Полдень. На улице стояла прохладная, даже знобящая погода, по крайней мере, так показалось Саше Боровскому, когда он вышел к пруду подышать свежим воздухом. Должно быть, он подумал так из-за порывистого осеннего ветра или из-за мокрых туч, которые создавали неприятное ощущение скорого дождя. Будучи легко одетым, Александр слегка озяб, поэтому попросил принести ему горячего чая перед тем как пойти к отцу.

«Для чего же я понадобился вечно занятому папе? — размышлял он, почесывая острый нос. — Быть может, я провинился, или же, напротив, преуспел?».

Оба тезиса были верны лишь наполовину, оттого Боровский находился в лёгком смятении или, вернее сказать, предвкушении назревавшей беседы. Он взглянул на чудесные часы, стоящие в гостиной возле стойки с кочергами, и проверил время. Двенадцать часов одиннадцать минут. К отцу он должен явиться в половину первого. Саша удобно устроился в кресле. Расслабившись, он погрузился в раздумья, пытаясь выяснить причину странного внимания к его персоне. Это внимание было так непривычно для него, что даже забавно.

«Гувернёр оставался доволен моей учёбой, насколько мне известно, — размышлял он вслух. — Шалости мои безвредны и последние из них не исключение, из-за них отец бы не выкроил мне своё драгоценное время. Возможно, дело вовсе не во мне, а беда пришла извне? — он начал негодовать. — Если вспомнить былое, отец часто уезжал из Осёдлого, оставляя хозяйство на своих личных «бюрократов». Тогда стоит ли мне опасаться, что папенька решил будто я вырос для столь «достойнейшей» участи?». Он выдержал паузу, так как ему принесли обещанный чай. Отхлебнув живительного напитка, он поблагодарил милую служанку и продолжил: «Чтобы отец признал меня достойным? — проговорил он удивленным тоном. — Да скорее покойный пастух Колька приведёт стадо мохнатых бестий (так он называл овец в силу личной неприязни), нежели случится так, что меня посчитают небезнадёжным. На эту роль больше сгодилась бы Таня, не будь она так молода и простодушна. Но мне ли говорить о простодушии? Человеку, что редко делал лишний шаг из поместья и долгое время верил россказням няньки о призраках местного озера, — на его лице проскочила добрая ухмылка. — Чем больше думаю, тем неприятней становится итог. Нет сомнений в том, что разговор будет «приятным», однако связано ли это лично со мной не ясно».

Он расчёсывал непослушные чернявые волосы и тихонько попивал чай, отдающий горечью и ещё каким-то странным привкусом. «Хм-м, неужто чаёк прямиком из маминых запасов? Похоже, следует снова сходить в кладовку и отложить их в дальний угол, чтобы не находили». Боровский снова отпил из фарфоровой чашки и взглянул на стрелки часов, что так ловко бегали по циферблату. Время было без двух минут половина первого. Быстро допив чай, он поставил блюдечко на столик подле кресла и спокойным шагом пошёл к отцовскому кабинету. К назначенному времени он уже стоял перед дверью, но в силу характера не удержался, чтобы постоять перед ней чуть подольше. Ему хотелось немного разгорячить отцовский нрав, чтобы было не так скучно. Прошло полторы минуты, и лишь после Боровский удосужился постучаться.

— Войдите, — ответил басистый угрожающий голос. — Ты опоздал.

— Прошу меня простить, но у Вас, папа, так много кабинетов, что я слегка растерялся и зашёл не туда.

Саша произнёс это в привычной смешливой манере, пока его отец грозно взглянул на него, жадно вдохнув воздух.

— Сегодня весьма пасмурно и зябко, тебе не кажется, отец?

— У меня нет свободного времени, чтобы оценивать погоду… в отличие от тебя. Присядь, — указал он на стул.

— Да, сегодня я могу позволить себе такую роскошь. Видишь ли, месье Пьеру не здоровится, поэтому, к сожалению, занятия отменили.

— Ты как всегда язвишь, Саша, — тяжело выдохнув, сказал он.

— Вовсе нет, ещё даже не начинал, — слегка помрачнел Боровский.

— Мне известно, отчего месье Пьер не в самом лучшем расположении духа. В этом году уже третьему гувернёру становится не по себе от твоей учёбы.

— Год? Казалось, лишь недавно месье Гастон учил меня играть на пианино, а уже прошёл целый год, — будто восхитился он.

— Я бы сделал акцент на слове «третий», — слегка улыбнувшись, или же оскалившись, сказал отец. — Что на этот раз пришлось перенести гувернёру?

— Ты преувеличиваешь. Это было рядовое занятие, на котором месье Пьер вскользь затронул философию Абеляра, о которой я изъявил желание узнать побольше. Вот и всё.

— А месье Пьер рассказал мне немного иную интерпретацию события, отличающуюся большим количеством деталей. Он сказал, цитирую: «Более дотошного, грубого и эгоцентричного человека мне видеть не приходилось». По его словам, ты выпытывал у него все тонкости философии Абеляра и разводил демагогию о ней, а после упрекнул в том, что он неправильно уловил суть его концептуализма и, продолжая измываться таким образом, довёл его до срыва. Ты сказал, что более некомпетентного преподавателя не видел и выгнал его обдумывать своё поведение.

Он поправил очки, при этом помассировав переносицу. Его уже долгое время мучила мигрень.

В кабинете на какое-то время повисло молчание. Боровский с отвлечённым видом разглядывал добротный шкаф, забитый документами, свёртками бумаг и папками, перетянутыми бечёвкой. Он перекидывал взгляд чёрных глаз с полки на полку, любуясь красивыми обложками книг и читая их названия, стараясь приметить что-нибудь интересное. Казалось, ему не было никакого дела до предстоящих нотаций отца, на его лице была видна некая отрешённость от этих мелких бытовых проблем, как будто они его не касались или касались, но были настолько незначительны и скучны, что было лень тратить на них хоть грамм усилий. Но когда он взглянул в глаза отцу, его передёрнуло, он выпрямился и подобающим образом сел. Глаза его стали бегать по комнате, а по лбу тонкой струйкой побежал пот. Этот взгляд был хорошо ему знаком, и он не предвещал ничего хорошего.

— Знаешь, что в тебе доставляет больше всего хлопот, Саша?

«То, что я проявляю признаки жизнедеятельности», — промелькнуло у него в голове.

— Больше всего доставляет хлопот твой упрямый, но вместе с тем язвительный нрав, с которым я уже даже не способен совладать. Ты смышлёный мальчик, быстро учишься… Должно быть, это моя ошибка, что я до сих пор обходился гувернёрами, которые с твоего четырнадцатилетия не выдерживают у нас более полугода. Поэтому, я пришёл к выводу, что они тебе больше не нужны.

Саша от неожиданности не мог и слова сказать, казалось, любой на его месте должен был наполниться счастьем, но только не он. Хоть отроду ему всего ничего — семнадцать лет, но вздорный характер отца он знал хорошо, от этого улыбка напрочь отказывалась появляться на его миловидном лице. Боровский уже давно сформировал некий девиз родного дома: «Никогда не во благо мальчику Саше», и этой простой фразе, как он считал, отец следовал безукоризненно. Он не был обижен, он принял это и сам понимал, что, возможно, это даже справедливо. Будь Боровский на месте своего отца, то вполне мог бы использовать такие же методы, но проблема была глубже.

— Я полагаю, ты придумал для меня нечто более изощрённое, чем посылать всё новых гувернёров? — с опаской и одновременно с невозмутимостью спросил Боровский.

— Ты говоришь так, будто я хочу тебя изжить. Я давно наблюдаю, что тебе слишком тесно в стенах родного дома, поэтому я думаю, что тебе следует пожить вне Осёдлого какое-то время.

— Хочешь отправить меня на эту зиму к тётушке, чтобы я грелся от её преинтересных историй о далёкой молодости и разврате молодух? Я, может, и сговорчивый, но не настолько. Даже мне уже в двадцать девятый раз становится в тягость слушать историю о том, как бравое семейство Боровских бежало из Москвы, когда «надутый карлик» подступал. Цитата прямиком из первоисточника, между прочим.

— Нет, любезная тётушка, к сожалению, совсем плоха здоровьем. И мне не хотелось бы посылать к ней такой заряженный ствол, как ты… поэтому вместо этого, ты поживешь в Санкт-Петербурге в арендованном доме. Дом весьма хорош, так что твои тонкие чувства эстета задеты не будут. Вместе с тобой поедет Марья Петровна… с ней сподручней, — добавил он. — Отправляешься послезавтра, собрать твои вещи я уже приказал, — непринуждённо сказал он, расписываясь в кипе бумаг.

Боровский вскипел от ярости. Он надулся как пузырь, пытаясь выудить из себя хоть что-то, но слизкий ком в горле перебил дыхание. «Я ожидал много, но так прямо избавится от меня? Браво, папа! — прокричал он в уме. — Далеко же ты меня забросил, и так филигранно, слов нет!».

— И что же мне делать в столице?

— Я пристроил тебя в университет. Я не хочу, чтобы ты считал это ссылкой… это урок. Ты должен понять, каково это жить самому и как лучше использовать эту вещицу, что болтается у тебя на плечах.

— Как великодушно с твоей стороны. Полагаю, от такого манящего предложения я не в силах отказаться?

— Оно слишком привлекательно, — в голосе отца промелькнула язвительность.

— Определено. Ну что ж, спасибо, что хоть оставил время попрощаться с сестрой и матушкой. Пожалуй, если это всё, то я откланяюсь.

Пару секунд он взглядом сверлил квадратное лицо отца. После ровным шагом вышел из кабинета, не опуская головы, а напротив задрав её повыше. По дороге ему встретилась его мать, Любовь Макаровна, которой он отвесил лёгкий поклон, при этом не сказал ни слова. Слова, что вертелись у него на языке были слишком эмоциональны, но должное воспитание не позволяло ему произносить их вслух. Любовь Макаровна молча пропустила сына, понимая, что после разговора с отцом тот не в духе. Убрав золотистые волосы за ухо, она зашла в кабинет своего мужа.

— Скоро обед, — сказала она ласковым голосом. — Ты придёшь?

— Да, конечно.

— Как прошёл разговор? — обеспокоенно спросила она.

— С ним слишком сложно, ума не приложу, что вертится у него в черепушке. Почему же Таня у нас совсем иная? Оттого что девочка? — спросил он, протирая уставшие глаза

— Скорее оттого, что пошла в меня, — мило посмеявшись, произнесла женщина.

— Но и в меня он явно не пошёл. Я в его возрасте был куда самостоятельней, на всё имел своё мнение, а он… с самого детства во всём повинуется родительской руке. Без всякой мысли. Даже сейчас, мог бы и возразить для приличия. Он очень способный, от этого прочие увлечения, свойственные его сверстникам лишь наводят на него тоску. Помнишь ведь, как раньше днями напролёт он мял постель, маясь от безделья? Ах, с годами эта скука будет становится лишь сильнее, а я уже буду не в авторитете, — сказал он, почесывая бакенбарды, обрамляющие угловатое лицо.

— И чем же ты ему на этот раз пригрозил?

— Угрозы кончились… пришла пора действий. Я отправил его в Санкт-Петербург, чтобы поучился уму разуму.

Любовь Макаровна удивилась столь решительным мерам. Её голубые глаза твёрдо смотрели на мужа, а прекрасные, слегка надутые от возмущения губы хотели заговорить, но так и не решились.

— Это окончательное решение? — пересилив, спросила она.

Он кивнул могучей головой и вновь направил угольный взгляд к излюбленным бумагам.

— Тогда я пойду… надеюсь, увидимся на обеде.

Её тоненькие кукольные ножки, спрятанные под платьем, обвитым кружевами, уверенно топали по коридору, разнося этот звук по всему дому.

Боровский вышел на улицу, чтобы охладить свой пыл. Он глубоко вздохнул, наполнив лёгкие хвойным воздухом и успокоился. Стоя напротив пруда, по которому уже разносилась рябь от скорого дождя, он вновь окунулся в себя, словно в ледяную воду.

«Когда в последний раз я бывал в столице? Нет, вопрос неверен… Бывал ли я в ней вообще? Быть может, в далёком детстве, настолько далёком, что вспомнить эти фрагменты невозможно. Хотя я почти ничего не помню из своего детства. В нём совершенно нет отца, иногда всплывает мамина игра на фортепиано, которую я никогда не любил, так как она означала, что в доме гости, которых следует развлекать… часто видится силуэт Тани, с которой мы бегали по сосновым борам вместе с Марьей Петровной… Марья Петровна? Да, думаю, что её доброе лицо и лоснящиеся щёки почти всегда имеют место в моей подкорке… Я точно был близ Санкт-Петербурга у родственников, и был довольно долго. Там мои двоюродный брат и сёстры, с которыми мне приходилось коротать свои будни, ужасно скучные будни. Как мог он так со мной поступить? Как может он смотреть на меня этим леденящим взглядом, таким бездушным, таким безразличным, таким мёртвым?».

Невольно его голову заполонили дурные мысли, его окружила приторно терпкая аура, которая словно вязкая смола заполоняла горло, вливаясь внутрь. Он расхаживал вокруг пруда, срывая хрустящие листья и пуская их в вольное плавание по волнам. Дуновение ветров колыхало его чёрное пальто и развивало обмотанный вокруг жилистой шеи шарф, словно то бельё, которое только что пошла собирать молодая девушка с тоненькой верёвки позади флигеля. Она несла тазик в крепких руках, на которых проступали венки, придерживая его одной рукой. На пробивающихся сквозь тучи лучиках её смуглая кожа казалась гораздо красивее, а карие глаза блестели. Взглянув на неё, Боровский невольно засмущался, не в состоянии отвести зоркого взгляда, и вдруг ему захотелось подойти к ней. Белый платок на шелковистых русых волосах крепко держался на её голове, а серое плохо сшитое платьице на ней выглядело куда краше, чем дорогие обшитые бархатом тряпки на величественных «леди». «Здравствуй», — произнёс он, когда она развешивала скатерть. Сказать, что она удивилась — не сказать ничего. Словно кошка, она встала на дыбы, опрокинув тазик с бельём, который Александр ловко успел перехватить в воздухе.

— Добрый день, Александр Александрович, — проговорила она сквозь громкое биение сердца.

— Полагаю, это твоё, — он передал её мокрый тазик, промочивший его рукав.

— Да, большое Вам спасибо. Ах, ради Бога, простите меня… Ваш рукав, он…

— Забудь, ничего страшного. Ты вся в трудах, как посмотрю?

— Да, господин.

— Но всё же, мне кажется, не стоит носить дрова к этому старику кочегару столь красивой девушке.

— Что Вы, какая же я красивая… Ваша сестра куда милее.

— Таня мила, спору нет, но истинно женской красоты ей всё же не достаёт.

Краснота проступала на её надутых мягких щеках. Однако, вместе с этим, в её глазах читалась странная задумчивость и назревавший вопрос.

— Господин, с чего вы взяли, что я носила дрова к кочегару. Мне казалось, что Вы так рано не встаёте?

— Хах, верно. Вашего графика я не осилю, уж слишком люблю понежиться в постели… В твоих волосах осталось вот что, — он достал торчащий из-под платка кусочек древесины. — То, что он находился у тебя под платком значило, что ты носила дрова утром, так как пакостной погода стала лишь к полудню, а утром была вполне ещё доброй. Твоя одежда сильно смялась на локтях, от того что ты много таскала, а на руках явно остались несколько заноз, вызывающих неприятное чувство, поэтому тазик ты несла, придерживая его рукой об бок, вместо более удобной и надёжной хваткой обеими руками. Ранней зарёй дрова можно нести лишь к кочегару Трофиму, разжигающему печки для отопления и готовки. На твоей щеке остался след от размазанной сажи, которую, судя по всему, ты нанесла пальцами, когда завязывала платок. Сами же следы сажи на руках пропали, когда стирала бельё. Всё просто, так ведь? — сказал он, улыбнувшись.

— И Вы всё это поняли, лишь взглянув на меня? — её глаза выражали крайний восторг. — Должно быть, Александр Сергеевич очень Вами гордится, раз Вы так внимательны?

— Напротив… отец считает меня ни на что не способным бездарью, — с грустью сказал он.

— Я уверена, Вы не правы, — бойко произнесла девушка. — Ваш батюшка всегда справедлив и добродушен. Помнится, когда мне нездоровилось, он разрешил мне отдохнуть и даже приказал лекарю осмотреть меня.

— Ко всем он таков, кроме меня… Послезавтра он дал наказ уезжать в Санкт-Петербург, чтобы лишь не видеть моего позорного лика.

— Александр Александрович, мне кажется, Вы слишком строги к своему батюшке. Вы всякий его наказ воспринимаете уж слишком грубо и кондово. Александр Сергеевич отправил Вас в столицу… разве это не чудесно?! Вы будете словно вольная птица в небе, никто Вам не указ, никто не скажет Вам что следует делать и как себя вести. Вы же всегда были будто окованы в доме, по глазам видно, что Вам хочется большего, что Вам нужен простор, где можно развернуться.

— А ты уж слишком мудра, не по годам, — улыбнувшись и задумавшись, сказал он.

— Уж если я приметить смогла, то батюшка Ваш подавно.

— Мне крайне радостно за твоё столь доброе отношение к моему отцу. Ты права, назвать его плохим человеком язык даже у меня не повернётся, хозяин он поистине толковый… но вот именно, что он хозяин, — добавил он, еле слышимым голосом, который приглушился внезапным порывом ветра, чуть не сорвавшим бельё.

Пока девушка его придерживала, Александр скрылся. Он сделал ещё один прощальный обход пруда и, наполнившись решимостью, зашёл в дом. Он твёрдой поступью подходил к кабинету отца. То приторное чувство обречённости, которое мимолётно ухватилось за его душу, развеялось как серый дым, вываливающийся из печной трубы. В его глубоких чёрных глазах читалось стремление испортить папенькин план, превратив предполагаемую каторгу в распахнутую дверь из неё. Свойственная его характеру манера превращать одно суждение в другое ради собственной выгоды вкупе с диким желанием съязвить переполняло его. Казалось, сейчас он вышел на совершенно иной уровень и что ни одна былая шалость не сравниться с данной. По крайне мере так думалось самому Боровскому. Даже не стуча, он нахально ворвался в кабинет, широко распахнув дверь и сделав всего шаг за порог. Он произнёс всего одну фразу: «Прикажи, чтобы экипаж был приготовлен к завтрашнему дню». Александр Сергеевич не успел понять, что произошло, и даже не смог ответить, так как мальчишка быстро удалился восвояси.

Боровский ушёл в свою комнату, растекаясь от улыбки, будучи в предвкушении грядущего веселья. Столь долгожданная свобода, которую он и не надеялся увидеть, была всего в одном маленьком шаге от него, который ранее казался безграничной пропастью, непреодолимой и невозможной. Внезапный гнев сначала затуманил глаза, а густое отчаянье притупило чувство, поэтому он не понял всей прелести картины сразу.

Спустившись на первый этаж через лестницу в парадной, Боровский прошёлся мимо кухни, из которой доносился сладкий аромат булочек, только что вынутых из печки и помазанных толстым слоем масла. Он тихо вытащил одну из них с подноса, перекидывая с ладони на ладонь. Откусив кусочек, он обжёг язык, однако рот наполнился таким блаженным вкусом, что он перебивал всякую боль. После короткого перекуса Боровский вновь взлетел на второй этаж в свою комнату. Войдя внутрь, он увидел свою няньку, Марью Петровну. Она собирала вещи в кожаный чемодан с металлическими заклёпками, издававшими щелкающий звук каждый раз как закрывались. Марья Петровна взглянула на него чистыми глазами, отдающими не то зеленоватым, не то голубоватым оттенком, и нежно улыбнулась. Она была престарелой женщиной, которой было около шестидесяти лет, но точной даты рождения она не припоминала, поэтому могла лишь приблизительно говорить о своём возрасте. Вид её был приятен глазу, длинные, когда-то русые волосы аккуратно лежали под повязанным платком.

В молодости, по рассказам Петруши, заведующим всеми бытовыми делами в доме, Марья Петровна была очень обворожительна. Из-за чего привлекала к себе большое внимание, к ней приходило много мужиков с соседних деревень свататься, но Сергей Петрович, дедушка Боровского, не позволял нахальным мужланам расхаживать по его поместью и выдворял таковых, заручившись вилами. Характер у деда был дай Бог, похлеще, чем у отца и, тем более самого Саши. Язвительностью там и не пахло, там пахло смачным кулаком. К счастью или к сожалению, деда Боровский не знал, так как тот погиб, будучи на войне в двенадцатом году, задолго до его рождения. Ему говорили, что дед был взрывной как порох, воспламенялся по любому поводу, что уж слишком не свойственно было его отцу, который явно закоксовывал это чувство где-то в личных бочках, а после разом открывал их, изливаясь как рог изобилия. В то время, когда гнев копился, был он спокойнее удава. Сам же Саша был почти всегда спокойным, за редким исключением. Будто мертвенное безразличие к событиям, вещам, окружающим его, сильно отличало его от отца и уж тем более деда. И это примечали все домочадцы. Старик Петруша видел в этом влияние матери, Любовь Макаровны, которая также была очень спокойной, но это её качество было скорее привито невероятной благовоспитанностью. И эта внутренняя воспитанность перевесила пылкий мужицкий нрав.

Трудно будет найти пару столь диаметральную по характеру, и которая жила бы так мирно, как Александр Сергеевич и Любовь Макаровна. Даже внешнее, казалось, они не могли сочетаться, но когда были вместе, словно дополняли друга. Александр Сергеевич зачастую носил строгий деловой костюм, лишь изредка он мог переодеться в домашнее, чтобы расслабиться. Он был коротко стрижен, брюнет с угрожающими бакенбардами и большими глазами, которые были уж слишком глубоко посажены. Лицо его было будто каменным, не способным даже при желании изобразить внятной эмоции, но очень грозным. Фигурой он был массивен и высок, гораздо выше своей супруги, почти на две головы, оттого страшил вдвое успешней. Саша же с каждым годом по росту всё приближался к отцу, а черты его лица становились похожими на его, но совмещали в себе и элементы матери. Любовь Макаровна же была хрупкой прекрасной женщиной с золотистыми длинными локонами, собранными в косу. По дому она ходила в лёгком платье бежевых цветов, аккуратно лежавшим на её тоненьком теле. Лицо её было гораздо живее, нежели у мужа, и по нему можно было легко понять, что она испытывает. Та же ситуация и с глазами, умеючи, в них читались все её мысли. И когда они всякий раз приходили на званый ужин, а делали это они не часто, лишь при весомых причинах, то подчёркивали яркие особенности друг друга. Если уж и говорить о характере членов семьи Боровского, то нельзя не отметить выделяющуюся на их рассудительном, почти холодном, фоне младшую сестру — Татьяну, которая, как уже отмечал сам Боровский, была уж слишком простодушна. Возможно оттого, что от роду ей было — всего ничего — пятнадцать лет, а может от данного природой доброго нрава. В своей даже излишней душевной теплоте она на несколько кругов обгоняла своего отца, брата и даже достаточно тёплую матушку. Но всё же влияние воспитания матери в развитии этого прекрасного чувства отрицать невозможно. В общем-то, блестящие манеры Боровского и способности достойно держаться в общественном свете как раз были получены от матери, поэтому в истинности предыдущего суждения сомневаться не стоит.

— Добрый день, Александр Александрович, — тихим голосом произнесла Марья Петровна, освещённая проникающим через оконные рамы светом.

— Добрый… как вижу, тебе уже доложили о желании отца?

— Да-с.

— И что же, ты довольна? Хочется что ли тебе таскаться в такую даль под старость лет?

— А чего бы и не поехать, если везут… вот если б не везли, а сказали, мол, топайте ноженьками, то вот тогда бы и задумался, — посмеялась. — А если всё так ладно, то чего ворошиться как кура на стоге сена? А-а? Александр Александрович?

— Простая ты, в доску. Не уж-то мнения своего нет совсем?

— Как нет?.. У всякой животинки мнение есть, значит и у меня найдётся чутка, — посмеиваясь, говорила она, застилая постель. — Думаю, если господин попросил, то просьбу его уважить надо, ежели не так, то не по-людски.

— Попросил? Может приказал?

— Нет, что Вы? Александр Сергеевич совсем реженько приказывает, если, конечно, в духе, — улыбнулась, — а так он всегда лишь с просьбою обращается. Вот сегодня утречком к себе позвал и говорит: «Марья Петровна, сопроводишь непутёвого в столицу?». А я ему: «А чего ж и не сопроводить, я и пожить с ним охотно согласна… со мной всяко сподручней». Вот он улыбнулся и пустил с миром.

— Так в чём просьба, по мне так приказ чистой воды.

— По Вам то, господин, и баран та же коза. Где ж Вы здесь такую пакость, как приказ услышали? Тут же ласково меня попросили.

Сделала акцент на последнем слове. Тут она уже закончила с постелью и принялась за комод.

— Почему же если непутёвый, то сразу я?

— А кто ж ещё? — сказала она, вытаскивая из комода аккуратно сложенные маечки белового цвета и складывая их во всё тот же чемодан. — Татьяна Александровна всегда прилежна и тиха, манера говорить её приятна старческому уху, а главное из уст её пошлость никогда не вылетит, и шалости она не вытворит, и шуточки обидной не скажет.

— Совсем расхрабрилась ты, Петровна, — спокойно указал Боровский.

Он сел на стул возле окна, прижав спину к подоконнику и повесив две ножки стула в воздух.

— Храбрость разве же нужна, когда правду говоришь? И батюшка Ваш вольную мне дал, что если Вы уж слишком размякните, то и поругать мне Вас немножечко можно.

— Как видно жизнь моя станет вдвое сложней, чем мне думалось. Но всяко лучше, нежели здесь.

— Как всегда глупости говорите, где хоть лучше, если не в доме родном… Я вот сильно тосковать буду по комнатке моей, и по батюшке с матушкой и по сестрёнке Вашей.

— Ах, делай ты, что хочешь, Петровна, только голову мою не заморачивай. Кстати, завтра мы уж отъезжаем.

— Что ж, ладно… я вот и собрать уж всё успела, — она положила чемодан подле двери и вышла из комнаты.

Боровский остался наедине с самим собой, он продолжал висеть на стуле, изредка покачиваясь. Сквозь небольшие щели сочился приятный уличный ветерок, ласкающий его открытую шею, а тёплые солнечные лучи, что нагло пробрались в помещение, грели его волосы, которые только недавно смогли привестись в порядок. От такого хорошего чувства Боровский расслабился, потерял равновесие и почти упал на ковёр, что так сильно раздражал кожу.

Время уже подходило к обеду, одному из немногих моментов, когда за одним столом собиралась вся небольшая семья. Было это из-за того, что завтрак Боровский почти всегда пропускал, так как любил понежится в нагретой за всю ночь постели, крепко прижавшись к одеялу. Оттого завтракал Боровский обычно второпях, перебиваясь тем, что ухватит из-под носа кухарок. Ужин же проходил без Александра Сергеевича, который засиживался в одном из своих кабинетов, напрочь забыв о голоде и нужде.

Боровский слез со стула и рухнул на скрипучую кровать, маясь от наплывшей тоски. Он достал из ящика имеющиеся у него труды Фихте и медленно стал просматривать страницы, пытаясь насытить досуг. Прошло какое-то время, и обед уже начался, да и голод Боровского подступал, подавая сигналы, но из-за нежелания видеть безразличную физиономию отца перед отъездом, он решил пересидеть. Поэтому до самого вечера он провалялся в постели, перечитывая запыленные томики под симфонию своего желудка. Не в силах более терпеть эти мерзкие звучания, он с головой погрузился в книги, но скука в конец переполнила его, и чтение перестало приносить всякое увеселение, оттого Саша поглубже зарылся в подушку и предался сну в диком ожидании рассвета.

«Что это? Небо?».

Внезапно Боровский открыл глаза, и перед ним предстало неизвестное пространство, со всех сторон окружённое небесной стеной, растекающейся голубыми оттенками. Словно палитра, это небо полнилось бирюзовыми пятнами, создающими неповторимый образ того самого лёгкого неба, под которым можно спокойно развалиться на сочной мураве, приглядываясь к муравьиному быту. Он задрал голову и увидел как беспечно плавали пухлые облака с выпирающими боками. А под его ногами, обутыми в лакированные туфли, которые очень сильно напоминали отцовские, разносилась рябь. Казалось, что он твёрдо стоит на этой водной глади, отражающей бесконечный небосвод, словно на земле. Посмотрев на эту зеркальную воду, он увидел лицо, но какое-то непривычное, будто бы ему вовсе не принадлежащее. На чужих волосах уже пробивались седые пряди, а лоб покрывался морщинистыми волнами, с щёк пропал юношеский румянец, сменившийся небрежной бритостью, придающей образу некой привлекательности и памятности. Некогда красивое подтянутое тело стало худощавым тростником с костями, обтянутым кожным мешком. А главное достоинство — чёрные глаза, что раньше светились и полнились надеждами, потускнели и были совсем безжизненными. Потрескавшиеся губы медленно шевелились и будто шептали. Боровский нагнулся и, навострив уши, попытался услышать, что молвит ему это отражение. Может, он расскажет ему тайны? Может, напутствие? А быть может и предостережение? Или просто глупую шутку? Он закрыл глаза, полностью отдавшись чуть слышимым колебаниям в воздухе.

«Обернись», — различил он. Боровский не сразу понял смысл слов, но после всё же посмотрел назад. Из его же тени стал возвышаться тёмный силуэт, колыхающийся на ветру. От него донёсся странный запах, заполняющий все вокруг, от которого стало тяжело дышать. Никогда прежде Боровский не чувствовал такого, поэтому вдыхать кислород ему было тяжело, его грудная клетка сжалась, а сердцебиение участилось. Не успел он опомниться, как силуэт безжалостно проткнул ему грудь насквозь, оставив страшную полость, через которую ручьями побежали реки крови, окрасившие воду и небо в алые цвета.

От такого шока Боровский проснулся, налившись холодным потом, струящимся из него. Тут же он схватился за грудь, проверяя есть ли дыра там, где должно быть сердце. «Это был сон? Слава Богу. Он был такой реалистичный, будто и не сон вовсе… ай, в груди щемит», — скручившись, пробубнил он, прижавшись мордой к одеялу.

После такого дурного пробуждения, желание нежиться у Саши совсем пропало, поэтому он ушёл завтракать, чем сильно удивил матушку и сестру. Когда он вошёл в обеденную, Таня рассказывала о письме, которое прислала двоюродная сестра Надя. Увидев Боровского, она удивилась и сказала:

— Саша, неужели ты пришел позавтракать? Или слуги опять забыли перевести часы?

Он ответил приятной улыбкой и сел подле.

— Где отец? — поинтересовался он, приступив к еде.

— У него важные дела, полагаю, что к вечеру должен вернутся, — сказала Любовь Макаровна.

— Как жаль, что не сможем проститься, — он произнёс это с раздражением и даже гневом.

— Не злись на отца, прошу тебя.

— Что ты, матушка, я уже давно не гневаюсь. Экипаж готов?

— Да, отец перед отъездом распорядился, чтобы твои вещи были сложены. Он просил передать, что предварительная оплата за дом внесена, а деньги на личные расходы и жизнь у Марьи Петровны пока лежат… — тон её был холоден, — позже заберёшь. За дом платить более не надобно, так как мы сами будем этими делами заниматься, чтобы тебя лишний раз не обременять, — она выдержала паузу и, взглянув на сына, нежно продолжила. — Ещё одно, Саша, но это уже моё наставление, веди себя достойно… меня и отца не позорь, будь стоек и умерен. Не блуди и пиршеств не устраивай, хоть знаю я, что не в характере это твоём, но всё же говорю, чтобы ты знал. Во всём прислушивайся к Марье Петровне, она женщина мудрая.

Пусть вместо теплых материнских прощаний, он услышал холодные нравоучения, это его не расстроило. Саша привык, что мама выражала любовь не через милые слова. Он улыбнулся.

— Я тебя услышал и уверяю, что пиршества мне безынтересны… на таковые я уже насмотрелся, а блуд, по моему скромному мнению, дело жалкое и бесполезное.

— Ты даже не представляешь, как радостно слышать такие слова материнскому сердцу, всё же воспитали мы тебя подобающе, — чуть прослезившись, сказала она.

— Воспитала, прошу заметить. Не дели свои заслуги с ним.

— Будет тебе, — отмахнулась она, — отец твой тоже много старался для твоего развития. Всё твоё образование его заслуга.

— Всё мое образование заслуга гувернёров, что он ко мне направлял. Ах, давай не будем спорить, хотя бы не о нём! Этот день и так не слишком радостен, чтобы тратить его на ссоры.

— А мне показалось, раз ты приблизил день отъезда, то идея отца тебе по душе?

— Всё, что ни скажет папенька, хочешь не хочешь ляжет на душу. А день ненастен оттого, что прощаться скоро будем.

— Хах, — выдохнула она. — Ты прав, ты прав… прощания мне тоже не любы.

Таня всё это время молча наблюдала за беседой, не смея вмешаться, да и не желая. Она тихо отпивала горячий чай, дыша на него маленьким ротиком, чтобы не ошпариться. Завязав тёмно-русые волосы в хвостик, она по-детски болтала ножками под столом, ожидая десерта. Она также благовоспитанна, как и брат, но в силу возраста и небольшой несознательности, в домашних условиях пренебрегала некоторыми правилами приличия, за что родители её никак не ругали, ведь в остальном она была просто образцом милой девушки. Таня была спокойной, возможно потому, что полностью не осознавала того, как далеко и надолго уедет её горячо любимый брат. По сути вся жизнь девочки прошла в пределах поместья Боровских, оттого она просто не понимала всех размахов необъятной родины. А Осёдлый был довольно далеко от Санкт-Петербурга, на перекладных дорога занимала без малого неделю, так что расстояние представить нетрудно. Отобедав, они ещё немного поговорили, а после собрались в парадной прощаться.

— Сашенька, как скоро ты вернешься? — серьезно спросила Таня.

— Не знаю, милая. Должно быть, нескоро.

Она вцепилась ручками в грудь Боровского, отказываясь отпускать. Саша как мог успокаивал сестру, но даже от этих слов слёзы не переставали бить ручьём, стекая на надутые щёки, покрасневшие от того, что их много тёрли.

— Я буду писать письма каждую неделю… обещаю тебе, Таня. Ты даже не почувствуешь, что одна.

Экипаж уже ожидал. Любовь Макаровна прижала Таню к себе, пожелав сыну доброй дороги. Боровский, как подобает хозяину, простился с домочадцами, наказав им исправно служить, и уехал.

Экипаж из четырёх скакунов, как и рассчитывалось, с неделю колесил по изматывающим дорогам, несколько раз меняя лошадей. Наверное, в это время тоска одолевала Боровского, как никогда, и утешение он находил лишь в рассказах тётки, которые ни разу не повторились. То ли фантазия у неё работала дай то Бог, то ли багаж жизненного опыта был знатный. В конец заскучать Боровскому она не давала.

— Вы, господин, и когда под стол пешком ходили, были тем ещё сорванцом. Помнится, однажды Вы стащили из ящика Александра Сергеевича пачку папирос, и в тихую, спрятавшись за конюшней, дымить начали. Дымили добро, так, что сено всполохнуло. Ой, какую тогда конюх порку получил, оттого что шастал невесть где, не горюй. И мне досталось от батюшки вашего, что не уследила, но уж помягче, чем ему. А как из Вас-то Александр Сергеевич ремнём дурь выбивал, чтоб не курили и в чужих вещах не рылися… да-а, сидеть Вам туго было ещё долго.

Он рассмеялся, да так, что экипаж чуть не увело в сторону.

— Не помню, хоть убей. Чтобы папа порку мне устраивал? Видать, сильно вскипятился.

— А как не вскипятиться, когда дитё чуть не погорело. Вам тогда всего пять годиков-то было, если б не подоспели, то как пить дать удушились дымом.

— Подожди… если я такой малой был, то как папироски-то выкрал? Они же у отца всегда в кабинете, да в столе за вторым дном.

— Это сейчас они за вторым дном, а раньше он их просто над окном держал, и они там тихо лежали да полёживали, никого не трогая.

— Ну, хорошо-хорошо. Но кабинет, если без отца, то закрыт на ключик.

— Выкрали из пиджака стало быть, когда он его стираться отдал, а ключи забыл.

— Но до папирос-то я бы один никак не дотянулся? Значит не один я был тогда.

— И то верно… малы Вы ростом были. Вы тогда с деревенскими мальчишками якшались больно, может их попросили помочь? Иль вовсе они на дурость этакую натолкнули?

— Да кто ж сейчас узнает? Эх, помнил бы — сказал.

— Не зазорно забывать, Александр Александрович, зазорно не хотеть вспомнить. Я вот тоже многое припомнить так сразу не могу, но ничего, живу же. Вот, к примеру, у нас мальчик один гостил, как раз примерно тогда же, когда Вы конюшню сожгли, но вот лица, а подавно имени совсем не упомню. Кто? Откуда? Чёрт его знает.

— Мальчик? Может ты про Юрку говоришь?

— Нет, то другой. Юрия Анатольевича Вы уж думаете не помню, что я кляча старая?

— И кто ж таков Юрка? — подтрунивая, спросил Боровский.

— Боже милостивый! Брат он Ваш, двоюродный. Племяш Любовь Макаровны, — проговорила она, устав от дотошности господина. — Тот парнишка другой был. Не родственник он, вроде как сыном был у друга батюшки Вашего.

— Коль ты этого не помнишь, Петровна, то я подавно.

Они продолжили разговаривать на отвлечённые темы, пока перед их глазами не предстал величественный град — Санкт-Петербург, воздвигнутый Петром и прославенный его именем. Золотистые купола храмов блестели под солнцем, выступая из-за укреплённых стен крепостей, усаженных пушками. Вдоль стен стойко стояли статные часовые, обтянутые в плотные серые шинели со складками, удерживающимися хлястиком на двух пуговицах. Гордо они оглядывали окрестности, но, завидев Боровского, который высунул туловище из кузова, начав махать им рукой, несколько солдатиков невольно заулыбались и помахали ему в ответ, растянув улыбку под густыми усами.

— Выгляни, Петровна! — подзывал восхищённый Боровский. — Посмотри на виды!

— Позвольте, но нет.

Боровский полностью наполнился прелестным чувством удивления, утраченного им уже давно. Как прекрасны были эти виды черепичных крыш, выглядывающих из-за могучих укреплений, а как красива была Нева, протекающая вдоль города и приносящая с собой неизвестный ветерок с рыбным запахом. Проехав через арку, облюбованную взглядом Саши, экипаж начал ехать по густозаселённой улице, стуча колёсами и раздвигая толпу людей. Не видел Боровский в жизни столько народу, что собралось в одном месте, оттого сердце его трепетало, а глаза сверкали как никогда. Ему хотелось тотчас же выпрыгнуть и пройтись по улице, просмотрев каждый уголок и тропочку, и лишь уговоры Марьи Петровны держали его в узде. Ей никогда не приходилось видеть господина таким взбудораженным и полным желания действовать, поэтому она тоже была под неким впечатлением, и вместе с этим её сердце, что вырастило это взрослое дитя, было очень счастливо ощущать огонёк его души, а не фальшивое свечение керосиновой лампы.

Карета носилась по улицам, проезжая мимо статных каменных домов с открытыми окнами, из который доносились совершенно разные и непредсказуемые запахи и звуки. Так Боровский чётко улавливал аромат свежей выпечки и пряностей, привезённых из зарубежья и расфасованных в плетёные корзинки для рынка. А из окошек слышались то недовольные возгласы, то крики восхищения, или же вовсе неприглядная брань, какую Боровскому приходилось слышать лишь от конюха Прошки, ругающего непутёвого сына, когда тот не прибрал за лошадьми или не как следует развесил сбрую.

Не важно, что это было, от всего он получал неподдельный восторг. Вот экипаж уже подъехал к дому, где Саша должен будет жить, пока учится в университете, а может и дольше. Дом этот сильно отличался от других квартир города, хотя бы тем, что был сделан из дубовых брусков, а не из кирпича. С виду дом был весьма красив и выглядел довольно старо, будто поседевшим старцем, но каждая деталь и мелочь были сделаны добротно, на века. Дом был солидных размеров, но, конечно, несравним с поместьем Боровских. Он был двухэтажным, с треугольной крышей, покрытой сосновыми досками, которая откидывала значительную тень. На первом этаже помимо кухни и гостиной располагалось ещё две гостевые, а на втором было всего две большие комнаты. Возле камина в гостиной был выход на маленький задний дворик, ограждённый белым забором. Во дворике была всего одна иссохшаяся скамейка, которая, покачиваясь, стояла уже которое десятилетие.

В общем вид у него был приятный и успокаивающий, но вместе с тем чувствовалась какая-то загадка, исходящая от него, что привлекало Сашу. На улицу выходило одно-единственное двухстворчатое окно, измазанное жирными пятнами и следами от чьих-то неухоженных ладоней. Боровский и Марья Петровна прошли через крыльцо и, вдохнув побольше уличного воздуха, вошли внутрь. Извозчик плёлся сразу за ними, волоча за собой громоздкую кучу вещей, большую часть которых занимали хозяйские вещи, в основном книги и немного одежды на выход и на домашнюю. Внутреннее убранство дома было весьма чистым, отец Саши распорядился, чтобы дом убрали. Пыли было не так много. Возле лестницы, уходящей на второй этаж, был камин, над которым тикали часы, показывая два часа дня. Рядышком с ним стояла стойка кочерёг и пачка дров, а напротив трёхместный диван из красной ткани и такое же кресло. Позади них располагалось то самое окно, на подоконнике которого одиноко стоял горшок с заплесневевшей землей. На углу, подле того же окна, раньше был небольшой садик, так как там тоже стояло много пустых горшков разных размеров. Слева от импровизированного сада были книжные полки в пять ярусов, забитые литературой, ещё левее был выход на задний дворик. На боковой стене, где были полки, находилось ещё два окна, смотрящих на небольшой переулок. А с левой стороны лестницы было две комнаты, одна побольше, другая поменьше. Сразу на входе был проход на кухню, там же стоял напольный тремпель.

— Божечки святы! — выдала Марья Петровна. — Какой ужас! Невероятно грязно.

— Да-а, одной туго тебе будет. Чего отец тебе в помощь кого-нибудь ещё толкового не дал? Зашьёшься ведь. Надо найти кого-нибудь тебе в помощь.

— Да Бог с ним, Александр Александрович, что одна. И не с таким справлялись, если что я и Вас к чистоте-то приучу. Какая эдакая зараза тут жила до нас? Всучить бы ей швабру в зубы и заставить прибираться.

— Милостивый человек, — обратился он к извозчику. — Вещи, будьте добры, на диване разложите. Вижу, день будет занят уборкой, неприятно.

— Я здесь живенько управлюсь, Вы не беспокойтесь. Но просьба у меня будет малёхонькая к Вам, раз уж здесь всё так плохо.

— Говори. Помогу чем смогу.

— Сходите на рынок и прикупите ковров пару штук, а то на голых полах дурно как-то. И продуктов по списочку.

— Петровна, я ж не прислуга чтоб гоняться за коврами. Образумься немножко, а то ж выпороть за такую пакость могу.

Тут же Марья Петровна взглянула на господина жалостливым взглядом и, поджав губы, согнулась, изобразив вид старой девы, которой и лишний шаг даётся с трудом. Боровский был не в силах на это смотреть, что бы он ни говорил, но ни в жизнь у него не поднимется рука пороть тётку, вырастившую его. Эти глаза, на которых проступали горькие крокодильи слёзы, уж слишком сильно на него влияли. Знал он, что всё фикция и что его нагло используют, но не мог ничего с собой поделать. Ведь всю жизнь эта нянька для него второй матерью была, она защищала его от нападок отца и ютила в своей коморке, где они вдвоём в детстве засыпали под птичьи щебетания. Оттого быстро он забрал свои слова и ушёл на рынок.

Во время прогулки по столичным улицам с лица Боровского напрочь отказывалась сползать улыбка. Он не знал, где точно был рынок, но это его вовсе не волновало. Напротив, ему было в радость подольше побродить меж каменных домов, ненароком заглядывая в распахнутые окна, теша гнетущее любопытство домашним бытом петербуржцев. Мимо него тихоходом проползала беспечная толпа, которая, словно поток, уволакивала его с собой. И, будто величественная Нева, это людское течение носило Боровского долгие часы, показывая юношескому взору все местные достопримечательности: от захолустных пустячков, вроде пивных трактиров, где подавали отвратный алкоголь и еду, до прекрасных тротуаров подле ещё более величественного Зимнего дворца. Словами не описать каково было восхищение Саши при виде этого шедевра архитектуры, как билось сердце молодого эстета, ищущего радость в этих прекрасных стенах, раскрашенных песчаной краской. А стоит ли говорить о том, какими детскими глазами он глядел на колонны, возвышающиеся высоко вверх, будто касаясь голубого полотна, и с каким выражением он наблюдал за стремлением бездушных статуй на крыше протянуть каменные длани к облакам, нежно придерживая небесные своды. Когда Боровский смотрел на эти, ранее невиданные им, красоты, он замирал, молча наблюдая за фигурами в дорогих одеждах, мелькающих в многочисленных окнах. И так он мог бы стоять до глубокой ночи, но внезапная мысль о необходимости всё же посетить главное место столпотворения людей (рынок) перебила желание продолжать лицезреть. Уже вечерело, когда Боровский нашёл рынок и приказал принести два понравившихся ему ковра домой, вместе с продуктами. Время было около шести вечера, когда Боровский вернулся с затянувшейся прогулки. Как и ожидалось, дом был прибран, ловкие руки Марьи Петровны явно знали своё дело. Камин был зажжён и от него доносился приятный треск горящих осиновых полешек. Их ярко-жёлтое пламя с красными выкройками освещало большую часть гостиной, оттого Боровский был удовлетворён атмосферой, царившей в этот вечер. Она, по его мнению, была крайне важна для комфортного проживания. Он сел на диван, показавшийся ему весьма удобным, и с довольным выражением лица попросил принести ему чашку чая. Когда ему принесли чай, на журнальном столе он заметил конверт. Он распечатал его и прочитал: «Для Боровского А.А».

«Здравствуйте, Александр Александрович. Это краткое письмо я оставляю Вам в надежде, что Вы откликнитесь на те небольшие требования, которые я изложу ниже. Как можете Вы видеть, дом весьма ненов, но уверяю, что крепок и надёжен, однако хочу предупредить, что скопище устраивать в нём не нужно, так как всё же тесен он для многого люда, оттого от вечерей прошу отказаться. Во-вторых, покорнейше прошу не выкидывать вещи, что хранятся на втором этаже в комнате слева. Если будут они Вам не любы, иль будут мешать доброй жизни, то я немедля распоряжусь забрать их. Сразу должен сказать, что дверь, ведущую в сад, надобно закрывать на внешний замок, но не на внутренний, так как тот, чертяка, заедает и более отказывается открываться. В остальном дом весь Ваш, живите сколько хотите и с кем душе Вашей угодно будет… конечно же при условии, что оплата будет в срок. Более не смею Вас утруждать и желаю приятной жизни в нашей великой столице.

Ваш Градатский К.Г»

Прочитав ловко написанные строки, Боровский невольно улыбнулся и отложил письмо. Позже Саша решил полностью осмотреть хоромы. Быстро взобравшись по ступенькам на второй этаж, он мимолётно оглядел комнаты. Войдя в каждую из них, Боровский почувствовал лёгкое покалывание, пробежавшееся по коже, словно гусиная стайка, и тут же закрыл двери. Такая реакция скорее была связана с тем, что это были не уютные спальни, в которых появляется желание искупаться в постельном белье, а мрачные кабинеты, дух которых Боровский не переносил ещё с детских годков. По этой причине он расселился на первом этаже, в комнате подле лестничного пролёта. Как её описал сам Боровский, она была вполне мила, хоть в ней и не было окон, зато стеночки её полнились душевностью и имели способность клонить ко сну. Но главным же плюсом было, несомненно, то, что если оставить дверь комнаты открытой, то тепло камина будет наполнять помещение, а значит поутру Боровскому не придётся так сильно мучиться, борясь с собственной мерзлявостью. Однако, этот немаловажный факт он решил опустить, когда объяснял свой выбор Марье Петровне, видно, из-за его пустяковости. Сама же Марья Петровна поселилась в соседней комнатушке, решив, что постоянно подниматься и спускаться для её старческих костей будет большим испытанием. Первый день в столице был весьма насыщен и полнился целой палитрой цветов, вместо привычных чёрно-белых тонов Осёдлого.

Следующие дни также полнились красочными событиями, к которым нельзя не отнести первые лекции в университете. То, как проходили занятия там, в корне отличалось от домашнего обучения, где нудные гувернёры расхаживали в разные стороны и диктовали заученные тексты, побивая указкой за непослушание. В таких уроках не хватало жизни, интереса, связанного, в первую очередь, с отсутствием других учеников. Тут же аудитория полнилась разношёрстной массой, создающей гул, что пронизывал заведение вдоль и поперёк. Но было так лишь до прихода преподавателя, который лишь также расхаживал из угла в угол, расписывая доску жалким кусочком мела и бубня формулы под нос, оттого само содержание и манера проводить лекции не произвели на него должного впечатления. Не произошло внезапного взрыва, которого ожидал Боровский, что должен было побудить инстинкт грызть пресловутый гранит науки. Эти занятия мало отличались от того, чем он занимался на дому. И этот аспект его разочаровал, хотя не ошибкой будет предположить, что Боровский и сам по себе не любил это дело, он читал книги и просиживал штаны на уроках не из-за желания получить знания, а из-за необходимости периодически убивать досуг. От этой его безучастности он частенько в будущем прогуливал занятия, променяв их на прогулки. Однако в другом отношении, университет ему был очень даже по нраву. Редко ему приходилось видеть толпу сверстников, с которыми он мог поговорить на «родном» языке, а уж на него Саша был вёрткий, и скромность не была его недугом, поэтому он быстро смог наладить контакт с остальными студентами и, даже, обзавестись парочкой приятелей, которые показались ему весьма занятными и с которыми он иногда проводил вечера, играя в пикет.

Боровский сутками напролёт бродил по столичным улицам, успев всего за неделю вызубрить почти все красивейшие места, а их было более чем достаточно. Но особенно его влекли ночные прогулки, из-за которых он пренебрегал так любимым им сном, а вследствие недосыпа и учёбой. Прохладный осенней воздух, гуляющий по улицам, опьянял его молодой ум, пробуждая поэтические настроения, а лёгкая пелена опустившегося тумана заставляла его глаза внимательней приглядываться к мелким, незримым днём деталям. Серебристый полумесяц, блистающий на чёрном небе, утыканном белыми огоньками, завораживал его младой глаз. Бывало, он сядет на какой-нибудь лавочке напротив бурлящей Невы, и уставится в небеса, размышляя о вещах величественных и благородных. Таких как справедливость, долг, честь, смысл собственного бытия и, конечно, Бог. Вот так и проходили его будни, весёлые и полные жизни. Казалось, что впервые он заглатывал воздух полной грудью и смотрел на мир не через запыленный монокль. Крылатое чувство охватывало каждую клеточку его тела, будто электрический ток, и имя этому славному чувству — свобода.

Всё полнилось в доме Боровского: и достаток, и радость, и юношеский задор, с привычной ему мечтательностью — всё что только могло поместиться под дощатой крышей. Каждый вдох — это вдох чистой благодати, каждое слово — ловко сказанная острота, а любая незначительная мелочь — важнейшая деталь в едином механизме. Вот новое виденье мира, которое охватило ум Боровского, стало его личной идеей фикс, сменившей былую сварливую апатию.

Утро его теперь начиналось торопливо — с беготни. Пока старый Саша мог, разлёгшись в постели, тихо посапывать до самого полудня, обхватив свежевыстиранное одеяло, то Александр Александрович столичной выделки пробуждался рано, пусть и против своего желания. Проснувшись, Боровский в сонной тоске и спешке одевался, стараясь как можно быстрее избавиться от приторного утреннего холода в теле. К этому времени Марья Петровна была уже несколько часов как на ногах, она разводила огонь в камине, почти приготавливала завтрак и заваривала чай. Время близилось к восьми, оттого Саша в темпе вальса собирал вещи, чтобы не опоздать на лекцию Николая Николаевича Дюжева — нового преподавателя физики. Мешки под глазами тянули его вниз. На улице, конечно же, было по-петербуржски холодно, ветер-злодей пронизывал до самых костей.

День выдался не очень удачным. Боровский опоздал, отчего ему показалось, что преподаватель будет теперь к нему предвзято относиться. Перед этим он запачкал брюки. Телега ополоснула его водой из лужи, то же самое случилось и по пути домой. Но на этот раз он вёртко увернулся, отпрыгнув к стенке, при этом, правда, замарав пальто.

Время было около четырёх часов, когда Боровский вернулся домой. Придя, он неряшливо скинул пальто и сапоги, выбросил шарф на угол дивана, и, собственно, завалился на него, свесив ноги с подлокотника. Тяжело вздохнув, он попытался заснуть.

— Добрый вечер, Александр Александрович.

Он, проигнорировав её, сделал вид будто спит.

— Александр Александрович? — повторила она в привычной манере.

Марья Петровна, присела на краешек дивана и всмотрелась в его лицо, на котором вскочила улыбка. Он никогда не умел контролировать мимику, особенно в такие моменты.

— Что случилось, Петровна? — выдохнув, спросил он. — Видишь ведь, что я изнеможён. Тебе в пору предложить мне чаю, да взбить подушку для спины. А по твоим глазам видно, что дело ты мне нашла, — она примолкла. — Ах, говори уж, коль начала, — он поднялся и сел. — Твоё сварливое молчание гнетёт куда сильнее просьб.

На морщинистом лице няньки появилась приятная улыбка.

— Последние дни я стала неладное примечать в доме… и вот, волнуюсь, вторые сутки глаз не смыкаю.

— Так-так… продолжай, — заинтересовавшись, произнес Саша.

— Глубокой ночью, мне всякий раз слышится неприятный шум, доносящийся сверху. Я чутко сплю, оттого даже от такого пустячка сон мой прерывается. Лежу я стало быть, вижу, как Вы и Татьяна Александровна маленькие меж сосенок бегаете… и тут, будто от удара обухом по голове просыпаюся, — увлеченно рассказывала, жестикулируя. — Слышу: «Шур-шур… шур-шур», звуки какие-то сверху. Первый день подумалось мало ли птичка эдакая подле окошка, или ветер, будь он не ладен, ставни бьёт, поэтому дальше спать продолжила. На второй день примечаю… снова шуршит, и тут меня переклинило, и спать уж невмоготу, и идти боязно. А Вас будить дурость совсем. На третий день то же, что второй. Вот…

— Ладно, а от меня ты чего хочешь?

— Чтобы Вы проверили, Александр Александрович. Что ж ещё? Сходите, миленький, успокойте старую, — жалобным голосом проговорила.

— Сама то днём, стало быть, не поднималась?

— Поднималась. Ничего странного вроде нет.

— А тогда чего мне то там найти следует?

— Так Вы ночью сходите, когда вновь бесноваться начнут.

— Любезная Марья Петровна, будет тебе ересью голову забивать, — недовольно произнес Боровский. — Что я там такого найду? Черта? Так он там не водится, таковые у меня в университете бродят. Человека? Так что ему там делать и как попасть? Через окно не пробраться, больно высоко, а мимо нас не пройдёт.

— Но молю Вас, не сложна ведь просьба.

— Где это видано, чтобы слуга батьку на передовую посылал? Только тут, нигде иначе, — он взглянул в её большие блестящие глаза. — Будет тебе… вытаращилась. Схожу я, схожу, коль снова услышишь. Но, Петровна, знай, ветер это, и зря ты мне перья теребишь.

— Конечно-конечно, спасибо Вам большое… Вот и чай подоспел.

На кухне приятно насвистывал вскипевший чайник, а снаружи, тем временем, стоял не менее чудесный вечер. Улица, несмотря на время, была достаточно оживлённой. Слышались с десяток голосов, сливающихся в единый неразрывный звук, который включал в себя не только людские переговоры, но и ржание лошадей в сопровождении стука колёс и лёгкого щебетания птиц. Совсем жёлтые листья носились по переулкам, принося с собой запах осени, а леденящий ветер оповещал о приходе матушки-зимы, которая семимильными шагами подступала к Санкт-Петербургу. Прошло три недели с приезда Боровского в столицу. Город продолжал его удивлять своей необычностью и европейским душком, однако многие вещи, ранее казавшиеся необыкновенными, стали будничной суетой. Но к таковым не относились ночные вылазки, которые по-прежнему приносили удивительные сюрпризы.

Так как Боровский только вернулся с учёбы, он желал лишь покрепче прижаться к дивану и отдохнуть. Но вместо этого он погрузился в раздумья, пищу для которых ему подкинула нянька.

«Шум? Это ветер, сомнений быть не может, или кошки, или птицы… да всё что угодно, кроме бабаек. Воры?.. Что за чушь. Там и воровать-то нечего, тем более три ночи подряд. Должно быть, на старости лет, и не остаётся ничего делать, кроме как прислушиваться к тишине. Как это грустно. Не уж то я тоже буду таковым? Никогда не представлял себя скукожившимся старикашкой, который пытается уловить звук тишины. Да никаким, в общем-то, не представлял. Ни бодрым, ни затхлым, весёлым или грустным, и не ворчливым тоже. И даже сейчас, когда об этом думаю, то образ всё равно не выходит». Он скосил брови, как признак работы мысли, и завис, придерживая фарфоровую чашку.

Будни Боровского не отличались излишней вариативностью. Он либо всё время гулял, либо был на занятиях, изредка мог он посидеть у друзей, теша себя игрой и историями. Товарищи к нему не захаживали, так как сам он никого видеть не желал в своих просторах и всякую мысль посетить его обетованную пресекал на корню. Как и обещал своей любимой сестре, он исправно раз в неделю посылал ей письма. В них он красочно описывал свой восторг от нахождения в столь чудесном месте, а также его будничную жизнь и шальную гульную. Однако её приходилось, напротив, преуменьшать, дабы папенька не стал лишний раз интересоваться его бытом. Допив чай, он изволил прогуляться. Домой он вернулся лишь к ночи, когда Марья Петровна спала. Боровский тоже уж собирался на боковую, но вместо этого решил сочинить очередное четверостишье, на которое его натолкнуло висячая луна. Таких маленьких поэтических вставок у него было достаточно, целая тетрадочка. И сегодня одним простеньким стишком должно было стать больше. Рифма у него не задавалась, но сам процесс был чертовски увлекательным. Ему нравилось извергать из своего разума незаурядные мысли и облегать их в прекрасный слог. Таким образом он разгружал неведомый багаж, хранящийся у него в голове.

И вот он зажёг медный подсвечник и уселся на диван, держа в руках ту самую тетрадочку, готовившись окунуться в мир поэзии, но тут: «Шур-шур… шур-шур». Его уши тут же уловили эти звуки, шедшие со второго этажа. «Что это? Не уж то Петровна не брешила?». Он встал напротив лестницы, освещая ступени колыхающимся пламенем свечи. Его заклинило. «Это ветер балда бьёт по окнам, точно он, — успокаивал себя. — Неудивительно, погодка то не ладная». Тем временем на улице начался нещадный дождик, отбивающий ритм по крыше, а тучи затянули небо, оттого даже лунное свечение не просачивалось в комнаты, в них была лишь кромешная загустившаяся тьма. Как это пламя, Боровский колыхался, побаиваясь подниматься наверх. «Нужно проверить, если обещал. Бояться то мне нечего, ведь ничего дурного нет».

На этих словах он с опаской сделал шаг на ступеньку. Она не издала ни звука. Эта тишина расслабляла, угоняла страх, поэтому он со спокойной душой шагнул на вторую. Но вот уже она взвыла самым неистовым криком, таким, от которого сердце убегает в тапки. Эти скоблящиеся звуки резали уши, будто по доске прошлись негодным мелом. По коже Боровского пробежались мурашки, а сам он чуть не выронил подсвечник. Он сглотнул комок и налился хладным потом, текущим со сморщенного лба. После Саша задержал дыхание, будто ныряя, и сделал новый неуверенный шаг. Ступень затрещала, но не так сильно, последующие тоже скрипели, но несравнимо со второй, а иные и вовсе были беззвучны.

Перед его мутными глазами предстал небольшой коридор. Комната, что слева, полнилась всякими запыленными документами, поэтому с виду походила больше на архив. Стеллажи стояли прямым строем, покрывшись пылью, до которой не дотягивались трудолюбивые руки Марьи Петровны. Помимо бесконечных книг, там были ещё несколько рулонов смотанных карт и один старый глобус. В конце комнаты, напротив окна, стоял громоздкий кабинетный стол, заваленный этим непотребством. Осмотрев комнату, Саша чуть успокоился. Дверь другой комнаты завизжала, чем снова вогнала Сашу в сизый страх. Ветер безбожно бил по окнам, вламываясь словно пьянчуга в кабак. Он создавал гнетущую обстановку, от которой Саша был сильно зависим. Вторая комната тоже была заполнена всякими книгами, но вместо бесконечных полок, в ней ровным рядом стояли столы, на которых лежали всякие измерительные приборы, пробирки и стойки для них. Свет свечи проникал в комнату, тускло озаряя абсолютный мрак. Стеклянные колбочки весело отблёскивали, будто подмигивая маленькими глазёнками из темноты. Интересно, что при свете дня Боровского эта комната никак не смущала. Он был к ней равнодушен, она казалась непримечательным кабинетом очередного тщедушного чиновника. Но теперь, при тусклом освещении, помещение четыре на шесть метров внушало весомое беспокойство, и в голове, булькая, всплывал недурной вопрос: «Кто здесь вообще жил? Кому требовалось это дорогое оборудование, эти карты, книги, финансовые отчёты, вырезки из газет и исторические справки? Какого ума был этот человек? И где он теперь?». Эти важные мысли пришли только сейчас, когда он весь в поту и с дрожащими руками держит брякающий подсвечник, опасаясь перешагнуть порог. Но настоящий страх он ощутит лишь тогда, когда увидит в освещённой черноте вздымающуюся фигуру, пятившуюся к оконным шторам.

Выпрыгивающая свеча ясно светила на высокий худощавый образ человека в коричневом плаще, опустившего голову и скрывающего лицо под пепельными прядями волос. Рука Боровского в конец разошлась, уйдя в вольное плавание, а глаза забегали, как настороженные зайцы на зимней охоте. Колени пошли ходуном, а крепкая спина изобразила букву зю под гнётом наплывшей волны страха. Однако Боровский всё же смог проявить самообладание, когда мужчина уверенно зашагал в его сторону, сокращая дистанцию. Саша, последовав примеру, быстрыми движениями преодолел два метра. До фигуры оставалась длинна вытянутой руки. Воспользовавшись правом неожиданности, Боровский молниеносным движением нанёс удар тыльной стороной подсвечника по лбу мужчине, отчего тот ежесекундно упал. Боровский, ослабев, выронил орудие. Оно упало под ноги и осветило нетипичные черты лица мужчины. С виду он был не стар, имел весьма длинные седые волосы, которые беспорядочно разошлись по его голове, пряча бледноту кожи. Саша попытался нащупать пульс, но нервная трясучка не позволила. На ощупь тело было холодным, и этот факт сильно настораживал. Сердце забилось гораздо сильнее, а со лба струился пот. Он перевернул тело на спину и внимательней посмотрел на лицо, оно было худым и каким-то уставшим. Волна эмоций нахлынула с ещё большей силой, когда к нему на огонёк забежала мысль: «Я его убил». Пулей он вылетел со второго этажа, и вот уже стоял возле тремпеля, надевая пальто. С комнаты вышла Марья Петровна, обеспокоенно спросив:

— Что стряслось, Александр Александрович?

— Бесовы дела, Петровна! — проговорил он, натягивая башмак на ногу. — Точно они самые!

Он выбежал из дома и побежал в сторону полицейского участка, который был здесь неподалеку. На ходу он выкрикнул:

— Тётка не смей на второй этаж соваться! Слышишь? Сунешь нос, как перед Богом клянусь, выпорю сучку!

Выражение его лица было таким пугающим, каким Марья Петровна его никогда не видела… оно было словно каменным. Ранее блестящие глаза наполнились непонятным блёклым сгустком и как будто никуда не смотрели. Страх ненароком перенёсся на старушку, сердце которой стало недобро постукивать. Спустя около двадцати минут Боровский вернулся в компании двух мордоворотов, обтянутых в мундиры, и твёрдой поступью поднялся на второй этаж.

— Он жив, — произнёс один из офицеров, — нет нужды беспокоиться. Мы отвезём его в участок, а Вас попросим проследовать за нами для дачи показаний.

— В такой час? Нельзя ли отложить до утра?

— К сожалению, такие дела не требуют отлагательств. Вы же понимаете? Ладно… берём его, — крикнул офицер своему товарищу и ухватился за ноги неизвестного. — Чёрт! Вроде кожа да кости, а тяжёлый зараза.

Они уложили тело в карету вместе с нерадивым подсвечником. Боровский было собирался тоже укладываться в неё, но в последний момент вышел объясниться с Марьей Петровной. Она молча выслушала, не став задавать вопросов. На улице продолжал поливать дождь, поэтому офицер начал рьяно поторапливать Боровского:

— Господин! Прошу Вас быстрее.

— Да-да, уже иду, — он залез в карету, и они тронулись. — Господин, Вы запачкали рукав.

— Что? А-а… похоже, что замарал об обувь этого паршивца. Спасибо, если бы начальство увидело, то непременно поругало бы.

Боровский вернулся лишь ранним утром, весь замученный бумажной волокитой и необходимостью ещё раз посетить это заведение, когда мужчина очнётся. Дома он сразу же улёгся спать, не удосужившись разъяснится перед тёткой. Даже во снах его одолевали неприятные мысли и кошмары. Его воображение имело вредную привычку рисовать весьма реалистичные картины. Образ человека с пепельными волосами продолжал преследовать его в закромах его подсознания, наводя странные ощущения. Они не были ужасом, страхом, неприязнью или чем-то ещё отрицательным, напротив, они казались очень даже обыденными, такими, будто с ними приходится сталкиваться каждый день. Он проснулся лишь на утро следующего дня, и утро было очень даже паршивым. Несмотря на долгий сон он всё равно был будто выжатой тряпкой, которой только что протёрли полы в свинарнике. Юный разум, не знавший таких потрясений, был перегружен и нуждался скорее в духовном отдыхе, нежели физическом. Марья Петровна приметила это и не стала ещё сильнее грузить его. Позавтракав, Боровский ушёл на учёбу.

Его не переставали покидать тревожащие мысли, которыми он был поглощён сидя на занятиях. Был он там опять же лишь телесно, ум Саши находился где-то далеко от этого пахнущего запревшими книгами места. Он лишь наблюдал пустоту, отчего получил нагоняй от преподавателя. Ситуация дома не изменилась, сразу по возвращении он уткнулся в камин, прислушиваясь к огненному треску. Пугающе он был заворожён этими мыслями, отдавшись им всем своим существом. Его вовсе не интересовал вопрос: «Кто этот человек? Или что делал?». Больше он трепетал от размышлений над тем: «Как он там оказался?».

«Он не призрак, а из плоти и крови, и я уже это проверил. Но как он без нашего ведома очутился наверху? Я был здесь и также сидел на углу дивана. Через входную дверь он бы не прошёл, как и через дверь в саду… Проник через окно? Но это невозможно».

Он тут же вышел и несколько раз обошёл дом, рассмотрев его с расстояния. Однако места, где бы человек смог забраться не нашёл. «Быть может, с помощью лестницы?». Он осмотрел землю под окнами, так как вчерашний дождь сделал её мягкой, и следы должны были сохраниться. Но нет.

«А что, если соседи чего-нибудь да видели?». Боровский прошёлся по соседям, но желанного от них не услышал. Тогда он стал расспрашивать соседей о былом хозяине дома.

— Что Вы знаете о предыдущем жильце дома? — обратился он к пожилой женщине, живущей напротив.

— Ничего, — тихим хрипом ответила она. — Этот дом много лет пустует, Вы первый жилец в нём.

— А кто же тогда жил здесь раньше?

— Давным-давно пожилой мужчина вместе с внуком. Но насколько мне известно, больше десяти лет назад они уехали за границу, и дома с этого момента появлялись редко.

— Благодарю.

Боровский вернулся в дом и снова уселся на диван, продолжив размышлять. Он по частям собирал образ того мужчины по памяти, ища в ней подсказки. Он воспроизводил события той ночи раз за разом… и за один казалось неважный момент смог уцепился. «Господин, Вы запачкали рукав».

«Точно… обувь мужчины запачкала рукав. Она была грязной, но на уличном тротуаре такую грязь не найдёшь, хоть он мог, где угодно испачкать обувь, но…». Боровский метнулся на задний двор и его глаза заблестели, ведь там он увидел пару следов, не принадлежащих ни ему, ни Марьи Петровне. Чёткий фактурный отпечаток от башмака, чуть больше чем у Боровского, красовался прямо у задней двери. Замок не был взломан, а аккуратно отпёрт ключом, идеально входящим в скважину, что привело в тупиковый коридор в большом лабиринте загадок.

Хоть Боровский и сделал маленький шажок к истине, но тьма незнания была растянута на много больше. Главный вопрос оставался не решён.

«Вошёл значит он отсюда… уже хорошо. Но дальше? — он прошёл в гостиную. — На этом месте сидел я, — указал взглядом на диван. — Быть может, был он там гораздо раньше, до того, как я вернулся с прогулки. Нет, исключено. Следы остались точно после ливня, который начался немногим позже моего прихода. Следовательно…».

Александр, прояснившись, стал рьяно оглядывать небольшой обитый досками коридорчик между двориком и гостиной, трогая каждую стеночку. Он словно ополоумевший проходил руками по местам скрепа досок в поисках чего-то. «Давай же… что-нибудь то должно быть… вот оно!». Он рукой толкнул потолок, в котором ловко скрывался люк, слившийся с текстурой дерева, при такой маскировке и плохом освещении потайной проход было практически невозможно заметить. Подпрыгнув, он ухватился за выступ и подтянулся наверх, а вылез прямиком на втором этаже, в той самой злосчастной комнате. «Чтоб я сдох, — выразился Боровский. — Какому прохиндею понадобится такой проход? Однако практично». Он закрыл люк и спустился обычным человеческим путём, через лестничный пролёт.

Лицо его налилось улыбкой от радости решённой головоломки. Но по закону там, где вырождается один ответ, незамедлительно произрастает ещё более сложный, коварный вопрос. И был он таковым: «Кто воришка?». Казалось, такой вопрос фактически не имеет смысла, ведь личность по большому счёту не важна, когда идёшь на «дело». Но сейчас был иной случай, потому что само проникновение несёт иной характер. Боровский только уселся на диване, как неуёмное чувство вновь охватило его разум, словно ветви терновника, до крови вцепляясь своими острыми шипами.

«Человек в плаще? Он не вор, что проходил мимо и решил заглянуть на огонёк, он нечто куда интереснее. Первый вопрос: Откуда он узнал про потайной люк на второй этаж? Искать его возможности у него не было, из этого вывод… он нашёл его раньше, ещё до нашего приезда или всегда знал о его существовании. Второй вопрос: задняя дверь? Как он её открыл снаружи понятно, изготовить подобный ключик сущий пустяк, но как он удостоверился в том, что внутренняя застёжка открыта? Если из первого суждения вытекает, что с домом он знаком, то и о застёжке, следовательно, ему известно. Третий: Что он делал там четыре ночи подряд? Там совершенно нечего воровать… из ценностей лишь бумажки, который не несут в себе ничего важного, по крайне мере я не приметил в них этого, когда пролистывал, утоляя любопытство». На этих трёх основных вопросах он застопорился, решая их до поздней ночи.

На следующее утро он вновь ушёл в университет, занятый всё теми же загадками. Как ни странно, но обыденные ночные вылазки он совсем забросил, нет, даже забыл. Они стали ему безынтересны, должно быть потому, что он нашёл то, что будоражит его ум куда сильнее. И это верно. Никогда Марья Петровна не видела господина таковым, он был спокоен, не тратил время на привычные язвительные шутки и постоянно молчал. Глаза его были как никогда глубоки и старались смотреть в самую гущу, в ту, что обычно смотреть не хочется. Как старушка была удивлена подобной перемене в нраве юного беспутника. «Город действительно меняет… делает старше», — думала она. Но город ли его так изменил? Не сделала ли это высокая фигура со снежными волосами, внушившая страх и цель? Цель, которая требовалась уму, ранее тешившему себя глупыми выходками. Не такая ли цель меняет человека… делает его лучше… совершенней?

Утро следующего дня выдалось по истине феноменальным. Оно гранитовой плитой выбилось у Саши в подкорке, превратив его жизнь в непонятное весёлое нечто. Он по обыкновению устроился на диване, допивая бодрящую чашку чая, уже который день поглощённый рассуждениями о таинственной фигуре. Марья Петровна, как только настал рассвет, ушла на базар, поэтому Боровский в полной мере наслаждался блаженным одиночеством в компании бархатистого напитка. Полностью расслабившись, он закинул ногу на ногу, отдавшись наплывавшим мыслям. Задушевный процесс прервал назойливый дверной стук. Погодя, Саша отложил чай и отпёр дверь, за которой горделиво возвышалась тонкая фигура. В этом образе, затемнённым солнечным ликом, Боровский узнал памятные черты, осевшие в его воспоминаниях. Маленькие узковатые глаза смотрели сверху вниз, будто глаза орлана, наблюдающего за телодвижением жалкого мышонка. Короткий шаг назад. «Какого чёрта?!». Фигура была безмолвна и только засунула руку во внутрь плаща, пытаясь что-то оттуда достать. Лицо украсила пугающая улыбка, которую пытались показать добродушной, но безуспешно.

Ещё один короткий, но резкий шаг оказался фатальным. Насторожившись, Боровский попятился подальше от двери, однако в буре эмоций, в которой смешивались страх, любопытство, гнев и странное тяготение, запнулся об ковёр и повалился к земле, захватив с собой ни в чём не повинный тремпель. Удар был сильным, оттого он потерял сознание, уйдя в привычный мир странных снов. Очнулся он лишь к полудню, полёживая на диване. Его глаза всё ещё плыли, и мир вокруг него был будто корабль, рассекающий по волнам, из-за этого сидящего на кресле человека он воспринял спокойно. Мужчина удобно сидел, откинувшись на спинку и читая свежий выпуск газетного издания. Его глаза не то серые, не то грязно голубые, внимательно просматривали строки, быстро прыгая по ним, как щенки, которым дали чем поиграться. Седые волосы закрывали широкий лоб и свисали на торчащий остренький нос. Мужчина был высок, примерно шесть футов без малого пару сантиметров, но при этом чрезмерно худ. Спустя пару мгновений Боровский пришёл в себя и задал самый логичный на тот момент вопрос с ярко выраженной гневной окраской:

— Что Вы здесь делаете, ради всего святого?!

— О, Александр Александрович, Вы проснулись! Чудно-чудно! — произнёс он манящим голосом.

— Я спросил… ах, — он резко поднялся, оттого в его голове застучали церковные колокола.

— Лежите… лежите. Не заставляйте себя лишний раз. Это вредно. Меня зовут Константин Григорьевич Градатский… я хозяин этого прекрасного дома. Прошу прощение за этот неприятный инцидент, видит Господь, я зла не желал.

— Это не отвечает на мой вопрос, — сказал он, придерживая голову. — Что Вы здесь делаете?

— Решил узнать, как Вам живётся. Это одна из моих задач как арендодателя.

— Оу, арендодателя значит… прелестно. А я извиняюсь, той ночью Вы тоже ознакамливались?

— Я Вас прощаю, — язвительно ответил он. — Понимаю, ситуация до более странная и запутанная, но я попытаюсь всё разъяснить. Видите ли, Александр Александрович, я совсем недавно возвратился в милые края, и мне очень сильно захотелось посетить родной уголок.

— Ночью?

— Да, соглашусь, время престранное, но я надеюсь на Вашу благоразумность и рассудительность. Понимаете, по несчастному стечению обстоятельств я бездомен. Как уже говорил, я только вернулся в нашу необъятную и заселился в доме, что за городом. Он небольшой, но весьма уютный, и для одного меня просто идеален. Однако совсем недавно, пять дней тому назад, если быть дотошным, он сгорел. Поганцы спалили хатёнку подчистую… их уже поймали, но так легко дом снова не построится. Потом мне пришла шальная мысль, что, может быть, я смогу немного переночевать у Вас на втором этаже… ну, не могу же я на улице как последняя собака ночевать, правда?

— А что Вам мешало с самого начала пройти через входную дверь?

— Природная скромность, — снова ехидно произнёс он.

Боровский раскипятился, подобная язвительность в его адрес была ему чужда. Вот он и почувствовал то неприятное ощущение, которое окружающие испытывали всякий раз как его острый язычок начинал блудить. «И вроде ответил?.. А вроде и придушить хочется?». Градатский был сладкоголосой птичкой, поражавшей своим красноречием. Его монотонный голос успокаивал и вводил в своего рода транс, улетучивая всякий гнев. На первых порах его личность показалась Саше крайне интересной, она имела удивительную способность предрасполагать, к ней не было неприязни или опаски… напротив, аура Градатского создавала образ закадычного друга, с которым ты уже давно знаком и которому можешь излить свои душевные терзания. А так как Боровский был падок на любые беседы, он с лёгкостью поддался под чары словесного обольстителя и не ощущал беспокойство. Он был словно зверёныш, которого обхватил ползучий гад, введя сладостный наркотик.

— А если быть серьёзным? — спросил Боровский, попытавшись изобразить суровую натуру.

— Абсолютно серьёзно, Александр Александрович. Мне не хотелось Вас тревожить по личным делам… Вы не думайте, спустя ещё пару ночей я обязательно подыскал бы место для житья и не смел бы Вас более притеснять.

— Допустим, я Вам верю, но что насчёт полиции?

— О-о, там всё вышло очень весело. Видите ли, документы на дом я ношу с собой, поэтому мне не составило труда доказать, что жилплощадь принадлежит Вашему покорному слуге и, следовательно, никакого состава преступления нет. Вы бы видели их глаза, когда они читали эти бумажки… умора.

— Представляю, — с толей недовольства произнёс он. — Вопрос… с чего Вы взяли, что я буду ночевать внизу?

— Здесь совсем всё просто, — отмахнувшись, сказал Градатский. — Ваш батюшка как-то говорил, что Вы кабинеты не выносите. Два плюс два сложить не сложно, верно?

— Стало быть близко знакомы с отцом?

— Да, несомненно… ох, Марья Петровна, душенька, будьте любезны, принесите письмо.

Она быстрым шагом пришла с кухни, держа в руках то самое письмо.

— Вы в порядке, Александр Александрович? — беспокоясь, спросила она.

— Да, жить буду.

— Слава Богу. Спасибо Константину Григорьевичу, если бы не он, то могло всё худо быть.

«Если бы не он, то ничего бы не было», — подумал он.

— Так что это?

— Договор между мной и Вашим отцом, а также личное письмо. Я решил предоставить его, чтобы развеялись все дурные сомнения.

Боровский распечатал письмо и быстро оглядел строки, признав подпись и подчерк отца, а также именную печать. После он отдал письмо, тяжело вздохнув. «Вот нелёгкая». Глаза Градатского добро блестели, уставившись на него, в ожидание реакции. Создавалось впечатление, что вся сложившаяся ситуация его даже веселит, нежели смущает.

— Хорошо… Я Вам верю, господин Градатский.

— Так просто? Я подготовил целый спектр аргументов и ответов на предполагаемые вопросы.

— Уж простите, что лишил Вас удовольствия.

— Ради приличия спросите хотя бы, как я оказался наверху без Вашего ведома?

— Через люк в коридорчике, — Градатский изумился. — Я Вам поверил не только из-за письма отца, но и из-за собственных наблюдений и выводов, — лицо его изобразило вопрос. — Во-первых, я считал, что проходимец хорошо знаком с домом, так как ему известно о люке. Но потом встал вопрос, как он узнал, что внутренний замок открыт?… и тут я вспомнил письмо от арендодателя, в котором изъявлена просьба закрывать лишь на внешний замок. Эти небольшие суждения подкрепили Вашу невиновность… нет, частичную невиновность, полностью Вашу вину я не отпускаю.

— Какой Вы ужасный человек. Разве можно лишать бедолагу последней радости?

— Будет Вам пустословить. Теперь следующей вопрос на повестке дня. Что будете делать с жильём?

— Раз уж Вы так открыто спросили… то у меня назрел выгодный для нас всех уговор.

Боровский прильнул к подлокотнику и с увлеченным блеском в глазах выслушал его незамысловатое предложение. А мысль была проста и непринуждённа: Градатский отдаёт ему часть арендной платы в обмен на возможность совместного проживания. Как он утверждает, живёт он скромно и просит лишь разрешение заседать в гостиной и кормиться стряпнёй Марьи Петровны. Ночевать он собирается на втором этаже с железобетонным аргументом: «Вам он всё равно ни к чему». Всё это он подал как полагается, чётко, лаконично и со свойственной легкостью слова, которое будто само запрыгивает в уши собеседника. Боровский не спешил соглашаться по понятным причинам, личность хоть была и занятная, но туманная, нет, скорее прозрачная. Когда думаешь, что вглядываешься точно в его лик, пытаясь прочесть мимоходные мысли, то понимаешь, что смотришь сквозь него, как будто через окно. Оттого любой анализ терял смысл. У любого человека есть нечто ценное за что можно зацепиться и подняться по стене его сознания, словно по тросу. В случае Александра — это большие угольные глаза, которые горят жаждой действия и жизни. Но Градатский был иным… он выделялся всем, поэтому невозможно было зацепится за что-то одно. Такие люди как он были нечитаемыми. И этот небольшой аспект выводил Боровского из себя. Так как ту же проблему он испытывал и со своим отцом, который был непробиваемой стеной.

— Прошу Вас всё обдумать, — начал Градатский. — У меня, к сожалению, сейчас имеется одно неотложное дело, поэтому я откланяюсь до вечера. А после приду узнать Вашу волю. На этом прошу прощения.

Он быстро удалился, оставив Сашу наедине со своими мыслями, при этом произведя непомерное впечатление на юношу. Человека такого склада в Осёдлом ему видеть не приходилось. Градатский совмещал в себе некую строгость и лёгкость характера, которыми ловко управлял и менял местами как заблагорассудится, обладал даром убеждения. Но инструментом этого убеждения была вовсе не сила, как у Александра Сергеевича, хоть она тоже была, а слово, пёстрое и режущее. Ранее Боровскому приходилось иметь дело лишь с зазнавшимися чиновниками да безропотными слугами. Поэтому до Градатского он мог удивляться только армейским папиным дружкам, пышущим благородством и удалью. Теперь же у него появился новый объект мистического обожания.

— Петровна, Константин Григорьевич тебе знаком?

— Хм, лицо у него чудное, но вспомнить всё равно не удаётся… однако голос почему-то всплывает… его мне точно слышать приходилось. — размышляла она. — Я украдкой подслушала и вот что думаю… соглашайтесь Вы. Я хоть наукам не обучена, но туго явно не станет. И человеку поможете и жить станет веселее.

— Да-а… я тоже сразу так и подумал, только вот не решился почему-то. Но согласись, странный он черть.

— Как по мне, так Вы два сапога одного сапожника.

— Ох, выпорю я однажды тебя, Петровна, честно слово… за твоё скверное словцо.

— Молчу-молчу, — улыбаясь, проговорила.

Вечером, как и обещалось, Градатский вернулся, услышав ожидаемый положительный ответ. Незамедлительно он расселился на втором этаже. Вещей при себе у него было всего ничего, отчасти это было потому, что большая их часть уже ютились в доме. Закончив скорый переезд, оставшееся время они разговаривали на отвлечённые темы, рассиживаясь на диване и грея вытянутые ноги у камина. Оказалось, что оба молодых человека невзлюбили колющий холод, который тем временем во всю набирал обороты. Градус на улице беспощадно падал и уже приблизился к нулевой отметке, а тучи жутко обтянули небо. Разговорившись, Саша узнал, что, оказывается, Градатский не многим его старше, было ему от рождения двадцать пять, должно быть поэтому общение шло как нельзя просто.

Следующий месяц проходил как нельзя увлекательно. Боровский наполнялся восторгом, общаясь с Градатским, ведь тот был знатным интеллектуалом, способным поддерживать самые разносторонние беседы: от литературы и философии до точных наук, вроде физики и химии. Он был очень умён и подкован во всяких областях. Как оказалось, Градатский довольно часто возвращается на родину из заграничных поездок, сам он описал себя почтовым голубем, который то и дело носится с поручениями по Европе и России. Сейчас он в отпуске, так как частые и долгие поездки сильно изматывают. Отпуск был ему необходим хотя бы раз в полтора два года. Однако несмотря на многочисленные плюсы, Саша ощущал тонкое беспокойство. Связано это было в первую очередь с тем, что он практически ничего не знал об этом человеке, ни что крутиться в его пытливом уме, ни каковы его цели, даже прошлое ему было неведомо.

Пусть всё кажется радужным, но на самом деле дней, когда ему посчастливилось увидеться или поговорить с Градатским было не так много. Он вечно где-то пропадал. Эти телодвижения Градатский совершал очень тихо, оттого складывалось впечатление, что в доме проживало лишь два человека и вечно блудной призрак. Временами Боровский засиживался до поздней ночи в надежде изловить плута, но как бы поздно он не ложился или вставал, всё равно не мог его застать.

Конечно Боровскому выпадала возможность поговорить с соседом. В основном их беседы сводились к политике, но бывало, что речь заходила и о сторонних темах. Они могли без особых трудностей обсудить наиболее интересные, по мнению Градатского, преступления, о которых доходчиво говорила колонка в местной газете. Как уже неоднократно говорилось, Градатский чрезмерно красноречив и имеет навык с легкостью переводить стрелки их разговора, всякий раз, когда Боровский намеревался подкопаться к его работе, досуге и жизни в целом. В таких случаях он обычно задавал вопрос с плавучим ответом, наталкивающим на размышления. Речь его была спокойной и славно построенной, очищенной от всего не нужного. Начиная говорить, он мимоходом вбрасывал тему для общения и постепенно, разгоняя паровоз, увеличивал интерес к ней. Редко он давал право слова, но, если всё же такое случалось, Градатский внимательно слушал, не смея лишний раз перебить мысль оппонента. Делал он это обычно после. И по ряду причин, хоть жизнь Боровского стала гораздо насыщенней, но этого не хватало, чтобы в полной мере утолить его жадность.

Теперь размышлять стало его излюбленным занятием, он делал это дома, в университете, на прогулках. Он продолжал прогуливаться по округе, но вовсе не любуясь красотами столичных улиц, а по иной, более примечательной причине. Ветер, блуждающий по каменным домам и впитывающий их холод, будто разгонял процессы в его голове, начиная цепочку из долгих умозаключений. Однако не только ветер был двигателем мысли, им был и пестрящий огонь, и морозная буря. Честно сказать, Боровский был самым настоящим метеозависимым, его нрав, его мысли, они целиком и полностью были подчинены окружению. Так, если он сидел дома перед камином, вглядываясь в красные языки, в голове его бурлил котёл из горячих суждений, преисполненных горделивостью и мужицким благородством. А если его волосы, которые к этому времени сильно отросли и закрывали обзор, обдувал порывистый ветер, то его мысли были также легки и полнились детской наивностью. Такая особенность хода мышления была связана не столько с его природным нравом, сколько с возрастом. Будучи всего лишь парнишкой весь мир кажется гораздо больше, а подобные странности есть признак юношеского романтизма. Саша мыслил не ради благородной цели, как это делали философы, находясь в вечных поисках истины, ему просто доставляло удовольствие, когда в его разуме из ниоткуда появлялись совершенно новые суждения, временами абсолютно безумные, но оттого прекрасные. И будучи на одной из таких вдумчивых прогулок он погрузился в себя, по полочкам расставляя недавний разговор с Градатским. Они дискутировали о недавнем происшествии, случившимся неподалеку от них, и о котором известили в газете. Это была кража с убийством. Как писало издание:

«<…> В N-ом переулке тринадцатого числа месяца ноября произошло неведомое злодеяние, неким было совершено покушение на тридцатидвухлетнего Сергея Правдина, известного своей винной лавкой. Как сообщает следствие, а именно старший унтер-офицер Молотин, это было преднамеренное нападение с целью хищения имущества, коим в крупных размерах располагала жертва. Покушение было совершено около девяти вечера, именно в это время очевидцы услышали стоны господина Правдина, который уже бездыханно лежал со вспоротым животом, и именно в это время он обычно закрывал лавку. Полиция уже имеет определённые представления о случившемся, но никаких точных данных не даёт. <…>».

— Что думаете, Константин Григорьевич? — с интересом в голосе спросил Боровский.

— Сухо, — лаконично ответил он.

Саша вопросительно приподнял бровь, хмыкнув.

— Текст… он сухой, — пояснил. — Будучи в поездках, я бывало почитывал зарубежные журналы, и скажу Вам, тамошний слог был куда насыщенней и живее. В нём была как бы это сказать… страсть, и он не стеснялся описывать картину в её естестве, напротив реальная действительность там становилась гуще… и чувствовалась та самая литературная искра. Эта же, как по мне, пустая словесница, которая лишь пытается казаться достойным чтивом.

Подобные ответы были не редкостью, ведь Градатский и сам любил поговорить, но темы его были, мягко сказать, специфичны. Поэтому Боровский поправил свой вопрос:

— Что думаете о происшествии?

— Ах, Вы об этом. Ну-у, что здесь сказать… — он пару секунд подумал и выдал, — чушь! Иное слово и не лезет.

— Обоснуйте, — с еще большим увлечением спросил он.

— Вывод э-э, — подглядел в газету, — господина Молотина не более чем беспочвенный домысел. Все факты указывают как раз-таки на стихийный ход обстоятельств, нежели заранее обдуманный план.

— Простите мою глупость, но не могли бы добавить конкретики?

— Скажите, будь это спланированное убийство, разумно ли его исполнение на переулке, где под вечер, как всем известно, любят прогуливаться парочки?

— Кажется, это глупость.

— Если это не может быть подготовленное убийство, то вполне себе имеет место быть продуманный грабёж, верно?

— Верно, — поддакивал он.

— А есть ли смысл грабить сразу подле магазинчика, если логичней будет найти место, как уже говорилось, более укромное, где не шастают толпы зевак?

— Совершенно никакого.

— Из двух предыдущих суждений делаем вывод, что сие происшествие нельзя счесть ни заранее продуманным убийством, ни такой же кражей, да?

— Судя по всему так и есть, — задумчиво сказал.

— А что более походит на неожиданный поворот, кража или убийство?

— Несомненно убийство.

— Значит, давайте представим… холодный ноябрьский вечер, с неба сыпется чудесный снег, господин Правдин закрывает свою лавку и в безмятежности собирается уходить домой, где точно зароется под лоскутное одеяло и заправится горячей чашкой ароматного чая, представили?

— Да, — воодушевленно издал Саша.

— А в этот момент некто бедный, жалкий и, видно, глупый, смотрит на эту расчудесную картину. Его одолевает чувство собственной угнетённости, псевдо-несправедливости и тому подобная брехня… потому что на самом деле, всё, что висит у него над душенькой, это непомерное эго с дёгтем жадности. Ведь иначе, он не носил бы с собой нож, конечно, если он не умалишённый, но такого быть не может, так как им чужды такие мелочи. А дальше он подходит к господину вымогать бумажник, угрожая расправой. Тот сопротивляется в силу уже собственного эго и жадности. Я Вам больше скажу у подобных, как Правдин, такие качества обострены куда сильнее, не будь так, успехов бы они не достигли. В ходе короткого поединка Правдин получает ранение ниже груди, но выше паха, и трагично погибает, последний раз вглядываясь в искристое небо… пока его хладный труп обирают до нитки, — отстраненно добавил он. — Ну, примерно так мне всё и видится.

— Доходчиво и весьма логично. Но меня немного смутило то, как Вы выставляете людей эгоистами и жадюгами. Вы и вправду считаете, что все таковые? — спросил он недовольным тоном.

— Так и есть.

— Вы стало быть тоже?

— Я самый большой эгоист и жадина из всех тварей земных. Вам свойственно думать инако от Вашей несмышлености и молодости. Сам припоминаю, как задушевный романтик выпрыгивал из меня по юным годам. Но не беспокойтесь, этакая дурь скоро сама выбьется из Вас.

— Я намерен думать нет, — раздраженно ответил. — Не хочется мне жить в мире эгоистов, и поэтому я не могу согласиться с этим фактом. Как Вы объясните великих героев недавней войны, отдавших свои жизни за защиту близкого и родного? Разве ж это эгоизм?!

— Чистой воды, — заявил он. — Объяснять это Вам сейчас всё равно, что талдычить баранам не биться рогами. Я уверяю, с возрастом Вы сами всё поймете, а если нет, то я тоже буду рад ошибаться.

Над этой мыслью Градатского он парил уже долго, упорно и плодотворно ища аргументы её опровержения или, напротив, ища в себе то нечто, что могло бы согласиться с ним. Но оба направления шли медленно и безрезультатно. Сам того не замечая, Боровский забрёл на неизвестную улицу, названия которой ему приходилось видеть лишь в газетной колонке, где упоминаются лишь прескверные события. Улица эта была затхлой, такая бывает в каждом городе, и по негласному правилу она пропитана желчью и пахнет дрянным табаком. Даже стены квартир здесь совсем иные, их привычный холод не бодрит, а наполняет леденящей душу тревогой. По обе стороны проходят уродливые морды, завёрнутые в ободранные лохмотья и смердящие вонью, их лица, покорёженные терпким воздухом, оголяют смертоносный оскал без малого двадцати зубов. Глаза опущены ниц и бродят по потрескавшемуся тротуару, стараясь не упасть в бездонные люки. Приметив, что дело пахнет углём, Боровский хотел быстро вернуться на светлую сторону города, но, когда обернулся назад, увидел ту же картину. Всё тот же печальный пейзаж серых домов. Спросить дороги он побоялся, так как по одну сторону ему виделись лишь шатающиеся колдыри, тяжело перебирающие дырявыми башмаками, а по другую озлобленные шакалы, которым пришёлся по нраву его новенький сюртук и туфли. Оттого он просто пошёл в обратном направлении, надеясь выйти с неприглядной улицы, но чем дальше, тем мрачнее ему казалось окружение. Боровский грешил на разыгравшееся воображение, однако уже попросту начинало вечереть, оттого всё вокруг играло тёмными тонами.

Перед его глазами всплыл кабак, из которого доносились хриплые опьяненные возгласы и звон тарелок. Пересилив собственное нежелание, он был вынужден войти в него. Атмосфера там теплилась скажем, жутковатая. Добротно повис стоячий запах перегара, а по стенам пробегался пьяный хохот, приправленный дурной руганью. Полы были залиты третьесортным пивом, растекающимся по прохудившимся доскам, пиво заливалось в мелкие щели между половицами. А со стола из толстого горлышка стекал ударный спирт, разбавленный холодной колодезной водой. Лица людей внутри мало чем отличались от тех, кто бродил снаружи, такие же мерзкие и неприятные, но ещё больше одурманенные грязным напитком. Никто даже не обратил внимания на хорошо одетого парнишку, кроме мужчины за стойкой. Он выделялся из всей этой уродской массы, был красивым гладковыбритым брюнетом, а главное — трезвым. Его маленькие глаза смотрели твёрдо, не косясь по сторонам. Добрым взглядом он оглядывал фигуру Боровского, потирая тоненькой рукой столовые приборы. Но не только рука, он и сам был каким-то тонким, не худым, а именно тонким, словно кавалеристская шпага. Ростом же он был не так высок, чуть выше Саши. Одет был хоть бедно, но эта одежда добавляло в его образ магической притягательности. На лицо он был мил, казалось, не было ему ещё и тридцати, сам вид его был добродушен и располагал к беседе. Он спросил спокойным тоном:

— Что угодно? Могу предложить замечательный яблочный пирог.

— Нет, спасибо, не нужно. Я здесь по другому вопросу, — ответил он, сев за стойку.

— Что ж, печально… а пирог славный.

— Я зашёл лишь спросить дорогу, видите ли, я заблудился.

— Ох, так это вовсе пустяк! Куда Вам нужно? — голос его был весьма доброжелателен.

Боровский хотел назвать адрес, пока его плечо не придавила громадная конская ручища с искривленными пальцами. В ушах раздался басистый голос:

— Заблудился, мальчик?!

Голос разнёсся эхом, потрогав каждое его нервное окончание. Саша обернулся, и перед его зрачками, которые ненароком расширились, предстала исполинская туша. Позади стоял шкаф два на два метра, страшный и непритязательный, такой, что вряд ли на всём белом свете найдется человек, который захочет видеть его в своей гардеробной. Из его пожелтевших сквозных зубов торчала мокрая папироска, еле дымящая чёрным смоком, но зато знатно пахнущая. Запашок она давала такой, что моментально прочищались заложенные ноздри. На плешивой голове красовалась сто раз пачканная фуражка с пятнами от жирных рук и дыркой на левой стороне. Пузатое тело обтягивал тёмно-синий бушлат грубого сукна, из которого вываливался нескромный живот. Его большие глазницы распахнулись и красноватые бычьи зрачки, подёргиваясь, смотрели в пугливый сюртук Боровского. Александр сразу понял, что дело добром не кончится и собирался молча уйти, наплевав на тучное нечто. Как начал вставать, рука небывалой силой впечатала его в табуретку.

— Ты встанешь когда я скажу! — рявкнул он.

И тут Боровский наполнился тем самым животным страхом. Не стыден страх, испытываемый Боровским, ведь впервые он оказался в настоящем противостоянии, где любое слово навес с золото. Ранее ему приходилось вести лишь мысленные дуэли, и, как все, в них он был мастерски искусен, каждое его слово там было смертельным ударом, каждое движение ловким финтом, поражающим всех неприятелей… но здесь он был скован и чувствовал себя младенцем.

— Чего молчишь? Язык проглотил?! — посмеиваясь, спросил амбал.

Не только Боровский, но и все присутствовавшие примолкли, даже те, кто минуту назад в пьяном бреду катались по полу, всасывая образовавшиеся алкогольные лужицы.

— Крюков, хватит бузить, — заступился мужчина за стойкой. — А то я же…

Бешеный взгляд тихоходом перешёл на него.

— То ты что? Выгонишь меня? — он широко раскрыл глаза, ударив по столу. — Попутал чеволь или выпил, оттого расхрабрился?

Он тоже замолк. Боровский хотел уже приложить силы, чтобы выбраться из-за захвата. Пусть он был не так крупен, как этот громила, но кое-какую мышечную массу всё же имел.

— Дрожит! Ой, дрожит, тварь женоподобная!

Он расхохотался и вслед за ним, как верная псиная стайка, смехом налился весь остальной сброд. Продолжая безбожно ржать, словно конское стадо, Крюков покраснел и ещё сильнее сдавил плечо. Тут Боровский рывком встал, выбив его из равновесия, тот зашатался и начал исполнять танец пьяной блудницы, перекидывая ноги с одной доски на другую. Отойдя на пол метра, точка опоры образовалась под его грязными сапогами, и его кривой взгляд навострился на Боровского, который высоко задрал подбородок, стараясь не выдавать коленей дрожь. Как и обещал своей матушке, он выглядел достойно, пугающий взгляд чёрных глаз на миг вызвал ту самую искру сомнения в умах иных. Но лишь миг. Одного гордого блеска глаз не хватало, чтобы остановить шаткий локомотив. Крюков свински плюнул на и так обгаженный пол и поднял отбойный кулак, готовясь нанести сокрушительный удар. И он нанёс бы. Только вдруг почему-то по его широкой спине пробежалась трусливая стайка мурашек, а глаза, ранее плавающие на водочных волнах, потеряли бездумный блеск и отрезвели. Кулак опустился и спрятался в продырявленных карманах бушлата, а фуражка, которая до этого чувствовала себя царской короной ощутила себя жалкой тряпкой, которой только что вытерли нужник.

— Крюков? — вопросительно послышался голос за его спиной, и вместе с ним заглушился смех толпы.

Голос был не громкий, но слышала его каждая тварь, в каком бы месте она не запряталась, будь то пивная бочка с вырезанной буквой «П», лежавшая в самом углу склада, или же пьяное забвение.

— Крюков, — уже утвердительно произнёс голос. — Ты чего здесь забыл? А ну, выметайся из сего прекрасного заведения, твоя кислая рожа аппетит перебивает. Знаешь ли, я желал пирог тут опробовать яблочный, а ты, скотина эдакая, всю спесь сбил. Проваливай прочь!

Он похолодел, и если раньше им властвовала бездушная бутылка, то ныне вполне себе живой ужас. Его сапоги сами побрели из кабака, волоча ступни, оставляя мокрый след от луж. И звука он не издал властным голосом, лишь похрипывал обсушенным от табака горлом. Повинуясь, тельце утекло, как сточные воды утекают в канализационные щели.

Боровский от облегчения уселся обратно, вытирая лоб.

Человек, спасший Сашу, был одет в тёмное пальто и скрывал своё лицо под плотно обвязанным шарфом. Прямой козырёк кепки украшал ретивую голову, затемняя глаза. И оттого создавалось стойкое чувство, что из непроглядного мрака холодно глядят два белых шарика, взглядом вцепившиеся в Боровского.

— Фух! Вот ведь незадача, — он рукой опустил шарф, открыв путь довольной улыбке. — Согласны со мной?

Округлый подбородок тоже выглянул из меховой темницы и по привычке поднялся на несколько градусов вверх. Из под снятой кепки выскочили белые пряди волос, вольно разбередившиеся по поверхности лба, и непременно скатились на нос.

— Оу! — выкрикнул мужчина за стойкой. — Господин Градатский! Рад видеть в Вас в здравии и приподнятом настроении.

«Г-градатский!», — опешив, всплыло в уме Саши. — Какого лешего он здесь делает?!».

— Зашёл промочить горло.

Фраза была адресована улыбчивому мужчине, нервно потирающим и так чистый бокал. Но, конечно же, в голову Боровскому взбрело, что это ответ на его мысленный вопрос, который был ловко прочитан на бегающих глазах. Градатский присел рядышком и, оперевшись локтем на стойку, посмотрел на него, прищурив взгляд.

— Не чудится ли мне?! — выдал он. — Вы ли это, Константин Григорьевич?

— Боюсь Вы не настолько пьяны, чтобы Вам мерещилось, — с улыбкой и привычным ехидством ответил Градатский.

— Вы в корне не правы! Я трезв как стеклышко!

— Были бы Вы трезвы, как утверждаете, то, полагаю, в этом Богом забытом месте и духом Вашим не пахло.

— Я заблудился и зашёл спросить дорогу. Подтвердите же, — обратился он к мужчине, который тихонько кивнул.

Градатский встал и повернулся в сторону выхода.

— Что ж, прекрасно, если так… пойдёмте, друг мой. Нечего нам беседовать в этом тухлом местечке.

Боровский тут же поднялся и пошел за ним.

— Вавилов, — обратился Градатский. — Чего здесь забыл Крюков?

— Да кто же его черта разберёт! Как в следующий раз привадится, Вам тотчас же доложу.

— Уж более не привадится, будь покоен.

Тем временем снаружи совсем потемнело, чёрная пелена накрыла улицы, и только фонарные столбы были источником тёплого света в этой удушающей ночи. Похолодало. Да так, что изо рта вываливался белый пар, тут же лёгкой дымкой поднимающийся брюшком вверх. Сюртук Саши совсем продрог. Боровский недоверчиво вглядывался в безразличное лицо путника, безответно ждав реакции.

— Что Вы забыли в этом худом кабаке?

— Хоть место предурное, но признаюсь, я очарован его пирогом.

Эта язвительность встала у Саши поперёк горла.

— Только и всего? — раздраженно спросил он. — В такой час и лишь пирог Вас сюда манил?

— Конечно же нет! Помимо пирога, есть ещё кое-что…

— И что же? — в его голосе слышалась надежда и небывалый интерес.

— Тут можно неплохо покутить! — неожиданно выдал Градатский.

Боровский подавился этой дурацкой, несмешной шуткой и озлобленно взглянул в его глаза.

— Хватит юлить! — гневно выдал он. — Вы не пьянчуга и не любитель выпечки… уж это я за недолгое время нашего знакомства узнал!

— Подловили… У меня неподалеку дельце было. Ничего примечательного, просто личная встреча со старым приятелем. Может Вы не заметили, но меня частенько не бывает дома. Причина в том, что за время, которое я колесил за границей, на родине у меня скопилась кипа неотложных дел. И таковые я решаю, — добавил он. — Здесь то же самое. Как видите, я знаком с этим человеком и попросту зашёл поздороваться. Но тут Вы и это недоразумение.

— Убедили, — спокойным тоном ответил Боровский. — Но почему он Вас испугался до дрожи в коленках? И откуда он Вам вообще знаком?

— Такую статную благородную и невероятно скромную личность как я боится вся местная шпана, и этот шкаф без ножек в том числе, — он неосознанно, хваля себя, задрал голову повыше. — А знаю я всяких людей… от вполне себе достойных фигур до таковых. Всё-таки город мне как никак родной, и в нём я долго пожил… Не грешно знавать и пагубных.

Слова его были остры, и лишний раз к ним не придраться. А если сделать такое и можно, то будет это выглядеть скорее допросом с пристрастием, нежели дружеским любопытством. Шли они довольно долго. Столичные улицы постепенно стали наполняться приятными и ухоженными лицами в модных костюмчиках, но подшитых не под совсем подтянутые тела. Мрак ночи сменился обильным золотистым светом, равномерно смешавшись с тенью.

Боровский с удивлением смотрел на товарища, и всё больше его качеств вызывало у него восторг. Таинственная неизвестность, нет, даже мистичность, манила юный ум, а благородная стать и непоколебимая горделивость стали целью для собственного совершенства. «Не сотвори себе кумира», — гласил чужими устами Бог. Но видят его зоркие и грозные очи, было это невозможно. Однако вместе с этим детским обожанием было и иное чувство… любопытство. Черта истинного человека, которая бездумно пожирает его душу, плоть и даже дух, стирая все мыслимые границы в поисках того, что утолит её бесконечный голод. Любопытство — это вечная пытка настоящего человеческого разума, а не той уродской копии, что возвеличивают бесполезные кутилы и винные философы, произнося благую для их свернувшихся в трубочку ушей фразу: «Человек — существо разумное». Оно сдирало красивую штору с глаз Боровского и заставляло его из раза в раз искать ответы, минуя препятствие этикета.

— Скажите, Константин Григорьевич, чем Вы занимаетесь?

— Мне помнилось, я уже говорил, но ничего страшного. Хкм-м, — будто подготовившись, издал. — Я вольный орлан, летающий из одной точки мира в другую в поисках своей музы, — красиво обговорил он.

— В прошлый раз Вы сказали почтовый голубь.

— Всё-таки помните… тогда отчего спрашиваете?

Боровский задумался.

— Люблю факты. Они для меня как… мм… сладостный яблочный пирог, — ответил он, имитируя манеру речи Градатского.

— О-о, неплохо извертелись. Признайтесь же, моё влияние?

Он снова пытался свернуть на другую кривую дорожку диалога, но на этот раз Боровский был неумолим.

— Ответьте на мой вопрос! Без шуток.

Лицо Градатского омрачилось, он опустил голову и непринуждённо достал из внутреннего кармана пальто свёрнутую кепку. Его глаза сверкнули, но отнюдь не гневом или восторгом. Эмоцию столь мутную ещё нужно поискать. Это был клубок, будто вязанный из ниток всех цветов. Да так халтурно повязан, что не разобрать сколько именно оттенков и в какой пропорции. Воздух вокруг них внезапно потяжелел.

— Вы славный малый, Александр Александрович… и Ваше общество мне ни в коем разе не претит, не подумайте, напротив, мне очень даже занятно с Вами беседовать. Но, понимаете ли… Я не привык выставлять свою личную жизнь на показ, кому бы то ни было, — пытался аккуратно выразиться он.

— Уж не знаю, чего Вы так скрываете. Но не могу я думать, что дело Ваше нечисто.

— Пустое волнение. Перед законом я чист. Разве что можно меня упрекнуть в недостойном отношении к полиции, но кто в наше время не без греха, верно?

— Тогда чего Вы юлите? Если не доверяете, то Богом клянусь, что скорее меня оденут в деревянный бушлат, нежели я проболтаюсь. Только молю, поделитесь, хватит измываться и подкидывать дров в костёр.

Градатский ещё сильнее потемнел, и под таким освещением глаза его были безразлично серыми. И стал он полностью выглядеть не как человек, а что-то совсем из ряда вон выходящее. Страшное и холодное. Он натянул головной убор, прибрав волосы, и приблизился к лицу Саши, пугающе вглядевшись в чёрный омут его очей.

— Я Вам доверяю, — произнёс он. — Но то, чем я занимаюсь… такому как Вы этого никогда не понять. Вы просто не рождены… Вы другой. Выросли без боли и обид, всегда имели кров и пищу, любая прихоть Ваша была исполнена стоило лишь сделать короткий щелчок пальца, — он щелкнул и послышался протяжённый звук. — Вы хрупкий… Пусть у Вас не дюжий ум и твёрдый нрав… но Вы сломаетесь, стоит лишь нажать в нужные точки… Саша, Вы мой дорогой друг и мне не хочется впускать Вас в этом грязный, пропитый мир. Поэтому не следует искать со мной встреч в холодные вечера, и уже тем более не стоит Вам копаться в моём грязном белье.

Боровский ужаснулся его взгляду. Казалось, от таких слов он должен изливаться переполнявшимися чувствами, или напротив быть обозлённым… но был он никаким. Ни холодным, ни тёплым. Пустым. Будто ни грамма эмоций не выскакивало из его души. Это был верх безразличия человеческого «я» и его небывалой силы. Но ещё больше он ужаснулся его словам. «Без боли, без обид… любая прихоть?», — обмывал Саша в голове. — Да, пошёл ты к чёрту!». Крикнуло залитое сердце, но промолчали сомкнутые уста. Как это было всегда. Он просто сглотнул горький катышек, образовавшийся в гортани, как сглатывал его и раньше. Эти слова пошатнули его и обидели до глубины его ещё детской сущности. Человек, которого только что он возвеличил, скинул его с этой высоты на самое ничтожное дно. Вот какова кара за кумира? Нет, это вовсе не она. Это наказание за бездумное любопытство, за жадность. Он хмуро опустил голову, и состояние его души было бесконечный дождь, грустный, жалящий дождь, капли которого это кислота, прожигающая души покровы. Казалось, ему нет конца и нет начала. Этот вечный ливень, под которым он с самого рождения без зонта. Он ещё один печальный атрибут его имени.

— В одном Вы ошиблись, Градатский. Мы не друзья… мы сожители. Было бы иначе, то и этого разговора мы бы миновали.

— Что ж, кто знает, — он развернулся, и встали они спиной друг к другу. — Тебя прямо, Боровский.

И он ушёл, растворившись в жёлто-чёрных красках.

А Саша побрёл. Побрёл по вновь тёмным улицам, насквозь проходя через безликую толпу.

Причины этой ссоры так глубоки, что иной раз пропадает желание окунать десницу в это мракобесие, и одновременно с этим они так ничтожны, что выискивая их кажется, будто ты попусту тратишь драгоценное время. Но тем не менее, после неё Градатского никто не видел. Он исчез как неприятное воспоминание. Кажется, он был, вот он есть, но только опомнишься, наведешь на него свои окуляры, его уже не существует. Градатский также появлялся и исчезал, словно призрак, блуждающий впотьмах дома. Быть может, его и вовсе не было, но следы его сапог на заднем дворике, который потихоньку облагораживался усилиями Марьи Петровны, являются доказательством того, что он хоть и изредка, но посещает жилище. Дни Саши протекали как никогда скучно, прогулки уже давно перестали приносить былой восторг, а учёба и поэзия вовсе утомляли. Размышление же… Оно остановилось, как перестают ходить стрелки часов или как потухает огонь камина. Для всего в этом мире нужна пища, топливо, коего Боровский был лишён. Он мог думать только о Градатском, о смысле его слов, о его психическом состоянии в момент разговора, но это вгоняло его в депрессию и всё больше отстраняло от всего мирского, замораживая мир вокруг. Из-за это он слабел. Его вечера проходили скудно и бесцельно. Он просто сидел, уставившись в пустоту, гния от одиночества.

В эти неприятные вечера Марья Петровна заваривала для него травяной чай и тихонько садилась на диванчик, подле, стуча спицами, пытаясь скрасить его тяжёлые будни. Ему было это несказанно приятно. Он краем глаза смотрел, как она при тусклом свете камина, щурясь, стараясь попасть в нужное место спицей, усердно вышивала. Она ложилась лишь тогда, когда он отходил ко сну, и иногда ему приходилось ложиться раньше, чтобы не мучить старушку. Ему было невыносимо больно смотреть на её измученное морщинистое лицо по утрам.

Недвижимо стоял месяц ноябрь. Погода холодила. Снежный покров уже понемногу стал покрывать землю шершавым снегом, пахнущим неповторимой зимней свежестью. От солнечных лучей, прыгающих от одного снежного клочка к другому, некогда пыльные улицы стали чистыми и ухоженными, а дорожные ямы, о которые билась каждая уважающая себе телега, выравнивались. Это был рядовой день из будней Боровского. Казалось, ничего не предвещало беспокойства, но как гласит старая поговорка, беспокойство входит в дом без стука и не снимая обуви. Прозвучал внезапный дверной стук, и Саше тут же вспомнилась знакомство с Градатским, когда он также беспечно, откинувшись на спинку, смотрел на ползучие языки пламени. Марья Петровна быстро подбежала к двери и, поправив одежду, с улыбкой открыла её. За ней стоял низенький полненький мужичок, как будто силком запихнутый в полицейский мундир. Он весь мялся, будто с непривычки напялив форму на своё пухлое тельце. Под фуражкой у него блестела замёрзшая лысина, а единственное место, густо заселённое тёплым пушком, располагалось прямо под носом. Мужчина потрогал усы, будто опасаясь на месте ли они, и вопросительным взглядом уставился на Марью Петровну.

— Здравствуйте, что Вам угодно? — ласково спросила она.

— Добрый день. А господин Градатский дома?

— А по какому, собственно, вопросу? — сказал Боровский, вскочив.

— Вопрос мой касается лишь господина Градатского, и говорить мне велено лишь с ним. Так он дома?

— Кто знает? Быть может, и дома. Господин Градатский не оповещает нас о своём присутствии, но, если весть настолько важна, что поборник закона сам явился, то я вполне мог бы ему передать, как только он появится.

— Хм-м, — задумчиво издал он. — Ничего не поделаешь. Прошу Вас, передайте господину Градатскому, что на Малой Гребецкой дом 16 умер человек. Остальное, я полагаю, он и сам поймёт.

— Благодарю за доверие. Я передам ему Ваши слова, как только он объявится, — холодно произнёс Боровский.

Полицейский лишь скосил брови, сухо попрощался и подозрительно посмотрел на вид молодого человека. Не успела хлопнуть дверь, как разум Боровского начал неумолимо кипеть. Скука, что одолевала его лишь миг назад, исчезла, словно и не появлялась. Он получил новую порцию размышлений, и стол его разума снова накрылся белой скатертью. Он с головой ушёл в раздумья, стараясь как можно быстрее переработать полученную информацию.

«Вполне логично было бы предположить, что на улице Малой Гребецкой проживал знакомый или родственник Градатского, и полицейский просто пришёл передать несчастную весть, — обдумывал он. — Но если всё так просто, то стал бы он говорить так смутно и недоверчиво? В его же интересах, чтобы Градатский знал о случившейся трагедии, а вместо этого он хочет, чтобы он пришёл на то пагубное место. А значит, что на этой улице не могли проживать его близкие. Возможно, что Константина Григорьевича и вовсе подозревают в причастности к этому делу. Однако какой же полицейский уйдёт из дома подозреваемого даже не осмотрев его? Значит, сие господин приходил по отличной причине. Есть ли шанс, что Градатский полицейский или, быть может, и вовсе из III отделение?! Нет-нет, исключено. Зная неладный его нрав, дурное отношение к полиции и нелестные слова о правительстве… не могу я представить его таковым, — он продолжал бушующий процесс мысли. — Сыщик на дому? Господи, это бред сивой кобылы! За всё то время, что мы жили вместе, ни одна шавка не удосужилась приползти к нему за помощью, нежели живой вполне здоровый человек. Тогда зачем? Зачем полицейский приходил по его душу? Градатский очень умён, и факт этот упускать будет ошибкой катастрофических масштабов. А что если к нему приходили именно поэтому? Действительно, он настоящий детектив, вспомнить лишь нашу беседу об убийстве лавочника, он мигом мне всё разъяснил, более того, показал наиболее правдоподобный ход событий… его голова настоящая картотека, в которой собрались самые разнообразные знания и изощрённые преступления. Частенько было, как он рассказывал о зарубежных происшествиях, и не раз он хвастался передо мной своим широкими познаниями в химии и физики. Есть ли шанс, что полицейский приходил поэтому?».

— Александр Александрович? — окликнула его Марья Петровна.

— А?! Да, что случилось?

— Нет, ничего… просто Вы пугаете меня, когда пустым взглядом смотрите в дверь. Всё ли в порядке? Случаем не захворали?

— Я в полном порядке, Петровна. Нужды беспокоиться нет. Мне нужно отойти на какое-то время, вернусь поздно, так что не жди.

Он накинул тёмно-серое пальто и вылетел из дома, с размаху хлопнув дверью. «То он недвижим, как пень лесной, то сайгаком прыгает по дому. Вот жешь непутёвый… Как же чудесно, что оправился!».

«Какой смысл строить догадки, — думал Боровский, быстрым шагом ступая по снегу. — Намного проще разузнать всё у самого Градатского. Этот способ куда вернее и практичнее».

Первой мыслью, он решил вернуться в то гнилое место, где по его тонким жилкам струился страх и отвращение, и в которое при иных обстоятельствах он бы никогда не желал возвращаться. Боровский уверенно ступал к кабаку на той самой тёмной и захудалой улице. По дороге он продолжал размышлять и не успел заметить, как уже стоял у его дверей. Вдох. Выдох. И, немного погодя, он зашёл. Обстановка в заведении ни капли не изменилась, там раздавался всё тот же шум бьющейся посуды, неудержимый смех, исходящий от таких же отвратных пьяных лиц. У стойки стоял всё тот же молодой человек — Вавилов.

— О! — удивленно воскликнул. — Добро пожаловать! Не ожидал я вновь увидеть Вас в наших хоромах.

— Не одни Вы в лёгком смятении. Меня зовут Александр Боровский.

— Приятно. Моё имя Николай… Николай Вавилов, — слегка опешив. — Господин Боровский, я приношу свои искренние извинения от всего нашего заведения за тот крайне неприятный инцидент.

— Я принимаю их.

Лицо Вавилова в то же мгновение переменилось и буквально благоговело. Бывалые морщины разгладились, а сам он как будто выпрямился, стал выше и стройнее. Глаза его заблестели, лицо стало румянее и куда живее. Атмосфера отчаяния и уныния, витающая вокруг его фигуры, испарилась, заменившись спокойствием. По этим резким изменениям было видно, как сильно он тревожился.

— Вавилов, я бы хотел побольше узнать у Вас о Градатском, — продолжил он.

— К сожалению, мне нечего Вам сказать. Я, быть может, человек и тщедушный, но перемалывать сплетни и чужие косточки мне не любо.

— Сколько? Сколько Вам нужно, чтобы на пару минут стать базарной бабкой?

— Ах, господин Боровский, ради Бога. уберите свои бумажки. Я не могу Вам ничего рассказать попросту из-за того, что сам толком ничего не знаю.

— Пожалуйста! Неужели Вам совсем нечего сказать? Мне казалось, Вы давние знакомые?

— Давние знакомые… может и так. Но мы не друзья, не подумайте, я просто его должник. Не только с Вами Градатский не многословен. Однако я могу Вам сказать одну вещь. Она хоть и бесполезна, но всё же лучше, чем ничего — ответил он.

–

И какую же? — спросил Боровский, судорожно сжимая руки.

— Адрес… Топольская. На этой улице есть отделение полиции, сходите туда. Может там Вам помогут.

— Благодарю.

Он тут же направился по адресу. Глаза Саши светились в предвкушении, тело само норовило идти в безудержные пляски, а чернявая голова взбудоражено покачивалась, будто её плохо прикрепили к шее. По дороге Боровский чуть ли не стучал каблуками, не снимая довольной улыбки. Вдруг он почувствовал ту самую книжную романтику, когда герой напролом пробивается к своей цели, и это его несказанно радовало. От этой физиономии люди, мимо которых он проносился, слегка шарахались. Такое лицо можно было только представить, лицо голодного зубоскалящего хищника, наметившего бесхозного олененка, плутающего на верховьях Невы. И вот он уже стоит перед отделением полиции. Широкая ухмылка отказывалась с него сползать, а пальцы рук немного подёргивались от волнения, которое Боровский на этот раз держал в крепкой узде. Он вошёл. Взгляд его был небрежен и словно размывался в серой толпе, но среди неё он смог уловить ту самую смачную прозрачную фигуру, которая сама прыгала ему в глаза. Взгляд хамелеон в свою очередь тоже приметил его запыхавшийся лик. Они встретились глазами, и неровно пробежалась леденящая искра. Градатский опустил по ниже козырёк кепки и медленным шагом приближался к нему, его вязанный коричневый шарф напряжённо болтался позади, свисая до самой поясницы. Встали они плечом к плечу, чуть коснувшись.

— Всего лишь четыре часа дня, Александр Александрович. Для чая, по-моему, рановато. Вы так не думаете?

— А Вы всё шутить изволите.

— Да нет… шутки кончились. Мне казалось, мы всё разъяснили при нашей последней беседе. Разве нет? Я Вам доходчиво объяснил, что не стоит под меня копать.

— Хах! Не делайте такое страшное выражение лица. Создаётся ощущение, что Вы не рады меня видеть.

Градатский удивился такой реакции и даже заинтересовался ею. Обычно, когда ему хотелось навести страх на какое бы то ни было живое создание, то он словно аспид выпускал клыки, сочащиеся горьким ядом, и лёгким движением выпускал пару капель в бедное животное, чтобы то наполнилось ужасом и замариновалось в его соку. Но сейчас всё было иначе. В Боровском не было и тени этого животного страха, который он так ясно ощущал при кабаке. «Что ты задумал?». При этой мысли вид его неосознанно стал ещё смертоноснее.

— Сегодня, а если быть точнее, чуть больше чем час назад, к нам домой заходила одна занятная личность в форме, пришедшая по Вашу душу.

— И? Продолжайте, — голос его задрожал.

— Милый человек просил передать Вам адрес. Как я понял, там приключилось несчастье, и требуется Ваше присутствие.

— Если так, я не смею ждать. Скажите же мне адрес, — с ещё большим возбуждением произнёс он.

— Не торопите события. Коль скажу, так Вы тут же сиганёте в ближайшую телегу и укатите от меня подальше. Не пойдёт. Я Вас искал, потратил столько сил и надеюсь на достойное вознаграждение.

— Хорошо-хорошо. Всё что в моих силах, только прошу Вас, не медлите.

Впервые Боровский видел его таким взбудораженным. Если ранее его можно было сравнить с убийственной змеёй, то теперь он больше походил на щенка, которому вот-вот должны крикнуть: «Апорт!».

— Одно пустяковое желание и партия в пикет этим вечером, — проговорил Боровский.

— Идёт!

— Малая Гребецкая 16.

Что прозвучало, как «Апорт!!!»

— Будьте здоровы.

Как и предвещал Александр, он тут же метнулся вон, прихватив с собой ноги. Однако Боровский быстро остановил его, схватившись за развевающийся шарф, который передавил шею.

— Вы что, ополоумели?! — воскликнул Градатский, потеряв былой пыл.

— А как же моё желание, Константин Григорьевич?

— Разве это нельзя отложить до нашей партии? — произнёс, потирая шею.

— Нет. К сожалению, к этому времени оно будет уже не актуально.

— Говорите… только быстро и ёмко.

— Я всего лишь хочу, чтобы Вы сейчас взяли меня с собой… Не сложно, верно?

— Нееет, нет, нет, нет. НЕТ! Исключено, — возмущенно повторял Градатский, прибывая в некой растерянности.

— Как сказал один мудрец, который видно был ещё и знатным игроком: «Спор дороже денег». Ну же, Вы обещали.

Градатский ехидно улыбнулся и смягчил взгляд. Казалось поведение Боровского его даже воодушевляло. «Радуете Вы меня», — помыслил он.

— Не ожидал от Вас такой прыти и деловой хватки, честно признаться.

— Вот видите! Даже такой как я способен Вас удивить.

— Да, это было бы чудесно… если бы я не предполагал подобный исход, — он скорчил смешную рожицу. — Хорошо. Идёмте уже. В таких делах не люблю медлить.

Довольный собой Боровский пошёл вслед за ним, опрокинув голову назад. Прямо на дороге они изловили двуколку, извозчик которой уж больно дурно бранился, оттого что его застопорила какая-то «не штопаная шпана», перепугав его лошадей. Конечно после приглядевшись и увидев отнюдь не худую одежду Боровского, он со всей имеющейся у него любезностью, которая ограничивалась фразой: «Покорнейше прошу прощения», корил себя за глупость и халдейство. Градатский крикнул: «Малая Гребецкая 16!» и запрыгнул. Боровский же аккуратно залез, отряхивая туфли от налипшей грязи, и с гордым видом уселся на сидение, как велели его манеры. В ответ на это бесполезное проявление этикета Градатский лишь закатил глаза и ударился в размышления. Ход его мысли сопровождали удары пальцем по колену, которые раз за разом учащали свой ритм. Прозвучал финальный удар, и вот он вернулся в реальный мир, начав говорить тихим тоном.

— Прежде чем мы приедем, я бы хотел задать вопрос. Разрешите?

— Валяйте, — уверенно заявил он.

— Вам доводилось видеть мёртвых, Александр Александрович?

— Мне приходилось посещать траурные мероприятия. Если Вы об этом.

— Уже ничего, но я немного не о том. Вы видели труп воочию?

— К счастью, нет.

— Скорее, к сожалению. Раз уж Вы хвостиком увязались за мной, то ни на шаг от меня не отходите и ни к чему не прикасайтесь. Ясно?

— Как день.

Вопрос про труп насторожил Сашу, хоть и знал, что на другом конце пути он его ожидает. Ранее ему не приходилось думать над этим, а ведь оно страшно. Даже когда видишь таковое в уютном деревянном ящике, то невольно ощущаешь мертвецкий холодок на лопатках, а когда сие бесчинство, извиняюсь, «неприкрыто» и не одето в миленький похоронный пиджачок, то чётко видишь, как уже над твоей душенькой висит серебристая коса, пятившаяся за спиной. Боровский обдумывал, как ему правильнее среагировать или, вернее сказать, как не поддаться очарованию трусости. Отныне этот вопрос был на повестке дня. Он мёртвого человека толком даже в гробу не видел, нежели так, поэтому его это беспокоило, он уже боялся увидеть или, быть может, боялся познать… Как будто, если узреть чёрный плащ смерти своими девственными глазами, то она будет преследовать тебя до самого судного часа. До того, как ты её увидишь её нет, так рассуждал детский разум, прятавшись от жестокого мира в придуманной клетке.

Пока над этой загадкой трудился пытливый ум, они уже подъехали к дому. Это было четырёхэтажное каменное здание, вмещающее в себе с десяток квартир. Позади него растекалась Нева, издавая нежные звуки плескающейся воды и размывая цементную смесь.

— Какой этаж? — ненавязчиво спросил Боровский.

— Вы меня спрашиваете? Вам разве же не сказали, — он пожал плечами. — Хах, что же, будем подниматься наверх и, как встретим улыбчивых истуканов, значит на месте.

Так они и поступили, и уже на третьем пролёте увидели полицейского, который радостно встретил Градатского.

— Здравствуйте, Константин Григорьевич.

Молодой юноша немногим старше Боровского неуверенно мялся возле двери. Форму ему, судя по всему, была велика, поэтому тело его казалось маленьким, а сам он чуть ли не тонул в ней. Лицо его было прыщавым, но, несмотря на это, милым, щёки покрылись рыжими веснушками, однако кожа бледнела, нет, скорее даже желтела, и выглядела больной. Сам он создавал ощущение слабого нетвёрдого юнца, который не знай чего потерял на службе.

— Добрый день, Яша. Что-нибудь интересное? — по-дружески спросил он.

— Угу. Пойдёмте.

Он завёл их в гостиную, в ней на диване горько стонала женщина, прижавшись к розовому платку. Она так громко плакала, что эти звуки отчего-то стали царапать уши Боровского и въедаться в него. Он с опаской входил в довольно просторную квартиру. Парень провёл их к каморке, так подумал Саша, когда её увидел. На самом же деле это был полноценный кабинет. Помещение было четыре на пять метров, в цифрах достаточно просторно, так и есть, если не учитывать его загружённость. С боковых стен своей широтой давили шкафы и многочисленные книжные полки, которые поперхнулись обилием литературы, финансовых документов и различных актов. На потолке вертелась согнутая люстра со свисающим синим галстуком, а напротив входной двери располагалось широкое окно, выходящее на безлюдные улицы и реку. Сразу подле окна стоял громоздкий кабинетный стол из дуба с четырьмя крупными отделениями, тоже заполненными бумагами. Поэтому изначально Боровский представил себе эдакую коморку для писаря или склад для безделушек, по типу того, который у них есть дома, но никак не рабочее место. Это подобие он тщетно сравнивал с отцовскими кабинетами, которые были один другого краше. Само расположение мебели его смущало. Он всё искал смысл стола напротив оконной рамы. Ведь из-за этой глупости в солнечный день работать от вездесущих лучей невозможно, а если закрыться пурпурной шторой, на глаза ляжет сумеречная тьма, и всё равно работы не выйдет. Из этого он сделал вывод, что хозяин дома здесь никакой и явно не настроенный на труд.

Но гвоздём интерьера комнаты было прикрытое белой простынёй тело, распластавшееся на полу. Боровский в лёгком смятении смотрел на выступающие из-за покрывала черты лица и всё ждал, когда тело нечаянно сделает короткое движение. Глаза его пристально наблюдали, медленными движениями оглядывая простыню, из который лишь тихонько выглядывали начищенные туфли. Всей своей широтой тело закрывало большую часть пола, оттого нескольким людям находиться в комнате было проблематично. По этой причине, как только вошёл Градатский, все остальные вышли.

— Докладывай, Яша. Что приключилось с господином?

Парень достал небольшую записную книжицу в кожаном переплёте из внутреннего кармана мундира и собирался зачитать. Но Градатский сам взял её со словами: «Спасибо. Так мне доходчивей будет». И принялся изучать кривой подчерк с закорючками. «Угхм. Ага», — издавал он. Тем временем Боровский продолжал глазеть на выпирающий плоский нос, побаиваясь отвести взгляд, пока Градатский не шлёпнул его по плечу.

— Отомрите. Богом молю, не заставляйте делать как в сказке.

— Что мы здесь делаем? — нервно выдал он.

— Я работаю, Вы портите шаткую нервную систему. Всё то же, всё так же.

— Я не понимаю! Что здесь от Вас требуется? Он Ваш знакомый?!

Градатский задумчиво подошёл к телу и снял покрывало с лица. Оно было безобразным. Не в смысле изуродованным, а по природе неприглядным. Волосы рыжего оттенка были уж слишком длинными, они были уложены воском и завязаны в один хвостик, но всё равно не выглядели красиво и ухоженно. Густая борода обрамляла лицо, однако она смотрелась куда нелепее и ужаснее, чем причёска. Похоже, как ни старался брадобрей, ему не удалось привести эти беспорядочные пряди в надлежащий вид. Было это диво не модно и ни в коем разе не привлекательно. А в остальном было как у всех, овальная форма головы, прямая носовая перегородка и нормально посаженные глаза, хотя признаться, голова была всё же большевата, как в принципе и всё тело. Оно было крупным и весило по большей мере сотню килограмм, а в росте уходило за приемлемую отметку два метра. Но вот кожа лица уже была белоснежной, такой, какая бывает у покойников, губы слегка отдавали синевой, из них уже не выходил привычный порыв воздуха, теребящий волосяной покров. И этот факт напугал Боровского. По телу прошлась колющая волна, сам он побледнел и делал вид будто вот-вот пойдет извергать рвотные массы.

— Нет, не знаком, — сказал Градатский, посмотрев. — Будьте сильны, Александр Александрович, — начал он говорить успокаивающим тоном, переведя взгляд на него, — тазика здесь не наблюдается, а ковёр дороговат для Вашего кошелька. Поверьте, я проверял.

— Вы рылись в моём кошельке!? — выкрикнул он, не потеряв оттенка в лице. — Не переживайте… всё отлично.

— Славно.

Он отвёл его на диван, где он сел рядом с женщиной, которая не обратила на него внимания и продолжила испускать солёные ручьи.

Градатский вернулся в комнату дочитать записи, а после напрочь скинул покрывало, начав с увлечением рассматривать тело. В гордом одиночестве он ощупал шею, нежно проходя мягкими подушечками пальцев, которые были способны уловить малейшую ямку на коже. Затем он с не меньшим интересом стал всматриваться в галстук, завязанный в нехилый морской узел. Он подтянул его к окну и под светом ещё внимательнее изучил. Внезапно плавный его взгляд перешёл на гардину, приметив на ней странные отметины, и тут же глаза Градатского заблестели и переметнулись уже к дверному проёму. Там ему приглянулись тонкие следы прямо на замочной скважине, и с ними он был осторожен и очень «мил», так как все его мысли отныне были посвящены этим следам. Через пять-шесть минут его вид стал ещё задумчивее. Объектом его сыска стала сама комната, он принялся без зазрения совести швыряться по ящикам и шкафам, пока не наткнулся на непримечательную книжонку «Культура плавания» с закладкой, которую он аккуратно вынул, ей была вырезка из газеты о морском круизе. Градатский улыбнулся и положил книгу на стол, продолжив искать презанятные вещицы. «Похоже, что работал здесь самый настоящий педант, боготворящий порядок», — размышлял он. Не смотря на давящую атмосферу, словно поршневой пресс, в комнате было всё сложено ровно по линеечке. От расположения бумаг на рабочем столе до книг на полках выложенных в алфавитном порядке по авторству. Градатский прошёлся по каждой и не досчитал двух «Либо их не было изначально, либо кто-то их достал почитать, а может… и нет. Судя по алфавиту…таак… «Б», такова фамилия автора. Хм, Байза, Бальзак, Банкрофт, Базу, — перечислял он в уме. — Всё остальное чтиво экзотичностью не отличается, а значит он не из тех, кто читает в захлёб и для души, а один из ведомых модой пёсик. А-а, значит скорее всего Бальзак». Он отошёл от полок к столу, приглядываясь к каждой трещине на дубе. «Какой интересный экземпляр этот мужчина, — с толей восторга. — Не только педант и модник, да ещё и повернутый». Градатский держал в руках стопку сложенных бумаг, удивляясь их загнутым углам. Каждый уголочек желтоватых листьев был согнут, а вся эта кипа помещена в мягкую тканевую обложку. «Какая радость! Обожаю параноиков!».

— Мой отец не параноик! — ответил молодой человек, стоя на входе.

— Не сказал бы… на лицо все признаки параноидального расстройства личности. Ах, — очнулся, — простите, если обидел. Константин Григорьевич Градатский. К Вашим услугам.

— Тимофей Савенин. Вы полицейский?

— Что-то вроде того. Называйте меня третьей стороной, — он положил бумаги обратно на стол и подошел к мужчине. — Так значит это Ваш отец?

— Да, — с грустью произнёс. — Сергей Георгиевич Савенин.

— Поведаете, что произошло?

— А Вы разве не в курсе?

— Предпочитаю живое общение чтению унылых полицейских отчётов.

— Хм… Сегодня был его день рождения. 55 лет. Юбилей, — отметил он. — Сначала мы скромно отпраздновали его дома в кругу самых близких, а этим вечером собирались уйти на праздничный ужин, где уже примут участие и деловые партнёры отца.

— Он был предпринимателем?

— Да, и не самым плохим. С молодости знаменит в узкой среде. Вот как уже больше тридцати лет плавает в этом болоте.

— И что же совсем один? Вы то, как погляжу, немного другого профиля.

— Вы намекаете на то, что я военный? Как узнали?

— Стойка прямо, взгляд вперёд, выправка солдачья, на ногу хромы от мозолей из-за берцев. Здесь всё просто.

— Недурно. Нет, у него есть секретарь… Шталов. Он тоже был сегодня днём.

— Всего один секретарь?

— Помимо него есть ещё разрядом ниже, но он работал лично при отце, практически вся документация лежит на его плечах.

— Ясно… продолжайте.

— Так вот, когда мы отобедали, то разошлись по своим делам, а отец сразу же ушёл в свою каморку… Примерно в два часа дня, именно в этом время раздался истошный крик одной из служанок. Мы с матушкой музицировали в отдельной комнате, пока не услышали вопли. А когда прибежали, то… увидели его… болтающимся на собственном галстуке.

— Как понимаю, Вы сняли тело?

— Да.

— И что думаете? Сам руки наложил или кто помог?

— Не знаю. А Вы что, думаете убийство?!

— Я просто спросил, — словно отмахнувшись от ответа, произнёс он. — Были ли причины для самоубийства, по-Вашему мнению?

— Нет. Не было. Утром всё было прекрасно. Отец в здравии и ясно мыслит, в делах всё гладко. Причин никаких.

— Ясно мыслит?

— Иногда… отец впадает в истерию. Не знаю почему и отчего. Он бормочет и беснуется, весь дёрганный и испуганный. Но такого уже давненько не наблюдалось.

Он мрачно опустил голову, посмотрев на лицо отца, и отвел мокрый взгляд прочь, прикрыв тело простыней. Градатский холодно на это смотрел.

— Скажите, был ли у кого-нибудь зуб на Сергея Георгиевича? Ну, кроме, конечно, деловых акул.

— Хм, с дядей они были не в ладах последнее время.

— Дядя?

— Виктор Савенин — бывший моряк при императорском флоте. Служил заурядно, оттого и на пенсии не почивает на золотых слитках, а лишь просаживает те немногие гроши, которые имеет. Живёт он, как всем известно, за счёт моего отца, своего брата. Только вот недавно они поругался, как и полагается с криком и бранью… причины точно не скажу, но вроде бы папа отказался больше платить за веселую жизнь дядюшки, и тот в свою очередь закатил скандал.

— Тимофей Сергеевич, было ли у Вашего отца завещание?

— Должно было быть, — задумавшись. — Но по этому вопросу лучше к Шталову.

— Ясно… Благодарю и более не смею Вас задерживать, только будьте добры успокойте свою матушку. Я, конечно, понимаю всю тяжесть ситуации, но…

— Да, несомненно. Я немедля же разберусь.

Градатский вновь остался один, продолжив ход размышлений, а Тимофей Сергеевич отошёл в гостиную. Женщина продолжала рыдать, её глаза уже начинали слипаться от порыва жидкостей, были это уже не слёзы горести, а чистой неконтролируемой истерии. Рядом с ней сидел всё такой же белый Боровский, который никак не мог прийти в себя.

«Что ты раскис?! — в голове у него. — Это же всего лишь тело, не страшное и не окровавленное, просто хладное. А руки то дрожат… а если бы здесь была картина похлеще, что же я, в поросячьих соплях по полу вертелся да похрюкивал, задыхаясь от собственной слюны? — внезапно он прозрел и тут же потемнел в глазах. — Не это ли тогда имел ввиду Градатский, когда говорил, что я сломаюсь? Действительно ли, я такой слабый и ничтожный, как он утверждал? Видно так оно и есть, если уже сейчас я с трясучкой на «ты». Значит это были не просто пустые оскорбления, а вполне разумные доводы. Точно. Я ведь трусил и при нашей с ним первой встрече, да в кабаке тоже. Да, всю свою жизнь я то и делал, что в страхе прятался от реальности, от отца, от возможности сопротивляться».

От этих размышлений он бледнел до цвета свежевыпавшего снега. «Что же это… не уж то он знает меня лучше, чем я сам? Нормально ли это? Оказывается, я такой жалкий никчёмный сопляк… ребёнок! Который обиделся на правду, — ещё сильнее он поник, начав уже погружаться в зыбучее лжетёплое отчаяннее. — А мне казалось, я довольно-таки силён… должно быть, так все думают, пока их не опустят в дерьмо с головой… и я сейчас в нём по самые гланды. Какая жалость жить такой блохой на теле общества. И что же мне таким и помереть? Помереть? Я? Смерть такого ничто ничего и не значит… тогда зачем ему жить? Какой смысл в жизни бесполезного мусора вроде меня?»

Ответ: никакого.

«Но я всё равно хочу жить, однако, как же существовать в этом мире такому слабаку и трусу». Ответ: стать сильнее. «Верно… сильнее. Только вот руки плевать хотели на моё желание, дрожат родимые». Он ополоумевшим взглядом смотрел на свои руки, которые неутолимо тряслись. Тряслись они уже не из-за увиденного мёртвого тела, а из-за безумных мыслей, которые с невероятной скоростью продолжали распространятся по каждой клеточке его тела, заставляя их трепетать. «Чтобы жить я должен быть сильным! Сильным, мать вашу, — кричал он в душе. — Для этого каждая косточка должна меня слушаться!». Чтобы успокоить безобразный блуд рук, он зубами вцепился в область между большим и указательным пальцами, пустив немного крови. Разум прояснился и тут же переключился на болезненное чувство, перестав воспринимать другие ощущения, приходящие не только извне, но изнутри. Зрачки перестали бегать и остановились, став рассудительными и спокойными. Непроизвольные телодвижения прекратились, а разум прозрел, изгнав противное отчаянье, которое всегда норовит обнять хилую душонку, когда та начинает плутать. Былой стержень… дал трещину.

Как раз после этого в комнату зашёл Тимофей Сергеевич. Но прежде чем поведать, что было дальше, правильнее будет сказать пару слов об этом человеке. Ему было уже под тридцать лет, он бывший военный, который хорошо служил в рядах бравой кавалерии. Совсем недавно вернулся с Польской земли, где какое-то время находился вместе со своим полком по указу Его Святейшества. Теперь же он в заслуженном отпуске, живёт в Москве на собственной квартире, а сюда приехал лишь поздравить отца. Лицом и фигурой он весь ушёл в своего батюшку, тело его массивно и стройно, как и подобает мужчине, а уж тем более солдату. Характером правда вышел добрым и прямым, совсем не таким каким должен быть предприниматель вроде Сергея Георгиевича, оттого и близко не знакомился с отцовским ремеслом, а по примеру дяди ушёл в армейскую жизнь. Зайдя в гостиную, он тут же подошёл к своей матери Анне Михайловне, которая занималась известным делом. Он лишь мельком посмотрел на Сашу, который потихоньку принимал нормальный окрас лица. Тимофей Сергеевич начал успокаивать мать, нежно гладя её по плечу и утирая слёзы платком. Он сел рядом с ней и крепко прижал к своей груди, зарывшись в её шелковистых волосах. Понемногу, но она переставала плакать и лишь лёгонько пошмыгивала, растирая покрасневшие глаза.

— Вы пришли с господином Градатским, как я понимаю?

— Да.

Они обменялись любезностями, как предписывает этикет, и начали разговаривать. Но прежде Тимофей Сергеевич отвел мать в спальню, чтобы та отдохнула, а после рассказал Боровскому о случившемся. Помимо этого, они немного поговорили и о других менее важных и отвлечённых темах для того чтобы разбавить гнетущую атмосферу и лучше узнать друг друга. Боровский спросил его о жизни в Москве, сильно ли она отличается от столичной. И всё в этом духе. В это время Александр был уже собран и чётко контролировал своё тело и чувства.

— Как я погляжу, Вы были не в самых прекрасных отношениях со своим отцом, — произнёс Боровский. — Скажите, Вы его ненавидите?

— Смотря за что?

— А причин разве много?

— Уйма и мешочек. Он не был любимым отцом, но и не ненавистным. Воспитывал как все, за редким исключением. Дело я его не понимал, но оттого и подался в армию. Если желаете конкретики, то больше всего ненавидим мне его характер. Он вспыльчивый и до одури страшный. Не знаю такой он от природы или это влияние его шаткой психики, но было это невыносимо. Невыносимо смотреть, как громадная туша со всей силы побивает хрупкую девушку, когда та в слезах просит пощады и прощения. Если и ненавидел, то в первую очередь за это. А уже во вторую за его безумный бред и противную горделивость.

— Та женщина Ваша мать? — он кивнул головой.

— При виде очередного такого словно показательного избиения я полыхал. И простит меня Господь, но поделом сукиному сыну.

Вид его стал грозен, а глаза болезненно блестели, не то от внутренних смятённых истязаний, не то от яростного пламени. Боровский замолк, а чуть позже, слегка качнувшись, встал.

— Я понимаю Ваши терзания, — произнёс он. — Я сам не до конца понимаю, что следует испытывать к своему родителю. Поэтому не корите себя сильно.

Савенин кивнул головой, поблагодарив улыбкой. После смелым шагом Боровский ушёл к Градатскому, который вовсю любовался дверным пролётом, уставившись заворожённо. Казалось, дверь ему была куда интересней, чем всё содержимое комнаты. Как, впрочем, и само безжизненное тело, на которое Саша лишь украдкой взглянул, боясь собственной реакции. Но к удивлению, его не понесло по лихорадочным волнам, а забросило в тихое озеро, где он тонул в холодном безразличии. Градатский заметил эти лёгкие перемены, и с какой-то опаской расширил глазницы, не то поразившись, не то ужаснувшись. Хоть перед ним стоял всё тот Боровский заводской сборки, такой же наивный и ребячливый, но за одним еле заметным отличием. Оно было таким маленьким, словно короткий мазок художника, не влияющим на всю картину в целом, но предающим одной из её частей особого очарования. Быть может, это взросление или природное привыкаемость, но то, что раньше вызывало у него позывы рвотных масс, ныне не заставляет даже прищурить взгляда. Он обратил внимание на укус на правой руке и непроизвольно ухмыльнулся.

— Вижу Вам лучше?

— Да, это было минутное смятение.

— Должно быть, просто переутомились.

— Мне примерно обрисовали, что здесь произошло, но я никак не могу понять, зачем Вы здесь? Разве не чистой воды самоубийство?

— Соглашусь, с виду всё выглядит именно так, — утвердительно сказал Градатский.

— Я разговаривал с Тимофеем Сергеевичем и узнал, что служанка, которая обнаружила господина Савенина, утверждает, будто тело тогда ещё покачивалось. Вы знали этот факт?

— Он был в Яшиной книжице. Давайте представим, что если бы это было убийство, у кого мог быть мотив?

— Насколько мне известно, мотив был как и у жены Савенина, так и у сына.

— Так-так, — с интересом, — поподробнее можете?

— Сергей Георгиевич был несносным человеком, бил жену на глазах у сына, и тот за это его люто ненавидел. Если вкратце.

— О, как… у брата его тоже зуб имелся. Ссора у них о финансировании разгульной жизни недавно была.

— Так что же, если бы было убийство, то все трое были бы под прицелом? — задумчиво произнёс Саша. — А что насчёт секретаря, как его… Шталова? Я его не видел.

— Я послал за ним и горе братцем. Скоро должны обернуться.

Градатский продолжил увлеченно рассматривать объект своего ежесекундного обожания, а на Боровского отчего то нашло желание повнимательнее изучить усопшего. Он тщательно осматривал его чёрный фрак с воротником в виде шали, сотканный из дорогой и качественной ткани, который обычно надевают на торжества и важные мероприятия. Фрак этот расширялся в бёдрах, а его пышный рукав на плечах ещё сильнее выделял крепкие плечи и руки хозяина, при это делая кисти тоньше и изящнее. Под ним находился корсет, который плотно сжимал выпуклый живот, придавая обвисшей коже подтянутость.

— Как думаете зачем он так вырядился посредине дня?

— Примерял должно быть. Он ведь педант, да и похоже нарцисс.

— Нарцисс?! С такой-то худой бородёнкой?

— Своеобразный нарциссизм согласен.

После Боровский наметил взор на шею, на ней он ничего примечательного не увидел, кроме синюшных линий, как видно, от галстука, ощупывать же шею он посчитал излишним. Самое странное, что сразу бросилось ему в глаза это пальцы рук, они были перебинтованы плотной тканью. Что заставило его задуматься. По комнате пробежался свежий ветерок, принёсший с собой мокрых запах какой бывает только после дождя. Саша посмотрел на распахнутое окно, и некая сила поманила его к затворкам. Он взглянул вниз, там беспечно протекала Нева и виднелись лишь каменные стены, утыканные оконными выступами. В отличие от Градатского, гардина, ровно как и дверь, никак не приманила его внимания, в отличие от книг, которые он с неподдельным любопытством изучал. В комнате нависло протяженное молчание, оба молодых человека не издавали ни звука, будто боясь нарушить идиллию тишины, но было так лишь до прихода двух господ, один из которых громко басил по всей квартире. Если была надобность их кратенько описать, то было бы это так: толстый и тонкий. Тот что полненький — это старший брат Савенина, Виктор Георгиевич. Весьма тучная личность, с невыразительными чертами лица, но зато не такими отталкивающими, напротив, такими, которые нравятся пожилым дамочкам. Он был ухожен, нет, даже прилизан воском и утягивающим корсетом, который он надевал всякий раз, когда выходил на прогулку, чтобы чуть что выглядеть подобающее. На теле его красовался приличный тёмно-зелёный сюртук с золотыми пуговицами, а в руке крепко зафиксировалась деревянная трость, постукивающая по паркету. Вслед за ним шёл Роман Шталов — секретарь. Вполне себе нормального телосложения мужчина, который лишь кажется тощим на фоне предыдущего товарища. Лицом он весьма приятен, но только до того момента, пока не взглянешь ему в глаза. Они были страшно уставшими, под ними висели два нехилых чёрных мешочка, которые словно кренили позвоночник под своим весом. Одет он был скромно, не бедно, как и подобает простому бумажному пловцу, не выплывающему из этой трясины. Боровский и Градатский вышли с ними поздороваться, пожав руки. После их провели в комнату, чтобы посмотреть на их реакцию. Но была она совершенно обычной, непримечательной, оба перепугались, налились потом и быстро удалились из помещения, сев на злополучный диван, который, видать, сегодня был местом слёзопускания.

— Что думаете, Константин Григорьевич? — спросил парень Яша.

— Яша, ты мне вот что скажи. Не ты ведь главный в вашей братии?

— Нет конечно. Старший унтер-офицер Молотин здесь командует.

— Чудесно, — саркастично ответил он, растянув звуки. — И где шастает господин Молотин?

— Откланялся по важным делам.

— Молю… скажи, что с пустыми руками.

— Не могу, Константин Григорьевич. Перед Вами он забрал письмо, которое у почившего во внутреннем кармашке было. И ушёл с ним.

— Святы Божьи тапки, — жалобно. — За какие прегрешения ты мне достался, Молотин? Слушай и внимай, Яшка, хоть из ада, но достань мне его тушку. Будет рогами упираться, скажи слово в слово… устроюсь в полицию. Понял, — тот кивнул. — Тогда ступай и воротись, да побыстрее.

Боровский был свидетелем этого маленького спектакля, и в тихую посмеивался над смешным выражением лица друга, когда тот изображал жалобную мину.

— Вы знакомы с этим Молотиным?

— Да, к сожалению.

— К сожалению? Обычно связи в органах — это большая удача.

— Да этот орган скорее меня самого посадит за железную решётку, чем спасёт.

Градатский первым делом обратился к Шталову:

— Господин, не могли бы Вы сказать, у Савенина было завещания?

— Да, несомненно. Я лично его писал.

— Лично? — спросил Боровский. — Что же он сам не мог?

— Ну, такова моя работа. Вся документация на мне одном лежит.

— Важно для следствия знать, кто был в завещании.

— Ну, так не хитро дело. Анна Михайловна, Тимофей Сергеевич, Виктор Георгиевич.

— Виктор Георгиевич тоже значит был, несмотря на ссору.

— Да. Насколько помню, ему причиталась доля. И ещё, в завещании была указана одна дама, кажется француженка, с которой господин находился в весьма интимных отношениях. Но прошу Вас этот факт держать в тайне. Не хочется мне портить его доброе имя перед сыном и женой… и так уж Бог знает, что они о нём думают.

— Всем было известно, что братец шашни крутит за спиной богомольной женушки, — вступил в беседу Виктор Георгиевич. — Так что хватит брешить!

Остальные проигнорировали его нелестное выражение, а Боровский с презрением посмотрел на его кривую рожу, сразу невзлюбив.

— Стало быть брата своего Вы не радовали? — обратился Саша.

— Зачем мне это? Полоумный идиот. Весь из себя достойный человек… предприниматель, семьянин. А сам? Вся его предпринимательская удаль сейчас вон сидит, — указал на Шталова. — Скажешь нет? Все расчёты, перспективные вложения… всё твоего ума дела. Он лишь знал, что хвастаться да кичиться, а тебя в хрен сосновый не ставил. Не обидно было?! Только крякни, что нет! Семьянин же из него, как из меня балерина. Блядун он! Вот кто! Почище меня небось. А достойный человек он только на надписи на могильном камне: «Достойный человек». Больной он, таким место в больнице для душевно страдающих. Трясучий, как лист в ветреную пору, и бешенный, как псина дворовая. Это ещё не говоря о его душегубстве! Знали бы, как смачно он кулаком заезжал по жене своей да сыну по малым годам… Так что благодарю Господа, что он копыта откинул. И плевать мне, сам иль кто помог.

Боровский молча выслушал и позже обратился к Шталову:

— Правда его слова?

— Отчасти да. Но это ж как посмотреть. Пусть больной, пусть гульной, пусть пустослов и кичиться любитель, однако же не заслуживает он псиной смерти. Никак не заслуживает.

— Верно говорил, что все Ваши заслуги себе забирал, а Вас с носом оставлял? — влился Градатский.

Шталов тихо покачал головой и более говорить не желал. Александр и Градатский отошли в сторонку переговорить подальше от лишних ушей.

— Чует моего сердце, что если и убийство, то этот увалень точно руку приложил, — указал Боровский на Савенина-старшего.

— Если? То есть Вы не уверены, Александр Александрович?

— Я оперирую фактами… только и всего.

— Какими же?

— Во-первых, на шее остались явные следы удушения, и не трудно догадаться от чего наступила смерть. Во-вторых, согласно утверждению служанки, когда она вошла в кабинет, то увидела, как Савенин качался на петле. А это говорит, что сделал он это незадолго до её прихода, что в свою очередь отвергает всякую возможность убийства. В-третьих, его неладное психическое состояние вполне себе могло послужить причиной для ухода из жизни, мы же не знаем, что его терзало. Из этих трех суждений я сделал вывод, что был это акт суицида, а не подготовленного убийства.

— Я удивлен! — воскликнул он. — Вы правы, всё вышеперечисленное это факты, опровергать которые не имеет никакого смысла. Поразительное умение собирать информацию, — Боровский слегка раскраснелся от похвалы, — а вот навык делать верные заключения никуда не годен.

— Вы хотите сказать, что из данных фактов можно сделать иной вывод?

— Напротив, он самый логичный. Ваша ошибка в другом, Вы вывели ложное суждение из истинных. Как думаете, почему? Ну же, вспоминайте дядюшку Аристотеля и его пречудесный Органон.

— Я сделал суждение о предмете, не учитывая всей полноты его признаков? — ответил он, немного поразмыслив.

— Браво! Именно так.

— Но что я упустил, ведь я тщательно всё осмотрел.

«Время, Александр Александрович. Всему своё время, и когда оно настанет я всё скажу. А пока Вам ничто не мешает самому пораскинуть мозгами». Сразу после Боровский ударился в размышления, повторно оглядывая кабинет. Градатский же остался недвижим и чего-то в нетерпении ждал.

Как раз в это время из спальни вышла Анна Михайловна, вид её был бледным и очень уставшим, походка шаткой, а глаза красными от постоянного наплыва слёз. Она просто побрела по узкому коридору мимо кухни, не обращая ни на кого внимания. Тихонько сев на кресло в гостиной, где собрались все подозреваемые, она опустила голову, создав жуткую мрачную тень на глазах. Медленно, словно подбираясь к перепуганному животному, Градатский подошёл к ней, присев на одно колено и изобразив крайне сочувствующий вид. Его глаза были такими правдивыми и честными, что иной раз не верится в их абсолютную апатичность. Шепчущим голосом он обратился к ней и услышал такой же тихий короткий отзвук. Градатский умеет найди общий язык с кем бы то ни было и в каком бы тот состоянии не находился. Он аккуратно расспрашивал её о муже, стараясь не отпугнуть и не ввести в истерию. Однако даже он смог выудить всего пару фраз из практически безнадёжной души. Казалось, её горе так велико, что по нему совершенно не скажешь, что эта красивая женщина с пышными формами периодически подвергалась жестокому насилию. О чём свидетельствуют ушибы, ловко сокрытые макияжем и одеждой. Быть может, она так сильно любила, поэтому и терпела страшные истязания, или же напротив просто боялась противостоять могучей силе. Но тем не менее сейчас страдает точно так же, как и раньше. Даже после смерти муж приносит ей только боль и страдания, не отпуская её из сооружённой им клетки. Градатский немногое смог узнать у неё, но даже этого ничего было вполне для него достаточно. Он выяснил, что господин Савенин и ранее предпринимал попытки суицида, только было это в его психическом бреду, который преследовал его вот уже тридцать с лишним лет. Где и как он получил такое проклятье она не знает, так как познакомилась с ним уже после. Глаза его в момент больной одержимости бездумно перемещались, словно разрываясь от обилия направлений, а тело мякло, будто его облили кипятком. Разум мутнел и извергал какие-то бессвязные фразы, которые, как видно, всплывали из самых потаённых закоулков его памяти. Из таких тёмных и тернистых, что на трезвую голову к ним было бы невозможно подобраться. Что творилось в голове пожилого предпринимателя было ведомо лишь одному Богу.

Градатский оставил в покое бедную женщину, довольствуясь малым, и просто сел на свободное кресло, продолжая растекаться в мучительном ожидании. Лицо его несмотря на трагичную ситуацию было уж слишком довольным, оно не было занято бурными размышлениями, как у Боровского, было оно спокойным, как и его разум, в котором царил полный штиль. Казалось, что ему уже всё известно, и он просто ждёт, когда к нему на блюдечке с голубой каёмочкой принесут последний кусок этой прелестной загадки. И вот же чёрт! Он точно знал, когда и кто ему это принесёт, оттого москя с растянутой пугающей ухмылкой создавало напряжение среди и так натянутой массы.

Внезапный дверной хлопок. И, следуя химической реакцией, за ним следовали тяжёлые грохочущие шаги кожаных сапог. Квадратное лицо с угловатым подбородком быстро вломилось в гостиную, оглядев её раздражённым взглядом. Мужчина крепкого, даже мускулистого телосложения широким размахом вошёл в комнату. Паспорта он не предъявил, так как его плотно облегающий мундир сразу и громко заявлял: «Власть! Власть пришла!». Непринуждённо оправив бакенбарды, он, растопырив глаза, уставился на улыбающегося Градатского. И взвыл его голос, как взвывает сирена.

— Ка-акого ты…

После этого выражения должны были последовать бранные высказывания, который быстро остановил бравый полицейский Яша.

— Не выражайтесь на людях, господин Молотин, — писклявым голосом.

— Да, как жешь не… он жешь! Градатский, ради божьей матери, скажи, что ты здесь трешься?

— Твою работу делаю, — играясь, ответил он. — А вот где тебя черти носят, вопрос хороший.

— У власти забот полон рот! Я улики собирал.

— Да-да, конечно.

Тут же в разговор влетел разъярённый Виктор Георгиевич, недовольно изъясняясь:

— Наконец-то я вижу адекватного служителя закона. Хоть Вы то скажите, зачем нас здесь держат? Слепой бродячей псине видно, что дело глухо и решать здесь нечего. Эти, — указал на Градатского, — лишь спрашивают, а ничего толкового не говорят, лишь крысятся по уголкам, шепчась.

— Терпения-терпение. Следствие уже всё установило, и я пришёл сюда, чтобы огласить его результаты.

Градатский радостно улыбнулся и снова сел на кресло, закинув ногу на ногу, словно перед театральным представлением. К этому же моменту на возгласы пришёл и Боровский, навострив уши.

— У меня есть неопровержимое доказательство, — начал Молотин, — что это было самоубийство. Предсмертная записка господина Савенина, написанная его почерком и найденная в его фраке. Я уходил к экспертам проверить подлинность, — тут он достал свёрнутый листок бумаги из нагрудного кармана. — В нём говорится следующее.

«Я больше не могу это выносить. Я страшно виновен и грешен… Перед тем как уйду на смертный эшафот и встречусь с дьяволом в аду, я должен излить свою поганую душонку.

Когда-то давно, когда был ещё молод и задорен я побывал на горах Кавказа в одном неприметном городке, где занимался ростовщичеством. Город был небольшим, а жили в нём по большей части трудяги да дети, и я, прикинувшийся добрым самаритянином, который так просто готов поделиться своим богатством. Много народу ко мне обращалось, благодарили меня с безудержным блеском глаз, кланялись в ноженки, как батюшке. И так ко мне как-то раз подошли двое чернобровых молодцов, с виду русские, чуть младше меня самого, и попросили денег в долг… а я по «доброте душевной» одолжил им. Шло время, и я начал собирать долги… вот очередь дошла до них. И, как и все, они были не готовы, и я дал им ещё время… и ещё… и ещё. Так прошло три весны и две зимы. Как сейчас помню, я выпивал в местном кабаке, а выпивал я знатно тогда… до розовых соплей и свинячьих визгов… и тут ко мне подходит тот самым черныш, кажется старший из двух братьев, в белой рубашке, видно единственной на всю семью, и отдаёт мне ту сумму, что занимал… копейка к копейке. Я потрепал его за щеку и сказал ему, что надобно и проценты заплатить. Тот удивился, но согласился, попросив ещё времени. Я в пылу ярости и второго десятка стаканов горячей, не стал слушать его россказни и, выхватив шашку из рук малахольного басурмана… как пырнул его в грудь. Тот час же умертвился и к Богу душу отправил. Только после я опомнился, что натворил, вынимая окровавленную клинок. Ко мне подбежал младший его брат и откинул от тела… а какие у него были глаза. Налившиеся кровью и слезам мутные глаза…

Каждую ночь после они преследовали меня, в каждом человеке я видел этого парнишу… в каждой тени выделялась его фигура. Я убежал из трактира, с самого Кавказа. Дело замяли… я к тому времени разжился нужными связями. Но сердце не купишь. Эти мстительные глаза преследовали мене по всей России, от них нельзя было скрыться… они сводили меня с ума.

Теперь я хочу избавиться от страха и от этой жалкой жизни. Прощайте и не поминайте».

— Хкм, — издал Молотин, прочитав. — Почерк был сверен с личной перепиской господина Савенина… специалисты проверили. Помимо этого, опросив свидетелей и осмотрев кабинет, я установил, что все улики так или иначе наталкивают на самоличный уход из жизни. Это и слова служанки о том, что тело качалось, когда она вошла, и неладное психическое состоянии, и, конечно же, само это письмо. Как не прискорбно сообщать, но окончательно и бесповоротно это самоубийство.

Жильцы дома помрачнели, нависла знакомая густая аура, отдающая тёмными оттенками синего и желчного. Анна Михайловна в конец ушла в себя, перестав воспринимать происходящее, убегая от него как можно дальше и глубже, зарываясь. Ещё немного, и она дойдет до ручки и станет такой же душевнобольной как и её муж. Тимофей Сергеевич оставался рассудителен, но даже на его твёрдом лице проскочила грустная линия. Однако таковая не прошлась на Викторе Георгиевиче, который продолжал сидеть с высокомерной миной и ухмылкой, твердящей: «Как я и говорил». А после это произнесли и наглые уста.

— Вот пришли профессионалы и всё решили. Не то что эти любители.

Молотин задрал голову. Но внезапно, как гром среди ясно неба, а иначе и не скажешь, в разговор вступил Боровский с невероятным заявлением.

— Вы все не правы! Это что угодно, но не самоубийство! Теперь я твёрдо в этом уверен.

Глаза его блестели чистым сиянием, таким сильным, что даже тёмный взгляд Анны Михайловны на миг пропустил волну этого праведного света. Все присутствующие были в предшоковом состоянии, все, кроме Градатского, который лишь улыбнулся. «А ты всё удивляешь и удивляешь меня сегодня, Саша», — в мыслях пронеслось у него.

— Что за чушь! — крикнул Молотин, захлёбываясь в гневе. — Кто Вы вообще такой? И по какому праву здесь находитесь?

— Он со мной, Молотин, — ответил Градатский, наконец встав с кресла. — Он «независимый эксперт»!

— А по какому это праву ты здесь ошиваешься? А-а?

— Для меня нет закрытых дверей, Молотин, — пугающим тоном. — И ты это знаешь.

Он замолк, прямо как Крюков в кабаке, чему Боровский очень сильно удивился. Градатский встал посередине комнаты, сосредоточив внимание всех зрителей. Казалось он этого и добивался, выглядел он словно дирижёр, командующий всем оркестром. Тень опустилась на его глаза, и наступила гнетущая тишина. Он ждал. Ждал, когда терпение дойдёт до кипящей точки и можно будет обрабатывать пластичный разум. И наконец он начал говорить, но только с Анной Михайловной, обращаясь к ней через кромешную темницу её тяжёлых мыслей.

— Вы довольны текущим ходом событий? Если да, то я не медля же уйду, не произнеся и слова против версии господина Молотина. Так… Вы всем довольны?

Слова его были как колокол, беспощадный колокол, бьющий раскатистыми ударами, предвещая бурю. И вопрос Градатского дошёл до глубин её плачущей души, изрядно потрепав. Тихо, еле заметно произнёс голос: «Говорите».

— Что?! Я не слышу! Повторите.

— Говорите.

— Что?

— Она сказала: «говорите», — гневливо произнёс Тимофей Сергеевич. — Ей трудно… будьте мягкосердечны.

— Я обращаюсь лишь к ней. Не вмешивайтесь.

«Говорите». Таким же тишайшим голосом. «Громче!». «Говорите», — выше тоном. «Ещё громче!» «ГОВОРИТЕ!». Словно очнувшись выкрикнула. Она вышла из транса, начав ясно мыслить и смотреть на происходящее.

— Вот теперь слышу.

Крик её был столь громким, что перепугал всех. Шталов аж припрыгнул на диванчике, а Боровский нервно подёргал рукой.

— Если Вы так сильно желаете, то я скажу свою версию событий, продолжив мысль Александр Александровича. С его, конечно, позволения.

Он кивнул головой, так как ему самому было интересно узнать мнение Градатского.

— Как уже озвучил мой друг, это действие ни в коем разе, даже в пьяном бреду нельзя назвать суицидом. На это указывают несколько любопытных фактов. Первый и самый явный — парадный костюм. Какой человек решит убиться в столь шикарном наряде и в такое время? Два часа дня. Извините, но будь я на месте покойного, то сделал бы это в глубокой ночи, чтобы мне точно никто не мог бы помешать. Да и романтичнее это, буду честен. Возможно это мелочи, к которым придираться грешно, но в нашем случае любая деталь — маленькая часть огромной мозаики. Второй не менее мелкий, но ещё более занятный факт. В вещах господина Савенина я нашёл преинтересную книжонку, не по содержанию естественно, а по смыслу. «Культура плавания». Книга не имела бы никакого значения, если бы в ней не было закладки. Казалось бы, есть и есть, что такого… но я скажу нет, — выдал он, для чего-то подняв указательный палец вверх. — Закладка — это обрывок билета от круиза. А что это может значить? Ровным счётом ничего, если не учитывать то, где эта самая закладка находилась. Вкупе с книгой я сделал вывод, что господин Савенин желал отправиться в морское путешествие или же куда-нибудь, где бесконечные просторы и солнечный загар. Для этого он учился плавать, а закладка служила напоминанием к мечте. Вопрос… Разве тот, кого посещает шальная мысль о своевременном уходе из жизни строит планы на будущее? Ответ: Нет конечно, тогда какой из него разочаровавшийся в бытие. Всё вышесказанное наводит на мысль, что дело не так ясно, как кажется. И, конечно же, самое банальное и скучное это то, что причин для преждевременно ухода из жизни нет, или же они нам неизвестны.

— Хах, — выдал Молотин. — Всего лишь пустословие. Да, может быть, в здравом уме он это бы и не сделал, но в период помутнения… вполне.

— Верно мыслите, но как всегда поверхностно. Дайте письмо, — он вырвал его из рук. — Как мы можем видеть, почерк абсолютно ровный, каждая буква прописана и нет непонятных разрывов. Сюжет идёт чётко и структурно. А самое главное, логично. Странно для полоумного, не так ли? Если мы уже согласились, что ранее мысль о суициде к нему не приходила, то стало быть глупо говорить, что записка написана перед действом в трезвости ума. Вот вопрос, да? Она не может быть написана и не в бреду и не в трезвости. Как же непонятно?

Голос его был привычно манящим. Словно искусный фокусник, он водил их вокруг да около, не давая приблизиться к истине больше положенного. Он управлял этим театром, всё ближе продвигаясь к главному моменту кульминации. Как сценарист своей пьесы он игрался с его робкими, послушными актёрами, тихоходом рассказывая им гениальный сценарий, который они с трепетом в сердцах дожидаются. Градатский всё ближе подводил их к точке невозврата. Они налились испуганным потом, предвкушая его следующую реплику, которая никак не произносилась. Никто не смел сказать слово, ни грозный Молотин, ни лицемерный Савенин-старший, ни получившая глоток благодатной надежды Анна Михайловна, ни одна живая душа. Кроме Боровского, который смотрел на эту картину с не меньшим восторгом, но и со свойственной бушующей страстью. Или же лучше назвать это чувство привычным словом — любопытство. Он единственный, кто нарушил молчаливую идиллию Градатского. «Продолжайте ход мыслей, пожалуйста».

— Да, конечно, — произнёс Градатский, опечалившись, что спектакль так скоро кончился. — Простите мою нерасторопность. Так вот, из этого противоречия не следует ли сделать вывод, что письмо писалось не рукой почившего, а чьей-то чужой мерзкой пакостной рукой?

— К чему Вы клоните? — спросил Виктор Георгиевич.

— Всё просто. Это убийство, господа, которое очень ловко на блюдечке нам вынесли как суицид.

Все предполагали эти слова, но никто не ожидал, что он произнесёт их так скоро и с такой простотой. Будто бы это привычная сама собой разумеющаяся вещь, с которой приходится сталкиваться чуть ли не ежедневно. Погодя, он продолжил:

— С особой щепетильностью я проверил каждый уголочек в комнате, и некоторые моменты наводят на подобный исход. Некто, явно испытывающий к Сергей Георгиевичу весьма недружественные чувства, пробирается в квартиру, убивает неприятеля и выставляет дело как самоубийство. Если в общих чертах, то мне именно так видится картина произошедшего.

— Подождите-подождите, — обратился Шталов. — Вы так быстро перешли на тему убийства, что мне не совсем понятно, как именно Вы пришли к этой мысли.

— Будьте терпеливы. Первый аргумент в пользу моей теории таков. Галстук! — внезапно выдал он казалось абсурдную фразу. — Ощупав ловко закрученный в морской узел галстук, я, к удивлению, обнаружил странную вещь… галстук абсолютно сух. Согласитесь, человек, что вот-вот покончит с собой испытывает хоть небольшую долю того трепетного волнения, когда делаешь шаг в небытие. И не важно, делаешь ты это осознано или нет. Напротив, даже если это происходит в состоянии неполной сознательности, то обильное потоотделение это неизменный процесс в человеческом организме, особенно на шее. Но этого нет… что наводит на мысль, что сначала убили или заставили потерять сознание, а уже потом аккуратно повесили за петельку, словно пальто на тремпель. Второй аргумент, наличие странных отметин на шее господина. Я видел, как Вы, Саша, осматриваете тело, но, к сожалению, Вы отказались потрогать его… а зря. Пройдясь пальцами по шее я нащупал ровным счётом десять маленьких отметин, судя по всему от ногтей, расположенных ровно также, как если бы кто-нибудь душил человека.

— А что, если это ногти Сергея Георгиевича? — спросил Молотин.

— Если бы ты был хоть в половину так педантичен к деталям как я, то не засиживался бы в звании так долго. Скажите, что же такого господин Савенин прячет под перебинтованными пальцами? Не отсутствие ли ногтей?

Анна Михайловна немного испуганно кивнула головой. С каким-то ужасом и одновременно с надеждой в глазах она смотрела в высокую фигуру Градатского, возвышающегося над остальной массой своей невероятной аурой… или, быть может, своим давлением. Да и вправду, сейчас вокруг него чувствовалось тяжёлое давление, из-за чего покалывало в коленях. Такую удушающую силу не ощущал даже Боровский. Он касался её лишь раз, когда поссорился с Градатским. Но тогда она была еле заметной и смешивалась с общим фоном. Сейчас отчётливо была видно, как Градатский буквально подминает под себя всех и вся. Это был не гнев, а опять непонятная связка эмоций. Горделивость. Лицемерие. Эгоизм. Театральный трепет. Все эти и не только чувства сплетались в непонятную связку и посещались в худом тельце.

Кажется, что слово серый, когда применяется к человеку, то это исключительное негативная оценка его личности. Он серый, непримечательный, такой как все. А ведь Градатский и вправду серый. Волосы пепельного цвета, так похожие на серые бычки из папирос, глаза, в определённый момент отдающие этой самой серостью. Но разве назовешь это непримечательным? Покажите мне хоть одного человека, который скажет так? Если и найдётся такой, то не сомневаюсь, будет это слепой, глухой и к тому же глупый бедолага. Да, конечно, наверное, сравнивая внешность и внутренние качества человека, используя слова серый, мы тем самым просто беспричинно меняем терминологию. Однако просто хочется донести, что может серый цвет вовсе не говорит о какой-то заурядности или обыденности. Ведь это среднее между черной неизвестностью, что давно приравнивается ассоциативно с чем-то злым и неправильным, и белой истиной, что олицетворяет собой всё хорошее и светлое. Можно сказать, что серость не имеет ни одного из данных признаков, но можно сказать и обратное. Серый совмещает в себе и черное и белое, неведомым образом сочетая в себе абсолютно противоположные черты. Как? Быть может, когда-нибудь станет известно. Это невозможное единство сейчас и висело якорем в воздухе, и именно оно давило, создавая странное неописуемое волнение. Окружение трепетало, нет… оно дрожало в предвкушении.

— Почему у него нет ногтей?

Молчание, протяжённое и гнетущее.

— Не вырвал ли он их, будучи ведомым своим недугом?

Всё та же тишина, исходящая из сомкнутых розоватых губ, которая знатно портила нервы окружению. У многих в тот момент прямо вырывалась фраза: «Ну, ответь же ты!». Однако, как ни странно, Градатский терпеливо ждал ответа… а может и нет. Может, он вовсе ему был не нужен, так как по своей сути безынтересен. Гораздо больше он надеялся увидеть её реакцию, её выражение лица, прерывистый звук тоненького голоса, будоражащий блеск глаз. И последнее он отчетливо наблюдал на протяжении нескольких секунд, пока снова взгляд не ушёл в темноту.

— Я думал вряд ли многие из здесь присутствующих знают, какая именно фобия преследовала господина Савенина на протяжение последних лет его жизни. Смею предположить, что появилась она два-три года тому назад и постепенно развивалась… незримо для всех и скрываемо ото всех. Но есть наводящие факты, которые крошечными шагами приближают к этой тайне. Всем известно, что Сергей Георгиевич невероятный нарцисс и педант. Об этом говорит и модный костюмчик, и вылизанная комната, и определённые склонности характера. Но есть одно непонятное «но». Как человек, столь педантичный и любящий своей внешний вид, может носить такую, извиняюсь, отвратную бороду и длинные волосы, которые, насколько мне известно, нынче не в ходу. Это вопрос номер раз. Второй, по какой причине появилась необходимость сгибать каждый уголочек обычного листка бумаги и оборачивать кипу бумаг в мягкую и плотную ткань? И, в конце концов, мой самый первый вопрос. Зачем было нужно вырывать ногти? Согласитесь, процедура очень болезная, и результат явно не украшает. Какие мысли? Быть может, Вы поделитесь мнением, Александр Александрович?

— Ваша наблюдательность поражает. У меня есть одно разумное объяснение всех этих странностей. А если быть точнее, то я предполагаю, что за страхи жили у господина Савенина. Это был страх порезаться, верно?

— Абсолютно! Он боится порезаться при стрижке и бритве, страшится поцарапаться об листок бумаги, ужасается при мысли, что ранит себя уже достаточно длинными ногтями. Оттого вырывает их на корню. У обычного человека тоже имеется этот совершенно нормальный страх, но при больной психике Савенина он возводится в свою максиму. Настолько он велик, что даже просто писать перьевой ручкой становится невыносимо. От этого приходит внезапное осознание, что он просто никак не мог написать предсмертное письмо… ни в уме, ни в лихорадке.

— Вы складно говорите, — произнёс Тимофей Сергеевич. — Но все Ваши аргументы бесполезны если не объяснить как это произошло, чёрт возьми! Вы напрочь игнорируете этот вопрос! Будьте серьёзны и снимите эту довольную ухмылку. Будто Вы всё объяснили? Показываете свой невероятный ум и логику, а на деле сколько смотрю и слушаю Ваш речи, но не слышу главного.

Слова эти сказались на фоне переполняющего гнева, который бурлил, выливался и кипел внутри. Взбудораженный словами Градатского, он был не столько зол на него самого, сколько на его длинные монологи, приправленные умелой театральной игрой. Ощущение, что с тобой обращаются как кот с мышкой, очень неприятно. И совершенно нормально, что молодой и сильный человек, да к тому же военный, никогда не признает такого вздорного отношения к своей персоне. Сейчас он ждёт уважения и понимания, а получает то, что его беду используют в своих увеселительных целях. Такого рода мысли крутились у него. Именно так он воспринимал картину. Не было в его характере этого азарта, любви к манипуляции и ловкой изворотливости. Как уже сказано, он был что ни на есть прямым, оттого все хитрые уловки и странные замашки были ему чужды.

— Тимофей Сергеевич, я пока ничего не сказал, по одной простой причине. Если бы не было этого не короткого предисловия, то остальные вывод казался бы недостаточно убедительным. От этого мне пришлось бы объяснять всё с конца, вводя Вас всё дальше по этим глухим коридорам. Это дело — мозаика, собирать которую необходимо с самых отдалённых её частей. А теперь, если уж речь зашла о способе убийства, то я с радостью готов поведать свои соображения. Прошу Вас пройдёмте к кабинету.

Все пошли вслед за Градатским, все кроме Анны Михайловны, которая по понятным причинам осталась неподвижно сидеть, продолжая самобичевание. Градатский встал возле той самой двери, которую совсем недавно отказывался покидать.

— Видите следы на замочной скважине. Вам не кажутся они слегка неестественными? Уверен, раньше их не было. Шталов, не кажется ли Вам, что они смахивают на следы от рыбацкой лески?

— Несомненно кажется, — незамедлительно ответил он. — А извольте спросить, почему спросили именно меня?

— По рукам сразу понятно, что Вы знатный рыбак. Многочисленные шрамы от крюков на ладонях и достаточно свежие следы от лесок. Недавно рыбачили, верно?

— Буквально на днях. Удивительно, что Вы это поняли только взглянув на такие мелочи.

— Это ещё что! По рукам я человека читаю на раз два, — похвастался он. — Не будем отвлекаться… Так вот, эти следы есть не только на двери, но и на гардине. Вопрос, откуда они? И как связаны с убийством? Сейчас я попробую это продемонстрировать. У кого-нибудь лески не найдётся? — с абсолютно серьёзным лицом спросил он.

Парень Яша шустро сбегал за тоненькой и крепко леской, точно такой, какую и заказывал Градатский. И тогда он начал «колдовать» над дверью, проведя леску через замочную скважину и протянув её до гардины через петлю. Войдя внутрь, он закрыл дверь и несколько минут тщательно к чему-то готовился. После послышалась громкий приказ:

— Открывайте!

По команде Боровский резко потянул за ручку двери и увидел, как Градатский с весёлым лицом покачивался на петле, повиснув на ней двумя руками. Удивление неровной волной пробежалось по всем, включая и Боровского, который никак не ожидал подобной выходки. Широко распахнув глазницы, они уставились на висящее тельце Градатского, не осознавая как реагировать… смеяться или злиться. А хотелось и того, и того. Некоторые по типу Шталова и Боровского, а также Яши, втихушку смешно буркнули, стараясь держать себя в руках и не захохотать на потеху. Иных же поступок Градатского напротив разгневал, заставив кровушку вскипятиться, а петушиный хохолок встрепенуться.

— И что Вы изобразили? — спросил Саша.

— Трюк, — непоколебимо произнёс. — Именно подобным образом преступник и разыграл картину качающегося тела. Видите ли, я протянул леску от двери до гардины через непосредственно петлю, а на другой конец, который свисал с окна, я привязал несколько книжек. Сделал я это так, чтобы книги упирались в один из выступов. Всё это для того чтобы леска натянулась. Поэтому, когда дверь открылась, то под силой натяжения она оборвалась и вместе с книгами улетела в Неву. Как видите, метод прост и эффективен, а улик кот наплакал.

На протяжении всей речи улыбка отказывалась с него сходить. Он радовался не столько разгаданному трюку, потому что понял его уже давным-давно, а реакции окружающих. Их поражённым, недоумевающим лицам и огромным глазам, которые вот-вот должны были задорно выкатиться из орбит. Эти эмоции — наркотик, его личный морфий, но только лучше. Он не туманит ум и не заставляет тело пускаться в безудержные пляски, а оставляет всё под контролем ясного разума. Самое что ни на есть маленькое счастье здорового наркомана.

— Подожди-подожди! С чего ты решил, что было всё так?

— Молотин, здесь просто. Следы лески в двух местах, потеря двух увесистых книжонок с полки. Наводит же на некоторые мысли, не правда ли?

Молотин зло фыркнул, тихо зубоскаля.

— Допустим, что всё так и было, — начал Виктор Георгиевич, — но как же тогда определить, кто провернул этот трюк?

— Здесь всё проще. Это я узнал как господин Молотин принёс записку.

Снова удивленные возгласы.

— То есть всё это время Вы знали кто убил моего отца и молчали?! — начал кричать Савенин-младший. — Да за такое Вас мало на рее вздернуть! Сколько истязаний Вы хотели, чтобы мы перенесли? Если в Вас ни найдётся и капли сострадания к живым, то хотя бы проявите уважение к усопшему, сняв с него позорную табличку самоубийцы!

Почему-то снова повеяло тёмный воздухом… прямо как при недавнем противостоянии Боровского и Градатского. Как и тогда вид его изменился, подстроившись под ситуацию, став чрезмерно мрачным, нет, даже смертоносным. Пугающий взгляд пронизывал от головы до пят, отчего холодело в ногах. Тимофею Сергеевичу будучи верным армейским псом не раз приходилось пересекаться со старухой с косой и чувствовать её леденящее дыхание на своих широких плечах. Но вот только редко он смотрел ей прямо в глаза. Оттого сейчас даже он задрожал, пустив распускаться благородный цветок страха. Непонятно какая вещь ужасала, что именно страшило здесь и сейчас, и вот это настораживало больше всего. Теряется понимание себя и своих возможностей, все личные качества улетучиваются, тонут в черном болоте, оставляя голые инстинкты. А как известно, они говорят только одну фразу: «Выживи… выживи любой ценной». Этот внутренний диссонанс не оставляет ничего, кроме как увольнем стоять, вытаращившись стеклянным взглядом. Градатский вновь сменился, став тем самым воплощением холодного безразличия, давящего своей фундаментальной основой в виде аргументов и собственной контр-морали.

— Прошу прощения… должно быть мы с Вами просто неправильно друг друга поняли, мне глубоко… безразлично псевдо-душевные мучения трупа и уж тем более Ваши личные недовольства с моими методами ведения расследования. Я не знал господина Савенина и оттого не испытываю ни сожаления, ни каких-либо других бесполезных эмоций на этой почве. Всё это пустое… неважное. Для меня играет существенную роль лишь акт убийства и наличие нетривиальной загадки. Если бы не я, то Вы уже бы давно договаривались с святым отцом, чтобы Вашего папашу суицидника пристроили хотя бы в самой гнилой, затхлой и грязной части кладбища. Здесь и сейчас только мне одному не плевать на то, чтобы сие полицейские не написали в графе причина смерти: «Покончил с собой». Упрекать меня в столь низменном всё равно что нагло харкать в лицо тому, кто протягивает Вам корку ржаного хлеба. Будьте благодарны мне, а не злословьте.

Каждое его слово пропитано мраком, проникающим в самые чертоги тебя, где он ласкает беззащитную душу, царапая её стенки. Тимофей Сергеевич замолк, проглотив сгустившийся комок ругани. Ещё сильнее по пяткам прошёлся неприятный мороз. Желание спорить пропало, как и тяга бороться с неприятелем, что не под стать бравому драгуну, ведь это позорит его золотистый китель. Все поникли. Впервые Боровский почувствовал явное непринятие чужого мнения, оно его коробило и выводило из себя. Тут же он сделал Градатского своим духовным соперником, который нагло противоречит его наивной дихотомической морали. Ведь кажется совершается доброе, даже благородное дело, но со свойственным только злу холодом. «Это неправильно… так не должно быть», — мыслил он. Но хоть конфликт и возник, однако был проигран в тот же миг своего рождения. Кто знает, может это было давление авторитета? Или же невозможность найти достойных аргументов в оппозицию? Но слова против не прозвучали… вовсе не из-за нежелания или страха, а из-за ума, который вовремя остановил от ошибки окончательного поражения. Сейчас Боровский не знал путь к победе, поэтому мудро промолчал, но не согласился. Ему открылась ещё одна удивительная черта друга, которую, к сожалению, он до конца не понимал. Он не находил логичной причины в его резкой смене поведения и нрава, в этой отстранённости. Это было как раз-таки то самое, что Боровский ненавидел… невозможность прочитать. Ранее уже упоминалось это, но было так смутно и невнятно, что суть как вода проходила сквозь пальцы. Найдите ответ на вопрос: «Как прочитать книгу, которая написана на неведомом тебе языке?». Есть только один ответ, верно? Выучить язык. Но это сейчас было слишком сложно для него.

— Так вот, если позволите, то я продолжу, — сказал Градатский. — Я уже знаю, кто совершил это злодеяние, более того, я утверждаю, что он сейчас здесь с нами.

Все переглянулись и инстинктивно на пол шага отошли друг от друга, показав недоверие.

— Если честно, то вычислить убийцу было не так уж и сложно. Большей проблемой являлось понять способ убийства, хотя даже этот вопрос не вызвал у меня негодования. Но прежде для полной достоверности. Молотин, с чем ты сравнивал почерк?

— С личной перепиской.

— Отлично! Она при тебе, — он кивнул и передал ему листок. — Да, как я и предполагал, почерк абсолютно схож.

— Градатский, у тебя что, совсем мозги потекли?! Сам себе противоречишь.

— Напротив, сейчас я только лишь подкрепил свою теорию. Ответьте на вопрос, смог ли человек с сильнейшим психическим расстройством планомерно и с довольно внушительным объёмом текста писать письма, при том, что даже просто держать в руке перьевую ручку требует для него титанических усилий? Боже, конечно же нет, отвечу я! Стоит с большей вероятностью ждать от козла молока, нежели это. А теперь следующий вопрос, кто в этом доме мог писать, — он заглянул в письмо и пробежался по строчкам, — столь интимные подробности? Нет, даже не так, кто вообще знал о них?

Взгляд шустро перешёл на Шталова и Савенина-старшего. Молотин по привычке сразу загородил отходы к отступлению, закрыв своей фигурой дверной проём.

— Стойте! Это абсурд… обвинять меня в том, что я знал, — начал защищаться Виктор Георгиевич, проливая литры пота.

Шталов просто промолчал, пустившись в думы. Однако и по его лицу прошлась тень беспокойства.

— Я ещё даже не начал никого обвинять, Ваши волнения лишняя трата сил. Как известно, любой уважающий себе предприниматель имеет обязанность купаться в бумажной волоките, а, следовательно, и писать различные договора, и расписываться естественно. Но вот незадача. Савенин этого не мог делать. Тогда кто? — снова гульной взгляд перекатился на Шталова.

— Не смею отрицать, что писал и не редко подписывался именем господина.

— Верно. Разрешите спросить… личная переписка тоже Ваш труд?

— К сожалению, да. Отказать я не имел права.

— Стало быть Вы не отрицаете, что совпадение подчерка не случайны.

— Глупо это делать, — опечаленно произнёс Шталов. — Предсмертное письмо господина писал я, — окружающие повисли в немом шоке. — Вину свою я признаю охотно, но только в сокрытие истины. Записка писалась мною, но только вот под диктовку Виктора Георгиевича… это он подготовил и исполнил план убийства. Я же не предполагал, что строки эти про господина, а понял это слишком поздно.

Савенин-старший побелел, онемев, пока младший кинулся душить его огромными ручищами, выживая его как половую тряпку. Слышались лишь возгласы:

— Он врёт! Я ничего не делал!

— Не лги, собака! — кричал Тимофей. — Так на отца обозлился, что прикончить решил? Да я тебя тут же порешу, как вшивую суку!

Молотин быстро разнял их, ловко повязав старшего и откинув младшего к стеночке. Яша же тихо подошёл к Шталову, попросив пройти с ним. Савенин с рёвом кричал, что не виновен, изливая ручьи слёз. На всю эту ситуацию Градатский лишь смотрел, саркастично улыбаясь и начав аплодировать, словно на окончании спектакля.

— Будет Вам так спешить, господа. Последнее слова в этой пьесе ведь за мной.

Все остановились.

— Что же ещё говорить?! Этот папку моего, — в слезах.

— Так разве же я это сказал? Виктор Георгиевич личность с гнильцой, но только вот не убийца. Убийца здесь вёрткий и умный… Настолько умный, что умудрился сбросить с себя все подозрения парой слов. Так ведь, господин секретарь?

Тот опешил и ледышкой замер.

— Убийца Вы… других здесь не водится.

Тут уже даже боевой Тимофей застопорился, не понимая на кого лезть с кулаками, он просто прильнул к желтым обоям, охладев.

— Помните я говорил, что читаю людей по рукам? Так Вас я прочитал, как только пожал руку. Я сделал это, чтобы без лишних разговоров узнать длину, расположение и ширину Ваших пальцев, а также ногтей. И знаете, если бы Вы душили почившего, то отметины были бы примерно на тех же местах.

— Г-глупости… совпадение.

— А морской узел, который здесь ведом лишь Вам как знатному рыбаку… или леска, выбрать которую мог только профессионал, знающий их предельные возможности натяжения. Это тоже… совпадение?

Нижняя челюсть Шталова затряслась, а глаза бессовестно метались от угла к углу. Заявление Градатского было для него неожиданным поворотом, повергшим его в минутную слабость. Однако несколькими секундами спустя спокойствие снова поселилось в нём.

— Тогда прошу объясните, как я мог совершить преступление, если ушёл задолго до него?

— А разве ж уходили? Вы лишь сделали вид. Пока Тимофей Сергеевич вместе с матушкой музицировали, разнося песни по всему дома, Вы пробрались в дом. Это не составит труда, учитывая, что Вы в любой момент могли сделать дубликат ключа входной двери. Оттого, что кабинет вблизи с комнатой для музыки, простой разговор или небольшой шум никого не смутит. Тем более, что дома сегодня, насколько я понимаю, из прислуги осталась всего одна пожилая горничная, которая во всю занималась обедом. Остальные к этому времени ушли на базар, верно? И, зная расклад дел, Вы проникли в кабинет и задушили Савенина, благо телосложение позволяет. Но, душив, не убили… Савенин всего лишь потерял сознание. Тогда Вы повесили его на галстук, скрыв тем самым синяками от петли следы удушения. Ну, а дальше провернули трюк, который я показывал ранее. Сбежали Вы через окно, спустившись по выступам. Об этом кстати говорят кожаные складки на Вашей обуви и мозоли на пальцах, которые Вы приобрели тренируясь в быстром спуске.

Шталов хоть и поразился, но оставался непоколебим. Следующая его фраза была преисполнена решимости и вместе с тем гордости, которую он сейчас испытывал. Не было в ней страха или сожаления, в ней был только благодарный покой: «Вы правы во всём… убийца я».

Слова эти были последней точкой в этом деле. Стан Шталова при аресте не был испуган будущей участью, казалось, он был готов к любому исходу, в том числе и к смерти. Он не оправдывался, не лил слёзы… даже не извинялся. Поэтому даже Тимофей Сергеевич не смел к нему прикоснутся. Анна Михайловна увидев, как мимо неё ведут скованного в наручники Шталова, не удивилась, не начала радоваться или злиться, она просто снова опустила голову, закрывшись в светлых кудрях. Боровский с товарищем тихо ушли. Градатский не стал ждать благодарности, так как была ему она безынтересна… да и никто не хотел ему говорить тёплых слов. Доброе дело было совершено, и сомнений в этом быть не может, но, когда оно подается в такой тёмной оболочке, в этой игровой издевательской манере, то все просто перестают воспринимать этот поступок как нечто светлое. Каждый желает видеть лишь тьму, ведь смотреть в черное дно гораздо легче, чем лицезреть палящие солнечные лучи. Боровский был этим крайне недоволен, но молчал, оставив эту тему позади.

Вечерело. Задержались они больше чем рассчитывали, поэтому шли уже под покровом дырявого неба. Улицы пустовали. Погодка внятно говорила, что пора переходить на зимнее пальто, иначе выдержать морозных испытаний, подготовленных матушкой природой, не представится возможным. Ветер пробирал до костей, заставляя не естественно быстро шагать домой.

— Ответьте, Константин Григорьевич. Как думаете, каков истинный мотив Шталова?

— Наверное мотив, изложенный в письме, наиболее правдоподобный. Всё-таки изобличить виновника в его в грехах перед остальными это в духе мстителя. Но если Вы желаете, то на днях я могу провести с ним встречу в участке, где Вы сами всё сможете разузнаете в спокойной обстановке.

— Буду признателен за такую возможность.

— И ещё кое-что, Саша… я прошу прощения за оскорбительные слова, сказанные тем злополучным вечером. Как показывает сегодняшний опыт, я ошибался в своём суждении, Вы сильнее и крепче, нежели мне думалось. Из-за этой размолвки я долго корил себя, я бы хотел и дальше быть Вам добрым другом, а не простым иждивенцем, беседа с которым это оскорбление своей чести.

— По большому счёту Вам не за что извиняться. Каждое Ваше слово было правдой. Я действительно был слаб духом, и если бы не те слова, то таким бы я и остался. К счастью, я сам смог это понять, и вражде с Вами предпочёл бы дружбу. Ведь как показывает практика, конфликт с Вами дело гиблое, — улыбнувшись, произнёс он.

— Схватываете на лету.

Градатский снова растянул улыбку, но на этот раз вовсе не ехидную или злую, совсем наоборот она была непривычно доброй, в ней не было и тени былой натянутости, лишь искренность. Глядя на него, создавалось ощущение, что его лицу была чужда такая улыбка, что морщины, рождённые от счастья, были чем-то новым или давно забытым, будто прежде кожаные складки появлялись только, когда подступала боль… которая постепенно окрасила его жизнь в серые-чёрные тона. К девяти часам они уже были дома, где вкусным ужином их встретила Марья Петровна.

Через три дня они пошли в полицейский участок, где Шталов сидел, дожидаясь суда, на котором ему скорее всего срока заключения не дадут, а сразу познакомят с плахой. Он сидел за решёткой с мокрыми стенами, смердящими плесенью. Через небольшое оконце сверху должен был поступать солнечный свет, однако погода была неладной. Небо целиком и полностью затянули тяжёлые облака, не пропускающие лучи, оттого помещение окутало тьма. Без лишних расспросов их впустили внутрь участка. Встав напротив камеры, они ждали, когда Шталов обратит на них внимание, его взгляд медленно перешёл от пустоты к их лицам, немного удивившись.

— Знаете я даже рад, что вы пришли, господа, — хриплым мёрзлым голосом сказал он. — Побеседовать с такими уникальными личностями перед смертью дорого стоит. Так зачем пожаловали?

Боровский опустил голову и в уме перебирал наиболее правильную формулировку вопроса, но остановился на самой простой и прямой.

— Скажите… Почему Вы захотели убить господина Савенина?

— Хм, — издал, — в предсмертной записке я всё уже написал.

— Да, но я бы хотел узнать больше подробностей, и желательно от Вас самих.

Шталов встал и как можно ближе подошёл к Боровскому, упираясь в холодную решётку. Как и при задержании, в его глазах не читалось раскаяние. Тихим голосом он начал свой рассказ.

Корнями он уходил на Кавказ примерно тридцатилетней давности. Шталов тогда имел фамилию чисто русскую Васютин и жил вместе со своей семьей в небольшом домишке за пределами города. Приехал он на Кавказ с Ростова будучи совсем маленьким и несмышлёным, оттого все его воспоминания о родном городе крайне смутны. Его отец был врачом, по работе переехавшим в горную местность, а мать обычной домохозяйкой, был у него и брат старше него на два года. Жили они небогато, но довольно хорошо, уютно. Имелось у них своё подсобное хозяйство и немного животинки: десяток курей, корова и старая кляча, еле справлявшееся с работой. Казалось, что жизнь всегда такой и будет, однако судьба не любит постоянство. Только успело Шталову исполниться четырнадцать лет, как отец заболел брюшным тифом, бунтовавшему тогда на просторах Кавказа, и вскоре умер. Основной заработок приходил именно от отца, поэтому теперь им приходилось сводить концы с концами. Они с братом постоянно работали, днём были чернорабочими, а ночью занимались переписыванием документов, благо грамоте были обучены. Много они недосыпали и недоедали, но всё равно мало по малу влезали в долговую тину. Перед этим их мать потеряла ребёнка — девочку, которую хотели назвать Наденькой. Случилось это потому что женщина сама заболела, судя по всему подхватив хворь от мужа. Было это последней каплей. Вскоре после выкидыша, мать, не выдержав горя и нападок болезни, скончалась, оставив сыновей в одиночестве. А было им пятнадцать и семнадцать лет к этому моменту. Шли годы, они росли и всё глубже тонули в долгах.

— Именно тогда и появился Савенин, с виду добродушный и щедрый молодой человек. Многие тогда купились на его россказни, я в том числе. Услышав о том, что какой-то чужак приехал со столицы и начал раздавать деньги, чтобы помочь страждущим и больным, я начал уговаривать брата взять в долг. Он упирался… упрямый был баран… сам худющий, бледный, ей Богу будто больной, а гордости скока было. В общем долго я талдычил ему, и вскоре он согласился. Помню, как впервые пришли к нему просить денег. Он улыбается… прям божий агнец, будь он трижды оприходован, и с радостью даёт нам нужную сумму. Нам, конечно, это помогло, но сильно подняться мы не смогли. Ели также через день, к тому моменту всю скотину мы уже продали, в том числе и клячу Нину. А потом Савенин стал собирать долги, а кто не мог у того забирал имущество. Очередь дошла и до нас. Странно, но отсрочку нам дали, однако будто бросили кусок хлеба оголодавшим псам. С горем пополам долг мы отработали, но прошло уже очень много времени. Брат пошёл один, пока я дожидался снаружи кабака, в котором обычно кутил Савенин. Но я всё равно краем глаза смотрел, что происходило внутри. А была там пьянка. Савенин уже прежде закинул себе за воротник с десяток граненных стаканом самогона, который гнали здесь же, и так опьянел, что перед глазами его всё плыло и троилось. Он просиживал штаны на табуретке возле барной стойки, прильнув к ней кривой рожей. Тогда к нему подходит брат, а тот уже в дупель пьяный и не реагирует, как бы он его не тряс. После, конечно, он проснулся и забрал деньги… только вот в добавок к прочему решил спросить ещё и проценты. Брат соглашается, но понятно дело просит время. Савенин всегда был вспыльчивым гадом, а по синьке вовсе зверь треклятый. Смотрит Бог весть куда… ни на брата, ни на стенку, но до шашки дотянутся смог. Выхватил её у такого же пьяного идиота, да пырнул его в грудь. Меня будто мешком из угла шибанули, минуты через две я только сообразил, что приключилось и рванул в кабак. Савенин тут же отрезвел и побелел, бросив шашку подальше. В страхе он ломанулся прочь из города, туда где было мне его не достать. Подкупил полицию, быстро собрал долги и исчез. Я же в гневе последовал за ним. Это же у него и за меня психика порченная. Куда он, туда и я тенью. Я преследовал Савенина, дышал ему в спину, но смог лишь единожды попробовать убить его, но безуспешно. Вот после этого у него крыша то и стала ехать. Я решил взять его измором. Мучить долгие годы. Я изменил внешность, взял фамилию матери, Шталов, и устроился секретарём к нему. Медленно, но верно я убивал в нём человека, но мне было мало раздавить его морально, я желал его кончины, я хотел посмеяться над его бренным телом, станцевать на его костях. И спустя долгие годы я добился его смерти. И какой смерти! Его бы назвали самоубийцей и даже там в аду, если он есть, над ним бы потешались. Но я никак не ожидал Вашего появлени на этой арене. Мне и не думалось, что кто-нибудь догадается, но это не имеет никакого смысла. Я добился своего, хотя бы отчасти, поэтому жизнь моя более не ценна и умирать не горестно. Одно хочу спросить у Вас, господин Градатский, так сказать узнать мнение специалиста. Справедливо ли, что я, пережив столько, буду весело болтаться в петле? Должен ли Савенин жить, а мой брат умереть?

Градатский замолчал. А после произнёс фразу, такую жуткую, что сам Шталов невольно зашатался.

— Справедливость говорите… хм-м, а какой она собственно имеет смысл здесь? Почему-то меня всегда неправильно понимают, считают меня ярым поборником справедливости, с чего бы? Справедливость пустое место. Для меня важную роль играет лишь качественная загадка. Душевные терзание Ваши или кого бы то ни было наводят на меня лишь тоску… мне безразлична Ваша судьба, Шталов. Ваша жизнь, Ваш выбор и Ваша ответственность. Я не моралист, чтобы говорить, что есть добро, а что зло. Я и не законник, чтобы миловать или судить. Мне это неинтересно. Как я говорил, мне люба загадка, а на её смысл мне плевать. Как в принципе и на Вас. Я пришёл сюда лишь ради Александра Александровича. А теперь прощайте и удачи, что бы Вас не ожидало.

Боровский тоже ужаснулся таким холоднокровным словам. Эта философия жизни Градатского слишком разнилась с привитой ему воспитанием морали. Его учили милосердию, состраданию и самое главное справедливости. Таков фундамент его личности, таков его путь. Кредо Боровского: справедливость, оттого внутри него медленно начинало расти противоречие. Восхищение его умом, притяжение к сильной личности с одной стороны, и невероятно отвращение к уродской морали с другой. Эти две непримиримые противоположности ютились в несозревшем сознании, которое до сих смотрело на светлый, добрый мир. Молодом семнадцатилетний парень, что должен только мечтать о славных подвигах и дамах, сейчас терзается внутренними демонами, стоящими перед порогом пока что девственной души. Сегодня Боровский познал ещё одну грань характера Градатского, но сколько же ещё углов в многоугольнике путанного нрава?

Боровский стоял на крыльце и держался за лестничные поручни, когда его окликнул Яша. Он как мог держал равновесие на оледеневших ступенях, но всё равно его ступни постоянно соскальзывали. Всему виной негодная для погоды обувь. Зима настала стремительно, в первый же день она завалила улицы снегом, превратив дорогу в аккуратный блестящий паркет, поэтому Саша не успел поменять свой гардероб. Более того, он не успел даже подобающее погоде одеться. Сейчас на нём было лёгкое чёрное пальто, которое он прикупил осенью, простые неутеплённые туфли и всего одни подштанники, никак не спасающие его от холода. Он стоял, дрожа и колыхаясь.

— Господин Боровский! Вас требует Константин Григорьевич, — крикнул Яким, надрываясь с окна второго этажа.

— Наконец-то! Иду, — последовал недовольный ответ.

Они были в усадьбе за городом, принадлежавшей одному столичному предпринимателю, который занимался перевозками грузов по Неве. Сюда Сашу пригласил Градатский, так как тот проникся духом расследования после дела со Шталовым. Загадки манили его разум куда сильнее, чем простые рассуждения. Это увлечение отличалось от всех предыдущих. В первую очередь тем, что он не занимал лидирующую позицию. Градатский всегда был на три шага впереди него. Соперничество играло в жилах Саши, заставляло развиваться, становиться опытнее, внимательнее. И к тому же сами преступления отличались друг от друга, поэтому единым подходом их было не решить. От этого скука не подступала, а любопытство лишь увеличивалось. Предложение было так неожиданно, что Боровский, недолго думая, рванул в экипаж, не обратив внимание на то, что одежда не соответствовала погоде. Сейчас же он стоял на холоде, так как немногим ранее поругался с Молотиным. А причиной конфликта был Градатский. Дела обстояли следующим образом:

— Роман Владимирович, отчего Вы так невзлюбили Градатского? — с интересом в голосе спросил Боровский.

Он стоял в комнате для гостей, нависнув над трупом, пристально его оглядывая. Почившим был средних лет мужчина с залысиной, обтянутый в дорогущий зеленый фрак, с ножевым ранением в области сердца. Боровский с увлечением разглядывал аллергические пятна на коже, горло жертвы покрылось красноватым наростом, а в области шеи остались следи ногтей. Возле дивана на столике лежали заполненная до краев пепельница и курительная трубка с надписью: «Дорогому другу от Беспутникова». Вся комната пропахла спертым табачным запахом. Взгляд Боровского был наполнен интересом, даже неким фанатизмом, что пугало остальным присутствующих. А Молотину этот живой взгляд Александра напоминал шальные глаза Градатского в юную пору.

— Отчего его любить то? Нахальный, ехидный, вечно путающийся под ногами, — фыркнув, сказал он.

— Мешающийся? — удивленно возразил Саша. — Разве он не облегчает Вам работу?

— Проблем от его помощи больше, чем пользы. Сколько бумажной волокиты из-за его «любезности».

— То есть по-Вашему бумажная волокита хуже, чем несправедливость? — возмущенно выдал Саша. — Уж лучше виновник выйдет сухим из воды, чем Вы лишний часок посидите за столом! Я Вас правильно понял?!

— Что за тон? И что за бред?! — вскипятившись крикнул он. — Как Вы смеете такое говорить! Виновник всегда будет наказан. Но всё должно быть по букве закона! В расследовании обязан участвовать только полицейский и никто больше.

— Тогда отчего же Вы так просто допускаете меня и Градатского к делу? Не оттого ли что «полицейские» не в состоянии раскрыть дело без помощи Константина Григорьевича?! А? А-а? — тон его было слегка высоковат.

Молотин в конец распалился, его лицо стало багровым, а ноздри начали жадно всасывать воздух. Он гневно выдал:

— Идите вон, «эксперт»!!

Так Боровский и оказался на холоде.

— А выгнали то только меня, — бубнил он себе под нос, дрожа. — Его и пальцем не тронули. Вот она справедливость.

Он чихнул, пошатнувшись, и скатился с одной ступеньки.

— Чёрт! — раздраженно подумал он. — Почему так холодно!?

После его позвал Яша, и Боровский поднялся наверх, где Градатский вовсю дискутировал с домочадцами: с хозяином дома Сергеем Беспутниковым, двумя его сыновьями — старшим Андреем и младшим Георгием — и еще несколькими слугами. Заметив Сашу, они удивились, так как тот продрог, а с его волос и одежды сыпался снег.

— О, наконец пришли! — радостно выкрикнул Градатский. — Куда Вы уходили?

— Охладиться, — с ещё большим неврозом ответил он.

— Вижу, охладились, — Градатский осмотрел его с ног до головы. — Я тут начал говорить о том, что причиной смерти послужило вовсе не ножевое ранение. И вот господа сомневаются. А что Вы думаете?

— Аллергическая реакция? — с какой-то надеждой в голосе ответил он.

— О-о, — немного удивившись издал. — Я тоже пришёл к этому выводу. Вот видите, — обратился к домочадцам. — Не один я так думаю.

— Бред! — возразил Беспутников. — На что у него могла быть аллергия?

— На табак, — ответил Боровский. — Он скурил его в неприличном количестве. Полагаю, ножевое ранение было лишь прикрытием, чтобы ввести следствие в заблуждении.

— Мой друг говорит умные вещи.

Градатский сел на диван, взяв в руки примечательную трубку из дорогого дерева. А из внутреннего кармана пальто, которое он предварительно надел, он достал табак и закурил.

— Добрэ трубка, — сказал он, покашляв. — Совершенно новая, верно?

Все лишь пораженно раскрыли глаза.

— Судя по всему новая, — он рассмотрел её вблизи. — Мундштук не потерт, да и чашка внутри не сильно опалилась. Это подарок, верно?

— Да, — неуверенно произнёс Беспутников. — Вы не могли бы не курить из неё, она как никак принадлежит не Вам?

— Не думаю, что трупа заботят такие мелочи. Однако Вы правы, курить орудием преступления не самое лучшее дело.

Эти слова поразили окружающих, на их лицах снова пробежала напряженная волна. Пока лицо Градатского оставалось привычно спокойным, он немного улыбался, смотря в глаза преступника.

— Саша, скажите, не глупый ли это поступок?

— Наиглупейший, Константин Григорьевич, — твердо ответил Боровский, отряхиваясь.

— Вы правы, если бы не он, возможно, даже я бы сомневался в личности преступника. Ах, простите, — он взглянул на непонимающие лица людей вокруг, — сейчас мы говорим о ножевом ранении.

— А что с ним не так? — поинтересовался Яша.

— Оно лишнее от слова совсем. Если это и правда прикрытие настоящего убийства, то оно негодное, напротив, оно оказалось даже полезным. Вы вдумайтесь, казалась бы, обычная вещь аллергия, она бывает с кем угодно и винить в ней некого. А даже если есть кого, то можно сослаться на незнание. В деле было бы сложно понять, что это убийство, не будь ножа в груди. Поэтому он никак не скрыл факт убийства с помощью табака, а наоборот, прямо указал на него. Не глупо ли?

— Вот оно как! — осознав, выдал Яша.

— Следовательно сделал это человек недальновидный, и скорее всего импульсивный. Могу предположить, что он спрятал нож где-то за поместьем. Вы осмотрели окрестности?

— Так точно! — восхищенно ответил Яша. — Окровавленный нож нашли за участком, заваленным снегом, от него шли следы до дома. Принести его?

— Не стоит… это лишнее. Возле того места, где был нож, хвойные растения, верно, Андрей Сергеевич?

Молодой человек в страхе мялся позади всех, его сапоги и волосы промокли от растаявшего снега, а к плечу со стороны лопатки прилипло горстка иголок. «Верно, — проговорил он. — Но я просто прогуливался по лесу». От него отступились на шаг все кроме отца.

— Однако странно, — внезапно выдал Градатский. — Убить табаком это достаточно хитрый план. Как человек, придумавший его, мог так крупно ошибиться?

Тут уже и сам Боровский удивленно хлопал глазами, недоумевая, о чем он говорит.

— Можно мне этого табаку? — ему принесли горсть. — Пахнет хорошо. Не наш, так ведь? Английский… а туда, должно быть, пришёл с Африки, так как сорт экзотичен. Недурно. Табак стоящий, кто привёз?

— Я заказал его, — ответил Беспутников. — Но лишь для себя, я и думать не мог, что он начнет курить его.

— Я Вам верю. Вашим подарком была трубка.

— Да, — с облегчением произнёс. — Это было моим подарком перед Новым годом. Это наша традиция. Он мне вот подарил, — он показал шпагу с гравировкой «Дорогому другу от Штруцкого». — Он всегда курил только свой табак, поэтому я не стал бы его дарить.

— Вот оно как. Яша, достать, пожалуйста, из кармана Штруцкого табачную банку, она должна быть в нагрудном кармане. Должно быть табак в банке смешен, — сказал он, открыв. — Скорее всего, в его табак подсыпали второй сорт, и господин, не зная этого, закурил. К сожалению, я не настолько искусен и на глаз точно не определю, поэтому прошу специалистов проверить. Если он всегда курил один и тот же табак, то знал о своей аллергии, поэтому и сторонился курить чужого.

— Я правильно Вас понял, — вступил Саша. — Вы хотите сказать, что господина Штруцкого хотели убить сразу два человека? И действовали они несогласованно?

— Именно!

— И на основе способа убийства можно предполагать, что табак использовал человек хитрый и расчетливый, а нож менее изворотливый и несдержанный?

— Всё верно! — будто подбадривая, произносил он.

— Даже если допустить, что личности преступников стали мне ясны, то мотива их я всё равно не понимаю.

— На самом деле мотив прозрачен, и лишь шаг отделяет нас от разоблачения.

Он сказал это в привычной манере, будто выступая в театре. А после встал с дивана и, аккуратно обойдя труп, похлопал Боровского по плечу.

— Вы тоже пришли к выводу, что виновные два брата? — нашептал он ему.

— Да, — также шепотом ответил. — Но в чём же мотив?

— Буду честен, — он выдержал паузу, — понятия не имею.

Боровский изрядно удивился и было собирался громко спросить с друга за странную шутку.

— Тише, не меняйтесь в лице. Лучше подыграйте мне. Эти двое сами выдадут нам всё, если мы надавим как следует.

— Я Вас понял, — он кивнул головой.

— Господа, что вы там шепчитесь, — недовольно вступил Беспутников.

— Ничего особенного, — ответил Градатский. — И так. Прежде чем разоблачить злоумышленников, будет не лишним восстановить цепочку событий, чтобы в их виновности не было сомнений. Во-первых, …

— Во-первых, — перенял инициативу Боровский, — некто смешал табаки, чтобы вызвать сильнейшую аллергию у Штруцкого. Это мог сделать только человек, который знал, что курит господин много и что именно этим он будет заниматься пока ждёт. Пришёл ведь он раньше назначенного времени, верно?

— Да, — неуверенно, будто мявшись, ответил Беспутников.

— А писали письмо с приглашением не Вы?

Последовал точно такой же положительный ответ.

— Хорошо. К этому вернемся позже.

Градатский любил внимание к своей персоне, особенно когда дело доходило до расследования. И смена главного героя в этой пьесе его повеселило. Однако хоть он и рассудил, что Боровскому пока рано занимать эту нишу не вступился

— Позже у господина начался аллергия. Об этом свидетельствуют следы ногтей на шее, видимо у него был сильный зуд, а также покрасневшая кожа в области шеи. Случился аллергический шок. И за всем этим наблюдал второй преступник и, подловив момент, вонзил нож ему в грудь. Сопротивления не было, так как жертва была по факту уже мертва. Нож спрятали за домом в лесу.

Андрей снова заерзал. Всё это время он итак был бледен как смерть, а сейчас и вовсе стал снежно белым.

— Яша, будь добр, возьми сапог с ног Андрея Сергеевича и сопоставь со следами, где нашли снег. А то как бы не замело, — приказал Градатский.

Яша вежливо попросил обувь и выбежал из комнаты. Повисло молчание. Если бы Яким задержался подольше, у Беспутникова началась бы истерия. Но он вернулся достаточно быстро.

— След от ботинка и след за домом абсолютно идентичны, — гордо произнёс он.

— Чудно, — улыбнувшись, сказал Градатский. — Думаю нет смысла более скрывать, Андрей Сергеевич. Освободите душу, расскажите сами.

Молодой человек, возрастом чуть младше Градатского, в смятении прыгал глазами по комнате. Пальцы его елозили, а тело дрожало не то от холода, не то от сдающих нервов. По лбу тонкой струйкой скатывался холодный пот, он вытер его тонкой рукой, задев уложенные светлые волосы. Несколько прядей повисли вниз. В глазах Андрея Сергеевича помутнело, да так сильно, что он пошатнулся и прильнул к дивану.

— Принесите ему воды, — обеспокоено сказал Саша.

Андрею было душно, он начинал задыхаться и с невероятной жадностью всасывать воздух. Он расстегнул рубашку, воротничок которой был весь влажный, и вежливо, стараясь не терять дворянской стати, отказался от воды.

— Неужели это правда, Андрюша? — в голосе отца отчетливо слышалось волнение. — Что ты молчишь?! — встревоженно и раздраженно издал. — Скажи хоть слова!!

Он схватил сына за рубашку и начал трясти, обезумев в лице.

— Отстань! — оттолкнул его. — Господа полицейские, я признаюсь, что убил эту скотину Штруцкого. Это я смешал табак, но, решив подстраховаться, заколол его ножом.

«Один брат покрывает второго, — подумал Боровский. — На Георгия почти нет никаких улик… это плохо… если все так продолжится… то он выйдет сухим».

Он посмотрел в карие глаза Георгия, в их блеске он отчетливо прочитал надежду. Было видно, как его колени задрожали, хоть он и пытался не выдавать этого. Георгий лишь поправил коричневый пиджак, продолжив слушать исповедь брата.

— Почему же ты это сделал, родной мой? — побелев, спросил отец.

— Мне пришлось это сделать! — не сдержавшись, крикнул. — Этот урод в тайне собирал против тебя компромат и вскоре собирался передать его твоим конкурентам. Он хотел обанкротить тебя, а после купить твою фирму за бесценок.

— Откуда же у тебя в голове эта ерунда?!

— Он сам мне это сказал… ожидая, что я поддержу его аферу. Он сказал, что я не вышел умом, и поэтому ты не позволишь мне в будущем управлять фирмой. Предложил мне стать управляющим фирмой под его покровительством… сука… Я отказался…. Ну все! Увозите меня, — поторапливал он. — Ваши рассуждения были неверны, я единолично убил его. Хватит с меня этого позора.

— Подождите, — обеспокоенно сказал Боровский. — А как же письмо? Его писал не ты, верно? Это был…

— Я попросил написать, — оборвал он. — Верно, Гера?

— Да-а, — чуть помедлив, ответил младший брат.

— Но… Но…

Андрей смиренно последовал в полицейский экипаж. Градатский взял Боровского за плечо и помотал головой. «Он оборвал все ниточки, ведущие к его брату. Чтобы мы не сказали, он переведет стрелки на себя. Младший слишком чисто сработал… сейчас не стоит суетиться. Я прошу Вас, Саша, помалкивайте… чем больше Вы обвиняете его, тем глубже копаете могилу». Голос его был неестественно тих и казалось даже осторожен.

— О чем Вы говорите? — удивленно прошептал.

— Всё дома. Сейчас молчите.

Тут же Градатский поймал холодный мертвый взгляд. Он был жутким и словно блестел кроваво алым цветом. Так ощущалась жажда крови. Взгляд пристально уставился на Боровского и исходил от Георгия Беспутникова. Сам же Саша ничего не понял и не ощутил, лишь удивился взволнованному виду друга. Немного погодя, они удалились. Сев в экипаж, Саша спросил вопрос тревожащий его с того момента, как Андрея арестовали:

— Неужели даже Вам этот парень оказался не по зубам?

— Вы не должны думать, что преступник ловится здесь и сейчас. Иной раз расследование может растянуться на месяцы или годы. Я совершил ошибку, позволив Вам излагать мысль.

Боровский вопросительно посмотрел, приподняв бровь.

— Я поддался интересу и не предвидел, что он начнет выгораживать младшего брата, — задумчиво произнёс, приложив руку к подбородку. — Я совсем забыл, что родственные связи сведут на нет мерзкую человеческую натуру предавать. Теперь Вы в опасности. Ловкий и умный убийца остался безнаказанным, и он озлоблен, озлоблен на Вас. Боровский. Так как именно Вы посадили Андрея. Будь это я, то даже бровью бы не повел. К такому я привык, — добавил с ухмылкой. — В этом еще одна опасность моего ремесла. Я прослежу, чтобы полициЯ не спускала глаз с Георгия, но прошу и Вас быть начеку.

— Бросьте, — отмахнувшись. — Он сейчас по всем канонам жанра должен залечь на дно, а не мстить.

Он посмотрел в серьезные мрачные глаза Градатского и сглотнул комок.

— Это не шутка. Прошу Вас, будьте бдительны. Я постараюсь как можно скорее накопать улик против него, а пока ниже травы тише воды, — тон его был лишен обычного ехидства.

После он замолчал и лишь иногда издавал вдумчивые звуки. Так было и по возвращении домой. Градатский поел, не сказав и слова, лишь поблагодарил, а после поднялся наверх, откуда не спустился до утра следующего дня. Саша не до конца понимал степень опасности его жизни, однако не прислушаться к словам обычно холодного Градатского не мог.

Этот вечер он провел в одиночестве. Время близилось к полночи. Боровский сидел на диване напротив камина, попивая еле горячий чай. Погрузившись в раздумья, он позабыл о времени и сне. Стараясь отвлечься от неприятных мыслей, он взял в руки газету и принялся неспешно её читать.

С момента первого расследования Боровского прошло около двух месяцев. За это время отношения этих двоих стали куда лучше. Градатский стал более открыт, он приглашал Сашу с собой на особо интересные расследования, тем самым натаскивая парнишку. Вскоре Александр совсем привык к виду трупа, к его запаху, к изощрённому способу убийства и мертвому взгляду, от былой неприязни не осталось и следа. Он не смог лишь привыкнуть к человеческой натуре, способной убивать, и к холодной безразличной морали Градатского, которая мало чем отличалась от убийства. Саша никак не мог сложить образ друга в своей голове. С одной стороны, он казался ему безмятежным человеком, который любит ехидничать и решать загадки, но с другой Градатский представал личностью безразличной к людским бедам и даже в какой-то степени ненавидящим преступников. Но эта была ненависть не за проступки, не за несправедливость, а за нечто иное. Иногда Саше приходилось ловить на себе леденящий взгляд, пропитанный злобой, такой он ловил в пору, когда Градатский был в своих мыслях. Взгляд пугал его. В такие моменты он задумывался: «Это ты?…».

Боровский без интереса читал черно-белые строки, пока не наткнулся на заголовок, который посчитал, как сказал бы Градатский: «занятным». «Каннибалы в городе». Расправив газету по шире и подсев ближе к свету, он зачитал:

«Вечером 17 декабря случилось знаменательное событие. Теперь любой человек, проживающий в нашем городе, может спокойно прогуливаться по ночным улицам наслаждаясь красотой пейзажа и не беспокоясь о своей жизни. Ведь преступник, который буйствовал в течение десяти, нет одиннадцати лет пойман! Да, люди, что читают нашу колонку знают о ком сейчас говориться, а для тех, кто не понимает мы скажем каннибала города Санкт- Петербург ждёт плаха, — прочитал, сделав акцент на последнем слове. — Под руководством майора Молотина, — он улыбнулся, приметя знакомую фамилию, — полиция наконец отследила злодея и устроила для него ловушку. Жестоким убийцей поедавшим тела своих жертв оказался сорока семилетний Семён Тарантьев проживающий на улице N близ заведения «Бёдрышко ягнёнка». Подробностей нам не рассказали, но мы выяснили как полиции удалось заарканить его. В-первую очередь полиция выяснила предпочтения ночного падальщика, он любил охотиться на юных девушек, которые затерялись в переулках города. Лакомством убийцы были внутренние органы: печень, сердце и конечно же желудок. Он перерезал горло после чего приступал к «операции». Первые две попытки поймать преступника были тщетны, но третья принесла удачу. Полицейские в миг связали ничего не подозревающего охотника. Один из полицейских рассказывал о страшных воплях, которые исходили от убийцы, от этих воплей и сумасшедших глаз многие полицейские остались в глубоком ужасе, а некоторые и вовсе после столь опасного дела ушли в отставку, так как были не в состоянии оправиться от полученных душевных травм.

Сам Тарантьев был бывшим военным хирургом, который оперировал вовремя войны, а после такого кровопролития многие врачи уходил на более спокойные места. Вовсе не удивителен тот факт, что хирург, видевший такое огромного количество смертей, не выдержал психологического давления. Разум Семёна помутился, поэтому он и стал опасным для общества. Но опыт хирурга сыграл злую шутку, опыт что должен спасать жизни приносить лишь смерть. Каждая жертва была прооперирована, аккуратно используя скальпель он вынимал внутренние органы и оставлял опустошённое тело на холодной земле. Временами ошмётки мяса поеденное им валялись вокруг тела, и ужасная картина надругательства над телом девушки ставит увидевшего это под эмоциональный пресс. Слава Богу, что такое омерзительное создание наконец сгинет в адской пучине. Под конец в память хотелось бы перечислить имена тридцати трёх жертв петербургского каннибала. Анна, Мария, Катенька…»

После прочтения он остался в невиданном ужасе. Строки поразили его, они буквально пропитались радостью, грустью и страхом. Саша невольно сглотнул образовавшийся комок в горле.

«Я даже и не предполагал, — пробежалось у него в голове, — что в городе происходило нечто столь невероятное и пугающее. Как же рад, что мне не пришлось коснуться этого дела… боюсь, я бы точно потерял себя… к виду человеческих внутренностей, — он выдержал паузу в мысли, решив его тщательней обдумать. — я никогда не смогу привыкнуть. Трудно даже представить более мерзкую картину… Насколько же должна упасть человеческая мораль и банальное сострадание к телу, которое уже и так лишилось жизни?»

После прочтения газеты Саша ушел в свою комнату. Его мысли и до этого не были оптимистичны, теперь вовсе омрачились. Утром выдалось тяжелым. Боровский оказался легко внушаемым, оттого всю ночь его терзали кошмары, он несколько раз просыпался в холодном поту. Утро выдалось изматывающим. Зима принесла с собой вьюгу и мороз, поэтому улицы быстро покрылись снегом, а столбик термометра пробил отметку в минус двадцать градусов. Погода стояла нелегкая. Горожане не были готовы к таким стремительным изменениям, ведь до этого осень была вполне сносной. Дорога оледенела, а дворы забились сугробами. Такой холод пришёлся не по душе Боровскому, как и его другу, они оба были заядлыми мерзляками, напрочь не переносившими холод. Они расположились у камина, вытянув ноги поближе к огню. Саша протирал сонные глаза, стараясь не заснуть.

— Вот жешь гадство! — издал Градатский недовольным тоном. — Морозы в первый день зимы! Просто ужасно…

Боровский проснулся и ответил, помедлив:

— Полностью согласен, — произнёс он, дрожа. — А мне еще идти в университет, в такую-то погоду.

— Александр Александрович, — ворчливым голосом сказала Марья Петровна. — Будет Вам привередничать. Подумаешь, немного холодит, Вы шубку потеплее оденьте и всё.

Она расхаживала по дому в привычной одежде, почти никак не утепленной, лишь надела валенки, чтобы не застудить ноги.

— Я поражаюсь этой женщине, — нашептал Градатский. — В Европе ходят слухи, что русские не чувствуют морозов, мне кажется их распускают из-за таких как она. Удивительная женщина, просто удивительная.

Он смотрел на нее с неподдельным удивлением. «Была бы на мне шляпа и не будь здесь так холодно, то я бы обязательно снял бы её перед этой женщиной».

— Вставайте, Александр Александрович, — поторапливала Петровна. — Опоздайте ведь! Потом опять обругают.

С огромной неохотой Саше пришлось встать, и холод иглами впился в его тело. Он быстро надел тёплую чёрную шубу, шарф и шапку. Университет был недалеко от него, поэтому обычно он ходил туда пешком. Боязно он вышел из дома. Мороз в мгновение охватил его, начиная с коленей и заканчивая кончиком носа. Он было хотел забежать обратно, но Градатский шустро захлопнул дверь со словами: «Быстрее! Сквозит ведь!». Дверь закрылась, и послышался звук, закрывающейся щеколды. Поэтому Боровский в скором порядке направился в университет. По дороге он испускал клубы белого пара и наблюдал за людьми, зарывшимися в толстом слое одежды. Отовсюду дымили печные трубы, дым улетучивался вверх, где растворялся в чисто голубом небе. Солнце было ярким, и только оно могло согреть в такой холод. Всё вокруг блистало, улочки были наполнены светом, от этого на сердце также было светло. Глаза Боровского были ясными и сверкали подобно этому свежевыпавшему снегу. Дышать ему было легко, несмотря на тяжелую шубу. Он решил побежать рысью, так как чувствовал, что уже опаздывает.

С одышкой он добежал, но всё равно получил выговор от преподавателя.

— Снова невовремя, Боровский! — крикнул преподаватель. — Иди на своё место!

В толпе студентов Боровский заметил ехидно улыбающееся лицо своего друга — Евгения Лазаря. Он подсел к нему, но не от большой охоты, а от безысходности. Будь его воля, он бы с удовольствием подсел ко второму другу — Грише, но сегодня тот отсутствовал.

— Здравствуй, копуша, — произнёс Лазарь приятным молодым голосом. — Вижу, ты себе нисколько не изменяешь. С первого учебного дня опоздал на все занятия. Стабильность признак мастерства.

— Я хоть где-то его достиг, — парировал Саша. — Тебя же, увы, природа и этим обделила.

Эти детские шуточные склоки были обыденностью, они так разбавляли свое время в университете. Они продолжили бросаться колкими фразами, пока не доигрались.

— Лазарь! Боровский! — крикнул преподаватель, ударив указкой по столу. — Если вам двоим, юмористам, скучно, то прошу удалиться (они замолчали и опустили взгляд). Это не предложение! — гневно выдал. — Вон! Вон!

Они быстро удалились под тихие перешептывание аудитории. Встав за дверь, Боровский опустил голову от негодования и пристально посмотрел на Лазаря. Даже Саша признавал, что тот был очень привлекательным молодым человеком, кареглазым брюнетом с правильными чертами лица. Он был не толст и не худ, в меру спортивен и на редкость умен. Острижен по последней моде. В обществе говорил вкрадчиво, глупостей остерегался, лишь в компании друзей мог отпустить шутку. Однако ехидства любил больше жизни. Был самым настоящим молодым дворянином своего времени. В компании на него накинули прозвище «трещотка», которое ему отлично подходило. Был он и правду среди своих неумолкаем. Боровский озлобленно на него смотрел, виня в том, что он не успел посидеть в аудитории и пяти минут. «Вот стоишь, смотришь на его высоко задранный тонкий и острый нос и думаешь о том, как бы этот нос подправить». Так однажды выразился о друге Саша. Лазарь посмотрел на него, усмехнулся и проговорил детским тоном:

— Ну, не повезло.

Александра это задело, но он решил не отвечать на весьма колкую фразу, дабы не осквернять свой язык. Женя пристально смотрел на него, будто ожидая, когда тот взбеситься, и лишь, посвистывая, качался.

— Холодно, однако. Тебе так не кажется, Саша? — устав от ожидания, спросил он.

— Да, на улице слегка холоднее чем обычно, — сказал Боровский, чуть сдерживая руки. — Ты это специально?

— Что именно? — заинтересованно спросил.

— Ах, ничего, — махнув рукой. — Забудь. Как говорится на дурака обидишься сам в дураках останешься.

— Это я-то дурак?! — недоумевая выдал Лазарь.

— Именно! Боже, простите Ваша светлость, — поклонился. — Но уж извольте. Сами опоздали и сами на колкости отвечали.

В такие моменты Боровский казался ребенком, таким, каким должен был быть. Общество Градатского и ситуация всегда заставляли его выглядеть старше своих лет. И лишь тут, со своими сверстниками его пропитывал юношеский дух и желание озорничать. Рядом с Лазарем он злился, смеялся, раздражался куда сильнее чем было это с Градатским. Эмоции были настоящими, а сам Саша не был проницательно холодным. Лазарь не знал о времяпровождении друга, от этого не представлял, что парень перед ним был ледянее чем может показаться на первый взгляд. Они продолжали громко спорить.

— Тихо там! — крикнул преподаватель из-за двери.

Послышался вопли смеха и удары линейки по доске. Парни замолкли. Лазарь положил голову на стену, и его кудри свисли, закрывая глаза. Оба легко улыбнулись и успокоились. Начав легкую дружескую беседу. Лазарь рассказал о бале, который совсем недавно посетил. Боровский увлеченно слушал, так как Женя был неплохим оратором и красочно описывал. Саша успел побывать на балах, но был там скромных парнем, сидевшим где-то в углу, изредка танцуя.

— Сколько у тебя было гувернеров? — поинтересовался Боровский.

— Всего один. Француз… Месье…

— Строгий? — оборвал он.

— Нет, — Лазарь смутился, что его прервали, но не стал делать на этом акцент. — Учил меня всему, как будто бы шутя. Строгостью он не славился. А твой?

— Какой из многих? — посмеявшись, выдал. — За этот год уже троих сменил. Могу лишь сказать, что все они были скучными, унылыми мужиками в дорогих трико. Учится я не любил, поэтому развлекался, истязаясь над ними.

— Тихоня Саша любил шкодничать… интересно. И что же родители? Небось спускали всё с рук.

— Напротив, — он погрустнел, как только вспомнил о доме, — каждый раз меня ругали. Отец выходил из себя и проводил со мной воспитательную беседу. Лишь такие у нас были разговоры с глазу на глаз.

Лазарь удивился, когда увидел его грустный взгляд. Во многом это было связано с тем, что эту печаль он попросту не разделял. Отец Евгений никогда не проявлял к нему должного внимания, а матери он и не знал вовсе. И поэтому дом для него всю жизнь был пуст. Немного подумав и тоже заметно приуныв, он сказал:

— Мой меня никогда не ругал, — тоном тихим.

— Повезло, что лишился этих «чудеснейших» моментов.

«Я был бы не против иметь эти моменты».

Не долго в воздухе веяли эти настроения. Совсем скоро они исчезли, и ребята снова принялись беседовать весело и задорно.

Прошло какое-то время. Дни не сильно отличались друг от друга. Однако встретив в один из таких дней Георгия Беспутникова, Александр вкусил ту опасность, о которой его некогда предупреждал Градатский. Саша увидел его мельком в толпе, но всеми фибрами ощутил его кровожадность. Было это утром, когда Саша уже подходил к университету. Он проходил мимо площади, где всегда бывает много людей, и возле фонтана заметил его фигуру. Среднего роста парень облокотился об стенку фонтана, молча наблюдая и чуть улыбаясь. Зоркие голубые глаза смотрели из-под светлых прядей. Ухмыльнувшись, он помахал рукой в кожаной перчатке и тут же скрылся в толпе. Саша ускорил шаг, в беспокойстве оглядываясь по сторонам. Беспутникова он не видел, однако стойкое чувство слежки его не отпускало. Так он дошел до университета, где некто перехватил его, взяв за плечо и поведя за собой. В растерянности Саша не сопротивлялся. Неким оказался полицейский Яша, переодетый в гражданского.

— Что Вы так пугаете?! — воскликнул Боровский.

— Обстоятельства требуют.

— Почём за мной следили?

— Не за Вами, за ним, — указал на Беспутникова, который стоял у входа в здание университета. — Поручение Константина Григорьевича.

— И что Вы собираетесь просто наблюдать? Не арестуете? — взволнованно он сыпал чередой вопросов.

— Не за что.

— Он пришел за мной? — тихо спросил, будто боясь, что услышат.

Яша укладкой кивнул головой.

— Что мне делать?

— Ничего. Я его к Вам не подпущу. Будьте лишь начеку и один не ходите. Константин Григорьевич сказал, что, если Вы будете не один, он действий не предпримет.

— Почему он так быстро начал действовать и… почему он озлоблен так сильно. Я чувствую его гнев даже, когда он просто смотрит.

— Вы не знаете? Его брат удавился в тюрьме.

Саша ужаснулся от этих слов.

— Друзья у Вас есть?

Боровский тоже лишь покивал головой.

— Чудно… тогда пока люди есть ступайте. Не беспокойтесь, если что я буду рядом.

Яша ушел, а Александр, стараясь не выдавать страх, прошел совсем рядом с Беспутниковым. В гуле толпы он различил: «Я убью тебя, Боровский». И это его напугало… до дрожи. Он просидел до самого вечера, и казалось день не мог преподнести сегодня еще неожиданностей. Все время Боровский провел в компании Лазаря. Событие произошло, когда оба молодых человека беседовали у окна второго этажа, выходящего во внутренний дворик. Внезапно они услышали истеричный вопль, который доносился из-за угла. Переглянувшись, они смело бросились туда. Напротив, кладовой комнаты, распласталась уборщица. Она дрожала и с трясучкой в руках указывала на комнату, в которой помимо швабр, вёдер и тряпок лежало бездыханное тело. Мертвый был знаком всем студентам.

— Артём Давыдович! — выдали они в такт.

— Какого тут случилось? — сдерживая брань, спросил Лазарь.

— Я открыла дверь, а он там, — прыгающим голосом сказала женщина, добавив. — Это не я, Богом клянусь!

— Успокойся! Никто тебя не обвиняет, — сказал Боровский, повысив тон. — Лазарь.

— Да знаю я! — крикнул он и кинулся вон.

Без слов он понял, что следует идти за полицией. Пока Лазарь ушёл, Боровский рассматривал тело лысоватого мужчина, немного полного и с каким-то кожным заболеванием на его залысине. Мужчиной был Артём Давыдович — преподаватель по биологии и химии.

«Кто же его убил? Да, личность не милая, но за что убивать то».

К этому моменту собралась толпа зевак, остальные преподаватели не подпускали их ближе. Однако и сами не подходили, лишь кричали Саше:

— Отойди оттуда, немедля же!

Эти приказы он пропускал мимо ушей, уйдя в себя.

«А что, если это сделал он?». Боровский в страхе покосился на толпу, в которой не заметил Беспутникова. «Бред… к чему бы это?.. зачем ему убивать преподавателя… да и не похоже на него».

Он аккуратно осмотрел тело, не касаясь его. В области живота на рубашке остались следы крови, взяв тряпку, он приподнял одежду и увидел, как из тела был вырезан кусок мяса. Внутренности мужчины были отчетливо видны. Боровского стошнило в ведро. Громкие, неприятные звуки донеслись из кладовки, но никто не пришел. Почти никто. Высокий мужчина лет тридцати-тридцати пяти ловко обошел толпу, прихрамывая, опираясь на деревянную трость, и вошел в комнату. Он был слегка худощав, имел чернявые волосы и карие глаза. Его лицо было весьма красивым, таким какое бывает популярно у дам. Он по-дружески похлопал Сашу по плечу, приговаривая:

— Ну-ну, все хорошо, парень?

Голос его был низок, однако приятен. Это был Николай Николаевич Дюжев — один из преподавателей.

— Да… вполне, — его пробормотал он, не переставая извергать рвотные массы.

Боровский весь побледнел, от подобной картины его вывернуло наизнанку. Он не боялся, как это было ранее, ему физически было противно.

— Вид и правду удручает, — сказал он, тоже приподняв рубашку. — Может выйдешь?

— Нет… дайте мне минуту.

— Ты нашел тело?

Он отрицательно помотал головой.

— Уборщица…. Полиция, — его снова стошнило. — скоро должна явиться.

— Ясно.

Саша попытался собраться с силами. Сделав глубокий вдох, он встал, сдерживая рвотные позывы. Дюжев глазом глянул в ведро и подумал: «Ну и конь». Александр же, чуть качаясь, рукой облокотился о стенку. Он старался сосредоточится, тщательно всматриваясь в лицо покойного. Вытащив из нагрудного кармана платок, он обтер им свой лоб и начал напряженно думать. Через десять минут Боровский окончательно пришел в себя, однако всё равно лишний раз не смотрел на тело. Прикрыв рот ладонью и взяв в руки платок, он аккуратно потрогал его. Следов парезов или иных ран он не обнаружилось. Однако…

— Тёплое, — подумал Боровский. — Странно… Судя по запаху, — он зажал нос, — умер то он давно, тогда отчего же тело ещё теплое?

В кладовки и в правду невероятно смердело, и этот вонючий запах постепенно распространялся по коридору. Дюжев с удивлением и какой-то опаской смотрел на действия Боровского. Он не понимал, что движет молодым человеком.

«Минуту назад он блевал от вида кишок, а теперь с таким хладнокровием касается тела. Что это за парень?»

Дюжев был новым человеком в университете. Работать начал лишь в этом году. До этого ему приходилось служить в рядах столичной полиции, ныне же он отставной служивый, который коротает время в образовательной деятельности. По этой причине вид трупа его также никак не смутил. Он по старой привычке глазами осмотрел тело, начав прикидывать в уме кто бы мог такое совершить. И увидев дыру в животе, он омрачился, опустив тень на глаза. Он несколько раз стукнул тростью по полу и развернулся.

— Советую выйти, чтобы не задохнуться, — обратился к Боровскому.

Тот послушался и вслед вышел. Толпа смотрела на них в изумлении.

— Николай, — протянул руку. — Николай Дюжев.

— Александр Боровский, — он ответил на жест, помешкав от неожиданности. — Николай Николаевич, верно?

— Угу, — ответил он, сомкнув губы. — Саша, вижу ты с интересом смотрел на тело. Не в первой?

— А? Нет, — помотал головой, — мне приходилось видеть трупы.

Дюжев задумался и осторожно задал следующий вопрос:

— Есть идеи кто это мог сделать?

— Нет, — ответил он, и Дюжев вздохнул с облегчением. — Меня сейчас смущает другой вопрос.

Дюжев навострил взгляд.

— Тело теплое… Видите оно прислонено к трубе, она прямиком из кочегарни и весьма горяча. Могло ли быть такое что, тело специально принесли сюда, чтобы ускорить его гниение. Это доказывает и тот факт, что в кладовой нет крови или следов борьбы. А судя по способу убийства, то оба этих факта должны присутствовать. Скорее всего тело специально перенесли сюда, на второй этаж. Полагаю, это сделали чтобы труп нашли под самый вечер, когда уборщица принимается за работу, я так думаю. Вчера уборку не проводили, а в выходные занятий нет…

Ход мыслей Боровского заметно испугал Дюжева, тот изменился в лице и поразился.

— Следовательно, — продолжил он, — Артем Давыдовича убили в пятницу вечером. Это могло произойти на поздних лекциях. Значит надо проверить посещаемость в журналах на этих занятиях.

«Он в мгновении сузил круг подозреваемых от нескольких сотен до нескольких десятков человек. Пусть я тоже пришел к такому же выводу, но лишь благодаря опыту и практике… Где же он успел такому научится?.. или же это талант, что в природе рождается очень редко?»

— Кхм, верно мыслите. Но возможно расследовании стоит передать в руки полиции. Вы так не думаете?

— Было бы чудно, если бы они сами справились, — произнес он с самодовольной ухмылкой.

Как раз уже воротился Лазарь. Он вновь тихонько заглянул в кладовку, проявляв хладнокровие перед трупом, однако по нему было видно, что его мутило от вида мертвого человека. Женя уставился на тело, нервно потирая руки. Трое услышали громкие, знакомые для Боровского шаги. По деревянному полу смело шагал Молотин, высоко задрав голову. Позади него тихо шёл Яша и еще несколько служивых. Молотин грозно взглянул на Александра, изрядно удивившись, и тут же в напряжении огляделся по сторонам. После прищурился и посмотрел на Лазаря, вздохнув с облегчением.

— Что Вы здесь делаете, «независимый эксперт»? — спросил он, скрипя зубами.

— Во-первых, здравствуйте. А, во-вторых, я здесь учусь.

— Здравствуйте, — проговорил офицер и с трепетом спросил. — А-а, где второй?

— Его здесь нет, — холодно ответил он.

— Вот как. Ясно.

Он сказал это выдохнув, как будто скинув груз с плеч. Дюжев стоял в толпе преподавателей, успокаивая их, и краем глаза наблюдал за беседой этих двоих. Тот факт, что Боровский знаком с Молотиным его также заинтересовал.

Несколько полицейских вошли в кладовку и стали осматривать тело. Лазарь поправил рубашку и тихонько подошел к Саше, обойдя служивых.

— Вы знакомы с этим Молотиным?

— В каком-то смысле да. Приходилось пару рез пересекаться.

— Как ты можешь на это смотреть? — указал глазами на труп.

— Если рана прикрыта, то вполне легко, — холодно ответил он.

Лазарь впервые увидел эту отстраненное лицо, никогда раньше не ощущал этого холода, этого безразличия. До этого момента он считал Боровского избалованным ребенком из богатой семьи не видевшим жизни, но сейчас он в этом засомневался. Стоило лишь взглянуть в его черные глаза.

Вскоре к ним подошел Дюжев. Молотин, увидев его фигуру, выпучил глаза и оскалился. Он выпрямился, стараясь стать больше чем он есть, и громко спросил, подойдя вплотную:

— Дюжев! Ты то что тут забыл?

— Спешу тебя разочаровать, — закатив глаза, ответил он. — Я здесь работаю Молотин… учителем, — уточнил. — Но я рад вновь встретить своего подопечного. Как поживаешь?

Тот лишь фыркнул в ответ и отошел в сторону, направившись в сторону кладовки.

— Вы тоже его знаете? — поинтересовался Саша.

— Да. Раньше я работал в полицейском управлении, он же был под моим прямым командованием. Смышлёный был парень, — отозвался он с улыбкой.

— Подождите-подождите, — взволнованно произнес. — Если он Ваш подопечный, то сколько же Вам лет и сколько ему?

— Мне тридцать шесть, а ему кажется двадцать семь.

Молотин совершенно не выглядел на свой возраст, до этого момента Саша считал, что ему далеко за сорок или пятьдесят. Его также ввели в недоумения слова о том, что он смышленый.

— Простите, Николай Николаевич. Вы сказали, что Молотин был весьма умен, но правда ли это?

— Сам рассуди. Ему всего двадцать семь, а он уже старший унтер-офицер, за его плечами сотни раскрытых дел. Да, возможно он не гений сыска, но дело свое знает. Не стоит думать, что просто груда мышц.

Ранее Боровский сложил впечатление о Молотине, как о человека высокой гордыни и низкого ума. Поразмыслив же, он изменил свое мнение в более позитивное русло. Теперь он захотел узнать доподлинно, какой же на самом деле Роман Молотин.

Немного поработав, из кладовки вышел полицейский. Лицо его было бледное, источала ужас, а ноги подкашивались. Он еле-еле, словно выдавливая из себя слова, пробормотал:

— С-старший унт-тер-офицер М-Молотин.

Все обратили на него внимание.

— Что? — тишина в ответ. — Ну же говори, чего замер?

— Желудка нет…

— Как нет? — спросил Молотин, налившись холодным потом.

— Его вынули, — сказал полицейский чуть держа себя в руках.

Молотин и Дюжев повисли в недоумении и даже страхе. Николай Николаевич из-за двери снова посмотрел на труп и нахмурил брови. Его глаза сверкнули, и взгляд стал более суровым. Очертание его лица чем-то напоминали Градатского. Оперевшись на трость, он приложил свою руку к подбородку, потирая его. Картина умершего преподавателя была ужасна: измученное мужское тело, лицо, которое изобразило адские муки, вспоротый живот, из которого достали желудок, словно какую-то вещь, не пригодившуюся хозяину. Боровский тоже глянул, но тут же отвел глаза. Лазарь же вовсе не смотрел.

Эксперт сказал, что, судя по трупным остаткам, смерть настигла его около пяти-шести дней тому назад. Молотин притих, даже погрустнел, а после произнёс:

— Тридцать четвёртая жертва. Яким, запиши это.

— Молотин, — обратился Николай Николаевич, — ты считаешь это жертва Тарантьева? Это абсурд, он пойман.

— Он умер пять-шесть дней назад, тогда он ещё был на свободе. Ты же видишь, что это его почерк.

— Это верно, но его «угодья» не здесь. К тому же пять дней назад я лично его видел. Гниение трупа ускорили теплом трубы. Скорее всего его убили в пятницу вечером.

Они начали спорить. Лазарь вновь обратился к Боровскому:

— Ты знаешь кто такой этот Тарантьев?

— Серийный убийца, к тому же каннибал. Совсем недавно его поймали, так сообщили в газете.

Боровский хотел поближе осмотреть тело, но ему не хватало душевных сил. Пусть он и мог смотреть на этот ужас, но тщательно вглядываться в детали всё еще был не в состоянии. Поэтому всё что ему оставалось это слушать и предполагать. И это его раздражало.

— Смотри, Рома, — указал Дюжев. — Желудок был изъят аккуратно, даже хирургически, очень похоже на Тарантьева. Только вот судя по разрезу, использовался не скальпель, а скорее нож. Много сходств с Тарантьевым, но и различай достаточно. Если так прикинуть, то само тело не тронуто, есть лишь этот разрез в области живота. Но эта рана не смертельна. Если бы Артём Давыдович был жив, убийца не сделал бы такой ровный разрез. Тарантьев убивал только порезав сонную артерию, а тут не причина смерти не ясна.

— Ты хочешь сказать, что мы имел дело с подражателем? Или же…

Молотин очень долго занимался делом каннибала Санкт-Петербурга и прикинул к чему ведет Дюжев

— Да… это не подражатель. Давняя теория что каннибалов двое сегодня подтвердилась.

— Двое?! — влез Боровский.

— Верно, — ответил Молотин. — Мы думали об этом, так как убийства происходили по разным сценариям и изымались разные органы. Газетчики преувеличили, что все убийства совершались лишь скальпелем. Да, таких убийств было больше. Нет сомнений, что сам Тарантьев убивал скальпелем и забирал печень, и что на его счету больше всего убийств. Также он убивал исключительно девушек. Полагаю, этот каннибал не был привязан к полу, и методы имел разные, и органы изымал тоже разные. По нашему мнению, на его счету всего четыре убийства за пять лет. Это стало быть пятое.

— Скорее всего решил совершить его под шумок, — сказал Дюжев. — Он думал, что всё свалят на Тарантьева, если посчитаю, что Артем Давыдовича убили в то время, когда тот был на свободе.

— Угу.

Некогда прежде Боровский не видел Молотина таким собранным. Сейчас он казался прожжённым полицейским, взгляд его был твердый, осанка прямой, а вид внушал доверие. Он больше не казался ему бесполезным. Саша преисполнился глубочайшим уважением к нему, начав внимательно слушать его слова.

— Вот, посмотри, — Дюжев провёл его к телу и указал на дыру в животе, — желудок явно вынут руками специалиста.

— Скорее всего убийца тоже имеет медицинское образование, — дополнил Молотин.

— Верно… самое странное, непонятна причина смерти. Тело абсолютно чистое, ни единой раны, которая могла повлечь за собой летального исхода. Не ушиба или следов борьбы… — Николай Николаевич задумался. — Быть может… его отравили.

— Вполне возможно. Поднимите данные по медицинскому факультету, — приказал Молотин подчиненным. — Студенты, преподаватели — все! Особое внимание уделите тому числу человек, которые присутствовали на вечерних лекциях. Вы меня поняли?!

— Так точно! — ответили они все разом и разбежались.

Остался лишь Яким, он подошел к Боровскому и потянул его за рукав. Они отошли в сторонку.

— Что стряслось? — взволнованно спросил Боровский. — Где Беспутников?

— Не знаю. Константин Григорьевич сказал, что сам им займется и просил передать, чтобы Вы немного успокоились

— Да как же мне успокоиться?! Черт его дери!

— Константин Григорьевич всё уважит. Но для верности до дома я Вас всё же проведу.

— Хорошо… хорошо…

Позже к Саше подошел и Молотин. Лицо он скривил, будто глотая горькое лекарство. Он протянул ему свою огромную руку, отведя взгляд в сторону. Саша пожал её, удивившись.

— Дюжев сказал, что Вы тоже помогали в расследовании… спасибо.

— Не за что, — неуверенно произнёс. — Роман Алексеевич, простите за те грубые слова. Я был не прав.

Молотин изрядно поразился. Он никак не ожидал, что подопечный Градатского скажет подобные слова.

— Хаа, — он выдохнул и поправил фуражку. — Прощаю… Вы не подумайте, мне только в радость, чтобы люди помогали в расследованиях. И когда такой молодой перспективный парень появляется в нашем деле мне только в радость… но… сыск работа полицейского, иначе зачем мы нужны… моя обязанность защищать людей не только от преступников, но и от особо безразличных сыщиков… таких как Ваш друг, — он озлобленно взглянул на Сашу. — Я никогда не признаю его методы, его нрав, его мораль… я буду признателен, если Вы останетесь таким, какой сейчас. Если ищите ориентир, то ищете его в Дюжеве. А на этом извольте откланяться.

— Если он Вам так не по нраву… тогда зачем зовете и позволяете расследовать?

— Потому что у меня нет выбора, — он опустил голову и перекинувшись парой фраз с Дюжевым ушел.

Вслед за ним ушел и Лазарь с позволения полиции. Улыбнувшись, к Саше прихрамывая подошел и сам Дюжев. Он поправил волосы и, прислонившись к подоконнику почуял ветер, сквозивший из него.

— Вы молодец, — внезапно заговорил он. — Отличная логика, Вы весьма проницательный молодой человек, — он снова улыбнулся доброй улыбкой. — Но, пожалуй, сейчас это дело стоит оставить полиции. Вскоре и я уйду, это не мое дело тоже. Я бы хотел как-нибудь ещё с Вами побеседовать, заходите на огонек, — Боровский покивал головой. — Надеюсь сработаемся!

Он пожал ему руку и тоже ушёл. Позднее, все обдумав, и сам Саша ушел.

— Александр Боровский — юноша, патриот, настоящий заступник справедливости и правопорядка! Вот на кого должно равняться новое, испорченное, пропитанное похотью и запахом дорогого вина поколение недорослей, — прочитал Градатский, по обыкновению сидя вечером на левом краю дивана напротив камина, одной рукой держа свежую газету, а другой помешивая чай. — И если в нашей России рождаются такие благородные, благочестивые люди, то уверяю вас, мы ещё живы!

Было утро. В воздухе витала привычная этому времени сонливость и некоторая неуклюжесть. Градатский пафосным тоном зачитал статью о Боровском и о его недавнем дебюте, отчего заставил того изрядно засмущаться. Погода выдалась солнечной, гостиная пропиталась светом, на её окнах заиграли узорчатые рисунки, стоящего мороза. Температура опустилась за тридцать, но дома было на редкость тепло, даже жарковато, должно быть от того, что плита была раскочегарена. У ней стояла Марья Петровна, пока товарищи удобно расположились в зале.

— Право, признаться я смущён и даже растерян. В наше время чего только не напишут, чтобы привлечь читателя, верно?

— Да-а, читатель нынче падок на интересные статьи… Вот газетчики и выкручиваются.

Он встал с дивана, опрокинув остатки чая на штанину.

— Что же день сегодня такой?!

— Вроде утро, а день уже не задался…

— Как же это Вы так подметили, Александр Александрович? Марья Петровна, голубушка, уберите за мной, пожалуйста.

Градатский встал в полный рост, вытянувшись и хрустнув позвонками. Он заметно изменился, стал немного полнее, ныне его тело не казалось догоревшей спичкой, а выглядело вполне себя статным. Лицо тоже оживилось, мимические мышцы стали отражать куда больше эмоций чем раньше. Правда его глаза оставались такими же холодными, возможно, их медленные, выверенные движения были результатом привычки и долгой практики. Однако в моменты возбуждения они искрились и убыстрялись. Про Беспутникова Боровский решил не спрашивать, поверив словам Якима и доверившись Градатскому. Пусть он и не был полностью спокойным, но трепет того дня унять он смог. Градатский протирал штанину салфеткой, ворча себе под нос.

— Хоть Вы и говорите, что день у Вас не задался… Вы выглядите куда бодрее и живее, чем при нашей первой встрече.

— Живее? — он ухмыльнулся. — Если учитывать тот факт, что при ней Вы огрели меня подсвечником, свалив замертво… То спасибо… буду и дальше стараться выглядеть живее трупа.

— И что же случилось с Вами в это замечательное утро?

— Череда неприятных случайностей, только и всего.

— Дайте-ка угадаю, некая паскуда окатила Вас водицею или бросила в сугроб?

— Всё это мелочи, способные вывести лишь малодушных! Меня таким не проймешь. Здесь ситуация поинтересней будет. Вот смотрите.

Он указал на своё поношенное чёрное пальто с вырванным рукавом.

— Александр, Вы представляете. какой-то бездарь так куда-то спешил, что в толпе оторвал мне рукав. Ну, не гад ли? Вы то со мной согласитесь хоть!?

— Вы так переживаете из-за пальто? Сколько оно стоит, если имеете проблемы с финансами, я могу одолжить немного.

— Ему грош цена, селёдка на базаре, больше не дам. Оно для меня скорее ценное воспоминание, нежели атрибут одежды. Это пальто принадлежало моему деду, вертись он в могиле. От этого мне обидно, что неплохую вещь попортили.

— Вы никогда не рассказывали о своей семье, поведаете?

— Нечего особо говорить, семья самая обычная. Растил меня дедушка, сварливый старикашка с манией величия и жуткой паранойей. Был он доктором при Академии наук, ну, был до того момента как «поехал» в далекие дали. Много путешествовал, и я вместе с ним, много он знал, о многом говорил и, к счастью, немного написал. Вырос я под его чутким руководством, обучался на дому, поэтому в лицей не ходил и дружбы со сверстниками не имел. От того стал слегка асоциален.

— Так значит, добрых слов о деде у Вас не найдется?

— Я могу отдать должное его педагогической методике, весьма эффективно.

— Расскажите ещё о Вашей семье, мне интересно узнать.

— Повторюсь, нечего говорить, родители и старший брат скончались, когда я был достаточно молод, лет двенадцать или того меньше. В детали детства нет смысла вникать… Раз уж зашла речь о предках… то расскажите и своих. О деде, я слышал он занятная личность.

— Здесь тоже много не скажешь. Он умер ещё до моего рождения, поэтому могу судить о нём только по рассказам Марьи Петровны и других.

— Был он дурной, простите меня, — влезла Петровна, говоря с кухни. — Крикливый и буйный, в себе ничего не держал. Молодец мужик!

Она говорила так вольно и раскрепощённо, будто о старом друге с деревни, нежели о батюшке своём. Однако они не придали этому никакого значения, напротив так было ещё интереснее. Боровский вообще никогда не ругал её за речь, если бы она излагала свои мысли, как-то иначе, ему было бы непривычно. Да и тем более бранного слова она не скажет, и худого мнения не выскажет. «Продолжай, Петровна».

— Признаться Вы и дед Ваш, люди совершенно разного помёта… яблоко в общем укатилось. Александр Сергеевич более на него походит, особенно если не в духе. Случай был на моей памяти, — она задумалась говорить или нет. — Я же его с детства знаю… мы в как-то гурьбой ребятишек играли в лесу. И давай разбегаться. Прятки это были кажется. Мне водить выдалось, ну вот я и пошла искать, и так всех заискалася, что сама затерялась. Сутки бродила, дура молодая! Меня Сергей Петрович то и нашёл, а потом как обругал, сколько слов бранных сказал… Эх, молодость. А как я ему радовалась, когда увидела в чаще лесной, как радовалась. На руки ему сразу бросилась, чуть хлопковую рубашку не разодрала.

— А что насчёт истории, как ты чуть не посваталась? Любимая история Петруши, он её раз сто мне рассказывал.

— Было дело, — ностальгически произнесла она. — Меня прадед Александра Александровича насильно сватать захотел на малахольном с соседнего посёлка. И тогда Сергей Петрович сказал: «Нет, Машка за идиота энтово не пойдет» … и забрал меня прям из-под венца, а потом виллою отбивался от горе-мужа и отца своего, — посмеялась. — Кажись покалечил его даже. Вот так я в девках и осталась, — улыбнулась.

Она вспоминала это, и тепло наполняла её сердце… день и правда был чудесен.

— Хм-м… действительно, на нашего мирного Сашу не смахивает. Видать и вправду укатилось.

Градатский похлопал того по плечу, громко смеясь. Боровский лишь отвёл глаза, подумав: «Может я тоже вспыльчивый, просто в руках себя держать умею». Дома стало ещё приятнее и оживлённее, смех расползался по стеночкам, словно вьюнок, опоясывая собой всё пространство.

— Александр Александрович, у меня к Вам просьбу будет одна. Не уважите?

— Какая?

— Сегодня после полудня, в часе втором, я должен быть по данному адресу, — он передал ему записку, — но в силу определённых обстоятельств, планы поменялись, и я не смогу прийти. И прошу Вас сходить туда вместо меня в качестве моего поверенного.

— Вас понял. Думаю, я могу Вам немного посодействовать. А какого рода встреча?

— Делового. Ваше дело выслушать, что она скажет, запоминать и передать мне. Полагаю, пройдёт всё гладко, в Вашей памяти благо я не сильно сомневаюсь.

— Она? То есть мы имеем дело с девушкой?

— Вы же не имеете проблем с противоположным полом? Да, с девушкой. Не переживайте, думается, Вам эта встреча даже понравится.

— Что Вы имеете ввиду?

— Это Ваш шанс устроить личную жизнь… хватайтесь за перо жар-птицы, дорогой друг… вот что я имею ввиду, — проговорил он, натянув на губах ехидную улыбку.

— Будет Вам, Градатский. Несёте чушь, а ведь всего восемь часов. Это просто работа, на таких встречах романтика не расцветает.

— Да-да. Это я так фантазирую. Верно, Марья Петровна?

Они тихонечко кивнула, хихикнув.

— А как её зовут? Как мне вообще её узнать?

— Поверьте, Вы её сразу узнаете… проблем возникнуть не должно.

Слова Градатского вовсе не внушали доверия и не проясняли образ загадочной особы, которая связалась с ним. Ближе к одиннадцати Градатский отлучился, а через час и сам Боровский.

В городе кипела жизнь, сотни людей, словно муравьи, слонялись по улицам. Отовсюду слышались разговоры, на которых Саша любил останавливать внимание. Когда он так делал, ощущал себя участником беседы, что не могло не радовать. Вот усатый мужчина в тулупчике спорит с лавочником о качестве рыбы, а вот уже громкоголосый кутила возмущается трудной жизнью и несправедливостью, и вот мимо проезжает извозчик, беседуя со своей кобылкой. Все эти крики, перешёптывания, разговоры, все до единой были интересны его уму, они одновременно пропитались обыденностью и некой незнакомой экзотикой. В таком гуле Боровскому приходило осознание простой мысли, народу на свете немерено, а мыслей их, разговоров, прожитых жизней, их ведь ещё больше.

«Нас так много… но каждый из нас всё равно одинок». Слова Градатского, которые прозвучали в его голове и которые навели тоску.

«Допустим подошёл к тебе некий барыга с какой-нибудь безделушкой и давай её тебе продавать. Тебе оно не надо, а он всё равно тебе её в карман положит. Всё что угодно скажет, придумает самую трагичную историю лишь бы всучить, да по дороже. А что с этим сделаешь? Ничего. Придётся купить, а иначе как-то не по-людски. Человек перед тобой распинается, может ему деньги позарез нужны, а ты жадюга доброе дело сделать не можешь. Так и живём. Кто-то всучивает, не думая о том кому, а кто-то покупает, не задумываясь зачем тот всучивает. Потому что иначе не по-людски, то есть безмолвная слепая бездумная доброта — это по-людски?…».

Эта мысль завертелась внутри, перебив всё желание слушать.

«Я если продолжить мыслить в этом русле… волей не волей всплывает суждение… Один всучивает, другой покупает, одному надо, другому нет. А справедливо ли это? Справедлива ли такая жизнь… но если думать так, то тот факт, что я живу на всём готовеньком, а иной работает, не поднимая головы и не разгибая спины, является несправедливостью… Глупости всё! Глупости… С чего это я такие дурные мысли в голову пускаю?»

Боровский явился в парк, в это время там всегда было людно.

«И как я должен найти её?».

По парку ходило много молодых парочек. Фигуры в мундирах и модных костюмчиках слонялись рука об руку с прекрасными дамами, кокетливый смех которых вызывал улыбку. Осмотревшись по сторонам, Боровский приметил молодую девушку необычайной красоты с виду лет девятнадцати или немногим больше. Она сидела на промерзшей скамейке, одетая в овчинную шубу не самого лучшего качества, испуская белые пары и немного вздрагивая от холода. Он подошёл к ней аккуратно, словно на охоте, маленькими шагами и будто бы случайно. Особа подняла голову, колыхнув свои русые кудри. Глаза цвета морской волны устремились вверх, их радужка была лишена пятен, оттого взор казался холодным. Но сам взгляд был добрым. Весь её вид был мил и привлекателен, оттого Саша смутился, местами покраснев. Она улыбнулась и спросила:

— Чем могу помочь, сударь?

Голос был также красив, он очень понравился Боровскому. Люди чей голос ему нравился сразу же становились на ступеньку выше в его личной человеческой иерархии.

— Разрешите присесть? Я ищу одного человека, — сказал он, опешив. — Как понимаю, Вы тоже дожидаетесь кого-то? Своего молодого человека?

— Я и правду жду молодого человека… только вовсе не своего. Благо, — с облечением произнесла. — А кого Вы разыскиваете?

— Имени этого человека я не знаю и невдомёк мне как выглядит, знаю только, что это девушка.

— И как Вы так найдете её? — посмеялась тихо. — Для чего Вы ищите человека, которого даже не знаете?

— Мой друг… он попросил меня встретится с ней здесь.

— И что же, друг тоже не знал, как она выглядит?

— Зна-ал, но решил, что мне этого знать не следует. «Я сразу её узнаю»… так он сказал.

— У Вашего друга скверное чувство юмора.

— Оо, Вы даже не представляет насколько. А Ваш молодой человек опаздывает стало быть?

— Видимо да. Раньше за ним подобного не наблюдалось.

— А Вы, надеюсь, хотя бы знаете, как он выглядит?

Они оба улыбнулись.

— Эдакую своеобразную внешность я за версту увижу, а ухмылку ехидничаю за две.

Тут Боровский задумался и с интересом начал расспрашивать:

— А давайте поиграем, скрасим время ожидания.

— Во что же?

— Я буду задавать вопросы, а Вы отвечать да или нет. И если за пять вопросов я угадаю кого Вы ждете, то победу одержал я.

— Интересно… сильно сомневаюсь, что Вы справитесь, но попытка не пытка. Дерзайте.

— Этот человек высок и умом, и телом? У Вас возникает ассоциации с ним, оглядываясь по сторонам? Это ассоциация — снег? Он весьма нестандартен в плане характера? Он очеловеченная язвительность и театральность?

На все вопросы она ответила «да» и весьма напугалась.

— Вы ждете здесь человека по фамилии Градатский?

Она отсела, её глаза задрожали.

— Д-да… Откуда такому человеку как Вы известно это имя?

Для юной дамы Боровский был не более чем очередным столичным парнем, отличающимся разве что миловидной внешностью. Она и подозревать не могла в нем никаких душевных смятений, высоких дум или связи с ним, с человеком, которого она презирала всей душой и которого также сильно опасалась. Облик Саши в её глазах поменялся. На его лице внезапно вылезли тени, которые как-то неестественно выделяли скулы и закрывали глаза, его улыбка из приятной стала острой, а взгляд, что минуту назад был тёплым, превратился в надменность.

— Так Вы и в правду дожидаетесь Константина Григорьевича?! Если так, то та особа, что я ищу — Вы. Сам Константин Григорьевич не сможет прийти, за что дико извиняется. По этой причине он попросил меня явиться и выслушать Вас.

— Кем же он Вам приходится? Работодателем?

— Мы друзья.

— Друзья, — с недоверием. — Ну, пройдёмте поговорим, друг. Место здесь неподходящее для таких разговоров.

Былую добродушную девушку было не узнать, она испарилась. Отчего то злоба пропитала её дух, стоило только заговорить о Градатском.

«Либо я ей чем-то не угодил, либо он подсунул мне свинью, и я предполагаю, что второе вернее будет».

Она провела его через парк, находясь на дистанции полутора метров, а после завернула на улицу лавочников, пройдя мимо часовщика и ювелира, зашла в переулок, откуда вышла во двор небольшого каменного дома в три этажа высотой. По дороге они не обмолвились ни словом, она всё время шла впереди него, топая кукольными ножками. Её комната была на втором этаже сразу под лестницею, там же, где обычно хранились швабры и иные принадлежности. Это была коморка два на три метра. Чтобы войти, Боровскому пришлось нагнуться. Пол был завален старыми вещами, державшими тепло и закрывавшими щели. Стены же отдавали холодом, на них проступала плесень. Одно единственное крошечное окно проветривало, поэтому его отверстия заткнули тканью, которая некрасиво торчала, поэтому окно было задернуто жёлтой шторкой. В комнате из мебели была лишь кровать, на которую накидали драных шуб, и одиноко стоящий в углу стульчик. Даже печки не было, лишь кусочек трубы, проходящий к соседней квартире. Там было холодно, даже в одежде, и всё равно гулял ветерок. Это была не комната, а скорее футляр или шкаф. Так подумал Боровский. Она присела на кровать, сняла свою меховую шапку, обнажив русые волосы, и заговорила:

— И долго Вы с Константин Григорьевичем дружбу водите?

— От силы три месяца.

— И как же познакомились?

— А имеет ли это принципиальное значение? Я пришёл сюда лишь для того, чтобы выслушать Вас, а не отвечать на бесполезные вопросы, — твёрдо ответил он.

— Я Вас услышала… Простите, я ни в коем разе не хотела Вас обидеть. Я лишь хотела убедиться какой Вы человек. Вижу, что Вы не из болтливых… это радует. Моё имя Наталья Ульхина.

— Александр Боровский. Приятно познакомиться… Разрешите вопрос? Почему Вы поверили мне, когда я сказал, что от Градатского. Я ведь мог и солгать.

— Только идиот будет прикрываться его именем, это весьма чревато.

— Понимаю.

Девушка вновь переменилась, став более ласковой в голосе. Должно быть, стены дома смягчили её нрав. Они начали говорить о деле. История оказалась куда деликатнее, чем мог предположить Боровский. Наташа имела интрижку с одной влиятельной персоной из правительства. Об этих порочных отношениях по её неосмотрительности прознали недоброжелатели, и теперь она заимела крупные проблемы как с официальной, так и с темной стороной столицы. Ей угрожают расправой и карьерой в театре, где она играет на третьих ролях. Она впала в отчаянье, поэтому обратилась к последнему человеку, Градатскому. Ульхина говорила в подробностях, ничего не тая и даже не отводя взгляда. Саша всё выслушал, ни разу не перебив, он не смотрел на неё осуждающее и даже не порицал в уме. Этот факт её сильно обрадовал. Однако Боровский не до конца понимал, каким же образом здесь пригодятся услуги его товарища. В конце беседы он спросил:

— Наташа, в каких Вы отношениях с Градатским? Судя по всему, Вы очень сильно ему доверяете, раз такое рассказали мне, человеку которого не знаете от слова совсем, но который выступает от его лица.

— Вовсе нет… Буду честна, я ни в коем разе не доверяю такой личности, как он. На самом деле, Вы вызываете у меня больше доверия как человек. Но не могу не признать, что услуги, которые он предоставляет и его конфиденциальность заслуживают должной похвалы и уважения. На этом простите меня, но наш разговор окончен.

Она аккуратно выдворила его, не дав обмолвиться и словом.

«Видно дела у неё совсем плохи, раз снимает такую комнатушку, — закрутилось у него в голове. — Несправедливо… Я иду в тёплый большой дом, а она остаётся в этом «шкафу» холодном и крошечном». Наташа запала ему в душу, не только красотой и грацией, но и чем-то еще, тем, что он объяснить был не в состоянии.

Домой он вернулся поздно, их беседа затянулась, и луна уже вышла из-за горизонта, пройдя четверть пути. Чернота ночи была словно наваждением, она подкармливала его грустными мыслями, будто бы специально вгоняя в тоску. Дома он всё рассказал Градатскому.

— На Вас лица нет. Что Вас беспокоит? — спросил он.

— Неужели так заметно?! — он кивнул головой. — Я впервые за всю жизнь побывал в столь бедном доме, там нет абсолютно ничего. Крепостные в окрестностях Осёдлова живут в лучших избах, нежели этот «шкаф». Ответьте, отчего она так живёт?

— Она не выбирала такую жизнь, если Вы об этом. Семья у неё бедная и большая, от того ей досталось одна лишь шубка. Ей не повезло родится старшим наследником в знатном роде, как Вам.

— Ах, — от этих слов внутри него защемило. — Ответьте мне, а разве ж это справедливо?

— А почему бы и нет? Что такое справедливость решать не Вам, и не мне, и никому из рода людского. Но-о… определенный сегмент людей сказал бы «да, это несправедливо», но их меньшинство. Не стоит даже учитывать их мнение.

— То есть если их меньше, то они обязательно не правы? Количество разве определяет справедливость?! — с каким-то возмущением произнёс.

— Люди сами выбирают свою справедливость, и кого больше, за тем и правота. Поэтому определение справедливости относится к категории «мутных» и является «плавающим».

— Ваша позиция неизменна…. Ваша хата с краю, как всегда. В этом я вижу Вашу слабость, Вы не имеете устоявшегося мнения, предпочитаете отнекиваться от столь важных для человека вопросов. Но я не такой. Я понимаю, что судьба несправедлива… и пример с Наташей тому доказательство.

— Не нужно забивать голову, — перебил Градатский. — Думать о высоком задача философов, не наша. Кстати о балаболах! Вы прочли что я Вам советовал?

Градатский по обыкновению просто поменял тему, словно перевернув страничку неинтересного момента. А Саша подхватил его настроение. В какой-то момент Боровского перестали терзать дурные мысли, он вернулся в норму. Он поподробнее решил расспросить об Ульхине. Ответ Градатский дал краткий: «Личность она интересная, хаотичная. Думаю, Вы это уже и так подметили. Но не верьте ей так просто Боровский, с виду она агнец божий, но на деле весьма коварная женщина».

Они разговаривали до поздней ночи, а позже разошлись по комнатам и быстро уснули.

«Что… Снова это небо?». Фраза раздалась эхом.

Снова Саша очутился в неизвестном огромном пространстве над которым колыхалось бирюзовое небо. Это было прекрасное место… такое свободное и душевное, что не хотелось его покидать. Воздух там был сладок и лёгок, пропитан запахом душистых трав и дождя. Он вновь стоял на водной глади, такой же чистой, как и в первый раз, лишь кувшинки на сей раз плавали рядом с ним, колыхаясь от ряби. Вода отражала небо, и создавалось ощущение, что он полностью окружен этим завораживающим небосводом. И сверху, и снизу, везде оно бескрайнее, высокое и невероятно красивое небо.

Передо ним стоял Градатский, его ноги были немного опущены в воду, но в целом он был такой же, как и всегда, одетый в свой коричневый плащ и чёрные ботинки. Он стоял, раскинув руки в разные стороны, его губы резво шевелились, пытаясь что-то сказать. Однако Саша не мог разобрать и слова, пусть был совсем рядом. Эти странные бессвязные звуки смешивались с морским гулом. Боровский приметил, что у Градатского растерзана грудь. Она была ужасна на вид, её будто расцарапали людские ногти, длинные и кривые. Но рана вовсе не кровоточила, кровавые потеки высохли, изобразив странный символ похожий на круг. Градатский же улыбался своей привычной улыбкой, никак не обращая внимание на рану. Наконец Боровский смог понять всего одну его фразу, короткую и непонятную: «Так значит время ещё не пришло». Градатский прищурил глаза и, покачав головой, развернулся. Внезапно расстояние между ними стало увеличиваться, мир растянулся и развел их по разные стороны. И тут он проснулся.

«Сон… Какой странный?»

Сон пробудил его посреди ночи, вновь покрыв потом и мурашками. После него он уже не мог спокойно спать.

Время шло, но Наталья Ульхина не выходила у него из головы. Он думал о ней всё свободное время. Нечто в этой девушке зацепило его, но что именно он не понимал. Эта внезапное знакомство пробудило в нём то же чувство, что в своё время пробудил Петербург, но сейчас оно во много раз напористей. Желание вновь увидится не покидало его, снова поговорить, услышать её чудный голос — всё это кипело внутри. Отчего то его поманило к чтению французских романов, коих было достаточно дома. Некоторые даже смогли растрогать. Вернулась тяга к поэзии, и его тетрадочка пополнилась парочкою лирических стихотворений. Их стало достаточно много, что натолкнуло Боровского на мысль унести их в «Современник», попытать удачу. На эту идею его товарищ ответил лишь саркастичной улыбочкой. Видимо она имела пророческий характер, так как один из сотрудников журнала, корректор, низенький плешивый мужичок, нелестно отозвался о его стихах, назвав их «высосанным из пальца ничего». Правда другой молодой человек, кудряш, приятно о них высказался, сказав: «Они неплохи, но сыры в своём виде, поэтому их следует как следует высушить, время и практика тебя печь».

Был канун Нового года. Город пропитался духом праздника, на центральной площади выставили высокую ель в колком зеленом наряде. Её украсили как красивыми игрушками, сделанными мастерами, так и не менее приятными самодельными детскими безделушками, вырезанными из дерева. Многие дома также украсили для праздника, в каждом доме было по ёлке, которую также старались нарядить. Дети находились в томительном ожидание подарков, судача кто что загадал. Боровский тоже вспомнил, как в детстве писал письма Деду Морозу и помогал это делать, тогда не умевшей писать, Тане. В их доме обычно ставили три ёлки. Одну в гостиной, где праздновали чисто семейным кругом, вторую уже в бальном зале, и третью на улице, она была самой большой, там уже все могли ею любоваться и праздновать, не важно крепостной ты или барин.

Шла затяжная буря, она стояла уже вторые сутки. За окном не зги не видно. Место действие всегда осталось неизменным, это был камин. В такую погоду он был еще более любим домочадцами. Огонь пищал, искрясь. Марья Петровна потеребила угли кочергой, и с позволения отошла ко сну, пока друзья остались возле теплого местечка. Мысль о приходе в холодную постель приводила их в ужас. Они просто молча уставились в алые брызги, немного улыбаясь. Оба молодых человека укутались в одеяла, и лишь их покрасневшие головы смешно торчали.

— Александр Александрович, как Вы относитесь к театру?

— Мне доводилось там быть всего пару раз, и оба раза я бодрствовал от силы два-три акта. Для меня слишком скучно, но в целом, если судить, скорее положительно, нежели иначе. Я знаю многих людей, кому театр приносит львиную долю удовольствия. А что?

— Нет, ничего. Мы с Вами имеем схожее мнение, правда я в состоянии вытерпеть не больше одного. Но буду честен, театр отлично убаюкивает, и сон, знаете, такой… мягкий и крепкий. Иной раз я посещал спектакли в пору бессонницы.

— Ха-ха, обязательно воспользуюсь Вашим опытом, как будет возможность.

— Отчего же ждать? У меня на руках имеются два билета, я собирался сходить под праздник, но боюсь в такую погоду я и носа не высуну. А Вы вон каждый день в такую пургу в университет ходите. Держите их. Пригласите кого-нибудь, скрасьте эти унылые будни добрым сном.

— Премного благодарен. Хоть желанием я и не горю лишний раз выходить, но, пожалуй, в виде исключения один раз можно.

— Добро.

Будучи в университете Боровский пригласил Лазаря.

— Театр? Я? — с долей удивление спросил он. — Звучит неплохо, последнее время я изрядно заскучал, думаю это исправит положение. Я согласен. Быть может, нам стоит и Гришу пригласить?

— Я уже к нему обращался … он не может.

— Ах, вот значит, как… я запасной вариант стало быть?! Как Гриша отказался ко мне прибежал…

— Именно! Хоть на что-то ты годен, верно, Женя?

Они оба рассмеялись и продолжили непринужденную беседу. На такие шуточки никто не обижался, так как это было нормальным для них.

В назначенный день, был уже вечер, Боровский собирался выходить, готовый явить себя светской элите. Он надел яркую выделяющуюся красную рубашку поверх чёрного фрака с золочёнными пуговицами. Путь он держал в Александринский театр, там ставили водевиль, название которого Боровский не запомнил. Возле дома его уже ожидали сани, он задержался, прихорашиваясь, поэтому опаздывал. У входа в приёмный зал, сместив брови, его дожидался Лазарь. Вид его был не менее красив, если не более. Однако лицо окрасилось в легком гневе и раздражение, даже запах был резок, несмотря на элегантные европейские духи.

— Не сверли меня взглядом, я вовремя. Как раз начало.

Уверено сказал он и вошёл внутрь театра, Лазарь лишь неодобрительно посмотрел привычным въедливым взором. После он бросил несколько остроумных шуточек перед дамами, заставив Боровского смутиться. Приметив улыбающиеся женские глаза, он отвёл взгляд, слегка покраснев. Наконец, они сели на свои места, разместившись на балконе близко к сцене, как раз перед началом представления.

Посмотрев всего первое действие, Боровский осознал, что театр ему не подвластен. Хоть он думал так и раньше, но теперь полностью в этом убедился. Ему чрезвычайно быстро наскучило приторная атмосфера, что кружила над зрителями. Он пристально наблюдал за тем, как они с удовольствием смотрят за выступлением артистов, что-то бормоча, охая и ахая, сопровождая это хоровое горловое пения всяческими жестикуляциями. Все словно пытались продемонстрировать остальным зрителям свой восторг. Так и сцена и зрительский зал полнились актерской массой, где одни делают вид, что играют хорошо, а другие в это верят. Один из зрителей и вовсе собирался падать в обморок. Боровский видел это как какое-то своеобразное состязание, кто больше покажет своё восхищение. «Смех, да и только». Но Лазарь был другим, он смотрел, смотрел вдумчиво, не так как остальные. Лицо его было холодным, даже каменным, в нём не прослеживались чувства. Оно пропиталось безразличием.

— Тебе нравится? — внезапно спросил Саша.

— Хм? Недурно.

— Недурно? Это всё что может сказать великий словоблуд?

Он стукнул его по коленке.

— Тише… и хватит вертеться.

И он смиренно продолжил смотреть.

Явление седьмое.

Проживалов и Людмила беседуют у окна бального зала

Проживалов. (Встал на колено и, взяв руку Людмилы, начал её целовать) О, любимая, дорогая Людмила… Вы прекрасны сегодня, не уж то это и есть магия новогодней ночи?

Людмила. Что Вы?! Прекратите, люди ведь смотрят!

Проживалов. Пускай смотрят… мне нечего стыдиться и некого боятся.

Приходит Мразский

Мразский. Не будьте столь самоуверенны в себе… бояться Вам есть кого.

Проживалов. (Встал с колен) Господин, не на себя ли намекаете? Не много ли на себя берете этими словами?

Мразский. Нет, Проживалов, не много. Мне осточертело смотреть с галёрки как Вы ухаживаете за моей сестрой, вытворяя столь постыдные вещи. Хватит порочить честь моей благородной семьи!

Людмила. Дорогой брат! Что ты такое говоришь? Никто никого не позорит. Альфонс порядочный человек с самыми серьезными намереньями, он желает свадьбы. Верно?

Проживалов. (Приобнял Людмилу) Вернее, некуда. И чем это я, позвольте, позорю Вашу честь?!

Мразский. Не Вам ли знать лучше… Мне известно, что Вы плели коварные сети против отца нашего. Вы желаете отнять наше поместье и методами не скупитесь! Обвели вокруг пальца наивную сестру и некогда меня, но теперь я вижу Вашу подлую натуру.

Проживалов. Да как ты смеешь меня в таком обвинять! Пусть я не в ладах с отцом твоим, но на Людмилу эта ненависть никак не распространяется, как и на тебя, Гера. При любимой так опозорить меня… такое не могу спустить тебе с рук.

Мразский. (Зовёт рукой Философа) Да будет так.

Проживалов, Мразский и Философ отходят. К Людмиле подходит Клавдия с тревожным видом.

Клавдия. Что же будет? Биться собираются…

Людмила. Собираются. Нужно батюшке немедля ж доложить.

Уходят искать его.

Явление восьмое.

Где-то в толпе беседуют Мразский-старший и Меркантил.

Меркантил. К чему же это Вы пригласили к себе этого Философа? Поить его, кормить, за то чтобы он просто трещал как уголь в костерке… невыгодно, Сергей Анатольевич, невыгодно.

Мразский-старший. Слышал я, король английский и датский приглашали его к своему двору и остались довольны его речами. Мысли он извергает умные, говорит складно, что аж слушать приятно. Ты ведь счетовод от Бога и должен понимать, что мудрость его в золоте не померишь.

Меркантил. В золоте, батюшка, всё мерится: и скотина, и дом, и человек, и уж Ваша мудрость точно-с. Он соловушка обычный, сел Вам на шею и поёт, денюжку кушает.

К ним подбегают Клавдия и Людмила

Людмила. Батюшка, спасай. Альфонс с Ге́рой поубивать себя видать хотят.

Клавдия. Прошу Вас, родной наш, разнимите их, пока худо не стало.

Мразский-старший. Как поубивать? Что случилось?

Людмила. Это всё брат. Он клеветать начал, вот Альфонс и не выдержал.

Мразский-старший. Вот головешки горячие! Пойдемте скорее, пока и в правду худо не стало.

Все вместе уходят их искать

Явление девятое

Проживал, Мразский и Философ стоят в саду. Философ смотрит в даль.

Философ. Желаете, чтобы я секундантом вашим был? Просьбу уважу. Но прежде хочу кое-что сказать. Я не знаю в чём причина вашей размолвки и невдомёк мне, как мирно всё разрешить. Я вообще мало чего знаю на самом то деле. Истиной всего одной ведаю и ею же делюсь вот уже двадцать лет. А она проста… Всё что я знал, знаю или узнаю есть никак не знание, а лишь воплощенный в словах страх понять того, что я ничего не знаю. Я познал этот страх, принял его и теперь живу с его осознанием. Он витает вокруг меня ежесекундно, пытаясь внушить мне, что я что-то ведать могу. Поэтому в споры диалектики я не вступаю, так как негоже с незнающими спорить. Но всякого желающего просвещаю. И вас тоже. Вот Вы, господин Мразский, думаете знаете друга своего… думаете прознали натуру его. Но не думали ли Вы, что Вам так лишь кажется, и на самом деле Вы ничего не знаете? Не думали ли Вы, что придумали себе это знание, чтобы страх перед ним укротить и повод найти для сего вечера. Или Вы, господин Проживалов… мните, что знаете цель свою и видите её чётко. А если сказать, что Вы плутаете также как все в тумане и, боясь исчезнуть в нём, выдумали прямую дорогу? Не боитесь ли Вы узнать, что цель другую всю жизнь имели, и поэтому так рьяно хватаетесь за избранный путь… так как иного не знаете. Все боятся незнание, ведь оно суть хауса, бесконтрольность. Человек — существо властолюбивое, и оттого самый его большой страх, власть эту потерять. Мне так всё видется. И по велению страха незнания Вы, два друга, собираетесь стреляться ныне. Если мои слова дошли до вас… если вы поняли, что суть глубже чем вы можете представить… если остались в вас нити дружбы, что некогда связывали Вас, то молю… НЕ УБИВАЙТЕ! НЕ ПУСКАЙТЕ КРОВИ! (Жалобно падает на колени перед ними).

Мразский. (Поднимает его, но тот упирается) Софист, ты говоришь умно, но речь твоя пуста. Как же я не могу ничего знать, если прекрасно мне известно, что солнце завтра взойдет? Разве не это есть знание, разве может быть иначе?

Философ. Ваша эго… Эго сродни Икару, что был уверен в себе, но опалился. Откуда Вам известно, что оно взойдет? Кто Вам это сказал? Один лишь Б-г властвует над знанием… не человек.

Проживалов. (Нежно берет его за руку, приподнимая). Будет Вам, старче, говорить. Времени мало. (Шепчет ему на ухо) Оно… не взойдет, и это есть моя истина.

Мразский. Верно, время на исходе. Всё нужно решить сейчас как можно быстрее. Выбирай пистолет…

Берут по пистолету, расходятся на двенадцать шагов и стреляют. Спустя мгновение Проживалов падет замертво, а Мразского ранит в ногу.

Мразский. (Падает на колено) Ай! Господи! Вот и всё… конец. (Видит, что Проживалов еще жив, и подползает к нему). Это конец, друг.

Проживалов. Конец, друг. Как мы к этому пришли?

Мразский. Ты сам избрал свою судьбу, своей же ложью. Это есть справедливость.

Проживалов. (Плачет) Знаешь, как я рад, как я рад!.. что попал куда целился.

Мразский. Но ты же промахнулся?!.. Ах… (Понял)

Проживалов. Слава Богу не убил. Боже спасибо. Боже спасибо, что не дал мне убить его, спасибо, спасибо, спасибо… Спасибо, что позволил в ад войти со спокойной душой, что нежеланного греха не совершал. Знаешь, Гера, я не буду перед тобой извинятся… не за что. Прощай, мой первый и единственный друг… прощай. (Закрывает глаза и умирает)

Мразский в шоке отпрыгивает от тела. Философ гладит Проживалого

по голове, а после уходит в никуда, не сказав и слова. Прибегают Людмила, Клавдия, Мразский-старший и Меркантил. Все видят бездыханное тело Проживаловго и дрожащего Мразского.

Людмила. (Падает на грудь Проживалого). Нет! Что ты наделал, брат? На что убил ты его? Не прощу…никогда тебя не прощу. (Рыдает и швыряется камнями) Он ведь твоим другом был, вы всюду вместе были.

Мразский. Другом б-ы-л… Я дру-га убил. (Бормотал в истерике)

— Женя, мне кажется это не очень сильно похоже на водевиль. Тебе так не кажется? — спросил Боровский.

— Это остросоциальная трагикомедия, здесь так и должно быть. Просто сейчас момент такой, драматичный. Скоро весь зал смеяться будет, не переживай.

— Скоро? Это разве не конец?

— Действий шесть. Это конец третьего.

— Мы что так мало просидели? И на кой черт я наблюдал за развитием отношений этих двоих?

— Это побочная сюжетная линия, основной сюжет крутится вокруг отношений Мразского, Меркантила и Клавдии.

— Прекрасно… Мне кажется эти билеты всучили, чтобы подразнить. Ааа? Умно Градатский, умно. Я Вашу колбу-А с колбой-В смешаю, чтобы не повадно было, — пригрозил он пустоте.

Лазарь снова ударил его по коленке, и он замолчал. Боровский продолжил смотреть спектакль. Взгляд Лазаря был так же холоден, в нём так и не зажегся интерес, но и скучно ему не было. Внезапно в глаза Саши бросилась очаровательная особа, Людмила, быть может, скука и воображение играло с ним злую шутку, но он видел в этой нежной девушки, девушку давно тревожащий его сознание — Наталью Ульхину.

«А ведь точно, она актриса! Действительно ли она?».

Она играла сестру Мразского — гордую и эмоциональную девушку. Играла очень хорошо, её слёзы трогали душу зрителя. Не было фальши в этих словах, слезах, всё это было по-настоящему, не понарошку. Она по-настоящему потеряла любимого, по-настоящему ненавидит брата и себя за то, что не остановила их. Боровский поверил в её боль, и отныне приковал свой взор к ней. И тут он смекнул, что уже попался в хитроумный план, выстроенный Градатским.

«Не скукой он меня убить пытался, но желанием. Хитрый лис. Знает, что я не смогу уйти, не обмолвившись с ней порою слов».

Он с огромным трудом дождался конца спектакля, чтобы зайти за кулисы. Он затерялся в толпе, прошмыгнув мимо Лазаря. Пройдя за кулисы, он выхватил из рук какого-то несчастного букет цветов и быстрым шагом устремился вперед. Краем глаза среди других актеров он заметил Наталью и уверенно подошел к ней. Правда, чем ближе, тем мягче становились его колени и быстрее плясало сердце. Видно она совсем не ожидала его прихода, более того она не думала, что сможет увидеть его снова, поэтому удивилась. Её лицо покраснело, и она немного заикаясь спросила:

— Что Вы здесь делаете?

— Я пришёл на спектакль и, увидев Вас, решил поприветствовать и выразить почтение.

— На спектакль? Я поражена… не ожидала от Вас любви к театральному искусству.

— Вообще-то я…

— Вы поднялись в моих глазах. Честно признаться, при первой встрече я думала Вы просто протеже Градатского, а Вы оказывается личность со своими вкусами. Градатский же на дух не переносит театр. Видите ли, ему скучно и клонит в сон.

— Я вовсе не такой, — резко сказал он. — Театр я вообще считаю одним из самых лучших мест для избавления от скуки. Ни разу не сомкнул глаза.

— Я рада это слышать. Простите мне нужно идти. Было приятно Вас снова увидеть.

Произнесла она, собираясь уходить. Боровский отдал ей букет, будучи не в силах ничего сказать. Но когда она почти пропала среди труппы, он крикнул:

— Наталья, Вы отлично играли!

Она покраснела и быстро скрылась. Её сердце задрожало, что-то внутри пробудилось, что-то теплое.

Возле гардеробной его дожидался недовольный Лазарь.

— И куда ты пропал?

— Я был за кулисами… поблагодарил актеров за чудесную игру.

— Надо же, как любезно с твоей стороны. А я думал, ты всё время спал.

— Какого же плохого ты обо мне мнения. Ну, что скажешь по поводу спектакля… тебе понравилось?

— Недурно. Временами чувствовалась, что актеры переигрывают, а в остальном весьма сносно. А тебе?

— Не разделяю твоей позитивной оценки, на игру я внимание не обращал, меня больше разочаровали сюжетные повороты.

— О-о, анализ сюжета от Саши! — ехидничая, произнес. — Это следует выслушать. И что же тебя не удовлетворило?

— Мне показался совершенно глупым момент дуэли Мразского и Проживалого. Один друг вызывает второго на смертельную дуэль, при чём даже не желая убивать. Не дурость ли? Он фактически подписывает себе приговор, то есть все его былые желания, цели не более чем пустота, если он так легко отпускает их. Разве я не верно говорю? Или реакция Мразского, если он считал Проживалого другом, то на кой черт было стрелять? Всё это слишком притянуто за уши, момент только для слёзопускание… так я думаю.

— Твоя критика справедлива. Однако эти вопросы следует оставить автору пьесы, уверен многое остается так сказать «за кулисами» зрителя.

Боровский лишь ухмыльнулся и, сев в сани, уехал. Дома уже все спали, в гостиной догорала свеча, и тлели угли в камине. В отличие от суетливого театра было невероятно тихо, отчего уши могли отдохнуть.

После этой неожиданной встречи Ульхина заметно потеплела к Боровскому, а тот в свою очередь увидел театр с новой, более обворожительной стороны. Однако эта сторона исключительно представлялась одной ей. Саша всё чаще стал ходить на спектакли, где она играла, а позже, приноровившись, не пропускал ни одного. Постепенно сближаясь с ним, Ульхина познакомилась и с Лазарем, проникнувшись к его изысканной натуре. Такое внимание не могло оставить сердце юной девушки нетронутым. На одном из выступлений Боровский, не смочь сдержать эмоций, начал аплодировать и выкрикивать её имя. Это было последней каплей, больше её сердце было не в состоянии противиться нежному юношескому очарованию Боровского. Он и правда был крайне мил. Встречал её после театра, в беседе поддерживал интересующие её темы. Для этого он осилил несколько отечественных и зарубежных драматургов, коих не выносил ранее. Подобное чтиво его никогда не привлекало, и чтобы прочитать десяток известных пьес ему пришлось приложить не дюжие усилия. От обычных встреч после спектакля они постепенно перешли к полноценным свиданиям. Они долгое время могли прогуливаться по набережной и иным примечательным местам просто разговаривая, тема зачастую была третична. Это могла быть рутинная обыденность, невероятные случаи, погода, театр и в определенный момент ключевым моментом бесед стали чувства.

Боровский в силу своей неопытности или, вернее сказать, наивности, ещё детского нрава, не осознавал, что чувство, обуявшее его уже давно, именуется любовью. Само это слово было ему непонятно, настолько, что он часто задавался вопросом: «Что такое любовь?». Хоть черты её он знал отлично, это и страх, и безудержное биение мысли, и желание быть рядом, но эти чувства так расплывчаты, он испытывал их ко многим вещам. Его ум жаждал определения, понятия которое точно бы описывало его состояние сейчас, но такого ни один словарь дать не мог. Ульхина же будучи более зрелой осознавала свои чувства, но принять их, познать причину… многие вопросы оставались без ответа. Но в один момент её разум, нет душа, нашла ответ на вопрос: «Почему?».

Был понедельник, вторая неделя февраля. Мороз ослаб, а снег перестал засыпать улицы бесконечным белым ковром. Погода была чудесной. Ранее Саше подумалось пригласить Ульхину на очередную встречу погулять по центральной площади. Они встретились днём. Ульхина находилась в растерянности, её сердце трепыхалось, будучи рядом с Боровским. Иной раз она не могла связать и двух слов, лишь взглянув на его легкую, в какой-то степени детскую улыбку. Сам же Саша был на удивлении спокоен и просто получал наслаждения от времяпровождения. Они прогулялись, обошли несколько самых живописных улиц, беседуя на самые разные темы. Однако стоит признать Боровский заметил, что Наталья стала не такой холодной как при их первой встрече. Он вновь увидел новую черту её столь переменчивого нрава… она олицетворяла нежность, доброту, нет… не только это, она стала в его сознании подобием маленького и хрупкого клубочка счастья. Она много улыбалась, смеялась, её глаза искрились и этот факт не мог ускользнуть мимо его взора.

— Тут я учусь, — невзначай сказал Боровский, указав на здание с колонами.

— И что же, нравится учеба?

— Буду честен, не очень, — ответил он с легкой улыбкой.

Она тихонько хихикнула и задала следующий вопрос:

— Тогда зачем учишься, Саша? — она отвела взгляд, так как впервые назвала его таким именем.

Он тоже непроизвольно покраснел и на секунду его сердце застучало в стократ быстрее.

— Э-эм… мне отец наказал учится, — сказал он, уняв эмоции.

— Ваш папенька строгий? — она снова перешла на официальный говор.

— Да, весьма… его слово закон. И как бы я не хотел… пока я не смею его нарушать.

Боровский специально избегал бесед, связанных с Градатским, так как знал, что он ей далеко не люб. И в связи с этим он старался как можно меньше походить на него, будь то походка или манера речи. Однако в этот раз, отчего то он решился заговорить на неприятную для Ульхины тему, ту тему, которая беспокоила его со дня их знакомства. Саша начал разговор о той деликатной истории.

— Боже, — недовольно выдала она. — К чему Вы подняли эту отвратительную тему? Вы что же, хотите меня обидеть?!

— Я никогда не хотел бы тебя обидеть, — оправдывался он. — Я всего лишь желаю помочь…

— Вы помогли, когда выполнили свою работу… больше от Вас ничего не требуется, — она надула губы в знак раздраженности и отвернулась, сделав несколько шагов от него.

— Это не моя работа! Это моё желание!

Она удивленно похлопала глаза и обернулась.

— Откуда такой альтруизм? Он не свойственен протеже Градатского, — язвительно и весьма обидно высказалась.

— Я не его протеже… И это не альтруизм, а лишь эгоизм…

Она вопросительно взглянула на него.

— Я забочусь больше о себе, нежели о тебе…. Отчего то, пока плохо и боязно тебе, мне в равно степени неприятно на душе. Поэтому позволь оказать тебе хоть какую-то поддержку… собственная беспомощность убивает меня изнутри.

— Допустим я позволю Вам это сделать… но что Вы можете?

— Вот, держите, — он передел клочок бумаги. — Это имя и адрес знакомого моя отца, если обратишься к нему, то тебе гарантирована и помощь, и конфиденциальность. Он не последний человек в правительстве, скажи ему что от меня и передай это письмо… он все поймет. Если не желаешь, чтобы помогал Градатский, не хочешь быть ему обязанной, тогда прошу, позволь мне.

Она взяла письмо, её голубые глаза заблестели, и проступила невольно слеза. А за нею Наташа начала плакать еле сдерживая себя. Увидев это, Боровский пошатнулся и никак иначе не рассудил, как дать ей носовой платок, спрятанный во внутреннем кармане. Она взяла его и продолжила плакать, а он ждал, стараясь на неё не смотреть, чтобы не смущать. Ульхина сейчас плакала вовсе не от горя или грусти, напротив, от небывалого облегчения и счастья. Все это время её беспокоило то, как же Саша относится к ней, ведь он знал самый страшный скелет в её шкафу. «Думает ли он, что я ветреная, легкодоступная… не думает ли, что я пошла по желтому билету?». Такие мысли вечно крутились у неё в голове. Сейчас она была свободна от их оков, вольна как птица в небе. Через некоторая время она успокоилась, утерла слезы и объяснилась перед Боровским за эту сцену.

— Спасибо, — сказала, вытирая остатки слез. — Я не забуду Вашей доброты.

— Может прекратим разговаривать так официально? Мне комфортно такое общение с тобой.

— Да, наверное, … ты прав, — неловко ответила она, отведя взгляд в сторону.

Боровский улыбнулся, и они продолжали гулять. Однако отчего то на Сашу напало беспокойство, внезапно он ощутил на себе чей-то холодный и пристальный взгляд. Он начал мотать головой в разные стороны в поисках его источника.

— Все хорошо, Саша?

— Кажется, да… просто воображение разыгралось.

Сказал он это и на другой стороне дороги увидел знакомую фигуру. Это был Беспутников. Он обнажил оскал, дикими глазами глядя на Боровского. Он уставился словно волк, не видевший дичи долгие недели. Одет он был в лохмотья, старый коричневый плащ ниже колен, грязные сапоги и шляпа с опушенными полями. Руки он спрятал в карманы, но было отчетливо видно, что что-то выпирало из правого кармана. Это был маленький финский нож в самодельной кобуре из ткани. Беспутников словно специально двигал им в кармане и после и вовсе чуть показал его рукоять. При этом взгляд его медленно перешел с Боровского на Ульхину. Он еще сильнее заулыбался. «Что он тут делает?… Градатский ведь должен был посадить его. Этот взгляд… Неужели он хочет убить Наташу?». Беспутников немного наклонил голову, словно попрощавшись и удалился в переулок. Боровский с мыслью: «Не позволю!» метнулся за ним.

— Ступай домой! — обратился он к Наташе. — И быстро!

Перебегая через дорогу, его чуть не сбила телега, однако он ловко увернулся и вбежал в переулок. Беспутников быстрым шагом удалялся от него, петляя в переулках. Так Саша пробежал пару улиц и забежал в тупик. Запыхавшись он остановился перевести дух.

— Где же он? Где же?!

— Здесь.

Всё что он понял, это как из тени вышел силуэт и как нечто пронзило его спину. Ему стало холодно…

Месяцем ранее.

Когда к зданию университета подъехала полицейская карета, а на улицах появилось несколько фигур в форме, Беспутников изрядно забеспокоился. Он давно чувствовал, что за ним наблюдают, в какой-то степени это ему даже импонировало. Однако при этом он считал, что может не опасаться за свою свободу. «Для полицейских я чист, — мелькало в его уме. — Но что тогда они тут забыли?». Беспутников не знал об инциденте с преподавателем и все стрелки переводил на себя. Он был крайне осторожен и с трепетом относился к тому шансу, который предоставил ему покойный брат. Поэтому, как только на горизонте замаячила полиция, он скрылся. Ему хватало терпения, чтобы отложить свою расправу на потом. Вопрос собственной безопасности волновал его куда больше.

Беспутников, казалось, растворился в людской толпе, однако зоркий глаз Якима его не потерял. Он продолжал наблюдать за ним издалека, иногда сокращая дистанцию. Яша заслуженно назывался самой лучшей ищейкой во всей столице, чем не мог не гордиться. Он было собирался проследовать за ним, но появившийся Градатский его остановил. Если Беспутников сливался с толпой, то он удивительным образом материализовывался из неё так ловко, что Яша не смог его почуять.

— Спасибо, Яша, — сказал он привычным холодным тоном. — Дальше я сам разберусь. Передай это Саше и сопроводи его до дома на всякий случай.

— Вы уверены? Вдвоем мы точно…

— Все в порядке, — уверил он. — Ты сейчас нужен не здесь. Мне будет лучше поработать одному.

— Вы что-то на него нашли? — с интересом спросил Яким.

— В каком-то смысле, — неоднозначно ответил Градатский и посмотрел на толпу, удерживая взгляд на Беспутникове. — А на этом иди. Не трать времени.

Яша понимающе кивнул головой и ушел. Градатский же последовал за преступником, преследуя его сначала по многолюдной улице, затем по пустым переулкам. Градатский был быстр и опытен, поэтому ему не составило труда остаться незамеченным, он проследил до логова Беспутникова. Тот снимал небольшую комнату в захудалом доме. Выбрав её, он надеялся скрыться на какое-то время от назойливых наблюдателей. Но безуспешно. Ближе к дому он осознал, что всё это время за ним следили. Пот проступил на его лбу, а глаза забегали. Он не понимал откуда на него смотрят и кто. Чувствовался другой, более тяжелый и пронзительный взгляд, нежели ранее. И это пугало. Он с осторожностью вошел в дом, стараясь не выдать свою встревоженность. Однако Градатский заметил, как его походка изменилась, став намеренно легче, а вращение головы более плавными. Для него такое поведение было крайне неестественно, по этой причине Градатский точно знал: «Меня обнаружили».

«Он старается выглядеть расслабленым, в такой ситуации это его лишь выдаёт. Судя по всему, он не знает, где я, — Градатский стоял за каменным зданием, наблюдая за ним через отражение в окне соседнего дома. — Надеюсь, моя афера выгорит».

Градатский и сам был весьма обеспокоен. Когда Беспутников вошел в подъезд, он, словно рысь, мгновенно преодолел расстояние в два десятка метров и зашел за ним. Свежие мокрые следы вели на четвертый этаж, прямо к его комнате. Эта было помещение прямо под лестницей, окон в нем не было, поэтому единственным выходом была тонкая деревянная дверь, судя по всему не родная, сделанная наспех. Беспутников не успел замести след и самолично провел нежеланного гостя до своей квартиры. Градатский знал, что его ожидают и обдумывал как лучше пробраться внутрь, чтобы не словить пулю.

«Если упущу его сейчас, он скроется уже надолго. Саше это никак не поможет, — обдумывал он. — Нужно брать его сейчас, пока шансы высоки как никогда… он напуган, он одинок и растерян. Нужно обрести элемент неожиданности».

Градатский неприятно улыбнулся, в его голове родился план. Пусть сейчас он оказался в безвыходной ситуации, так как внезапность потеряна. Казалось пробраться внутрь, оставшись незамеченным, невозможно, но с его лица отказывалась уходить довольная ухмылка. Он прислонился к стене рядом с дверью, прислушавшись к звукам из комнаты. Стояла абсолютная тишина.

Беспутников точно также в страхе прислонился к стене, держа в руках короткий нож, улавливая лишь звук ветра, гулявшего в коридоре. Это и успокаивало, и вгоняло его в ступор. Налившись холодным потом, он ждал следующего шага преследователя. Однако простой стук в дверь был для него слишком непредсказуемым ходом. Прозвучало всего два легких удара, и их хватило чтобы заставить его душу задрожать. Спустя немного времени вместо глухого звука ударов по дереву последовал спокойный, даже задорный голос:

— Георгий, — обратился Градатский с дружелюбием в голосе. — Я пришел поговорить… о Вашей судьбе, — добавил он.

Голос Градатского точно отпечатался в памяти Беспутникова, и он узнал его, не задумываясь. На реплику ответа не последовало.

— Даю Вам пять минут на размышления, — продолжил он. — После я ухожу, и не думаю, что мы более встретимся, — он выдержал паузу. — Однако жаль всё же, что рано или поздно полиция выяснит, что это Вы посоветовали отцу заказать экзотический табак и что Вы перехватили служанку, которая несла баночку табака Штруцкого, когда тот забыл её в кармане своего пальто… Интересно, сколько тщедушная Авдотья будет скрывать этот факт?.. Еще неделю или, быть может, уже завтра она придет в полицейское отделение… Как Вы думаете?

Услышав эти слова, Беспутников заметно изменился в лице. Былое ощущение своей свободы он почти утратил и даже казалось почувствовал, как петля медленно затягивается на его горле. Во всем Градатский был прав и это заставило его рассудить, что лучше ответить на заявление.

— С какой целью Вы явились ко мне? — спросил он, чуть приоткрыв дверь.

— Я пришел к Вам с предложением, — он просунул ногу в щель, чтобы дверь не захлопнулась. — Разрешите войти?

Глаза Георгия блеснули и с опаской смотрели в тонкую струю света, пробивающуюся из дверного проёма. Он проглотил комок в горле, сильнее сдавив рукоять ножа, и открыл дверь. Градатский без страха широким шагом вошёл внутрь, даже не защищая тылы. Как только его спина оказалась позади Беспутникова, тот молниеносно захлопнул дверь и прижал холодное острие к его пояснице. Градатский даже не шелохнулся, лишь обернулся, сверкнув абсолютно апатичными зрачками. Он точно знал, что его не убьют и что это сплошной фарс. Спиной он ощущал, как дребезжит кинжал в его руках, и как учащается его дыхание.

— Бросьте это. Я же понимаю, что Вы меня сейчас не убьёте… Вам интересно.

Беспутников не знал что ответить, поэтому лишь чуть сильнее надавил на нож, чтобы Градатский проследовал вперед, на середину комнаты. Он встал на красно-зеленый коврик. Лампа с грязным стеклом стояла на тумбе, она тускло освещала помещение, её блики создавали играющие тени и отчего то затемняли образ Градатского. Беспутников видел, как свет играет на одной стороне его лица, заставляя пугающе блестеть и как тьма сгущалась на другой, скрывая её полностью. Большая часть его тела сроднилась с этой чернотой, внушая в его душу неподдельный ужас. Сыщик утомленно вздохнул, он поднял руку, поправив небрежно уложенные волосы. На это жест Беспутников инстинктивно отошел на пол шага, убрав нож со спины. Он опустил его, чуть дрожа телом. И, выдохнув, прошёл к кровати, которая скрипнула под его весом.

— Выкладывайте, для чего явились? — произнёс он, опустив голову.

Градатский в скользь осмотрел помещение и подошёл тумбе, проведя рукой над огнём.

— Я хочу предложить Вам выгодный обмен, — сказал он, пока пылкая свеча нагревала его ладонь.

— Обмен?

— Ваша свобода навсегда в обмен на долгую жизнь Александра Боровского, — ответил, смотря прямо ему в глаза.

Градатский с самого начала планировал провернуть данную сделку. Он считал, что иначе не сможет спасти друга, так как упечь за решетку Беспутникова не представлялось возможным. Он солгал ему. Служанка Авдотья померла день тому назад в результате несчастного случая, оттого донесения полиции принести уже не сможет. Так оборвалась последняя ниточка, ведущая к Беспутникову. Однако он этого не знал, потому что уже какое-то время не бывал дома и о его быте ему было неизвестно. Этим решил воспользоваться Градатский, путем шантажа и манипуляции он желал разыграть проигрышные карты как ему вздумается.

Беспутникова такое предложение сразу же смутило, и он начал подозревать неладное.

— Если Вы так просто можете меня поймать, тогда зачем всё это?

— Всё просто. Улик не так много, не сомневайтесь с моей помощью их хватит, но… судебный процесс затянется надолго. И я если честно не знаю на его время будете ли Вы сидеть в уютной камере или же будете на свободе. Это моя подстраховка. Против Вас я ничего не имею, не подумайте, — это заявление удивило Беспутникова. — Вы показали достойный сценарий убийства, продемонстрировали ум и находчивость, что не может не радовать меня, величайшего любителя загадок.

— А как же чувство долга перед законом и справедливостью?

— Законы меняются, а что измена не есть истина и значит долга перед ним у меня никого нет. А справедливость у каждого своя, я же таким понятием пользоваться вовсе брезгую. Мне всё это безынтересно.

Эти слова поразили Беспутникова и еще больше ввели в недоумения. «Передо мной точно борец с преступностью?», — подумал он. Градатский продолжил говорить, пока его ладонь уже покраснела от огня, однако в порыве мысли он не ощущал боли.

— Поэтому из чистого прагматизма, я хочу, чтобы Вы уехали из страны навсегда. Я готов оплатить дорогу, если Вы немедля же уедите. Обещаю, преследовать Вас не будут.

Сейчас Георгий был холоден и рассуждал здраво без эмоций. Это предложение показалось ему весьма выгодным, но он решил спросить.

— А что если я откажусь?

Градатский помрачнел, в воздухе повисла знакомая тяжелая атмосфера. Он сделал два шага к Беспутникову, став для него словно выше и опаснее. Былое безразличие взгляда сменилось злобой, казалось его глаза стали черно-серыми.

— Тогда я тебя убью, — спокойным голосом произнёс он, достав из пальто пистолет. — Здесь… и сейчас.

Георгий дрогнул от неожиданности, раскрыв пошире глаза. Рука Градатского была тверда и не тряслась. «Он выстрелит… точно выстрелит». Беспутников хотел напасть в ответ, но не мог и шелохнутся. «Двинусь… пристрелить… если я сейчас ему откажу, то я умру…». Печальные и страшные мысли завертелись в его светлой голове. Он тяжело задышал, у него начался приступ паники, его глаза принялись беспорядочно прыгать по комнате, а суставы безудержно трястись.

Свеча в лампе почти догорала, в ней осталось совсем чуть-чуть света. Он из последних сил двигался по комнате, еле попадая на их лица.

— Я согласен, — ответил он, в страхе не отведя взгляд. — Я уеду и никогда не трону Александра Боровского… Обещаю.

На этом слове свеча потухла, свет сползал с конца комнаты, отдаваясь тени. Вскоре всё помещение пребывало в беспросветной тьме. Градатский, быстро ушел, так быстро, что Беспутников не успел ничего осознать. Он спрятал пистолет обратно в пальто и открыл дверь. Немного лунного света пробилось внутрь.

— Карета прибудет через час, жди здесь, — сказал Градатский, уходя. Если обманешь меня… познаешь какого-то прогуляться по аду, — добавил он и скрылся.

Беспутников в беспамятстве рухнул на кровать. Вскоре он собрал немногое, что было и уехал на пригонном экипаже.

Месяцем позднее, 8 февраля.

К вечеру тучи на небе начали сгущаться, поднялся ветер, нагоняющий неприятный гул. Заметно похолодало, понемногу знобящий мороз проникал внутрь дома, отчего дрова в камине казалось начали громче шкварчать. Тускло багровое пламя извивалось перед Градатский, который стоял возле книжных полок, оглядывая их избирательным взглядом. Ему приглянулось «Государство» Платона, он любил эту книгу, много раз перечитывал. «Мне нравится не столько само идеальное платоновское государство, сколько его описание… слог мне его крайне люб», — как сам отзывался он о труде. Читал он на арабском, так как знал его чуть ли не в совершенстве. Он считал, что арабы в своё время очень хорошо передали всю тонкость и прелесть платоновских строк. Взяв книгу, он сел на кресло подле окна, откуда еще проходило немного солнечного света.

— Как проходит строительство Вашего дома, Константин Григорьевич? — запыхавшись, обратилась Марья Петровна, спускаясь со второго этажа, где закончила уборку.

— Думаю к концу следующего месяца закончат, — не отвлекаясь, от книги ответил. — Небось скучать по мне будете, Марья Петровна, такой завидный молодой человек пропадает как никак, — он ухмыльнулся, пока Петровна тихонько хихикнула. — Поезжайте Вы любушка со мной… такая боевая женщина в доме всегда к добру. Как говорится, я завидный мужик, Вы завидная баба, верно?

Градатский оторвал взгляд от книги и скорчил смешную рожицу няньки, что та чуть не померла со смеху. Она так бодро смеялась, что аж ненароком прослезилась.

— Я бы только с радостью, Константин Григорьевич, — улыбаясь, ответила. — Только куда я Александра Александровича то брошу. Совсем исхудает без меня. А с собой его брать, так и смысла уезжать нет.

— Эх… правда-правда. Снова мужчина мешает мне забрать себе даму сердца.

— Дурость сморозили… как всегда, — она махнула рукой и ушла на кухню.

Они оба подняли себе настроение и продолжили заниматься своими делами, пока внезапный стук в дверь не прервал их идиллию.

— Я открою, — сказал Градатский, подойдя к двери.

Открыв её, он увидел красное, тяжело дышавшее, лицо Ульхины. Она испускала белые клубы пара, пытаясь заговорить. Это вид отчего-то испугал его. Бегающие зрачки, одышка, пряди волос, вольно разбередившееся по лбу, хладный пот — всё это наводило на неприятные суждения. Её руки дрожали. Он схватил её и затащил внутрь ближе к огню. Обуви не снимая, она побрела по залу, наследив. Марья Петровна немного возмутилась этому, но, увидев бледное лицо девушки, быстро сменила гнев на милость.

Градатский силком усадил её на диван.

— Что произошло? — безразличным тоном, спросил он.

— Саша… он… он пропал.

Услышав это, Градатский заметно удивился.

— В каком смысле? Когда? — он неожиданно начал бросаться вопросами. — И с чего ты это взяла? Вы же только сегодня должны были встретиться… или же он не явился?

— Явился… Мы гуляли, но в один момент он внезапно убежал, наказав мне быстро идти домой. Его лицо, оно изобразило ужас и даже страх… никогда его таким не видела. Я так испугалась его безрассудству и обеспокоенности, что сразу побежала сюда… к тебе.

Градатский успокоил нервы, вернув холодный рассудок.

— Что перед этим было?

— Мы разговаривали, он был каким-то рассеянным вечно оглядывался по сторонам. А перед тем как убежать пристально наблюдал за одним человеком.

— Человеком? Как он выглядел?

— Не знаю… он был весь в лохмотьях, лица я его не видела, да и смотрела я лишь искося. Был он невысокого роста, кажется строен.

По спине Градатского пробежались мурашки: «Не может быть…». Первая мысль, посетившая его, была мрачна и на удивление коротка: «Беспутников». Поэтому он засуетился, заметно оживившись в действиях. Шустро он снял с тремпеля пальто и прыгнул в зимнюю обувь.

— Где это произошло? — спросил, обвязывая шарф.

Она в спешке назвала адрес, добавив: «Напротив переулка на другой стороне дороги, где лавка часовщика» — и он удалился, не оставив инструкций. Марья Петровна предложила гостье чай. Ульхина выпила горячий напиток, но он не смог успокоить её нервы. Тогда Петровна сходила на кухню и принесла ей водочки. Две стопочки прошли как миленькие, щёки Наташи порозовели, а глаза шаловливо, даже плавуче пробежались по комнате. Они остановились на добром, слегка пухловатом лице няньки, которая будто и не почувствовала спирта. Она уверено накатила третью, закусив впервые, и нежно улыбнулась ей. Расслабившись, девушка начала говорить непринужденно, и диалог вскоре построился.

Градатский перехватил мимо проезжавшую телегу и уже скоро был на месте. Пробежавшись по улице, он приметил вывеску: «Часовщик». Перемахнув через дорогу, он зашёл в тот самых переулок. Он был нелюдим, ходили тут не часто, так как дорога для телег была узка. Для людей он также бесполезен, ведь путь почти никак не сокращал, а гулять в тёмном переулке дело всегда скверное. По этой причине Градатский легко распознал из трех-четырех следов обувь Боровского и последовал по ним. Уходя в глубь улиц, он распознал следы и того, за кем гнался Саша. По размеру сапог, расстоянию между шагами и глубине отпечатка он в уме прикинул его рост и вес. Это и правда был стройный парень среднего роста, что никак не радовало Градатского. Всё больше мыслей склоняли его к Беспутникову.

«Но почему? Он точно покинул страну, меня оповестили. Страх не позволил бы ему вернуться, если только он каким-либо образом не прознал обо моей лжи. Угроза смерти моя была настоящей, он тщедушен внутри и держится за свою душонку, поэтому никогда бы не поступил столь безрассудно».

Чем дальше он уходил, тем больше его посещала дурная мысль, что Саша уже мертв, что Беспутников без колебаний убил его, что его хладное тело сейчас лежит на снегу. Рассуждение об этом заставляли его идти быстрее и в какой-то момент он перешел на бег. Тяжело дыша, он продвигался вперед пока его взгляд не зацепился за одну деталь. Кровавое пятно. Несколько алых брызгав на снегу. Градатский с ужасом взглянул на них сквозь проём в заборе, в который свободно пролазил человек. Следы преследования вели туда. Он пролез в щель и осмотрел местность. Чётко были видны следы сапог Саши прямо у прохода, и следы чуть позади и правее подле дощатого забора.

«Он спрятался за его спиной и ранил его, пока тот замешкался, — задумался он, нависнув над пятнами. — Но тела здесь нет, и крови не так много, он не мертв, по крайне мере пока, — он выдохнул. — Судя по следам, Беспутников потащил тело к телеге, — прямо впереди была улица, к сожалению, следов саней не осталось, но остались конские фекалии. — Он не мог положить тело в розвальни или бричку, скорее всего уложил его в возок. Но где достал? И сам ли был кучером? И зачем увозить тело? Чтобы скрыть, слишком опасно, его могли заметить, значит причина в другом, — он начал напряженно думать. — Он хотел убить его в другом месте или помучить. Но где?»

Продолжить идти по следам он уже не мог, так как прямо на улице они смешивались с прохожими. Пусть Градатский был обеспокоен в душе, но оставался на удивление холоден умом. Он винил себя за допущенный просчет с Георгием Беспутниковым и желал исправить ошибку. Рядом, по этой улице, прогуливался мальчик, одетый в драный полушубок Лицо его было измазано сажей, руки огрубели, поэтому Градатский рассудил, что он беспризорник, возвращающийся с кочегарни. Он позвал его:

— Парниша! Заработать хочешь?!

Взгляд мальчика блеснул, он подбежал к нему, уставившись глазами бусинками.

— Иди в полицейский участок на Топольской, доложи младшему унтер-офицеру Якиму, чтобы поднял документы по Беспутниковым и принёс на переулок Климова дом № 3. Передай, что это просьба от Градатского. Он заплатит тебе за труды. Ты понял меня?

— Угу, — кивнул мальчик.

— Тогда прочь, сделай это как можно быстрее.

Парень со всех ног ломанулся вперед и очень скоро пропал из виду. У Градатского внезапно разыгралась мигрень, она часто его преследовала. Он помассировал переносицу, продолжая размышлять. Тщательно осмотрев это место, а после и пройденный им путь, улик он не нашел. После он покинул переулок и направился в место сбора всей мерзкой братии в городе. Снова в тот кабак на гнилой улице. Обычно именно там Градатский собирал необходимую информацию о темных делишках Санкт-Петербурга, так как туда сплывались все сплетни и гады мирские. Очень скоро он приехал туда, перехватив очередного извозчика. Место было все такое же скудное, всё те же лица, всё тот же дрянной алкоголь. Оно словно застыло во времени, вечно полнилось сбродов, который вечно пьян. Казалось они никогда не просыхают, а их глаза постоянно покрыты пеленой. Эта картина всякий раз вызывала у Градатского чувство отвращения, которое он не показывал на своём лице. «Будь всегда безразличен, следуй пути Эпикура — достигни атараксии, если не в душе, то хотя бы в лице спокоен будь». Таковы были наставления его покойного дедушки, так он его взращивал. В какой-то степени Градатский даже утратил способность отражать чувства в мимике, детская привычка ему этого не позволяла. Дед был строг с ним и за каждую эмоцию, что вскакивала на нём, спрашивал словно со страшного проступка.

Он подошел к стойке, она была пуста, поэтому Градатский зашел за неё, пройдя через кухню в погреб. Так как знал, что если Вавилов не на месте, то скорее всего он перебирает алкоголь внизу. Его никто не остановил, всем было всё равно, да и никто не желал этого делать. Чревато. Хозяин заведения в полутьме искал нужную бочку с пивом, увидев гостя, он изрядно удивился.

— Ой, какая встреча, — дрожащим от внезапности голосом. — Какими судьбами?

— Нужно поговорить.

— Вот как, — он отложил поиски бочки и с добродушием продолжил. — В таком случае пройдемте наверх.

— Нет, — отрезал он. — Тут лучше, ушей не так много.

— Как угодно. О чем погутарить желаете?

— Ты в городе самый знающий, Вавилов. С виду кроток, но внутри хитрец каких поискать. Владеешь таким скверным заведением, а тебя никто из этих дуболомов пальцем не трогает. Восхищаюсь твоей прытью. Собрать вокруг себя все связи и стать всем необходимым мостом. Ход конём, иначе не скажешь.

— Ваша похвала одновременно радует меня и оскорбляет. Я всего лишь выживаю.

— Как и все мы… Так вот, знаешь ли ты, кто в городе предоставляет карету в аренду и сам кучером нанимается для дурного дела?

— Знаю нескольких, — поразмыслив, ответил.

— Кто-нибудь из них владеет возком или санями?

— Насколько я знаю, все. Зимой без возка как-то неприлично быть, — хотел он пошутить, но быстро умолк.

— Кто-нибудь обращался к тебе с таким же вопросом в последнее время?

— Хм-м… был один мужчина.

— Опиши?

— Константин Григорьевич, я клиентов не выдаю. Таково мое правило, — возмутившись, выдал он. — Даже для Вас исключения не сделаю.

— А я тебя не сажаю как посредника в многочисленных преступлениях. Все, мы что-то не́ делаем, это наше право. Но наше же право, что-то сде́лать.

— Вы не посадите меня, — высокомерно возразил он. — Вы несомненно влиятельны и опасны. Но если я попаду в лапы законников, то без колебаний утяну Вас с собой в это болото. Вы ведь тоже не чисты рукой… много лет скрывали мою деятельность.

Градатский сделал пару шагов вперед. Такое отношение вынудило на его лице пробиться улыбку, злую и неприятную улыбку.

— Чтож ты думаешь мне угрожать? — он повысил тон. — Думаешь перехитрить меня. Как считаешь, мой авторитет позволяет сказать, что я долгое время занимался тайным расследованием, где собирал весомые улики, чтобы изловить верткого осведомителя. По этой причине и помалкивал, так как необходимых доказательств не было, а клеветать не принято, — подражая детской манере, произнёс. — Мне поверят… уж будьте покойны… Люди свои на всех постах имеются. Перед законом я чист, а вот Вы… — он поднял взгляд вверх, будто вспоминая что-то. — 1822-ой мелкая кража. Это был единственный прокол в Вашей биографии, который сыграет против Вас еще раз, если будете тяфкать, — пригрозил он и продолжил добрым тоном. — Так может мы перестанем грозиться, а просто цивилизованно обсудим, чтобы устранить недопонимание.

Он буквально раздавил моральный дух Вавилова своим эго, и ему ничего не оставалось как начать смиренно говорить. Ему это было совершенно не по душе, но выбора другого не имел.

— Имени я не спросил, — заговорил с неохотой и очень медленно. — Был это блондин светлоглазый, одеждой пусть беден, но видом лица пригож. Сразу видно было, что человек при деньгах и выдавать этого не желает. Тот ли это человек, которого Вы ищите?

Градатский без раздумий лаконично угукнул, и он продолжил:

— Как Вы и сказали, он спросил про возок и извозчика. И я сказал, кто ему нужен… Вася Потюгин, что живёт за городом у барина своего и содержит у того конюшню и стоянкой для карет ведает. От характера дурного иногда промышляет вздорным делом.

— Адрес не скажешь ли?

Вавилов тяжело вздохнул и назвал Градатскому адрес и даже время, когда подъезжать следует. На этом они расстались. Вавилов остался в погребе, продолжив работу.

— Найду ли я когда-нибудь управу на этого черта?! — спросил он у пустоты раздраженно.

Градатский подумал, что Яким пока не собрал материалы, поэтому направился к Потюгину. Заняло это не долго времени. Домишка за городом был небольшой, стоял посреди села, прямо у речки. Судя по хозяйству и не богат. В доме один из слуг сказал, что Потюгин всё еще не объявился.

— А возок барина на месте? — поинтересовался Градатский.

— Да-с, на месте.

— А барин твой?

— Также на месте.

— А ну-ка позови его.

К воротам вышел тучный мужчина, налившийся потом. На нём была одета массивная шуба, в которой даже в такую погоду весьма жарко. Недовольной походкой вразвалочку он подошёл к ограде.

— Кто спрашивает? — низким голосом спросил.

— Добрый вечер. Василий Лековский… III отделение Его Императорского Величества. Пришёл по делу.

Услышал про III отделение барин опешил и в голову ему не взбрело проверить сказанное. Он выдавил из себя, открывая ворота:

— Чем такой низкий барин может угодить государеву служащему?

— Ваш крепостной… Потюгин. Про него худые слухи ходят, поэтому начальство мое заинтересовалось.

— Не крепостной он мне, — решил уточнить мужчина, — наёмный. Что же это такие люди таких мелких людей проверяют?

— Мы всех проверяем, — с улыбкой ответил. — Он у Вас конюшней заправляет, верно? — тот кивнул. — Есть подозрение, что он Вашими лошадками криминалом промышляет. Я пришёл сюда удостовериться. Разрешите?

Они прошли внутрь, к конюшне. Градатский потрогал нескольких лошадей, две из них были вспотевшими, это означало, что их недавно гнали.

— Этих двух Потюгин запрягал?

Барин обратил вопрошающий взор на другого слугу, то кивнул головой. Тогда Градатский приподнял их копыта и тщательно осмотрел. В них кроме налипшего снега он приметил немного земли, но примечательно, что только у одной. Тогда они прошли к возку. Он проверил его внутри, но ничего важного не нашёл. Это был обычный возок со слабым правым креплением, которое то и дело вылетало. Оглядев его со всех сторон, Градатский разочаровался, так как ничего не понимал. Возок не дал ему никаких идей, где искать Сашу.

— Мда-а, — издал он. — Где живет этот Ваш Потюгин?

— Комнату кажется снимает где-то, — он быстро ответил, испугавшись его грустного вида. — Сейчас адрес скажу.

Другой слуга на память продиктовал адрес, и Градатский в тот же миг удалился. Барин облегченно выдохнул, оттого что ему ничего не предъявили. Однако новость о том, что его человек пользовался его имуществом для преступлений, сильно обеспокоила. «Не приплетут ли меня как соучастника?..», — эта мысль какое-то время плавало у него в уме.

Градатский немного выдохся от вечной дороги, при этом его голова постоянно работала. Он разбирал все имеющийся факты, пытаясь построить единую картину… но ничего не выходило. Ни один из вариантов ни казался ему разумным. По какой-то причине его не покидало чувство, что время поджимает, что Саше осталось совсем мало.

— Быстрее! Мы еле тащимся, — подгонял он извозчика.

Послышался хлесткий удар вожжей, и сани ускорили темп. Потюгин проживал на окраине города. Сани въехали внутрь окружения домов и остановились перед толпой зевак, которая собралась перед подъездом. Люди восклицали в недоумение… их голоса дрожали.

— Как же так то, а?! Как он умудрился…

Из дома несколько полицейских выносили тело крепкого бородатого мужчину. Градатский в мгновение смекнул, что это был Потюгин. Он удивленно взглянул на мертвое тело и нахмурил брови. «Черт! Беспутников заметает следы».

— Простите, — обратился к одному мужчине. — Кем был это человек?

— Потюгин… конюх.

— Кто-нибудь видел, как или кто убил?

Он лишь пожал плечами, добавив:

— Кто-то видел убийцу из окна напротив, но кажется его увезли уж.

Опустив взгляд, Градатский приблизился к полицейским, так вышло, что они его узнали, новости о питерском сыщике давно гуляли среди служителей закона, поэтому без лишних вопросов ему позволили взглянуть на тело, а после провели в комнату, в которой тот проживал.

— Ничего… — сказал он вслух будучи внутри квартиры. — Пятно крови на полу, отчетливый след, как его вытаскивали из комнаты, несколько брызгав на обоях, ножевая рана на животе спереди, — перечислял все факты. — Беспутников пришел расплатиться, Потюгин впустил его, они возможно обговаривали сумму оплаты… нет обговорили они её раньше, в первый его приход. Хм-м, Потюгин недавно откуда-то вернулся, — он посмотрел на мокрые валенки у входа и поднял их. — Земля?.. — на них осталось немного почвы, он провел рукой и растер её пальцами. — Потюгин вернулся с места, где держат Сашу, после приходит Беспутников, убивает его и благополучно скрывается с места преступления. Следы… мне нужны следы!

Он спокойно оглядывал каждый сантиметр комнаты, цепляя за всё свой прыткий взгляд: за тумбу, стол с шатающейся ножками, торчащие из стены гвозди-вешалки с мехом, убранную кровать, окно над ней с открытой форточкой и с жирным отпечатком ладони, небрежно выкинутый веник с металлическим самодельным совочком. Градатский словно пытался разговаривать эту комнату, выудить у неё что здесь произошло. Закрыв глаза он окунулся в мысли, которые сильнейшей бурей крутились у него в голове. Но в этой непроглядной тьме суждений и отрывистых слов, он мастерски схватил тонкую и хрупкую ниточку, держась за которую дошел до двери. В его сознании отчетливо вырисовывался силуэт двери большой и украшенной дорогими металлами. Узоры из золото и серебра будто вели к замочной скважине, на которой Градатский остановил свой взор. Увидев эту роскошную дверь, к нему внезапно пришло осознание. Он открыл глаза и растекся в довольной улыбке.

«Они пришли вместе. Потюгин разулся и повесил шубу на гвоздик, а после прошел к столу. Обернувшись, его пронзил коротким ножом Беспутников, тот свалился, ударив ножку стола, отчего та чуть накренилась. После Беспутников подозревает, что его заметили и приближается к окну, чтобы удостовериться… — подходя к нему, — оставляет отпечаток своей небольшой ладони. Понимает, что замечен и начинает заметать следы. Он не разувался и наследил, поэтому быстро подмел и выкинул мусор в окно, бросая веник и совок в угол… после в пылу сорвал шубу Потюгина, отчего та немного порвалась, он надел её и скрылся… Но перед этим заправил кровать, — он словно ребенок аккуратно подходит к ней. — Для чего же?».

Градатский резким движением поднимает одеяло, и видит отпечаток ботинка на белой простыне.

— Не успел скрыть, поэтому просто закрыл одеялом… я разочарован, — он снова прошелся пальцами по следу. — Земля… снова. Лошадь, валенки Потюгина и эти следы. Где он мог найти землю посреди зимы? Узнаю это… узнаю где Боровский.

Его глаза довольно блеснули, и он ушел.

Градатский вернулся в дом, Яким уже расположился в гостиной с увесистой коробкой документов. Марья Петровна готовила ужин на кухне, внимательно смотря на кипящую кастрюлю. Градатский вошел громко, он бросил пальто на диван и властно приказал:

— Яким! В мою комнату со всеми материалами. Живо!

Тот испугался от внезапности и тут же убежал на верх. Градатский украдкой заглянул на кухню, прищурив взгляд. Он взял половник и зачерпнул суп.

— Что Вы делаете?! Горячий же!

Он попробовал бульон, обжегшись.

— Пересолили, — она вопросительно взглянула. — В первый раз на моей памяти… Не переживайте, я найду нашего горе-героя.

Услышав это, её сердце ёкнуло.

— Полагаю, когда он вернется, то будет жутко голоден, — ответил он с улыбкой.

Еще раз он приятно улыбнулся, когда учуял легкий запах спирта. Похлопав няньку по плечу, он метнулся на вверх. Там вместе с Якимом он зарылся в документы. Но ничего важного в них они не нашли. Градатский тяжело вздохнув, откинулся на спинку стула. Он достал из ящика пачку запыленных папирос и спички.

— Будешь?

— Нет, я не курю. Не знал, что Вы курите.

— Да так, балуюсь время от времени, — он затянулся и выдохнул темную струйку дыма. — Должно же быть хоть что-то, — сказав, он встал и начал ходить по комнате. — Хоть какая-то зацепка, Яким. Если Беспутников не сразу убил Сашу, то увез куда-то. Чего он может выжидать? Что может быть для него важнее мести за брата? Какое-то событие, какое-то важное и личное. Такое, что выстроило стену.

Яким задумался и невзначай выдал:

— Может быть, похороны?

— Похороны?! Чьи?

— Сегодня вечером должны состояться похороны его отца? Он скончался от болезни на фоне нервного срыва.

Градатский остановился, буквально завис. Пепел падал с папиросы прямо ему на его штанину.

— На каком кладбище?

— Волковское, кажется.

— Яким, живо собирай своих бедолаг и пулей туда! Я выдвинусь впереди Вас.

В голове Градатского наконец выстроилась чёткая картина. «Из-за слабого крепления у возка одна из лошадей убежала, и Беспутников с Потюгиным погнались её ловить. Если дело проходило на кладбище, где постоянно копают ямы, то найти там землю зимой наиболее логично. Поэтому их обувь и испачкана. Сам же Беспутников ждет похорон отца, чтобы после них отомстить на его могиле, хочет поучаствовать в процессии. Замкнув при этом цикл…. Надеюсь, я прав».

В это время Наталья уже покинула дом Боровского со спокойной душой. Марья Петровна смогла убедить её в том, что с Сашей все хорошо. До прихода Градатского они немного побеседовали.

— Уж это шкодливый сорванец себя в обиду не даст, — с улыбкой говорила Марья Петровна. — Не беспокойся, милая. Сашенька, — она его так часто называла, если немного выпьет, — пусть и отличается от батюшки своего, но Боровская кровь в нём так и зудит, а она его в обиду не даст. Они все как тараканы, уж прости меня, хрен что с ними сделаешь… в пламя пойдут лишь костюмчик обожгут, в брод полезут в тине не увязнут, вилой проткнешь, да вилы согнутся. Это мы все видели, это мы все знаем, проходили. А ты, если волнуешься, значит любишь оболтуса.

Ульхина покраснела.

— Как Вы?

— Брось… мы бабы все видим, только мало что гутарим. Так что не переживай… к тому же Костя точно его найдет, если уж что и правда приключилось чего. Он человек надежный.

Эти слова грели душу Натальи. Она размеренным шагом продвигалась вдоль толпы. Заметно похолодало, и холод этот был неприятен, он пробирал до костей, отчего легко одетая девушка задрожала. Мысли её оставались тяжелы, однако аура отчаяния обходила их стороной.

— Наталья?!

Внезапно окликнул её. Обернувшись, она увидела Лазаря, вышедшего из кареты. Он спрыгнул со ступенек кареты и подбежал к ней.

— Всё-таки не обознался, — радостно произнёс он. — Что с Вами? На Вас лица нет… Пройдёмте со мной, а то Вы так точно окоченеете.

Она от неожиданности не успела ничего сказать.

— Здравствуйте, — выдала она. — Простите, со мной все хорошо. Просто задумалась о всяком.

— Дурные мысли девушкам не к лицу. Вы направляетесь домой? — она положительно кивнула. — Я Вас подвезу. Николка! — обратился он к извозчику. — К дому Натальи Васильевны сначала, потом уж к графине. Понял?

— Да-с, Вас понял.

И они тронулись.

— Вы судя по всему от дома Саши идёте?

— Да, так и есть. Решила посетить.

— И как он поживает?

— К сожалению, его я не застала… он куда-то ушел и уже давно не возвращался.

— Хм-м, на него в целом похоже. А Вы познакомились с его сожителем? Мне вот не доводилось, — спросил он, закинув ногу на ногу.

— Я знала его и раньше.

— Вот оно как… Вы чем-то явно омрачены, но говорить мне об этом не желаете, — он опустил голову и грустно улыбнулся. — Меня радует, что Вы особенная дама, не похожая на многих других. Пусть я многих и не видал.

Ульхина удивилась и было хотела спросить.

— Такая под стать Саше, — добавил он. — Он хороший человек, будьте в этом уверены. Пусть немного кажется трусливым, но если нужно, горой постоит за друзей.

— Хм, — он тихонько хихикнуло из-за чего Лазарь вопросительно взглянул. — Ровно тоже самое он мне говорил о Вас. Помню рассказывал, как вы втроём пробрались в учительскую подделать табель… Вы, Саша и Гриша.

— Да, нас тогда поймали и нахлобучили будь здоров.

— Вас, — отметила она. — Только Вас поругали. Вы ведь всю вину на себя в итоге взяли и за идею, и за исполнение. Саша очень тепло отзывался об этом поступке, однако не понимал к чему Вы это сделали. Ведь дворянского отпрыска рода Боровских точно бы сильно не ругали, поэтому вину стоило взять ему. Однако Вы настаивали. Почему же?

— Такого рода проступок мог остаться в его личном деле… Именно, потому что он знатен такого ему нельзя допускать. Я верю, что Саша может многого добиться, если приложит соответствующие усилия. Если он подастся в политику, то такое маленькое пятнышко в биографии может сыграть злую шутку. Я же точно не нацелен на такого рода деятельность, не так талантлив, как он, и глаза никогда так не горят. Когда впервые увидел его этот взгляд понял, что он из себя представляет.

— Этот?

— Вы его еще не видели? — он ехидно улыбнулся. — Это поразительно… холодный взгляд.

Тучи сгущались, и чернота постепенно поражала улицы города. Судя по всему, назревала метель, какую ещё не видела зима.

— Не смотри на меня таким мерзким взглядом, — сказал Беспутников, отвлекшись от бинтовки.

Он менял, ранее наложенные повязки, чтобы рана Боровского не загноилась. По его задумке Боровский не должен был умирать прежде положенного срока. Беспутников делал это неаккуратно, желая причинить ему как можно больше боли, но не убивая. Он уволок Сашу на кладбище и спрятал тело в склепе. Здесь дурно пахло и было очень влажно, поэтому каменных стены и полы поросли мхом. Из чуть приоткрытой двери склепа сквозила морозная прохлада. Руки и ноги Боровского были ловко связаны, и при каждом движении веревки натирали его конечности. От полученных травм у него поднялась температура, и с каждым вздохом сознание все сильнее мутнело. Он с трудом различал голос ненавистника, но глаза инстинктивно смотрели прямо на него.

— К чему эти игры? Просто убей… — Саша, собрав силы, смог выдавить из себя эти несколько слов.

— Это слишком мягкая кара за твои грехи, — ответил он со злой ухмылкой.

— Грехи? — тихом голосом спросил. — Неужели я виновен в том, что желал справедливости?

Этот вопрос смутил оппонента, и изрядно разозлил. Он сильнее затянул бинт, отчего Боровский застонал.

— И в чём же твоя справедливость, позволь узнать?

Боровский сглотнул комок в горле и попытался ответить, но в глотке всё пересохло. Тогда Беспутников напоил его водой из фляжки и немного ослабил веревки, чтобы он чувствовал себе свободнее и мог говорить.

— Я не знаю в чём она заключается… Один мой друг однажды сказал, что справедливость за большинством, но я не хочу соглашаться с этим. Я всегда поступаю по наитию. Но твой случай не так сложен в вопросе справедливости, как ты сам это преподносишь.

Беспутников еще сильнее возмутился, но позволил его говорить дальше.

— В одном я точно уверен… жизнь человека бесценна… уж, прости за морализм, но так воспитали. Каким бы человек не был, его жизнь неприкосновенна.

— Даже если в облике человека скрылась самая настоящая земная тварь, монстр?!

— Как человека не обзови, он остается человеком. Я правда не желал такой участи твоему брату, но за несправедливость нужно платить.

На этих словах Беспутников снова затянул бинт, и снова послушались стоны.

— Вы лицемерны, Боровский, — сказал он, вглядываясь в его лицо с отвращением. — Говорите мне, что за убийство надо платит, но сами водите дружбу с дьяволом.

Боровский повис в недоумении.

— Я о Градатском. Я видел его глаза в порыве некого злого чувства… это были глаза человека, неоднократно убивавшего… глаза, не ценившие, Вашего ангельского отношения к жизни.

— Должно быть, ты неправильно понял его глаза. Градатский несомненно холоден к людям, он выглядит пугающим. Но я уверен… нет, я ставлю на кон свою душу, что он никогда не убивал! Для него это слишком скучно, — эти слова озадачили Беспутникова. — Мой друг — это ребенок, который страдает от скуки и ищет утешения в загадках. Этот ребенок способен совершить такое преступление, которое никто не будет способен раскрыть… Но разве это весело? Совершить преступление, чтобы самому его расследовать. Хоть Градатский и любит наблюдать за людьми, но куда более он любит уйти в свой мир, как и все дети, и распутывать там найденный клубочек тайн.

В этот момент на его лице неосознанно появилась улыбка, которой Беспутников сильно поразился.

«Он бредит? Или же просто идиот?.. Как он может с такой улыбкой говорить об этом человеке?.. В прошлый раз передо мной стоял монстр, самый настоящий всадник, воплощение зла! А он говорит о нем такое. Либо он правда идиот, который лишь тешит сатану своими выходками… либо он сам такой же дьявол».

— Слушать Вас, Боровский, просто невыносимо!

Он, встрепенувшись, встал и вышел из склепа, изобразив на лице презрительную гримасу. Саша прильнул к холодному камню и, тяжело дыша, пытался осознать, где находиться. Однако мысли путались. От дикой усталости на какое-то время он уснул. Его сознание погрузилось в омут детских воспоминаний.

Внезапно раздался раскатистый звук, который вывел Боровского из беспокойного сна. Немного отдохнув, Саша стал лучше осознавать ситуацию. Пусть в его глазах стоял полумрак, но он отчётливо видел очертания рельефной кирпичной стены, холодящей его тело. Его чуткий нюх улавливал неприятные запахи. Потихоньку он привык к темноте и увидел холодную струю света, сочившуюся в темноту склепа.

«Что это было? — рассуждал он о звуке. — Гром? Нет, это был выстрел».

Он облокотившись рукой о стену, сделал попытку встать. Связанные конечности ему этого не позволили, но так как они были ослаблены, Боровский смог освободить руки и после ноги. Резкая боль в боку, подкашивала его, но он всё же смог медленного продвинуться к выходу. Свет улицы на мгновение ослепил его, словно вспышка. Держась за бок, он толкнул дверь мягкой рукой, но из-за снега она шла туго, и он лишь чуть отворил её. Этого хватило, чтобы через щель увидеть, как между могил маячили фигуры Беспутникова и Градатского. Градатский твердо стоял, держа в руках пистолет, пока его оппонент в страхе пятился назад.

— Я дал обещание, Беспутников, и я его выполню! — послышался знакомый голос. — Ответь мне зачем ты нарушил наш уговор и вернулся?

— Узнав о смерти отца… мне захотелось помянуть его светлую память. А по возвращению вскрылась твоя наглая ложь! Никаких доказательств против меня у тебя не имелось, ты просто обманул меня! Нарушитель договора — это ты!

— Ха, — Градатский лишь рассмеялся в ответ, зло улыбнувшись. — Ты должно быть, что-то путаешь… Уговор был прост… ты уезжаешь и не возвращаешься, и я тебя не убиваю. Но видимо тебе не хватило ума оценить моё милосердие.

Он прицелился и был готов выстрелить, пока голос Боровского не пошатнул его решимость.

— Что Вы надели, Константин Григорьевич?!

Боровский с трудом смог отворить тяжелую дверь. Его рана открылась, и кровь оставляла смачные багровые пятна на снегу, пока он продвигался к ним маленькими шагами, покачиваясь из стороны в сторону.

— Вы позволили преступнику уйти безнаказанным?! — выдал он. — Скажите, что мне это послышалось?! Скажите мне это, Градатский!

Градатский на мгновение отвёл взгляд, мельком оглядев друга. Лицо Боровского выглядело уставшим, былая едва загорелая кожа приняла белый оттенок, сливаясь со снегом. Чуть наклонившись, Саша продолжал ковылять вперед. Градатский немного засуетился, но ответил привычным спокойным тоном:

— Вы всё правильно услышали, Александр Александрович. Я обязательно перед Вами отчитаюсь… но позже. А сейчас не мешайте мне!

Он крикнул и навёл ствол на Беспутникова, но тот, воспользовавшись секундной заминкой, кувырком добрался до Боровского. Градатский не поспел и выстрелил в холостую, раздробив одну из могил. Он с невероятной скоростью перезарядил пистолет, но за это время Беспутников спрятался за спину слабого Саши, вновь приставив к его спине нож.

— Сделаешь хоть шаг, хоть шевельнешься… Я убью его! — истошно выкрикнул он, да так дико, что аж слюна вылетела из-за рта.

Градатский застыл, так как этого исхода он не ожидал. Повисла тишина, в которой отчетливо слышалось их глубокое дыхание. Ситуация была патовая. Беспутников понимал, что при любом случае его ждет либо тюрьма, либо смерть. Если убьёт Боровского, то в тот же миг словит пули в лоб… если отпустит, то, возможно, его не убьют, но он будет арестован. Однако если затягивать с решением, то Боровский умрет от истечения крови, и тогда Градатский самолично исполнит приговор. Напряженный ход мыслей снова прервал Сашин голос, который словно колокольный звон пробудил их.

— Я-я… жду ответа, Градатский.

Оба молодых человека удивились, и Градатский, впервые всполошившись выдал резкий необдуманный ответ:

— Ты хоть понимаешь в какой ты сейчас ситуации, дубина стоеросовая! Для тебя это шутки?! Ты можешь умереть?

Взгляд Боровского выдавал его серьёзный настрой, угольные глаза впервые смотрели не сквозь Градатского, а прямо в его душу.

— Действительно, — подумал Беспутников, решив потянуть время. — Сейчас же ответь ему!

Градатский прикусил губу от злости и заговорил:

— У меня не было доказательств… Его брат, Андрей Беспутников, переиграл меня своей жертвенностью. Как и говорил, я забыл, что люди не всегда придерживаются так называемого «низкого» эгоизма, поэтому уличить его в чем-либо стало попросту невозможным… — он задержал паузу, чтобы перевести дыхание, — но это лишь с точки зрения закона. Он угрожал твоей жизни, Боровский. И с этим нужно было что-то делать. Единственным верным решением являлось путем обмана и шантажа заставить Георгия уехать за границу. Иного выбора не было… Я прекрасно знаю, что твое юношеское правосудие не позволяет подобного, однако мое понимание дружбы расценивает это как, само собой разумеющееся. Между глупым человеческим желание покарать несправедливость, и моим эгоистическим желанием спасти друга… выбор очевиден. Я же говорил, Боровский, что я самый большой эгоист из всех тварей земных, — сказал, ухмыльнувшись.

— Вот оно как было значит, — почти шепотом проговорил Саша. — Градатский, Вы и правда ребенок… такой маленький и эгоистичный.

Градатский не понял смысла этих слов, однако Беспутников сопроводил их холодной улыбкой.

«Всё-таки он идиот… просто дьявольский идиот», — подумал он.

После этих слов, даже ненависть, что теплилась в его сердце, стала жечь чуть меньше. Глаза, которые смотрели на Александра лишь с кровавым блеском, сейчас смотрят немного мягче с некоторой толикой симпатии. Беспутников был готов даже рассмеяться на месте, если бы не вся тяжесть ситуации.

А в это время Боровскому становилось только хуже, он потерял уже изрядное количество крови. Снег под его ногами насквозь пропитался красной жидкостью, как и одежда. Сочные пятна остались на пальто, а тонкие извилистые линии стекали по штанине вниз к обуви. Его дыхание было сбивчивым, казалось даже моргал он с трудом. Смотрел он на происходящее сначала прищурившись, а после только одним почти закрытым глазом. Колени тряслись от холода и тяжести, и в какой-то момент Беспутникову пришлось поддерживать его рукой, чтобы он не свалился.

«Если ничего не предпринять, — думал Градатский, — то быть беде. Успею ли я выстрелить раньше, чем он пырнет его? Нет, это невозможно. Я не настолько меток и ловок, чтобы провернуть такой трюк… Неужели я снова ничего не могу сделать? — этот вопрос всплыл неожиданно из самых затаенных уголков его сознания. — Неужели я снова беспомощен перед жизнью? Я не могу позволить пропасть всем моим усилиям просто так… только не сейчас, только не тогда, когда я встал на финишную прямую. О Боже, — обратился он и голос в его голове был необычным, он был скорбящим, отчаявшимся, даже, казалось, молящим. — если ты собираешься скинуть меня перед самой вершиной… тогда… я лишь удостоверюсь, что ты меня боишься».

Последнюю фразу он неосознанно сказал в слух. При этом, уставившись на Беспутникова, звериным взглядом, таким, каким смотрят волки во время охоты: холодным, пронзительным и пугающе спокойным, словно раздирающим на тысячи лоскутов. Это испугало Беспутникова, и на короткий миг он засуетился, также потеряв бдительность.

«Что он собирается предпринять?»

Он задался этим вопросом, и в это же мгновение проскользнула разгоряченная пуля, задев его плечо. Позади них, в нескольких десятках метров в засаде сидел отряд Молотина. Они прибыли, как только смогли, и по указанию командира затаились, ожидая подходящего момента. Яким с момента прихода занял позицию и лежал неподвижно с винтовкой в руках, нацелившись на преступника. И как только он зазевался, сделал неточный, но весьма удачный выстрел. В панике тот отпустил Боровского, и он рухнул на холодный снег, словно неживой. Градатский, продолжая смотреть взглядом, исполненным жаждой крови, не замешкал и выпустил вторую пулю, которая поразила Беспутникова в тоже плечо. Он сорвался с места и побежал прочь, в лес близ кладбища. Сразу же послышались винтовочные залпы, ушедшие в никуда. Беспутников бежал со всех ног, петляя из стороны в сторону. Так началась погоня.

Отряд Молотина разделился, одна часть последовала за беглецом, а другая принялась за Сашины раны.

— Не убивай его, умоляю, — обратился он к Градатскому перед тем как потерять сознание.

Градатский же, прибывая в гневе, не услышал этих слов. Удостоверившись, что Боровскому будет оказана помощь, он также рванул в лес. Пробежав кладбище и одним прыжком перемахнув через ограду, он побежал по оставленным следам. Словно по велению злого рока началась метель. Она была столь стремительна и сильна, что преследование превратилось в по-настоящему гиблое дело. Заблудиться среди темного леса в такую погоду было равносильно смерти. Уже через несколько минут продолжать погоню стало невозможно, так как ветер разгонял горы снега, поднимая, завесу, сквозь которую не было видно ни зги.

— Прекратить преследование! Оцепить лес и дороги! Не дадим сукины сыну уйти!

Молотин дал указания не продвигаться в глубь леса, но в десяти метров от него по сугробам пробирался Градатский.

— Стой! — крикнул Молотин. — Заблудишься, идиот! Мы его и так поймаем, я дам приказ и всю территорию оцепят, — выкрикивал он через свист метели, — лес небольшой, никуда не денется! Стой, говорю!

Всякие уговоры были бесполезны, Градатский уже пропал из виду. В голове его крутилась лишь одно желание: «Настигнуть». Он шел на зов своей чуйки, пробираясь всё дальше. Ветви хвойных деревьев неистово плясали, их черные силуэты, слившись с пургой, подобно хлыстам рассекали пространство с цепенеющим свистом. Лес находился на холму, подъём куда превратился в нешуточное испытание. Ветер резал кожу, он был так силён, что никакая одежда не спасала. Бесполезные лоскуты ткани лишь бросало по сторонам. Беспутников уже преодолел холм, пока Градатский плутал где-то далеко позади. Теперь дорога уходила вниз под небольшим градусом. Смело сделав шаг вперед, снег под его ногами резко размяк, отчего пятка ушла вниз до икры. Беспутников под силой инерции накренился вперед, свалился и покатился, вывихнув лодыжку. Он преодолел метров двадцать с криком, пока не остановился об еловую крону. Удар был внушительным, он сбил снег с ветвей, которые тотчас же его завалили. Он потерял сознание, оставшись замерзать под ледяной грудой.

Градатский смог различить громкий крик и звук удара в буйстве метели. Он послужил ему ориентиром, которому он уверенно следовал. Через некоторое время Градатский также поднялся на холм, он уже не чувствовал своих ног и рук, кожа его горела холодным пламенем, однако всего этого он не замечал. Внизу он увидел, как из сугроба торчит тело, и последовал туда. Аккуратно и грациозно скользя по белому полотну, Градатский оказался внизу. Ему осталось всего несколько метров и как раз в этот момент Беспутников открыл глаза. Он специально оставался недвижим, чтобы подпустить противника ближе. Держа тот самый короткий ножичек, он готовился совершить резкую атаку и повалить врага одним ударом. И вот Градатский на расстояние вытянутой руки, и Беспутников совершает выпад, оттолкнувшись здоровой ногой об ствол, чтобы прибавить в скорости. Градатский, среагировав молниеносно, наклонил голову чуть в бок, отчего лезвие лишь легонько поцарапало его. Беспутников полетел дальше, и Градатский совершил апперкот прямо в легкие, откинув его. Нож улетел прочь, и беспомощному Беспутникову оставалось лишь глазеть на возвышающуюся серую фигуру.

— Доставил же ты проблем, — заговорил Градатский. — Столько стараний, столько планов и ради чего? Чтобы вот так сдохнуть в лесу… омерзительно.

— Что ты имеешь ввиду? — задыхаясь и кашляя, спросил Беспутников.

— Вы одни из немногих одаренных величайшим даром… я бы сказал личным гением… разумом, — возвысил он. — В мире безмозглых фанатиков денег, Бога или власти лишь две вещи поистине делают жизнь не напрасной. Это разум и цель, ради которой этот разум нам был дан. И Вы так напрасно профукали свой шанс сделать что-нибудь стоящее, что-нибудь… что повернуло бы этот чертов мир… гнилой и скучный мир к нам своим лицом! а не более привычным задом, Вы понимаете о чём я говорю?! — он говорил эмоционально, активно жестикулируя. — Вы могли стать больше чем просто куклой в руках Бога, но решили использовать своего гения чтобы утешить низкую эгоистичную обиду! — крикнул он. — Вместо того, чтобы сломать всю гребанную систему, уничтожившую Вашу жизнь, Вы сконцентрировали свои силы на одном лишь мальчике… И даже тут потерпели неудачу, Вы не смогли сломить дух, дух человека который ещё не сформировался. Если Вы не смогли сломить неполноценную душу, то мне страшно, оттого какой она станет в будущем. Боровский — это юноша на перекрестке, он лишь щупает этот мир в поисках своего пути. Вы же этого пути лишились, как и лишитесь сейчас своей жизни. Теперь моя очередь исполнять уговор. Но должен сказать, я убью Вас не из-за своего обещания… а из-за чувства, которое ты заставил меня испытать вновь… чувства беспомощности… я убью тебя, потому что честно хочу убить.

Он подошел к торчащей рукояти ножа и поднял его. Чуть покачиваясь от усталости и ветра, Градатский навис над Беспутниковым, держа нож в обеих руках. Сев на корточки, он приставил лезвие к его горлу, наблюдая за тем, как испуганные глаза запоминают свой последний пейзаж.

И так настал конец…

Метель ослабила свой натиск, и полицейские продолжили поиски. Они наткнулись на Градатского, выходящего из леса. Его руки были в крови, рукава также были испачканы, а несколько брызгав остались на лице. Пепельные волосы покрылись ровным алым пятном, растекшимся даже до глаз, которые оставались безжизненными, словно мертвыми. Словно у того, кто был убит в этот день, словно у того, кто тихо лежал под еловой тенью, растекаясь в непонятной сумасшедшей улыбке, словно это был он, а не Беспутников. Он продолжал держать в руках окровавленный нож и медленно шагать вперед, смотря в некую пустоту перед собой. Полицейские в страхе схватились за кобуру, ожидая неладного. Увидев их, он спокойно произнёс:

— Метров двести-триста вперёд, переберетесь через холм… он лежит там.

Они лишь кивнули и пошли туда. Градатский сунул руку в плащ и поелозил по карманам, достав пачку папирос. Пригубив одну, он вновь начал шастать, но уже в поисках спичек… безуспешно. Тогда папироску ему поджег Молотин.

— Благодарю, — ответил он, выдохнув едкий, чёрный дым.

— Отдай нож, — спокойным голосом попросил Молотин.

— А? — замешкав, издал он. — Да, конечно… вот держи.

— Тебе это так просто с рук не сойдет… скорее всего, быть суду.

— Думаешь будет что-нибудь серьёзное? — затянувшись.

— Не думаю… обстоятельства сыграют значимую роль… Ты сам в порядке? Выглядишь паршиво.

— В полном. Только вот, полагаю, мне нужно помыться… а то вид у меня странный… страннее обычного.

— Я прикажу подогнать экипаж. Он увезет тебя домой, больше ты тут не нужен.

— Кстати, как там Саша? — снова затянулся, почти докурив.

— Его увезли в больницу, жизни сейчас ничего не должно угрожать.

— Вот оно как… Я рад.

Он потушил сигарету и продолжил идти.

— Куда ты? — спросил Молотин. — Экипаж могут пригнать прямо сюда, мы же возле дороге.

— У меня только одна дорога, Рома… вперед, — указал рукой. — только вперед.

Боровский проснулся в госпитале через две недель после случившегося. Марья Петровна была первой кто застал его пробуждение, так как на протяжение всего времени отказывалась покидать палату. Она кинулась на него в слезах, крепко обняв, будто бы боясь что он убежит от неё. Доктор увидев это, тут же пресек необдуманные действия няньки, потому что любая нагрузка для Сашиного тела сейчас была крайне опасна. Хоть Боровский и очнулся, но головой он был всё еще на том кладбище. На мир он смотрел отрешенно, будто ему не принадлежа. Он смотрел так, как обычно смотрят на очень реалистично написанные картины. В детстве он так смотрел на картину городской суеты, висевшей в комнате его отца. Казалось, она ему нравиться, она даже завораживает его, и он способен представить, что находиться и живёт в ней. Но лишь представить. Воспоминания того дня путались, нарушая причинно-следственные связи, по их вине он казался более задумчивым чем обычно. Марья Петровна рассказывала ему обо всех событиях, которые он пропустил, о том, как все переживали, включая Градатского и Ульхину. Боровский всё внимательно слушал, кивал головой, даже задавал вопросы, но параллельно всё равно был за пределами стен госпиталя.

— Больному требуется покой, — ласковым голосом произнесла медсестра и сопроводила Марью Петровну из палаты.

Придя домой, нянька тут же поднялась на второй этаж, будить Градатского, который всё свое свободное время проводил в кровати. Он спал целыми сутками, никуда не выходя и не принимая гостей.

— Хватит спать, Константин Григорьевич! — вломилась Петровна. — Сашенька, проснулся! А Вы дрыхните по чём зря.

— Я очень утомился от общения со скучным бюрократическим монстром отечественной сборки, — зевая и потягиваясь, произнёс он. — Вы же знаете, что меня затаскали по судам… смилуйтесь и не привередничаете.

Нянька только закатила глаза и распахнула шторы. На что Градатский начал шипеть и махать руками.

— Теперь чесноку подайте и осиновый кол и будем считать, что со мной покончено.

— Кола не найду, но суп с чесноком на плите. Ох, ладно! Болтать мне некогда, надо бы еще к Наташе заглянуть, оповестить.

— Когда это Вы сдружиться успели? — спросил Градатский, натягивая шерстяные носки.

— Меньше бы спали, знали бы как часто она заглядывает.

Почёсывая затылок, он лишь махнул рукой и тихонько оделся.

— Так значит он наконец проснулся…

Две недели назад экипаж, что вёз Градатского миновал дом и сразу поехал в госпиталь. К тому времени Боровского уже перебинтовали, напоили дозой морфия и уложили спать. Рана была не так глубока и опасна, как потеря крови, но, к счастью, его доставили вовремя и беды удалось избежать. Один из врачей указал Градатскому на умывальник, так как тот не удосужился вытереть лицо и руки. Такой вид сильно пугал их, но человек в полицейском форме подле него сглаживал углы. Отмыв руки от крови, он принялся за лицо, вытирая его каким-то куском тряпки, висевшим подле раковины. Волосы он лишь немного сполоснул, и кровь сама сползла с них. Однако всё его тело дрожало, он провёл слишком много времени в метели будучи одетым не так тепло. И когда эмоции утихли, он начал чувствовать, как болезнь поражает его.

— Вам явно дурно, — сказал преклонных лет врач, подойдя к нему и приложив ладонь ко лбу. — Божешь, да у Вас температура не иначе! Сейчас же в палату, раздевайтесь, медсестра принесёт Вам сухое белье, — произнёс он повелительным тоном.

— Нет, — лаконично издал, похрипывая. — Со мной всё будет в порядке, я к такому уже привык.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Он неуверенно улыбнулся и вышел к экипажу, который покатил домой. Там Градатский сообщил известие Марье Петровне, которая разрыдалась от счастья. Стальные нервы тётки на самом деле скрывали огромные волнения, она старалась держать их в узде, но от таких благих новостей не сдержалась. Позже Петровна передала вести Ульхиной, которая в свою очередь донесла Лазарю. Сказать, что он был удивлен не сказать ничего, о подобной заварушке он не мог даже помыслить. Эта история буквально перевернула его представление о друге, теперь в его голове был не непутевый задиристый Сашка, а некий загадочный Боровский, которого он уже не понимал. И это непонимание его тяготило.

На протяжение двух недель и Лазарь, и Ульхина навещали его, беспокоясь о самочувствие. Градатский же не пришёл ни разу с того момента, его постоянно беспокоили повестки из суда и полицейского управления. Там он пропустил через себя огромную кипу документов и объяснительных, которых жутко ненавидел.

На следующий день после того, как Боровский проснулся, Градатский решился справиться о его здоровье. Саша тепло его встретил, расплывшись в улыбке.

— Доброго дня, Константин Григорьевич. Как Ваше ничего?

— Как и прежде страдает от скуки, — смеясь, ответил он. — Как Вы будете?

— Жалуюсь только на дырку в боку, сквозит временами. Хожу понимаете, как духовой инструмент, — оба рассмеялись в голос. — Мне сказали, да я и сам немножко помню, что Вы меня спасли… большое Вам спасибо.

— Не стоит, — ответил он, опустив глаза. — Вы бы поступили также.

— Ах, — внезапно издал он. — Константин Григорьевич, Вы же не сообщили моим родителям об этой ситуации?

— Согласно всем правилам должен был, но не стал этого делать. Решил, что если Вашей жизни ничего не угрожает, то, как только проснетесь, сами сделаете что должно.

Боровский выдохнул с огромным облегчением.

— Также я поговорил с местными издательствами и о Вашем участие в этой истории умолчат. Думаю, Вам это только в плюс сыграет.

— Да, это так. У меня есть еще одна просьба.

— Слушаю.

— Расскажите мне всю историю в мельчайших деталях, а то к собственной памяти никакого доверия нет.

В течение часа Градатский красочно описывал свой тернистый путь, открывая свой рассказ позитивной фразой: «Я сразу, чтобы не огорчаться и не впадать в уныние, настроился на поиске Вашего трупа. Так гораздо практичнее, не так ли?».

Под конец истории Боровский поинтересовался:

— Что стало с Беспутниковым? Посадили уже?

Градатский замешкался в ответе, что не мог не заметить Боровский.

— Он умер… после того, как сбежал в лес, я последовал за ним, и-и… мы боролись, — произнёс холодно. — Мне пришлось убить его.

— Вот оно как, — внезапно погрустнев, произнёс Саша. — Это грустно… это очень грустно.

Он прикрыл глаза рукой и тихонько заплакал.

— Я не хотел, чтобы и его жизнь так оборвалась, Константин Григорьевич… Я не хотел, чтобы из-за меня люди умирали! — произнёс он на повышенных тонах. — И более того я не хотел, чтобы мой лучший друг из-за меня убивал! Вы это понимаете?!

Его охватила паника.

— Вы здесь невиноваты, будь уверенны. Я прекрасно осознаю Вашу любовь к человеческой жизни. Но людям приходятся иногда убивать, так как есть ситуации, когда выхода не остается.

— Вы убивали прежде?

Градатский снова замешкался и, будто пытаясь, придумать ложь, поднял взгляд вверх. Но позже уверенно заявил:

— Да, я убивал прежде.

Боровскому одновременно стало и легче, и хуже. «Значит я ошибался на его счёт, а Беспутников был прав». Минута ему потребовалась, чтобы успокоиться.

— Но разве Вы должны скорбеть о человеке, пытавшимся Вас убить? Вы не ненавидите его? — спросил Градатский.

— Как ни странно нет, — он вытер рукой, покрасневшие глаза, — ему многое пришлось пережить из-за меня, пусть головой я прекрасно понимаю, что я не виновен в этом. Уверен где-то в душе он был весьма славным малым… но этого мы уже никогда не узнаем. Простите, что из-за меня Вам пришлось убить.

— Хорошо. Я проведаю Вас ещё завтра. А на этом позвольте откланяться

Сашин день был расписан по часам. После не веселой встречи с Градатским, его порадовала визитом Наталья. Она сквозь слезы смотрела на его исхудавшее лицо, из которого выпирали скулы. Наташа было тоже хотела кинуться на него, но одумалась. Поэтому спокойно подошла, сев рядышком на кровать. Боровский немного смущаясь взял её за руку, нежно погладив.

— Ты уж прости, что наша встреча кончилась вот так. Кто же знал…

— Не беспокойся об этом.

Они смотрели друг на друга блестящими от любви глазами. Молоденькие медсестры тихонько хихикали и умилялись за дверью, наблюдая эту картину. Они часто приходили просто посмотреть на Боровского, так как находили его крайне привлекательным и таинственным. Многие из них краснели, стоило ему проявить хоть каплю внимания к ним. Они вырисовывали красочный образ черноглазого брюнета с правильными аристократичными чертами лица, который любуется миром как бы с высока, словно гордый орлан.

— Как ты себя чувствуешь?

— С тобой гораздо лучше. Без тебя на душе пусто как-то.

Боровский изрядно осмелел и не смущаясь выкладывал всё, что хотел. То через что он прошел ясно дало ему понять насколько скоротечна и непредсказуема жизнь, и что тратить её на сомнения высшая степень бесполезности. Поэтому без раздумий он потянул Наташу к себе и нежно поцеловал в губы. Отчего медсестрички даже завизжали. А само лицо Ульхины в этот момент было краснее некуда. Резкий жест со стороны Саши привел её в ступор, она попросту не успела ничего осознать, пока он не отпустил её. Неосознанно прикоснувшись пальцами к розовым губам, ещё больше покраснела.

— Постой! — остановил её Саша, когда она попыталась уйти в смущение. — Не уходи… Не прежде того, как дашь ответ на мои чувства.

— Мне сейчас крайне неудобно, ты застал меня врасплох… это подло, — произнесла она с непривычной ей детской интонацией. — Мне нужно…

— Если уйдешь, я расценю это как отказ, — решительно ответил он.

Наташа, занервничав, начала теребить платье, приговаривая:

— Это… это… ну-у…

Как бы не старалась не могла подобрать нужных слов. Тогда закрыв глаза, она сделала быстрый рывок в сторону Боровского и легонько поцеловала его, чуть коснувшись губ.

— Теперь я могу идти?! — спросила она властным тоном, уйдя не дождавшись ответа.

Боровский, ошеломившись, запоздало кивнул головой и рухнул на кровать в беспамятстве. Он прикрыл лицо подушкой, крича и кусая её, не в состоянии сдержать радости. «А жизнь то налаживается», — думал он.

Через некоторое время его выписали из госпиталя, сняв все бинты. В напоминание от этой истории остался лишь шрам, украшающий поясницу. Так Боровский вернулся домой, где продолжил свои привычные будни. Пусть временами, особенно в холодные ночи, угрызения совести терзали его, но он справлялся с ними. Сваливая всю вину на обстоятельства.

А тем временем был уже конец февраля.

Зима решила запомниться перед весной, оледенив все городские улочки. Саша и Градатский беседовали в гостиной, слушая как на улице свистит ветер, он бил по окнам второго этажа и разносил гул по всему дому. Они пили горячий чай на травах, который специально приготовила Марья Петровна из личных запасов. Для Градатского этот напиток был маленькой радостью, он скрашивал его бесконечно холодные будни. Второй такой радостью был камин, к которому он, улыбаясь, протягивал ноги. Он укутался в плед и жадно пил из чашки, обжигая язык, но ему это было совершенно не важно, пока горло пропитывалось теплом. Опустошив третью чашку, он недовольным тоном начал говорить:

— Зима совсем распоясалась!

Выдал, чихая. Он приболел — это поход в метель давал о себе знать, заметно ухудшив его здоровье, поэтому и внешний вид Градатского был еще более болезненным. Его мучала небольшая температура, а также хроническая бессонница, что превратила его тело в старую развалину. Саша напротив был полон сил. Столь долгий отдых пробудил в нём молодого юнца, желающего потешить себя чем-нибудь интересным. Вместе с Лазарем, который стал любителем балов, он посетил несколько встреч с утонченной питерской аристократией, где уже зарекомендовал Наталью как свою вечную пассию. Пусть она и стеснялась на них приходить из-за своей крайней бедности, Боровский всё равно водил её с собой, одевая в шикарные платья. К тому же, Ульхина стала более известна из-за недавних ролей, что ей посчастливилось сыграть на большой сцене. Поэтому приняли её тепло. Как Саша и обещал о неловкой истории, которая свела их вместе, весь столичный свет благополучно забыл. К этому конечно же приложил руку и Градатский. Лазарь по началу вёл себя более осторожно с Сашей, но со временем ситуация наладилась. У Лазаря было много вопросов, которые он никак не мог задать в силу разных причин: не то место, не те люди, не та доза алкоголя, с которой мог переборщить Боровский. Сейчас жизнь Александра Боровского приняла вид жизни самого обычного молодого дворянина, которых в городе было предостаточно.

— Согласен, — ответил Александр, также спрятавшись под одеялом. — Прямо перед весной, не ужас ли?

— Это бедствие! — выдал он. — Как же меня осточертел этот дикий холод. Сколько лет я не видел столь буйной зимы. Я устал вечно мерзнуть, я устал носить неудобную одежду, я устал с опаской высовывать носу из кровати, и как же я устал болеть! — жаловался чуть ли не крича.

— Тише-тише, — вступилась Марья Петровна. — Не надрывайте связки, а то горло ещё долго болеть будет.

Градатский виновато отвел глаза и замолчал, но лицо его так и источало недовольство.

— А зима весьма тепла нынче, — добавила она. — Просто Вы непривыкшие, Константин Григорьевич.

Он ни капли не удивился высказыванию тетки и лишь закатил глаза, ухмыльнувшись. Это было утро и Саше по обыкновению следовало идти на занятия, которые он уже частенько стал прогуливать. Решение явиться в альма-матер далось ему с трудом. Лишь, высунув острый нос за дверь, холодок обвил его, и мысль, что лучше бы ему остаться дома заиграла свежими красками. Однако сверлящий взгляд Петровны вынудил его покинуть тёплый, родное диван. Тут были бесполезны и просьбы, и мольбы, нянька была неумолима. И так Саша остался наедине с морозом, порывистый ветер сбивал его с ног, а снег попадал в глаза, отчего даже просто смотреть вперед было трудно. Он снова опаздывал на занятия, пусть и бежал как мог. Недавно, на одном из вечером за игрой в пикет, Лазарем передал ему, что на днях назначат нового преподавателя, вместо покойного Артём Давыдовича. Преступника, убившего его, уже поймали по горячим следам. Им оказался другой преподаватель университета с неким психическим отклонением. Боровский хотел успеть создать положительный образ перед новым человеком, чтобы жизнь его была хоть немного легче. Он влетел в аудиторию, но стоило всем его только увидеть, как прошлась волна перешептываний. Лица студентов внезапно осунулись, глаза смотрели из-под лба с долей испуга.

— А я грешным делом подумал, что и Вы, Боровский, на тот свет отправились, — смешливо произнёс Дюжев, сделав характерный жест: указал палец вверх.

К Сашиному удивлению его новым педагогом оказался Николай Николаевич, с которым он был в самых лучших отношениях. Боровский часто заглядывал к нему в маленькую коморку, где он хранил все свои книги, приборы и журналы. Там они придавались долгим разговорам о совершенно разных вещах. То Дюжев расскажет какую-нибудь историю из своего прошлого, где он работал в сыске, то Боровский поделиться впечатлением о раскрытом совместно с другом деле. Дюжев стал для Саши своеобразным образом наставника. Именно наставника, а не соперника, как это было с Градатским. Он старался брать с него пример, так как он казался ему эталоном морального человека. Дюжев встретил его лёгкой улыбкой и указал на парту.

— А почему нас учите Вы? — с удивлением спросил он.

— А почему бы и нет? — ответил Николай Николаевич. — Я знаете ли, Александр Александрович, силён во всех прикладных науках, и мои знания не ограничиваются одной лишь физикой, которую Вам бы подтянуть на самом деле… в этом семестре я чаще видел Вашего вечного товарища, — указал он на Лазаря, — что меня немного смущает, ведь мне прекрасно известен его образ жизни. А теперь, когда мы всё разъяснили, быть может, Вы порадуете нас и наконец сядете на своё место, — посмеявшись, произнёс.

Боровский, тихо удивившись, присел рядом с Лазарем. И спросил у него шепотом:

— Что это Дюжев имел ввиду, когда сказал будто думал, что я на тот свет поспешил.

Лазарь закатил глаза и выдал:

— Вот ты вроде бы вечно крутишься где-то по центру событий, но уверенно и вёртко уклоняешься от всех известий, — поразившись, сказал. — Не так давно один из студентов погиб… видимо из знатных, не иначе… полицейские вот бунтуют. Сегодня должны с каждым беседу провести… Ищут виновника… или того, на кого свалить проще будет. Поэтому умоляю будь осторожен со своим языком.

— Я тебе не ребенок, — возмущенно ответил. — Сам прекрасно понимаю, что к чему.

— Сильно сомневаюсь, — тихо произнёс Лазарь, чуя неладное.

К полудню полицейские начали опрашивать студентов, уводя их в какое-то складское помещение без окон. Лазарь и Боровский ожидали свой очереди, но ожидали её в пустой аудитории, куда пробрались без ведома преподавателей. Они любили так делать, когда хотели отдохнуть от суеты, в которую университет сейчас был погружен полностью. Учителя носились из угла в угол, нервно перешептываясь. Неприятная история коснулась их непосредственно, всё из-за ситуации с Артём Давыдовичем, пошатнувшей авторитет заведения. Доверие к преподавательскому составу пропало от слова совсем. Второй труп за несколько месяцев все сочли достаточно странным. Поэтому тут два друга предались беззаботной лени, обсуждая предстоящий бал.

— А я гляжу ты втянулся в светскую жизнь? — спросил Лазарь.

— К хорошему привыкаешь быстро. Пусть я и обещал дорогой маме особо не кутить, но свет последних событий позволяет мне немного отдохнуть.

— Верно подмечено. Как твои отношения с Натальей Васильевной? Цветет и пахнете?

— Не то слово. Я снял ей достойную квартиру, чтобы она больше не жила в прежних ужасных условиях.

— Не думаешь обвенчаться? — ехидным голосом спросил он, желая подколоть его.

Боровский порозовел и сразу видно смутился.

— Кхм, нам пока рановато думать об этом. Мне прежде стоит познакомить её с родителями, и что-то мне подсказывает, что они будут не в восторге. Скажут: «Это детская забава»… и найдут мне более пристойную, по их мнению, даму. Оно мне надо? Поэтому повременю я с этим вопросом. А что насчёт тебя и той леди, — остановился, вспоминая имя. — Екатерина, кажется.

— Ох, нашел ты что вспомнить. Я уже давно приглядываю за новой юной особой.

— Что так? Не уж то главного столичного ловеласа грамотно отвели в сторону?

— Напротив, — возгордившись, — форт сдался спустя пару выстрелов… но, к счастью, я вовремя понял, что характер её мне крайне не мил. Пришлось проститься.

— Эх, кабелюка же ты, Женя! — рассмеявшись, утвердил. — Так продолжишь перчатки реже менять будешь… Ух-х, чует сердце всех особ нам попортишь.

— Всех да не всех. Я просто не влюбился ещё… Понимаешь, Саша… не влюбился. Не повезло мне, как тебе.

— Ну ничего, ничего. Пусть ты и страшный как война, и душой похож подошву башмака… но и на такого дама сердце найдется.

— Эх… Вызвать тебя на дуэль что ли? Как считаешь? — размышляя, произнёс.

— Во мне и так уж дырок больше, чем Бог заповедовал, поэтому, пожалуй, отложим.

Оба расхохотались, и Лазарь лишь похлопал его по плечу с доброй улыбкой.

— Кстати о твоей ране, — внезапно серьезно заговорил Евгений. — Я никогда не спрашивал, но на самом деле это меня волновало. Как ты вообще попал в эту передрягу? Кто тебя втянул.

— Даже не знаю с чего начать…

Тогда Боровский рассказал всю историю с самого начала, с самой первой встречи с Градатским и вплоть до событий на кладбище. Женя его внимательно слушал, не перебивая, только изредка кивая головой.

— Понимаешь… вся эта дикая жизнь, расследования и прочее, это всё настолько меня втянуло, что я потерял меру. И вот к чему это меня привело.

— Вот оно как всё обстоит.

Лазарь очень сильно поразился всему рассказу. Теперь недостающие кусочки мозаики сложились в единую картину. Теперь он понял суть того холодного взгляда, который он уловил при деле с питерским каннибалом. Все сомнения развеялись, породив массивную почву для раздумий.

— А расскажи побольше про этого твоего Градатского.

В этот момент в аудиторию забежал запыхавшийся учитель.

— Вот вы где, оболтусы! Ну-ка живо на беседу с многоуважаемыми полицейскими!

Они не успели договорить и послушались приказа. Первым на беседу вошёл Лазарь и спустя порядка минут двадцати вышел с задорной улыбкой с фразой:

— Развлекайся.

Боровский вошел тут же. И тут же его нос поразил запах вековой пыли, от которой он чихнул. За столом сидел мужчина уже в возрасте, одетый по погоде: коричневое пальто, дешёвенькая меховая шапка и старые поношенные валенки. Сняв шапку, он протер платком лысину и им же потёр стекло замёрзших очков, сказав:

— Будьте здоровы, молодой человек.

— Благодарю.

— Представьтесь пожалуйста, — произнёс он вежливым старческим голосом.

Саша было хотел заговорить, но тут второй, более молодой сотрудник, нашептал старику на ушко:

— Это Александр Боровский.

— Боровский, — задумчиво прошептал он. — Значиться тоже авторитетный… не пойдет.

— Александр Александрович Боровский, — сказал Саша, решив настоять.

— Да-да, — улыбаясь, проговорил он. — Мы Вам зададим пару вопросом и ступайте к миру.

Они спросили у него по стандартному протоколу: «Знаком ли? Где был? Что делал?». Погибшего студента звали Петром. Ответы им были не важны, так как, узнав, что перед ними человек из знатного рода, допрашивать или обвинять им было просто не интересно. Тогда Боровский сам проявил инициативу, не сдержавшись.

— А у Вас есть идеи что произошло?

— Идеи? — произнёс старик, чуть задумавшись. — Ну, есть у нас одна.

— Так это убийство? — взволнованно спросил.

— Это мы и собираемся выяснить! — не менее взволнованно ответил. — Ведь согласитесь, что парень из знатного рода не мог так глупо умереть.

— Глупо? — в недоумении спросил он.

— Забудьте-забудьте. Я лично считаю, что скорее всего случилось убийство нежели что-то другое.

— А можно поподробней.

Тот взволнованно выложил ему всё, как на тарелочке. Было видно насколько сильно этот вопрос волновал его, как сильно он цеплялся за каждую возможность подтвердить свои догадки. Боровский сразу же принялся строить различные теории и догадки.

— Многоуважаемый господин, — начал говорить пожилой полицейский. — судя по докладу экспертизы отравился… каким ядом, пока неизвестно… всё еще изучают, — добавил он. — Скончался он дома, прямо на кровати, возможно, во сне, хотя служанки утверждают, что в это время суток он должен был ещё бодрствовать. По рассказам студентов и его близкого окружения, ему уже в школе не здоровилось, а после обеда он вовсе ходил весь бледным, как смерть. Следствие ещё ведется, пусть нас изрядно стопорят.

— Стопорят? Как можно… А Романа Владимирович этим делом не занимается случаем?

— Молотин то? Удивлен, что Вы знаете его… Обычно Ваши круги с ним дело не имеют. Нет, он такие дела не любит… он у нас любит проблемы более земного масштаба.

«Что это значит?», — подумал Боровский, но не стал уточнять.

Они еще немного побеседовали и Боровского отпустили. Но Саша самолично решил заняться расследованием. Он ощутил то самое живительное напряжение, которое побуждает его к действию. Чуть подсуетившись, он в-первую очередь проверил расписание и выяснил, что на первой лекции в восемь часов утра группа, в которой состоял погибший студент, наглядно изучала яды. Александра это заинтересовало. Просмотрев все экземпляры яда и полистав книжку с их описанием, он обнаружил, что среди представленных в аудитории ядов был один, который действует не сразу, а на протяжении всего дня. «Быть может, отравили им», — рассудил Саша на скорую руку. На время этой лекции все делились на группы, и Боровский стал расспрашивать о группе, которая работала с этим ядом. Среди них Петра не было, но выявить потенциального преступника не составило особого труда. По мнению Саши, им мог оказаться один из друзей Петра, или, вернее выразится, его шестёрка, которым помыкали, как только могли.

«Возможно, это и послужило мотивом для убийства».

Боровский не строил длинных и сложных логических цепочек, а смотрел на ситуацию, как на водную гладь, не взирая в её глубь. Это показалось ему излишним для такого пустяково дела. Он решил узнать или точнее подгадать идеальный момент, когда могло совершиться преступление. И он его нашёл. Это было не так трудно. Он рассудил, что во время обеденного перерыва, после третий лекции, подлить в еду яд было бы лучшим вариантом.

«Всё сходиться! — воскликнул он в уме. — Он выкрал немного отравы во время занятия и решил отомстить мученику из-за старых обид… и на обеде план пришёл в исполнение. Это самый разумный исход, но требуется куда больше доказательств… пока это всего лишь догадки».

Он поспешил высказать свои мысли тому старичку полицейскому, которые ещё какое-то время крутился в университете. Услышав мнение Боровского, он был несказанно рад.

— Кхм, мы найдём достаточно улик и проведём более тщательный допрос. А уже после проведёт суд над виновным, — гордо проговорил он.

Саша обрадовался тому, что смог помочь правосудию. А полицейский в свою очередь, ухмыляясь добавил:

— Ну, слава Богу всё правильно разрешилось.

Боровский был невероятно горд собой, ведь его прошлая ошибка с Беспутниковым, его неосторожность, ранее беспокоила его. Прошло несколько дней, и всё шло как всегда: размеренно и скучно… Тогда Саша ещё не знал, чего стоила это размеренность.

В очередное утро Боровский явился на лекцию, где его встретил уже суровый взгляд Дюжева. Тот был явно рассержен чем-то, и Саша сразу это подметил.

— Александр Александрович, можно Вас попросить прогуляться со мной до кафедры, — сказал он. — Мне понадобиться Ваша помощь. Остальные ждите нас.

Они вышли, но вместо кафедры он провёл Боровского на улицу, в университетский садик, заведя в какой-то нелюдимый переулок. Этот закоулок был спрятан от назойливого взора с окон заведения и дойти до него можно было только через протоптанную дорожку, которая шла мимо вымощенных тротуаров. По которой ходило не так много людей, иначе был она выделялась гораздо лучше, а не сливалась со снежной гладью. Всю дорогу Николай Николаевич был угрюм, Саша даже не пытался расспросить его, так как был весьма встревожен поведением преподавателя. Не понимая ситуации, он покорно следовал за ним. Остановившись в этом переулке, Дюжев огляделся, тяжело вздохнул, и, нахмурив брови, размашисто ударил Боровского по лицу, да так сильно, что он свалился скатившись по кирпичной стене, вниз. Одним ударом он разбил ему губу, а после, на бушующих эмоциях, было хотел повторить, но сдержался. Саша был в шоке от внезапности, он не был в состоянии даже встать. Каждый раз как пытался, руки скатывались со стены, как по льду. Не было испуга в его взгляде, а лишь кричащий вопрос.

— За что?!

Дюжев ответил сердитым молчанием, его глаза лишь блеснули ярким гневом.

— Ты хоть знаешь, что ты натворил?! — почти крича, спросил он.

Боровский поднял бровь, удивившись.

— Я уверенно могу заявить, что ничего такого, за что меня можно было бы ударить, не совершал, — уверенно заявил он и встал.

Боровский был немного выше оппонента, так как с их первой встрече прибавил в росте. Его плечи также стали шире, как и сама шея. А фигурой он всё больше напоминал своего отца, Александра Сергеевича. Они уперлись в лбами, будто рогами, и зло смотрели друг другу в глаза. Боровского эта несправедливость на его счёт сильно разозлила, иначе бы он не стал так распаляться. Как минимум точно не перед Дюжевым. Можно смело заявить, что он больше не тот пугливый парнишка, который приехал в столицу со своей нянькой, и уж точно не тот, кто пугался ходить по темным улицам и общаться на них с не менее темными людьми.

— Глупый мальчишка! Не будь так смел в своих словах! — выдал Дюжев.

— Объяснитесь сейчас же! — также громко потребовал он.

Дюжев достал из кармана бумажку и всучил её ему в руки. Саша фыркнул и прежде чем прочитать вытер кровь с губы, сложенным платком. Это манерность ещё больше раззадорила Дюжева, он отвёл голову в сторону, поправив пальто. Этим листом бумаги оказалось судебное постановление, дата вынесенного приговора, которого стояла на вчерашнее число, а сам приговор был аккуратно вычерчен на последней строчке: «Казнить через повешенье». Прочитав имя несчастного, Боровский немного вздрогнул, а когда дошёл до строк: «Обвиняется в преднамеренном убийстве [Фамилия] Петра [Отчество]», и вовсе заробел. Но больше поразила следующая строка: «Приговор привести в исполнение сразу после заседания». Он старался не показать страх в лице, но елозящий в руках лист нагло раскрыл его. В его голове сейчас творился настоящий хаос, он постиг истинный ужас, который не сравниться ни с чем, что он видел прежде. Он хуже трупов и гораздо хуже страха за свою жизнь. Это ужас чувства, когда приходит осознания того, что чья то жизнь оборвалась по твоей вине.

Боровский как заколдованный смотрел на черные буквы, наверное, старясь прочитать в них что-нибудь другое.

«Почему же я плачу?»

Боровский рухнул коленями на снег и не смог сдержать слёз.

— Он… он-н не должен был… не должен… Почему!? — обратился он к Дюжеву.

— Рыдаешь? — спросил он. — Ну, рыдай, рыдай… Всё-таки ты ведь убил его.

— Что?!Нет… нет… не-еет! — крикнул он. — Вы лжете! Как Вы можете? Грязный, — он встал, взяв Дюжева за шкирку, — подлый лгун!

Дюжев без проблем освободился, оттолкнув его к стене. Тот же в растерянности продолжал говорить, глотая слёзы:

— Я не знал… я не думал, что так случится. Я не хотел этого! Я лишь хотел помочь… — жалобно проскулил. — Я не думал, что его повесят, не думал…

— Ах, он думал! Смотрите, честной народ, великий сыщик Александр Боровский просто не подумал. Я вот что Вам скажу, Вы слишком много думаете, — сказал он, ткнув пальцем ему в лоб. — А знаете, Боровский, что в этой истории самое грустное… не то, что молодой, талантливый студент окончил жизнь плахой… нет, вовсе не это. Знаете, Боровский?… Самое обидное, что молодой, талантливый студент окончил жизнь плахой просто так. Просто потому, что Вы, Боровский, видите ли так подумали… вернее не подумали.

На этих словах Боровский ещё больше впал в смятение.

— Что Вы несете? Как? Да, Вы нагло лжёте мне! Ведь он… ведь он… убил. Полиция нашла улики против него. Справедливость…

— Ничего полиция не искала! — оборвал он. — Им был нужен лишь тот, на кого было бы удобнее свалить всю вину. И Вы дали им этого человека, всё красиво обрисовав. Я поражаюсь Вам, в каком мире Вы живёте?! В мире добрых и справедливых полицейских? В этом мире нет справедливости, Боровский, её убили люди…и давно. Неужели, Вам, что чуждо понятие дворянская гордость? Этот идиот сам отравился! — выкрикнул Дюжев. — И так как дворянскому отпрыску не позволено так умирать, то ему искали убийцу.

— Этого не может быть. Вы просто издеваетесь на до мной.

— Боровский, как Вы думаете какая глупая идея была у тех полицейских. Так вот я Вас просвечу… Эта идея заключалась в том, что он сам по глупости отравился. А знаете кто подкинул им эту идею? Не знаете… как уж Вы так всезнающий Боровский. Это был я! Как только я узнал об этом инциденте, я решил час взяться за дело. Сходив к нему домой и осмотрев тело, я выяснил, что этот дурак попросту плевал на правила гигиены… он не помыл руки, Боровский. После лекции с ядами он так и не помыл руки и дома во время трапезы отравился. На его руках и губах остались следы яда. Если бы Вы не строили догадки, а осмотрели тело, то выяснили этот момент. А вместо этого Вы просто на просто придумали интересную, но пустую историю.

— Но он же обедал и ему было плохо после этого.

— Да, ни черта он не завтракал! — он постоянно говорил на эмоциях, в отличии от Градатского. — Ему было плохо ещё с утра. Он переел, вот его и мутило. Если бы Вы задавали его окружению нужные вопросы, то узнали бы это.

— Как?.. то есть выходит, — со страхом произнёс он.

— Да! Вы послали на смерть ни в чём неповинного человека! А теперь уходите с глаз моих долой, не хочу видеть Вашу рожу!

Он замолк, по его виду было видно, как ему горестно. В глазах отчетливо виделась ярость, ярость, сжигающая фигуру Боровского на костре.

— Знаете, Боровский, — внезапно заговорил он ещё более грустным голосом, — когда я, впервые, увидел Вас, я подумал: «Вот из этого парня явно выйдет толк». Вы были как лучик света в этой аморальной тьме. Я видел в Вас те самые принципы, ту самую детскую наивность, не испорченность, веру в то, что всегда торжествует добро. И я тоже хотел верить вместе с Вами, я думал Вы сможете изменить людей, если Вас направить в верное русло… Но оказалось Вы такой же, как и все… Вы лишь играетесь, лишь горделиво опрокидываете гриву. Оттого Ваше существование мне противно. Такие как Вы разве имеют право жить.

Он с лицом, наполненным отчаянием, оттого что не смог уберечь невинную душу от рук проклятых, вернулся в университет, на лекцию. А Боровский сидел и не мог осознать своего греха. Не выдержав наплыва чувств, он побежал домой, побежал, что есть мочи, скрипя зубами и вытирая вновь и вновь накидывающиеся слёзы. Только представьте мысли человека, ценившего жизнь больше, но осознающего, что чья-то жизнь оборвалась по его вине. Саша твердил себя, что не виновен, но в голове лишь слышались отголоски: «Я убийца».

Начиналась буря и тёмный силуэт пробегал мимо прохожих, сбивая их с ног и падая сам, но всё равно продолжал бежать дальше. Словно дьявол он проносился по улицам. Точно… дьявол, что молит о прощение за грех. Дома его встретил Градатский. Увидев измученное лицо друга, он ощутил страх, который пробежался по его спине. Боровский подошёл к крыльцу и виновато поднял голову.

— Константин Григорьевич… Костя… я не хотел… Я Вам клянусь! — прокричал он, рыдая и захлёбываясь от слёз.

— Тише-тише, — проговорил Градатский. — Войдите в домой не стоит мёрзнуть.

Он провёл его в гостиную и посадил на диван, Марья Петровна тоже хотела подойти, но Градатский отозвал её. Саша весь трясся не то от холода, не то от паники.

— Александр Александрович, расскажите, что произошло? — успокаивающе попросил он.

— Из-за меня погиб человек… опять, — последнее слово он произнёс с особенной горестью.

— Что Вы говорите? Прошу, понятнее изъясняйтесь. Какой ещё человек?

— Если быть кратким… то я влез в полицейское расследование и своими действиями переложил вину на невиновного… из-за чего тот умер…

— Прошу более подробно.

Боровский рассказал всё как на духу, не утаив ничего. Градатский же выслушал нелёгкую историю и произнёс следующие слова:

— Я Вас понимаю, Боровский, понимаю, как никто другой. Понимаю, как человек сам сталкивающийся с таким в своей практике. И я Вам скажу такую вещь: Вы не виноваты…

Эти слова сразу ударили в сердце юноши.

— Вы не виноваты, — продолжил Градатский. — Вы всего лишь желали помочь, верно? В смерти того юноши виноват лишь тот полицейский. Это он поставил ему смертный приговор, а не Вы… Вы не должны никого слушать, если кто-то против значит он не прав, значит он против Вас.

От слов Градатского юному Боровскому не стало легче, а лишь наоборот смятение ещё сильнее окутало душу.

— Вы как всегда сладкоречивы. Но почему мне только хуже от Ваших слов.

Градатский удивился, так как раньше его слова всегда могли его успокоить. «Сначала ты не испугался меня, а теперь и вовсе глух к моим словам. Что же произошло?»

— Я теперь не доверяю Вашим взглядам. Не после всего произошедшего. Для Вас жизнь человека всего лишь некая вещь, я прав? Она не ценна, по крайнее мере не ценнее любой безделушки, что есть в мире. Так Вы рассуждаете. Вы говорите я не виноват, но слышать эти слова от человека, что хладнокровно убивал… ни капли не внушает спокойствия. Я привык к тому, что Вы холодный человек, Градатский, но я считал, что Вы хотя бы будете в смятении после того как убили человека. Но я вижу, даже по Вашему лицу сейчас, по-Вашему омерзительно спокойному лицу, что Вам всё равно. И было всё равно тогда, когда Вы его убивали. Признайтесь мне, что мои чувства Вам не поняты и что Вам плевать на них.

Градатский отвел взгляд и встал с дивана, собираясь уходить на второй этаж.

— Вы точно подметили, что я скуп на эмоции, — начал он. — С детства мне внушали, что проявление эмоций есть слабость, которую нужно искоренить. За каждую слезу, за каждый блеск в глазах, за каждое неконтролируемое движение лица… я был наказан, я был наказан за бытие человеком. Меня превратили в бездушную машину, которое настолько далека от человека, что не способна даже понять его. Я ненавидел своего деда, того, кто сделал это со мной. В детстве я поклялся не стать таким как он, не стать его виденьем идеального человека. Но увы….. Я ничего не чувствовал, когда убивал Беспутникова И да, я не понимаю Вашей боли сейчас, а успокаиваю лишь через манипуляцию. Но мне не плевать на Вас… просто это всё, что я могу сделать.

Боровский поразился искренностью его слов. В тот момент впервые Градатский рассказал о себе нечто важное, нечто что не говорил никому прежде. Впервые он показал человека внутри себя, человека без маски. И этот человека был пуст.

— Простите, — произнес Саша. — Я сказал эти с горяча… не в серьез.

Градатский легко улыбнулся и поднялся наверх.

Боровский же ушёл в свою комнату и пролежал там весь день и всю ночь. Он прокручивал в своей голове слова Дюжева и Градатского и старался определить верные, но как бы он долго не думал, не мог принять свою вину и свою невиновность. Боровский прошёл через все круги ада, он изувечил свою душу. Он винил себя за смерть Беспутникова, за Градатского, которому пришлось убить человека, за свои слова, обидевшие друга… и наконец в его голову ударила мысль, нашлось решение, которое он и его сердце приняли.

На утро измученный он ушёл из дома. Он встал раньше всех, раньше Марьи Петровны, раньше Градатского, раньше Санкт-Петербурга. Он шёл как в тумане, его глаза устали плакать и просто были красными. Боровский стоял перед дверью дома, где никогда не был, но знал кто там живёт. Он вяло ударил три раза по двери, и она отворилась. На пороге стоял Дюжев, он, слегка удивившись, впустил юношу. Квартира была небольшая, вся заполненная книгами и стопками бумаг, а в углу стояло занавешенное зеркало. Это был скорее кабинет, нежели квартира. В углу под завалами книг виднелась кровать, а посреди комнаты стоял стол, также заваленный вещами. Дюжев сел за него и, закинув ноги на стол, фыркнул.

— И зачем пожаловал? Просить прощение? Так оно мне не нужно…

— Мне не за что просить прощение, Николай Николаевич… Я не виновен.

Дюжев удивился его словам, он скинул ноги со стола и уже сжимал кулаки, тогда Боровский продолжил:

— Я не виновен, но признаю, что это мой грех, и расплачиваться за него тоже мне.

— Чушь! — возмутился Дюжев. — Если ты не виновен, то о каком грехе может идти речь?!

— Это не чушь! — крикнул Боровский. — Я не виновен в том, что случилось, но я понимаю, что этот грех лежит на мне. Я желаю искупления.

— Желаешь искупление значится? Иди в монастырь и молись за упокой его души. Больше мне нечего тебе сказать, — ответил он, махнув рукой. — Уходи.

— Я хочу жить, — утвердительно сказал Боровский. — Я не хочу всю жизнь проторчать в монастыре, обритым.

— Тогда как же ты собираешься искупить грех? Ответь мне?

— В обмен на те жизни, что были отняты по моей вине, я спасу сотню. Тем же способом, что убил одного, я собираюсь помочь другим.

Дюжев увидел блеск глаз юнца, что так нагло толкал абсурдную речь прямо перед его носом. Он понял, что Боровский не шутит и действительно готов исполнить задуманное, но не мог простить содеянного. Однако он также не мог оставить гнить растерзанную душу Боровского, которым двигало желание достичь справедливости во всём, он жаждал баланса.

— У тебя ничего не выйдет, лишь ещё больше убьёшь.

— Вы правы! Поэтому Вы научите меня. Вы научите меня, как спасать жизни, — в этот момент Боровский горел яростным пламенем решимости, которое словами было уже не погасить. — Дюжев, Вы мне поможете?

— Наглый же ты парнишка…

Дюжев лишь тяжело вздохнул и, почесав затылок и задорно улыбнувшись, ответил:

— Почему твои руки так сильно трясутся?.. — спросил Беспутников, вглядываясь глаза Градатского, что навис над ним. Он приставил острие ножа к его горлу, и капля крови уже стекала по шее. Они были окружены свистом метели и шелестом веток, но оба ощущали лишь тишину. Мир вокруг замер. Градатский сглотнул комок в горле, смотря в чужие удивлённые глаза. Он завис над ними, не в состоянии двинуться.

— Так значит, он был прав, — продолжил говорить Беспутников. — Вы прежде и правда не убивали…

На этих словах Градатский дрогнул, а вместе с ним дрогнул и кинжал.

— Забавно это всё, Константин Григорьевич. Я думал, что убить для Вас так же просто, как позавтракать. Но видно ошибся. Давайте я помогу Вам.

Он взялся за его руки и вновь приставил кинжал к своей шее.

— Что ты делаешь? — взволнованным голос произнёс он.

— Мне в любом случае не выжить… так хоть позвольте мне… сломать Вас.

Произнёс он и за мгновение руками Градатского порезал себе сонную артерию.

— Нет! Нееет! — прокричал Градатский. — Что ты натворил?!

Брызнул поток крови, и он умер, растекаясь в улыбке. Градатский в нервном припадке пытался остановить кровь рукой, но всё это было бесполезно. Но всё равно он делал это в какой-то слепой надежде. Тогда он повалился на снег, остолбенев как никогда. Он взглянул на свои окровавленные руки и ухватился за голову, запачкав и лицо, и волосы. За двадцать пять лет Константин Градатский ни разу не убивал человека. И впервые за последние пять лет он проронил слезы.