчина мне так и не встретился. Кому нужна женщина, у которой на первом месте работа? Как бы то ни было, какой смысл плакать о том, чего нет и быть не может! Нужно извлекать максимум из того, что есть.

Берни кивнул. Он тоже пытался – без Лиз, но ему до сих пор было чертовски трудно. И вот наконец нашелся тот, кому можно об этом рассказать и кто его поймет.

– Я чувствую то же самое по отношению к Лиз… моей жене. Как будто такой, как она, никогда больше не будет.

Взгляд Берни был таким искренним, что Мег стало больно за него.

– Такой же, наверное, не будет, но вы можете встретить другую женщину, если будете открыты для нового.

Берни почувствовал, что нашел друга, которому можно открыться.

– Нет, это не про меня.

Меган стала первой, кому он смог это сказать.

– Я думала так же, но со временем вы начнете смотреть на многое по-другому.

– Тогда почему вы до сих пор не вышли замуж? Ведь работа совершенно не оправдание!

Меган немного опешила и, серьезно посмотрев на Берни, откровенно ответила:

– Думаю, я никогда по-настоящему этого не хотела. Мы с Марком идеально подходили друг другу, такого у меня больше ни с кем не было. Но знаете, что я вам скажу? Возможно, я была не права, – в этом Мег никогда никому не признавалась, особенно родным. – Просто мне хотелось найти человека, который был бы или точно таким же, или лучше. Но, возможно, мистер Идеальный Мужчина не обязательно должен быть педиатром, как я, и так же, как я, стремиться работать в сельской местности. Возможно, я могла бы выйти замуж за юриста, или плотника, или школьного учителя и сейчас была бы счастливой мамашей полдюжины детишек.

Она вопросительно посмотрела на Берни, и он мягко сказал:

– Знаете, а ведь еще не поздно.

Меган улыбнулась и, почувствовав себя более непринужденно, откинулась на спинку стула. Ей было приятно говорить с Берни.

– Я уже слишком привыкла жить так, как живу. Стала закоренелой старой девой.

– И гордитесь этим, – со смехом подсказал Берни, не очень-то ей поверив. – Знаете, то, что вы рассказали, мне помогает. Меня стали донимать советами выходить в свет и встречаться с женщинами, а я просто еще не готов к этому.

Так он в некотором роде оправдывался перед Мег за то, чего хотел и одновременно не хотел, но самое главное – чего не понимал в себе, когда смотрел на нее, и в нем пробуждались старые воспоминания, приводя в смущение.

– Бернард, не позволяйте никому диктовать вам, что делать. Вы сами поймете, когда придет подходящее время. Если вы знаете, чего хотите, это и для детей будет лучше. Просто дайте себе больше времени.

Их взгляды встретились.

– А что потом? Что, если не удастся найти такую же любовь?

– Постепенно научитесь любить по-другому, – она протянула руку через стол и дотронулась до его ладони. – Вы имеете на это право.

– А как же вы? Почему вы лишили себя такого права?

– Возможно, мне не хватило храбрости им воспользоваться.

Это было очень мудрое замечание.

Потом разговор перешел на другие темы. Они поговорили о Бостоне, о Нью-Йорке, о доме, который Берни снимал, о педиатре, коллеге Мег. Берни рассказал ей о миссис Пиппин. Они прекрасно провели время, и, когда Мег сказала, что ей пора, Берни было жаль с ней расставаться.

Мег вечером собиралась ехать в Калистогу на ужин к друзьям. Берни вдруг стало любопытно, кто это, друг или подруга, и если это мужчина, то какие у нее с ним отношения, чисто дружеские или романтические. Глядя, как она уезжает под дождем, он вспомнил ее слова: «Возможно, мне не хватило храбрости…»

Спрашивая себя, станет ли когда-нибудь прежним, он завел машину и поехал домой, где его ждали дети и миссис Пиппин.

В один из дней на следующей неделе, когда Берни сидел в своем кабинете и занимался делами, секретарша объявила, что его хочет видеть какая-то дама.

Он очень удивился: обычно к нему не приходили женщины, разве что из СМИ, или устроители показа мод для юношеской лиги, или коллеги из Нью-Йорка от Пола Бермана. Но все встречи назначались заранее, а эта женщина не назначила.

Берни воззрился на секретаршу, не понимая, почему она не может сказать ничего конкретного, а та казалась сбитой с толку.

– Вы спросили, кто она?

– Она сказала мне, что пришла купить багет… Мистер Файн, я ей объяснила, где находится хлебный отдел, а здесь кабинеты старшего менеджмента, но она утверждает, что вы ей сказали…

Тут Берни осенило. Издав короткий смешок, он вскочил со стула и сам пошел к двери, оставив изумленную секретаршу позади. Он распахнул дверь, и перед ним предстала Меган Джонс. Выглядела она очень стильно, совсем не походила на врача: ни белого халата, ни джинсов – и озорно улыбалась. Берни усмехнулся:

– Знаете, вы до смерти перепугали мою секретаршу. Итак, вы пришли за хлебом?

Секретарша удалилась, и Берни пригласил Меган в свой кабинет. Она вошла и огляделась. Обстановка впечатляла. Она села в большое кожаное кресло и улыбнулась, а Берни пришлось устроиться на углу стола. Было видно, что он очень рад ее видеть.

– Доктор, что привело вас в «Уольфс»? То есть помимо желания купить багет…

– Я приехала к давней подруге, мы с ней вместе учились. Она недавно родила пятого ребенка, и я обещала приехать ее навестить. Ну и подумала, что заодно не помешает купить себе что-нибудь новенькое из одежды. На праздники я поеду домой, и если заявлюсь к родителям в том, в чем хожу в Напе, то мама расплачется. Мне приходится себе напоминать, что в Бостоне одеваются иначе. По крайней мере день-два я должна выглядеть прилично, не влезать в любимые джинсы, – она окинула взглядом свой голубой костюм и опять посмотрела на Берни. – Сегодня вот решила потренироваться. Как я выгляжу?

Ее вопрос прозвучал не слишком уверенно, и Берни это очень тронуло. Он окинул ее взглядом: голубой костюм, бежевая шелковая блуза, туфли на высоких каблуках, в ушах – жемчужные сережки…

– Вы прекрасно выглядите, очень элегантно.

– Без джинсов я чувствую себя голой.

– И, наверное, без белого халата. Почему-то я мысленно представляю вас либо в белом халате, либо в дождевике.

Меган улыбнулась, потому что и сама представляла себя так же, а Берни всегда вспоминала таким, каким он был в День труда: в голубой рубашке с открытым воротом и белых брюках. Он и тогда выглядел великолепно, и сейчас в деловом костюме ничуть не хуже.

– Хотите, устрою вам экскурсию по магазину, покажу, что где?

По горе бумаг на его рабочем столе Меган видела, что он занят, и не хотела отрывать его от работы, но все равно было приятно увидеться с ним хоть на несколько минут.

– Я сама справлюсь, а к вам зашла поздороваться.

– И я рад, что зашли, – ему не хотелось отпускать ее так скоро. – Во сколько вы встречаетесь со своей подругой и ее новорожденным?

– Я ей сказала, что приду около четырех, если до этого времени управлюсь с покупками.

– Может, тогда сходим куда-нибудь выпить?

Берни смотрел на нее с надеждой. Бывали моменты, когда он чувствовал себя рядом с ней подростком. Ему хотелось стать ее другом, и в то же время он ожидал большего, но… не знал, чего именно. Пока об этом можно было не беспокоиться. Казалось, им обоим нравилось быть просто друзьями и она не желала от него большего.

Его предложение ей понравилось.

– С удовольствием. Я могу не возвращаться в Напу до одиннадцати: меня заменяет Патрик.

– А потом вы заступаете на дежурство? – ужаснулся Берни. – Когда же вы спите?

Она усмехнулась.

– Никогда. Сегодня я не ложилась до пяти утра – сидела с пятимесячным младенцем, у него круп. В конце концов к этому привыкаешь.

Берни застонал:

– Я бы никогда не привык. Вот почему не пошел по стопам отца и не стал врачом, как того хотела моя мать. А знаете, вы прямо-таки мечта каждой еврейской матери. Будь вы моей сестрой, это сделало бы ее счастливой на всю оставшуюся жизнь.

Она засмеялась:

– А меня мать буквально умоляла не поступать в медицинский. Она все твердила, что можно было бы стать медсестрой, или учительницей, или даже секретаршей. То есть работать в каком-нибудь таком месте, где можно познакомиться с респектабельным мужчиной и выйти замуж.

Это показалось Берни забавным, и он рассмеялся:

– Но сейчас-то она наверняка вами гордится?

Она пожала плечами:

– Иногда. Слава богу, благодаря моему брату у нее есть внуки, иначе она свела бы меня с ума, – Мег посмотрела на часы. – Пожалуй, мне пора. Где мы с вами встретимся?

– В «Летуаль» в шесть вам подходит? – предложил Берни, но потом спросил себя, правильно ли поступает.

Не считая матери, Меган была первой женщиной после Лиз, которую он пригласил в этот ресторан, но потом подумал, почему бы и нет. Это отличное место, где можно выпить, поесть, а Меган достойна самого лучшего. В ней чувствовалось особое благородство, и это его интриговало. Берни знал, что она не одна из тех, кого он встречал раньше. Она не только яркая женщина, хороший друг, но и прекрасный врач.

– Там и увидимся.

Она улыбнулась ему от дверей кабинета. После встречи с ней обычный его день стал казаться праздником. Он ушел из кабинета в половине шестого и неспешно отправился в «Летуаль». Настроение было великолепное. Перед уходом он купил французский багет и флакончик ее любимых духов. Когда он протянул подарки ей через стол, ее удивлению не было предела:

– Боже, что это?

Меган пыталась улыбаться, но Берни видел по ее глазам, что у нее был не лучший день, и в конце концов спросил:

– Что-то случилось?

Они потягивали «Кир» – оказалось, что этот коктейль нравится им обоим.

– Не знаю… – Мег со вздохом откинулась на спинку стула. Она всегда была с ним честна, и он спокойно выслушал ее признание. – Сегодня, когда я смотрела на младенца, со мной что-то произошло. Я впервые почувствовала ту острую тоску, о которой говорят женщины, тоску, которая заставляет задуматься, правильно ли ты распорядилась своей жизнью. – Она пригубила коктейль и посмотрела на Берни почти с грустью. – Это ведь ужасно – не иметь детей, правда? Раньше я никогда такого не чувствовала. Может, я просто устала после бессонной ночи с тем больным малышом.

– Не думаю, что дело в этом. Для меня дети – самое лучшее, что есть в жизни. И вы прекрасно это сознаете, как и знаете, чего лишаетесь, а большинство женщин не знают.

– И что теперь? Предлагаете мне украсть ребенка? Или забеременеть от мясника с нашего рынка в Напе? – Мег усмехнулась, но как-то невесело.

– Я подозреваю, что найдутся добровольцы и получше мясника, – возразил Берни, поскольку не мог поверить, что их нет.

В зале царил полумрак, тихо звучал рояль, и было видно, что Мег немного покраснела.

– Может быть, но я не жажду растить ребенка без отца. До сегодняшнего вечера даже не была уверена, что вообще хочу ребенка, – в ее голосе появились мечтательные нотки. – Когда я держала того младенца, мне вдруг подумалось, какое это чудо – дети. – Она посмотрела на Берни и пожала плечами. – Глупо разводить вокруг этого сантименты, правда? У меня и так хорошая жизнь.

– Уверен, она может стать еще лучше, – Берни говорил не столько о ней, сколько о самом себе.

– Может быть.

Но Меган не торопилась менять свою жизнь. Разговоры вроде этого всегда напоминали ей о Марке, и боль была все еще сильна, даже после стольких лет. Другого такого же просто не существует.

– Но зато мне не приходится менять подгузники. Я просто бегаю себе со стетоскопом и получаю удовольствие от любви к чужим детям.

Берни не мог с ней согласиться. Как бы он жил без Джил и Алекса?

– Нет, вы не правы. Мой сын – это лучшее, что со мной случилось за всю жизнь. И я уверен, что Лиз родила бы еще: она очень хотела детей.

Какая жалость, что не судьба! Какая жалость, что это случилось с ней, это случилось с Марком… Такова реальность. А вот Берни и Меган живы…

– В моей практике встречаются мамаши под сорок. Это очень смелые дамы. Они добились того, чего хотели, насладились свободой, выстроили карьеру. Из таких получаются лучшие родители, только вот риск огромный…

Берни едва не расхохотался, услышав интонации собственной матери.

– Так что вас смущает? Возьмите и родите. Вам ведь еще далеко до сорока.

– Передам ваши слова своим родителям.

– И заодно, что я дал вам благословение.

– Непременно.

Они посмеялись, потом Мег откинулась на спинку, слушая музыку.

– Какие они? – спросил Берни, которого разбирало любопытство.

Он уже кое-что о ней знал, но ему хотелось больше. Она прекрасна и нравится ему, очень нравится. Это чувство его так пугало, что даже самому себе он боялся в этом признаться.

– Мои родители? – казалось, его вопрос ее удивил. – Наверное, милые. Отец слишком много работает, а мать в нем души не чает. Брат считает, что они сумасшедшие. Как можно сколотить состояние, если ночи напролет принимать роды? Поэтому он выбрал не гинекологию, а психиатрию. Он считает, что сумасшедшие все, а те, кто думает, что здоров, просто не обследованы. Он маленького роста, светловолосый и очень похож на мать.

Берни уже хохотал в голос: он представил ее брата, и образ его позабавил.

– А вы похожи на отца?

– Да, и ничуть об этом не сожалею. Брат называет меня великаншей, а я его гномом. Из-за этого в детстве мы постоянно дрались. Мы выросли в Бикон-Хилл в великолепном особняке, принадлежавшем еще моему деду. Некоторые родственники с материнской стороны очень привередливые. Думаю, они так и не приняли полностью моего отца. По их мнению, врач – недостаточно аристократическая профессия, но ему эта работа нравится, и он очень хороший специалист. Во время учебы в университете всякий раз, когда приезжала на каникулы домой, я присутствовала при родах, которые он принимал. Я видела, как он спасал младенцев, которые без него бы не выжили, и знаю одну мать, которая точно умерла бы в родах, если бы не его мастерство. Из-за этого я чуть было не стала гинекологом, хотя мне гораздо больше нравится профессия педиатра.

– Почему вы не захотели остаться в Бостоне?

– Хотите знать правду? – она вздохнула с печальной улыбкой. – Там на меня слишком давили родственники. Я не хотела пойти по стопам отца, но и стать преданной женой и посвятить всю свою жизнь заботам о муже и детях, как сделала моя мать, я тоже не хотела. Мама считала, что я должна выйти за Марка, но работать врачом будет он, а я стану домохозяйкой, чтобы создавать ему комфортную жизнь. В этом нет ничего плохого, но я хотела другого. И если бы я осталась, то не смогла бы терпеть эти их мягкие пуританские понукания. В конце концов они бы захотели, чтобы я вышла замуж за какого-нибудь аристократа, поселилась в таком же доме, как у них, и устраивала светские чаепития, как у них. – Меган пугала даже сама эта мысль. – Берни, жизнь, где много ограничений, не для меня. Мне нужно больше пространства, больше свободы, мне нужны новые люди и мои синие джинсы.

– Прекрасно вас понимаю. То, что вы описали, не так уж сильно отличается от давления, которое я бы испытывал, если бы остался в Скарсдейле. Иудеи, католики, члены епископальной церкви – по большому счету они все одинаковы. Они такие, какие есть, и хотят, чтобы ты стал таким же. Кто-то может, а кто-то нет. Я вот не смог. Если бы я поддался давлению, то был бы сейчас еврейским врачом, женатым на хорошей еврейской женщине, которая в эту самую минуту сидела бы у маникюрши.

Меган засмеялась, представив эту картину.

– Моей лучшей подругой в университете была еврейка, которая сейчас живет в Лос-Анджелесе, работает психиатром и зарабатывает целое состояние. Готова поспорить, что она никогда не ходит на маникюр.

– Поверьте мне, она исключение.

– Ваша жена была еврейкой?

Мег тоже было любопытно узнать о нем больше. Берни покачал головой, и впервые на его лице не было грусти.

– Нет. Ее звали Элизабет О’Рейли. Когда я сообщил об этом матери, у нее чуть не случился сердечный приступ.

Берни рассказал Мег всю историю в подробностях, и, отсмеявшись, она заметила:

– Мои родители реагировали точно так же, когда брат представил им свою жену. Она француженка и такая же безумная, как он. Мать была уверена, что если она француженка, то это значит, что она непременно позировала для почтовых открыток.

Они оба засмеялись. Берни и Мег продолжали делиться историями о страхах их родителей, пока он не посмотрел на часы. Он помнил, что Мег нужно быть в Напе к одиннадцати, а уже восемь.

– Не хотите поужинать здесь? – он очень надеялся, что она согласится. Ему было все равно, где есть и что, лишь бы вместе. – Или предпочитаете что-нибудь более экзотическое – китайскую кухню, например?

Она поколебалась, прикидывая время.

– Я выхожу на дежурство в одиннадцать – значит, мне нужно выехать из города до половины десятого. Вы не станете возражать, если я предложу съесть где-нибудь по гамбургеру? Это будет быстрее. Сейчас Патрик очень сердится, если я не сменяю его вовремя. Его жена на последнем месяце беременности, и он до смерти боится, что у нее начнутся роды, а меня не будет. Так что мне очень нужно быть на месте вовремя.

– Ничего не имею против гамбургера. Вообще-то… – Берни подал знак, чтобы принесли счет. – Здесь есть одно занятное местечко, совсем недалеко, если вы не против разношерстной публики.

Там можно было увидеть кого угодно, начиная от грузчиков и заканчивая дебютантками, но Берни нравилась тамошняя атмосфера, и он подозревал, что Меган она тоже придется по вкусу. И не ошибся. Как только они вошли в бар на пристани под названием «Олив ойл», Меган сразу почувствовала себя в своей стихии. Они съели по гамбургеру и по куску яблочного пирога и в половине десятого расстались. Меган спешила в Напу, боялась опоздать, и Берни проводил ее до остин-хили.

– Удачной дороги! – его беспокоило, что она поедет в Напу одна в столь поздний час. – Надеюсь, все будет хорошо.

– Хоть мне и не нравится, когда эти слова относят к моему росту, но я уже большая девочка. Я прекрасно провела время, спасибо.

– На следующей неделе мне нужно лететь в Европу, а миссис Пиппин не вывозит детей в Напу без меня: слишком много хлопот – упаковывать вещи, потом распаковывать. Когда вернусь, я вам позвоню, мы можем встретиться в Напе и пообщаться, – он с улыбкой посмотрел на Меган и вдруг спросил: – Когда вы собираетесь в отпуск?

– На Рождество. Поеду домой.

– Мы в Нью-Йорк, но День благодарения в этом году я подумываю провести в Напе, – Берни не хотел оставаться на этот день в городе и думать о том, чего больше нет.

– Берегите себя, не слишком перегружайтесь работой.

Берни улыбнулся:

– Слушаюсь, доктор. И вы тоже. Ведите машину осторожно.

Она помахала ему и уехала. Берни проводил ее взглядом, а в начале двенадцатого позвонил ей из дома. Меган сама подошла к телефону – успела только войти и повесить пальто.

– Я просто хотел убедиться, что вы добрались благополучно. Вы слишком быстро ездите.

– А вы слишком беспокоитесь.

– Это у меня в генах.

Берни хоть и рассмеялся, но это было действительно так. Это его качество помогало ему выполнять любую работу как можно лучше. Он был перфекционистом почти во всем, к чему прикасался, и это давало прекрасные результаты, во всяком случае в «Уольфс».

– Берни, в Напе сегодня так красиво! Воздух прозрачный, чистый, а сколько звезд на небе!

Сан-Франциско был окутан туманом, но Берни было хорошо и там и там, хотя он бы с удовольствием вернулся к Меган. Этот вечер закончился слишком быстро.

– Кстати, куда именно в Европу вы собираетесь? – Меган было любопытно узнать о его жизни, очень уж его работа отличалась от ее собственной.

– Париж, Лондон, Милан и Рим. Я летаю в Европу по делам два раза в год, а на обратном пути еще заезжаю в Нью-Йорк, в центральный магазин.

– Какая интересная у вас жизнь!

– Да, вы правы, хотя и не всегда.

Интерес к жизни пропал вместе с уходом Лиз. И вот сейчас Берни с удивлением заметил, что опять говорит о своей работе с воодушевлением.

– Берни, я провела сегодня чудесный вечер, спасибо.

Он вспомнил их ужин в «Олив ойл» на пристани и засмеялся:

– Это, конечно, не «Максим».

– А мне понравилось.

В это время у Меган запищал пейджер, и разговор пришлось закончить.

Даже повесив трубку, Берни все еще слышал ее голос. Просто чтобы прочистить голову, он прошел в гардеробную и глубоко вдохнул. Аромат духов Лиз все еще держался, но стал очень слабым, теперь нужно было очень постараться, чтобы его уловить. Берни почувствовал себя виноватым и тихо закрыл дверь. Сегодня в первый раз он думал не о Лиз, а о Меган и поймал себя на мысли, что хочет ощутить аромат ее духов, а не духов Лиз.

Берни пробыл в Нью-Йорке дольше, чем планировал. Это был важный год для рынка готовой одежды, и «Уольфс» стремился идти в ногу со временем. Командировка прошла успешно, и наконец он вернулся в Сан-Франциско. В Париже он купил Меган шарф от «Эрмес» и, когда они поехали в Напу, решил ей его завести. Меган, к сожалению, не было дома, и он оставил небольшую коричневую коробочку с подарком и записку «Для Меган из Парижа. С наилучшими пожеланиями, Берни» ее партнеру.

Вечером Меган позвонила, поблагодарила за подарок – шарф ей очень понравился, – и Берни, конечно, был доволен. Темно-синий, красный и золотистый – фирменные цвета «Эрмес» – напоминали Берни о ее красных сапогах, джинсах и желтом дождевике.

– Я рад, что он вам понравился. В марте мы открываем в Сан-Франциско их бутик.

– Потрясающе! Мне очень нравятся их вещи.

– Да, это хорошая фирма, так что торговля должна пойти хорошо.

Берни рассказал Меган о других сделках, которые сумел заключить, и это произвело на нее впечатление.

– А я за это время вылечила три отита, семь стрептококковых инфекций, один бронхит, а еще сотни порезов, заноз, шишек и даже перелом большого пальца.

Уловив в ее голосе нотки разочарования, Берни с ней не согласился:

– По мне, это куда важнее. От моего бутика итальянских чемоданов или линейки французских туфель не зависит ничья жизнь, а то, что делаете вы, действительно важно.

– Наверное, вы правы.

У Меган просто не было настроения. Жена ее партнера на этой неделе родила девочку, и Меган, увидев новорожденную, опять почувствовала ту же ноющую боль в душе. Говорить об этом Берни она, конечно, не стала: не настолько хорошо они знакомы. И ей не хотелось, чтобы он стал думать о ней как о неуравновешенной особе.

– Вы еще не выяснили, когда покидаете Сан-Франциско?

– Нет.

И – редкий случай – у Берни даже не было времени об этом поговорить: в «Уольфс» сейчас много чего происходило, и это было интересно.

– Если хотите, мы можем завтра встретиться, – он собирался предложить ей посидеть в той же кофейне в Сент-Хелине.

– Я бы рада, но не могу: Патрик отпросился на первых порах помочь жене с малышкой. Я могла бы заехать к вам по дороге в больницу перед обходом, но боюсь, Джил очень расстроится.

Меган не стала скрывать, что почувствовала негативную реакцию со стороны его дочери, и не хотела ее расстраивать.

– Не вижу для этого причин.

Берни не обратил внимания на то, что заметила она, или по крайней мере не видел этого так ясно.

– Думаю, она не в восторге от того, что рядом с вами появляются дамы.

– Ей не о чем беспокоиться.

Меган подозревала, что Берни не осознает чувства Джил. Девочка защищает память о матери, и это было вполне понятно. Так зачем раскачивать лодку, если в этом нет необходимости?

– Я не хочу ее расстраивать.

– Зато расстроите меня, если не заедете. К тому же пора познакомить вас с миссис Пиппин, это лучший член нашего семейства. В котором часу вас ждать?

– Около девяти. Это не слишком рано?

– Нет, нормально. В таком случае у нас будет завтрак.

– Тогда до завтра.

При мысли, что они с Меган снова встретятся, сердце Берни забилось быстрее. Он старался убедить себя, что это лишь потому, что с ней очень интересно, стараясь не думать о ее блестящих черных волосах, не замечать, что при мысли о ней у него начинает сладко сосать под ложечкой.

Меган приехала в начале десятого. Увидев лишнюю салфетку за столом, Джил удивилась:

– У нас что, гости?

– Для доктора Джонс, – коротко бросил Берни, делая вид, что просматривает «Нью-Йорк таймс».

– У нас кто-то заболел? – спросила Джил.

– Слава богу, нет. Она просто заглянет на чашку кофе.

– Почему? Кто ее позвал?

Берни повернулся к дочери:

– Дорогая, успокойся, она не причинит тебе вреда.

Джил с подозрением уставилась на него. Она не хотела, чтобы в их жизни появились новые люди, тем более женщины. У них сейчас было все, что им нужно.

Меган появилась с большим букетом желтых цветов и лучезарной улыбкой. Берни представил ее миссис Пиппин, та с улыбкой пожала руку гостье. Было видно, что молодая женщина ей очень понравилась.

– Рада с вами познакомиться! Мистер Файн много рассказывал о вас.

Миссис Пиппин тут же окутала гостью своим вниманием: налила кофе, предложила выбрать на завтрак то, что понравится. У них сегодня были пончики, яйца, бекон, сосиски и клубника. Джил смотрела на Меган с плохо скрываемой враждебностью. Ее злило и само появление доктора в доме, но еще больше – ее дружба с их отцом.

– Не знаю, зачем папа просил вас зайти, – громко заявила Джил, хотя Меган улыбалась и нахваливала угощение. – У нас никто не болеет.

Ее грубость ошеломила Берни, няня тоже была в шоке, но Меган лишь улыбнулась девочке и спокойно сказала:

– Я привыкла знакомиться с моими пациентами поближе, поэтому навещаю их не только тогда, когда они болеют, но и когда здоровы. Чем больше знаешь о семье, тем легче лечить.

– Мы все равно лечимся не здесь, а в Сан-Франциско.

– Джил! – строго одернул девочку Берни, недовольный ее поведением, и виновато посмотрел на Меган.

Тем временем Алекс подошел бочком и уставился на Меган.

– Лучки. Возьми на лучки.

Он еще не все звуки выговаривал, но Меган его прекрасно поняла. Усадив малыша на колени, она протянула ему клубничину, и он тут же целиком засунул ее в рот. Наблюдая за ними, Берни обратил внимание, что Меган надела шарф, который он ей подарил, и ему было очень приятно. К сожалению, это заметила и Джил. Накануне она увидела на его столе коробку с этим шарфом и спросила, для кого это. Берни ответил, что это шарф для друга. И вот сейчас она поняла, что это за друг. Такие же шарфики он привозил ее маме.

– Где вы взяли этот шарф?

Джил вела себя так, будто Меган его украла. В первый момент та опешила, но быстро пришла в себя. Джил чуть было не выиграла этот раунд, но все-таки победа осталась за Меган.

– Ах, этот? Мне его подарил один знакомый, когда я жила во Франции.

Меган мгновенно сориентировалась в ситуации, за что Берни был ей благодарен. Они словно заранее обо всем договорились, как заговорщики.

– Вот как? – удивилась Джил. Ей казалось, что на всем свете только один Берни знает этот бренд.

– Да, я прожила год в Провансе, – спокойно сказала Меган и поинтересовалась: – А ты бывала с папой в Париже?

Берни скрыл улыбку. Черт побери, да она не просто умеет обращаться с детьми, а отлично с ними ладит! Вот и Алекс льнет к ней: восседая на коленях, издает довольные восклицания, доедая клубнику из ее тарелки.

– Нет, в Париже я не была – пока, зато бывала в Нью-Йорке, – Джил вдруг почувствовала себя важной персоной.

– Здорово! И что тебе больше всего там понравилось?

– Мюзик-холл «Радио-Сити».

Джил незаметно для себя втянулась в разговор, но потом спохватилась, вспомнила, что эта женщина ей не нравится, и замкнулась, перестала поддерживать разговор и до самого ухода гостьи ограничивалась односложными ответами.

Провожая Меган до машины, Берни извинился за поведение дочери:

– Я не знал, куда деваться от стыда. Джил никогда не была такой грубой. Наверное, это ревность.

Он очень переживал, но Меган покачала головой и улыбнулась. Он оказался совершенно несведущим в некоторых вопросах, зато она разбилась очень хорошо.

– Не переживайте, это совершенно нормально, – мягко сказала Мег, стараясь не причинить ему боль. – Она как может защищает то, что считает своим, ведь кроме вас и Алекса у нее никого нет. Ей неприятно видеть рядом с вами другую женщину, даже такую, которая ей ничем не угрожает. Только не приводите в дом сексапильных блондинок, а то она их отравит.

Оба рассмеялись. Берни открыл дверцу машины.

– Я это учту. Но вы справились прекрасно.

– Не забывайте, что я работаю с детьми и мне просто необходимо разбираться в мотивах их поведения.

Берни наклонился к ней, хотел было поцеловать, но тут же спохватился и отстранился, ужасаясь собственной реакции.

– Это я тоже постараюсь запомнить. До скорого, надеюсь, – и тут Берни вспомнил, о чем собирался ее спросить. – Не хотите приехать в гости на День благодарения?

Он всю дорогу из Нью-Йорка до Сан-Франциско думал, как она отреагирует на это предложение.

– Вы считаете, Джил к этому готова? Может, не стоит слишком торопить события?

– Что же делать? До конца своих дней прозябать в одиночестве? – Берни был явно разочарован. – Имею же я право встречаться с друзьями?

– Да, но дайте ей возможность привыкнуть. Может, я приду к вам на десерт? По-моему, это неплохой компромиссный вариант.

– У вас другие планы на День благодарения?

Берни хотел знать, встречается ли она с кем-нибудь. Ему не верилось, что ее работа может отнимать столько времени.

– Я обещала Джессике, жене Патрика, что приду ей помочь. К ним приезжают родственники, а с маленьким ребенком непросто приготовить угощение.

– А есть еще какие-то планы?

Поразительно, но Меган постоянно что-то для кого-то делала и очень редко – для самой себя. И, похоже, никогда об этом не задумывалась, для нее это было в порядке вещей, и именно это в ней ему больше всего нравилось.

– У меня такое впечатление, что это цель вашей жизни – обо всех заботиться.

– Знаете, мне самой не много надо, а помогая другим, я получаю то, чего не хватает.

Во всяком случае, так было раньше, но в последнее время Меган стала задумываться о том, что в ее жизни чего-то не хватает. Она остро почувствовала это, когда кроха Алекс забрался к ней на колени и даже когда Джил окинула ее враждебным взглядом. Оказывается, ей стало мало того, чего было в ее жизни с избытком: чужие дети, их болячки, их проблемы…

– Значит, в День благодарения встретимся за десертом.

Но Берни все же расстроился, что она не придет на праздничный обед, и обвинил в этом Джил. Это вылилось в раздражение, когда он вошел в дом, а уж когда девочка принялась обсуждать Меган, причем в нелицеприятных выражениях, он не выдержал:

– Что тебе сделала эта девушка?

Берни был полон решимости не дать дочери вывести его из себя, чего бы ему это ни стоило.

– Девушка? Фи! Она выглядит лет на сто!

Берни стиснул зубы и постарался говорить спокойно:

– За что ты ее так ненавидишь?

– Потому что она тупая!

Он покачал головой:

– Ну нет, ты не права. Тупица, знаешь ли, не стала бы врачом.

– А мне она все равно не нравится! – у нее вдруг брызнули слезы, она схватила тарелку, чтобы помочь миссис Пиппин убрать со стола, но та выскользнула из ее рук, упала и разбилась.

Берни подошел к дочери и тихо сказал:

– Дорогая, она просто мой друг, вот и все. – Меган была права, теперь он и сам это видел: Джил боялась, что в его жизнь входит другая женщина. – Я тебя очень люблю.

– Тогда не позволяй ей больше сюда приходить! – девочка залилась слезами.

– Почему?

– Потому что она нам тут не нужна, вот почему!

С этими словами Джил выбежала из комнаты и закрылась в своей спальне, громко хлопнув дверью. Берни собрался было пойти к ней, но миссис Пиппин посмотрела на него и попросила не делать этого:

– Мистер Файн, пусть немного побудет одна. Это пройдет. Она должна понять, что не всегда в жизни будет так, как она хочет. Во всяком случае, я на это надеюсь. Ради вас и ради нее самой. Мне доктор Джонс очень понравилась.

«Очень» прозвучало у нее как «ощень».

Берни был благодарен ей за поддержку.

– Да, она очень милая и хороший друг. Мне жаль, что Джил устроила это представление с истерикой.

– Она боится вас потерять.

– То же самое сказала и Меган, но ее опасения напрасны.

– Не забывайте ей почаще об этом говорить. Что до всего остального, то ей просто придется с этим смириться. Не торопите события, и она успокоится.

Это она о чем?

– Миссис Пиппин, это не то, о чем вы подумали, и я хотел, чтобы Джил это поняла.

– Не зарекайтесь, – добрая женщина посмотрела ему в глаза. – Вы имеете право на лучшую жизнь. Было бы неправильно прожить так до конца дней, да и не полезно.

Она прекрасно знала, что он живет монахом, как знала и то, что гардеробная полна вещей Лиз и то Берни, то Джил время от времени заглядывают туда, делая вид, будто что-то ищут. Миссис Пиппин считала, что пришло время избавиться от этих вещей, но не знала, как ему об этом сказать.

Меган, как и обещала, пришла к ним на десерт после обеда в честь Дня благодарения и принесла пирог, который сама испекла. Миссис Пиппин похвалила пирог, но Джил отказалась его даже пробовать, заявив, что и так сыта по горло. Берни взял себе кусочек – действительно, было очень вкусно.

– Вы не представляете, какое это чудо, – Меган казалась весьма довольной собой. В красном платье, купленном в «Уольфс» в тот день, когда они с Берни ходили в «Летуаль», она была великолепна. – Я же практически не умею готовить. Нет, сварить яйцо я еще могу, но вот кофе даже не стоит пытаться. Мой брат просто не пускает меня на свою кухню.

– Нет, он не прав.

– В данном случае он прав.

Пока они говорили, Алекс опять подобрался к Мег и забрался на колени, не спрашивая разрешения. Она дала ему маленький кусочек пирога, но мальчик его выплюнул.

– Вот видите, Александр согласен. Правда?

Малыш серьезно кивнул, вызвав всеобщий смех.

– Вот моя мама потрясающе готовила! Правда, папа? – с вызовом сказала Джил.

– Да, дорогая.

– И она часто что-нибудь пекла.

Джил хорошо помнила печенюшки в форме сердечек, которых Лиз напекла целую корзину для последнего дня в школе. Глядя на Меган, она едва не плакала.

– Это достойно восхищения. Всегда завидовала тем, кто умеет готовить.

– А еще она была очень красивая: невысокая, стройная, со светлыми волосами.

Девочка с грустью смотрела на гостью, и Берни вдруг понял, что она не столько сравнивает их, сколько вспоминает мать. Ему было больно это слышать, но он знал, что Джил необходимо высказаться.

Меган обрадовало услышанное. Поначалу она думала, что Берни влечет к ней только потому, что она напоминает его покойную жену, а оказалось, что она полная ее противоположность. Часто бывает, что человек пытается найти точную копию того, кого потерял, и это все осложняет. Время идет, солнце движется, и невозможно постоянно оставаться в чьей-то тени.

Она с нежностью посмотрела на Джил:

– Ты не поверишь, но моя мама тоже невысокая, худенькая и светловолосая, как и брат.

Джил засмеялась:

– Честно?

– Да. Моя мама примерно вот такого роста, – показала она на свое плечо и улыбнулась. – А я пошла в отца. Брат называет меня великаншей, а я его гномом.

– Небось ему это не нравится.

Джил захихикала, а Мег усмехнулась:

– Наверное. Может, потому он и стал психиатром, чтобы разобраться с этой проблемой.

Их диалог прервала миссис Пиппин, которая принесла свежезаваренный чай, а потом увела Алекса.

После обеда Берни и Джил принялись убирать со стола, и Меган им помогла, так что когда миссис Пиппин вернулась, все было сделано. Она хотела было сказать, как хорошо, когда в доме есть женщина, но решила промолчать и просто поблагодарила всех за помощь.

После этого Меган пробыла у них еще около часа. Все сидели у камина и непринужденно беседовали, пока не запищал пейджер. Меган перезвонила. Оказалось, что нужна ее помощь: ребенок поперхнулся костью от индейки. Кость, к счастью, достали, но у него сильно поцарапано горло. Едва она успела повесить трубку, как пейджер запищал снова. На этот раз сообщили, что маленькая девочка порезалась разделочным ножом, рана очень глубокая, сильно кровит.

– Брр! – поморщилась Джил. – Какой ужас!

– Да, такое бывает. Но думаю, в этот раз все не так уж страшно, по крайней мере обошлось без отрубленных пальцев или чего похуже, – Мег улыбнулась Берни поверх головы Джил. – Ну, мне пора.

– Не хотите заглянуть к нам снова, когда освободитесь?

Берни надеялся, что она согласится, но Меган все еще старалась быть осторожной с Джил.

– Боюсь, будет уже поздно. Почему-то никогда не получается закончить так быстро, как рассчитываешь. Не буду же я барабанить в вашу дверь в десять вечера.

Берни, пожалуй, был бы не против. Всем было жаль, что она уходит, даже Джил, а уж Алексу и подавно. Когда ему сказали, что она ушла, он заплакал.

Это напомнило Берни о том, чего лишены его дети. Он задумался, что, возможно, миссис Пиппин права, они не всегда будут жить так, как сейчас, но пока не мог даже представить себе, как изменится их жизнь, за исключением того, что в один прекрасный день они переедут в Нью-Йорк. Правда, он перестал об этом думать: теперь ему было хорошо и в Калифорнии.

На Рождество они улетели в Нью-Йорк, так больше и не увидевшись с Меган. Съездить в Напу им было некогда: у Берни было полно дел в магазине. Дети тоже не скучали. Няня сводила их на балет «Щелкунчик» и на детский концерт симфонического оркестра. Разумеется, они ходили в «Уольфс» на праздник с Санта-Клаусом. Алекс был в восторге, а Джил, хоть уже в него и не верила, пошла за компанию с братом.

До отъезда Берни позвонил Меган.

– Желаю вам приятно провести праздники! – сказал он с чувством.

– И я вам того же. Передайте привет Джил.

Для поездки в Нью-Йорк Меган послала Джил теплый розовый шарф и шапочку, а малышу Алексу – игрушечного Санта-Клауса, только их пока еще не доставили.

– Жаль, что мы не увидимся до праздников.

Она даже не представляла, насколько ему жаль: последние недели Берни очень часто о ней думал.

– Возможно, встретимся в Нью-Йорке.

– Я думал, вы собираетесь к родным в Бостон.

– Да, собиралась, но братец сообщил, что один из наших аристократических кузенов в Нью-Йорке женится и устраивает пышный прием в клубе «Колони». Мероприятия вроде этого не в моем вкусе, но как член семьи я должна присутствовать.

На самом деле Меган согласилась приехать на свадьбу, чтобы иметь возможность увидеться в Нью-Йорке с Берни, но сейчас, признавшись в этом, почувствовала себя глупо. Зато он очень обрадовался возможности встретиться с ней.

– Сообщите мне, когда?

– Конечно. Доберусь до Бостона, узнаю, какие там планы, и как только буду что-то знать точно, сразу же вам позвоню.

Берни дал ей номер телефона в Скарсдейле в надежде, что она позвонит.

Вечером того же дня, вернувшись домой, он обнаружил большую коробку подарков от Меган. Шапочка и шарф для Джил, Санта-Клаус для Алекса, свитер фирмы «Прингл» для Миссис Пиппин (оказалось, он именно такой, какие ей нравятся) и книгу в кожаном переплете для Берни. Он сразу понял, что она старинная и редкая. Приложенная к ней записка сообщала, что книга принадлежала деду Меган и помогла ей самой пережить трудные времена. Она выражала надежду, что книга ему также поможет. Меган желала всем веселого Рождества и счастливого Нового года. Читая записку, Берни жалел, что они не проводят праздники вместе и что в жизни все так запуталось. В Рождество ему было одиноко, все напоминал ему о Лиз и годовщине их свадьбы. В самолете по пути на восток он был молчалив, даже угрюм. По скорбному выражению его лица миссис Пиппин догадывалась, что он думает о Лиз. Он все еще тосковал по ней.

Меган же в самолете думала о погибшем женихе и о Бернарде, мысленно их сравнивая, но тосковала по Берни. Вечером она ему позвонила, просто чтобы услышать голос. Рут очень удивилась и встревожилась, уж не заболел ли кто, потому что Меган представилась как доктор Джонс. Она передала трубку Берни, но не стала далеко уходить, пока сын в конце концов не замахал рукой, чтобы не подслушивала.

– Меган? – он весь засиял, как новогодняя елка. – Как прошла поездка?

– Неплохо, – она тоже была рада слышать его голос, но немного смущена из-за того, что позвонила первой. Но Меган решила наплевать на условности. Стоило ей снова оказаться в Бостоне, как она почувствовала себя такой одинокой, что не устояла перед искушением позвонить Берни. – Когда приезжаешь домой, поначалу всегда такое странное ощущение… как будто родители забыли, что ты уже взрослый, и раздают указания направо и налево, как ребенку. Потом я об этом забываю до тех пор, пока опять не приеду домой.

Берни засмеялся. Как точно она описала и его чувства! Он до сих пор помнил, как странно было ночевать с Лиз в той же комнате, где жил в детстве: как будто опять стал четырнадцатилетним подростком и секс для него еще под запретом, – поэтому предпочитал останавливаться в отеле. С детьми это не имело смысла, они же приехали, чтобы провести праздники с бабушкой и дедушкой. И потом, в доме родителей ему не так одиноко, как было бы, остановись он в отеле, но он прекрасно понимал, что Меган имела в виду.

– Слава богу, брат сегодня устраивает у себя вечеринку, так что не придется выслушивать упреки за то, что разбросала вещи и устроила кавардак в комнате.

– Она будет по-бостонски чинной или совершенно безумной?

– Трудно сказать: оба совершенно отвязные. Он запросто может напиться вдрызг, а кто-нибудь из его друзей – раздеться догола и станцевать на столе. Брат любит устраивать такие сборища.

Берни было трудно представить Меган в таком окружении. Он внезапно осознал, как сильно по ней скучал, но не знал, стоит ли говорить об этом ей. Ему казалось, что это как-то не совсем уместно в дружеских отношениях, но он понимал, что за этим стояло нечто большее, и с очень многим только предстояло разобраться.

– Так вы решили насчет свадьбы в Нью-Йорке?

Берни не стал говорить, что очень рассчитывает на положительный ответ.

– Брат с женой полетят в любом случае. Не знаю, как родители отнесутся к тому, что я тоже уеду, ведь вроде бы я приехала их навестить. Думаю, упомяну об этом и посмотрю на их реакцию.

– Очень надеюсь, что они не будут возражать, – все-таки решился, пусть и не прямо, высказать свои пожелания Берни.

– Вот видите! Об этом я и говорила.

– Все-таки постарайтесь приехать хотя бы на один день. Было бы здорово встретиться здесь.

Меган не возражала, потому что и сама очень хотела с ним встретиться. Берни не выходил у нее из головы, и она сожалела, что они не смогли увидеться до того, как оба улетели к родителям, но они были очень заняты. Да и, пожалуй, встретиться в Нью-Йорке не такая уж плохая мысль.

– Надеюсь, все получится. Было бы здорово встретиться, – и тут у Меган возникла идея получше. Смущаясь, как школьница, она предложила: – А не хотите пойти со мной на эту свадьбу? Надеюсь, вы не забыли взять смокинг в Нью-Йорк?

– Ничего страшного. Я знаю один хороший магазин, – оба засмеялись. – А удобно ли это? Я ведь незнаком ни с невестой, ни с женихом.

Берни представлял себе свадьбу в клубе «Колони» как весьма торжественное мероприятие, даже мысль об этом его слегка пугала, но Меган только засмеялась:

– Все так напьются, что им будет плевать, кто вы такой. И потом, мы можем улизнуть пораньше в какое-нибудь другое место, например в «Карлайл», послушать Бобби Шорта.

Берни замолчал, пораженный. Бобби был его старым другом с нью-йоркских времен, и он обожал слушать его выступления в «Карлайле».

– Буду очень рад, – сказал он с легкой хрипотцой в голосе. Берни сейчас чувствовал себя опять молодым, словно его жизнь только начиналась, а не закончилась трагедией меньше двух лет назад. – Мег, постарайтесь приехать.

– Обязательно, – она почувствовала какое-то напряжение, возникшее между ними, это немного напугало Мег, но она все равно хотела встретиться с Берни в Нью-Йорке. – Сделаю все, что смогу. И отметьте в своем календаре двадцать шестое. Я приеду утром и остановлюсь в «Карлайле». Мой безумный братец всегда там останавливается.

– Завтра же побегу выбирать смокинг.

Все это казалось очень забавным, разве что кроме самой свадьбы, которой Берни немного побаивался, ведь всего через три дня была бы годовщина его собственной свадьбы с Лиз. Их браку исполнилось бы четыре года, но сейчас он не мог об этом думать: нельзя постоянно отмечать годовщины того, чего уже не существует. Ему вдруг захотелось прикоснуться к Меган, как будто это могло вытеснить из его головы воспоминания. Она услышала в его голосе странные нотки и заволновалась, словно знала его лучше, чем он сам себя. Странный у них получился разговор, и они оба это заметили.

– Вы в порядке? – мягко спросила Меган.

– Да, все нормально. Просто иногда меня донимают призраки… особенно в это время, – с усталой улыбкой ответил Берни.

– Понимаю, это тяжело.

Меган тоже через это прошла, только очень давно, и как никто знала, каково это – встречать праздники в одиночестве. Она надеялась, что общество родных ему поможет.

– Как Джил?

– Радуется, что мы в Нью-Йорке. Они с моей матерью стали прямо-таки неразлучными. У них уже намечены планы на все каникулы. Когда я уеду, с ними останется няня. Мне нужно быть в Сан-Франциско тридцатого декабря, у меня важное совещание, а у Джил занятия в школе начнутся только десятого, так что после моего отъезда у них будет еще почти две недели активного отдыха.

Меган подумала, не будет ли ему одиноко.

– Вы приедете в Напу, пока они в Нью-Йорке?

– Возможно.

Возникла длинная пауза. Наверняка оба подумали об одном и том же, но потом отмахнулись от этих мыслей. Меган пообещала позвонить в конце недели и сообщить о своих планах, но Берни позвонил ей сам. Это было как раз в Рождество. Трубку взял мужчина и зычным голосом позвал Меган к телефону, добавив, чтобы поторапливалась.

Едва услышав ее голос, Берни расплылся в улыбке:

– Счастливого Рождества, Мег!

Как-то само собой получилось, что он стал называть ее так. Она улыбнулась. Никто не называл ее Мег с самого детства, да и тогда к ней так обращалась только лучшая подруга. Когда она слышала это имя из уст Берни, у нее теплело на душе.

– И вас с Рождеством. Всяческих благ вам и вашим детям.

Она была рада услышать его голос, но в трубке фоном слышался какой-то шум и кто-то ее звал.

– Я не вовремя?

– Мы как раз сейчас собираемся в церковь. Давайте я перезвоню вам позже?

И она позвонила, но опять представилась его матери как доктор Джонс. Когда Берни повесил трубку, Рут посмотрела на него с нескрываемым любопытством. Дети в это время играли в другой комнате с няней: там остались еще подарки. Большую часть они, конечно, получили на Хануку, но бабушка Рут не могла совершенно проигнорировать Рождество, чтобы не разочаровать Джил и Алекса, поэтому к ним тоже приходил Санта-Клаус. Берни это удивило и рассмешило. Если бы он в детстве захотел отпраздновать Рождество, ему бы запретили, но своим внукам они разрешили даже это. С возрастом его родители стали гораздо мягче. Но все же не совсем.

– Кто это тебе названивает? – спросила Рут, стараясь сохранить безразличие, что ей не очень-то удавалось.

– Приятельница.

Эта игра была ему хорошо знакома, хотя они с матерью не играли в нее очень давно. Втайне это даже забавляло Берни.

– Я ее знаю?

– Не думаю, мама.

– Как ее зовут?

Раньше он бы постарался отвертеться от ответа, но теперь ему нечего было скрывать даже от матери.

– Меган Джонс.

Рут посмотрела на сына, и выражение ее лица говорило о том, что она рада общению сына с женщиной, но в то же время возмущена, что ее зовут не Рэйчел Шварц или как-то похоже.

– Значит, опять одна из этих.

Но в глубине души Рут была довольна: сын возвращается к жизни. В его глазах она увидела что-то такое, что давало надежду.

– Почему среди твоих знакомых нет еврейских девушек? – спросила Рут, но скорее так, для порядка.

– Наверное, потому, что я больше не хожу в храм, – усмехнулся Берни.

Рут кивнула, задавшись вопросом, не озлобился ли сын на Бога из-за смерти Лиз, но не рискнула спросить его об этом напрямик.

– А эта какого вероисповедания? – поинтересовалась она после долгой паузы.

Берни улыбнулся, сразу же вспомнив сцену в «Кот баск». Вспомнила ее и Рут.

– Она принадлежит к епископальной церкви.

– О… – невольно вырвавшееся у нее восклицание было скорее признанием факта, нежели предупреждением, что сейчас последует истерика. – Епископальной, значит. У тебя с ней серьезно?

Берни быстро покачал головой. Слишком быстро, как показалось Рут.

– Нет, мы просто друзья.

– Она часто тебе звонит.

– Два раза – это часто?

Рут знала, что Берни тоже ей звонил, но об этом она умолчала. Следующий вопрос был двойной, как выстрел из двустволки:

– Она симпатичная? Детей любит?

Берни решил сказать хоть что-нибудь в защиту Меган, чтобы она как минимум завоевала уважение его матери.

– Она педиатр, если это что-нибудь меняет.

Разумеется, он знал, что меняет. Для Меган Джонс это был прямо-таки джекпот, и он спрятал улыбку, наблюдая за выражением лица матери.

– Врач?.. Ну конечно, доктор Джонс. Почему ты мне раньше не сказал?

– А ты не спрашивала.

Снова та же самая игра теми же самыми словами. Как песня, которую они поют друг другу много лет и которая уже почти превратилась в колыбельную.

– Как, ты говоришь, ее зовут?

Теперь Берни знал, что мать попросит мужа навести о ней справки.

– Меган Джонс. Степень бакалавра получила в Гарварде, потом училась на медицинском факультете в Стэнфорде, ординатуру проходила в Калифорнийском университете. Теперь папе не придется разыскивать сведения о ней, в последнее время у него не очень хорошо со зрением.

– Не умничай, – мать хоть и сделала вид, что недовольна, но на самом деле биография Мег произвела на нее впечатление. Правда, она предпочла бы, чтобы врачом был Берни, а эта женщина работала в «Уольфс», но в конце-то концов нельзя же, чтобы все желания исполнялись. – Как она выглядит?

– У нее бородавки и черные зубы.

На этот раз Рут рассмеялась. Надо было прожить на свете почти сорок лет, чтобы дождаться, когда мать наконец засмеется вместе с ним.

– Я ее когда-нибудь увижу, эту красотку с бородавками, черными зубами и важными учеными степенями?

– Возможно, если ничего не изменится.

Рут прищурилась и опять спросила:

– И все-таки: насколько это серьезно?

К таким разговорам Берни был еще не готов. Пока они с Мег были просто друзьями, как бы часто ни звонили друг другу.

– Нет, это не то, что ты хочешь услышать.

С возрастом Рут пришло понимание, когда отступить. Вот и сейчас, увидев выражение лица сына, она промолчала, а вечером, когда Меган позвонила, чтобы сообщить, во сколько завтра будет в «Карлайле», тоже ни о чем не спросила.

Значит, они таки пойдут вместе на свадьбу. Берни уже принес домой смокинг, который на нем сидел превосходно. На следующий вечер он поразил мать, когда предстал перед ней при параде, но еще больше ее впечатлило наличие перед домом лимузина.

– Это что, ее машина? – спросила Рут, понизив голос и округлив глаза.

Что же это за врач такой? Лу не мог позволить себе лимузин даже после сорока лет работы частным врачом на Парк-авеню в Нью-Йорке. Не то чтобы ей хотелось иметь лимузин, но все же…

Берни улыбнулся:

– Нет, мама, я взял его напрокат.

– А-а.

Это немного умерило ее восторги, но не интерес. Наблюдая из-за шторы, как он садится в машину и уезжает, Рут очень гордилась сыном. Со вздохом отступив вглубь комнаты, она заметила, что за ней наблюдает миссис Пиппин.

– Я просто… Я хотела удостовериться, что все нормально. Сегодня на улице такая слякоть.

Как будто ей нужен был предлог, чтобы смотреть на сына.

– Миссис Файн, ваш сын замечательный отец и просто хороший человек.

По голосу миссис Пиппин можно было подумать, что она тоже им гордится. Слова женщины тронули сердце Рут. Она огляделась, не слышит ли их кто-нибудь, подошла ближе к миссис Пиппин и заговорщицким шепотом спросила:

– Вы ее видели? Что она собой представляет?

– Она хорошая, умная, прекрасно ладит с Алексом.

– Она красивая?

– Да, молодая, очень привлекательная.

Из них получилась бы прекрасная пара, но миссис Пиппин не могла позволить себе высказывать мысли вслух и ограничилась тактичным ответом на вопрос.

Рут задумчиво кивнула, не решаясь задавать вопросы более интимного свойства. Если она и правда хорошая девушка, может быть, когда-нибудь из этого что-то и выйдет.

Миссис Пиппин отправилась к себе, а Рут, украдкой смахнув слезинку, выключила свет в гостиной и пошла спать.

Из-за снега путь до города занял больше времени, чем он рассчитывал. Берни сидел на заднем сиденье лимузина и думал о Мег. Казалось, с тех пор, как они впервые встретились в Напе, прошла целая вечность, и ему не терпелось снова ее увидеть, особенно в новой обстановке. В этом было что-то волнующее. Ему нравилась простая тихая жизнь, которую она вела, с любовью и преданностью отдавая все силы работе. И все же в ее жизни было и еще кое-что: бостонская родня, «безумный братец», как она с нежностью его называла, именитые родственники, о которых она говорила с легким сарказмом. Ее кузен, на чью свадьбу они пойдут сегодня вечером, был из их числа. Не мог Берни не думать и о своих чувствах к ней: уважении, восхищении, растущей привязанности. Но это еще не все. Теперь Берни вряд ли уже мог отрицать, что она влечет его как женщина, хотя он и чувствовал вину перед памятью Лиз из-за этого. Влечение к ней прочно поселилось в нем и день ото дня становилось сильнее. Лимузин мчал его по посыпанной солью Медисон-авеню, потом повернул на 76-ю улицу, а он сидел и думал, как прекрасна Мег.

Наконец автомобиль остановился. Берни вошел в вестибюль отеля и спросил, где остановилась Меган Джонс. За стойкой регистрации помощник менеджера, в петлице лацкана пиджака которого красовалась белая гвоздика, сверился с записями и с серьезным выражением лица ответил:

– Доктор Джонс остановилась в четыреста двенадцатом номере.

Берни поднялся на лифте на четвертый этаж и повернул направо, как ему сказали. Нажимая кнопку звонка, он невольно затаил дыхание. Его вдруг охватило нетерпение, а когда она открыла дверь, у него захватило дух. На Меган было вечернее платье из темно-синего атласа, голубые глаза сияли, блестящие черные волосы свободно спадали на плечи, на шее сверкало восхитительное сапфировое ожерелье, в ушах – сапфировые серьги. Гарнитур был явно старинный, уж в этом Берни разбирался. Он шагнул к ней и обнял. И у него, и у нее возникло ощущение, будто после долгой разлуки они вернулись домой. Даже не верилось, что за столь короткое время они успели так сильно соскучиться друг по другу. Но у них почти не было времени поговорить, потому что в комнату вошел ее брат, распевая что-то на французском. Выглядел он точь-в-точь так, как его описала Мег: этакий обворожительный белокурый плут аристократических кровей. Сэмюэль Джонс унаследовал от матери изящество, элегантность и невысокий рост. При этом он обладал мощным голосом и чувством юмора, а также, по его собственным словам, недюжинной сексуальностью. Он потряс руку Берни и тут же предупредил, чтобы он не вздумал даже попробовать стряпню его сестры или танцевать с ней, потом налил ему двойного виски со льдом, и все это за те минуты, пока Берни пытался перевести дух и сказать хоть несколько слов Меган. Через мгновение в облаке зеленого атласа и рыжих волос появилась невестка Меган, развеселая и буквально увешанная огромными изумрудами. Они оба влетели в комнату как вихрь. Только оставшись наедине с Меган в лимузине по дороге в церковь, Берни смог откинуться на спинку сиденья и выдохнуть. Супруги, слава богу, поехали на своей машине.

– Меган, вы потрясающе выглядите.

– Вы тоже.

– Я по вам скучал. В этот раз, приехав домой, я даже как-то растерялся. Мне все время хотелось быть в Напе, разговаривать с вами, где-нибудь гулять… или есть гамбургеры в «Олив ойл».

– Вместо всего этого великолепия? – шутливо спросила Мег, жестом указывая на их элегантные туалеты и лимузин.

– Пожалуй, я предпочитаю простую жизнь в долине Напа, – улыбнулся Берни. – Возможно, вы были правы, что уехали из Бостона.

Теперь он почти жалел, что ему предстоит возвращаться в Нью-Йорк, эта перспектива больше не казалась такой уж привлекательной. Ему хотелось вернуться в Калифорнию – в край, где климат мягче, люди вежливее и где он был бы рад видеть Меган в джинсах и белом халате. В некотором роде он испытывал такую тоску, словно это был его дом.

Мег его отлично поняла.

– Здесь у меня всегда такое чувство.

Она сама не могла дождаться, когда пройдут четыре дня и она вернется домой. Новый год она собиралась встречать в долине Напа, чтобы выезжать по вызовам, если понадобится, поскольку в Рождество дежурил Патрик. Они уже решили, что им нужен третий врач. Но сегодня до всего этого было еще очень далеко. Выйдя из машины возле церкви Святого Джеймса на углу Медисон-авеню и 71-й улицы, Берни взял Меган за руку. Она была прекрасна как никогда, и его переполняла гордость, что он идет с ней. В ней было что-то королевское: спокойная элегантность и какая-то сила. Позже он познакомился с ее кузенами, немного поговорил с братом, и, что удивительно, они ему очень понравились. Берни поймал себя на мысли, что у Мег, в отличие от Лиз, крепкая связь с родными, семья, которую она очень любит.

Берни танцевал с Мег, потом с ее невесткой. Они протанцевали до двух часов ночи, а потом до половины пятого утра сидели в баре «Бемельманс» в «Карлайле»: рассказывали друг другу истории из жизни, делились самым сокровенным и открывали для себя друг друга. В Скарсдейл Берни вернулся в том же лимузине почти в шесть утра. А на следующий день они вместе обедали. Берни с девяти утра был занят разными встречами и собраниями в магазине и еще не успел восстановить силы после ночи, но все равно пребывал в радостном возбуждении. Он заехал за Мег, чтобы везти ее на обед в ресторан «21». В ярко-красном шерстяном пальто, она была необыкновенно хороша.

В ресторане они наткнулись на брата Мег. Он страдал от ужасного похмелья и делал вид, что его жена вовсе не жена, а дамочка, которую он только что подцепил в баре. Даже заказывая обед, он продолжал поглаживать ее по заду. На него невозможно было смотреть без смеха. Берни знал от Меган, что ее брату скоро сорок один, но он казался озорным мальчишкой и обожал шокировать добропорядочную публику. В конце концов они с Мари Анж ушли к себе наверх и оставили Берни и Меган наедине. За обедом Сэм выпил несколько порций «Кровавой Мэри» и заявил, что надеется на продолжение общения Мег и Берни. Он считал, что Берни классный парень и как раз такой, какой нужен его сестре. Как он выразился в присущей ему эпатажной манере, «у Берни есть стиль, мозги и яйца». Сама Меган добавила бы: «И огромное доброе сердце». За столиком в «21» они говорили о долине Напа: обоим хотелось поскорее туда вернуться.

– Берни, а почему бы вам все-таки не открыть там магазин своей мечты?

Мег по-прежнему нравилась его идея: у него аж глаза загорались, когда они об этом говорили.

– Чтобы этим заниматься, нужно время.

– Надо просто найти подходящих людей, которые будут заниматься магазином на месте. Когда он по-настоящему заработает, вы сможете управлять им из Сан-Франциско или даже из Нью-Йорка.

Берни покачал головой, улыбаясь ее наивности. Меган не представляла, работы какого гигантского объема требует открытие нового магазина.

– Не думаю.

– Но попытаться-то можно!

Меган умела его вдохновить, и Берни почувствовал, что в нем опять просыпается интерес к этой затее.

– Я подумаю.

Но сейчас мысли Берни больше занимали планы на Новый год. Они решили встретить его вместе, даже если Мег будет на дежурстве. У Берни на 30 декабря было назначено несколько встреч в городе, а потом он пообещал приехать в Оквилл. Мысль об этом облегчила ему расставание с Мег после ленча. Ей нужно было забрать свои вещи из «Карлайла» и лететь в Бостон, а Берни предстояла встреча с Полом Берманом. У него оставалось еще два дня, которые он проведет с детьми и своими родителями. Эти два дня пролетели быстро, и вот он уже сидел в самолете, летел в Сан-Франциско и предвкушал новую встречу с Меган следующим вечером в Оквилле. За день до этого Меган уже вернулась из Бостона, но когда Берни ей позвонил, им не удалось поговорить: она была занята в отделении неотложной помощи, куда привезли ребенка с аппендицитом. Снова оставшись один в доме, Берни вдруг осознал, насколько его дом, его жизнь и его сердце пусты. Он не совсем понимал, по кому он тоскует, по Мег или по Лиз, и из-за этого чувствовал себя виноватым. Поздно вечером, когда он собирал вещи для поездки в Напу, зазвонил телефон. Берни снял трубку и с облегчением услышал голос Меган.

– Берни, у вас все в порядке?

Она часто задавала ему этот вопрос, и его это трогало.

– Теперь – да, – ответил он честно. – Без Джил и Алекса в доме очень пусто.

«И без Лиз. И без вас…» Берни усилием воли заставил себя думать только о Меган, пусть даже это вызывало у него угрызения совести.

Меган упомянула о медицинских журналах на своем столе, и это напомнило Берни об отце. В свою очередь он рассказал ей о совещаниях, которые ему предстояло провести завтра, и Меган снова заговорила о его мечте открыть магазин в Напе. Она утверждала, что одна из ее знакомых идеально подойдет, чтобы им управлять.

– Ее зовут Филиппа Уинтертерн. Я уверена, она вам понравится.

Мег так загорелась идеей, что Берни невольно улыбнулся. Ему нравился ее энтузиазм. Меган всегда была полна новых идей, прямо-таки фонтанировала ими.

– Боже, ну и имечко!

Меган рассмеялась:

– Согласна. Но ей оно очень подходит. Она хоть и поседела раньше времени, но у нее зеленые глаза, и она самая стильная женщина из всех, кого я знаю. Сегодня я наткнулась на нее в Йонтвилле. Берни, она справится! Она работала в крупных магазинах, в том числе в Нью-Йорке, а сейчас как раз свободна. Если надумаете, я вас познакомлю.

Меган искренне желала, чтобы Берни открыл свой магазин, потому что чувствовала, как ему этого хотелось.

– Ну хорошо, хорошо. Я подумаю.

Но сейчас у Берни на уме было много других дел, в том числе предстоящий Новый год.

Они решили на следующий день устроить обед у него дома. Договорились, что Меган купит продукты и они что-нибудь вместе приготовят. Если повезет, ее никуда не вызовут. Берни с нетерпением ждал встречи с Меган.

Повесив трубку, он остановился перед гардеробной Лиз, но на этот раз не прикоснулся к двери, не открыл ее, не вошел внутрь. Он постепенно, дюйм за дюймом отдалялся от Лиз. Берни знал, что это необходимо, как бы больно ни было.

Берни был в Напе в шесть часов вечера и первым делом заехал домой переодеться. Ему захотелось снять городскую одежду и надеть удобные фланелевые слаксы и клетчатую рубашку, а поверх нее – теплый ирландский свитер. В таком виде он и поехал за Меган. Берни чувствовал, как его сердце колотится от радости. Едва она открыла дверь, не раздумывая, он привлек ее к себе, крепко обнял и закружил.

– Доктор Джонс, ведите себя прилично, – шутливо пожурил ее партнер.

Патрик заметил, что в последнее время Меган аж светится от счастья, и теперь узнал, почему.

Все трое вышли из кабинета вместе. Берни взял покупки и отнес в машину. Меган рассказала, как прошел ее день, и он шутливо заметил, что как-то она не очень усердно работала: приняла «всего» две дюжины пациентов.

Они приехали к Берни и приготовили стейки и салат «Цезарь», но едва сели за стол, как у Меган запищал пейджер. Она виновато посмотрела на Берни:

– Прошу прощения. Я так и знала, что это случится.

– Все в порядке. Помните, кто я такой? Я ваш друг.

Пока Берни готовил кофе, Меган пошла звонить, а когда вернулась, хмуро сообщила:

– Один из моих пациентов, подросток, напился и заперся в ванной.

Вздохнув, она села и с благодарностью приняла из рук Берни кружку с кофе.

– Странно, что они звонят врачу, а не в полицию.

– Туда они уже позвонили. Он потерял сознание и ударился головой о плитки пола. Ему нужна помощь. В больницу они его отвезут сами, а я поеду прямо туда.

– О господи! Придется мне сегодня выступить в роли шофера.

Он не хотел, чтобы она вела машину в новогоднюю ночь.

Меган была тронута его заботой:

– Не откажусь.

– Допивайте кофе, а я пока сложу грязную посуду в раковину.

Через несколько минут они уже сидели в его БМВ и направлялись в Напу.

– Как здесь тепло и уютно, – довольно промурлыкала Меган. Берни включил музыку, и, несмотря на то что ей нужно было работать, атмосфера была праздничная. – Я всегда радуюсь, что у моего остина дырявая крыша. От этого у меня в машине холодно, и поэтому, во сколько бы я ни возвращалась из больницы, не засыпаю за рулем. Иначе я непременно когда-нибудь врезалась бы в дерево.

Берни было страшно подумать, что она могла оказаться в опасности, и он был рад, что везет ее сам, тем более что в такую ночь на дорогах полно пьяных. Потом они собирались вернуться к нему, съесть десерт и выпить еще кофе. От шампанского Меган отказалась, пока на дежурстве.

Когда они приехали в больницу, Меган тут же вызвали в отделение неотложной помощи.

Берни устроился со стопкой журналов в приемной. Меган вернулась через полчаса.

– Освободились? Ну и как пациент?

В белом халате она выглядела очень по-деловому.

– Ничего страшного. Бедняга напился до бесчувствия, но признаков сотрясения мозга нет, хотя на голове огромная шишка. Завтра утром он будет чувствовать себя очень паршиво. Слава богу, его нашли родители.

– Однажды в колледже я тоже напился рома с текилой и уснул прямо в ванне. Сосед утром, такой же, как я, не заметил меня и включил воду.

Меган засмеялась:

– Со мной тоже был случай в Гарварде. Кто-то устроил мексиканскую вечеринку, я напилась «Маргариты» и в какой-то момент вдруг поняла, что не могу держаться на ногах. Чего мы только тогда не вытворяли, разве что не бегали по улицам голышом и не лаяли. – Она покачала головой, вспоминая. – Иногда, когда подумаю, как давно это было, я чувствую себя столетней старушкой.

Он лукаво посмотрел на нее:

– А так и не скажешь.

Меган не выглядела даже на тридцать при своих тридцати шести, а Берни все еще не верилось, что ему в следующем году исполнится сорок. Как быстро летит время!

Когда они вернулись, Берни сразу взялся разводить огонь в камине, а Меган пошла на кухню подогревать воду для кофе. Через несколько минут он присоединился к ней. Новый год они хоть и встретили странно, но оба были довольны. Меган удобно устроилась в кресле перед камином, скрестив ноги, и казалась спокойной и расслабленной. Берни принес ей кружку свежесваренного кофе, и она благодарно ему улыбнулась:

– Берни, я так рада, что вы сюда приехали на праздники! Мне было просто необходимо вас увидеть.

– Я тоже. Дома в Сан-Франциско мне было чертовски одиноко. А что может быть прекраснее, чем провести новогоднюю ночь с тем, кто тебе небезразличен.

Он очень осторожно подбирал слова, и Меган это понимала.

– Я подумывал провести здесь недельку, пока детей нет. На работу я вполне могу ездить и отсюда.

От этих слов ее лицо озарилось радостью.

– Это же чудесно! – с энтузиазмом воскликнула Мег, но в этот момент ее пейджер опять ожил.

Но на этот раз ей не пришлось никуда ехать: у пятилетней девочки всего-навсего немного поднялась температура. Меган по телефону дала родителям стандартные инструкции, пообещала осмотреть ребенка утром и велела звонить ей, если температура поднимется выше тридцати девяти.

– Мег, я просто поражаюсь, как вы можете работать почти каждую ночь, – сказал Берни. Это не переставало его поражать. – Это, должно быть, очень изнурительно. Вы вкладываете в работу всю душу.

– Почему бы и нет? Мне больше некуда ее вкладывать.

Меган вовсе не выглядела расстроенной. Они уже говорили на эту тему раньше. В каком-то смысле работа заменяла ей семью. Но сейчас, когда она смотрела на Берни, произошло нечто странное: он вдруг утратил способность держаться в рамках, которые сам себе установил. Он всего лишь обнял Мег, но это словно открыло шлюзы, сдерживавшие его желание, и он не смог их закрыть. И, словно это было самым естественным делом на свете, Берни привлек ее к себе и поцеловал. Он целовал ее долго-долго, будто вспоминая давно забытые ощущения, и чем дольше целовал, тем больше это ему нравилось. Когда он оторвался от нее, оба тяжело дышали.

– Берни?

Меган не понимала толком, что происходит, но теперь точно знала только одно: она влюблена.

– Мне следует извиниться?

Берни всмотрелся в ее глаза, но прочел в них только нежность. Тогда, не дожидаясь ее ответа, он снова ее поцеловал.

– За что извиниться?

У нее закружилась голова, а он целовал ее и целовал, крепко прижимая к себе, и не мог остановиться: слишком долго он ее желал, сам того не сознавая, и теперь желание стало сильнее, чем самообладание.

Вдруг Берни отстранился и встал, смутившись: мягкие брюки не могли скрыть его возбуждения.

– Мег, прости меня.

Он глубоко вздохнул и отошел к окну, попытавшись вспомнить Лиз… и не смог, отчего запаниковал. Когда повернулся к Мег, взгляд у него был как у потерявшегося ребенка. Мег подошла к нему и тихо сказала:

– Берни, все в порядке. Никто не причинит тебе боль.

Он обнял ее и вдруг заплакал. Меган прижалась к нему, словно хотела отдать тепло своего тела. Когда Берни поднял голову и посмотрел ей в глаза, на его ресницах еще блестела влага, а лицо было серьезным.

– Мег, я не знаю, что еще чувствую, но знаю, что люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. И я твой друг.

Берни знал, что она говорит правду. Он накрыл ладонями ее груди, потом его руки скользнули по ее плоскому упругому животу вниз, за пояс джинсов. Он желал ее так сильно, что дух захватывало. Берни расстегнул молнию на ее джинсах и стал нежно ласкать ее. Мег закрыла глаза и тихонько застонала. Он поднял ее на руки и понес к дивану. Она не возражала. Там, на диване перед камином, они открывали для себя тела друг друга. Ее кожа казалась золотистой в отблесках пламени, небольшие упругие груди напряглись от его прикосновений, соски затвердели. Мег расстегнула его брюки и сунула руку внутрь. Его плоть жадно откликнулась на ее ласки, он сдвинул в сторону мешавшую одежду, прижался к ее телу и вошел в нее. У нее вырвался возглас желания, и через мгновение уже оба вскрикивали, в их стонах смешались страсть и отчаяние, боль и радость. На пике наслаждения Мег прижалась к нему, и Берни показалось, что вся его жизнь кончилась и началась заново, они вместе воспарили к небесам и вместе упали обратно на землю.

Потом они долго лежали в тишине, Берни, не открывая глаз, нежно гладил Мег, а она смотрела на огонь и думала о том, как сильно любит его.

– Спасибо, – еле слышно прошептал Берни, сознавая, как много Мег ему дала и как отчаянно он в этом нуждался. Даже больше, чем мог себе представить. Теперь ему была нужна ее любовь, ее теплота и ее помощь. Он отпускал Лиз, и это причиняло ему почти такую же боль, как в день ее ухода, а может быть, даже сильнее, потому что теперь это уже навсегда.

– Не говори так… я тебя люблю. Не не думала, что когда-нибудь снова произнесу эти слова.

Берни открыл глаза и, когда увидел лицо Мег, испытал неимоверное облегчение, поверил ей.

– Я люблю тебя, – прошептал он снова.

Он прильнул к ней, как потерявшийся ребенок, и задремал в ее объятиях.

Утром, когда они проснулись, у обоих затекли мышцы, а Меган замерзла. Поначалу они посмотрели друг на друга с тревогой, но увидев, что бояться нечего, оба почувствовали себя счастливыми. Было первое января, Берни пошутил на тему их весьма оригинальной встречи Нового года, и Меган захихикала.

Берни отправился варить кофе, тем временем Мег облачилась в его махровый халат и тоже пришла в кухню. Ее длинные черные волосы пребывали в беспорядке, но это ничуть ее не портило. Она села за стол и подперла руками подбородок.

– А знаешь, ты красивый мужчина.

Меган считала Берни очень сексапильным и никогда ни к кому не испытывала таких чувств, как к нему, но знала, что он легко может разбить ей сердце, сам того не желая. Он еще не оправился от потери жены, к тому же через несколько месяцев вернется в Нью-Йорк, он сам ей это говорил. А Мег достаточно прожила на этом свете, чтобы знать, что порой самую сильную боль могут причинить именно вот такие люди, честные и порядочные.

– О чем задумалась, красавица? Что-то у тебя ужасно серьезный вид.

– Да вот думаю, как буду жить, когда ты вернешься в Нью-Йорк.

Она решила тоже быть с ним честной, должна. Свои собственные трагедии она уже пережила, но у нее остались шрамы, которые невозможно забыть.

– Забавно, – сказал Берни, – но я больше не сгораю от желания вернуться в Нью-Йорк. Первые два года в Калифорнии я только об этом и мечтал. – Он пожал плечами и протянул Мег кружку горячего черного кофе, именно такого, какой она любила. – Так что давай пока не будем об этом думать, ладно?

– Думаю, больно будет в любом случае, – философски заметила Мег с задумчивой улыбкой.

Берни удивляло, как быстро все изменилось. Ради нее он готов был остаться в Сан-Франциско навсегда.

– Ты меня поразил еще в ту ночь, когда приехал с Алексом в больницу, но я думала, что ты женат. По дороге домой я прочла самой себе лекцию о том, что негоже засматриваться на отцов пациентов, это никуда не годится. Правда-правда. Надо остыть.

– Но сегодня ночью ты не показалась мне холодной.

Мег покраснела. Берни сел с ней рядом, в нем опять вспыхнуло желание, он хотел большего, чем мог иметь… Он хотел ее навсегда. Сейчас они жили в сказочной стране любви, но ему этого было мало. Он развязал пояс халата, спустил его с ее плеч, подхватил ее, обнаженную, на руки и понес в спальню. Они опять занимались любовью, на этот раз в постели, потом еще и еще, пока Мег не вспомнила, что пора в больницу на обход.

– Я тебя отвезу.

Меган повернулась к нему, ее кожа была все еще влажной после душа. Глаза Берни сияли счастьем.

– Ты правда хочешь ехать со мной?

Ей очень нравилось, когда Берни был рядом с ней, нравилось делить с ним свою жизнь, но она понимала, что рано или поздно он все равно уедет.

– Мег, я не могу с тобой расстаться, – честно признался Берни, как будто, потеряв одну любимую женщину, не сможет вынести расставания с другой, даже если она оставит его всего на час.

– Чему я очень рада.

Весь уикенд они были неразлучны и все делали вместе: ели, спали, гуляли, выходили на пробежку, смеялись, по три-четыре раза в день занимались любовью. Берни сильно изголодался по любви, сексу и нежности и все никак не мог насытиться Меган, словно торопился восполнить то, чего ему так долго не хватало. Всю следующую неделю он возвращался из города пораньше и заезжал за ней. Всякий раз он приносил какие-нибудь маленькие подарки и деликатесы. Это напоминало ранний период их отношений с Лиз, но все же отличалось. Они оба знали, что это не навсегда. Однажды он уедет обратно в Нью-Йорк, все закончится, но пока у них еще было время, и они не хотели его терять.

В последнюю ночь перед возвращением детей Берни привез бутылку шампанского «Луи Родерер», они вместе приготовили ужин. В ту ночь за нее дежурил Патрик, и они смогли без помех провести ее в объятиях друг друга. Чтобы побыть с Меган, Берни взял на работе выходной, но вечером возвращались дети, так что в четыре часа Берни нужно было ехать в город.

– Ужасно не хочется от тебя уезжать, – сказал он.

На протяжении последних десяти дней они почти не разлучались, и сейчас мысль о расставании с Мег его угнетала. Жить как прежде уже не получится, когда при нем будут дети, особенно Джил. Она очень наблюдательна, ее не обманешь. Они не смогут вместе спать, не нарушая приличий, которые оба признавали. Им придется куда-то уезжать, чтобы побыть вместе, или ему ночевать в ее доме и возвращаться к себе в шесть утра, до того, как дети проснутся.

– Мег, я буду очень без тебя скучать, – с тоской проговорил Берни.

– Я никуда не денусь: буду тебя ждать, – пообещала Мег и поцеловала его.

Ее слова тронули Берни до глубины души. Он заполнил в ее сердце место, которое очень долго оставалось пустым. Меган знала, как сильно любит его – наверное, сильнее, чем готова в этом признаться, – но знала и другое: она не должна строить далекоидущие планы, чтобы потом не было больно.

– Увидимся в следующие выходные, любовь моя.

Они оба знали, что теперь все будет иначе. Берни пообещал звонить ей по вечерам, после того как дети лягут спать, но когда в аэропорту ожидал прибытия самолета, его не покидало ощущение, что он потерял что-то очень дорогое. Ему хотелось побежать обратно к ней и убедиться, что оно все еще там. Но полностью он осознал, что с ним произошло, только когда вернулся домой с детьми и миссис Пиппин. Ему нужно было отыскать коробку со старыми фотографиями бабушки Рут и дедушки Лу: Джил решила оформить альбом им в подарок. Берни открыл гардеробную Лиз, где хранилась коробка, и вдруг у него возникло ощущение, что Лиз стоит там и упрекает его за то, чем они с Меган занимались. Он захлопнул дверь и выскочил из комнаты, так и не взяв фотографии, которые просила Джил. Он больше не мог заходить в гардеробную Лиз.

– У меня их нет.

Его лицо побледнело, хотя под бородой это было не очень заметно. Что он натворил? Как поступил с Лиз? Он что, ее забыл? Он совершил грех, ужасный грех и был уверен, что Бог его накажет за то, что предал Лиз.

– Бабушка сказала, что они у тебя! – настаивала Джил.

– Я их не нашел! – рявкнул Берни и ушел в кухню. – Она сама не знает, что говорит.

– Папа, что с тобой?

Джил немного растерялась: она хорошо знала отца.

– Ничего.

– Я же вижу. Тебе что, нездоровится?

Он обернулся, и Джил увидела, что в его глазах стоят слезы. Испугавшись, она бросилась к отцу и порывисто обняла его.

– Извини, малышка. Просто я так по вам соскучился, что сошел с ума.

Берни сам не знал, у кого просит прощения, то ли у Джил, то ли у Лиз, но когда дети уснули, он позвонил Меган. Его обуревало нестерпимое желание, казалось, что без Мег он сходит с ума.

– Дорогой, с тобой все в порядке?

Услышав в его голосе странные нотки, Меган подумала, что понимает, в чем дело. Она знала, что ему будет больно вернуться в дом, где он жил с Лиз, особенно сейчас и особенно в таком состоянии. Меган знала, что он чувствует себя виноватым.

– Я в порядке, – он попытался держать себя в руках, но получалось плохо.

– Если не совсем, то это нормально, пройдет.

Берни вздохнул. В каком-то смысле было облегчением, что Меган хорошо его понимает, а в каком-то, наоборот, раздражало. Он был растерян, чувствовал себя виноватым, испытывал стыд, но ничего не мог со всем этим поделать.

– Ты говоришь, как моя мать.

Она не стала донимать его расспросами, а просто дала ему возможность высказаться. Берни решил рассказать все начистоту, и в итоге это их еще больше сблизило.

– Я чувствую себя чертовски виноватым. Стоило открыть гардеробную, и я как будто опять почувствовал ее присутствие…

Он не знал, что еще добавить, но Меган поняла.

– Ты до сих пор хранишь там ее вещи?

Это тоже его смущало.

– Да…

– Берни, все в порядке, ты имеешь на это право. Это твоя жизнь.

Меган была первой, кто сказал ему эти слова, за что Берни был ей очень благодарен.

– Я тебя люблю. Ты – лучшее, что со мной произошло за очень долгое время. Надеюсь, я не свожу тебя с ума.

– Сводишь, но не в том смысле, который ты имел в виду.

Берни улыбнулся и опять почувствовал себя счастливым. Как же ему повезло встретить такую женщину!

– Мы сможем увидеться в выходные?

Они решили, что он проведет с ней ночь с пятницы на субботу и рано утром вернется домой, а вечером приедет к ней опять. У него все получилось. А в следующую среду он сказал Джил, что должен уехать по делам в Лос-Анджелес, и провел ночь у Мег. Он стал что-то придумывать каждую неделю, а как-то уехал на две ночи. Правду знала только миссис Пиппин: Берни хотел, чтобы она знала, где его искать, если вдруг с кем-то из детей что-то случится, и дал номер телефона, по которому можно звонить в экстренных случаях. Ему было неловко, но миссис Пиппин не сказала ни слова. Казалось, ее это даже не шокировало, она вела себя так, будто считала это нормальным. Берни не сомневался, что миссис Пиппин знает, с кем он встречается. Когда он уходил, она всегда провожала его с легкой улыбкой и хлопала по плечу.

На выходные они ездили в Напу, и там Меган к ним заглянула, заодно показав Джил, как сплести гнездо для пичужки, упавшей с дерева. А когда оказалось, что у птички сломана ножка, Меган помогла ее вылечить. Алекса она брала с собой, когда ездила по делам, и он всякий раз визжал от восторга.

– Папа, почему она тебе так сильно нравится? – однажды спросила Джил, когда они помогали убирать со стола.

– Потому что она очень хороший человек и умная, добрая женщина. Такое сочетание, знаешь ли, не часто встречается.

А ему вот встретилось дважды. Все-таки он везучий. И он может наслаждаться своим везением до тех пор, пока не придет пора возвращаться в Нью-Йорк. Но в последнее время он все чаще спрашивал себя, так ли уж нужно туда возвращаться.

– Ты ее любишь?

Берни затаил дыхание, решая, что ответить дочери. Лгать не хотелось, но и ранить ее – тоже.

– Возможно.

Джил не ожидала такого ответа.

– Любишь? Так же сильно, как любил маму? – казалось, он ее не только шокировал, но и рассердил.

– Нет, пока нет. Мы еще не так долго знакомы.

Джил кивнула: значит, все это серьезно, но, как ни старалась, больше ненавидеть Меган она не могла. Эта женщина была добра к детям, что сразу вызывало симпатию к ней. В апреле, когда Берни пришло время лететь в Европу, Джил спросила, можно ли им проводить выходные у Меган. Услышав эти слова, Берни чуть не расплакался от облегчения и благодарности: это была огромная победа – и пообещал, что хотя бы спросит у Мег.

– Ты правда не против, если они будут у тебя? Я могу прислать с ними няню.

– Я буду рада.

Дом у Меган был совсем крошечный, но она заявила, что может спать на диване, няня – в ее комнате, а дети устроятся в кабинете. Им так понравилось у Мег, что они приезжали к ней по пятницам после уроков Джил. Берни вернулся из Европы как раз ко дню рождения Алекса, которому исполнялось три года. Они отпраздновали это событие все вместе, а потом Берни с Меган отправились на долгую прогулку.

– В Нью-Йорке что-то произошло? – спросила она с тревогой. – Ты какой-то задумчивый.

– Берман сказал, что, похоже, нашел мне замену. Это женщина, очень успешный менеджер, и он хочет ее переманить. Сейчас решается вопрос о ее зарплате, но обычно Берман такие битвы выигрывает. Ах, Мег, что нам делать? – в его глазах была такая боль, что Меган это проняло до глубины души. – Я не хочу от тебя уезжать.

Берни ужасно скучал по ней, пока был в Европе, скучал даже больше, чем ожидал.

– Мы подумаем об этом, когда придет время.

В ту ночь они занимались любовью так, словно завтра никогда не наступит, а через две недели Берни специально приехал в Напу, чтобы сообщить Мег, что все остается по-прежнему. Дама, с которой Берман вел переговоры, передумала менять место работы и уже подписала новый контракт, по которому ее жалованье увеличилось почти вдвое.

– Аллилуйя!

Он привез шампанское, чтобы отпраздновать новость, и они провели прекрасный вечер. Рано утром, когда Берни уже собирался возвращаться в Сан-Франциско, Мег сказала, что хочет ему кое-что показать. Она поехала впереди него на своем остин-хили и остановилась напротив очаровательного викторианского дома, примостившегося между виноградниками чуть в стороне от шоссе.

– Красивый дом. Чей он? – Берни окинул взглядом здание, как смотрят на чужую жену: с интересом, но без стремления обладать.

Мег улыбнулась ему так, словно в рукаве припасла козырь.

– Он выставлен на продажу, дом в прекрасном состоянии. Его владелицей была миссис Мозес, но она умерла, когда ты был в Европе.

Она знала об этом доме на удивление много, Берни был заинтригован.

– Ты собираешься его купить?

– Нет, но у меня есть идея получше.

Берни посмотрел на часы: нужно было ехать в универмаг на совещание.

– Почему бы тебе не открыть свой магазин прямо сейчас? Я не хотела ничего говорить, пока ты не будешь знать точно, уезжаешь или нет, но даже если ты пробудешь здесь еще всего несколько месяцев, это будет очень выгодная инвестиция.

Меган казалась такой юной от возбуждения, что Берни был тронут, хотя и знал, что ее предложение неосуществимо.

– Ох, Мег, я не могу.

– Но почему? Позволь мне хотя бы познакомить тебя с Филиппой.

Берни очень не хотелось разочаровывать Мег, но она даже не представляла, какой это огромный труд – открыть новый магазин.

– Мне понадобится не только управляющий, но и архитектор, и закупщик, и…

– Зачем? Ты сам во всем этом разбираешься. А что касается архитекторов, здесь найдется штук десять. Ну же, Берни, обещай хотя бы подумать.

Мег с надеждой посмотрела ему в глаза, но, не увидев особой заинтересованности, была разочарована.

– Хорошо, я подумаю, но сейчас мне пора. Приеду в субботу.

Вся их жизнь теперь так и проходила – от встречи до встречи.

– Но ты согласен хотя бы встретиться с Филиппой?

– Да, согласен, иначе ты не успокоишься.

Он засмеялся, потом сел в машину и уехал, помахав ей на прощание.

Меган ехала в больницу и улыбалась, очень надеясь, что ее план сработает. Она знала, что Берни хотел открыть свой магазин, и не видела причин, которые этому бы препятствовали. Она же сделает все, что в ее силах, чтобы ему помочь. Он имеет право реализовать свою мечту и, может быть, если повезет… останется в Калифорнии.

Филиппа Уинтертерн обладала не только забавным именем, но и лицом невероятной красоты. Эта женщина пятидесяти с небольшим лет с совершенно седыми волосами где только не работала. Она управляла магазином на Палм-Бич, сетью магазинов на Лонг-Айленде, работала в «Вуменс вэр дейли» и «Вог», разрабатывала модели детской одежды. За последние тридцать лет она успела поработать во всех сферах розничной торговли и даже закончила школу дизайна Парсона.

Слушая, как они беседуют, Меган с трудом сдерживала улыбку. Когда ее срочно вызвали к восьмилетнему ребенку с переломом запястья, она спокойно оставила их, а когда вернулась, они все еще разговаривали. К концу ленча у Берни горели глаза. Филиппа точно знала, чем хочет заниматься, и была полна решимости с ним работать. У нее не было капитала, чтобы вложить в новое предприятие, но Берни был уверен, что этот вопрос решит сам: возьмет кредит в банке и, возможно, даже попросит небольшую помощь у родителей.

Проблема состояла в том, что браться за этот проект просто не имело смысла, ведь рано или поздно ему все равно предстоит вернуться в Нью-Йорк. Однако после беседы с Филиппой идея открыть новый магазин прочно засела в его сознании и не давала покоя. Она напоминала о себе всякий раз, когда он проезжал мимо дома, который ему показала Меган. Тем не менее ему не имело смысла покупать недвижимость в Калифорнии, разве что в качестве инвестиции.

Все лето он работал в Сан-Франциско, но в то время как его тело оставалось там, душа и сердце его были в Напе с Меган, а мыслями он уносился к дому, который она уговаривала его купить, и магазину, который хотел открыть. Эти смешанные эмоции вызывали у него дискомфорт. Меган, казалось, чувствовала, что с ним происходит. Она оставалась очень спокойной и только поддерживала его, не задавая лишних вопросов, за что Берни был ей очень признателен: удивительная женщина, – но теперь переживал еще и из-за этого. Вот уже семь месяцев они жили, словно взяв жизнь взаймы, но рано или поздно им придется посмотреть в глаза реальности, и это ему не нравилось. Он с удовольствием проводил время с Меган, они подолгу гуляли, вели разговоры по вечерам, даже вместе ездили к ней в больницу по срочным вызовам поздно ночью. К тому же она чудесно управлялась с его детьми. Алекс так был просто без ума от нее, но теперь и Джил стала к ней относиться по-другому, не говоря уже о миссис Пиппин. Казалось, они идеально подходят друг другу. Вот только нужно было еще считаться с памятью о Лиз. Берни старался не сравнивать этих двух женщин: они были совершенно разные, – но не всегда получалось. Когда их пыталась сравнить Джил, Меган всегда ее останавливала:

– Твоя мама была особенной.

Девочку эти слова успокаивали. Меган очень хорошо знала, как общаться с детьми, а уж самого Берни – и того лучше. Ему уже не нравилось оставаться в городе: в их доме в Сан-Франциско его словно что-то подавляло, воспоминания больше не казались добрыми, в голову лезло только одно – болезнь и угасание Лиз, как, умирая, она отчаянно цеплялась за жизнь, как, слабея с каждым часом, заставляла себя ходить в школу и готовить им ужины. Теперь ему было невыносимо об этом думать. Со смерти Лиз минуло два года, и он предпочитал не думать о ней, но было очень трудно…

В августе к ним приехали его родители. Берни с детьми переехал на лето в Напу и устроился там, как год назад. Его родители, как и раньше, взяли Джил с собой в небольшое путешествие, а когда вернулись, Берни познакомил их с Меган. Это не стало для них неожиданностью, родители уже были наслышаны о ней. Рут смерила ее с ног до головы понимающим взглядом, но в ее глазах не было неодобрения, более того, Меган ей понравилась. Никто не мог бы не проникнуться к ней симпатией, даже его мать.

– Значит, вы врач, – констатировала Рут едва ли не с гордостью и – неслыханное дело! – поцеловала Меган.

На следующий день Мег взяла выходной и возила гостей по Напе, знакомила с местными достопримечательностями. Лу смог провести с ними всего несколько дней, а потом улетел в Сан-Диего на медицинскую конференцию, Рут же предпочла остаться с детьми в Напе. Она очень переживала за сына: несмотря на отношения с Меган, он все еще скорбил по Лиз. За обедом в ресторане «Сент-Джордж» в Сент-Хелине она поделилась своими тревогами с Меган. Молодая женщина ей очень понравилась, и она чувствовала, что может говорить с ней открыто.

– Берни стал совсем другим, – с грустью сказала Рут.

Она не раз спрашивала себя, станет ли ее сын когда-нибудь прежним. Пусть он стал более зрелым, более терпимым, тоньше чувствующим, но после смерти Лиз почти потерял способность радоваться жизни.

– Миссис Файн, ему просто нужно больше времени.

Прошло уже два года, а он только-только начинал оправляться от потери. А сейчас на него еще и давил груз решений, которые предстояло принять. Он стоял перед трудным выбором, и не одним: Меган или память о Лиз, Сан-Франциско или Нью-Йорк, собственный магазин или верность «Уольфс» и Полу Берману. Его раздирали противоречия, и Меган это знала.

– Уж очень он стал скрытный, все больше молчит.

Рут разговаривала с Меган как со старой подругой, и та улыбнулась ей. Это была та самая улыбка, которая облегчала боль в детских ушах и успокаивала детские животики, на Рут она тоже подействовала успокаивающе. Интуиция подсказывала ей, что рядом с этой женщиной ее сын будет счастлив.

– У него сейчас трудный период. Думаю, он пытается понять, хочет ли отпустить прошлое, а это очень нелегко.

– Что отпустить? – озадаченно спросила Рут.

– Память о покойной жене. Отказаться от иллюзии, что она вернется. Это похоже на то, через что прошла Джил. Пока отвергала меня, она могла внушать себе, что в один прекрасный день ее мама вернется.

Рут нахмурилась:

– Это нездоровые чувства.

– Но это нормально. Миссис Файн, я думаю, Берни предстоит принять очень важные для него и трудные решения. Когда это произойдет, ему станет легче.

– Надеюсь, что так.

Рут не стала выяснять, каковы их дальнейшие планы и являются ли они совместными. Разговор с Меган улучшил ей настроение. После обеда Мег подвезла ее до дома и уехала, помахав на прощание.

Вечером Рут сказала Берни:

– Мне нравится эта девушка: умная, добрая и чуткая. И она очень любит тебя.

Берни ушам своим не верил: такое услышать от матери дорогого стоило.

– Да, она потрясающая.

– А ты не собираешься что-нибудь предпринять по этому поводу?

Повисло долгое молчание. Берни посмотрел матери в глаза и со вздохом сказал:

– К сожалению, она не может перенести свою медицинскую практику в Нью-Йорк, а руководство «Уольфс» не может держать меня в Калифорнии вечно.

Было видно, что Берни очень переживает. Рут стало его жаль, и она мягко сказала:

– Бернард, ты не можешь жениться на магазине.

– Я уже думал об этом.

– И что же?

– Я очень многим обязан Полу Берману, чтобы все бросить.

На мгновение ему показалось, что мать рассердилась.

– Но это не значит, что ты должен пожертвовать для него собственной жизнью, своим счастьем, счастьем своих детей. И, на мой взгляд, ты так много сделал для магазина, что Берману грех жаловаться.

– Мама, все не так просто.

У Рут сердце болело за сына: Берни выглядел изможденным.

– Дорогой, а ты не думал, что, возможно, сам все усложняешь?

– Я подумаю. На досуге, – с невеселой улыбкой пообещал Берни.

Через три дня Рут улетела в Сан-Диего к мужу, и он впервые искренне сожалел об этом. В последнее время мать очень изменилась, даже Меган успела к ней привязаться.

– Берни, твоя мама удивительная женщина!

– Не поверишь, но она сказала то же самое о тебе, – рассмеялся Берни.

Это была первая ночь, которую они могли провести вместе, в одной постели.

– Я очень уважаю ее. И знаешь, она тебя очень любит.

Берни очень порадовали ее слова, а Мег была счастлива, что между ней и теперь уже всей его семьей сложились добрые отношения. Самого же главу этой семьи она обожала и, едва с ним расставшись, начала скучать.

– У меня такое ощущение, будто мы не виделись целую вечность, – прошептал Берни, уткнувшись носом ей в шею.

Он изголодался по ее телу, прикосновениям ее рук, ощущению ее кожи под своими руками. Они занимались любовью, потом наслаждались объятиями, пока не зазвонил телефон.

Меган вздохнула и, с виноватым видом отстранившись от Берни, потянулась к трубке. Сегодня была ее очередь дежурить. Берни не хотелось ее отпускать, он прижался к ней и стал ласкать ее сосок.

– Милый, мне нужно…

– Ну хотя бы сегодня… Если ты не ответишь, они позвонят Патрику.

– Они могут его не найти.

Как ни любила Мег Берни, это не позволяло ей безответственно относиться к своей работе. После четвертого звонка она все-таки сняла трубку. К ее телу все еще льнул аромат их страсти. Берни придвинулся к ней и просунул руку в промежность сзади.

– Доктор Джонс. Слушаю вас, – голос ее прозвучал чуть сбивчиво от ощущений, которые дарили ей его руки. Но уже через мгновение, выслушав то, что ей сказали, она, позабыв о сексе, вскочила с кровати и схватила джинсы. – Скоро буду. Вызовите анестезиолога.

Меган положила трубку и повернулась к Берни. Придется сказать все как есть, не время ходить вокруг да около.

– Что там случилось?

– Берни, милый… – она заплакала. Как же трудно сообщать такое! – Это Джил. – У него внутри все сжалось. – Она ехала на велосипеде, и ее сбила машина.

Меган продолжала одеваться, а Берни смотрел на нее так, словно не понимал ни слова. Меган протянула руки и погладила его по лицу. В это невозможно поверить! Неужели Господь мог поступить с ним так жестоко еще раз! И вдруг его словно прорвало:

– Черт побери, Меган, что с ней?

Он кричал на нее, а она хотела поскорее уйти, поехать в больницу и осмотреть Джил.

– Пока не знаю. Рана на голове, переломы… Хирурга уже вызвали…

– О боже…

Берни закрыл лицо руками. Мег протянула ему джинсы, принесла обувь.

– Соберись! Не время раскисать. Мы должны ехать. Возможно, все не так страшно.

Она помогла ему одеться, они выбежали на улицу, и Меган завела машину. Берни сидел, уставившись в пространство застывшим взглядом. Она попыталась как-то его расшевелить, но он лишь спросил:

– Ты знаешь, как это произошло? – у него был такой вид, словно он умер, да и чувствовал он себя примерно так же. – Почему?

По крайней мере хоть что-то говорит. Мег гнала машину со скоростью почти сто миль в час и молилась, чтобы появились полицейские и дали ей эскорт.

Медсестра по телефону сказала Мег, что девочка в реанимации, они делают все возможное.

– А мы с тобой в это время занимались сексом. Бог меня наказывает! – вдруг зло сказал Берни.

У Мег защипало в глазах от слез, и она еще сильнее вдавила в пол педаль газа.

– Почему ты во всем винишь себя? Да, мы занимались любовью, и это нормально для любящих друг друга!

– Нет, я не имел права предавать Лиз и… – он зарыдал, не в силах продолжать.

Его слова задели Мег за живое, но она продолжала его разубеждать, чтобы не дать окончательно сорваться.

Подъезжая к стоянке возле больницы, она предупредила:

– Как только мы остановимся, я сразу побегу, а ты припаркуй машину и жди в приемном покое, ладно? Как только что-нибудь узнаю, сразу к тебе спущусь.

Автомобиль остановился, и Мег посмотрела на Берни:

– Молись за нее, просто молись. Я тебя люблю.

Через мгновение ее уже не было.

Меган вернулась примерно через полчаса – в зеленом хирургическом костюме, в шапочке, маске и бахилах.

– Сейчас там ортопед. Она подключена к аппаратуре. Из Сан-Франциско летят на вертолете два детских хирурга. Это пока все.

Берни понял, что это означает, и еле слышно спросил:

– Мег, она не выкарабкается?

Он уже позвонил миссис Пиппин, но рыдал так, что та с трудом его понимала. Она попросила его взять себя в руки и сказала, что будет ждать новостей у телефона.

Меган видела по глазам Берни, что он во всем винит себя и страдает от этого. Ей хотелось успокоить его, сказать, что это не его вина и что никто никого предавал, но сейчас было не время и не место для подобных разговоров. Все потом.

– Надо надеяться и молиться. Просто держи это в голове.

Но что, если она не выживет? Берни не мог выкинуть из головы эту мысль. Меган ушла, а он сел и обмяк на стуле, словно тряпичная кукла. Медсестра принесла ему стакан воды, но он не мог даже пить. Это напомнило ему тот день, когда доктор Йоханссен сказал, что у Лиз рак.

Приземлились вертолеты, и через минуту в вестибюль вошли два хирурга и сразу поднялись в реанимацию. К операции уже все было готово. Ассистировали им местный ортопед и Меган. На всякий случай был вызван и нейрохирург, но травма головы оказалась не такой серьезной, как они опасались вначале. Больше всего пострадало бедро и нижний отдел позвоночника. Перелом руки опасений не вызывал. В каком-то смысле Джил повезло: будь трещина в позвоночнике на полдюйма глубже, она бы навсегда осталась парализованной ниже талии.

Операция продолжалась четыре часа. К тому моменту, когда Меган вышла в приемный покой, Берни был на грани истерики. Мег обняла его и попыталась успокоить:

– Все закончилось. С ней все будет хорошо, дорогой, все хорошо.

К середине следующего дня стало известно, что Джил снова сможет ходить. На это потребуется много времени и долгая реабилитация, но и ходить, и бегать, и играть, и танцевать она будет. Услышав это, Берни заплакал от счастья, не скрывая слез. Он смотрел на спящую Джил, плакал и не мог остановиться.

Проснувшись, девочка слабо улыбнулась отцу и посмотрела на Меган.

– Дорогая, как у нас дела? – мягко спросила та.

– Больно… – пожаловалась Джил.

– Какое-то время еще поболит, но ты и глазом моргнуть не успеешь, как снова будешь бегать по улице.

Джил неуверенно слушала Меган, как будто не особенно рассчитывала на это. Она и Берни, не таясь, держались за руки, а другой ладонью он поглаживал ручку дочери.

Берни и Меган вместе позвонили его родителям. Те, конечно, были потрясены, но Меган поделилась с мистером Файном подробностями, и ему они тоже внушали оптимизм.

– Девочке очень повезло, – сказал он с облегчением. – На мой взгляд, все сделано правильно.

Потом они с Берни вышли из больницы перекусить и обсудить план действий на ближайшие месяцы. Джил предстояло провести в больнице по меньшей мере шесть недель, после этого она еще долго будет передвигаться в инвалидной коляске и не сможет преодолеть лестницу в их доме в Сан-Франциско. Миссис Пиппин поднять или спустить коляску тоже не под силу. По-видимому, им придется остаться в Напе. Берни такой вариант более чем устраивал, и не только по этой причине.

– Почему бы вам не пожить здесь? – предложила Меган. – По крайней мере в этом доме нет лестниц. В школу Джил все равно не сможет ходить, но ты можешь нанять ей преподавателя для домашнего обучения.

Берни некоторое время молчал и вдруг улыбнулся. Все встало на свои места. Многое внезапно стало ясным. Глядя на Меган, он вспомнил, как накричал на нее.

– Прости меня: я был не в себе, не понимал, что творю. Я чувствовал себя виноватым, и это давно не давало мне покоя. Но теперь я знаю, что был не прав.

– Все в порядке, – прошептала Меган. Она все понимала.

– Порой меня мучает совесть за то, что так сильно тебя люблю… как будто мне нельзя никого любить, как будто я должен оставаться верным ей… Но ее больше нет, а я жив и люблю тебя.

– Да. Я все это знаю, но ты не должен себя винить. Когда-нибудь это пройдет.

Самое странное было в том, что Берни внезапно понял, что больше не чувствует себя виноватым, это прошло. Он больше не корил себя за любовь к Меган. И сколько бы он ни хранил в гардеробной вещи Лиз, как бы сильно он ни любил ее в прошлом, ее больше нет.

Виновных в происшествии с Джил не было, девочка сама нарушила правила перехода улицы, но от этого никому не было легче.

– Почему мы не можем вернуться в Сан-Франциско?

Джил переживала из-за того, что пропускает школу и не видится с друзьями. Для Алекса уже подобрали детский сад, но теперь все планы повисли в воздухе.

– Дорогая, мы не можем вернуться: тебе не под силу подниматься по лестнице, а миссис Пиппин не поднимет тебя вместе с коляской. Здесь ты по крайней мере сможешь бывать на улице. Что касается занятий, мы найдем тебе преподавателя, так что от сверстников не отстанешь.

Девочка очень расстроилась, что лето для нее испорчено, но происшествие чуть было не разрушило всю ее жизнь, и Берни благодарил судьбу за то, что этого не случилось.

– Бабушка Рут вернется?

– Да, если хочешь.

Пока что вся их жизнь была словно поставлена на паузу.

Джил слабо улыбнулась. Меган проводила с ней почти все свободное от работы время, они подолгу разговаривали, и это их очень сблизило. Желание противостоять Мег пропало у Джил примерно в то же время, когда у Берни исчезло чувство вины. Он чувствовал умиротворение, какого давно не испытывал, пока Пол Берман не ошеломил его своим звонком.

– Бернард, хочу вас поздравить, у меня для вас хорошие новости. Через месяц я выхожу на пенсию, и совет директоров единогласно принял мое предложение передать мое место вам, а вместо вас в Сан-Франциско отправится Джоан Мериел из «Сакса», которую мы наняли. Она прибудет к вам через две недели. Успеете закруглиться к этому времени?

У Берни замерло сердце. Две недели? Всего две недели на то, чтобы попрощаться с Меган? Разве он способен на это? А как быть с Джил? Она еще несколько месяцев не сможет никуда переехать, но сейчас речь не об этом. Берни понял, что должен рассказать все Полу, откладывать дальше не имело смысла.

– Мне давно следовало это сказать, и если бы я знал, что вы собираетесь на пенсию, то так бы и поступил. Я не могу принять это предложение.

– Как не можете? – опешил Пол Берман. – Что вы хотите этим сказать? Вы шли к этой должности почти двадцать лет.

– Да, я знаю, но после смерти Лиз в моей жизни многое изменилось. Я намерен остаться в Калифорнии.

«Потому что не могу уехать от Меган. И от мечты, которая зародилась благодаря ей».

Берман вдруг всполошился:

– Вам предложили работу в другом месте? В «Нейман Маркус»? В «Магнин»? Где?

У Бермана в голове не укладывалось, что Берни может перейти в другой магазин, но, возможно, ему сделали такое предложение, о которого невозможно было отказаться. Однако Берни быстро его успокоил:

– Пол, я бы никогда не поступил так с вами. Вы знаете, как я предан нашему делу и вам лично. Дело совсем в другом. Я собираюсь кое-что изменить в своей жизни, и есть дело, которым я смогу заниматься именно здесь.

– Не представляю, чем там можно заниматься еще! В нашем бизнесе Нью-Йорк – главное место.

– Нет, это не так. Я хочу открыть собственное дело.

В трубке повисло молчание, настолько был ошеломлен Берман.

– Что за дело?

– Магазин, небольшой универсальный магазин в долине Напа, – Берни почувствовал себя свободным человеком уже оттого, что произнес эти слова вслух, из его тела уходило напряжение последних месяцев. – Он не будет вашим конкурентом, но я хочу сделать нечто совершенно особенное.

– Вы уже предприняли какие-то шаги?

– Нет. Сначала мне нужно было принять решение по поводу «Уольфс».

– Почему бы вам не заниматься и тем и другим? – Берни понял, что Пол в отчаянии. – Откройте там магазин, найдите грамотного управляющего, а потом вернитесь сюда и займите место, которое ваше по праву.

– Да, совсем недавно я был бы счастлив получить это предложение, но все изменилось. Я должен остаться здесь.

– Вы всех нас режете без ножа.

– Извините, Пол, я не хотел вас расстроить или поставить в неловкое положение, – Берни улыбнулся. – Похоже, вам придется повременить с пенсией, рановато еще на покой.

– Мое тело с вами не согласно, особенно этим утром.

– Простите. Я сожалею, что так получилось, но это окончательное решение.

Берни был счастлив, что наконец-то все сомнения устранены. Закончив разговор с Берманом, он еще долго сидел в своем кабинете в умиротворенном молчании. Через две недели прибудет его замена, через две недели он станет свободным… после многих лет работы на «Уольфс». Он сможет открыть свой собственный магазин… но сначала нужно кое-что сделать. Как только наступило время обеденного перерыва, Берни поспешно вышел из магазина.

Дом встретил его гробовой тишиной. Эта тишина была такой же мучительной, как всегда с тех пор, как умерла Лиз. Он все еще подспудно ожидал найти ее здесь, увидеть ее улыбающееся красивое лицо, когда она выходит из кухни, откидывает волосы за плечо и вытирает руки о фартук, но никого не было. И ничего. Уже два года. Все кончено, и все прежние мечты ушли в прошлое вместе с ней. Пришло время жить по-новому, строить другие планы, осуществлять мечты. С бешено колотившимся сердцем Берни вытащил коробки в прихожую, а потом перенес в спальню. Здесь он ненадолго присел на их кровать, но быстро встал. Нужно сделать все поскорее, пока не начал ее вспоминать, пока не вдохнул слишком глубоко аромат ушедшего прошлого.

Берни принялся доставать одежду Лиз из шкафа. Даже не снимая вещи с плечиков, он просто брал их из шкафа по несколько штук за раз, как делают грузчики на их складе, и укладывал в коробки вместе с туфлями, свитерами и сумочками. Он оставил только ее свадебное платье и прекрасный туалет, купленный для премьеры в опере: возможно, когда-нибудь Джил будет рада это надеть. Все остальное спустя час лежало в шести больших коробках в прихожей. Оставалось спустить коробки вниз, к машине, и погрузить. Потом Берни в последний раз зашел в дом. Он собирался его продать: без Лиз здесь не осталось ничего, что было бы ему дорого. Это Лиз придавала очарование всему их существованию.

Берни осторожно закрыл дверь гардеробной. Теперь там ничего не осталось, кроме двух платьев, упакованных в пластиковые чехлы из «Уольфс». Полки были пусты. Лиз теперь не нужна одежда. В последний раз окинув взглядом опустевший дом, Берни без сожаления покинул его и вышел наружу, на солнечный свет.

До благотворительного магазина было всего несколько минут езды. Берни знал его, потому что Лиз когда-то отвозила туда одежду, из которой выросла Джил. Она считала, что нельзя выбрасывать ставшие ненужными вещи, они могут пригодиться кому-то другому. За прилавком стояла улыбчивая общительная женщина. Она пыталась вручить Берни чек за щедрое пожертвование, но он отказался, только грустно улыбнулся ей и ушел.

Теперь он смотрел на «Уольфс» другими глазами, магазин больше не казался ему родным. Он всегда принадлежал Полу Берману, совету директоров в Нью-Йорке, но Берни этого не осознавал. И только теперь, когда собрался уходить, это понял. И все равно было больно, но Берни был к этому готов.

В тот день Берни ушел из магазина раньше обычного, предстояло многое сделать. Купив кое-что, он в радостном возбуждении поехал в сторону моста Золотые Ворота. На шесть часов у него была назначена встреча с агентом по недвижимости, и, чтобы успеть, он должен был мчаться как сумасшедший. Из-за плотного движения в Сан-Рафаэле он добрался до места с двадцатиминутным опозданием, но агент все еще его ждала, как и дом, который показала ему Меган. За это время на него даже снизили цену.

– Вы будете жить там с семьей? – уточнила риелтор, заполняя бланки документов.

Берни уже выписал ей чек в качестве задатка, и теперь ему не терпелось взяться за дело, чтобы собрать оставшуюся сумму.

– Не совсем.

Ему еще предстояло получить разрешение на коммерческое использование дома, но говорить об этом с агентом не хотелось.

– Это будет прекрасная недвижимость для сдачи в аренду, если приложить немного усилий.

Берни улыбнулся:

– Я тоже так думаю.

К семи часам вечера все было готово. Берни пошел позвонить Меган из телефона-автомата. В надежде, что дежурит она, а не Патрик, позвонил в диспетчерскую. Сухой официальный голос сообщил, что доктор Джонс находится в кабинете неотложной помощи, но они могут вызвать ее по пейджеру, если он назовет свое имя, имя и возраст ребенка и скажет, что случилось. Берни назвался мистером Смитом, отцом девятилетнего мальчика по имени Джордж, который сломал руку.

– Я могу просто подойти к ней в кабинет неотложной помощи? У него очень болит рука.

Берни было стыдно за то, что лжет, но это ведь ради благой цели. Оператор пообещала передать доктору Джонс, что ее ожидает мистер Смит с сыном.

– Благодарю вас, – сказал Берни, стараясь, чтобы в его голос не прокралась улыбка.

Повесив трубку, он поспешил к машине. Войдя в вестибюль больницы, Берни сразу увидел Мег – она стояла к нему спиной у ресепшена. При виде ее он улыбнулся, казалось, всем телом. Блестящие черные волосы и высокая стройная фигура – это именно то, что он весь день мечтал увидеть. Он подошел к ней и слегка хлопнул по заду. Мег вздрогнула, а потом обернулась, стараясь придать себе самый серьезный вид.

– Привет. Я ждала пациента.

– Спорим, я знаю, кого?

– Нет, ты не можешь знать, я сама еще с ним не встречалась.

Берни наклонился к ней и прошептал на ухо:

– Мистер Смит?

– Да… откуда ты? – она покраснела. – Берни! Это ты меня разыграл?

Меган вовсе не рассердилась, хотя Берни раньше никогда себе такого не позволял.

– Ты имеешь в виду маленького Джорджа со сломанной рукой?

– Берни! – она погрозила ему пальцем, а он мягко потянул ее за собой в смотровую. – Это недопустимо! Помнишь притчу про мальчика, который кричал «Волк»?

– Он кричал «Уольфс», а я там больше не работаю.

– Что-о? – теперь она была по-настоящему ошарашена. – Что ты сказал?

– Я сегодня уволился.

Берни был страшно доволен и больше походил на мальчишку, чем воображаемый Джордж.

– Но почему? Что-то случилось?

– Да, – он засмеялся. – Пол Берман хотел выйти на пенсию и предложил мне занять его место.

– Ты серьезно? Почему же ты отказался? Это же именно то, ради чего ты всю жизнь работал!

– Берман сказал то же самое.

Берни что-то пытался нащупать в кармане, и вид у него при этом был совершенно счастливый, а Меган по-прежнему смотрела на него в недоумении.

– Но почему? Почему ты не…

Он посмотрел ей в глаза:

– Я сказал Полу, что открываю свой собственный магазин. В долине Напа.

Меган изумилась еще больше, если такое вообще возможно, а Берни сиял от счастья и гордости.

– Берни Файн, ты серьезно, или у тебя поехала крыша?

– И то и другое, но об этом мы поговорим позже. А сейчас я хочу тебе кое-что показать.

Ему еще предстояло ей сказать, что он купил тот самый дом для своего будущего магазина, но сначала нужно было сделать еще кое-что. Он очень тщательно и вдумчиво выбирал эту вещь после того, как ушел из своего кабинета. Берни протянул Меган маленькую коробочку, завернутую в подарочную бумагу. Она посмотрела на нее с подозрением и даже с опаской:

– Что это?

– Очень, очень маленький паук «черная вдова». Так что открывай коробочку осторожно.

Берни рассмеялся, как мальчишка, а Меган стала дрожащими руками разворачивать бумагу. В руках у нее оказался черный бархатный футляр с логотипом всемирно известного ювелира.

– Берни, что это?

Он стоял очень близко, нежно касаясь ее шелковистых черных волос. Тихо, чтобы его слышала только Меган, он сказал:

– Это, любовь моя, начало новой жизни.

Он щелкнул кнопкой, коробочка открылась, и Меган ахнула. Внутри лежало прекрасное кольцо с изумрудом, окруженным мелкими удлиненными бриллиантами. Прекрасное кольцо с красивым камнем, изумруд, казалось, был специально создан для нее. Берни не хотел, чтобы у Меган было такое же кольцо, как у Лиз. Это была совершенно новая жизнь, и теперь он был к ней готов.

По щекам Меган текли слезы. Берни надел кольцо ей на палец, поцеловал ее и сказал:

– Мег, я тебя люблю. Ты выйдешь за меня замуж?

– Почему ты все это делаешь? Увольняешься с работы, делаешь мне предложение, решаешь открыть магазин… Нельзя принимать такие решения вот так, за один день. Это безумие!

– Ты же знаешь, что все эти решения зрели уже много месяцев. Просто мне понадобилось время, чтобы все продумать, осознать и предпринять какие-то реальные шаги, и вот это время пришло.

Она посмотрела ему в глаза с радостью и немного со страхом. Это был мужчина, которого она могла ждать сколько угодно.

– А как же Джил?

Берни удивился:

– А что с ней не так?

– Ты не подумал, что сначала нужно было спросить у нее?

– Ей придется смириться и принять то, что я решил.

Берни не сомневался в своей правоте, но Меган стояла на своем:

– А я считаю, что мы должны поставить ее в известность до того, как все свершится.

Они долго спорили, но в конце концов Берни согласился подняться в палату к Джил и обсудить этот вопрос с ней, хотя и боялся, что девочка к этому еще не готова. Он так волновался, что Джил, как только они с Меган вошли в ее палату, сразу почувствовала в нем что-то странное. А на ресницах Меган и вовсе блестели слезы.

– Что-то случилось? – спросила она с тревогой.

Меган быстро покачала головой:

– Нет-нет, все в порядке. Мы просто хотим с тобой посоветоваться.

Она спрятала левую руку в карман белого халата, чтобы Джил не увидела кольцо раньше времени.

– О чем?

Слова Мег заинтриговали Джил, и она сразу почувствовала себя очень важной персоной. Впрочем, она и была важной. Для них обоих.

Меган посмотрела на Берни. Он подошел ближе к дочери, остановился возле кровати и взял ее за руку.

– Дорогая, мы с Меган хотим пожениться, и нам важно знать, как ты к этому относишься.

Повисло долгое напряженное молчание. Берни затаил дыхание. Джил посмотрела на них обоих, потом откинулась на подушки, и по ее лицу медленно расплылась улыбка.

– И вы что, решили спросить у меня разрешение? Как здорово! Вау!

– Ну так что?

– Прямо не знаю, что и сказать… – Джил изобразила задумчивость. – А знаете, я, пожалуй, не против. Папа, ты хоть кольцо-то приготовил?

Взрослые облегченно вздохнули, и все трое рассмеялись.

– Да, я подарил кольцо, но Меган не дала согласия, пока мы не поговорим с тобой.

– И когда свадьба? – поинтересовалась Джил.

Меган рассмеялась:

– Об этом я даже пока не думала, слишком много событий произошло сегодня.

– И это еще не все.

Берни рассказал дочери, что уходит из «Уольфс», а потом поведал обеим, что надумал купить дом и открыть в нем магазин. И Меган, и Джил воззрились на него в изумлении. Девочка в восторге захлопала в ладоши:

– И мы переедем в Напу?

– Да. По дороге сюда я даже подумал о названии для нашего магазина.

Джил и Меган застыли в ожидании.

– Я думал о тебе и Алексе, обо всем хорошем, что произошло за то время, пока жил здесь, о прекрасных мгновениях моей жизни, и вот что пришло мне на ум, – Берни взял за руку Меган, почувствовал кольцо на ее пальце и улыбнулся им обеим. – Что, если наш магазин будет называться «Только лучшее»?

– Мне нравится, – довольно улыбнулась Меган, а Джил взвизгнула от восторга. Теперь ее даже не слишком угнетала перспектива застрять в больнице.

– Мег, ничего, если подружка невесты поедет в церковь в инвалидном кресле?

Меган улыбнулась со слезами счастья на глазах и кивнула:

– Да хоть на носилках.

Берни наклонился к невесте и поцеловал ее.

– Меган Джонс, я тебя люблю.

– А я люблю вас всех, – прошептала Меган, переводя взгляд с жениха на его дочь и помня об Алексе. – И название мне очень нравится: «Только лучшее».

Разве можно точнее описать все, что произошло с Берни, после того как он встретил Меган?..

Герой нравоучительного романа о детях «Маленький лорд Фаунтлерой» (1886) американской писательницы Ф. Э. Бернетт (1849–1924). – Здесь и далее примеч. ред.

Самый важный из отмечаемых во время поста дней покаяния и отпущения грехов.