«Предком Чингис-хана был Борте-Чино, родившийся по изволению Вышнего Неба, – говорится в “Сокровенном сказании монголов”. – Супругой его была Гоа-Марал. Явились они, переплыв Тенгис (внутреннее море). Кочевали у истоков Онон-реки, на Бурхан-халдуне, а потомком их был Бата-Чиган…»[2]. «Сказание» было написано в XIII веке, на пике славы Завоевателя Вселенной, и ко многому, сказанному в этой хронике, нужно относиться критически. Разумеется, Великому Хану подобало иметь небесное происхождение, однако нас больше интересуют не далекие небесные корни Тэмуджина из рода Борджигин[3], а его более близкие предки.

Отец Тэмуджина Есугей приходился внуком Хабул-хану, объединившему в первой половине XII века бо`льшую часть монгольских племен. «Всеми Монголами ведал Хабул-хаган», – говорится в «Сокровенном сказании монголов». Объединенные племена смогли успешно отразить интервенцию чжурчжэньского[4] государства Цинь и в ответ совершили опустошительный рейд по циньским землям. Некоторые историки склонны говорить о «государстве Хабул-хагана», но правильнее называть созданное им объединение «племенным союзом», поскольку для государства обязательно наличие единого аппарата управления и единого порядка на всей территории.

Читаем «Сказание» дальше: «После Хабул-хагана, имевшего семерых сыновей, всеми Монголами стал ведать, по слову Хабул-хагана, сын Сенгун-Бильгея, Амбагай-хаган, хотя Хабул-хаган имел собственных семь сыновей». К сожалению, мы так никогда и не узнаем, почему Хабул-хан передал власть не кому-то из своих сыновей, а троюродному брату. Но можно предположить, что причина крылась в авторитете Амбагай-хана. Правильнее было бы говорить не о передаче, а о переходе власти к наиболее влиятельному представителю знати. Для нашей истории эта передача власти «по горизонтали» важна тем, что сыновья Хабул-хана и их потомки не имели особых преимуществ перед другими представителями монгольской знати. Да и вообще после смерти хана-объединителя союз племен начал распадаться, как это часто бывает.

Есугею было далеко до славы своего деда, но, благодаря своему авторитету, он сумел собрать вокруг себя несколько племен. О достоинствах Есугея можно судить хотя бы по тому, что в летописях и преданиях его называют Есугей-багатуром[5].

Историю женитьбы Есугея современные сценаристы сочли бы невероятно романтичной, но знатоки монгольских традиций не найдут в ней ничего особенного – такое часто случалось. «Охотясь однажды по реке Онону за птицей, Есугай-Баатур повстречал Меркитского Эке-Чиледу, который ехал со свадьбы, взяв себе девушку из Олхонутского племени, – сообщает “Сказание”. – Заглянув в возок и поразившись редкой красотой девушки, он поспешно вернулся домой и привел с собой старшего своего брата, Некун-танчжия, и младшего – Даритай-отчигина. В виду их приближения Чиледу испугался, но под ним был скакун Хурдун-хуба. Хлещет он своего хуба по ляжкам, старается скрыться от них за холмами, но те втроем неотступно следуют за ним по пятам. В то время, когда Чиледу, объехав мыс, вернулся к своему возку, Оэлун-учжин говорит ему: “Разве ты не разгадал умысла этих людей? По лицам их видно, что дело идет о твоей жизни. Но ведь был бы ты жив-здоров, девушки же в каждом возке найдутся, жены в каждой кибитке найдутся. Был бы ты жив-здоров, а девицу-жену найдешь. Придется, видно, тебе тем же именем Оэлун назвать девушку с другим именем. Спасайся, поцелуй меня и езжай!”. С этими словами она сняла свою рубаху, и когда он, не слезая с коня, потянулся и принял ее, то из-за мыса уже подлетели те трое. Пришпорив своего Хурдун-хуба, Чиледу помчался, убегая от преследования вверх по реке Онону».

Трое знатных борджигинов отбили у знатного меркита[6] Чиледу девушку из рода олхонут – эка невидаль! Отдадим должное девушке – поняв, что положение ее мужа безнадежно, она приняла единственно верное решение, посоветовав ему спасаться бегством в одиночку. Братья поступили благородно – удовольствовались только девушкой, не позарившись на коня Чиледу, который явно был очень хорош, иначе бы не упоминался в летописи по имени. Союз Есугея и Оэлун выглядел гармоничным, поскольку род олхонут был ветвью крупного племени кунгиратов,[7] с которыми род борджигин находился в хороших отношениях, – и те и другие вели свое начало от одного корня. По принятым в степи правилам любая обида требует возмездия, причем возмездие может быть гораздо сильнее обиды. Однако расклад сил на тот момент был таков, что меркиты не рискнули выступать против Есугея (мало ли на свете девушек!), но обиду запомнили.

«От Оэлун-учжины родилось у Есугай-Баатура четверо сыновей: Темучжин, Хасар, Хачиун и Тэмуге, – говорится в “Сокровенном сказании монголов”. – Родилась и одна дочь, по имени Темулун. Когда Темучжину было девять лет, то Чжочи-Хасару в это время было семь лет, Хачиун-Эльчию – пять лет, Тэмуге-отчигин был по третьему году, а Темулун – еще в люльке».

Хасар, он же Джочи-Хасар, станет самым верным сподвижником Тэмуджина-Чингисхана. Великие заслуги Хасара будут отмечены правом правления, которым Чингисхан наделит его потомков. Потомки прочих братьев великого завоевателя таким правом не обладали. Большой пользы потомкам Хасара от этого не выйдет, поскольку родичи-чингизиды будут всячески подчеркивать свое превосходство над ними, но факт есть факт и кое-где, изредка, хасариды смогут править (как, например, Тога-Тимур в Табаристане)[8]. Вторая жена Есугея, которую звали Сочихэл, родила двоих сыновей – Бектера и Бельгутея.

Дела отцов возвращаются к сыновьям, и это не красивые слова, а чистая правда. В свое время Есугей поддержал правителя кереитов[9] Тогорила в борьбе против его дяди. Дядя сверг племянника, но с помощью Есугея Тогорил смог вернуть себе власть. Настанет время, и Тогорил окажет поддержку Тэмуджину.

Крайне удачным поступком Есугея стало заключение брака Тэмуджина с Борте, дочерью Дэй-сечена, одного из кунгиратских вождей. Предание гласит, что Есугей остановился у Дэй-сечена, когда поехал подбирать сыну жену, увидел красавицу Борте и решил, что продолжать поиски нет смысла. В принципе, Есугей мог найти своему сыну и более знатную жену, поскольку на тот момент он пребывал в зените своей славы и сила его была велика, но сложилось так, как сложилось, и время показало, что выбор был сделан исключительно верно. Во-первых, Дэй-сечен не отказался от данного слова, когда Есугея уже не было в живых, а его вдовы и дети жили в нужде. Во-вторых, Борте стала Тэмуджину не только хорошей женой, но и мудрой советчицей. «Не знаешь, кому довериться – доверься жене, а если не можешь довериться жене, то кому ты можешь довериться?» – говорят монголы.

По обычаям монголов юный зять может остаться жить у своего тестя. Так и произошло с девятилетним Тэмуджином. Оставив сына у Дэй-сечена, Есугей поехал обратно, но встретил по пути своих заклятых врагов татар[10], которые вероломно его отравили. Есугей успел доехать до стойбища живым и приказать, чтобы Тэмуджина вернули обратно, что и было сделано. С датировкой событий есть определенные проблемы, но большинство исследователей сходятся на том, что Есугей-багатур умер в 1176 году.

«Оэлун-Учжин[11] мудрой женой родилась, – говорится в “Сказании” о матери Тэмуджина. – Воспитывая своих малых детей, крепко прилаживала рабочую вдовью шапочку, коротко поясом платье подбирала, бегала по Онон-реке[12] и вниз и вверх, по зернышку собирала с диких яблонь и с черемухи, день и ночь кормила. Смелая… от роду мать-учжин, пестуя своих благословенных детей, брала с собой лыковое лукошко, копала коренья судуна и кичигине[13] и кормила. У матери-учжин черемухой да луком вскормленные дети доросли до ханского достоинства».

Про черемуху да лук – это не преувеличение. После смерти Есугея власть над племенем тайчиутов перешла к его дальнему родственнику нойону[14] Таргутай-Кирилтуху. Родство не помешало Таргутай-Кирилтуху бросить на произвол судьбы вдов Есугея вместе с их детьми. Скорее, наоборот – Таргутай-Кирилтух предпочел бы, чтобы они умерли с голоду (и надо сказать, что вероятность такого исхода была высока).

Казалось бы, в столь сложной ситуации братьям следовало крепко держаться друг за друга, но однажды Тэмуджин с Хасаром убили Бектера, якобы за то, что он постоянно отнимал у них добычу. Так, во всяком случае, объяснял свой поступок сам Тэмуджин, но можно предположить, что настоящая причина убийства была весомее детской обиды. Не исключено, что Бектер тайно поддерживал связи с Таргутай-Кирилтухом или же соперничал с Тэмуджином за власть в семье. Обстоятельства убийства Бектера изложены в «Сокровенном сказании монголов» следующим образом: «Бектер в это время стерег на холме девять соловых меринов. Темучжин подкрался к нему сзади, а Хасар – спереди. Когда они приблизились, держа наготове свои стрелы, Бектер обратился к ним с такими словами: “Думаете ли вы о том, с чьей помощью можно исполнить непосильную для вас месть за обиды, нанесенные тайчиудскими братьями? Зачем вы смотрите на меня, будто я у вас ресница в глазу иль заноза в зубах? Чего же стоят такие рассуждения, когда у нас ‘нет друзей, кроме своих теней, нет хлыста, кроме скотского хвоста’. Не разоряйте же моего очага, не губите Бельгутая!”. С этими словами он покорно присел на корточки. Темучжин же с Хасаром тут же в упор пронзили его выстрелами спереди и сзади и ушли».

Убийство Бектера стало удобным предлогом, позволившим Таргутай-Кирилтуху схватить Тэмуджина и сделать его своим пленником. В течение некоторого времени будущий повелитель Вселенной таскал на шее деревянную колодку-кангу[15] и жил на положении раба. Вообще-то, для полного спокойствия, Таргутай-Кирилтуху следовало бы убить всех сыновей Есугея, тогда бы он мог спать спокойно, не боясь мести с их стороны, но, видимо, сделать это не позволяли обстоятельства – как-никак, Тэмуджин и его братья были правнуками Хабул-хана и сыновьями уважаемого багатура. Но не было ничего особенного в том, что предводитель тайчиутов, к которым относился и род борджигин, наказывает парня за убийство родного брата.

Улучив момент, Тэмуджин бежал, и история его побега весьма показательна. Она свидетельствует о том, что великий завоеватель смолоду умел располагать к себе людей и подчинять их своей воле (это две стороны одной монеты). Сбежавший Тэмуджин спрятался в реке, используя деревянную колодку в качестве поплавка. Его заметил некий сулдус[16] по имени Сорган-Шира. Заметил, но не выдал, а когда Тэмуджин вылез из реки и явился к нему в юрту, то помог снять колодку и спрятал беглеца, рискуя своей жизнью и жизнями членов семьи. В то время Тэмуджину нечем было платить за помощь и приют, Сорган-Шира помогал ему из чисто человеческих побуждений. Но придет время, и Чингисхан, который никогда ничего не забывал, сделает Сорган-Ширу нойоном-тысячником, то есть возвысит его до знатного положения и даст под начало тысячу воинов. А сыновей Сорган-Ширы Чилауна и Чимбая хан назначит командирами своей личной гвардии… Если вы слышали о династии Чобанидов, некоторое время правившей в Южном Азербайджане, то знайте, что Чобаниды были потомками Чилауна.

Другой пример – когда Тэмуджин явился к Дэй-сечену, тот не стал отказываться от данной когда-то клятвы, а отдал преследуемому бедняку свою дочь. Более того, в качестве свадебного подарка Тэмуджин получил от родителей жены роскошную шубу из черного соболя. Столь дорогой подарок подчеркивал их хорошее отношение к зятю, давал понять, что Борте отдана не только по данному когда-то слову, а по расположению. Шуба, к слову будь сказано, сослужила Тэмуджину хорошую службу – он передарил ее кереитскому правителю Тогорилу, в поддержке которого сильно нуждался. «В благодарность за черную соболью доху объединю твой разъединенный улус», – пообещал Тогорил и сдержал свое слово. Так добро, сделанное Есугеем, вернулось к его сыну.

Зло тоже имеет обыкновение возвращаться. В отместку за давнее похищение Оэлун меркиты украли Борте, которая сделалась женой Чилгэра-боко[17], младшего брата Чиледу (самого Чиледу к тому времени уже не было в живых). Благодаря покровительству Тогорила, Тэмуджин к тому времени успел приобрести определенное влияние среди соплеменников, но тем не менее решить проблему самостоятельно он не мог – снова пришлось обращаться к хану кереитов, для которого меркиты давно уже были словно застрявшая в горле кость. Нашелся и еще один союзник – предводитель племени джадаран Джамуха, друг детства и анда[18] Тэмуджина. Джадаран не входило в число наиболее влиятельных племен, но амбиции его предводителя были весьма велики, однако об этом будет сказано чуть позже. Объединенными усилиями удалось разгромить меркитов и вернуть Борте, которая спустя положенный срок родила своего первенца Джучи. Тэмуджин признал Джучи своим сыном, но «меркитское пятно» легло на всех джучидов, которых родичи нет-нет да и попрекали их сомнительным происхождением.

«При дружественной помощи моего хана-отца и Джамухи-анды, умножаемые в силе Небом и Землей… мы, мужам меркитским в возмездие, в воздух обратили лоно их, ущербили печень у них; в воздух обратили и ложе их, искоренили и родню их мы. А именье их мы сберегли себе». Эти слова Тэмуджина сохранены в «Сокровенном сказании монголов».

Совместная борьба против меркитов укрепила дружбу между Тэмуджином и Джамухой настолько, что они стали кочевать одной ордой. Однако идиллия длилась недолго – вскоре Тэмуджин отделился и создал свой улус, причем многие из вассалов Джамухи последовали за ним (это произошло между 1186 и 1190 годами). На тот момент Тэмуджин и Джамуха были примерно равны по статусу и влиянию, так что нельзя говорить о переходе нойонов от слабого предводителя к сильному. Суть происходящего заключалась не в силе, а в харизме и поведении. Тэмуджин был справедлив, щедр и, несмотря на свое знатное происхождение, совершенно незаносчив. Эти качества многого стоят и по отдельности, но вместе они превращаются в мощный магнит, притягивающий людские сердца. Удачливость в военных предприятиях тоже имела большое значение, но оно не было определяющим, главным достоинством Тэмуджина была справедливость.

О Чингисхане можно сказать все что угодно. Он был злопамятным и жестоким сыном жестоких времен, когда никому ничего нельзя было прощать. Но он всегда оставался справедливым (в рамках собственных понятий о справедливости) и никогда не наказывал никого без вины. Человек, исполнявший повеления и установления хана, жил под его властью спокойно, зная, что никто не сможет его обидеть, ибо его опекает хан. Это главный секрет Чингисхана, все прочее вторично.

В тридцатилетнем возрасте (или около того) Тэмуджин был провозглашен Чингисханом, повелителем монголовв. Впоследствии состоится еще одно провозглашение, торжественное, всенародное, которое будет иметь важное политическое значение, а пока что речь шла о том, что части монгольских нойонов захотелось возродить времена Хабул-хана, когда у монголов был предводитель, который вел их к победам. Справедливый, щедрый и харизматичный правнук Хабул-хана как нельзя лучше подходил на роль такого предводителя, лучшего хана нойонам было и не найти.

Нужно уточнить, что речь шла о выборе не верховного владыки, а предводителя, вокруг которого можно было сплотиться при необходимости и который показал бы соседям, что у монголов есть свой, чисто монгольский, хан. Для подчеркивания «аутентичности» Тэмуджину был присвоен новый, придуманный специально для него, титул «Чингисхан», который историки толкуют на разные лады. Но дело не в этимологии слова «чингис», а в значении титула, который возвышал своего обладателя над прочими ханами и вождями. Чингисхан – это Великий хан, стоящий над всеми племенами и народами.

Пока что успокаиваться было рано, поскольку недоброжелателей вокруг хватало, да и вообще Тэмуджин, сын Есуге-багатура, был не из тех, кто может жить в спокойствии и праздности. Полученный высокий титул следовало подкрепить делами – подчинить себе всех монголов, объединить племена в единый народ и стать его реальным, а не декларативным правителем.

Спустя несколько лет (а именно в 1200 или 1201 году) «заклятый побратим» Тэмуджина Джамуха был провозглашен гурханом. Этот титул имел приблизительно то же значение, что и титул, присвоенный Тэмуджину, таким образом у монголов появилось два великих хана. Примерно в то же время Чингисхан с Тогорилом приняли участие в походе государства Цинь против татар. Победа над татарами принесла Чингисхану власть над всей Восточной Монголией и глубокое чувство удовлетворения, ведь он отомстил вероломным убийцам своего отца. Да как отомстил! «Татарское племя – это исконные губители дедов и отцов (наших). Истребим же их полностью, равняя ростом к тележной чеке, в отмщение и в воздаяние за дедов и отцов. Дотла истребим их, а остающихся (малых детей, ростом ниже тележной чеки) обратим в рабство и раздадим по разным местам», – говорится в «Сокровенном сказании монголов».

Расклад сложился такой: Восточная Монголия перешла под власть Чингисхана, в Центральной Монголии господствовали кереиты, а Западная Монголия принадлежала найманам, могущественному племени с тюркско-монгольскими корнями… Дальнейшую деятельность Чингисхана по объединению монгольских племен можно сравнить со сложной шахматной партией, в которой сыну Есугея приходилось одновременно играть против нескольких противников.

Амбиции Чингисхана вызывали беспокойство у Тогорила, и этим воспользовался Джамуха, уговоривший хана кереитов на совместное выступление против названного брата и сына. В 1204 году кереиты были разгромлены, после чего Джамуха бежал к найманскому Таян-хану, но найманов вскоре постигла участь кереитов – Тэмуджин их разгромил. Гурхан Джамуха остался с пятью нукерами[19], которые в 1205 году выдали его Чингисхану. В память о былом братстве Чингисхан предал Джамуху почетной смерти без пролития крови[20]. Кстати говоря, нукеры, предавшие Джамуху, были «награждены» смертью – верность Чингисхан ставил выше прочих достоинств и мог простить вражеского воина, верно служившего своему господину, но не предателя. «Мыслимо ли оставить в живых тех людей, которые подняли руку на своего природного хана? И кому нужна дружба подобных людей?», – говорится от имени Чингисхана в «Сказании».

Подчинив всю Монголию, от предгорий Алтая до Маньчжурии[21], Чингисхан весной 1206 года созвал монгольскую знать на великий сбор-курултай, который состоялся в верховьях реки Онон. Собравшиеся провозгласили своего повелителя Божественным Чингисханом (Суту-Богдо Чингисхан). «У нас всюду враги, от места, где заходит солнце, и до места его восхода», – сказал монголам Чингисхан.

Однако же, прежде чем приступить к завоеванию мира, нужно было как следует упрочить свое государство. Своеобразным «цементом», скрепившим монгольские племена, стала Яса (свод законов), обнародованная Чингисханом на курултае. Получив одного правителя и один закон, монголы стали единым народом, а если точнее – то единой армией. Племенных и родовых отрядов больше не существовало. Объединенный народ делился на правое и левое крыло, крылья делились на тумены, состоящие из десяти тысяч воинов, тумены – на тысячи, тысячи – на сотни, а сотни – на десятки. Строжайшая дисциплина, принцип коллективной ответственности и назначение на должности по личным качествам, а не по знатности рода, сделали монгольскую армию непобедимой. Численность ее изначально составляла около трехсот тысяч всадников, но впоследствии армия пополнялась за счет покоренных народов.

Первым покоренным народом стали тангуты, древние жители Северного Китая, ассимилированные впоследствии монголами, китайцами и тибетцами. В 1038 году на территории современных северо-западных китайских провинций Шэньси и Ганьсу возникло тангутское государство Си Ся (Великое Ся). Еще до великого курултая монголы, предводительствуемые Чингисханом, дважды совершали успешные набеги на Си Ся. Относительно слабое, но притом весьма богатое тангутское государство идеально подходило на роль первой жертвы, которая должна была наглядно продемонстрировать монголам все преимущества объединения под властью Великого хана. По своему обыкновению, Чингисхан предложил тангутам покориться ему добровольно, а когда те отказались, выступил на них в поход (дело было в 1207 году). Одновременно с этим часть монгольского войска под командованием старшего ханского сына Джучи занялась покорением северных соседей – родственных монголам бурятов, унгуров, енисейских кыргызов, а также других народов Восточной Сибири. Джучи хорошо справился с поставленной задачей, сумев привести практически всех соседей к покорности без противоборства.

Начало завоеванию мира было положено… Мы не станем отслеживать его в деталях, а переместимся из 1207 года на двадцать лет вперед, в год 1227. Монгольское войско осаждает Чжунсин, столицу тангутов. Для монголов, уже успевших дойти до Каспийского моря, государство Си Ся, ослабленное и подчиненное, было источником постоянного беспокойства, больным зубом, от которого следовало наконец-то избавиться. Беспокойство выражалось в том, что за спиной у монголов тангуты пытались заключать союзы то с северными народами, то с государством Цзинь, которое монголы смогли полностью покорить только в 1234 году. Планы Чингисхана были грандиозными – идти «до последнего моря», то есть до края земли, которая в то время считалась плоской. Но разве можно успешно продвигаться вперед, если все время приходится огладываться назад, опасаясь, что чжурчжэни или тангуты воткнут нож в спину?

Не совсем ясно, когда именно умер Чингисхан, которому шел восьмой десяток, – в конце августа или в начале сентября 1227 года, а также неизвестно, успел ли хан увидеть падение столицы тангутов. Обстоятельства смерти великого хана тоже неясны, но, согласно наиболее яркой версии, умертвила его тангутская ханша Кюрбелдишин-хатун, оказавшаяся на ханском ложе после падения Чжунсина. Якобы смертельная рана была нанесена Чингисхану зубами, поскольку никакого другого оружия у коварной тангутки не было. Укусив хана, Кюрбелдишин-хатун бросилась в реку Хуанхэ, и дальнейшая ее судьба неизвестна… Но для нашей истории обстоятельства смерти великого завоевателя не имеют столь важного значения, нам важно знать имена сыновей, которые стали преемниками отца, и то, как были разделены между ними его владения.

Старшим сыном Чингисхана был Джучи, родившийся около 1182 года. Годом позже Борте родила Чагатая, примерно через три года родился Угэдэй, а за ним последовал Толуй. Помимо Борте у Чингисхана были и другие жены, но полноправными наследниками отца по монгольской традиции считались только сыновья от главной жены. Далеко не всем потомкам хана по мужской линии было суждено стать членами династии Чингизидов – династию составляют лишь потомки Джучи, Чагатая, Угэдея и Толуя.

На момент смерти Чингисхана его владения простирались от восточного побережья Каспийского моря до Дальнего Востока, так что каждый из четырех «главных» сыновей мог рассчитывать на большой удел. Но власть великого хана на четыре части не делилась – преемником отца мог стать только один из четырех.

Преемник был выбран Чингисханом еще в 1219 году, перед походом в Среднюю Азию. Изначально хан намеревался передать власть Джучи, как своему старшему сыну, но против этого выступил второй сын Чагатай, напомнивший о возможном меркитском происхождении брата. В присутствии отца Чагатай назвал Джучи «меркитским подарком». Джучи, в свою очередь, обратил внимание отца на то, что единственным достоинством Чагатая является его крутой нрав. Предание гласит, что перепалка между братьями закончилась дракой. В принципе, и без драки было ясно, что ни Джучи, ни Чагатаю верховную власть передавать нельзя, поскольку это приведет к расколу государства – личность правителя должна скреплять основы, а не способствовать их разделению. Вроде бы как сам Чагатай предложил передать власть третьему сыну Угэдэю, который отличался спокойным и рассудительным характером. В результате Угэдэй был назначен преемником отца и впоследствии утвержден в правах великого хана на курултае.

«Согласно завещанию Чингиз-хана, достоинство каана[22] утвердили за Угедей-кааном, – пишет в своем “Сборник летописей” Фазлуллах Рашид ад-Дин, служивший при дворе первых Хулагуидов, о которых будет сказано в пятой части нашего повествования. – Сначала сыновья и царевичи единодушно сказали Угедей-каану: “В силу указа Чингиз-хана тебе нужно с божьей помощью душой отдаться царствованию, дабы предводители непокорных были готовы служить [тебе] жизнью и дабы дальние и ближние, тюрки и тазики [все] подчинились и покорились [твоему] приказу”. Угедей-каан сказал: “Хотя приказ Чингиз-хана действует в этом смысле, но есть старшие братья и дяди, в особенности старший брат Тулуй-хан достойнее меня, [чтобы] быть облеченным властью и взять на себя это дело; так как по правилу и обычаю монголов младший сын бывает старшим в доме, замещает отца и ведает его юртом и домом, а Улуг-нойон – младший сын великой ставки. Он день и ночь, в урочный и неурочный час находился при отце, слышал и познал порядки и ясу. Как я воссяду на каанство при его жизни и в их присутствии?”. Царевичи единогласно сказали: “Чингиз-хан из всех сыновей и братьев это великое дело вверил тебе и право вершить его закрепил за тобой; как мы можем допустить изменение и переиначивание его незыблемого постановления и настоятельного приказа?”. После убедительных просьб и многих увещеваний Угедей-каан счел необходимым последовать повелению отца и принять указания братьев и дядей и дал согласие. Все сняли с головы шапки и перекинули пояса через плечо. В хукар-ил, то есть в год быка, соответствующий месяцам 616 г. х. [19 марта 1219—7 марта 1220 г. н. э.], Чагатай-хан взял Угедей-каана за правую руку, Тулуй-хан за левую руку, а дядя его Отчигин за чресла и посадили его на каанский престол. Тулуй-хан поднес чашу, и все присутствующие внутри и вокруг царского шатра девять раз преклонили колена и провозгласили здравицу державе с [восшествием] его на ханство, и нарекли его кааном. Каан приказал представить богатства сокровищниц и оделил каждого из родных и чужих, соплеменников и воинов соразмерно своему великодушию»[23].

Прежде чем переходить к разделу отцовских владений между сыновьями, нужно уточнить, что речь шла не о разделе монгольского государства, которое формально продолжало оставаться единым под властью великого хана Угэдея, а именно о наделении владениями сыновей, точнее, троих сыновей и одного внука, потому что Джучи умер несколькими месяцами раньше отца, в феврале 1227 года, и его преемником стал второй сын Бату[24].

Улус (удел) Джучи, впоследствии названный «Золотой Ордой», находился в западной части монгольского государства. У монголов было принято выделять старшим сыновьям земли, наиболее отдаленные от исконных родительских владений, которые переходили к младшим сыновьям. Границы улуса Джучи можно было определить следующим образом – к западу от Иртыша, служившего восточной границей улуса. Западная граница находилась у последнего моря, к которому, рано или поздно, должны были домчаться монгольские кони.

Улус Чагатая находился в Центральной Азии, но часть земель с оседлым населением управлялась напрямую ставленниками Великого хана. Авторитет Чагатая был велик – после смерти Джучи он стал старшим из сыновей Чингисхана, а кроме того, являлся хранителем Великой Ясы, иначе говоря – осуществлял верховный надзор за соблюдением законов и традиций.

Угэдей получил территорию, простиравшуюся от восточных границ современного Казахстана до западномонгольских аймаков[25] Завхан и Говь-Алтай. Улус Угэдэя не выходил к внешним границам монгольского государства, и потому его можно назвать «бесперспективным в плане расширения». Но великому хану, которым по воле отца стал Угэдэй, следовало заботиться о расширении границ всего монгольского государства, а не своего улуса.

Толую, младшему сыну-отчигину[26], достались личные владения отца – Восточная и Центральная Монголия. Как отчигин он был регентом в период между смертью отца и созывом великого курултая, подтвердившего права Угэдэя.

Относительно небольшие уделы достались и младшим братьям Чингисхана – Хасару и Тэмуге-отчигину. Первый получил земли, лежавшие к западу от хребта Большой Хинган, а владения второго находились на территории современной провинции Гирин.

Монгольское государство было разделено по принципу военного построения. Центр его составлял Голун улус («Коренной юрт»), отданный Толую. В роли левого крыла-барунгар выступал улус Джучи, а владения Чагатая и Угэдэя составляли джунгар, правое крыло государства.

Сознавал ли Чингисхан, какую опасность для целостности монгольского государства представляет раздача улусов? Скорее всего – сознавал, ведь он был мудрым и дальновидным человеком. Сознавал, но не мог пойти против вековых традиций, ведь майората у монголов не существовало, каждому сыну полагалась доля отцовских владений.

Старший сын Чингисхана и Борте Джучи умер при жизни своего отца, около 1226 года. Значимого следа в истории Джучи не оставил, но несколько слов о нем сказать все же нужно.

Джучи ответственно выполнял отцовские поручения, за что и получил от Чингисхана самый большой улус, но в последние годы отношения между отцом и сыном испортились. Рашид ад-Дин объясняет это следующим образом: «Чингиз-хан приказал, чтобы Джучи выступил в поход и покорил северные страны, как то: Келар, Башгирд, Урус, Черкес, Дашт-и Кипчак и другие области тех краев. Когда же он [Джучи] уклонился от участия в этом деле и отправился к своим жилищам, то Чингиз-хан, крайне рассердившись, сказал: “Я его казню, не видать ему милости”. Джучи же неожиданно заболел и поэтому, когда отец по возвращении из страны таджиков прибыл в свои ставки, не смог приехать к нему, но послал ему несколько харваров[27] добытых на охоте лебедей и рассыпался в извинениях. После этого Чингиз-хан еще несколько раз приказывал вызвать его к себе, но [тот] из-за болезни не приезжал и приносил извинения. Затем [однажды] какой-то человек из племени мангут проезжал через пределы юрта Джучи; а Джучи, перекочевывая, шел от юрта к юрту и таким же больным достиг одной горы, которая была местом его охоты. Так как сам он был слаб, то послал охотиться охотничьих эмиров. Когда тот человек увидел это сборище охотившихся людей, то подумал, что это [охотится сам] Джучи. Когда он прибыл к Чингиз-хану и тот спросил его о состоянии болезни Джучи, то он сказал: “О болезни сведений не имею, но на такой-то горе он занимался охотой…”. По этой причине воспламенился огонь ярости Чингиз-хана, и, вообразив, что [Джучи], очевидно, взбунтовался, что не обращает внимания на слова отца, он сказал: “Джучи сошел с ума, что совершает такие поступки”. И приказал, чтобы войско выступило в поход в его сторону и чтобы впереди всех отправились Чагатай и Угедей, и сам собирался выступить в поход вслед за ними. В это время прибыло известие о печальном событии с Джучи [его смерти]».

Итак, наша история династической ветви джучидов начинается с Бату-хана, который был старшим сыном Джучи от его старшей жены Саркаду-хатун, происходившей из коренного монгольского рода кунгират. Существует определенная путаница с Бату и его братом Орду-иченом, которого некоторые историки считают первенцем Джучи, добровольно отказавшимся от прав наследования в пользу младшего брата, и рассуждают о том, что не нужно усматривать в этом какого-то великого самопожертвования, ведь большие права налагали на человека великие обязанности и, в определенном смысле, значительно отягощали его жизнь. Мол, гораздо спокойнее было обладать всеми благами, которые давало происхождение, без необходимости руководить огромным улусом… Однако давайте обратимся к логике. Наш главный информатор Рашид ад-Дин и ряд других авторов добавляют к имени «Орда» слово «ичен», которым у монголов обозначали младшего сына, наследовавшего отцовский юрт[28]. Но при этом тот же Рашид ад-Дин пишет следующее: «Первый сын Джучи-хана, Орда, появился на свет от его старшей жены по имени Сартак из рода кунгират. При жизни отца и после него он был весьма уважаем и почитаем. Хотя заместителем Джучи был [его] второй сын, Бату, но Менгу-каан в ярлыках, которые он писал на их имя по поводу решений и постановлений, имя Орды ставил впереди. Орда был согласен на воцарение Бату, и на престол на место отца [именно) он его возвел».

Давайте разберемся со старшинством раз и навсегда. Старшего брата «иченом» называть было бы неверно, и те, кто употреблял это слово, прекрасно понимали его значение. «Монгольский обычай таков, что младшего сына называют “ичен”, – пишет Рашид ад-Дин, – потому что он остается в [отцовском] доме и ему отходят имущество и хозяйство». Улус Орду-ичена находился в восточной части улуса Джучи, в условных отцовских владениях, расположенных относительно близко к родной Монголии, а старшего сына у монголов было положено отселять в дальние края (как это случилось с Джучи, получившим улус на окраине монгольского государства). Кроме того, хронисты не раз упоминают о том, как, обращаясь к Бату в присутствии Орду-ичена, монголы использовали слово «ака» («старший»). Невозможно представить, чтобы при жизни, и тем более в присутствии старшего брата, младшего брата именовали бы «акой». Младший может стать ханом, если такова воля отца или представителей знати, но старшинство дается по рождению и оспорить-переиграть его невозможно – что есть, то есть.

Орду-ичен не сыграл какой-то значимой роли в истории. Он правил своими владениями до середины XIII века, а затем его сменил его четвертый сын Кункыран-хан, о котором нам известно очень мало. После Кункырана власть перешла к его племяннику Коничи, после которого в улусе Орду-ичена начали доминировать центробежные тенденции… Впоследствии часть владений Орду-ичена отошла к Ногайской орде, находившейся в междуречье Волги и Урала, а другая вошла в Узбекское ханство.

Пожалуй, следует уделить немного внимания Рашиду ад-Дину, хроника которого служит одним из основных источников сведений о Чингисхане и его потомках. Недаром же говорится, что, напившись из колодца, нужно помянуть добрым словом того, кто его устроил. Рашид ад-Дин Фазлуллах ибн Абу-ль-Хайр Али Хамадани родился около 1247 года в иранском городе Хамадане. Есть сведения о том, что он происходил из незнатной еврейской семьи, а ислам принял в тридцатилетнем возрасте, но вполне возможно, что семья Рашида ад-Дина была мусульманской. При правнуке Чингисхана Абага-хане, правившем государством Хулагуидов с 1265 по 1282 год, Рашид ад-Дин поступил на государственную службу в качестве придворного врача, а затем стал ведать финансами и вершить государственные дела. При хане Олджейту, в 1304–1316 годах, Рашид ад-Дин был фактическим правителем хулагуидского государства Иранзамин («Иранская земля»), чаще называемого ильханатом[29]. При сыне и преемнике Олджейту Абу Саид Бахадур-хане Рашид ад-Дин лишился своего влияния из-за интриг недоброжелателей, которые оклеветали его перед правителем. 18 июля 1318 года Рашид ад-Дин был казнен в Тебризе, летней столице ильханата, по обвинению в растрате казенных средств и отравлении правителя государства Олджейту-хана. Над «Сборником летописей» Рашид ад-Дин работал более десяти лет, и надо признать, что результат заслуживает таких стараний – подобные хроники в историографии можно пересчитать по пальцам.

Поскольку наше повествование ведется по генеалогическим ветвям, а не временным периодам, нам не раз придется забегать вперед и возвращаться назад. Ряд историков считают Орду-ичена предком первого казахского хана Керея и его соправителя Жанибек-хана. По альтернативным данным, оба хана являются потомками тринадцатого сына Джучи Тука-Тимура. «У Чингиз-хана сын Джучи-хан, его сын Тукай-Тимур, его сын Уз-Тимур, его сын Ходжа, его сын Бадакул-углан, его сын Урус-хан, его сын Коирчак-хан, его сын Барак-хан, его сын Абу-Саид по прозванию Жанибек-хан. У этого было девять сынов в таком порядке: Иранджи, Махмуд, Касим, за ним следовали Итик, Джаниш, Канабар, Тениш, Усук, Джуак», – пишет в «Истории туркмен» Абульгази-хан из узбекской династии шейбанидов, ведущей свое начало от Шибана, пятого сына Джучи (о нем будет речь позже).

Дата рождения Бату варьируется между 1205 и 1209 годами. Таким образом, на момент смерти отца ему было около двадцати лет. Известно, что Чингисхан, незадолго до своей кончины, успел назначить Бату правителем улуса Джучи. И надо признать, что Бату оправдал доверие деда.

Хроники не дают нам полного представления о внешности первого правителя улуса Джучи, однако при желании можно составить портрет Бату-хана с помощью косвенных данных, по аналогии с внешностью его деда. Известно, что сам Чингисхан был светловолосым и синеглазым, как и положено представителю Борджигин[30]. Местоположение могилы Чингисхана неизвестно, но генетическое исследование останков, найденных в кургане Таван Толгой[31], которые предположительно принадлежат членам рода Борджигин (на это указывает родовой герб в виде сокола на украшениях), выявило признаки, характерные для европеоидной расы. Скорее всего, Чингисхан и его ближайшие потомки имели европеоидные черты лица. Чингисхан не отличался богатырским телосложением, но был крепок телом. Собрав все сведения вместе, мы получаем портрет рослого плечистого светловолосого и синеглазого мужчины с относительно тонкими чертами.

Доставшийся Бату улус Джучи был не только самым большим из четырех улусов монгольского государства, но и наиболее перспективным в плане расширения – к западу и к северу простирались бескрайние земли, по которым еще не ступали копыта монгольских коней… Вне всякого сомнения, монголы были жестокими завоевателями, которые несли покоренным народам горе и страдания, но сами монголы считали, что они поступают по справедливости, ведь миром должны владеть самые сильные, а удел слабых – подчиниться. Тем, кто подчинялся добровольно, монголы не причиняли зла, действуя по принципу «плати дань и живи спокойно». Ну а те, кто осмеливался сопротивляться, сами делали плохой выбор, и вина за последствия целиком ложилась на них…

Классическим примером наказания непокорных стало завоевание Ургенча, столицы Хорезма, состоявшееся в 1221 году. «Монголы сражались жестоко и брали квартал за кварталом и дворец за дворцом, сносили их и сжигали, пока в течение семи дней не взяли таким способом весь город целиком, – пишет Рашид ад-Дин. – [Тогда] они выгнали в степь сразу всех людей, отделили от них около ста тысяч ремесленников и послали [их] в восточные страны [билад]. Молодых женщин и детей же угнали в полон, а остаток людей разделили между воинами, чтобы те их перебили. Утверждают, что на каждого монгола пришлось двадцать четыре человека, количество же ратников [монголов] было больше пятидесяти тысяч. Короче говоря, всех перебили, и войско [монголов] занялось потоком и разграблением[32]. Разом разрушили остатки домов и кварталов».

И раз уж мы вспомнили об осаде Ургенча, которую вели отряды Джучи, Чагатая и Угэдэя, то надо отметить, что она растянулась на семь месяцев из-за раздоров между Джучи и Чагатаем. Для того, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, Чингисхан поставил старшим над братьями своего третьего сына Угэдэя. «Будучи тактичным и сообразительным, он [Угэдэй] ежедневно посещал кого-нибудь из братьев, жил с ними в добрых отношениях и [своею] крайне умелою распорядительностью водворял между ними внешнее согласие, – пишет Рашид ад-Дин. – Он неуклонно выполнял подобающие служебные обязанности, пока не привел в порядок дело войска и не укрепил [выполнения] Ясы. После этого [монгольские] воины дружно направились в бой и в тот же день водрузили на крепостной стене знамя, вошли в город и подожгли кварталы метательными снарядами с нефтью». Таким образом, еще в 1221 году, за шесть лет до смерти отца, Угэдэй показал, что он достоин титула верховного правителя.

Но вернемся к Бату. Первой крупной кампанией, в которой он принял участие в качестве правителя улуса, стало завоевание государства Цзинь, начатое Угэдэем осенью 1230 года. С чжурчжэнями монголы воевали давно, и вот настала пора покончить с ними навсегда. Бату на тот момент было двадцать лет, и по монгольским меркам он считался зрелым мужем. О том, насколько сложной была цзиньская кампания, можно судить хотя бы по тому, что она растянулась на три с половиной года. Для напористых монголов это был большой срок, но сила их заключалась в стремлении всегда доводить начатое дело до конца. В начале 1234 года чжурчжэньское государство пало. Бату получил от хана Угэдэя земли, находившиеся на территории современной китайской провинции Шаньси, но это пожалование, скорее всего, было не наградой за какие-то заслуги (во всяком случае, нам о них ничего не известно), а обычным проявлением уважения к близкому родственнику, правителю огромного улуса.

Главным достижением Бату-завоевателя стало покорение земель, лежавших к западу от его улуса. Это покорение, вошедшее в историю под названием Западного похода, началось в 1235 году, на следующий год после падения государства Цзинь – долго отдыхать монголы не любили и не умели. Вот что пишет в своей «Истории завоевателя мира» иранец Ала ад-Дин Джувейни, которого условно можно считать современником Бату, поскольку он родился за год до смерти Чингисхана: «Когда каан [Угэдэй] во второй раз устроил большой курултай и назначил совещание относительно уничтожения и истребления остальных непокорных, то состоялось решение завладеть странами Булгара, асов и Руси, которые находились по соседству становища Бату, не были еще окончательно покорены и гордились своей многочисленностью. Поэтому в помощь и подкрепление Бату он [Угэдэй] назначил царевичей: Менгу-хана и брата его Бучека, из своих сыновей Гуюк-хана и Кадагана и других царевичей: Кулькана, Бури, Байдара, братьев Бату – Хорду и Тангута, и нескольких других царевичей, а из знатных эмиров был Субатай-бахадур. Царевичи для устройства своих войск и ратей отправились каждый в свое становище и местопребывание, а весной выступили из своих местопребываний и поспешили опередить друг друга»[33].

Все крупные кампании монголы пока еще продолжали проводить сообща, объединенными усилиями, как и полагалось в едином государстве. Но семена раскола уже начинали прорастать – родичи-чингизиды далеко не всегда ладили между собой, да и самому великому хану приходилось выслушивать замечания от родственников. Когда Угэдэй собрался лично вести войско в поход на кипчаков, старший сын Толуя Менгу сказал ему: «Мы все, сыновья и братья, стоим в ожидании приказа, чтобы беспрекословно и самоотверженно совершить все, на что последует указание, дабы каану заняться удовольствиями и развлечениями, а не переносить тяготы и трудности походов. Если не в этом, то в чем же ином может быть польза родственников и эмиров несметного войска?» Так рассказывает Рашид ад-Дин, и вряд ли он позволил бы себе вложить в уста ханского племянника то, что тот не произнес. Речи Менгу, с одной стороны, почтительны, но сам факт оспаривания решения великого хана является проявлением непочтительности, получается, что горькая пилюля неповиновения завернута в красивый фантик покорности. Невозможно представить, чтобы кто-то из родичей осмелился бы сказать подобное Чингисхану – велик был риск оказаться на земле со сломанным хребтом. Но, как известно, временам свойственно меняться, а вместе с ними меняются и отношения между людьми.

Западный поход монголов официально возглавлял Бату, но реальным главнокомандующим был Субэдэй-багатур, достигший при Чингисхане статуса главного монгольского полководца и оставшийся таковым при хане Угэдэе. По площади завоеванных территорий Субэдэй-багатур является абсолютным рекордсменом в мировой истории, и вряд ли какой-либо полководец сумеет его превзойти. Будучи сыном простого кузнеца, Субэдэй удостоился чести породниться с великими ханами – в хронике «Юань-ши», посвященной истории правления монгольской династии Юань в Северном Китае, упоминается о том, что в 1229 году хан Угэдэй выдал за Субэдэя гунчжу Тумегань. Неизвестно, кем именно была эта Тумегань, но для нас важен термин «гунчжу», которым китайцы обозначали императорских дочерей.

Летописцы упоминают о буларах, башгирдах, кипчаках, асах и других народах, с которыми монголам пришлось воевать во время Западного похода. «Осенью упомянутого [1237] года все находившиеся там [в походе] царевичи сообща устроили курултай и, по общему соглашению, пошли войною на русских, – сообщает Рашид ад-Дин. – Бату, Орда, Гуюк-хан, Менгу-каан, Кулкан, Кадан и Бури вместе осадили город Арпан и в три дня взяли [его]. После того они овладели также городом Ике…[34] Один из русских эмиров, по имени Урман [Роман], выступил с ратью [против монголов], но его разбили и умертвили, [потом] сообща в пять дней взяли также город Макар и убили князя [этого] города, по имени Улайтимур[35]. Осадив город Юргия Великого, взяли [его] в восемь дней. Они ожесточенно дрались. Менгу-каан лично совершал богатырские подвиги, пока не разбил их [русских]. Город Переяславль… они взяли сообща в пять дней… После того они [монголы] ушли оттуда, порешив на совете идти туманами[36] облавой и всякий город, область и крепость, которые им встретятся [на пути], брать и разрушать. На этом переходе Бату подошел к городу Козельску и, осаждая его в течение двух месяцев, не мог овладеть им. Потом прибыли Кадан и Бури и взяли его в три дня».

Бату не отличался богатырским здоровьем (известно, что у него были больные ноги) и в сражениях участия не принимал. Талантливым или решительным стратегом его назвать нельзя – в хрониках не раз можно встретить упоминания о том, как Бату, образно говоря, «топтался на месте» до тех пор, пока кто-нибудь не приходил к нему на помощь. Впрочем, далеко не все монгольские ханы были такими «универсалами», как Чингисхан, сочетавший в себе таланты государственного деятеля, полководца и народного вождя. От Бату, как от наследственного правителя улуса, требовалось одно – делегировать полномочия подходящим, достойным людям, и с этой задачей он, надо признать, справлялся вполне успешно.

После завоевания значительной части русских земель монголы обратились на юг и приступили к покорению Северного Кавказа, где их главным противником стало сильное Аланское государство со столицей в Магасе, который монголы называли Мегетом. В конце 1239 года Магас был взят, а также монголы взяли Дербент, служивший «ключом» к Западному Каспию. На три четверти задачи, поставленные ханом Угэдэем, были выполнены, оставалось сделать немногое, но тут между родичами-чингизидами возникла распря, да еще какая…

Обратимся к «Сокровенному сказанию монголов»: «Из Кипчакского похода Батый прислал Огодай-хану [Угэдэй-хану] следующее секретное донесение: “Силою Вечного Неба и величием государя и дяди мы разрушили город Мегет и подчинили твоей праведной власти одиннадцать стран и народов и, собираясь повернуть к дому золотые поводья, порешили устроить прощальный пир. Воздвигнув большой шатер, мы собрались пировать, и я, как старший среди находившихся здесь царевичей, первый поднял и выпил провозглашенную чару. За это на меня прогневались Бури с Гуюком и, не желая больше оставаться на пиршестве, стали собираться уезжать, причем Бури выразился так: ‘Как смеет пить чару раньше всех Бату, который лезет равняться с нами? Следовало бы протурить пяткой да притоптать ступнею этих бородатых баб, которые лезут равняться!’. А Гуюк говорил: ‘Давай-ка мы поколем дров на грудях у этих баб, вооруженных луками! Задать бы им!’ Эльчжигидаев сын Аргасун добавил: ‘Давайте-ка мы вправим им деревянные хвосты!’. Что же касается нас, то мы стали приводить им всякие доводы об общем нашем деле среди чуждых и враждебных народов, но так все и разошлись непримиренные под влиянием подобных речей Бури с Гуюком. Об изложенном докладываю на усмотрение государя и дяди”».

Гуюк был старшим сыном Угэдэя, а Бури – внуком Чагатая, сыном его первенца Мутугэна. Оба были закаленными в боях воинами, которые не желали подчиняться «бородатой бабе» Бату. Помимо этого, слова «лезет равняться с нами» намекают на то, что Бату – не ровня Гуюку и Бури. Формально статус у всех троих был примерно равным, как у внуков и правнуков великого Чингисхана. То, что Бату правил улусом, большого значения не имело, в отличие от «меркитского пятна», которое легло на всех джучидов. К тому же надо учитывать, что вражда между Чагатаем и Джучи перешла по наследству к их потомкам.

Что же касается упомянутого Бату Аргасуна, то он был сыном Эльчжигидая, одного из наиболее высокопоставленных сановников государства, считавшегося правой рукой хана Угэдэя. Разумеется, симпатии Аргасуна были на стороне Гуюка, старшего сына великого хана, а не на стороне «меркитского бастарда» Бату.

Этот инцидент, произошедший весной 1240 года, весьма показателен. Со времени смерти Чингисхана минуло двенадцать лет, а между его потомками уже вовсю бушевали распри, да такие, что их приходилось выносить на суд великого хана!

«Сказание» гласит, что известие о ссоре сильно огорчило Угэдэя: «Он [Угэдэй] говорил: “У кого научился этот наглец [Гуюк] дерзко говорить со старшими?.. Осмелился даже восстать на старшего брата. Вот поставлю-ка тебя разведчиком-алгинчином да велю тебе карабкаться на городские стены, словно на горы, пока ты не облупишь себе ногтей на всех десяти пальцах! Вот возьму да поставлю тебя танмачином-воеводой да велю взбираться на стены крепко кованые, пока ты под корень не ссучишь себе ногтей со всей пятерни! Наглый ты негодяй! А у кого выучился дерзить нашему родственнику и оскорблять его? Сошлю обоих: и Гуюка, и Аргасуна. Хотя Аргасуна просто следовало бы предать смертной казни… Что касается до Бури, то сообщить Батыю, что он отправится объясняться к Чагадаю, нашему старшему брату. Пусть его рассудит брат Чагадай!”».

Однако же приближенные напомнили хану установление Чингисхана, согласно которому полевые дела полагалось решать в походе, а домашние – дома. Раз ссора произошла в походе, который возглавляет Бату, значит ему и нужно решить это дело… Проще говоря, великий хан, хорошо знавший характер своего сына Гуюка, устранился от разбора родственных дрязг под благовидным предлогом, но при этом подтвердил полномочия Бату. Скорее всего, обращаясь к Угэдэю, Бату именно на такой исход и рассчитывал – пусть сам великий хан напомнит наглецам, кто здесь главный, и этого пока что будет достаточно.

Хан напомнил, Бату запомнил, поход продолжился. В самом начале осени 1240 года монголы подошли к Киеву и осадили город. Сведения о продолжительности осады противоречивы – от девяти дней до полутора месяцев, но, так или иначе, Киев был взят и разграблен, а его жители подверглись истреблению. После Киева настал черед Галицких и Волынских земель, которые были основательно разграблены монголами. В начале 1241 года Угэдэй отозвал назад Гуюка и сына Тулуя Менгу (Мункэ), а вместе с ними ушла и часть монгольского войска. Пожалуй, в этом походе Менгу был единственным чингизидом, с которым у Бату сложились хорошие отношения. Давайте запомним это обстоятельство, поскольку приязнь между двумя внуками Чингисхана оставила важный след в истории.

Бату продолжил продвигаться на запад и весной 1241 года вторгся во владения венгерского короля Белы IV. Монголы собирались идти «до последнего моря», но дошли «всего лишь» до восточного берега Дуная, а их передовые отряды достигли побережья Адриатического моря. Дождавшись заморозков, монголы перешли через Дунай и осадили Буду[37], а заодно и несколько других венгерских городов. Не все складывалось так удачно, как хотелось, и потому, разорив хорватские земли, монголы повернули обратно, не дойдя «каких-то» тысячу двести километров до берега Атлантического океана… Войско устало, продвижение по густонаселенной Западной Европе было очень тяжелым, да и пора было заняться освоением захваченных территорий… Кроме того, к началу весны 1242 года до Бату дошло известие о кончине хана Угэдэя, умершего в столичном Каракоруме в самом конце 1241 года. Сам Бату вряд ли мог рассчитывать на избрание великим ханом, но он не мог устраниться от участия в предстоящей большой политической игре. Впрочем, основания для претендования на верховную власть у Бату имелись – после того, как 1 июля 1242 года умер Чагатай, он стал старшим среди чингизидов (Толуй ушел из жизни еще в 1232 году). Но проклятое «меркитское пятно» существенно снижало шансы Бату на избрание великим ханом, а кроме того, он находился далеко на западе и не мог владеть ситуацией в полной мере.

До избрания нового великого хана обязанности регента исполняла мать Гуюка Дорегене, также известная как Туракина-хатун. «Вторая жена [хана Угэдэя] Туракина из сильного племени меркит, – пишет о ней Рашид ад-Дин. – В некоторых рассказах передают так, что она была женой Дайр-Усуна, главы сильного племени меркит, и когда его убили, ее похитили, привезли к Угедей-каану и он познал ее… По другому рассказу, она из этого рода, но не была женой Дайр-Усуна… Угедей-каан имел семь сыновей. Матерью пяти старших из них была Туракина-хатун, а двое других были от наложниц… Хотя наследником престола Угедей-каана был его внук Ширамун[38], Туракина-хатун и сыновья Угедей-каана после его [смерти] поступили наперекор его приказу и посадили на ханство Гуюк-хана».

По окончании Западного похода Бату не стал возвращаться в Монголию, а осел в низовьях Волги, где хватало простора для монгольской конницы и климат был вполне хорош. Фламандский монах-францисканец Гильом де Рубрук, побывавший по поручению французского короля Людовика IX в 1253–1255 годах у монголов, оставил нам подробный отчет под названием «Путешествие в восточные страны». «Когда я увидел двор Бату, я оробел, – пишет де Рубрук, – потому что собственно дома его казались как бы каким-то большим городом, протянувшимся в длину и отовсюду окруженным народами на расстоянии трех или четырех лье…[39] Нас отвели ко двору, и Бату приказал раскинуть большую палатку, так как дом его не мог вместить столько мужчин и столько женщин, сколько их собралось… Сам же он сидел на длинном троне, широком, как ложе, и целиком позолоченном; на трон этот поднимались по трем ступеням; рядом с Бату сидела одна госпожа [предположительно, то была первая жена Бату по имени Боракчин]. Мужчины же сидели там и сям, направо и налево от госпожи; то, чего женщины не могли заполнить на своей стороне, так как там были только жены Бату, заполняли мужчины. Скамья же с кумысом и большими золотыми и серебряными чашами, украшенными драгоценными камнями, стояла при входе в палатку. Итак, Бату внимательно осмотрел нас, а мы его… Лицо Бату было тогда покрыто красноватыми пятнами. Наконец, он приказал нам говорить. Тогда наш проводник приказал нам преклонить колена и говорить. Я преклонил одно колено, как перед человеком. Тогда Бату сделал мне знак преклонить оба, что я и сделал, не желая спорить из-за этого…»[40].

Большой город, о котором пишет де Рубрук, это – Сарай-Бату («Дворец Бату»), столица улуса Джучи, основанная Бату на левом берегу реки Ахтубы, левого рукава Волги. В период расцвета в Сарай-Бату проживало около восьмидесяти тысяч человек, иначе говоря, по меркам того времени это был весьма крупный город. В первой половине XIV века, при хане Узбеке столица Золотой Орды была перенесена в Новый Сарай, он же – Сарай-Берке, также расположенный на Ахтубе, но выше по течению. После этого ставший ненужным Сарай-Бату быстро пришел в упадок, но Бату этого упадка уже не увидел. Сам он явно рассчитывал на то, что его столица будет стоять много веков.

Западный поход стал последней из военных кампаний Бату, больше он не воевал, а строил-обустраивал, да плел интриги, сначала против вдовы великого хана Угэдэя Дорегене-хатун, а затем – против ее сына, великого хана Гуюка. Угэдэй умер на рубеже 1241 и 1242 годов, а Гуюка провозгласили ханом осенью 1246 года. Столь длительную задержку принято связывать с поведением Бату, который, будучи старшим из Чингизидов, всячески уклонялся от участия в выборах нового хана под предлогом болезни. «Туракина-хатун не допустила, чтобы Ширамун, который, по его [Угэдэя] завещанию, был наследником престола, стал кааном, а правила государством по своей воле, – пишет Рашид ад-Дин. – Когда она посадила своего старшего сына, Гуюк-хана, на царство, Бату, который был старшим из всех родичей, не явился и привел отговорку – болезнь ног, Гуюк-хан на это обиделся и в душе замышлял козни против Бату и под тем предлогом, что “прохладная-де погода на Итиле благотворна для моей болезни”[41], принял решение направиться в ту сторону. Когда Соркуктани-беги [старшая жена Толуя, мать Менгу] узнала о его замыслах, она послала тайком извещение и предупредила Бату. А Гуюк-хан вскоре около этого [времени] скончался; сыновья и люди Гуюк-хана хотели посадить на каанство Ширамуна. Они сначала вызвали Бату. Он сказал: “У меня болят ноги, будет пристойно, если они ко мне приедут”. Туракина-хатун и семья Угедей-каана уклонились от этого, сочли это невозможным и сказали: “Престольный град Чингиз-хана здесь, зачем мы туда пойдем?”. А Бату был стар и уважаем и был старше всех царевичей, ему наступил черед царствовать. Соркуктани-беги сказала своему старшему сыну Менгу-каану: “Так как другие [царевичи] не едут к Бату, а он старший из всех [родичей] и больной, то поспеши ты к нему под предлогом посещения больного”. Согласно указанию матери, он отправился туда, и благодаря этому обязывающему поступку и другим заслугам Бату признал его [кааном] и возвел в каанское достоинство».

Ширамун был внуком и официально назначенным преемником великого хана Угэдэя, но вместо племянника верховную власть в монгольском государстве заполучил его дядя Гуюк. Правда, заполучил ненадолго, но это уже совсем другая история.

Рашид ад-Дин умалчивает о том, что Гуюк «принял решение направиться в ту сторону» с войском и Бату, во главе своего войска, выступил ему навстречу. Дойдя до предгорий Джунгарского Алатау[42], Бату остановился и стал ждать Гуюка, но великий хан до него не дошел, потому что внезапно умер в пути (это случилось весной 1248 года). Ходили слухи, что хан Гуюк был отравлен. Скорее всего, так оно и было, вопрос лишь в том, кто устранил Гуюка – агенты Бату или его собственные приближенные, желавшие избежать гражданской войны в недавно созданном Монгольском государстве. «О смерти же самого Кена [хана Гуюка] я не мог узнать ничего достоверного, – пишет Гильом де Рубрук. – Брат Андрей [доминиканский монах Андре де Лонжюмо, посланный Людовиком IX ко двору хана Гуюка] говорил мне, что Кен [хан] умер от одного врачебного средства, данного ему, и подозревал, что это средство приказал приготовить Бату. Однако я слышал другое. Именно Кен сам позвал Бату, чтобы тот пришел поклониться ему, и Бату пустился в путь с великой пышностью. Однако он сам и его люди сильно опасались, и он послал вперед своего брата по имени Стикана [Шибана], который, прибыв к Кену, должен был подать ему чашу за столом, но в это время возникла ссора между ними, и они убили друг друга». По поводу причастности Бату к отравлению Гуюка ничего определенного сказать нельзя, кроме того, что смерть великого хана была крайне выгодной для Бату, а вот история с Шибаном – это явная выдумка, поскольку Шибан упоминается в хрониках и после смерти Гуюка.

Сотрудничество Бату со вдовой Толуя Сорхахтани-беки (Соркуктани-беги) было предопределено жизненными обстоятельствами. Сорхахтани, происходившей из рода кереитских правителей (она была дочерью Джаха-Гамбу, младшего брата хана Тогорила), хотелось сделать правителем монголов одного из своих сыновей, а Бату стремился не допустить к власти враждебно настроенных по отношению к нему потомков Угэдэя и Чагатая. Благодаря своему влиянию среди верхушки монгольской знати и во многом – поддержке Сорхахтани-беки, Бату смог настоять на том, чтобы избрание нового великого хана, в нарушение установленных традиций, происходило в его ставке, под его собственным контролем.

Иранский историк XIII века Усман Джузджани в своем трактате «Насировы разряды»[43] пишет: «Когда Гуюк сошел в ад[44], то сыновья Чагатая потребовала царство (себе). У них было много приверженцев и конницы, и они не соглашались на воцарение Менгу-хана. Началось это дело так: когда Гуюк переселился из мира сего, то все старейшины рода Чингиз-хана сказали Бату: “Нет никого старше тебя; престол… и владычество прежде всего твои”. Бату ответил: “Мне и брату моему Берка принадлежит уже в этом крае (т. е. Дешт-и-Кипчаке, или Половецкой степи) столько государств и владений, что распоряжаться им (краем) да вместе с тем управлять областями Китая (Чин), Туркестана и Ирана (Аджем) невозможно. Лучше всего вот что: дядя наш Тули, младший сын Чингиз-хана, умер в молодости и не воспользовался царством, так отдадим царство сыну его и посадим на престол царский старшего сына его, Менгу-хана. Так как на престол посажу его я, Бату, то на самом деле владыкою буду я”. (Все) согласились с этим мнением. Когда Менгу-хана возвели на престол, то Берка, бывший мусульманином, сказал: “Власть людей неверия прекратилась; господство всякого неверного царя, который вступит на престол, не будет продолжительно. Если вы хотите, чтобы держава Менгу удержалась и была продолжительна, то пусть он произнесет (мусульманский) символ веры, дабы имя его было внесено в список правоверных, и (уже) затем пусть он сядет на царство”. Они согласились на это, и Менгу произнес (мусульманский) символ веры. Тогда Берка взял его за руку и посадил его на престол»[45].

Берке, младший брат Бату и третий сын Джучи, принял ислам чуть ли не первым среди Чингизидов. Берке был правой рукой Бату, в частности он представлял брата на курултае, провозгласившем Гуюка великим ханом. В 1257 году Берке унаследует власть над Золотой Ордой после того, как один за другим скончаются сын Бату Сартак и сын Сартака Улагчи, но до этого пока еще далеко.

Права Менгу на правление должен был подтвердить большой курултай, который собрался в середине 1251 года на реке Онон. Бату снова представлял Берке, игравший на этом собрании знати главенствующую роль. Потомки Угэдэя и Чагатая пытались сорвать курултай, но им не удалось сделать это. «Берке послал Бату [следующее] извещение: “Прошло два года, как мы хотим посадить на престол Менгу-каана, а потомки Угедей-каана и Гуюк-хана, а [также] Йису-Менгу, сын Чагатая, не прибыли”, – пишет Рашид ад-Дин. – Бату прислал ответ: “Ты его посади на трон, всякий, кто отвратится от ясы [т. е. пойдет против общего решения], лишится головы”».

А вот что пишет Джувейни: «А что до тех, кто высказывался уклончиво и откладывал [решение] этого дела, придумывая отговорки и сочиняя небылицы под предлогом, что власть над ханством должна принадлежать роду каана или Гуюк-хана, они забыли о смысле слов: “Ты даруешь власть, кому пожелаешь”, и потому отправили гонцов во все стороны, а также послали гонца к Бату, чтобы заявить о своем несогласии с этим решением и о неучастии в этом договоре. Бату отвечал так: “Решено дело, о котором вы спрашиваете. Невозможно отступить от него, и если мы не завершим его так, как было установлено, и назначим кого-то другого вместо Менгу-каана, порядок ведения дел будет нарушен, и в законах государства и делах людей воцарится такое смятение, что с этим нельзя будет ничего поделать. И если вы посмотрите на это глазами разума и дальновидности, вам станет ясно, что интересы сыновей и внуков Каана были соблюдены, ибо для управления такой великой империей, которая простирается от самых дальних земель востока до крайних западных областей, не достаточно детских сил и детского разума”».

Категоричность ответа Бату дает представление о его влиянии. Поддержка монгольской знати, во многом обеспеченная стараниями Бату, позволила Менгу-хану расправиться с «родственной оппозицией».

Что же касается верховной власти в монгольском государстве, то она фактически была поделена пополам между Менгу и Бату. Бату часто называют соправителем Менгу, но это не совсем верно. Вопросы общего характера, входившие в компетенцию великого хана, привлекали внимание Бату ровно настолько, насколько они касались его личных интересов, в основном же он занимался делами своего улуса и своих владений, лежащих за его пределами – в Северном Китае, в Средней Азии, в Иране. Можно сказать, что раскол монгольского государства уже состоялся, поскольку Менгу-хан совершенно не вмешивался в дела Улуса Джучи, но видимость единовластия пока что сохранялась.

Что еще можно добавить к портрету Бату, который по праву считается одним из наиболее выдающихся Чингизидов? Пожалуй, нужно отметить, что Бату очень хорошо понимал важность развития торговли и всячески ей покровительствовал. По улусу Джучи проходили такие важные торговые магистрали, как северный рукав Великого шелкового пути, «путь из варяг в греки», соединявший Балтийское море с Малой Азией, и Волжский торговый путь. Иностранные купцы, которым приходилось бывать во владениях Бату, в один голос отмечают, что здесь они чувствовали себя в безопасности.

Хронисты, находившиеся на службе у Чингизидов или жившие на подвластных им территориях, были вынуждены соблюдать определенную учтивость, но иностранцы могли выражать свое мнение о монгольских правителях непредвзято, и потому их свидетельства представляют особую ценность. «Бату… наиболее богат и могуществен после императора [Гуюк-хана]», – пишет францисканский монах Иоанн де Плано Карпини, направленный к хану Гуюку папой Иннокентием I. А армянский историк XIII века Киракос Гандзакеци в своей «Истории Армении» называет Бату великим военачальником, по приказу которого садился на престол тот, кто властвовал над монголами.

О старшем сыне и наследнике Бату Сартаке известно не так уж и много. На момент смерти Бату (большинство историков склонны датировать это событие концом 1255 года) Сартак находился при дворе великого хана Менгу, который выдал ему ярлык на правление Улусом Джучи. По пути домой Сартак скоропостижно скончался, и власть над улусом перешла к малолетнему Улагчи, младшему сыну Бату, которого некоторые историки склонны называть сыном Сартака, но это неверно. В хрониках можно найти упоминание о том, что смерть Сартака стала результатом заговора, который возглавляли младший брат Бату Берке и четвертый сын Джучи Беркечар.

Принято считать, что Берке, третий сын Джучи-хана от хорезмийской принцессы Хан Султан, родился в 1221 году. Впрочем, некоторые историки оспаривают наличие у Джучи жены с таким именем, но материнские корни Берке-огула не столь уж и важны. Важно то, что он стал вторым правителем Золотой Орды и показал себя достойным этого высокого положения. Берке нередко называют ханом, однако сам он предпочитал использовать более скромный титул «огул», указывающий на его принадлежность к роду Чингизидов. Но ведь суть человека определяется не его титулом, а его качествами. Недаром же монголы говорят, что если назвать барана конем, то он не поскачет, а если назвать коня бараном, то шерсти от него все равно получить не удастся.

Египетский историк XIV века ал-Муфаддал ибн Абу-л-Фадаил в своем трактате «Прямой путь и единственная жемчужина в том, что случилось после летописи Ибн Амида», приводит кое-какие данные о внешности Берке – широкое лицо желтого цвета, жидкая бородка, зачесанные за уши волосы. Одежда Берке описана подробнее – шелковый кафтан, золотой пояс, украшенный драгоценными камнями, золотое кольцо с камнем в ухе, колпак на голове, башмаки из красной шагреневой кожи. Интересное украшение носил Берке на своем кушаке – черные витые рога, покрытые золотом.

Великий хан Менгу показал всем, как нужно обеспечивать спокойствие своего правления, и Берке-огул последовал этому примеру, избавившись от мешавшей ему Боракчин-хатун, старшей жены Бату. Умная и решительная Боракчин, пытавшаяся править улусом Джучи при Улагчи, выступала против перехода власти к Берке и намеревалась обратиться за помощью к сыну Толуя и Соркуктани-беги Хулагу, создавшему в 1256 году государство Иранзамин. Берке не дал Боракчин сбежать к Хулагу – она была схвачена и казнена по обвинению в измене. Некоторые авторы утверждают, будто вражда между двоюродными братьями началась с казни Боракчин-хатун, но это неверно – причин для вражды, которая в 1262 году вылилась в настоящую масштабную войну, было много, и разгораться она начала задолго до казни Боракчин. Относительно связи между Боракчин-хатун и Улагчи нет полной ясности, но можно предположить, что она была его матерью. То, что некоторые арабские авторы называют Боракчин женою Тукана, второго сына Бату, не противоречит сказанному, ведь, согласно одному из установлений Ясы, «после смерти отца сын распоряжается судьбою его жен, за исключением своей собственной матери, он вправе брать их в жены или же выдавать их замуж за другого».

Формальным поводом для выступления Берке против Хулагу стала казнь последнего багдадского халифа из династии Аббасидов Абу Ахмада Абдуллаха аль-Мустасима, совершенная в феврале 1258 года после взятия монголами Багдада. Как уже было сказано выше, Берке принял ислам первым из Чингизидов, и, по мнению большинства историков, произошло это еще до его прихода к власти над улусом Джучи. Во всяком случае, Рашид ад-Дин пишет о том, что на курултае 1251 года, провозгласившем великим ханом Менгу, «ради присутствия Берке всех их [предназначенных в пищу животных] резали по предписанию мусульманского закона». Вопросы веры стоят выше кровного родства, так что не было ничего удивительного в том, что мусульманин Берке хотел отомстить язычнику[46] Хулагу, приказавшему убить наместника пророка Мухаммеда[47].

Однако же реальной причиной войны между двоюродными братьями был территориальный спор. В свое время, по воле Чингисхана, Закавказье было отнесено к сфере интересов улуса Джучи, ввиду чего Бату, а после него – Берке, считали земли, лежавшие между Кавказским хребтом и Ираном, своими, до захвата которых все никак не доходили руки. А у Хулагу, который руководил покорением Передней Азии, на этот счет было иное мнение, ведь Закавказье было соединено с Ираном, составлявшим ядро Иранзамина, множеством связей. К слову будь сказано, в войске Хулагу сражались три тумена из улуса Джучи, и это обстоятельство подкрепляло претензии джучидов на Закавказье – ведь каждому участнику военной кампании полагается доля добычи.

На территориальный спор наложился спор о наследовании власти, вспыхнувший после смерти великого хана Менгу, последовавшей в августе 1259 года. Потомки Чагатая и Угэдэя уже не могли претендовать на верховную власть, поскольку Менгу капитально ослабил влияние обоих домов – не извел под корень, но лишил амбиций. Берке не собирался усаживаться на белый войлок[48], так что борьба развернулась между братьями Менгу – Хубилаем, воевавшим с южнокитайской империей Сун[49], и находившимся в Монголии Ариг-Бугой (оба они были сыновьями Толуя и Соркуктани-беги, Хубилай – старшим, а Ариг-Буга – младшим). В свое время мы обстоятельно рассмотрим борьбу между братьями, а пока что надо сказать, что Берке и многие другие Чингизиды, в том числе и сыновья покойного Менгу-хана Асутай и Урунгташ, поддерживали Ариг-Бугу, а главным сторонником Хубилая был Хулагу.

В мае 1260 года Хубилай был провозглашен великим ханом на курултае, который он, в нарушение традиций, созвал на юге Китая. Месяцем позже Ариг-Буга созвал на монгольской земле другой курултай, провозгласивший великим ханом его. Так у монголов появилось два великих хана, которые сразу же начали воевать между собой. Эта война завершилась в 1264 году победой Хубилая, так что Берке сделал неверную ставку в большой политике. Но его на тот момент больше занимало противоборство с Хулагу…

С точки зрения хранителей монгольских традиций, Берке-огул совершил возмутительный поступок, заключив союз против брата-чингизида с мамлюками,[50] которые в 1250 году захватили власть над Египтом и Сирией. Мало того, что мамлюки были чужаками, так они еще и набирались из рабов, которые отчасти приобретались в Золотой Орде. Но для Берке мамлюки были единоверцами-мусульманами, осуждавшими убийство халифа аль-Мустасима и сильно опасавшимися прыткого Хулагу, а главное правило политики гласит: «Враг моего врага – мой друг».

Мамлюкский султан Бейбарс, прозванный за успешное противостояние монголам и крестоносцам Абу-ль-Футух («Отец побед»), с радостью принял монгольские отряды из улуса Джучи, прежде сражавшиеся под командованием Хулагу, а затем скрепил зародившийся союз, отправив к Берке в конце 1262 года послов – эмира Сейфеддина Кушар-бека и правоведа Медждеддина Рудзравери (надо отметить, что такое посольство выглядело весьма представительно). Берке и Хулагу к тому времени вовсю воевали между собой на Кавказе. В августе 1262 года тридцатитысячное войско золотоордынского беклярбека[51] Ногая, приходившегося Джучи правнуком через его седьмого сына Бувала, вторглось в Восточное Закавказье, но под натиском хулагуидского Абатай-нойона было вынуждено вернуться назад.

В начале 1263 года Берке предпринял новое наступление, на сей раз – главными силами, которыми он располагал в том регионе. 13 января на берегу Терека состоялось первое большое сражение этой междоусобной войны, закончившееся победой золотоордынцев. «На берегу реки Терека они от зари до конца дня бились жестоким боем, – пишет служивший Хулагуидам Рашид ад-Дин. – Так как мало-помалу к врагу прибывала помощь, наша рать обратилась вспять. Река Терек замерзла, и стали переправляться через нее. Вдруг [лед] проломился и множество войска утонуло… Беркей с ратью, прейдя Дербент, вернулся назад, а Хулагу-хан… достиг окрестностей Тебриза [столицы Хулагу]. После этой беды [Хулагу-хан], расстроенный и с удрученным сердцем, занялся возмещением и исправлением потерь и приказал, чтобы во всех владениях приготовили оружие». А один из сановников султана Бейбарса по имени Абу Мухаммед ибн Васил вспоминал, как Берке воскликнул после сражения: «Да посрамит Аллах этого Хулагу, погубившего монголов мечами монголов! Если бы мы действовали сообща, то мы покорили бы всю землю». Тем не менее война продолжалась, и сильнее всех от нее страдали купцы. Хулагу первым казнил всех золотоордынских купцов, находившихся в его владениях, Берке ответил на это казнью иранских купцов, после чего торговые отношения между враждующими сторонами полностью прекратились.

Сложилось так, что Византийская империя стала союзницей Хулагу (у византийцев просто не было выбора), а Берке привлек на свою сторону болгарского царя Константина I. Болгары изначально считали, что худой мир с монголами лучше доброй ссоры – во время нашествия Бату, желая избежать разорения своей страны, они согласились платить дань монголам, вместо того чтобы воевать с ними. Кроме того, у болгар были свои претензии к византийцам, так что союз Берке и Константина выглядел весьма гармонично.

Сорокасемилетний Хулагу умер в феврале 1265 года. Новым ильханом (этот титул даровал Хулагу великий хан Хубилай) стал его сын Абага. Военные действия на время прекратились, но в июле того же года Ногай снова явился в Восточное Закавказье и снова был изгнан обратно. В середине 1266 года армии Берке и Абаги две недели простояли друг против друга на разных берегах Куры. Берке собирался переправиться на южный берег реки, чтобы сразиться с противником, но умер в начале августа 1266 года, не успев осуществить своего намерения. После его смерти золотоордынское войско ушло обратно.

Среди сыновей Бату был Тукан, которого принято считать вторым по старшинству после Сартака. «Второй сын Бату – Тукан, – пишет Рашид ад-Дин. – У него было пять сыновей, в таком порядке и перечислении: Тарбу, Менгу-Тимур, Туда-Мунга, Такту-Нука и Угэчи». Сам Тукан не правил Золотой Ордой, но зато после Берке правили его потомки, и первым из них стал второй сын Тукана Менгу-Тимур.

У нас нет данных о том, что Берке назначил Менгу-Тимура своим преемником, скорее всего Менгу-Тимур победил в борьбе за власть над улусом, который в его правление окончательно превратился в самостоятельное государство. Рашид ад-Дин упоминает о том, что великий хан Хубилай выдал Менгу-Тимуру ярлык[52] на правление улусом Джучи, но на деле Менгу-Тимур в великоханском благословении не нуждался и с самого начала правил без оглядки на Хубилая.

Приступая к рассказу о золотоордынском хане Менгу-Тимуре, нужно сразу уточнить, что у него был тезка-современник – одиннадцатый сын Хулагу-хана Менгу-Тимур, родившийся в октябре 1256 года, за десять лет до прихода золотоордынского Менгу-Тимура к власти. Невнимательные люди, мнящие себя историками, часто путают тезок, и потому иногда можно прочесть о том, что Менгу-Тимур начал править Золотой Ордой в десятилетнем возрасте, хотя на самом деле он к тому времени был уже зрелым мужем (точная дата его рождения неизвестна). Заодно нужно отдать должное Рашиду ад-Дину, который, упоминая о герое этой главы, добавляет уточнение: «из дома Джучи». Рашид ад-Дин сообщает о том, что матерью Менгу-Тимура из дома Джучи была Кучу-хатун из рода ойрат[53]. «Когда Берке скончался, на его место посадили упомянутого Менгу-Тимура, – пишет Рашид ад-Дин. – Он тоже долгое время противился Абага-хану, и они несколько раз сражались, и Абага-хан одерживал победы. В конце концов они… в силу крайней необходимости заключили мир…[в 1269 году] С той поры они оставили споры до времен Аргун-хана, когда в месяце рамазане 687 года хиджры[54] [29 сентября – 28 октября 1288] опять пришло от них громадное войско… Аргун-хан [уже] направлялся из зимних стойбищ в Арране и Мугане[55] на летовку. Когда он услышал весть об их прибытии, то вернулся обратно и в передовой рати отправил старших эмиров Тогачара и Кунджи-бала с войском. Они дали бой и убили Бурултая, из предводителей их войска, и много воинов. Враги, разбитые, повернули обратно. С той поры до сего времени они больше не принимались за распри и вследствие [своей] слабости предпочли соглашение раздору».

Менгу-Тимур правил шестнадцать лет – с 1266 по 1282 год. Наиболее значимым событием его правления стало обретение улусом Джучи полной независимости. Об этом неопровержимо свидетельствуют монеты с надписью «Менгу-Тимур правосудный великий хан», которые чеканились с 1266 года, то есть с самого начала правления Менгу-Тимура. Вообще-то, монеты в улусе Джучи начали чеканить еще при Бату, но прежде на них выбивалось имя великого хана – сначала Менгу, а затем Арик-Буги, пока шло его противоборство с Хубилаем.

Монеты были не единственным и не главным подтверждением суверенитета Менгу-Тимура, главным подтверждением стали ярлыки, которые хан раздавал от своего имени, а не от имени великого хана, как вообще-то полагалось. В 1267 году Менгу-Тимур выдал ярлык, освобождавший от уплаты дани и ряда иных повинностей, митрополиту русской церкви. А годом ранее ханский ярлык получили генуэзские купцы, желавшие основать в Крыму свои фактории[56].

В 1269 году на реке Талас[57] состоялся курултай, который можно назвать «сепаратистским», поскольку на нем улусы Джучи, Угэдэя и Чагатая заключили между собой соглашение в качестве самостоятельных государств, договорившись сообща противостоять проискам укрепившихся в Иране хулагидов (вспомним, что Хулагу был братом великого хана Хубилая) и разделив между собой Мавераннахр[58], с которым вышла следующая история. Барак, шестой хан Чагатайского улуса и правнук Чагатая, не заботился о процветании своих владений, а разорял их по принципу «возьму сегодня все, что можно взять». Менгу-Тимур заключил против Барака союз с внуком Угэдэя Хайду, и в результате Барак лишился трети Мавераннахра, которую поделили между собой Менгу-Тимур и Хайду. Так был оформлен распад Еке Монгол улуса[59].

А что же Хубилай? Упрочив свою власть, великий хан Хубилай смог вернуться к завоеванию Сунской империи. Эта кампания отвлекала много сил, но и без того Хубилай не смог бы привести к покорности родичей, выступивших против него «единым фронтом». Умный человек примет то, что он не в силах изменить, как должное, так и пришлось поступить Хубилаю.

Центробежные тенденции были характерны не только для Монгольского государства, но и для огромных улусов, с ханами которых соперничали за власть местные правители. Соперником Менгу-Тимура и его ближайших преемников стал уже упоминавшийся выше беклярбек Ногай, возвысившийся до статуса главнокомандующего золотоордынскими войсками. Властный характер, острый ум, высокое происхождение и стратегические таланты обеспечили Ногаю такое влияние, что не ему приходилось оглядываться на ханов, а ханы оглядывались на него. В 1266 году Ногай упрочил свое положение, взяв в жены внебрачную дочь византийского императора Михаила VIII Палеолога. Обратите внимание на то, что не император оказал милость Ногаю, выдав за него свою дочь, а Ногай оказал императору честь, став его зятем, поскольку брак был заключен после «вразумляющего» похода на Византию, предпринятого Ногаем в союзе с болгарским царем Константином I. Одного не мог добиться Ногай – права на ханскую власть, потому что был потомком «второстепенного» сына Джучи, но на этот счет у Ногая имелись определенные соображения.

Но вернемся к Менгу-Тимуру. Такие его поступки, как, например, освобождение русской православной церкви от уплаты дани, свидетельствуют о большой государственной мудрости, ведь только мудрый правитель способен отказаться от сегодняшних выгод во имя завтрашнего блага. Продемонстрировав благожелательное отношение к православной церкви и всей православной религии в целом, Менгу-Тимур упрочил свою власть в регионах с православным населением и превратил церковь из своего потенциального врага в надежного союзника.

Менгу-Тимур не вел больших завоевательных войн (идея достижения «последнего моря» к тому времени была окончательно похоронена), но не упускал случая продемонстрировать соседям, будь то византийцы, литовцы или ливонские рыцари[60], свое могущество. Единственной ошибкой этого, в общем-то, успешного правителя стало легкомысленное отношение к передаче власти – Менгу-Тимур не обеспечил себе достойного преемника. Можно сказать и иначе: «Единственной ошибкой Менгу-Тимура стало легкомысленное отношение к усилению влияния беклярбека Ногая».

После смерти Менгу-Тимура власть должна была перейти к его сыну Тула-Бугу, но Ногай сделал великим ханом Туда-Менгу, брата Менгу-Тимура. У Ногая были плохие отношения с Тула-Бугу, а кроме того, слабовольный и недалекий Туда-Менгу, не проявлявший интереса к государственным делам, с точки зрения амбициозного беклярбека являлся идеальным ханом. При всех своих достоинствах и при всем своем влиянии Ногай не мог заполучить верховную власть над Золотой Ордой, поскольку вел свой род от «второстепенного» сына Джучи-хана, поэтому ему приходилось использовать джучидов в качестве «ширмы».

Когда-то орда Ногая кочевала близ Дербента, но впоследствии, готовясь к походу на Византию, Ногай перебрался в междуречье Дуная и Днестра. Этот регион был очень удобным в политическом смысле – рукой подать и до Малой Азии, и до русских земель, и до Западной Европы. Ногай устанавливал дипломатические отношения и заключал союзы, объявлял войны, назначал сановников, а Туда-Менгу, как писал в своей летописи «Сливки размышления» мамлюкский султан Бейбарс, «обнаружил помешательство и отвращение от занятий государственными делами, привязался к шейхам и факирам, посещал богомолов и благочестивцев, довольствуясь малым после большого»[61].

Разумеется, сыновьям и другим родичам Менгу-Тимура не нравилось своеволие Ногая. В 1287 году они заставили Туда-Менгу отречься в пользу Тула-Бугу, а после отречения убили его. То ли по каким-то причинам Ногаю пришлось смириться с этим, то ли он и сам поддерживал кандидатуру Тула-Буги, но, так или иначе, Тула-Буга стал ханом. Правда, правил он недолго – в 1291 году Ногай заменил его на Тохту, другого сына Менгу-Тимура. «В (1291) 690 году было избиение Тулабуги… сидевшего на престоле Берке… – пишет Бейбарс. – Ногай был старик опытный и искусный в устройстве козней. Дошло до него то, что Тулабуга замыслил против него и что он собрал вокруг себя войска. Потом он (Тулабуга) стал звать его к себе под предлогом, что нуждается в его присутствии для советов и для испрошения его мнения. Ногай вошел в сношения с матерью Тулабуги и сказал ей: “Сын твой еще царь молодой, я хочу наставить его и научить приемам, полезным для установлены порядков и определения внешних и внутренних дел его, но мне нельзя взяться за это иначе, как в уединенном месте, куда не забрался бы никто кроме него; я желаю встретить его с небольшим числом людей, и чтобы около него не было никого из тех войск, которые он собрал вокруг себя”. Женщина эта поддалась его словам и обманулась его посланием: она посоветовала сыну своему войти с ним в соглашение и отклонила намерение его от враждебных действий против него. Тулабуга распустил войско, которое уже успел собрать, и послал к Ногаю, пригласить его к себе. Тот снарядился в путь, собрал свое войско и послал к тем сыновьям Менгутемира, которые были расположены к нему, т. е. Токте, Бурдюку, Сарайбуге и Тудану, чтобы они присоединились к нему. Потом он ускорил путь, делая большие переходы… пока не приблизился к тому месту (пребывания) Тулабуги, в котором оба условились сойтись… Сошлись Тулабуга и Ногай и принялись за беседу и совещания. Заметил Тулабуга (что замышлялось против него) только тогда, когда уже подъехали к нему всадники и окружили его. Он растерялся, и его поразило сплетение козней и интриг Ногая. Войско остановилось, выжидая, что ему прикажет делать Ногай, чтобы исполнить его (приказание). Он приказал им спешить с коней Тулабугу и бывших при нем сыновей Менгутемира, и они спешили их; приказал он связать их, и связали их. И сказал он Токте: “Вот этот завладел царством отца твоего и твоим царством, а вот эти сыновья отца твоего согласились с ним схватить и убить тебя. Я отдал их в твои руки; умертви их, как хочешь”. Им покрыли головы и переломили спины. Это были Тулабуга, Алгуй, Тогрулджа, Малаган, Кадан и Кутуган, сыновья Менгутемира».

Этот отрывок из «Сливок размышления» дает исчерпывающее представление о могуществе Ногая. Но недаром же говорится, что, забавляясь с волчонком, не следует забывать о том, что когда-нибудь он вырастет в волка. В 1298 году Тохта-хан выступил против Ногая, но не смог его одолеть, а Ногай не смог (или не пожелал) преследовать бегущего хана, за что был наказан годом позже, когда Тохта-хан подверг разорению улус Ногая и разгромил его войско. «Оба войска сошлись в местности, называемой Куканлык[62], и сразились, – пишет Бейбарс. – Поражение постигло Ногая во время заката солнца. Сыновья и войска его обратились в бегство и разбрелись в разные стороны. Он же оставался на коне; но он уже был в преклонных летах, и глаза его были покрыты волосами бровей его (мешавшими ему видеть); старость его одолела и ослабила его силу. Настиг его Русский из войска Токты; он (Ногай) сообщил ему, кто он такой и сказал ему: “Не убивай меня, я Ногай, а отведи меня к Токте; мне нужно с ним сойтись и переговорить с ним”. Но Русский не поддался его словам, а тотчас тут же отрубил ему голову, принес ее к царю Токте и сказал ему: “Вот голова Ногая”. Тот спросил его: “Что же надоумило тебя, что это Ногай?” Тот ответил: “Он сам мне поведал об этом и просил меня не убивать его, но я не послушался его и кинулся на него”. Токта вознегодовал на это сильным гневом и отдал приказание на счет (казни) Русского. Он был убит за то, что умертвил такого великого по сану человека, а не представил его султану. Он (Токта) сказал: «правосудие требует смерти его, чтобы не явился снова кто-нибудь, который сделал бы подобное этому». По Рашид ад-Дину, русский воин не стал убивать Ногая, а решил доставить его к Тохта-хану живым, но Ногай умер по дороге.

Так или иначе, с Ногаем было покончено, и до самой смерти, наступившей в 1312 году, Тохта-хан правил спокойно и единолично. Рашид ад-Дин пишет о нем как о «государе чрезвычайно незлобивом, терпеливом и исполненном достоинства», но на самом деле Тохта-хан не отличался мягкостью характера. Хорошо понимая, что главная опасность для правителя исходит от его родственников, Тохта-хан предал смерти многих джучидов, начиная со своих родных братьев. Собственно, у правителя, желавшего упрочить свою власть, не было иного выхода.

В отличие от Берке, Менгу-Тимур придерживался исконной монгольской веры, так что с его приходом к власти темпы распространения ислама в улусе Джучи снизились. Тохта-хан тоже был язычником. У арабских авторов, например – в «Летописи Шейха аль-Бирзали», можно встретить упоминания о том, что великий хан Тохта поклонялся идолам и оказывал большой почет колдунам и буддийским ламам. Но в ханском окружении число мусульман продолжало расти, и даже язычник Тохта, привечающий колдунов и лам, оказывал особое покровительство мусульманскому духовенству.

Узбек-хан, в исламской традиции титуловавшийся как султан Гийас ад-Дин Мухаммед, был сыном Тогрула, десятого сына Менгу-Тимура. Тохта-хану он приходился племянником. Годом рождения Узбека принято считать 1283-й, так что на момент прихода к власти в 1313 году ему было около тридцати лет. Само то, что Узбек смог благополучно достичь зрелого возраста при своем крайне подозрительном дядюшке Тохта-хане, свидетельствует о его уме, а также о умении создавать у окружающих нужное впечатление о себе.

«Когда этот правитель [Тохта] умер, то после него пришел к власти Узбек-хан, человек годами около тридцати, – говорится в “Летописи Шейха аль-Бирзали”. – Он был приверженцем ислама, отличался умом, красивой внешностью и статью… Он был юношей прекрасной наружности и прекрасного нрава, истинным мусульманином и храбрецом».

Изначально преемником Тохта-хана был назначен его сын Иксар, которого поддерживал влиятельный сановник Кадак, явно претендовавший на роль покойного Ногая. «У него [Тохта-хана] был сын по имени Илбасмыш [Иксар], – пишет в “Истории Шейха Увейса” азербайджанский историк Абу Бакра ал-Кутби аль-Ахари. – Кадак был амиром-и бузург [великим эмиром]. Он хотел возвести на трон после Газана Илбасмыша. Узбек, сын Тогрулчи, сговорился в Хорезме с Кутлуг-Темуром и под видом [необходимости присутствовать] на поминках по падишаху [Тохта-хану], они проникли в ставку. В одно время Узбек ударил ножом Илбасмыша, а Кутлуг-Темур – Кадака, убив обоих. Власть перешла к Узбеку, и он воссел на трон»[63]. К слову будь сказано, Кутлук-Тимура, эмира хана Узбека, не следует путать с Тимуром Кутлугом, правившим Золотой Ордой с 1395 по 1399 год, это совершенно разные исторические персонажи.

Укрепив свою власть, иначе говоря – разделавшись со всеми родичами, которые представляли потенциальную опасность (это уже вошло у монгольских правителей в привычку), на восьмом году своего правления, в 720 год хиджры, соответствовавший периоду с февраля 1320 года по январь 1321 года, Узбек-хан принял ислам и стал султаном Мухаммедом. Так, во всяком случае, говорится в анонимной «Родословной тюрков», датируемой XV веком: «В течение восьми лет после обретения ханской власти, он [Узбек] проводил жизнь со всем своим племенем и улусом в северных пределах Дешт-и-Кипчака [Половецкой степи], поскольку ему нравились вода и воздух тех мест, а также богатая охота. По прошествии же восьми лет, под руководством святого шейха… Зенги-ата и главнейшего сейида…[64] святого Сейид-ата, преемника Зенги-ата, он [Узбек] в месяцах 720 года хиджры… удостоился чести принять ислам».

Раз уж так сказано в летописи, то так традиционно принято считать, но есть мнение, что новая волна исламизации Золотой Орды (прежняя наблюдалась в правление Берке) началась еще при Тохта-хане. На это недвусмысленно указывают монеты, отчеканенные в 1306–1311 годах, на которых выбиты лакабы «гийас ад-дин» – «спаситель веры» и «ал-азам гийас ад-дунийя» – «величайший спаситель мира». Лакаб – это почетный возвеличивающий титул, широко распространенный у арабов и вообще среди мусульман, но не среди монголов, которые никаких дополнительных титулов не знали.

Напрашивается вопрос – почему Чингизиды, исконные монголы, которым было положено держаться религиозной доктрины Великого (или Вечного) Синего Неба и чингисхановой Ясы, столь легко и, можно сказать, массово, меняли веру?

Причин тому было несколько.

Во-первых, Чингисхан не ставил культ Неба выше других религий и всячески демонстрировал бережное отношение к религиозным культам покоренных народов, что было весьма мудро и избавляло от лишних проблем. Какая разница, кому поклоняются подданные? Лишь бы соблюдали установленные законы и платили бы подати.

Во-вторых, культ Неба, по-научному называемый «тенгрианством», сильно проигрывал в сравнении с ведущими мировыми религиями, особенно – в сравнении с исламом, который с самого начала своего существования обладал выраженной пассионарностью. Да и вообще, структурно организованные монотеистические религии гораздо удобнее для правителей, ведь из идеи одного (единого) Небесного Владыки вытекает концепция одного правителя на земле. Единовластие – это следствие единобожия. Четкость установлений, касавшихся всех сфер человеческой жизни, тоже имела значение – гораздо удобнее жить по правилам, нежели без них.

В-третьих, с течением времени Чингизиды все дальше отдалялись от своих монгольских корней, ассимилировались, впитывали культуру своего окружения. Что же касается Ясы, то она перестала иметь ценность с момента распада Еке Монгол улуса, поскольку была направлена на сохранение его единства. Принадлежность к роду Чингиса стала мерилом наиблагороднейшего происхождения, дававшего право титуловаться «ханом», не более того.

В-четвертых, переход в веру, которую исповедовала значительная часть подданных, укреплял власть правителя. Не в общем смысле «один Бог – один хан», а в частном, конкретном, знаменующем единство между правителем и его подданными. Принято считать, что ордынским правителям принятие ислама обеспечило поддержку торгово-финансовых кругов, в которых преобладали мусульмане, а тем же ильханам смена веры обеспечила поддержку иранской знати, ставшей главной опорой их господствам. Великое Синее Небо даровало монголам власть над всем миром, но недаром же иранцы говорят, что полученный уксус лучше обещанной халвы. Если положить на одну чашу весов условное господство над миром, а на другую – реальную власть над собственным улусом, то вторая чаша явно перевесит.

Ордынская знать, если верить анонимному автору, написавшему продолжение «Сборника летописей» Рашид ад-Дина, не собиралась следовать ханскому примеру и обращаться в ислам. «Ты должен ожидать от нас покорности и повиновения, до нашей веры тебе не должно быть никакого дела», – говорили хану сановники-эмиры. Когда же стало ясно, что Узбек от них добром не отстанет, эмиры составили заговор с целью убийства хана. В хронике сказано о пиршестве, но скорее всего собрание, на котором эмиры планировали избавиться от Узбека, было курултаем. Если верить анонимному автору, то в заговоре участвовало сто двадцать знатных Чингизидов[65] во главе с сыном Тохта-хана, но верный Кутлуг-Темур предупредил Узбека, и заговорщики окончили свою жизнь с переломанными хребтами. Надо сказать, что в свое время еще Берке-огул пытался обратить монгольскую знать в мусульманскую веру, но не преуспел в этом начинании, поскольку не был в должной мере настойчив и решителен.

«Султан Узбек весьма могуществен, обладает великою властью и страшен неверным, – пишет путешественник и торговец Ибн Баттута в своем “Подарке созерцающим о диковинках городов и чудесах странствий”. – Он один из семи великих царей в мире, которые суть: Султан Западный, Султан Египта и Сирии, Султан обоих Ираков, Султан Турков, Узбек, Султан Туркистана и Мавара-эль-Нагара, Султан Индии и Султан Китая. Есть у него обычай, после молитвы в пятницу, восседать под шатром, который называют золотое седалище, богато украшенным. Тут посредине трон, покрытый серебряными досками, которые позолочены и украшены драгоценными каменьями. Султан сидит на троне. Четыре жены его находятся по правую руку, а другие по левую, сидя также на тронах. За ним стоят два его сына, по обе стороны, и перед ним сидит дочь его… Перед Султаном стоят князья, его племянники, братья и родня. Далее от них, ко входу, помещаются дети великих эмиров, а за ними главные начальники войск. Народ допускается по званиям, и после привета властителю своему каждый выходит и садится поодаль от шатра… В один из таких дней представили меня Султану. Он принял меня весьма милостиво, и потом прислал мне несколько баранов, коня и кожаный мешок с кумысом, который делается из кобыльего молока и считается здесь отличным напитком. Жены Султана живут в великом уважении. У каждой свое особое жилище, свои прислужники и рабыни. Когда Султан хочет посетить которую либо из них, то посылает известить ее, и для приема его делают большие приготовления. Одна из Султанш дочь Такфура[66], Императора Константинопольского. Я посетил всех Султанш, и тогда только был принят Султаном. Таков здесь обычай, и нарушение его почитается величайшею неучтивостью»[67].

То ли внешность Узбек-хана на самом деле отличалась привлекательностью, то ли хронисты льстили хану в своих трактатах, описывая его как «обладателя прекрасной внешности», «прекрасного внешностью и фигурой» или «имевшего наружность одного из красивейших созданий Всевышнего», но нужно отметить, что при всем том одевался Узбек-хан без особой роскоши. Арабский историк и энциклопедист Ибн Фадлаллах аль-Омари в своем сочинении «Пути взоров по государствам разных стран» пишет, что одежда хана не отличалась особой добротностью и богатством. Собственно, подобная скромность и подобает истинному мусульманину, каковым и считался Узбек-хан, а та роскошь, которую описывает Ибн Баттута, была обусловлена ситуационной, государственной необходимостью – великому хану следовало всячески подчеркивать свой статус в глазах подданных.

«Султан Узбек из дел своего государства обращает внимание только на сущность дел, не входя в подробности обстоятельств, – пишет аль-Омари, – и довольствуется тем, что ему доносят, но не доискивается частностей относительно взимания и расходования; у каждой из жен его есть своя часть доходов; каждый день он ездит к одной из этих жен, остается этот день у нее, ест и пьет у нее; она облачает его в [новую] полную смену платья, а ту, которая была на нем, надевает на одного из тех, которые случайно окажутся около него; одежда его не особой доброты и не высокой цены. Он [Узбек] мусульманин чистейшего правоверия, открыто проявляющий свою религиозность и крепко придерживающийся законов мусульманских, соблюдает совершение молитвы и отбывание постов; при всем его расположении к подданным и обращающимся к нему, рука его не щедра на подарки». Уличив Узбек-хана в скупости (а именно так и следует понимать слова «рука его не щедра на подарки»), аль-Омари сразу же пытается смягчить упрек: «Да если бы он захотел этого, то не достало бы у него доходов с земель его»[68]. Надо признать, что Половецкая степь, бывшая юртом Узбек-хана, не отличалась особой плодородностью и богатством, но в целом великий хан Золотой Орды в пору расцвета государства не бедствовал и не имел необходимости экономить, просто у него не было привычки разбрасывать золото с серебром налево и направо. К слову – об отношении Узбек-хана к золоту. Арабский историк Ибн Тагриберди в своем трактате «Блестящие звезды владык Египта и Каира» пишет о том, что Узбек-хан говорил: «Надевать золото запрещено мужчинам». Это соответствует установлению пророка Мухаммеда, который однажды взял в левую руку шелковую ткань, а в правую – золото, поднял обе руки и воскликнул: «Эти две вещи для мужчин из числа моих последователей запретны, а для женщин – разрешены».

Пожалуй, самым ценным отзывом об Узбеке является отзыв хулагуидского историка Шихаб-ад-дина Абдаллаха ибн Фазлаллаха, известного как «Вассаф-аль-хазрет» («Восхвалитель владыки»): «Благочестивый царевич Узбек, сын Тоглука, сына Токтая, сына Менгу-Тимура, обладающий божественною верою и царским блеском, лаптою права угнал мяч царства и теперь знамя ханства поднимает до горнего неба хоругвь ислама»[69]. Первоочередное значение имеет не благожелательная пышность отзыва (для мусульманских авторов вообще характерна цветистость слога), а то, что исходит он от человека, служившего Хулагуидам, заклятым врагам Джучидов. И если уж хулагуидский сановник отзывается об Узбек-хане столь похвально, значит, хан и впрямь был выдающейся личностью. Но слова – это всего лишь слова, кем бы они ни были сказаны, а лучше всего о человеке говорят его дела. Одним из таких дел стала административно-территориальная реформа, которую Узбек-хан провел в западной части улуса Джучи. Территория, прежде раздробленная на родовые владения, была разделена на семьдесят туменов[70], над которыми хан поставил своих назначенцев-улусбеков. Отныне управление этой территорией полностью зависело от ханской воли и подчинялось хану, а не отдельным представителям знати.

Военные кампании Узбек-хана в основном носили вразумляющий характер, как, например, выступление против польского короля Казимира III или же против византийского императора Андроника II Палеолога. Единственной завоевательной попыткой стали походы в Восточное Закавказье, предпринятые в 1318/1319, 1325 и 1335 годах. Все три этих похода закончились безрезультатно. Большой ошибкой ордынских правителей было то, что в своем стремлении завоевать новые земли они полагались только на силу и не пытались заручиться поддержкой местной знати, а также всего местного населения в целом. Такой подход существенно ослаблял их позиции.

В 1341 году Узбек-хан скончался в возрасте, близком к шестидесяти годам, и вроде как смерть его наступила в силу естественных причин. Власть перешла ко второму сыну Узбек-хана Тинибеку, который вскоре был убит сторонниками третьего сына Джанибека.

Джанибек-хан правил на протяжении пятнадцати лет, с 1342 по 1357 год. С одной стороны, ему удалось наконец-то присоединить к своим владениям Восточное Закавказье, а с другой стороны, при нем начали проявляться тенденции к распаду ордынского государства.

При Джанибеке в его владения пришла с востока чума, принесенная обитающими в степях грызунами. Самым тяжелым годом стал 1346, в котором чума свирепствовала с особой яростью. Есть мнение, что распространению этого страшного заболевания дальше на запад способствовали действия монголов. Известно, что во время осады одной из генуэзских факторий Северного Причерноморья[71] монголы катапультами забрасывали в осажденный город трупы умерших от чумы. Результат оказался ничейным, поскольку чума в одинаковой мере ослабила и осажденных, и осаждающих.

Сын Джанибека Бердибек, имевший также мусульманское имя Мухаммед, пришел к власти в 1357 году, и некоторые историки считают, что он поторопил это событие, убив своего отца. Став ханом, Бердибек избавился от всех потенциально опасных батуевичей, в числе которых оказался и его восьмимесячный брат (хан смотрел далеко в будущее и не хотел рисковать). Иранский летописец Муин ад-Дин Натанзи, служивший при дворе правителя Исфагана и Шираза Искандер Султана, приходившегося правнуком великому завоевателю Тимуру[72], в своем «Сокращении историй»[73] пишет: «Вожди стран Рума, Сирии, Джезиры, Диярбекра, Фарса и Ирака… направились ко двору [Джанибека] и единогласно просили, чтобы он посадил на престол в Азербайджане Бердибека, старшего [своего] сына… Когда от восшествия Бердибека прошло шесть месяцев, Джанибеку приключилась болезнь. Тоглу-бай, который был одним из столпов его державы, поспешно отправил человека в Азербайджан и вызвал Бердибека, чтобы, если отец его умрет, царство досталось ему. Бердибек из-за любви, которую он имел к трону… бросил Азербайджан и поспешно направился через Дербент в орду. С десятью спутниками он среди ночи расположился в доме Тоглу-бая. Случайно Джанибек-хану стало лучше, он поднял голову от подушки болезни и хотел на другой день снова присутствовать в диване[74]. Один из доверенных людей, который узнал о прибытии Бердибека, доложил Джанибеку обстоятельства этого. Джанибек забеспокоился и… вызвал Тоглу-бая на личную аудиенцию и, не зная, что ветром этой смуты является он, стал говорить с ним об этой тайне. Тоглу-бай встревожился, под предлогом расследования вышел наружу, тотчас вошел внутрь с несколькими людьми, которые были в согласии [с ним], и Джанибека тут же на ковре убили… Тотчас после этого Тоглу-бай привел Бердибека, посадил на тот ковер, на котором он убил его отца, и убил каждого, кто не подчинился… Он [Бердибек] вызвал к себе всех царевичей и за один раз всех их уничтожил. Одного его единородного брата, которому было восемь месяцев, принесла на руках Тайдулу-хатун [жена хана Узбека и мать Джанибека] и просила, чтобы он пощадил это невинное дитя. Бердибек взял его из ее рук, ударил об землю и убил. Три года он правил самостоятельно, но, наконец, переселился с трона под доску гроба, и никого из рода султанов Кок-орды [Синей Орды, восточной части или левого крыла улуса Джучи][75] не осталось в живых. После этого, дабы дела царства не расстроились, эмиры, согласившись, возвели на трон царства неизвестного человека, под предлогом, что он Кельдибек, сын Джанибек-хана. Этот человек счел порукой своей жизни гибель эмиров, тайно вызывал каждого из них и заставлял заниматься покушениями друг на друга… После этого… сын… [неразборчиво], который был главным столпом его державы, улучил удобный случай и убил его. После этого на трон царства сел другой человек, также по соглашению с… [неразборчиво], но на третий день он также был убит»[76].

Принято считать, что Бердибек был последним ханом из рода Бату. Историки любят приводить по этому поводу узбекскую пословицу: «В Бердибеке срублен ствол гранатового дерева». Но дело было не столько в срубленном «гранатовом дереве» и авторитете потомков Бату, который в Золотой Орде был весьма высоким, сколько в выраженном ослаблении центральной власти. Это ослабление было обусловлено центробежными тенденциями, которые год от года становились все сильнее. Капризы природы тоже имели значение – период 1351–1380 годов выдался крайне засушливым, а любые невзгоды такого рода традиционно истолковывались как нерасположение высших сил по отношению к действующему правителю. Один хан сменял другого (всего менее чем за тридцать лет сменилось двадцать пять ханов!), но дела в огромном улусе Джучи шли все хуже и хуже. Один правитель сменял другого, и происходящее нельзя было назвать иначе, как «ханской чехардой»[77].

В период нескончаемой смены ханов неимоверно возросло влияние Мамая, друга детства хана Бердибека, происходившего из тюркско-монгольского рода Кият. Благодаря расположению Бердибека, Мамай возвысился до титула беклярбека и стал правой рукой хана. Влияние, которым обладал Мамай, было огромным, но, не будучи Чингизидом, он мог править только из-за «ширмы», делая ханами своих ставленников. История жизни Мамая увлекательна и поучительна, но это не наша тема, поэтому мы в нее углубляться не станем. Скажем только, что владычеству Мамая положил конец Джучид Тохтамыш, который в 1377 году, при поддержке Тимура, попытался захватить власть над Золотой Ордой. Ордой в то время номинально правил юный Мухаммед Булак-хан, приведенный к власти Мамаем. Первые попытки Тохтамыша были неудачными, но настойчивость, как известно, способна преодолевать любые преграды. К апрелю 1380 года Тохтамыш подчинил бо`льшую часть Золотой Орды… Звезда Мамая окончательно закатилась – в сентябре того же года, на Куликовом поле, ему нанес сокрушительное поражение московский князь Дмитрий Иванович. Месяцем позже войска Мамая и Тохтамыша сошлись у реки Калки, где Мамай лишился остатков своих сил – те, кто не погиб в сражении, ушли после него к Тохтамышу. Мамай бежал в Крым, где и был убит. В качестве последней милости он получил от Тохтамыша почетные похороны.

Разделавшись с Мамаем, Тохтамыш стал великим ханом, и на этом «ханская чехарда» закончилась. Но власть в Орде была стабильной недолго. Конфликт с Тимуром, вынудивший Тохтамыша к бегству в Великое княжество Литовское в 1396 году, привел к новой «чехарде», только на сей раз в качестве условного «директора театра марионеток» выступал беклярбек Едигей из племени мангытов (мангыты, имевшие тюрко-монгольские корни, являются одними из предков современных узбеков). Не все у него складывалось гладко, бывали моменты, когда судьба Едигея повисала на волоске, но тем не менее он «оставался на коне» до 1419 года, когда был убит одним из сыновей Тохтамыша. Арабский историк Шихаб ад-Дин аль-Аджами, более известный как Ибн Арабшах, в трактате «Чудеса предопределения в превратностях судьбы Тимура», пишет о Едигее следующее: «Об Идику [Едигее] существуют множество удивительных рассказов… стрелы бедствий, (пущенные) во врагов его, (всегда) попадали в цель, помышления (его были) козни, битвы (его) западни. В основах управления (государством) у него (обращались) монеты хорошие и дурные, разбор которых выделит (настоящую) цель (его стремлений) от того, что (им) достигнуто. Был он очень смугл (лицом), среднего роста, плотного телосложения, отважен, страшен на вид, высокого ума, щедр, с приятной улыбкой, меткой проницательности и сообразительности, любитель ученых и достойных людей, сближался с благочестивцами и факирами, беседовал (шутил) с ними в самых ласковых выражениях и шутливых намеках, постился и по ночам вставал (на молитву), держался за полы шариата, сделав Коран и сунну да изречения мудрецов посредниками между собою и Аллахом всевышним. Было у него около двадцати сыновей… Правил он всеми делами Дештскими около двадцати лет. Дни его (царствования) были светлым пятном на челе веков, и ночи владычества его – яркою полосою на лике времен»[78].

Изначально Тимур поддерживал Тохтамыша и помог ему стать великим ханом, но Тохтамыш, которого Железный Хромец[79] рассматривал в качестве преданного вассала, оказался чересчур амбициозным и совсем ненадежным. Очень скоро до Тимура дошло, что возрожденное могущество Золотой Орды представляет для него значительную опасность. «Преданный вассал» «отблагодарил» своего покровителя набегом на Бухару, совершенным вместе с правителем Хорезма Хусейном Суфи в 1387 году.

В наказание неверного вассала в 1391 году Тимур совершил свой первый поход на Орду. Он дошел до южных пределов Верхнего Поволжья и 18 июня 1391 года разгромил Тохтамыша в сражении у реки Кондурчи. Лишившись практически всего своего войска, Тохтамыш успел сбежать за Волгу, а Тимур не стал его преследовать (видимо, решил, что в этом нет необходимости) и повернул обратно. Надо ли уточнять, что, проходя по вражеским ордынским землям, тимурово войско подвергало их жесточайшему разорению? Все, что нельзя было унести с собой, безжалостно уничтожалось.

Надо отдать Тохтамышу должное – он очень скоро восстановил свои силы, да вдобавок заключил союз с мамлюкским султаном Баркуком, имевшим большие основания опасаться Тимура. Пробой сил стал набег ордынцев на недавно завоеванные Тимуром закавказские земли. В ответ весной 1395 года Тимур совершил второй поход на Орду, еще более разорительный, чем первый. 15 апреля 1395 года войска противников сошлись на берегах Терека, и повторилась история четырехлетней давности – лишившись войска, Тохтамыш снова бежал. На сей раз Тимур не торопился обратно. Сначала он пошел на север, к берегам Волги, а затем повернул на запад, дошел до Ельца, откуда спустился на Дон и через Кавказ вернулся домой. За собой Тимур оставлял обезлюдевшие, выжженные и вытоптанные земли. «Караваны не возили с собою ни продовольствия, ни корму для лошадей и не брали с собою проводника вследствие многочисленности (тамошних) народов, да обилия безопасности, еды и питья у живущих там людей. Ныне же в тех местностях, от Хорезма до Крыма, никто из тех народов и людей не движется и не живет, и нет там другого общества, кроме газелей и верблюдов… – пишет Ибн Арабшах, побывавший в Золотой Орде после нашествия Тимура. – Дела племен Дештских стали ухудшаться да расстраиваться и, вследствие малочисленности убежищ и крепостей, подвергались разъединению и розни… Большая толпа их ушла с Тимуром, которому она стала подвластной и у которого находилась в плену. От них отделилась часть, которая не поддается ни счету, ни исчислению… она ушла к румийцам и русским и, по своей злополучной участи и превратной судьбе своей, очутилась между христианами, многобожниками и мусульманскими пленниками… По этим причинам живущие в довольстве обитатели Дешта дошли до оскудения и разорения, до разорения и безлюдства, до нищеты и совершенного извращения».

Важнейшие золотоордынские города, такие как Сарай или Хаджи-Тархан, находившийся на месте современной Астрахани, были разрушены. Кочевники, лишившиеся своего скота, разбрелись в буквальном смысле куда глаза глядят. Торговля между Западом и Востоком, бывшая одним из важнейших источников благосостояния ордынских правителей, пошла обходными путями – через Ближний Восток. Те ордынцы, которые успели благополучно откочевать из центра[80] к окраинам, не торопились возвращаться обратно. Привычный уклад, в том числе и административный, который столь старательно внедрял Узбек-хан, был разрушен, на новых местах жительства складывались новые отношения. Слабость центральной власти неизбежно приводит к усилению центробежных тенденций, особенно если великий хан находится неизвестно где. Вскоре стало известно, что Тохтамышу удалось закрепиться в Крыму, но уже в качестве местного хана, а не великого.

Расклад сложился таким: в междуречье Волги и Урала правил упоминавшийся выше Едигей, на землях, прилегавших к левому берегу Волги, главенствовал ставленник Тимура чингизид Койричак, а в Нижнем Поволжье всем распоряжался чингизид Тимур-Кутлуг, которого Едигей формально поставил великим ханом… Были на местах и другие самостоятельные правители, рангом помельче, но дело не в них, а в том, что распад улуса Джучи уже состоялся и требовалось немного времени для того, чтобы он оформился окончательно.

В 1397 году Тимур-Кутлуг и Едигей изгнали Тохтамыша из Крыма. Бывший великий хан бежал к литовскому князю Витовту, который надеялся использовать его в борьбе против Орды, но эти надежды не сбылись – в сражении, состоявшемся 12 августа 1399 года на реке Ворскле, левом притоке Днепра, Едигей с Тимур-Кутлугом разбили литовское войско, усиленное татарами Тохтамыша. Неугомонный Тохтамыш нашел свою смерть в очередном сражении с Едигеем и великим ханом Шадибеком, состоявшемся в 1406 году (Шадибек был младшим братом Тимур-Кутлуга, которого Едигей устранил в 1399 году по причине утраты доверия).

За шестьдесят с небольшим лет, прошедших после правления Тохтамыша, сменилось двадцать великих ханов, и только последний из них, Кичи-Мухаммед, правил примерно столько же, столько и Тохтамыш – около пятнадцати лет, остальные же «играли в чехарду». Впрочем, Кичи-Мухаммеда, приходившегося внуком Тимур-Кутлугу, нельзя было считать полноправным великим ханом, поскольку его власть распространялась далеко не на все ордынские земли – начиная с двадцатых годов XV века от Золотой Орды стали отпадать территории, становившиеся самостоятельными государствами. Появились Узбекское ханство, Казанское ханство, Крымское ханство, Сибирское ханство и Ногайская Орда, в которой правили Едигей и его потомки, а в 1465 году, уже после смерти Кичи-Мухаммеда, Джучиды Жанибек и Керей на части земель Узбекского ханства образовали Казахское ханство.

То, что осталось после этого от Золотой Орды, принято называть Великой или Большой Ордой, и в этом названии явственно звучит ирония, поскольку «осколок» не может претендовать на такое название. Впрочем, ханы Великой Орды считали, что их власть должна распространяться на территорию всего улуса Джучи, но мечты далеко не всегда совпадают с реальностью. В 1502 году Великая Орда пала под натиском Крымской орды, и на этом историю улуса Джучи можно считать завершенной.

В Крымском ханстве правила династия Гиреев, основанная первым ханом Крыма Хаджи-Гиреем, потомком Джанак-оглана, младшего брата Туй Ходжи-оглана, отца Тохтамыша. Шестой сын Хаджи-Гирея Менгли-Гирей в 1478 году признал себя вассалом османского султана Мехмеда II Завоевателя, после чего Гиреи превратились в сугубо номинальных правителей, действиями которых руководили из Константинополя[81]. Конец правлению Гиреев положила в 1783 году российская императрица Екатерина II, вынудившая отречься от престола хана Шахин-Гирея.

История Казанского ханства, первым правителем которого стал тукатимурид Улу-Мухаммед, занимавший аж три ханских престола, была гораздо короче истории ханства Крымского. Будучи основанным в 1438 году, в 1552 году Казанское ханство пало после взятия его столицы войском русского царя Ивана IV Грозного. Что же касается самого Улу-Мухаммеда, то сначала он правил в Золотой Орде, затем недолго – в Крыму, а после основал Казанское ханство. А сын Улу-Мухаммеда Касим стал первым из так называемых касимовских ханов, правивших с 1452 по 1681 год в среднем течении реки Оки. Правда, Касимовское ханство нельзя считать самостоятельным – оно изначально находилось в вассальной зависимости от Русского государства, и некоторые историки рассматривают его как совокупность уделов, выделявшихся татарам, перешедшим на службу к русским царям.

Дольше всего Джучиды правили в Казахском ханстве. Собрание знати избирало хана из представителей рода Торе, потомков Джучи, и оно же могло низложить неугодного правителя. В 1847 году последний из казахских ханов Кенесары был казнен киргизским ханом Ормоном, основателем Киргизского ханства (это ханство, просуществовавшее с 1842 по 1867 год, не имеет никакого отношения к династии Чингизидов, поскольку Ормон происходил из киргизского племени сарыбагыш).

В качестве суверенного государства улус Джучи просуществовал всего-навсего сто девяносто лет. «Сила и слава проходят быстро, вечно только время», – говорят монголы.

Начнем с того, что Шейбанидов следует отличать от Шибанидов, хотя, в общем-то, Шейбаниды являются Шибанидами…

Вы запутались? На самом деле все просто. Пятого сына Джучи, приходившегося младшим братом Бату-хану, звали Шибаном. Улус Шибана, выделенный ему Бату, включал в себя восточную часть современного Казахстана и юг Западной Сибири. Вместе с улусом Орду-ичена улус Шибана составлял левое крыло улуса Джучи. Впоследствии улус Шибана стал ядром Узбекского ханства, основанного в 1428 году Абулхайр-ханом, которого от Шибана отделяло восемь поколений.

Абулхайр был человеком незаурядным. Возглавив свой улус в семнадцатилетнем возрасте, он смог выжить в яростной междоусобице, охватившей Золотую Оду в период ее распада, и на протяжении сорока лет правил огромной территорией, простиравшейся от озера Балхаш на востоке до реки Урал на западе и от Аральского моря на юге до места слияния Тобола и Иртыша на севере. Биография Абулхайр-хана отчасти схожа с биографией Чингисхана – и тот и другой в юном возрасте находились в подчинении у родственников, но смогли освободиться и достигли вершин власти.

«Его величество Абулхайр-хан, хан высокопоставленный [и] повелитель, уничтожающий мятежников, защитник верующих родился в 816 году, соответствующем году луй, т. е. в году крокодила [1411–1412]…»[82] – пишет в «Истории Абулхайр-хана» придворный шейбанидский историк XVI века Масуд бен Османи Кухистани. Абулхайр рано потерял отца и потому был вынужден служить у своего родича Джумадук-хана. Кухистани сообщает, что Абулхайр подчинился Джумадук-хану «по закону родства и родственному согласию», но можно представить, какой характер носило это согласие, тем более что следом Кухистани упоминает о «крайней степени падишахского высокомерия и гордости верховной власти» Джумадук-хана.

«В возрасте семнадцати лет, в 833 г. х. [1428–1429], соответствующем году биджин, т. е. в году обезьяны, [Абулхайр] в благополучии и счастии утвердился на троне государя и на престоле владетеля государства, сообщает Кухистани. – [После чего] Абулхайр-хан, благодаря изобилию щедрости Божьей и поддержке небесной, приготовил орудие завоевания и покорения мира, и султан высокопоставленный, положением своим равный Юпитеру, войска ислама снарядив и с надеждой на Бога подняв знамя победы и одолевания, обратил поводья завоевателя вселенной в сторону города Тара». Большую историческую ценность представляет перечень тех, кто «обрел новую жизнь и безграничную радость» от прибытия Абулхайр-хана, незадолго до прихода к власти побывавшего в плену у мангытского бея Сарыг-Шимана. Перечень этот растягивается на целую страницу и позволяет сделать вывод о том, что избрание Абулхайра ханом поддерживалось всей знатью Узбекского улуса.

Мангыта Сарык-Шимана, который отнесся к своему высокородному пленнику хорошо и удерживал его в неволе недолго, Абулхайр-хан «отличил царскими милостями и дарами». Умение быть благодарным – великое достоинство для правителя. А еще Кухистани упоминает о том, как после победы над одним из врагов Абулхайр-хан «все богатство и военную добычу, которая досталась от войска противника, приказал раздать султанам, эмирам и воинам в зависимости от их положения». Точно так же нередко поступал и Чингисхан. И, подобно Чингисхану, Абулхайр-хан стремился расширять границы своих владений, правда не в столь значительной степени.

В 1457 году Абулхайр-хан потерпел поражение от калмыков, предводителем которых был Уз-Тимур-тайши[83]. После этого от Узбекского ханства отпало Казахское ханство. Абулхайр-хан в 1468 году собрался вернуть утраченное, но не успел этого сделать, поскольку умер во время похода на «отступников» Жанибека и Керея. После смерти хана его ханство начало распадаться, и вопрос возвращения утраченных территорий был закрыт навсегда.

В Западной Сибири тоже было суверенное ханство, называемое Сибирским, история которого весьма туманна и противоречива из-за недостатка сведений. Одни историки считают, что ядро этого ханства образовалось в процессе распада Золотой Орды, а другие считают Сибирское ханство осколком государства Абулхайр-хана. Есть и «примиряющая» версия, согласно которой к изначальному ханству впоследствии добавилась часть, отпавшая от владений Абулхайр-хана. Большого следа в истории Сибирское ханство не оставило, в конце XVI века оно вошло в состав Русского государства, но упомянуть о нем в рамках нашего повествования было необходимо, ведь здесь тоже правили Чингизиды, наиболее известным из которых был Кучум-хан, потомок Шибана в десятом поколении. Кучум прославился как воитель и ревностный мусульманин, активно распространявший ислам в своих владениях. Правление его длилось три с половиной десятилетия – с 1563 по 1598 год. В начале правления Кучум признавал себя вассалом русского престола, но впоследствии возжелал самостоятельности и даже предпринял несколько походов на русские территории. Эти плохо обдуманные действия привели к падению Сибирского ханства в 1598 году, когда войско, посланное русским царем Борисом Годуновым, нанесло силам Кучум-хана сокрушительное поражение.

А теперь – о Шейбанидах.

У Абулхайр-хана был старший сын по имени Шах-Будаг-султан, который умер еще при жизни отца, оставив двух сыновей – Мухаммеда и Махмуда. Преемником Абулхайр-хана стал его сын Шах-Хайдар-хан, который был всего лишь бледной тенью своего отца и не мог противостоять врагам, в первую очередь – Жанибеку и Керею. Враги вынудили потомков Абулхайр-хана бежать в Астраханское ханство, правители которого вели свой род от Тукай-Тимура. Астраханское ханство просуществовало недолго – менее ста лет. Отделилось оно от Орды в начале шестидесятых годов XV века, а в 1556 году царь Иван Грозный присоединил его земли к своим владениям. Основателем ханства стал сын Кичи-Мухаммеда Махмуд, проигравший в борьбе за власть над Ордой своему младшему брату Ахмету. С Махмуда ханство началось, а на правнуке Ахмата Дервише-Али закончилось, и вся его история была лавированием между двумя более сильными соседями – Крымским ханством, границы которого доходили до Восточного Приазовья, и Ногайской Ордой, простиравшейся от Волги до среднего течения Иртыша.

Мухаммед и Махмуд были не из тех, кто легко сдается. Заручившись поддержкой правивших в Мавераннахре потомков Тимура, они попытались закрепиться в среднем течении Сырдарьи, но были изгнаны сыновьями казахского Жанибек-хана. Это произошло в начале семидесятых годов XV века. Более четверти века братья скитались по степям, заключая союзы и пытаясь утвердить свою власть на каких-либо землях. В 1500 году Мухаммеду при активном содействии Махмуда удалось отвоевать у Тимуридов Самарканд, который стал столицей новосозданного Бухарского ханства[84], простиравшегося от Сырдарьи до пустынь Деште-Кевир и Деште-Лут, находящихся в центральной части современного Ирана. В историю Мухаммед вошел как Шейбани-хан, и от его имени образовано название династии Шейбанидов, правившей в Мавераннахре и Афганском Туркестане[85].

Обратите внимание на то, что Шейбаниды не являются прямыми потомками Шейбани-хана, просто название династии образовано от его имени, поскольку он был основателем и первым правителем Бухарского ханства. После Шейбани-хана, погибшего в конце 1510 года в сражении с войсками шахиншаха Ирана Исмаила I, власть перешла к брату его отца Кучум-султану. «Дела ханства, согласно древнему обычаю, вручили самому старшему султану, которым был Кучум султан, – пишет в историческом трактате “Рашидова история” высокопоставленный могольский[86] сановник Мирза Мухаммед Хайдар. – Его наследником был Суйунджик султан, однако он скончался раньше Кучум хана; тогда его наследником стал Джанибек султан, но он тоже отправился вслед за Суйунджик султаном. После него за ними последовал и Кучум хан. Управление ханством установилось за Абу Са’идом, сыном Кучум хана. Когда он тоже освободил трон ханства, то на его место сел Убайдаллах хан. Хотя до конца правления указанных выше ханов всеми делами Шайбанидов заправлял он, и если бы он принял титул хана, то, говоря по совести, никто бы не противился ему, однако он, следуя древнему обычаю, передавал ханство тому, кто был старше. Так продолжалось до тех пор, пока после Абу Саид хана не осталось никого, кто бы был старше Убайдаллах хана. Он сел на ханский трон и освежил зефиром справедливости и доброты обоняние мира»[87].

Мухаммед Хайдар был сыном предводителя племени дуглат, находившегося в родстве с Чингизидами по женской линии, а кроме того, Мухаммед Хайдар вершил государственные дела и водил в походы войска. Это сказано к тому, что похвала такого автора дорогого стоит. И вот какую характеристику Хайдар дает Убайдулле, сыну Махмуда Шейбани, младшего брата Шейбани-хана: «Среди падишахов, правивших во всех странах света в течение последних ста лет, никто не видел и не слышал о таком правителе, каким был он. Во-первых, он был набожным мусульманином, богобоязненным и воздержанным. Все дела веры, страны, государства, войска и подданных он решал согласно закону шариата и не отступал от него ни на волос. В лесу храбрости он был отважным львом, а его ладонь была жемчужной раковиной в море щедрости. Его счастливая особа была украшена разными достоинствами… он был одаренным правителем, вобравшим в себя все похвальные качества».

Именно Убайдулла-хан н в 1512 году у крепости Гиджуван близ Бухары нанес сокрушительное поражение объединенному войску шаха Исмаила I и правившего в Кабуле Тимурида Захир-ад-дина Мухаммада Бабура, отстояв тем самым самостоятельность своего государства, которое запросто могло быть разделено завоевателями на две части. Можно предположить, что Шейбани-хан, не погибни он внезапно, сделал бы Убайдуллу своим преемником, поскольку тот был его правой рукой и пользовался большим доверием. О хорошем отношении Шейбани-хана к Убайдулле свидетельствует и то, что племянник получил от дяди в удел Бухарскую область, находившуюся недалеко от столичного Самарканда, а у тюрков[88] близость удела к столице была показателем расположения правителя.

Что же касается гибели Шейбани-хана, то о предшествовавших ей обстоятельствах рассказывают следующее. Среди жен Шейбани-хана была некая Айша-Султан-хонум, более известная как Могол-хонум, из чего можно сделать вывод о ее могольском происхождении, ведь «моголами» тюрки называли монголов. Будучи любимой женой Шейбани-хана, Могол-хонум пользовалась большим влиянием при ханском дворе, участвовала в собраниях наравне с высшими сановниками и свободно высказывала свое мнение (пожалуй, даже чересчур свободно). В Мерве[89], где тогда находился Шейбани-хан со своим войском, состоялся совет, на котором говорили о том, следует ли немедленно выступить для сражения с противником или же лучше будет подождать подхода дополнительных сил, которые должен был привести Убайдулла. Шейбани-хан, будучи человеком решительным, но осторожным, склонялся к тому, чтобы дождаться подкрепления, но Могол-хонум упрекнула его и прочих участников совета: «Как можно узбеку бояться кызылбашей?![90] Если вы боитесь, то сама готова повести воинов, ведь такого момента, как сейчас, больше не будет!». Шейбани-хан и другие участники совета устыдились своей нерешительности и выступили, не дожидаясь Убайдуллы… Дело закончилось гибелью хана и разгромом его войска. Что можно сказать по этому поводу? Только одно – не каждая жена может стать для мужа такой советчицей, какой была Борте для Чингисхана.

Вечной проблемой Бухарского ханства, унаследованной от улусных времен, были раздоры среди членов правящего рода. Убайдулле-хану удалось на время прекратить их, но в 1540 году, сразу же после его смерти, междоусобица вспыхнула снова, и ханство распалось на две части – «бухарскую» и «самаркандскую». В дальнейшем владения Шейбанидов продолжили дробиться. Чтобы не запутаться, историки подразделяют эту династию на Шейбанидов Мавераннахра, Шейбанидов Бухары, Шейбанидов Самарканда, Шейбанидов Ташкента, Шейбанидов Мианкаля[91], Шейбанидов Туркестана, Шейбанидов Ферганы, Шейбанидов Балха, Шейбанидов Хорезма и разных других Шейбанидов. Короче говоря, для Средней Азии XVI века могла бы быть уместной шутка: «В каждом кишлаке – свой Шейбанид».

У династии Шейбанидов было два заклятых врага – иранские Сефевиды, зарившиеся на их владения, и Тимуриды, которых Шейбаниды, будучи истинными Чингизидами, считали выскочками-узурпаторами. Гургены[92], породнившиеся с Чингизидами по женской линии, могли служить потомкам Чингисхана, но не править вместо них.

В лице Абдуллы-хана II, пришедшего к власти в Бухаре в 1557 году, судьба предоставила Шейбанидам шанс на возвращение былого величия. К 1582 году Абдулла-хан сумел собрать под своей рукой все разрозненные владения Шейбанидов. Задача оказалась трудной, ведь родичей приходилось вразумлять не словом, а мечом, но настойчивости Абдулле было не занимать. Он не удовлетворился объединением шейбанидских владений и начал добавлять к ним соседние. В 1584 году Абдулла-хан занял Бадахшан, в 1588 году подчинил себе Хорасан, а затем приступил к покорению Хорезма. Дело шло к созданию новой империи, но против отца восстал его единственный сын и наследник Абдалмумин-хан. Обычная история – взрослый сын хотел править, а отец не собирался уступать власть. В феврале 1598 года, на пике противоборства с сыном, которого поддержали казахские ханы, шестидесятитрехлетний Абдулла-хан II умер своей смертью (так, во всяком случае, принято считать).

Абдалмумин-хан правил недолго – с февраля по июль 1598 года. Заботясь об укреплении своей власти, он приказал казнить всех своих двоюродных и троюродных братьев (родных братьев у него не было), в которых видел потенциальных претендентов на ханский престол. После этого Абдалмумин начал сводить счеты с теми из своего окружения, на кого имел зуб. Такие действия повлекли за собой противодействие: сановники составили заговор, убили Абдалмумина и сделали ханом его двоюродного брата Пирмухаммеда, которому посчастливилось избежать казни в числе прочих ханских братьев.

Пирмухаммед-хан II стал последним правителем из династии Шейбанидов. Срок его правления тоже оказался недолгим – в 1599 году Пирмухаммед был казнен Баки Мухаммедом из рода Аштарханидов, потомков Тукай-Тимура. Сначала Баки Мухаммед «по-родственному» помог Пирмухаммед-хану отразить натиск казахского хана Есима, за что получил в награду Самарканд, а затем решил, что целое лучше, чем часть, и прибрал к рукам все Бухарское ханство.

В свое время правители Астраханского ханства оказали покровительство Мухаммеду Шейбани и его брату Махмуду, а впоследствии Шейбаниды отплатили Аштарханидам тем же, но, как известно, время меняет обстоятельства, и в какой-то момент между двумя ветвями потомков Джучи возникла непримиримая вражда, закончившаяся победой Аштарханидов над Шейбанидами.

Историки ведут начало династии Аштарханидов от Яр Мухаммед-хана, бежавшего после взятия Астрахани войсками Ивана Грозного в 1556 году в Бухару, к своему родичу Шейбаниду Абдулла-хану II. Сын Яр Мухаммед-хана Джани Мухаммед-хан, женатый на сестре Абдуллы-хана, считается основателем династии Аштарханидов, которых также называют Джанидами. Получается, что Аштарханиды состояли с Шейбанидами в двойном родстве – и по отцовской, и по материнской линиям, но что значит родство при конфликте интересов? Обратите внимание на то, что Аштарханидами называются бухарские правители, бывшие потомками астраханских ханов, но не сами астраханские ханы.

В 1599 или 1600 году Джани Мухаммед-хан стал четырнадцатым по счету правителем Бухарского ханства после Пирмухаммед-хана II, последнего из династии Шейбанидов. Джани Мухаммед-хан правил недолго – около двух лет, а после него стал править его сын Баки-Мухаммед-хан, тот самый, который победил и казнил Пирмухаммеда-шейбанида. Принято считать, что Баки-Мухаммед пользовался всей полнотой реальной власти и при своем отце, который был чисто декларативной фигурой. Правление Баки Мухаммед-хана тоже было недолгим – с 1603 по 1605 год, но за этот короткий срок он успел провести несколько важных реформ, упрочивших основы Бухарского ханства, а еще до прихода к власти, в 1602 году, Баки-Мухаммед нанес поражение войскам иранского шаха Аббаса I Великого, который приходился правнуком Исмаилу I. Противостояние между Ираном и Бухарой закончилось миром, который шах Аббас I в 1618 году предложил Имамкули-хану, внуку Джани Мухаммед-хана.

Правление Имамкули-хана, длившееся с 1611 по 1642 год, стало периодом наивысшего расцвета государства Аштарханидов, но при всем своем могуществе Имамкули-хан не смог искоренить в своих владениях сепаратистские тенденции. Вечная история повторялась из поколения в поколение – каждый местный правитель считал себя равным хану и мечтал о полной независимости от ханской власти. Но опасность для государства исходила не только изнутри – усилившееся племя мангытов в середине XVIII века дало начало новой правящей династии. Мангыт Мухаммед Рахим, бывший правой рукой Абулфейз-хана, восьмого правителя Бухарского ханства из династии Аштарханидов, устранил своего повелителя и стал править самостоятельно, на первых порах используя сына и внуков Абулфейз-хана в качестве «ширмы».

Мухаммед Рахим не был Чингизидом и не имел права на ханский титул, но при желании и наличии возможностей можно обойти любое препятствие, разве не так? В 1756 году Мухаммад Рахим провернул элегантную комбинацию, началом которой стала женитьба на Юлдуз-бегим, дочери Абулфейз-хана. После этого верхушка бухарского духовенства обратилась к Мухаммаду Рахиму с просьбой принять ханский титул. Дело закончилось поднятием к небу на белой кошме и чеканкой монет с надписью «Мухаммад Рахим бахадур хан».

Сыновей у Мухаммад Рахим-хана не было. После него власть перешла к его дяде Даниял-бию, который предпочитал править «из-за ширмы» в качестве аталыка[93]. Сначала роль «ширмы» исполнял малолетний Фазил-бий, сын дочери Мухаммад Рахим-хана, но с его родственниками по отцовской линии вскоре возникли осложнения, и Даниял-бию пришлось заменить Фазил-бия на аштарханида Абулгази-хана, который просидел на престоле более четверти века с 1758 по 1785 год. Во избежание осложнений Даниял-бий содержал Абулгази-хана под домашним арестом, в строгой изоляции. Хан контактировал с ограниченным кругом лиц и мог покидать свои покои только с дозволения Даниял-бия.

После Абулгази-хана государством стал править сын Даниял-бия Шахмурад, принявший титул эмира. Так Бухарское ханство превратилось в Бухарский эмират. Потомки Шахмурада правили до 1920 года, когда была образована Бухарская Народная Советская Республика.

Основателями Казахского ханства стали двоюродные братья Керей и Жанибек, которых одни историки считают потомками Орду-ичена, а другие – потомками Тука-Тимура. Но это расхождение не имеет большого значения, поскольку у обоих вероятных предков был один отец – Джучи-хан.

По поводу обстоятельств и конкретной даты отделения Керея и Жанибека от Абулхайр-хана среди историков существуют разногласия, но итог не вызывает сомнений – Керей с Жанибеком «вышли из круга подчинения и повиновения [и] предпочли покинуть родину», как писал историк из Балха Махмуд ибн Вали в своем трактате «Море тайн относительно доблестей благородных».

В «Рашидовой истории» тоже говорится о зарождении Казахского ханства: «В те дни Абу-л-Хайр хан целиком овладел Дашт-и-Кипчаком. Он нападал на султанов-джучидов – Джанибек [Жанибек] хан и Кирай [Керей] хан бежали от него и прибыли в Моголистан. Исан Буга хан хорошо принял их и отдал им Козы Баши, которое находится на западе Моголистана, на реке Чу. Пока они спокойно пребывали там, улус узбеков после смерти Абул-Хайр хана пришел в расстройство, там возникли большие разногласия и большинство [людей] ушло к Кирай хану и Джанибек хану, так что число их достигло двухсот тысяч человек и их стали называть «узбек-казаками». Начало правления казахских султанов пошло с 870 [1465–1466] года, <а Аллах знает лучше>, и до 940 [1533–1534] года казахи имели полную власть над большей частью Узбекистана. После Кирай хана был Бурундук хан, а после него сын Джанибек хана – Касим хан, который управлял всем Дашт-и-Кипчаком и численность его войска превышала тысячу тысяч [человек]. После Джучи хана в этом юрте не было сильнее правителя, чем он».

Название «казах» («казак») переводится с древнетюркского языка как «свободный» или «одинокий». Таким образом, «узбек-казаки» – это свободные узбеки.

Три дочери сына Керей-хана Бурундук-хана были отданы замуж за Шейбанидов, родичей и извечных врагов казахских правителей. Одна досталась самому Шейбани-хану, другая – его брату Махмуду, а третья – сыну Махмуда Мухаммед Тимур-султану. Согласно преданию, эти браки стали следствием поражения, которое нанес Бурундук-хану Шейбани-хан. Якобы Бурундук-хан сказал о Шейбани-хане, что «сопротивление этому человеку безрезультатно», и решил породниться с ним троекратно вместо того, чтобы воевать. Это к тому, что между врагами-чингизидами было множество дополнительных родственных связей, но это не мешало потомкам великого завоевателя враждовать между собой (как говорится, если уж Джучи враждовал с Чагатаем, то потомкам само Небо велело соперничать друг с другом).

Один казахский хан сменял другого, владения то увеличивались, то сжимались, и до начала XVIII века ничего особо не менялось, до тех пор, пока казахские племена не разделились на три субэтноса-жуза – Старший, Средний и Младший. Старший жуз (он же – Большая орда) занимает юг современного Казахстана и часть примыкающих территорий Западного Китая и Северного Узбекистана. Средний жуз занимает восточную и центральную часть современного Казахстана, а Младший жуз – западную. Известная казахская поговорка «Старшему жузу дай посох, чтобы рос и богател скот, Среднему жузу дай перо для судебных разбирательств, а Младшему жузу вручи копье и выставь против врага» отражает различия между тремя группами. Представители Младшего жуза, жившие в суровых условиях Западного Казахстана, были воинственными и неприхотливыми, из Среднего жуза вышло много общеказахских ханов и уважаемых людей, а представители Старшего жуза, владевшие наиболее плодородными землями, славились богатством. Надо отметить, что наиболее влиятельным является Средний жуз, представители которого по сей день доминируют в высших эшелонах казахской власти.

В 1822 году российский император Александр I ввел в действие «Устав о сибирских киргизах», который ликвидировал ханскую власть в казахских жузах. Ответом на это стало восстание, поднятое в 1837 году уже упоминавшимся выше ханом Кенесары, принадлежавшим к Среднему жузу. В ходе восстания Кенесары смог объединить под своей властью все три казахских жуза. Возрождение единого Казахского ханства во главе с Кенесары было провозглашено на курултае, состоявшемся в сентябре 1841 года на берегах реки Тургай… Единство – дело хорошее, но бороться с великой империей было невозможно, особенно с учетом того, что единство носило декларативный характер, поскольку многие из племенных старейшин склонялись в сторону России. В 1846 году казахи Среднего жуза перешли в российское подданство, и их примеру были готовы последовать представители других жузов. Отчасти этому способствовала внутренняя политика хана Кенесары, который сурово реагировал на малейшие проявления неповиновения.

В начале 1847 года у Кенесары возник конфликт с киргизами, ближайшими родственниками казахов, которых он пытался привлечь на свою сторону. Дело закончилось войной, которую Кенесары проиграл, был схвачен киргизами и обезглавлен.

Второй сын Чингисхана и Борте Чагатай, родившийся в 1183 году, претендовал на то, чтобы зваться старшим сыном, развивая тему сомнительного происхождения Джучи, но Чингисхан мудро не позволил внести раскол в свою семью. Можно предположить, что великий хан поступил так не по причине любви к Борте, а из чисто практических соображений – мало ли что случилось, мало ли как сложилось, но если в семье правителя нет единства, то его не будет и во всем государстве. Так что Чагатаю пришлось удовольствоваться положением второго по старшинству, а также славой лучшего знатока Ясы и хранителя монгольских традиций.

Следует отметить, что с учетом преобладания мусульман в улусе, доставшемся Чагатаю, рьяная приверженность правителя монгольским традициям не очень-то способствовала укреплению его власти, поскольку традиции монголов во многом шли вразрез с представлениями мусульман. Чагатай понимал, что опору правителя составляют люди, которым доверяют его подданные, и потому в числе его сановников было много мусульман. Ведущую роль среди них играл иранец Кутб ад-Дин Хабаш-Амид, богатый купец, перешедший на службу хану. «У Чагатая было два наиба [помощника]: имя одного было Везир, а другого – Хабаш-Амид… – пишет Рашид ад-Дин. – А обстоятельства Хабаш-Амида таковы: он был мусульманином, битикчием Чагатая, а родом из Отрара» (слово «битикчи» дословно переводится как «писец», но в более широком смысле оно означало гражданского чиновника). Предание гласит, что положение Хабаш-Амида было настолько высоким и прочным, что у каждого из сыновей Чагатай-хана в ближайшем кругу находился один из его сыновей.

Далеко не все единоверцы одобряли конформизм Хабаш-Амида и других мусульман, перешедших на службу к монголам, особенно с учетом той жестокости, которую проявлял по отношению к мусульманам Чагатай. Но, если уж говорить начистоту, монгольские сановники могли бы оказаться гораздо хуже сановников-мусульман, которые, при всех своих недостатках, все же придерживались исламских традиций.

Впрочем, правой рукой Чагатай-хана был монгол. Внук Тимура Мирза Мухаммад ибн Шахрух ибн Темур Улугбек Гурагани (гурхан), четвертый по счету правитель тимуридской державы, около 1425 года написал трактат «Четыре улуса Чингизидов», где сообщается о Карачар-нойоне, сыне Сугу Чечана и родственнике (двоюродном брате) Чингисхана, которого тот назначил в помощники Чагатаю. «Душа великого Чингисхана успокаивалась от того, что каждое дело делалось при участии Карачар-нойона, – говорится в “Четырех улусах”. – Много дел поручал Чагатай-хан Карачар-нойону и ни одного дела, будь то дела мира или войны, не начинал без его совета. Благодаря деловым качествам этого мудрого нойона и установленному им порядку, Чагатай-хан возвысился над всеми правителями тех мест [своего улуса]».

Понимать этот пассаж, восхваляющий на разные лады Карачар-нойона, следует так: это он был настоящим правителем улуса Чагатая. Нет ничего удивительного в том, что именно Чагатаю Чингисхан назначил соправителя (давайте уж будем называть вещи своими именами) из числа своих родственников. Известно, что Чагатай не отличался умом и всегда действовал напролом, иначе говоря, совершенно не годился в правители.

Некоторые западные историки, основываясь на сообщении венецианца Марко Поло[94], причисляют Чагатая к христианам, но это утверждение не находит подтверждения в других исторических источниках, Марко Поло явно ошибается.

После смерти Чингисхана Чагатай не принимал участия ни в каких военных походах, из чего можно сделать вывод о том, что его вполне устраивала территория унаследованного улуса, простиравшегося от Аральского моря и Амударьи до Алтайских гор. В сравнении с улусом Джучи, владения Чагатая были не так обширны, но зато значительная часть их была заселена оседлым населением, более выгодным для государственной казны и более спокойным в политическом смысле. Если бы мудрому человеку предложили выбирать между улусом Джучи и улусом Чагатая, то он, вне всякого сомнения, выбрал бы второе. Нам трудно судить о тех мотивах, которыми руководствовался Чингисхан при разделе своего государства между сыновьями, но можно сказать только одно – Чагатаю достался хороший, прибыльный удел, с перспективой расширения его границ на всю Переднюю Азию, а там уж как Великому Небу будет угодно.

Относительно бедный Моголистан[95], составлявший восточную часть Чагатайского улуса, не мог сравниться с богатым Мавераннахром, часть земель которого находилась под центральным (великоханским) управлением или же принадлежала другим Чингизидам. Так, например, великий хан Угэдэей назначил наместником подвластных ему земель Мавераннахра тюрка-мусульманина Махмуда Ялавача, которого Чагатай самовольно сместил, но никаких проблем от этого самовольства не имел, поскольку в то время кровь значила больше, чем власть, и вообще великий хан Угэдэй был весьма покладистым человеком. После того, как Чагатай признал незаконность смещения великоханского наместника, Угэдэй передал ему власть над своими владениями в Мавераннахре.

Ибн Баттута, Улугбек и некоторые другие авторы сообщают, что столицей Чагатайского улуса был город Бешбалиг (название переводится как «Пять городов»). Развалины Бешбалига находятся на северо-востоке Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР. Выбор столицы легко объясним – Чагатаю хотелось быть поближе к Монголии.

«Когда шахзаде[96] Чагатай-хан… [заболел] и утратил надежду на жизнь, он составил завещание и поручил эмиру Карачар-нойону заботу о всех своих детях, – пишет Улугбек. – За семь месяцев до смерти Угедей-каана Чагатай-хан ушел в небытие».

Чагатай умер в середине 1241 года при неясных обстоятельствах, которые послужили поводом к казни наблюдавших его врачей, один из которых был китайцем, а другой – мусульманином. Чагатайский улус перешел к Хара-Хулагу, сыну Мутугэна. Мутугэн был первенцем Чагатая и, как утверждают некоторые авторы, любимым внуком Чингисхана. Правда, Рашид ад-Дин считает Хара-Хулагу четвертым сыном Мутугэна, но порядковый номер не имеет большого значения, важно то, что Чагатаю наследовал Хара-Хулагу. Улугбек уточняет, что Хара-Хулагу был избран ханом «по совету Карачар-нойона».

Сын и преемник великого хана Угэдэея Гуюк решил, что Хара-Хулагу получил власть не по праву, поскольку был жив сын Чагатая Есу-Менгу – негоже, мол, племяннику наследовать улус вперед дяди. Скорее всего причина замены одного хана другим крылась не в старшинстве, а в личных отношениях – есть упоминания о том, что Есу-Менгу был другом Гуюка. Но, так или иначе, Хара-Хулагу был вынужден передать власть Есу-Менгу (и снова Улугбек пишет: «Карачар-нойон по велению Гуюк-хана, сына Угэдэй-хана, сына Чингисхана, отстранил Хара-Хулагу-хана от правления государством» – ах уж этот вездесущий Карачар-нойон!).

Случай с Хара-Хулагу дает понять, почему правители улусов так стремились обрести самостоятельность – кому хочется жить под постоянным страхом потери власти, и кто может знать о том, что завтра надумает великий хан?

Рашид ад-Дин и Джувейни пишут о том, что Есу-Менгу оказался никудышным правителем. Дни свои он проводил в пьянстве и увеселениях, переложив все государственные дела на плечи своей жены Тукаши и визиря Беха ад-Дина Маргинани.

На курултае 1251 года Хара-Хулагу поддержал кандидатуру Менгу, сына Толуя, а Есу-Менгу, как друг покойного Гуюка, принял сторону вдовы хана Огул-Гаймыш, желавшей привести к власти одного из двух своих сыновей. Став великим ханом, Менгу провозгласил Хара-Хулагу законным правителем Чагатайского улуса. «Когда Менгу-каан стал кааном, он дал Кара-Хулагу [Хара-Хулагу] ярлык убить Йису-Менгу [Есу-Менгу] и как наследнику престола стать государем того улуса, – пишет Рашид ад-Дин. – Кара-Хулагу, не дойдя до улуса, скончался в пути, а его жена Ургана-хатун [Эргэнэ-хатун], дочь Туралчи-гургэна из племени ойрат, убила Йису-Менгу на основании ярлыка, и сама царствовала вместо [своего] мужа». Великий хан мог выдавать любые ярлыки, в том числе и дозволяющие убийство родича-чингизида.

Вдова Хара-Хулагу Эргэнэ-хатун стала регентшей при своем малолетнем сыне Мубарек-шахе, имя которого свидетельствует о принятии им ислама[97]. Собственно, института регентства в европейском понимании у монголов не было, Эргэнэ-хатун считалась соправительницей, помогавшей сыну вершить дела правления, но, разумеется, все распоряжения исходили от имени Мубарек-шаха.

Впору поверить, что на Чагатайский улус было наложено какое-то проклятье, потому что уже у первого преемника Чагатая – Хара-Хулагу – возникли проблемы с удержанием власти в своих руках. И точно такие же проблемы возникли у сына Хара-Хулагу Мубарек-шаха.

«Когда Менгу-каан скончался, Кубилай-каан [Хубилай-хан] послал Абишку, старшего сына Бури, который был третьим сыном Мутугэна, захватить Ургана-хатун [Эргэнэ-хатун] и стать вместо Кара-Хулагу правителем улуса Чагатая, – пишет Рашид ад-Дин. – Так как в то время между Кубилай-кааном и Ариг-Букой была распря, то Абишку в пути захватило войско Ариг-Буки и увело к нему. [Ариг-Бука] приказал Асутаю, сыну Менгу-каана, убить его [Абишку], а Алгу, сыну Байдара, шестого сына Чагатая, который находился при нем, выдать ярлык быть государем Чагатаева улуса и охранять те рубежи от войска Кубилай-каана и войска дома [Чагатая]. Он посылал ему собранные с областей [съестные припасы], провиант и [все] нужное для войска, дабы он спокойно выступил с войском против Кубилай-каана. Алгу прибыл в [улус], представил ярлык и стал полновластно царствовать.

А Ургана-хатун отправилась к Ариг-Буке и пожаловалась на Алгу. Она пробыла там долгое время. Спустя некоторое время Ариг-Бука послал в те пределы гонцов, чтобы [они] вывели от [каждого] десятка вьючных животных по две головы и заготовили много оружия и денег… Они выехали, доставили Алгу ярлык и стали заготовлять вьючных животных, вооружение и деньги. Когда часть была собрана, они собрались уезжать… Алгу задержал их и сказал, что когда прибудут, закончив дело, другие нукеры, то они отправятся вместе. Спустя некоторое время [нукеры] прибыли. [Гонцы] потребовали от них отчет: “Почему вы задержались?”. Те ответили: “Алгу чинил препятствия”. Они явились к дверям [ставки] Алгу и послали передать: “Мы прибыли [сюда] согласно ярлыку Ариг-Буки, он взимает налоги, какую власть ты имеешь над нами, что чинил препятствия нашим нукерам?”. Так как он зарился на это добро, то разгневался на грубые слова гонцов, схватил их и заковал. После этого он устроил со своими эмирами совещание о том, как лучше поступить. Они сказали: “Совещаться надо было до того, как схватили гонцов, а теперь, когда мы стали с Ариг-Букой врагами, [единственный] путь – это окончательно порвать с ним и служить Кубилай-каану”. Тогда он убил гонцов и забрал [все] то добро и вооружение. Таким образом он стал много сильнее. Вернулась Ургана-хатун, Алгу взял ее в жены и получил неограниченную власть на престоле Чагатая. Когда известие об этом дошло до Ариг-Буки, он повел в Мавераннахр войско против Алгу. Они сражались; два раза Ариг-Бука был разбит, потерпел поражение, а в третий раз обратился в бегство Алгу. Он вошел в Бухару и Самарканд, забрал у богачей много денег, вьючных животных и вооружения и роздал своему войску. А Ариг-Бука разграбил его обозы…».

Вместо того чтобы убить Мубарек-шаха и Эргене-хатун, Алгу-хан оставил обоих в живых и, более того, взял жаловавшуюся на него Эргене-хатун в жены! Версий, объясняющих подобное поведение, существует две (любовный приворот мы рассматривать не станем). Родная сестра Эргене-хатун была одной из жен хана Хубилая, и если между Алгу и Ариг-Букой разгорелась вражда, то породниться с Хубилаем было бы весьма кстати. Согласно другой версии, которая представляется более достоверной, посредством женитьбы на Эргене-хатун Алгу-хан пытался заручиться поддержкой местной знати, одним из предводителей которой был отец Эргене Масуд-бек.

Вскоре после этого конфликта, а именно весной 1265 года, Алгу умер, и власть над улусом вернулась к Мубарек-шаху или, если выражаться точнее, – к Эргэне-хатун, в тени которой пребывал сын. Но проблемы на этом не закончились.

Вторым сыном Мутугэна был Есун-Тува, казненный по приказу великого хана Менгу в числе прочих его противников. Сын Есун-Тувы Борак воспитывался в Монголии. Великий хан Хубилай, которому верховная власть досталась ценой значимых усилий, старался расставлять на местах верных ему людей. В частности, под предлогом «восстановления справедливости» Хубилай назначил Борака соправителем Мубарек-шаха, дав ему соответствующий ярлык (можно было рассчитывать на то, что Борак, возвращенный «из грязи в князи», будет хранить верность своему благодетелю). «Когда Борак туда прибыл и увидел, что Мубарек-шах и Ургана-хатун имеют власть и силу, он не предъявил ярлыка, – пишет Рашид ад-Дин. – Мубарек-шах спросил [его]: “С какой целью ты приехал?”. Тот ответил: “Я долгое время отсутствовал в улусе и доме; люди мои разбрелись и рассеялись. Теперь, испросив разрешение, я приехал, чтобы собрать приверженцев и кочевать с вами”. Мубарек-шаху пришлась по душе эта речь. Борак жил с ним скрытничая, с умом и понемногу изо всех уголков собирал вокруг себя ратных людей. Неожиданно с ним оказались заодно эмир-битикчи[98] Мубарек-шаха и часть [его] войска. Они устранили Мубарек-шаха от дела, и Борак стал самодержавным правителем. Он довел дело Мубарек-шаха до того, что сделал его начальником своих ловчих».

Улусный хан в роли начальника ловчих – это нечто! Бо`льшего унижения, пожалуй, нельзя и вообразить. Сделать Мубарек-шаха слугой Борак не мог, поскольку это означало бы оскорбление чингизидского достоинства, но должность начальника ловчих при улусном правителе, с одной стороны, была привилегированной, а с другой – малозначительной, так что оскорбление и унижение имели место, но формально придраться было не к чему.

Дальнейшие события излагаются хронистами противоречиво. С уверенностью можно сказать лишь одно – недолго пробыв начальником ловчих, Мубарек-шах был изгнан Бораком и более к правлению чагатайским улусом не возвращался.

В названии этой главы не содержится никакой ошибки. Внук великого хана Угэдэя Хайду действительно стал основателем самостоятельного Чагатаидского государства, в которое превратился улус, отведенный Чингисханом Чагатаю. А слово «преемник» взято в кавычки, потому что речь идет о неформальном преемнике, правившем от лица сына Хайду-хана.

Отцом Хайду был пятый сын Угэдэя Хашин, о котором известно лишь то, что он был пьяницей и умер молодым. Мать Хайду Шабканэ-хатун происходила из племени бекрин, о котором Рашид ад-Дин писал следующее: «Стойбище их находится в области уйгуров [Уйгуристан] в труднодоступных горах. Они не монголы и не уйгуры. Они подчинились Чингиз-хану и выказали [ему] повиновение… Указ Чингиз-хана был таков, чтобы племя бекрин представляло [ему] своих девушек, дабы он забирал для себя или сыновей любую, которая [ему] понравится». Ханское повеление приравняло «немонголов и неуйгуров» к исконным монголам, так что происхождение Хайду было почетным и по материнской линии тоже («Во всяком случае – не меркит», – как сказал бы сам Чагатай).

«Этого Кайду [Хайду] вырастили в ставке Чингиз-хана, – пишет Рашид ад-дин. – После Угедей-каана он находился на службе у Менгу-каана, а после того был с Ариг-Букой и старался возвести его на ханский престол. Когда Ариг-Бука отправился к Кубилай-каану и покорился его приказу, Кайду был осведомлен об опасности, [грозящей] от Кубилай-каана, и поскольку было не в обычае, чтобы кто-либо переиначивал решение и указ каана, а тот, кто бы это совершил, являлся бы преступником, то он [Кайду], преступив ясу, учинил противодействие и стал мятежником… Вначале у Кайду не было много войска и подданных, так как, когда члены дома Угедей-каана задумали изменить Менгу-каану[99], войска захватили и роздали… [но Кайду] был очень умным, способным и хитрым человеком. Все дела он устраивал коварно и хитро. Разумными мерами он набрал отовсюду две-три тысячи [человек] войска, и вследствие того, что Кубилай-каан ради покорения Мачина [Южного Китая, где правила Сунская династия] остался жить в Китае и расстояние [до него было] дальнее, Кайду оказал неповиновение. Когда [Кубилай-каан] потребовал его и членов его дома на курултай, они три года подряд приводили [разные] предлоги и не ехали. Мало-помалу он собирал из всех мест войска, завел дружбу с домом Джучи и с его помощью захватил некоторые области. Кубилай-каан счел необходимым послать войско для отражения его. Он [Хайду] отправил в поход своего сына Нумугана с некоторыми царевичами и эмирами и с большим войском. И с той поры… Кайду враждовал с Кубилай-кааном, Абага-ханом [сыном Хулагу, внуком Тулуя] и родом Абага-хана. А Абага-хан называл [Кайду] и членов его дома сотрапезниками, и те так же [называли] Кайду».

Слова «мало-помалу он собирал из всех мест войска» могут удивить кого-то из читателей, но давайте иметь в виду, что у Хайду не было своего улуса, который отобрал Менгу-хан, а если нет улуса, то нет под рукой и своих воинов.

Ценой значительных усилий Хайду смог восстановить часть Угэдэйского улуса от Забайкалья до верховьев Иртыша, а затем потеснил Борака, распространив свою власть до северо-запада современного Кыргызстана. Сделав это, Хайду примирился и даже побратался с Бораком. Весной 1269 года был созван курултай, на котором Хайду и Борак закрепили разделение территории Чагатайского улуса между собой. Будучи природными кочевниками, монголы не знали и не понимали, как нужно управлять оседлым населением, поэтому эта обязанность была возложена на Масуд-бека, сына Махмуда Ялавача Хорезми, служившего еще Чингисхану. Масуд-бек был наместником Мавераннахра на протяжении полувека – с 1238 по 1289 год. Надо отметить, что он показал себя хорошим правителем-реформатором, под властью которого Мавераннахр буквально расцвел.

В 1271 году Борак умер, и после его смерти власть над всем Чагатайским улусом сосредоточилась в руках Хайду, который приблизил к себе сына Борака Дуву (Туву). Дува стал ближайшим помощником Хайду-хана, правление которого растянулось на три десятка лет. Но всему сущему приходит конец, и в 1301 году Хайду умер, назначив своим преемником сына Уруса, которому было велено по всем важным вопросам советоваться с Дувой.

«Войско [каана]… выступило в путь [против] Кайду и Дувы и направилось в ближайшую к Кайду сторону, – пишет Рашид ад-Дин. – [Войска], сойдясь, жестоко сражались, Кайду был ранен, а его войско обратили в бегство. Так как Дува был более отдален, то он прибыл через несколько дней. И еще раз дали бой и жестоко сражались, Дуву тоже ранили. А Кайду от той раны, которую он получил, умер. Вот и все!».

Однако Дуве совершенно не хотелось довольствоваться ролью советника при Урусе, и потому он устроил так, чтобы на курултае преемником Хайду был избран его первенец Чапар. Можно предположить, что сменить преемника Хайду-хана не составило труда, поскольку младшего брата заменили на старшего. В отличие от умного и решительного Уруса, Чапар был недалеким и слабовольным. «В настоящее время на место Кайду посадили его старшего сына, Чапара, – пишет Рашид ад-Дин, – однако некоторые из его братьев – Урус и другие сыновья Кайду – не дают [на это] согласия. Сестра их Хутулун-Чаха заодно с ними. Говорят, что между ними поднялась распря». По поводу Хутулун-Чаха летописец сообщает, что Хайду «ее любил больше всех детей. Повадки у нее были, как у юношей, она неоднократно ходила в поход и совершала подвиги, пользовалась у отца уважением и была [ему] подмогой. Отец не выдавал ее замуж. Люди подозревали, что у него с дочерью недозволенные отношения… В последние годы Кайду от стыда и укоров людей выдал ее замуж за некоего-Абтакула из [рода] курлас… Когда Кайду не стало, у этой Хутулун-Чаха, которая вела себя на мужской лад, было страстное желание управлять государством и устраивать войско. Она хотела, чтобы заместителем отца был ее брат Урус. Дува и Чапар накричали на нее: “Тебе нужно иметь дело с ножницами и иглой, что ты понимаешь в делах государства и улуса?”. Рассердившись, она отстранилась от них, склоняется [теперь] на сторону Уруса и возбуждает смуту».

Тем не менее Дуве удалось удержать своего ставленника на ханском престоле. Используя Чапара в качестве ширмы, он вершил дела Чагатайского улуса до своей смерти, наступившей то ли в 1306, то ли в 1307 году. Парадоксальная ситуация – потомку Чагатая приходилось править родовым улусом из-за спины потомка Угэдэя! Но так уж сложилось. Раздавая сыновьям уделы, Чингисхан не установил запрета на «стороннее» правление, и это создало некоторым из его потомков проблемы.

«Дува Чечан-хан, сын Борак-хана был правителем благородным и щедрым, – пишет Улугбек. – Ханский престол и власть над государством достались ему по достоинству, они соответствовали его способностями и подобали ему… Правил он тридцать лет».

Дува не замыкался в границах своих владений – он хотел восстановить единое монгольское государство в виде федерации четырех улусов под номинальным главенством великого хана. От этого ожидались две великие пользы – совместное участие всех улусов в военных кампаниях и свободная беспошлинная торговля на всей принадлежавшей монголам территории. Внук Хубилая Тимур-хан, которому предстояло возглавить федерацию, поддержал предложение Дувы. То же самое сделали Джучид Тохта-хан и правнук Хулагу ильхан Олджейту. Только вот дальше выражения согласия дело не пошло и никаких конкретных действий по объединению улусов в федерацию не предпринимались. «Между словами и делами – пропасть», – как говорят арабы.

Пятеро из сыновей Дувы – Ильчигидай, Кебек-хан, Дурра Тимур-хан, Эсен-Бука и Тармаширин, а также Бузан-хан, сын Дурра Тимур-хана, правили Чагатайским улусом в первой половине XIV века, кто-то долго, а кто-то недолго.

Но самый значительный след в истории было суждено оставить сыну Дувы Эмил-Ходже (или Иль-Ходже), который сам никогда улусом не правил, но зато дал начало династии Туглуктимуридов, правителей Моголистана («Страны монголов»), крупного ханства, существовавшего с начала XVI по конец XVII века. Впрочем, в некоторых источниках основателя династии Туглук-Тимура называют сыном Эсен-Буки, другого сына Дува-хана, но большинство историков поддерживают версию с отцовством Эмила-Ходжи, поскольку, если верить дошедшим до нас сведениям, Эсен-Бука умер в 1318 году, а Туглук-Тимур родился одиннадцатью годами позднее. А историк из Балха[100] Махмуд ибн Вали в своем трактате «Море тайн относительно доблестей благородных» упоминает о том, что Эмил-Ходжа был также известен под именем Исан-Буга (Эсен-Бука).

Но расхождение по поводу имени отца Туглук-Тимура не столь уж и важно. Важно то, что Туглуктимуриды являются потомками Чагатая и были они единственной правящей династией, которая вела свое происхождение от второго сына Чингисхана, кроме Хара-Хулагу и Мубарек-шаха, которые толком-то и не правили.

Кстати говоря, сам Махмуд ибн Вали в XVII веке для обозначения всего чагатаидского ханства использовал термин «Уйгуристан», но в наше время принято использовать термин «Моголистан». Уйгуры, в былые времена называвшиеся «восточнотуркестанскими татарами» – это тюркский народ, коренные жители Восточного Туркестана, который ныне известен как Синьцзян-Уйгурский автономный район Китайской Народной Республики. Генетические исследования показали, что среди предков уйгуров были и монгольские племена (а как же иначе – ведь соседи!), но тюркской крови, то есть – тюркских генов, в уйгурах больше, чем монгольских.

История Моголистана началась с шестнадцатилетнего Туглук-Тимура, которого в 1347 году провозгласил правителем некий Пуладчи, эмир (предводитель) монголо-тюркского племени дуглат.

«Коренные монголы постепенно разделились на две части [или подразделения], – пишет Рашид ад-Дин, наш главный источник сведений о тех временах. – Подразделение первое [составляет ту] ветвь, которая произошл от тех настоящих монгольских народов, кои были на Эргунэ-куне,[101] [где] каждый получил [свое] специальное имя и прозвище. [Впоследствии] они удалились оттуда. [Это были племена]: нукуз, урянкат, кунгират, икирас, олкунут, куралас, элджигин, кункулают, ортаут, конкотан, арулат, килингут, кунджин, ушин, сулдус, илдуркин, баяут, кингит. Подразделение второе. Народы, которые произошли от трех сыновей, появившихся на свет у жены Добун-Баяна[102], по имени Алан Гоа, [уже] после смерти ее мужа. Добун-Баян же был из коренных монголов, что не забыто; Алан-Гоа же происходила из племени куралас. Эти народности также состоят из двух подразделений: нирун в собственном смысле; их шестнадцать родов: катакин, салджиут, тайджиут, хартакан, сиджиут, чинос, который называют также нукуз, нуякин, урут, мангут, дурбан, баарин, барулас, хадаркин, джуръят, будат, дуклат, йисут, сукан и кингият. Второе подразделение – нируны, которых также называют киятами; они разделяются на две ветви; кияты вообще и в этом смысле [они объединяют роды]: юркин, чаншиут, кият-ясар и кият-бурджигин, что означает синеокие; их ветвь произошла от отца Чингиз-хана и имеет [поэтому] родственное отношение [к роду Чингиз-хана и его отца]».

Этот фрагмент из «Сборника летописей» Рашид ад-Дина дает исчерпывающее представление о многообразии монгольских племен. Термин «монгол» обычно употребляется иностранцами, сами монголы непременно уточняют свои корни, а не ограничиваются констатацией одной лишь принадлежности к монгольской нации.

Но вернемся к Туглук-Тимуру и эмиру Пуладчи. Приведение Чингизидов к власти всегда и везде преследовало одну и ту же цель – использовать их, в силу своего происхождения обладавших легитимностью, в качестве «ширмы», из-за которой можно править. Абульгази-хан в «Родословной туркмен» пишет о том, что в 1353 году, в возрасте двадцати четырех лет, Туглук-Тимур принял ислам, а Мирза Мухаммад Хайдар в «Рашидовой истории» сообщает, что «хан сам над собой совершил обряд обрезания. Лучи ислама поглотили мрак неверия и ислам распространился в юрте Чагатай хана. <Слава Аллаху и благодарение ему>, что по сей день счастье ислама прочно в том высокопоставленном семействе»[103].

Обстоятельства, приведшие к обращению Тоглук-Тимура в ислам, Хайдар излагает так: «Хан охотился и приказал, чтобы никто не уклонился от этой охоты. Во время охоты они заметили, что в одном месте расположилась группа людей со своим скарбом. Тавачии [слуги хана] направились к ним, схватили их, связали и привели к хану, так как они нарушили приказ и не явились на охоту. Тавачии спросили хана, что с ними делать. Хан сказал: “Почему вы нарушили мой приказ?”. Шейх[104] доложил: “Мы чужестранцы, едем из разрушенного Катака и не ведаем об охоте и о вашем приказе, иначе бы не нарушили ваш приказ”. Хан сказал: “Таджики – не люди”. [В это время] он кормил нескольких собак мясом кабана и в гневе спросил: “Ты лучше или эта собака?”. Шейх ответил: “Если вера будет со мной, то я лучше, а если не будет со мной веры, то собака лучше меня”. Хан удалился и послал человека, чтобы он посадил того таджика на своего коня и с почестями привел. Тот могол подвел своего коня к шейху: Шейх увидел, что все седло измазано кровью кабана, и сказал: “Я пойду пешком”. Могол настаивал на том, что таков приказ – надо сесть на коня. Маулана накрыл седло полотенцем для омовения и сел верхом. Он увидел, что и на хане, который сидел один, видны следы крови. Когда шейх подъехал, хан спросил у него: “Что это за предмет, имея который, человек становится лучше собаки?”. Шейх ответил: “Это вера”, – и ясно описал мусульманскую веру и мусульманство. Хан заплакал и сказал: “Если я стану ханом и получу независимость, то Вы обязательно придите ко мне, я непременно стану мусульманином”, и он с почетом и уважением отпустил шейха».

История хороша, но можно с большой долей уверенности предположить, что мусульманином Туглук-Тимур стал не в результате случайной встречи с праведным шейхом, а исходя из политических соображений – для того, чтобы не расходиться в вопросах веры со своими подданными, ведь управлять единоверцами всегда легче и проще. Мусульманин-чингизид был идеальным кандидатом в правители над дуглатами и родственными им племенами.

Что же касается ханского приказа «чтобы никто не уклонился от этой охоты», то в нем нет ничего удивительного, поскольку привлекать в загонщики всех, кто только попадался под руку, было в обычае того времени.

Итак, в 1347 году тридцатилетний Туглук-Тимур стал правителем Моголистана. К тому времени он уже седьмой год исповедовал ислам. Туглук-Тимур женился на дочери влиятельного эмира Казагана, который правил западной частью Чагатайского улуса. Считается, что эмир Казаган стал править и владениями своего зятя, но в 1358 году Туглук-Тимур убил тестя во время охоты. Гибель Казагана стала результатом заговора, во главе которого стоял Туглук-Тимур, желавший избавиться от докучливой опеки и править самостоятельно. Став единоличным правителем в своих владениях, Туглук-Тимур добавил к ним Мавераннахр, завоеванный им в первой половине 1361 года. Тем самым Туглук-Тимур восстановил Чагатайский улус в его исконных границах.

Осенью следующего года Туглук-Тимур был вынужден вернуться в Моголистан, где восстали предводители нескольких кочевых племен. Наместником Мавераннахра хан оставил своего юного сына Ильяс-Ходжу, который, в силу отсутствия жизненного опыта, нуждался в хороших советниках. С выбором ближайшего советника своего сына Туглук-Тимур сильно промахнулся, сделав им Тимура, предводителя племени барлас, помогавшего хану в покорении Мавераннахра, и будущего великого завоевателя. За свои заслуги Тимур был назначен правителем Кешской области[105] и советником ханского сына.

Дальнейшие события разные авторы излагают по-разному. Те, кто симпатизируют Тимуру, утверждают, будто Ильяс-Ходжа вместе со своими эмирами задумал против Тимура недоброе и тем самым подтолкнул его к заключению союза с врагом монголов эмиром Хусейном, внуком Казагана. Авторы, симпатии которых находятся на стороне монголов, пишут о вероломстве Тимура, который сразу же после отбытия хана в Мавераннахр начал плести козни против его сына. Скорее всего, инициатива разрыва принадлежала Тимуру. На это указывает логика – вряд ли сразу же после завоевания Мавераннахра, в тот момент, когда в Моголистане полыхало восстание, Ильяс-Ходжа рискнул бы портить отношения с одним из влиятельных эмиров. А вот для Тимура момент был очень удобным. Основные ханские силы покинули Мавераннахр, наместник молод и неопытен, так почему бы и не развить успех, ведь власть над всем Мавераннахром гораздо лучше власти над одной Кешской областью, хоть и плодородной, да небольшой.

В 1363 году в ущелье реки Вахш произошло сражение между войском Ильяс-Ходжи и объединенными силами Тимура и Хусейна, известное как битва у Пул-и-сангин («Каменного моста»). Первый день сражения закончился вничью, и тогда Тимур решил прибегнуть к хитрости, создав видимость значительного численного превосходства над противником. О количестве воинов можно было судить по количеству зажигаемых ими костров, и вечером после первого дня сражения Тимур приказал зажечь большое количество костров по всей округе. У воинов Ильяс-Ходжи сложилось впечатление, будто они окружены превосходящими силами противника. Один отряд дрогнул и пустился в бегство, за ним побежали другие. Возможно, вскоре хитрость была разгадана, но повторное сражение не состоялось, потому что Ильяс-Ходжа получил известие о смерти отца и спешно направился в Моголистан, предоставив Мавераннахр его судьбе.

Хан Туглук-Тимур скончался в начале 764 года хиджры (зимой 1362–1363 годов) в возрасте тридцати четырех лет, и столь ранняя кончина при отсутствии сведений о каких-то тяжелых болезнях невольно наводит на мысли об отравлении.

Лишившись Мавераннахра, Ильяс-Ходжа был провозглашен ханом Моголистана, но правление его оказалось недолгим – в 1365 или 1366 году он был убит по повелению эмира племени дуглат Камар ад-Дина, младшего брата упомянутого выше Пуладчи. Среди дуглатской знати не было единства, и это спасло династию Туглуктимуридов от пресечения. Убив Ильяс-Ходжу, Камар ад-Дин вознамерился истребить всех его родичей мужского пола, но племянник Камар ад-Дина, сын Пуладчи, эмир Худайдад помог спрятаться в горах одному из братьев Ильяс-Ходжи по имени Хизр-Ходжа-оглан.

Камар ад-Дин мог бы стать основателем новой правящей династии, но этого не произошло, потому что всесильный эмир вступил в противоборство с Тимуром, поддержав золотоордынского хана Тохтамыша и проиграл. После состоявшегося в 1390 году похода Тимура на Моголистан имя Камар ад-Дина исчезает из хроник. Согласно другой интерпретации событий, Хизр-Ходжа избавился от Камар ад-Дина с помощью Тимура, с которым он заключил союз, скрепленный женитьбой Тимура на дочери Хизр-Ходжи. Не стоит удивляться тому, как менялись политические приоритеты Тимура – то он помогал Туглук-Тимуру, то воевал с Ильяс-Ходжой, то стал союзником Хизр-Ходжи, – ведь в политике такое случается часто.

Хизр-Ходжа расширил восточные границы своих владений, завоевав богатый город Турфан с его окрестностями[106]. В целом его можно с полным на то основанием назвать успешным правителем.

Хизр-Ходжа-хан умер в 1399 году, и все последующие ханы Моголистана были его потомками. Некоторые историки пытаются оспаривать принадлежность Хизр-Ходжи к роду Чингизидов, утверждая, что он не был сыном Туглук-Тимура и присвоил ханский титул не по праву, но эта версия не вызывает большого доверия.

Хизру-Ходже наследовал его сын Шам-и-Джахан-хан, власть которого оспаривали его родные братья Мухаммед-хан, Шер-Али-Оглан и Шах Джахан. Раздоры между братьями привели к тому, что на некоторое время единый Моголистан распался на уделы, но в конечном итоге Шам-и Джахан-хану удалось одолеть родственный сепаратизм и восстановить единство Моголистана. Определенную угрозу представлял Тимур, но в 1405 году он умер, а его внуку и преемнику Халиль-Султану было очень далеко до своего великого деда. Настолько далеко, что Шам-и-Джахан-хан рискнул побороться за возвращение Мавераннахра под власть Чингизидов, но нисколько в этом не преуспел. В 1408 году Шам-и-Джахан-хан скоропостижно скончался и власть перешла к его брату Мухаммед-хану. «Мухаммед хан был могущественным правителем, хорошим, справедливым мусульманином, – пишет в “Рашидовой истории” Мирза Мухаммед Хайдар. – Он приложил много усилий для того, чтобы большая часть улуса моголов в его благословенное время приняла ислам. Он проявлял чрезмерную строгость в деле распространения ислама среди моголов. Так, например, известно, что если какой-нибудь могол не надевал чалму, то в голову ему вбивали подковный гвоздь».

С 1409 года Мавераннахром стал править внук Тимура Улугбек, вошедший в историю не только как правитель, но и как выдающийся астроном, математик и поэт (а также и историк, с трактатом которого мы уже имели возможность познакомиться). Но нас в данном случае интересуют не научные и поэтические заслуги Улугбека, а его стиль правления, отчасти отраженный в его имени[107]. Управляя Мавераннахром, Улугбек стремился распространить свою власть на соседние области, подчиняя себе тамошних правителей не напрямую, посредством завоевываний, а косвенно, «мирно-принудительными» путями, как и положено старшему из беков-правителей. После смерти Мухаммед-хана Улугбек поставил на его место Накш-и-Джахана, сына Шамс-и-Джахана. В благодарность за содействие Накш-и-Джахану пришлось признать власть Улугбека, но, насколько можно судить по дошедшим до нас сведениям, признание это было чисто номинальным и не ограничивало возможности Накш-и-Джахана как правителя. Будучи мусульманином, Накш-и-Джахан не стал продолжать политику настойчивой исламизации своего предшественника и даже дозволил проповедовать в своих владениях буддистским монахам. «Вероотступничество» хана стало главным козырем в руках внука Мухаммед-хана Увайс-хана, который в 1418 году убил Накш-и-Джахана и стал править Моголистаном вместо него.

«Он был чрезвычайно благочестивым мусульманином, благородным и отличался отвагой в том семействе… – пишет о Увайс-хане Мирза Мухаммед Хайдар. – Поскольку хан не позволял джете[108] совершать набеги на мусульман и находился близко от неверных калмаков[109], то постоянно вел войны против тех неверных. Несмотря на частые поражения, он не отказывался от священной войны и дважды попадал в плен к тем неверным. Первый раз его пленили в сражении… и, предполагая, что он – хан, повели к Исану Тайши – предводителю калмаков. Исан Тайши про себя подумал: “Если он действительно принадлежит к роду Чингисхана, то должно быть не окажет мне почтения, а посмотрит на меня как на наукара [нукера]”. Когда привели хана, Исан Тайши был на коне. Он спешился, отвесил низкий поклон и подошел к нему, чтобы выразить почтение хану. Хан отвернулся от него и не подал руки. [Исан Тайши] проникся полным доверием к хану, оказал ему много почестей и отпустил. Когда у хана спросили, почему он обошелся неучтиво с [Исаном Тайши], он ответил: “Если бы он подошел ко мне просто, то я из-за страха за свою жизнь непременно обратился бы к нему с поклоном, но он подошел по древним обычаям неверных с поклоном и мне пришло в голову, что настало время моей мученической смерти, а смотреть на действия какого-то неверного противоречит мусульманству. Поэтому я не поклонился”. Благодаря верности религии хан спасся от такой бездны. В другой раз он вновь дал бой этому Исану Тайши… на окраине Моголистана. Там хан тоже потерпел поражение. Коня хана свалили стрелой и самого его должны были вот-вот схватить. Тогда эмир Саййид ‘Али спешился, отдал ему своего коня, а сам лег на землю вниз лицом. Неверные подумали, что он мертв, и стали собираться вокруг эмира. Когда они приблизились, эмир вскочил и схватил одного из них. Кстати, тот оказался одним из известных людей племени. Подняв его за джуббу[110] как ребенка, эмир защищался им как щитом от летевших в него стрел и пешим шел впереди хана. Вот поэтому они не могли стрелять в эмира. Подняв мужчину, облаченного в джуббу, он таким образом вел бой и прошел один фарсах, пока они не достигли реки Ила. Калмака он бросил в воду, схватил коня хана за поводья и вошел в реку; вода доходила эмиру до груди. Другие люди потонули в реке. Конь хана поплыл. Эмир, поддерживая голову коня хана, перевел хана через реку на коне и одетым в джуббу. В тот день в реке утонуло много людей… После этих событий Увайс хан пожаловал эмиру Саййиду ‘Али пять наград за каждую [услугу]. Первую – за то, что он отдал хану своего коня, а сам остался пешим. Вторую – за то, что схватил калмака. Третью – за то, что держал его, как щит [на протяжении] одного фарсаха [пути]. Четвертую – за то, что перевел конного и одетого в джуббу хана через реку Ила. Пятую – за то, что он, хотя держал хана, дважды протянул руку, чтобы спасти тех тонущих… Султан Увайс еще раз дал бой Исану Тайши недалеко от Турфана и потерпел поражение. Хан попал в плен. Исан Тайши сказал: “На этот раз я не отпущу Вас безвозмездно. В качестве выкупа Вы должны отдать мне свою сестру Махтум ханим”. Хан вынужден был отдать Махтум ханим и получил свободу. Говорят, что хан шестьдесят один раз выступал против калмаков и только один раз не проиграл битвы, а в остальных [случаях] терпел поражение».

Подобно другим предводителям монгольских и тюркских племен, Исан Тайши, более известный как Эсен-тайджи, был не прочь добавить к титулу «тайджи», который можно перевести как «предводитель», титул «гургена», чингизидского зятя. А в 1453 году, после убийства великого хана Монгольского государства Северная Юань Тайсуна и его преемника Абгарджина, Эсэн объявил великим ханом себя, но уже в следующем году был убит.

В 1420 году против Увайс-хана восстал его дядя Шер Мухаммед, сын Мухаммед-хана… Знакомясь с историей Чингизидов, невозможно не вспомнить османского султана Мехмеда II Завоевателя[111], который установил, что ради блага общества (предотвращения междоусобных войн и заговоров) султану дозволено убить всех своих братьев, чтобы не осталось в живых ни одного претендента на престол. В 1421 году Шер Мухаммед, которого поддерживал Улугбек, сверг племянника, но четырьмя годами позже Увайс-хан взял реванш, воспользовавшись тем, что отношения между Шер Мухаммедом и Улугбеком испортились, – обычная история, сначала благодетелю всячески выражается покорность, а затем, после прихода к власти, с благодетелем перестают считаться. Улугбеку так и не удалось утвердить свою власть над Моголистаном, а в октябре 1449 года он был убит по приказу своего сына Абд аль-Латифа.

Увайс-хан правил до 1428 или 1429 года. После смерти Увайс-хана вспыхнула борьба за власть между его сыновьями – Эсен-бугой и Юнусом. Собственно, боролись не сами малолетние принцы (старшему брату Юнусу на момент смерти отца было тринадцать лет), а их окружение. Первоначально победила партия Эсен-буги, а Юнусу пришлось бежать в Самарканд к Улугбеку. Победу Эсен-Буги, правившего под вторым порядковым номером, обеспечила поддержка могущественного эмира дуглатов Саида Али. Однако Юнус нашел поддержку у еще более могущественного человека – правнука Тимура Абу-Саида, последнего правителя единого тимуридского государства. С помощью Абу-Саида Юнусу в 1456 году удалось закрепиться в западной части Моголистана.

«Абу Са’ид был знаменитым государем и в управлении страной [подобного ему] другого государя в роду Тимура не было, – говорится в “Рашидовой истории”. – Когда он взял Хорасан, его высокие помыслы были обращены на завоевание Ирака. Из-за трудностей с Исан-Бугой ханом, о которых уже упоминалось, он не смог выступить [в Ирак]. Тогда он послал человека и тот привез… Йунус хана, старшего брата Исан Буги хана… В Хорасане он поместил [Йунус хана] в Баг-и заган[112] и устраивал [в честь] хана царственные пиршества. Между ними были заключены договоры, приняты обязательства, ряд условий. В их числе было и такое: Султан Абу Са’ид мирза сказал [Йунус] хану: “В начале выступления Амира Тимура эмиры не повиновались ему должным образом. А если бы он приказал их всех уничтожить, то это нанесло бы урон его собственным силам. Эмиры сказали ему: ‘Надо назначить хана, чтобы мы ему повиновались’. Тогда Амир Тимур возвел на ханство Суйургатмиш хана, и эмиры выразили хану свою покорность. Амир Тимур держал хана под надзором, тюркские указы (фирманы) и тугра были от имени хана. Когда [Суйургатмиш] умер, вместо него назначили его сына – Султан Махмуд хана. После Амира Тимура до времени Мирзы Улугбека этот порядок соблюдался. Однако от ханства у [подставного хана] ничего не было, кроме имени [хан]. В конце своей жизни [этот подставной] хан в основном пребывал в Самарканде. А теперь, когда очередь царствования дошла до меня, моя независимость достигла такого предела, что я не нуждаюсь ни в каком хане. Сейчас я вытащил Вас из платья бедности, надел на Вас царский халат и отправляю Вас в Ваш родной юрт. Условия мои таковы: отныне, чтобы Вы в противоположность предшественникам и прежним хаканам не делали такого заявления, как они, что, мол, ‘Мир Тимур и потомки Мир Тимура из рода в род – наши наукары’. Если прежде было так, то теперь не так. Теперь я самостоятельный государь, и другие считают себя моими наукарами. Теперь следует, чтобы Вы из понятия ‘дружба’ исключили бы слова ‘слуга’ и ‘господин’ и, подобно прежним ханам, не писали бы: ‘Тимуридским мирзам’, а соблюдали бы дружественную переписку. Впредь от сына к сыну этот порядок пусть будет соблюден”. На основании этой речи они заключили договор. Йунус хан на все с охотой согласился. Эти условия и обязательства они скрепили торжественной клятвой. [Абу Са’ид] отпустил хана. Всех моголов, находившихся в тех местах, он присоединил к хану».

Несмотря на все старания Тимуридов и все их величие, которое, к слову будь сказано, после Абу-Саида пошло на убыль, Тимуридам так и не удалось сравняться по статусу с Чингизидами. Абу-Саид требует от своего ставленника не подчиненного, а равноправного отношения: «чтобы Вы из понятия “дружба” исключили бы слова “слуга” и “господин”. Уникальный, можно сказать, исторический казус.

Что же касается распри между братьями, приведшей к расколу сильного Моголистана на две части, то ничего удивительного в ней не было, ведь недаром говорится, что там, где нет лада и мира, каждый тянет котел с харшолом[113] к себе. Увейс-хан за годы своего правления не смог должным образом укрепить центральную власть, а также не озаботился назначить преемника и обеспечить ему поддержку всей моголистанской знати. Эти упущения и привели к расколу. С кочевниками вообще трудно ладить. Во-первых, они воинственны, ибо кочевая жизнь хорошо закаляет и вырабатывает такие ценные качества, как решительность и настойчивость в достижении цели. Во-вторых, кочевники свободны, они не привязаны к земле, в случае чего они могут откочевать куда-то подальше, где рука правителя их не достанет.

Пожалуй, нужно сказать пару слов о границах Моголистана, который, в расцвете своего могущества, простирался от Ферганы на западе до Баркуля на востоке (этот городок находится на северном склоне Тянь-Шаня). На северо-западе Моголистан был ограничен озером Балхаш, а на юге доходил до оазиса Хотан, важного пункта Великого шелкового пути. Впрочем, с границами полной ясности не существует, потому что даже такой ценный источник, как Мирза Мухаммед Хайдар, в разных местах своего повествования приводит о них различные сведения. Кстати говоря, собственно Монголию, исконные монгольские земли, называли «Восточным Моголистаном» для того, чтобы не было путаницы.

В 1514 году внук Юнус-хана Султан-Саид-хан Абу-л-Фатх основал Могольское ханство, которое также называют Яркендским ханством. Могольское ханство не следует путать с Моголистаном, это разные государства. Предыстория основания Могольского ханства была такова. После умершего в 1487 году Юнус-хана власть унаследовал его старший сын Султан-Махмуд-хан, который не имел никаких полезных для правления качеств, кроме старшинства. Реальным правителем ханства стал младший брат Махмуда Султан-Ахмед-хан, отец Саид-хана. После длительной борьбы Ахмед-хан сумел подчинить своей власти центральную и восточную части Моголистана. В 1501 или 1502 году он помогал Махмуд-хану в войне против Мухаммеда Шейбани, которая закончилась пленением обоих братьев. Вскоре Шейбани-хан отпустил их, а в 1504 году Султан-Ахмед-хан скончался и воинственные дуглаты отобрали Центральный Моголистан у Мансура. Дополнительную проблему Мансуру создал Саид-хан, который некоторое время воевал с братом, пытаясь отнять у него власть, но потерпел неудачу и был вынужден бежать в Кабул к Бабуру. Бабур приходился Саиду и Мансуру двоюродным братом, так что он мог с равными основаниями поддерживать и того и другого, но политические обстоятельства требовали от основателя империи Великих Моголов[114] всячески ослаблять Моголистан. В 1512 году Бабур назначил Саид-хана правителем подвластной ему Ферганы, но одной Ферганы амбициозному Саид-хану было мало. В 1514 году, вместе с другим своим двоюродным братом – уже знакомым читателям Мирзой Мухаммедом Хайдаром, он выступил против эмира племени дуглат Мирзы Абу Бакра и вернул Кашгарию под власть Туглуктимуридов. Таким образом Моголистан снова оказался разделенным пополам между родичами – западной частью правил Саид-хан, имевший столицу в Яркенде, а правителем восточной оставался Мансур-хан, столица которого находилась в Турфане. Не имея возможности разделаться с братом окончательно, Саид был вынужден признать главенство Мансура, но эта подчиненность была чисто номинальной и выражалась только в том, что некоторое время в Яркендском ханстве чеканились монеты с именем Мансура. Между братьями сложилась ситуация, которую шахматисты назвали бы «ничьей по обоюдному согласию» – каждый понимал, что у противной стороны нет возможности распространить свою власть на весь Моголистан.

С 1533 по 1559 год Могольским ханством правил Абд ар-Рашид-хан I, по имени которого трактат Мирзы Мухаммеда Хайдара и получил свое название. Надо сказать, что с автором трактата и его родственниками Рашид-хан обошелся не лучшим образом, поскольку для упрочения своей власти хану было нужно избавиться от верхушки дуглатской знати, вечного источника беспокойства в государстве. Мухаммеду Хайдару повезло – он отправился в изгнание в то время, когда большинство его родственников приняли смерть по приказу хана. Следует отдать Рашид-хану должное – к своим незнатным подданным он относился весьма милостиво. Османский историк XVI века Сейфи Челеби в своей хронике пишет, что «правитель Кашгарии Абд ар-Рашид-хан чрезвычайно справедливый государь; среди потомков Чингиза нет правосуднее его; на своих подданных он наложил только ушр [десятину] и не взимает с них незаконных поборов, как это делают бухарские ханы»[115]. А в анонимной тюркской хронике «История Кашгара» сказано, что «Абд ар-Рашид-хан [был] царевич храбрый и отважный, красивый и хорошего поведения. На трон хана он воссел двадцати трех лет. Он хорошо слагал стихи на фарси и тюрки [на персидском и тюркско-чагатайском] и был хорошо грамотен. Он читал, как будто выучив наизусть, любой текст, написанный без соблюдения орфографии»[116].

В 1570 году внук Саид-хана Абд ал-Карим-хан воспользовался раздорами между сыновьями Мансур-хана и присоединил восточные земли к своим владениям, так Моголистан снова стал единым. Махмуд ибн Вали в трактате «Море тайн относительно доблестей благородных» пишет о том, что соседи завидовали миру, спокойствию и благополучию в державе Абд ал-Карим-хана.

Правление туглуктимуридов в Моголистане, представлявшее собой непрерывную череду междоусобиц, продолжалось до конца XVII века. Последним представителем династии стал Мухаммад Мумин-хан, также известный как Акбаш-хан, который правил в Яркенде с 1694 по 1696 год. На смену Чингизидам-Туглуктимуридам пришла ойратская (джунгарская) династия Чорос, ведущая свое начало от сына молодого охотника и небесной девы.

Третий сын Чингисхана и Борте Угэдэй родился около 1186 года, примерно в то время, когда Тэмуджин, еще не ставший Великим ханом монголов и Повелителем Вселенной, создал свой первый улус, в котором насчитывалось три тумена всадников – не очень-то и много, но и не так уж и мало. Великим ханом и преемником отца Угэдэй стал в двадцатилетнем возрасте, который у монголов считался началом расцвета мужской зрелости. «Сокровенное сказание монголов» приписывает хану Угэдэю следующие речи: «Взойдя на родительский великий престол, вот что совершил я после деяний государя и родителя. Я окончательно покорил Лихудский народ – это во-первых. Во-вторых, я учредил почтовые станции для ускорения передвижения наших послов, а также и для осуществления быстрейшей доставки всего необходимого. В-третьих, я приказал устроить колодцы в безводных землях, чем доставлю народу воду и корма, и, наконец, учредив должности ямчинов и танмачинов, установил полный покой и благоденствие для всего государства. Итак, я прибавил четыре своих дела к деяниям своего родителя, государя. Но вот и погрешности мои. Будучи возведен на государев родительский великий престол и восприяв на плечи свои все государственное бремя, бываю я одолеваем темным вином. Вот первая моя вина. А вторая вина моя состоит в тех упущениях, которые проистекли от захватов по наущению беспутных женщин, девиц из улуса дяди Отчигина. Непристойно было императору впадать в беззаконные упущения и пороки. Вы спросите затем, что за вина такая извести, как я извел тайно, Дохолху. Да, это было тяжкое преступление – погубить Дохолху, который всегда шел впереди всех пред очами своего государя, моего родителя-хана. Кому же теперь предварять всех, указуя путь, на глазах мои? Признаю вину свою в том, что по неразумной мести погубил человека, который пред очами хана-родителя опережал всех в ревностном исполнении Правды-Торе. Наконец, есть и еще вина. Из жадности я все боялся, как бы дикий зверь, который плодится изволением Неба и Земли, как бы этот зверь не перебежал к моим братьям. И вот, чтобы создать для него преграды, я приказывал строить глинобитные стены и выслушивал упреки от братьев. Итак, я прибавил четыре дела к деяниям государя-отца и в четырех же делах погрешил».

Пойдем по порядку. Под понятием «Лихудский народ» подразумевается Цзиньское государство чжурчжэней. Великий хан Угэдэй лично водил войско в поход на Северный Китай и потому мог со всем основанием причислять «покорение Лихудского народа» к своим личным достижениям.

Учреждение по всей империи почтовых станций было очень важным нововведением. В «Сказании» говорится, что это было сделано «для ускорения передвижения наших послов, а также и для осуществления быстрейшей доставки всего необходимого», но на самом деле сеть станций связала разрозненные завоеванные области в единое государство. Датой основания монгольской почты считается 1234 год, и, таким образом, почтовая служба Монголии является одной из древнейших на планете.

Колодцы в безводных землях, которые должны были «доставлять народу воду и корма», были частью другой великой задачи – создания удобных и безопасных торговых путей во всех монгольских владениях. Идеал безопасности был установлен еще Чингисханом – в правильно устроенном государстве девушка, держащая в руках поднос с золотом, могла пройти из одного края в другой в одиночестве, не опасаясь при этом ни за свою честь, ни за свое достояние. Ямчины (смотрители почтовых станций) и танмачины (наместники-воеводы) следили за порядком и, надо признать, делали свое дело усердно, поскольку способов поощрения отличившихся у монголов было много, а вот наказанием провинившимся и нерадивым обычно служила смертная казнь. Хочешь сохранить жизнь и уважение – старайся!

Можно добавить к перечню достижений Угэдэя еще одно, не упомянутое в «Сказании», – при нем было начато и завершено строительство Каракорума (Харахорина), столицы Монгольского государства. Есть мнение, что изначально столица называлась Ордубалыком «Ордынским (то есть – столичным) городом», но суть не в названии, а в том, что, впервые в монгольской истории, хан обзавелся стационарной столицей. Считается, что в необходимости стационарной столицы Удэгэя убедили советники – такая столица хороша во всех отношениях, и жить в ней удобнее, и оборонять ее легче. Построенный по китайскому образцу Каракорум представлял собой прямоугольник со сторонами в полтора и два с половиной километра, длинная ось которого проходила с севера на юг. Город был окружен глинобитной стеной, не имевшей большого оборонного значения. Помимо каменных и глинобитных домов в городе были устроены площадки для юрт, от которых монголы не могли отказаться.

Что же касается погрешностей Угэдея, то и впрямь чрезмерно увлекался алкогольными напитками, иначе говоря, был завзятым пьяницей. У монголов пристрастие к спиртному пороком не считалось, но во всем должна соблюдаться мера, а великий хан Угэдей, судя по всему, эту меру постоянно превышал. Тем не менее он оставался у власти вплоть до своей смерти. «Каан [Угэдэй] очень любил вино и постоянно находился в опьянении и допускал в этом отношении излишества, – пишет Рашид ад-Дин. – [Это] с каждым днем его все больше ослабляло; сколько ни старались приближенные и доброжелатели удержать его, [это] не удавалось. Наперекор им он [еще] больше пил. Чагатай назначил одного эмира в качестве шихнэ[117], чтобы он не позволял [ему] пить больше определенного количества. Так как он не мог нарушить приказ брата, то вместо маленьких чаш выпивал большие, дабы число [чаш] оставалось то же… У каана был баурчи [стольник], сын Абикэ-беги, сестры Соркуктани-беги, которую Чингиз-хан выдал за Кяхтей-нойона. Каждый год Абикэ-беги по совету Соркуктани-беги приезжала из китайской страны, где был ее юрт, на служение [к каану] и, устраивая пир, потчевала [его]. На тринадцатый год по восшествии его на престол она, по обыкновению, приехала и вместе со своим сыном, который был баурчи каана, поднесла каану чашу [с вином]. Ночью во время сна каан от чрезмерного [количества] выпитого вина скончался. Стали злословить при содействии хатун и эмиров, что Абикэ-беги и ее сын подносили чашу [с вином] и, наверное, дали каану яду. Илджидай-нойон, который был молочным братом каана и влиятельным эмиром из рода джелаир, сказал: “Что за вздорные слова? Сын Абикэ-беги – баурчи, он ведь всегда подносил чашу, и каан всегда пил вина слишком много. Зачем [нам] нужно позорить своего каана, [говоря], что он умер от покушения других? Настал его смертный час. Надо, чтобы больше никто не говорил таких слов”».

Смерть любого правителя, если только он не скончался в преклонных летах после продолжительной болезни, всегда вызывает подозрения в отравлении. Великий хан Угэдэй скончался 11 декабря 1241 года в возрасте пятидесяти пяти лет – не такая уж и старость, даже по понятиям того времени. Обстоятельства его смерти весьма туманны, но об этом будет сказано немного позже.

Не совсем ясен пассаж с военачальником Дохолху, носителем титула черби, означавшего что-то вроде управляющего делами государства (но при этом черби всегда было несколько, что принижало их значимость). Даже с учетом того, что Дохлоху «всегда шел впереди всех перед очами своего государя», вина Угэдэя не представляется настолько большой, чтобы заслуживать упоминания в «Сокровенном предании монголов» – где великий хан и где черби? Да и строительство стен на границах своих владений вряд ли можно считать великим грехом, да и вообще многие историки считают, что речь идет о стенах Каракорума, нужных хотя бы для того, чтобы держать население столицы под контролем (по обычаям того времени в каждой из городских стен были сделаны ворота, запиравшиеся на ночь; стражники ночью охраняли ворота, а днем бдительно следили за теми, кто входил в город или выходил из него).

Что же касается «захватов по наущению беспутных женщин, девиц из улуса дяди Отчигина», то имущественные споры были обычным делом для Чингизидов и вообще для всех кочевников. Тэмуге-отчигин был младшим, четвертым по счету сыном Есугея и Оэлун, и, согласно «Сокровенному сказанию монголов», разница в возрасте между ним и старшим братом Тэмуджином составляла шесть лет. Тэмуге-отчигина «Сказание» характеризует следующим образом: «А это – Отчигин, малыш матушки Оэлун. Слывет он смельчаком. Из-за непогоды не опоздает, из-за стоянки не отстанет». Как и положено младшему брату, Тэмуге-отчигин «хранил очаг», то есть управлял Монголией, пока его старшие братья завоевывали мир. С одной стороны, Угэдэй был великим ханом, а с другой, – Тэмуге-отчигин приходился ему старшим родственником, братом отца, так что нет ничего удивительного в каком-то попустительстве женщинам из улуса Тэмуге-отчигина.

Можно предположить, что включение в «Сокровенное сказание монголов» «захватов по наущению беспутных женщин», гибели Дохолху и возведение стен на границах своих владений имело целью подчеркнуть достоинства Угэдэя – смотрите, мол, насколько малы прегрешения великого хана, ведь при той власти, которой он обладал, они могли бы быть гораздо бо`льшими.

«Наш хан, Чингис, великим трудом создал государство, – сказал Угэдэй на курултае, подтвердившем его великоханский статус. – Теперь настала пора дать народам мир и довольствие и не отягчать их». Эти слова стали девизом правления Угэдэя, который старался не отягчать своих подданных и был щедр на милости. В народных преданиях хан Угэдэй предстает мудрым и справедливым правителем, всегда готовым протянуть руку помощи тому, кто в ней нуждается. «Однажды он [Угэдэй] увидел индианку, которая проходила с двумя детьми на плечах мимо ворот дворца, – пишет Рашид ад-Дин. – Он приказал дать ей пять балышей[118]. Дающий удерживает один балыш, а четыре дает ей. Женщина настойчиво просит. Каан спросил: «Что говорила эта женщина?». Сказали, что она обременена большой семьей и благодарила. «У нее семья?» – спросил он. Ответили: «Да». Он пошел в казнохранилище, позвал эту женщину и сказал, чтобы она взяла столько одежды, сколько хочет. Она взяла столько тканых одежд, что это составило бы богатство зажиточного человека».

А вот другой рассказ от того же Рашида ад-Дина: «Обычай и порядок у монголов таковы, что весной и летом никто не сидит днем в воде, не моет рук в реке, не черпает воду золотой и серебряной посудой и не расстилает в степи вымытой одежды, так как, по их мнению, именно это бывает причиной сильного грома и молнии, а они [этого] очень боятся и обращаются в бегство. Однажды каан [Угэдэй] шел вместе с Чагатаем с охоты. Они увидели какого-то мусульманина, который совершал омовение, сидя в воде. Чагатай, который в делах обычая придерживался [даже] мелочей, хотел убить того мусульманина. Каан сказал: “[Сейчас] не время, и мы устали; пусть его содержат под стражей сегодняшнюю ночь, а завтра его допросят и казнят”. Он поручил его Данишменд-хаджибу[119], приказал тайно бросить в воду в том месте, где он [мусульманин] совершал омовение, один серебряный балыш и сказать ему [мусульманину], чтобы во время суда он говорил [следующее]: “Я человек бедный, деньги, которые я имел, упали в воду, и я спустился, чтобы их достать”. На другой день, во время расследования, он твердо держался этого объяснения. – Когда туда послали, то в воде нашли балыш. Каан сказал: “У кого может хватить на то смелости, чтобы преступить великую ясу? Этот несчастный ведь жертвовал собой ради такого пустяка из крайней нужды и бедности”. Его простили. Каан приказал выдать ему из казны еще десять балышей, и с него взяли письменное обязательство в том, что впредь он не осмелится на такой поступок».

Правой рукой великого хана Угэдэя был Елюй Чуцай, происходивший из знатного киданьского рода. Чиновную карьеру Чуцай начал в империи Цзинь, а с 1218 года стал служить Чингисхану, от которого «по наследству» перешел к Угэдэю. Елюй Чуцай занимал должность чжуншулина («начальника великого императорского секретариата»), а по сути возглавлял весь государственный аппарат. Многим Чингизидам не нравилось возвышение «чужака». Главным противником Чуцая при ханском дворе стала Дорегене-хатун, которую Рашид ад-Дин называл то старшей, то второй по старшинству женой Угэдэя. После смерти великого хана властная Дорегене-хатун оттеснила Чуцая от дел правления, но в отставку не отправила – должен же был кто-то обеспечивать слаженную работу государственного аппарата. «Около трех лет ханский престол находился под властью и охраной Туракина-хатун [Дорегене-хатун], – пишет Рашид ад-Дин. – От нее исходили приказы по государству, она сместила всех вельмож».

Согласно общераспространенной версии (официальных некрологов в те времена не публиковали), Угэдэй умер от пьянства. Но его смерти предшествовала попойка у близкого ко двору купца-откупщика Абдурахмана, которого Дорегене-хатун после смерти Угэдэя назначила на должность сахиб-дивана (министра финансов), сместив с нее упоминавшегося выше Махмуда Ялавача, пользовавшегося доверием Угэдэя. Мог бы Абдурахман отравить великого хана ради того, чтобы получить возможность распоряжаться финансами государства? Ответьте на этот вопрос сами.

Незадолго до смерти Угэдэй назначил своим преемником внука Ширамуна. Отцом Ширамуна был третий сын хана Куджу, умерший в молодом возрасте. Но Дорегене-хатун хотелось, чтобы власть унаследовал ее сын Гуюк (что и произошло в конечном итоге). Могла ли Дорегене устранить мужа для того, чтобы сделать великим ханом своего сына? На этот вопрос вы тоже можете ответить самостоятельно.

Воспользовавшись тем, что междуцарствие затянулось, Тэмуге-отчигин попытался захватить власть, уповая на свое влияние и старшинство в роду, но этому воспрепятствовала Дорегене-хатун. «Что до Туракины [Дорегене]-хатун, она направила послов в страны Востока и Запада, Севера и Юга, чтобы призвать султанов и эмиров, вельмож и правителей на курултай, – пишет Джувейни. – А Гуюк тем временем все не возвращался [из похода], и его место оставалось свободным. Согласно поговорке “Сильный всегда прав, а сила свободного человека в его умеренности”, Отегин [Тэмуге-отчигин] задумал захватить ханство силой. С этим намерением он отправился в орду Каана. Когда он приблизился, ему навстречу вышел Менгли-огуль, внук [Чингисхана], со своей свитой и войском, и заставил его пожалеть раскаяться в задуманном. Сделав вид, что сокрушается из-за какого-то несчастья, он [Тэмуге-отчигин] под этим предлогом удалился».

Рашид ад-Дин излагает эту историю несколько иначе: «Так как арена состязания еще была свободна и Гуюк-хан еще не успел прибыть, то брат Чингиз-хана – Отчигин-нойон – захотел военной силой и смелостью захватить престол. С этой целью он направился с большой ратью к ставкам каана. По этому случаю [все войско и улус] пришли в волнение. Туракина-хатун послала [к нему] гонца: «Я-де твоя невестка и на тебя уповаю; что означает это выступление с войском, с запасом провизии и снаряжения? Все войско и улус встревожены». И отослала обратно к Отчигину его сына Отая, который постоянно находился при каане, вместе с Менгли-Огулом, внуком … со [всеми] родичами и домочадцами, которых он имел. Отчигин раскаялся в своем замысле, ухватившись и уцепившись за предлог устройства поминок [в связи] с происшедшей [чьей-то] смертью, распростерся в извинениях». Но, так или иначе, ясно, что Тэмуге-отчигин не рискнул развязывать гражданскую войну и предпочел отступить. Тэмуге-отчигин поступил опрометчиво – после курултая 1246 года великий хан Гуюк предал деда казни вместе с другими представителями знати, которых считал опасными для себя.

Назначение Угэдэя преемником Чингисхана не означало передачу угэдэидам верховной власти в Монгольском государстве навечно. Однако в самом начале своего «Сборника летописей» Рашид ад-Дин приводит слова двоюродного брата Чингисхана Элджидай-нойона, сказанные во время обсуждения кандидатуры Менгу: «Во время восшествия на ханский престол Менгу-каана он [Элджидай-нойон] сказал: “Вы все постановили и сказали, что до тех пор, пока будет от детей Угедей-каана хотя бы один кусок мяса и если его завернуть в траву, – и корова ту траву не съест, а если его обернуть жиром, – и собака на тот жир не посмотрит, – мы [все же] его примем в ханство, и кто-либо другой не сядет на престол. Почему же теперь вы поступаете по-другому?”. Оспаривая эти слова, ему так соизволил ответить Кубилай-каан [Хубилай-хан]: “Такой уговор был, однако вы прежде изменили [все] обусловленное, [все] слова и древнюю ясу. Первое то, что повелел Чингиз-хан: ‘Если кто-нибудь из моего рода изменит ясу, то пусть не посягают на его жизнь, не посоветовавшись [предварительно] об этом вместе со всеми старшими и младшими братьями’. Зачем вы убили Алталу-нойона?[120] Еще Угедей-каан сказал [в свое время], чтобы государем был Ширамун; каким же образом вы со [всей] своей сердечностью отдали власть государя Гуюк-хану?”. Когда Элджидай услыхал эти слова, он сказал: “В таком случае истина на вашей стороне”».

Каждый хан был волен назначать себе преемника по своему выбору, и ханская воля имела большое значение. То, что Гуюк стал великим ханом вопреки решению своего отца, в какой-то мере ослабляло его позиции, бросало тень на легитимность его правления и на весь дом Угэдэя.

В «Сокровенном сказании монголов» приводятся следующие слова Угэдэя, обращенные к Гуюку: «Говорят про тебя, что ты в походе не оставлял у людей и задней части, у кого только она была в целости, что ты драл у солдат кожу с лица». Это было сказано по поводу конфликта с Бату, о котором было рассказано во второй части книги. Представление о характере Гуюка дает не столько сам конфликт, сколько реакция на него Угэдэй-хана, который предоставил решение спора Бату, – отец хорошо знал характер своего сына. Жестокий и недальновидный человек, вдобавок ко всему конфликтовавший с родичами, был не лучшей кандидатурой в преемники, потому-то Угэдэй и остановил свой выбор на внуке Ширамуне. Но, благодаря стараниям Дорегене-хатун, великим ханом стал Гуюк, чуть было не развязавший гражданскую войну в пока еще едином Монгольском государстве.

К слову будь сказано, купец Абдурахман недолго пребывал на должности сахиб-дивана. Придя к власти, Гуюк казнил его в числе прочих неугодных, среди которых особо выделялась некая Фатима, фаворитка и наперсница Дорегене-хатун. «Она [Дорегене-хатун] имела одну приближенную по имени Фатима, которую увели полонянкой из Мешхеда Тусского[121] во время завоевания Хорасана, – пишет Рашид ад-Дин. – Она [Фатима] была очень ловкой и способной и являлась доверенным лицом и хранительницей тайн своей госпожи. Вельможи окраин [государства] устраивали через ее посредство [все] важные дела. По совету этой наперсницы [Туракина-хатун] смещала эмиров и вельмож государства, которые при каане были определены к большим делам, и на их места назначала людей невежественных. Фатима имела старую вражду с Махмудом Ялавачем, которого каан изволил назначить на должность сахиб-дивана. Улучив удобный случай, [Туракина-хатун] вместо него назначила некоего Абд-ар-рахмана». Смерть Фатимы была ужасной. Рашид ад-Дин сообщает, что «после того как она под палками и под пыткой созналась, зашили верхние и нижние отверстия ее [тела] и, завернув ее в кошму, бросили в воду». Официальным обвинением, выдвинутым против Фатимы, стало колдовство, приведшее к смерти Годана (Кудэна), младшего брата Гуюка, но можно с большой долей уверенности предположить, что это колдовство стало всего лишь предлогом.

От своей властной матери Гуюк, скорее всего, тоже избавился. «Когда Гуюк явился к своей матери, он не принял никакого участия в государственных делах, и Туракина-хатун продолжала управлять империей, хотя титул хана был возложен на ее сына, пишет Джувейни. – Но когда прошло два или три месяца, и сын несколько отдалился от матери, причиной чему была Фатима, указ Господа Могущественного и Славного был исполнен, и Туракина умерла». Между строк так и просвечивает, что Дорегене-хатун умерла не своей смертью.

А в начале 1248 года великий хан Гуюк скоропостижно скончался в Мавераннахре, во время похода на улус Джучи, которым правил его заклятый враг и двоюродный брат Бату-хан.

После Гуюка Монгольским государством некоторое время правила его старшая жена меркитка Огул-Гаймыш, желавшая сделать великим ханом одного из своих сыновей – Хаджи-Огула или Нагу. «Огул-Каймиш большую часть времени проводила наедине с шаманами и была занята их бреднями и небылицами, у Хаджи и Нагу в противодействие матери появились [свои] две резиденции, так что в одном месте оказалось три правителя… – пишет Рашид ад-Дин. – Царевичи по собственной воле писали грамоты и издавали приказы. Вследствие разногласий между матерью, сыновьями и другими [царевичами] и противоречивых мнений и распоряжений дела пришли в беспорядок… Царевичи по ребячеству своевольничали и в расчете на поддержку Йису-Менгу [сын Чагатая Есу-Менгу] чинили непутевые дела до тех пор, пока ханское достоинство не утвердилось за счастливым государем Менгу-кааном и общественные дела не вступили на путь порядка». Летописец выражается очень мягко – «по ребячеству своевольничали» да «чинили непутевые дела», но на самом деле Хаджи и Нагу собирались убить своего соперника, сына Толуя Менгу.

Вопреки стараниям Огул-Гаймыш, в середине 1251 года великим ханом стал Менгу. Сразу же по приходе к власти он расправился со своими противниками, в том числе и с Огул-Гаймыш, которую судили по обвинению в колдовстве и казнили традиционным для знатной женщины способом – завернули в кошму и бросили в воду.

В заключение хочется вспомнить одну историю, которую можно считать историческим анекдотом на тему «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и не встретиться им никогда»[122]. В начале 1250 года к Огул-Гаймыш прибыл посол французского короля Людовика IX Андре де Лонжюмо с богатыми дарами и предложением заключить союз против мусульман – египетских мамлюков, которые заключили союз с хорезмийцами, покинувшими родные места под натиском монголов. Седьмой крестовый поход, начатый Людовиком в 1248 году, складывался не очень-то удачно для христиан, и король возлагал большие надежды на союз с монголами (Людовик не понимал, что он пытается выгнать лису из курятника с помощью тигра). Попытка задружиться с монголами провалилась – дары французского короля Огул-Гаймыш и ее сановники сочли данью и решили, что Людовик пытается откупиться малой ценой. Вместо благодарности и выражения готовности к сотрудничеству Людовик получил послание с требованием признать себя монгольским вассалом, которое сопровождалось многочисленными угрозами. Если кто-то из правителей улусов (например – Бату) уже вовсю использовал дипломатию, то при дворе великого хана уповали только на силу.

Удел, выделенный Чингисханом Угэдэю, включал в себя западную часть современной Монголии, а также территории Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР и Алтайского края России. Центр улуса, построенный Угэдэем город Омил, находился близ современного города Чугучак, расположенного на севере Синьцзян-Уйгурского района. В сравнении с улусом Джучи или даже улусом Чагатая, улус Угэдэя был относительно невелик и не имел выхода к внешним границам монгольского государства, иначе говоря – был бесперспективным в плане расширения, но не будем забывать о том, что Чингисхан назначил Угэдэя повелителем всего Еке Монгол улуса, так что власть его не замыкалась в пределах собственных владений. К слову можно вспомнить традицию, бытовавшую среди казахов, согласно которой скот, принадлежавший избранному хану, делился между теми, кто его избрал. Этот обычай, называвшийся «ханским подарком», показывал, что богатством хана является богатство его подданных, а не собственные стада.

После смерти хана Гуюка между потомками Угэдэя и потомками Толуя, которых возглавлял Менгу-хан, развернулась борьба. Первые хотели привести к власти Ширамуна, а вторые – Менгу.

Вспомните, как, рассказывая о сыне Угэдэя Кайду, Рашид ад-Дин писал, что «вначале у Кайду не было много войска и подданных, так как, когда члены дома Угедей-каана задумали изменить Менгу-каану, войска захватили и роздали». Бо`льшая часть Угэдэйского улуса была поделена между Менгу-ханом и Бату. Граница раздела прошла по реке Талас, ныне протекающей в северо-западной части Кыргызстана и на западе Казахстана. Нетронутым остался только удел Кадана, шестого сына хана Угэдэя, рожденного наложницей по имени Эркинэ. В отличие от своих родичей-угэдэидов, Кадан на курултае поддержал кандидатуру Менгу и за проявленную лояльность сумел сохранить свои владения, находившиеся на юге Алтайского края и севере Синьцзян-Уйгурского района.

«Все царевичи собрались, – пишет Джувейни о “малом” курултае, состоявшемся в ставке Бату. – От сыновей Каана [хана Угэдэя] прибыл Кадаган-Огул [Кадан]… [Также прибыл] Менгу-каан со своими братьями… и из других земель прибыли эмиры и нойоны и другие царевичи и племянники Бату. Они устроили великое собрание и после пиршеств, продолжавшихся несколько дней, стали размышлять о том, что управление ханством нужно доверить человеку, который подходил бы для этого и испытал бы добро и зло, горе и радость, и вкусил бы сладость и горечь жизни, и водил бы войско в далекие и близкие земли, и прославился бы на пирах и в бою». Таким человеком стал Менгу. Примечательно, что от дома Угэдэя на «малом» курултае присутствовал только Кадан. Впоследствии он стал сторонником брата и преемника Мункэ-хана Хубилая и помогал ему в борьбе с врагами.

Кадан вошел в историю как отважный воин и талантливый полководец. Он принимал участие в Западном походе и дошел до условного «последнего моря» – до Адриатического моря. Но, как можно судить, политиком он тоже был неплохим, умел просчитывать расклады и становиться на верную сторону.

Уже знакомый вам Угэдэид Хайду-хан стал основателем и первым правителем независимого государства, возникшего на месте улуса Чагатая, однако возвышение Хайду не принесло никакой пользы дому Угэдэя. Судьбе было угодно распорядиться так, что все старания Угэдэида Хайду послужили на пользу дому Чагатая, а дом Угэдэя захирел после разгрома, учиненного Менгу-ханом. Но успехи Хайду впечатляли – в 1289 году, во время войны с Хубилай-ханом, он смог захватить Каракорум, старую[123] столицу монголов, правда, удерживал ее недолго. Подобно своему прадеду Чингисхану, Хайду начинал с нуля, не имея в активе ничего, кроме знатного происхождения, расчетливого ума, талантов стратега и умения привлекать к себе людей.

Некоторые историки склонны приписывать Хайду желание стать великим ханом монголов, но вряд ли амбиции этого одаренного человека простирались так далеко. Скорее всего, Хайду заботило укрепление своей власти в бывшем улусе Чагатая и восстановление улуса Угэдэя.

Помимо Хайду-хана, отдельные другие Угэдэиды тоже становились правителями Чагатайского ханства, но у них не получалось дать начало правящей династии. В качестве примера можно привести хотя бы потомка Кадана Али Халила, также известного как Али-Султан. Али Халил был чагатайским ханом с 1339 по 1342 год. Будучи истовым мусульманином, он прославился борьбой с представителями других религий, а больше никаких заслуживающих упоминания дел не совершил.

Двум Угэдэидам было суждено стать ханами в государстве Северная Юань, которым преимущественно правили Хубилаиды. Эруг-Тимур-хан правил с 1402 по 1408 год, а его сын Адай-хан – с 1425 по 1438 год. Впрочем, некоторые историки оспаривают и то, что Адай был сыном Эруг-Тимура, и их принадлежность к дому Угэдэя.

Также некоторые Угэдэиды были наместниками в империи, созданной Тимуром, но они никакого следа в истории не оставили, и вообще редко какому наместнику удается это сделать. Слава дома Угэдэя закончилась на его внуке Хайду.

Возможно, что если бы Угэдэю наследовал Ширамун, то судьба дома Угэдэя сложилась бы иначе… Но что толку думать об этом, ведь ход времени невозможно повернуть вспять и прошлого не изменить. Кстати говоря, изначально Менгу-хан относился к Ширамуну весьма хорошо. «Когда Кучу [Куджу] не стало, Менгу-каан из-за любви к отцу очень дорожил Ширамуном, старшим сыном Кучу, весьма умным и способным, – пишет Рашид ад-Дин, – он воспитывал его в своих ставках и говорил, что тот будет наследником престола и [его] заместителем. Но в конце концов Ширамун замыслил против Менгу-каана измену и предательство, и его вину установили. В то время как Менгу-каан отправлял своего брата Кубилай-каана в Китай, он вызвал этого Ширамуна от отца и взял его с собой, потому что любил его. Когда Менгу-каан выступал в Нангяс [и] Кубилай-каан к нему присоединился, то он не возымел к Ширамуну доверия и приказал бросить его в воду».

Надо отметить, что кандидатура Ширамуна не устраивала никого из Чингизидов, за исключением его деда Угэдэй-хана. Даже Бату, ненавидевший Гуюка всей душой, не стал выступать в поддержку Ширамуна. Почему так сложилось, достоверно неизвестно, но можно предположить две причины – или Бату, как старшего среди Чингизидов, не устраивал юнец на ханском престоле, или он вообще был против великого хана из дома Угэдэя, считая, что «ворон ворону глаза не выклюет», – мол, любой Угэдэид станет возвышать и поддерживать Гуюка.

Четвертого по счету и самого младшего сына Чингисхана и Борте Толуя после смерти называли «Великим нойоном»[124], и этот титул очень подходил его обладателю – Толуй был именно Великим нойоном, первым среди других представителей высшей монгольской знати, но при этом он не претендовал на то, чтобы зваться ханом. В «Сокровенном сказании монголов» говорится следующее: «Толуй отвечал [Чингисхану]: “А я, я пребуду возле того из старших братьев, которого наречет царь-батюшка. Я буду напоминать ему то, что он позабыл, буду будить его, если он заспится. Буду эхом его, буду плетью для его рыжего коня. Повиновением не замедлю, порядка не нарушу. В дальних ли походах, в коротких ли стычках, а послужу!”. При жизни Чингисхана Толуй принимал участие в завоевательных походах, а именно – в покорении Хорезма и Хорасана, но главной его задачей стало охранение порядка в исконных монгольских землях и участие в управлении Монгольским государством при великом хане Угэдэе. Как и подобает младшему сыну-отчигину, Толуй получил в наследство исконные отцовские владения (для Чингисхана ими была Монголия) и играл роль хранителя отцовского очага.

Правда, у Рашид ад-Дина сказано следующее: «Так как Чингиз-хан испытал сыновей в делах и знал, на что пригоден каждый из них, то он колебался относительно [передачи] престола и ханства: временами он помышлял об Угедей-каане, а иногда подумывал о младшем сыне Тулуй-хане, потому что у монголов издревле обычай и правило таковы, чтобы коренным юртом и домом отца ведал младший сын. Потом он сказал: “Дело престола и царства – дело трудное, пусть [им] ведает Угедей, а всем, что составляет юрт, дом, имущество, казну и войско, которые я собрал, – пусть ведает Тулуй”. И всегда, когда он по этому поводу советовался с сыновьями, все они, видя, что мнение отца таково, с ним соглашались и это одобряли». Не слишком глубокомысленные историки выводят из этого фрагмента, а также из схожего по смыслу отрывка из «Истории завоевателя мира» Ала ад-Дина Джувейни, заключение о конкуренции за верховную власть между Угэдэем и Толуем. Но давайте не будем забывать, что Рашид ад-Дин и Джувейни были хулагуидскими сановниками, а Хулагу, от которого пошла эта ветвь Чингизидов, был сыном Толуя. Любые летописи в той или иной мере политизированы, субъективны, ибо личность автора и условия, в которых он живет, накладывают определенный отпечаток на его повествование, даже в том случае, когда автору кажется, будто он придерживается максимальной объективности. Разумеется, от автора, служившего при дворе Хулагуидов, ожидалось выражение определенного уважения к Толуй-хану, достопочтенному отцу основателя правящей династии, и оно было проявлено.

Авторы исторических романов любят представлять Толуя миролюбивым человеком, почтительным сыном и хорошим администратором. Нам неизвестно о том, чтобы Толуй когда-либо проявил бы непочтительность к отцу, заслуживающую упоминания в летописях. Этим он выгодно отличается от Чагатая, затевавшего свары с братьями на глазах у отца, и от того же Джучи, который в присутствии Чингисхана набросился на Чагатая с кулаками (да, разумеется, «меркитский подарок» – это тяжелое оскорбление, но устраивать драку на глазах у отца и великого хана монголов все равно не стоило). Можно предположить, что Толуй был хорошим администратором, иначе бы он не участвовал в делах правления наряду с многомудрым Елюем Чуцаем, но по поводу миролюбия Толуя есть возражения. Хотя бы у Джувейни, который, в числе многих прочих деяний монголов, описывает взятие войском Толуя хорасанского города Нишапура, состоявшееся в начале апреля 1221 года. Справедливости ради следует отметить, что несколькими месяцами ранее нишапурцы оказали сопротивление тумену нойона Тогочара, зятя Чингисхана, и убили самого командира. Однако же на этот раз жители Нишапура сразу же согласились сдаться, поскольку понимали, что сопротивление бесполезно… «Жители Нишапура увидели, что дело нешуточно и что на этот раз пришли не те люди, каких они видели до этого; и хотя на городской стене у них было три тысячи исправных арбалетов, и установлено три сотни камнеметных машин и баллист, и запасено соответствующее количество снарядов и нефти, их колени задрожали, а сердце ушло в пятки, – пишет Джувейни. – Они не видели иной возможности [спасения], кроме как послать к Толи [Толую] главного кади [судью] Рукн ад-Дина Али ибн Ибрахим аль-Мугиши. Когда он пришел к нему, он стал просить пощадить жителей Нишапура и согласился платить дань. Это не помогло, и ему самому не позволили вернуться.

На рассвете в среду двенадцатого числа месяца сафара [7 апреля 1221 года] они наполнили утреннюю чашу войны и яростно сражались до самой полуденной молитвы пятницы, и к тому времени ров заполнился в нескольких местах, а в стене появилась брешь. А так как наиболее ожесточенным бой был у ворот Погонщиков верблюдов и в башне Кара-Куш и там находилось больше воинов, то монголы установили свое знамя на стене Хусрау-Кушк и, поднимаясь наверх, они сражались с горожанами на крепостному валу; в то время как силы, находившиеся у ворот Погонщиков верблюдов, также взбирались по укреплениям. И весь тот день до самого наступления ночи они продолжали лезть на стены и сбрасывать с них людей. К ночи субботы все стены и укрепления были покрыты монголами… Тем временем монголы слезли со стен и начали грабить и убивать; а горожане сопротивлялись, рассеявшись по домам и дворцам… Они [монголы] выгнали всех оставшихся в живых, мужчин и женщин, из города на равнину; и чтобы отомстить за смерть Тогачара, было приказано разрушить город до самого основания, чтобы это место можно было перепахать; и чтобы во исполнение мести в живых не осталось даже кошек и собак. После этого дочь Чингисхана, бывшая главной женой Тогачара, въехала в город со своей свитой, и они убили всех уцелевших за исключением четырехсот человек, которые были отобраны за их мастерство и увезены в Туркестан… Они отрубили головы убитых от их туловищ и сложили их в кучи, положив головы мужчин отдельно от голов женщин и детей. После чего Толи, собравшийся проследовать в Герат, оставил эмира с четырьмястами таджиков, чтобы они отправили вслед за мертвыми всех живых, которых найдут».

Разумеется, непокорность, тем более сопровождавшаяся гибелью военачальника-гургена, заслуживала отмщения, но можно было ограничиться хотя бы мужчинами, не убивая женщин и детей, а слова «эмира с четырьмястами таджиков, чтобы они отправили вслед за мертвыми всех живых, которых найдут» совсем уж никак не вяжутся с миролюбием.

В «Сокровенном сказании монголов» содержится весьма любопытное предание. Согласно старинным монгольским поверьям, шаман может выкупить душу тяжелобольного человека у духов, которым предлагается в уплату самое разное, начиная от еды и заканчивая золотом. Когда заболел великий хан Угэдэй, близ него находился Толуй, который сказал брату: «Блаженной памяти родитель наш, государь, Чингиз-хан, выбрав тебя, старший брат мой и царь, выбрав, как выбирают мерина, и ощупав, как ощупывают барана, тебе лично указал на великий царский престол и на твое величество возложил всенародное бремя. А мне ведь повелено только быть возле хана, старшего брата, чтобы будить его от сна и напоминать позабытое. И если б теперь я не уберег тебя, то кого же стал бы будить от сна и напоминать позабытое. И именно сейчас я заступлю своего брата и государя, когда на самом деле с ним еще ничего не случилось, но все Монголы уже полны сиротской скорби, а китайцы – ликования. Я ломал хребет у тайменя, я сокрушал хребет у осетра. Я побеждал пред лицом твоим, я сражался и за глазами. Высок я станом и красив лицом. Читайте ж, шаманы, свои заклинания, заговаривайте воду!».

Выпив заговоренную воду, Толуй умер не сразу – смерть настигла его по возвращении из ханской ставки в свой юрт. Это случилось осенью 1232 года, когда монголы вторглись в китайскую провинцию Хэнань и осадили город Кайфэн.

«В ранней молодости Чингисхан женил Толуя на кереитской принцессе Соркуктани [Сорхохтани], родившей Царевичу четверых сыновей, носивших имена: Мункэ, Хубилай, Хулагу и Ариг-буга, – сообщает Рашид ад-Дин. – Все оказались заметными людьми, двое были великими Ханами, а Хулагу стал основателем собственного царства в Персии. Впоследствии Сорхохтани часто упоминала о самопожертвовании Толуя, цитируя его предсмертную речь». Сорхахтани, младшая дочь Джаха-Гамбу, младшего брата правителя кереитов Тогорила, сыграла важную роль в монгольской истории. «Соркуктани-беги была весьма умной и способной и возвышалась над женщинами [всего] света, – пишет Рашид ад-Дин. – Она обладала в полнейшей мере твердостью, скромностью, стыдливостью и целомудрием. Так как ее сыновья остались после отца [малыми] детьми, то она, благодаря [своим] способностям, приложила большие старания в деле их воспитания и обучила их добродетелям и учтивости; она никогда не допускала, чтобы между ними случился какой-нибудь спор даже о волоске, она расположила сердца их жен друг к другу и с распорядительностью и рассудительностью воспитала и оберегала детей, внуков, всех старших эмиров и войско, которое осталось после Чингиз-хана и Тулуй-хана и находилось в их подчинении… И точно так же, как Оэлун-Экэ, мать Чингиз-хана, [которая], когда он остался ребенком после [смерти] отца, воспитывала его и [содержала] все войско так, что неоднократно сама выступала с войском в поход… так и Соркуктани-беги действовала так же и придерживалась тех же путей в воспитании сыновей».

Именно благодаря стараниям Сорхохтани, ее сын Менгу стал великим ханом. Можно сказать и иначе – именно благодаря стараниям Сорхохтани ханский престол перешел от Угэдэидов к Толуидам. Матери Гуюка Дорегене-хатун и его жене Огул-Каймиш было далеко до Сорхохтани-беки, хотя и они были великими интриганками. После смерти Угэдэя шансы на то, что кто-то из сыновей Толуя сможет стать великим ханом монголов, были крайне невелики, и Сорхохтани предпочла держать свои амбиции при себе. Скрывала она их настолько хорошо, что даже удостоилась благодарности от Гуюка за то, что не пыталась «мутить воду» в период междуцарствия, подобно Тэмуге-отчигину. Благоразумие Сорхохтани-беки сохранило жизнь ей и ее сыновьям. Пока Гуюк был жив, она плела свою сеть, которой воспользовалась сразу же после его смерти. (Или, может, лучше сказать, что Сорхохтани помогла Гуюку умереть, когда ее сеть была готова?)

Мы завершим рассказ о четвертом сыне Чингисхана тем же, с чего его начали, – с посмертного табу на имя Тулуй (Толь), которое означало «зеркало». Табу есть табу, и порядок должен соблюдаться строго, поэтому после его смерти монголы стали называть зеркало заимствованным у тюрок словом «кузгу», но впоследствии табу забылось и к зеркалу вернулось прежнее имя.

«Менгу-каан был старшим сыном Тулуй-хана и появился на свет от его старшей жены Соркуктани-беги… – пишет Рашид ад-Дин. – Когда Гуюк-хан преставился, в дела государства вторично проникла смута. Делами государства правила его жена Огул-Каймиш с вельможами. И [еще] прежде, когда Угедей-каан отправился на завоевание страны Хитая, а Тулуй-хана постигло неизбежное [то есть смерть], каан от горя разлуки с ним постоянно вздыхал, а когда бывал пьян, то сильно плакал и говорил: “Я очень страдаю от разлуки с братом и поэтому [всему на свете] предпочитаю пьянство, может быть, хоть на один миг стихнет пламя [тоски]…” По крайней привязанности, которую он питал к его детям, он приказал, дабы дела его улуса и устроение его войска были вверены его старшей жене Соркуктани-беги, умнейшей в мире женщине, и чтобы сыновья и войско [были] в повиновении у нее. Соркуктани-беги в заботах и попечении о детях, в помышлении о припасах и снаряжении для них и для войск мужа установила такой строгий учет, что не могло быть возможности какого-либо обмана… Во время восшествия на престол любого государя все царевичи пребывали в смущении от своих деяний, за исключением Соркуктани-беги и ее величественных сыновей, это обстоятельство может быть результатом [только] крайних способностей, совершенного разума и проницательности и [уменья] предвидеть исход дел».

Во многом благодаря стараниям своей матери Сорхахтани-беки в 1251 году Менгу, которому недавно перевалило за сорок, стал четвертым великим ханом монголов и начал править при поддержке своего старшего родича Бату-хана. «Бату воочию убедился в способностях и зрелости его и сказал: “Из [всех] царевичей [один] Менгу-каан обладает дарованием и способностями, необходимыми для хана, так как он видел добро и зло в этом мире, во всяком деле отведал горького и сладкого, неоднократно водил войска в [разные] стороны на войну и отличается от всех [других] умом и способностями; его значение и почет в глазах Угедей-каана, прочих царевичей, эмиров и воинов были и являются самыми полными”», – пишет Рашид ад-Дин (об отношениях между Бату и Менгу был уже было сказано много, и нет необходимости повторяться).

Правление Менгу-хана примечательно двумя обстоятельствами. Во-первых, при нем довольно успешно продолжалась монгольская экспансия на азиатских направлениях: один из младших братьев Менгу Хулагу расширил границы государства – дошел до Египта, а сам Менгу активно действовал в Китае, и впоследствии его здесь заменил другой младший брат – Хубилай. Смысл политики Менгу-хана, которая ничем не отличалась от политики всех монгольских правителей, лаконично сформулировал Рашид ад-Дин: «Менгу-каан захватил и, произведя казни и разграбление, привел в покорность».

Во-вторых, при Менгу-хане монгольское государство распалось на отдельные улусы, которые забирали в свои руки все больше и больше самостоятельности, несмотря на номинальное подчинение власти великого хана. По этому поводу можно вспомнить старинную монгольскую пословицу – «посмотри на Небо и иди в свою юрту»[125].

В «Сборнике летописей» Рашида ад-Дина и других исторических хрониках о Менгу-хане сказано много, но для нашей истории не представляют большой ценности малозначительные сведения, вроде того, что хан «установил ежегодный налог: в китайских областях богатый должен давать [в казну] десять динаров, а бедный пропорционально – один динар; в Мавераннахре – такое же [количество], в Хорасане богатый – семь динаров, бедный – один динар»[126]. Нам важно знать, что Менгу-хан правил твердой рукой на протяжении восьми лет, до августа 1259 года. Главной его целью было покорение китайских земель, кульминацией которого стал поход против империи Южная Сун, начавшийся весной 1258 года. Покорение всего Китая сулило великие выгоды, ведь местное население было искусным и в сельском хозяйстве, и в различных ремеслах, и в торговых делах – установи свою власть и получай отчисления. Но и сопротивлялись китайцы активно. Менгу-хан смог дойти только до города Хэчжоу, на месте которого в наше время находится город Чунцин[127]. Во время осады Хэчжоу сорокалетний великий хан скончался. И если при жизни Менгу-хана видимость единого монгольского государства кое-как продолжала существовать, то после его смерти распад уже нельзя было остановить.

К сыновьям Менгу-хана судьба отнеслась неблагосклонно – ни один из них не стал правителем государства. После Менгу за власть над распадающимся на части Еке Монгол улусом боролись его младшие братья Хубилай и Ариг-Буга, а другой младший брат – Хулагу – продолжал завоевывать Переднюю Азию.

О действиях Ариг-Буги уже было сказано выше. Противоборство между Хубилаем и Ариг-Бугой можно сравнить с борьбой воды с огнем – то огонь обращает воду в пар, то вода наступает и гасит огонь. В затяжной схватке обычно побеждает самый умный и предусмотрительный, обеспечивший себе превосходство в ресурсах. Таким был Хубилай, который сумел перетянуть на свою сторону наиболее важных сподвижников брата-врага и всегда имел в избытке и воинов, и оружие, и продовольствие. Мудрые говорят, что время решает все, а время в этой схватке было на стороне Хубилая, к которому мы вернемся в двадцать пятой главе нашего повествования.

Принцип старшинства имеет важное значение для любого повествования (и не только для повествования) – о старших обычно рассказывают прежде младших. Но в данном случае будет удобнее пропустить вперед Хулагу-хана и его потомков, а затем уже перейти к рассказу о его старшем брате Хубилай-хане, покорителе китайских земель, поскольку история потомков Хубилая заходит гораздо дальше истории потомков Хулагу.

Вот история из детства Хулагу (единственное, что известно о детских годах третьего сына Толуя, которую приводит в своем «Сборнике летописей» Рашид ад-Дин: «Когда он [Чингисхан] дошел до пределов своих орд, к нему вышли навстречу Кубилай-каан, которому было одиннадцать лет, и Хулагу-хан, которому было девять лет. Случайно в это время Кубилай-каан подбил зайца, а Хулагу-хан дикую козу в местности Айман-хой, на границе страны найманов… поблизости от области уйгуров. Обычай же монголов таков, что в первый раз, когда мальчики охотятся, их большому пальцу [на руке] делают смазку, то есть его натирают мясом и жиром[128]. Чингиз-хан самолично смазал их пальцы. Кубилай-каан взял большой палец Чингиз-хана легонько, а Хулагу-хан схватил крепко. Чингиз-хан сказал: “Этот поганец прикончил мой палец!”».

Возможно, что история с пальцем – выдумка, но она хорошо передает главную черту характера Хулагу, который старался ухватить как можно больше и держал ухваченное крепко.

Звезда Хулагу взошла в начале правления его старшего брата Менгу-хана, к которому обратились жители иранского города Казвина, просившие избавить их от гнета шиитов-низаритов[129], главным оружием которых был индивидуальный террор (и надо сказать, что действовало это оружие очень хорошо). «В ту пору на служение к его величеству явился покойный главный казий [судья] Шамс-ад-дин Казвини,[130] – пишет Рашид ад-Дин. Однажды, надев на себя кольчугу, он показал [ее] каану [Менгу] и промолвил: “Я-де из страха перед еретиками постоянно ношу под одеждой эту кольчугу”. И он доложил кое-что о захвате ими власти и их засилье. Каан в природных свойствах брата своего Хулагу-хана усматривал державные признаки, а в предприятиях его узнавал обычаи завоевателя. Он рассуждал [про себя]: “Поскольку есть некоторые страны такие, которые завоеваны и покорены в пору Чингиз-хана, а некоторые все еще не избавлены от неприятеля, площадь же мира имеет беспредельный простор, то он предоставит каждому из своих братьев по краю государства, дабы они покорили его совсем и обороняли, а сам он [каан] будет сидеть посредине владений, в старинных юртах; свободный от забот, полагаясь [на них] и будет проводить век в душевном благоденствии и творить правосудие…” Окончив размышление, [Менгу-каан] назначил своего брата Кубилай-каана в области восточных владений Хитай, Мачин, Карачанак, Тангут, Тибет, Джурджэ, Солонга, Гаоли и в часть Хиндустана, смежную с Хитаем и Мачином, а Хулагу-хана определил в западные области Иранской земли, Сирию, Миср, Рум и Армению, чтобы оба они с ратями, которые у них имелись, были бы его правым и левым крылом».

Разумеется, жалобы жителей Казвина стали всего лишь предлогом для завоеваний, а может, и вовсе были выдуманы позже. В октябре 1253 года Хулагу, во главе большого войска, численность которого, по данным разных авторов, составляет от семидесяти до ста пятидесяти тысяч человек, выступил на запад. Продвигался он с несвойственной монголам медлительностью – за год дошел всего лишь до Самарканда, а за Амударью, служившую границей между улусом Джучи и землями, которые ему предстояло завоевывать, переправился только в январе 1256 года. Причина медлительности заключалась в Бату-хане, который считал иранские и далее лежащие земли «своими». Бату не мог заставить Хулагу повернуть обратно, поскольку тот выполнял повеление великого хана, а Менгу-хан не мог форсировать события, поскольку это означало бы порчу отношений с могущественным «соправителем». В свете сложившейся ситуации впору задуматься о том, насколько естественной была смерть Бату, который умер в конце 1255 года в нестаром еще возрасте сорока шести лет. Сразу же после смерти Бату Хулагу перешел Амударью и приступил к завоеванию низаритских крепостей (кстати говоря, сын Бату Сартак выделил Хулагу часть своих войск, возможно такова была плата за ханский ярлык, полученный от Менгу-хана, которым Сартак не успел воспользоваться).

Дальше Хулагу действовал быстро, решительно, напористо. К концу 1256 года им было захвачено без боя и с боями, большинство исмаилитских крепостей, включая и «столичную» крепость Аламут. Незахваченным оказался только Гирдкух, находившийся в неприступных горах Эльбурса[131], который сдался лишь в середине декабря 1270 года (!), в правление ильхана Абаги, сына Хулагу. Но одна крепость погоды не делала – оставив возле нее отряд воинов, Хулагу пошел дальше и в январе 1258 года дошел до Багдада, где тогда правил халиф Абу Ахмад Абдуллах аль-Мустасим, которому было суждено стать последним правителем из славной династии Аббасидов, берущей свое начало от дяди пророка Мухаммеда Аббаса ибн Абд аль-Мутталиба.

Хулагу не хотел разорять владения халифа. Он рассчитывал на то, что халиф признает себя монгольским вассалом и станет платить дань, как делали это до него многие правители. Однако визири и эмиры убедили халифа аль-Мустасима, не отличавшегося большим умом, в том, что Багдад неприступен и «дикарям» его никогда не взять. Халиф не только отказался сдаться, но и угрожал Хулагу разными карами, если тот не образумится и не повернет обратно. С монголами можно было договориться, но угрозы их только раззадоривали – после двухнедельной осады, организованной опытными китайскими специалистами, Багдад был взят и разграблен подчистую. «Они пролетели по Багдаду, словно голодные соколы, напавшие на летящих голубей, прошлись словно свирепые волки, напавшие на овец. Сидевшие на конях со спущенными поводьями и ухмыляющиеся, они сеяли ужас и разрушение… Девушек, прятавшихся в гареме, монгольские воины за волосы вытаскивали на улицы и отдавали на поругание, жителей города убивали просто так, забавы ради и [таким образом] население [Багдада] погибло от рук безжалостных завоевателей», – пишет в своей «Книге разделения областей и прохождения времен» иранец Вассаф аль-Хазрет, служивший Хулагуидам под началом Рашид ад-Дина. Что же касается хорошо знакомого нам Джувейни, то он сопровождал Хулагу в этом походе и был оставлен в Хорасане для участия в управлении областью, а в 1262 или 1263 году Джувейни стал маликом (наместником) Багдада, Южного Ирака и Хузестана, области на юго-западе современного Ирана.

То, что невозможно было унести, и то, что не представляло интереса (например – рукописи, хранившиеся в академии Байт аль-хикма («Дом мудрости»), монголы предавали огню. Халиф аль-Мустасим за свою самонадеянность поплатился жизнью, и его казнь, как было сказано выше, Берке-огул использовал в качестве «козырной карты» во время борьбы с Хулагу.

В начале весны 1260 года Хулагу взял Дамаск, но тут до него дошло известие о кончине Менгу-хана. Хулагу пришлось вернуться в Каракорум для участия в курултае, на котором должен быть избран новый великий хан. Таким образом, границей государства Хулагуидов стала река Тигр, за которую монголам уже не было суждено продвинуться. Можно сказать, что Багдад стал последним крупным завоеванием монголов на ближневосточном направлении.

Новоизбранный великий хан Хубилай пожаловал своему младшему брату Хулагу титул ильхана («хана племен»), тем самым признав его самостоятельным правителем улуса Иранзамин, простиравшегося от Туркменистана и Южного Азербайджана до Ирака и Месопотамии. По сравнению с улусом Джучи владения Хубилая были невелики, но зато они приносили большую прибыль – древнее оседлое население с развитыми ремеслами и торговлей, да вдобавок Иранзамин находился на перепутье множества торговых дорог. Хорошие земли заполучил ильхан Хулагу. Как говорят монголы: «Тот, кто послал богатую добычу, поможет ее заполучить». Великое Синее Небо явно благоволило к Хулагу… Он успешно противостоял экспансии джучидов и мечтал расширить свои владения, но в феврале 1265 года скончался от болезни, которую за недостатком сведений трудно определить. «Вдруг после бани на тело его [Хулагу-ильхана] напала хворь, – пишет Рашид ад-Дин, – так что он ощущал в себе тяжесть и слег в постель. В ночь на субботу, 7 числа месяца рабиг-ал-ахыра, он принял из рук китайских лекарей слабительное. От его действия появился обморок и завершился ударом. Сколько искусные врачи ни старались и ни силились вызвать рвоту, поскольку жизненный путь достиг до точки смерти, они остались бессильными прогнать эту болезнь. Никакая мера [не могла помочь] от предопределения и никакое лекарство – исцелить от судьбы. В ту пору обнаружилась хвостатая звезда наподобие клина и появлялась каждую ночь. Когда же эта хвостатая звезда исчезла… случилось великое несчастие. Жизнь его продолжалась сорок восемь полных солнечных лет».

Историки много пишут о симпатиях Хулагу к христианам, но они вряд ли были продиктованы политическими интересами, ведь бо`льшую часть подданных ильхана составляли мусульмане, сунниты и шииты[132]. Но достоверно известно, что старшая жена Хулагу кереитка Докуз-хатун, приходившаяся внучкой Тогорилу, была христианкой и имела определенное влияние на своего мужа. По ее просьбе, при взятии Багдада избежали смерти все христиане. Правда вот, детей у Докуз-хатун не было, и потому преемником Хулагу стал Абага, сын ильхана от другой жены – Йисунджин-хатун из рода сулдус.

Подведем итог. Хулагу удалось создать могущественное государство Иранзамин, а избрание преемником Менгу-хана другого сына Толуя – Хубилая, – уберегло Иранзамин от потрясений, которыми часто сопровождается смена верховной власти. В результате Иранзамин, он же – Ильханат, получил возможность окрепнуть, образно говоря, «встать на ноги».

На момент смерти Хулагу Иранзамин казался вечным, и можно было ожидать, что вскоре его границы на юге расширятся до Египта и Магриба[133], а на западе и севере – до пределов, угодных Великому Небу, однако далеко не все складывается сообразно надеждам. История династии Хулагуидов закончилась на правнуке ее основателя Абу Саиде Бахадур-хане в первой половине XIV века, а дальше начался распад… Но пока что ильханский престол унаследовал Абага, которому будущее представлялось в самом радужном свете – протяни руку и лови падающие в нее плоды.

«Когда Хулагу-хан скончался, они [эмиры], согласно своему обычаю, преградили дороги и отдали приказ, чтобы ни одно живое существо не передавало бы [об этом], и тотчас послали гонца к Абага-хану в Хорасан, так как он был старшим сыном и наследником [престола]… – пишет Рашид ад-Дин. – Братья единодушно преклонили колено, что мы-де рабы, а тебя считаем заместителем отца. Абага-хан сказал: “Кубилай-каан старший брат, каким образом без его соизволения можно воссесть [на престол]”. Царевичи и эмиры сказали: “При наличии тебя, являющегося старшим братом всех царевичей и ведающим давние обычаи, правила, законы и добрые предания и [которого] Хулагу-хан при жизни своей сделал престолонаследником, как может сесть другой”. И все без лицемерия согласились… Абага-хана посадили на царский престол… и выполнили все обряды, которые на этот счет установлены».

Переведем сказанное на более простой язык – Абага унаследовал власть по согласию его сановников и иранзаминской знати, а не по дозволению великого хана Хубилая, власть которого к тому моменту уже не была столь великой. Но Рашид ад-Дин упоминает и о великоханском ярлыке: «Хотя он [Абага-хан] и был обладателем венца и престола, но до прибытия гонцов от его величества Кубилай-каана и присылки ярлыка на его имя он восседал на стуле и правил» (а затем, стало быть, пересел со стула на ильханский престол). Показательно, что ярлык Абага-хан получил на шестом году своего правления – уже по одной этой задержке можно судить об отношениях между великим ханом Хубилаем и его племянником.

Нужно отметить, что Абага в определенной степени нуждался в поддержке Хубилая, поскольку унаследовал от отца конфликт с Золотой Ордой по поводу Закавказья и вел ожесточенную борьбу с египетскими мамлюками. Но основную поддержку Абага пытался искать на Западе, у христиан, и это тоже весьма показательно. Семидесятые годы XIII века стали годами большой дипломатической игры, когда Абага-хан отправлял к западноевропейским государям одного посла за другим, вел с ними переписку и готовился к совместному выступлению против мамлюков. Представитель Абаги присутствовал на Втором Лионском соборе 1274 года, который папа римский Григорий X созвал для заключения унии с православной церковью и обсуждения подготовки к Девятому крестовому походу (так и не состоявшемуся). Ради произведения хорошего впечатления на участников собора представитель Абаги даже принял крещение. Впрочем, Абага покровительствовал христианам, и одной из его жен стала дочь византийского императора Михаила VIII Палеолога Мария, на которой в свое время собирался жениться Хулагу, да не успел.

Несмотря на все старания, бороться с мамлюками Абаге пришлось в одиночку. Чаша весов судьбы склонялась то на одну, то на другую сторону, но в целом результат был ничейным. Кульминацией борьбы стало великое сражение, состоявшееся 29 сентября 1281 года в Сирии, близ Хомса[134]. «Ряды [протянулись] почти на четыре фарсанга… – пишет Рашид ад-Дин. – Турки [мамлюки] стали стрелять [из луков] и ранили некоторое число мисрцев[135] и сирийцев. Алинак-бек напал на их правое крыло и гнал их до самого Химса. Они испугались этого нападения и разом все набросились на середину. Царевич Менгу-Тимур[136] был еще отроком и не видел жестоких битв, и из старших эмиров распоряжались Текнэ и Доладай-яргучи. Они немного оробели и повернули обратно, а воины обратились в бегство. Много народу из монгольской рати погибло. Когда весть об этом дошла до Абага-хана, он очень разгневался на эмиров и сказал: «Летом, во время курултая, я взыщу с виновных, [а] в будущем году снова сам пойду туда и заглажу это дело».

Загладить дело Абага-хан не успел, поскольку умер 1 апреля 1282 года в городе Хамадане, где, по словам Рашида ад-Дина, «все время предавался пиршествам и наслаждениям» во дворце мелика (наместника) Фахр-ад-дина Минучкхра (к слову будь сказано, к выпивке Абага-хан имел большую приверженность). На момент смерти Абага-хану было сорок восемь лет. В конце того же месяца скоропостижно скончался двадцатишестилетний Менгу-Тимур. Новым ильханом стал брат Абака-хана Текудер, седьмой сын Хулагу, и есть мнение, что он приложил свою руку к обеим смертям, о которых сейчас было сказано. Но, прежде чем рассказывать о Текудере, нужно закончить с Абагой, упомянув о другой войне, которую ему пришлось вести, – войне с потомком Чагатая Борак-ханом, который в 1270 году вторгся во владения Хулагуидов, но был отброшен назад. Ради обеспечения спокойствия на восточных рубежах Абага-хан в 1273 году разрушил Бухару, служившую Бораку главным опорным пунктом близ границы с ильханатом, однако эта мера не возымела действия – нападения продолжались.

Что же касается Текудера, который до прихода к власти считался христианином, а после принял ислам и правил под именем Султана Ахмеда, то он пытался заключить союз с мамлюками, что было весьма разумно, ведь если не можешь одолеть врага, то лучше с ним замириться. Политика Султана Ахмеда, сопровождавшаяся усилением влияния исламского духовенства, вызвала недовольство среди монгольской знати. Этим воспользовался старший сын Абага-хана Аргун, бывший наместником Хорасана. Аргун выступил против дяди-ильхана и после непродолжительной борьбы одолел его. 10 августа 1284 года свергнутому Султану Ахмеду сломали хребет.

Главной опорой Аргуна был эмир племени джалаир Бука, о котором Рашид ад-Дин сообщает следующее: «Эмир Бука сын Хукулая-корчи из племени джалаир был [еще] ребенком, когда не стало его отца. Абага-хан ему покровительствовал и возвышал его, пока не дошло до того, что он стал большим инаком[137]. [Абага-хан] вверил ему казну нарин [основную казну государства] и вручил ему ал [-тамгу], и он сделался одним из старших эмиров… Эмир Бука возымел желание, отплатив за благодеяния Абага-хана, устроить дело Аргуна и передать ему царство. Сначала он уломал Иису-Бука-гургена, Арука и Курумиши, которые были его родственниками, затем договорился с Текнэ, а потом Аркасун-нойону сыну Коке-Элькэя и каждому эмиру в отсутствие других говорил: “Ахмед с ближними своими Сукеем, Тубутом, Алинаком и Эбугэном совещался, что как только покончит с делом Аргуна, то в области Эсфераина перебьет также всех эмиров. Раз так, то что же будет, ежели мы нынче, когда подвернулся удобный случай, не устроим свое дело”».

Став ильханом, Аргун назначил Буку визирем, а тот, где только можно, расставил своих родичей и соплеменников. Бука рассчитывал на то, что Аргун станет проводить свои дни в удовольствиях, а дела правления поручит ему, и поначалу так оно и было, но к концу 1288 года влияние Буки заметно ослабло, потому что у ильхана появились другие фавориты. Лишившись части своих полномочий, Бука составил заговор, целью которого было свержение Аргуна. К столь важному делу он отнесся легкомысленно и был выдан своими же сторонниками. Казнили Буку позорно, с мучениями и пролитием крови – сначала вырезали из спины полосу кожи, а затем отрубили голову. Снятую с головы кожу набили соломой и выставили «чучело» на всеобщее обозрение «у перекрестка четырех базаров». Сыновей Буки, а также других участников заговора, тоже казнили. Дело было в начале 1289 года. Не доверяя больше монголам и имея основания для того, чтобы опасаться мусульман, Аргун-хан назначил визирем еврейского купца Сад ад-Даула, который расставил на ключевые посты своих соотечественников.

С одной стороны, дела государства улучшились, поскольку Сад ад-Даула не путал казну государства со своей мошной, как это делал Бука, и был приверженцем строгого порядка. С другой стороны, евреи были ненадежной опорой для ильхана, которого знатные монголы возненавидели за то, что он отдалил их от себя, отдав предпочтение чужакам, а мусульмане ненавидели за «заигрывание» с христианскими правителями, к которым Аргун-хан отправил несколько посольств с призывом о совместном выступлении против мамлюков. Ильхан был готов предоставить крестоносцам до тридцати тысяч лошадей и брался обеспечивать их продовольствием, но до похода дело так и не дошло. Европейским правителям, еще не забывшим недавнее нашествие монголов, была выгодна вражда между ильханатом и мамлюкским султанатом – пусть лучше «нехристи» грызутся между собой, чем воюют с нами. Скорее всего, ни римские папы Гонорий IV и Николай IV, ни английский король Эдуард I, ни французский король Филипп IV, и уж тем более ни византийский император Андроник II Палеолог, вообще не собирались помогать монголам в борьбе против мамлюков, а переговоры с ильханами вели только для того, чтобы держать их на коротком поводке и не дать договориться с мамлюками, как хотел тот же Султан Ахмед.

Антимусульманская политика, проводимая Аргун-ханом, а также казнь эмира Буки спровоцировали в 1289 году восстание в Хорасане, которое возглавил эмир племени ойрат Новруз, принявший ислам монгол. Восстание было быстро подавлено, после чего Новруз бежал к правителю чагатайского государства Хайду-хану. До конца 1294 года эмир Новруз оставался постоянным источником беспокойства для ильханата, а затем сдался на милость Газан-хана, речь о котором пойдет в следующей главе. С Чагатайским государством у ильханата сложилось такое же равенство сил, как и с мамлюками – угли вражды тлели, но победа никому не светила.

«Аргун-хан очень верил бахшиям [знахарям] и их правилам и постоянно оказывал этим людям покровительство и поддержку, – пишет Рашид ад-Дин. – [Однажды] из Индии пришел некий бахши и уверял, что он долговечен. У него спросили, каким же образом жизнь тамошних бахшиев становится долговечной. Он ответил: “Особым снадобьем”. Аргун-хан спросил: “Это снадобье здесь водится?”. Бахши сказал: “Водится”. [Аргун-хан] велел, чтобы он его составил. Бахши приготовил месиво, в котором были сера и ртуть. Около восьми месяцев [Аргун-хан] его принимал, а в довершение сорок дней соблюдал пост в Тебризской крепости… Когда Аргун-хан вышел из уединения, он отправился на зимовку в Арран, и там стряслась беда с его здоровьем. Лекарь ходжа Амин-ад-довлэ неотлучно находился при нем, лечил его и старался с помощью других врачей, пока через некоторое время здоровье не стало поправляться благодаря их отличным приемам. Вдруг однажды вошел один бахши и дал Аргун-хану три чаши вина. Так как оно проникло [в кровь], болезнь опять возвратилась и недуг стал постоянным, а врачи не знали, чем помочь. Через два месяца недомогания эмиры стали поговаривать и доискиваться причины болезни. Некоторые люди говорили: “Причина-де дурной глаз, надобно раздать милостыню”, – и [много денег роздали нуждающимся]. А некоторые рассказывали: “Шаманы-де, погадав на [бараньей] лопатке, говорят, что причиной недомогания является колдовство”. Заподозрили в этом [колдовстве] Тугачак-хатун [дочь Султана Ахмеда]. Под палкой и пыткой ее допрашивали на суде, и в конце концов эту хатун со многими женщинами бросили в реку. Это событие произошло 16 числа месяца мухаррама 690 года [19 ноября 1291 года]».

Снадобья, якобы дарующие бессмертие, обычно содержали в своем составе то свинец, то мышьяк, то еще что-то столь же вредное для здоровья. Начавшаяся болезнь одолевала Аргун-хана так, что, по словам Рашида ад-дина, «эмиры отчаялись в его жизни». Слова «Государь от сильной хвори уже давно не может говорить» наводят на мысль о последствиях инсульта.

Болезнью ильхана воспользовались противники визиря Сад ад-Даула, объединившие свои усилия для того, чтобы свергнуть ненавистного временщика. Сад ад-Даула обвинили в стремлении обратить находящуюся в Мекке исламскую святыню Каабу в святилище идолопоклонства и предали смерти 5 марта 1291 года. Родственники Сад ад-Даула были проданы в рабство, и его ставленников постигла столь же незавидная судьба – одни были убиты, другие стали рабами.

Через пять дней после казни визиря умер ильхан Аргун, не назначивший себе преемника. В качестве таковых рассматривались единокровные братья Аргуна Гайхату и Байду, а также девятнадцатилетний сын Аргуна Газан, бывший наместником Хорасана и Мазандерана.

«В четверг 12 числа месяца раби’-ал-авваль [15 марта]… Кабана-ахтачи[138] послали в [Хорасан] за царевичем Газаном, а на другой день Тайтака, сына Кубая, который был молочным братом Абага-хана и начальником ставки Ахмеда, отправили в Багдад за царевичем Байду, а Легзи в Рум за царевичем Гейхату… – пишет Рашид ад-Дин. – Поскольку Байду был царевичем скромным и серьезным, не распоряжался эмирами и войском и не злоупотреблял властью… многие, которые возбуждали смуту и боялись величия и могущества Газана, желали [на царство] Байду… В пятницу 26 числа месяца раби’-ал-ахыра [28 апреля] эмиры собрались вместе в ставке и отпустили гонцов, прибывших от царевичей… В среду 22 числа месяца джумада-л-уля [23 мая] царевич Сукей, а из эмиров Чобан и Курумиши сын Алинака двинули ставки хатун в путь в сторону Аладага с намерением служить Гейхату… По этой причине предприятие Байду разбилось. Это дело было надумано Урук-хатун. На другой день в местности Койбулдаг в округе Сугурлука эмиры прибыли на служение к царевичу Байду, а ночью 25 числа [26 мая] Саты, Кабан и Тудаджу бежали и направились в Рум, чтобы примкнуть к царевичу Гейхату. На следующую ночь ушли также эв-огланы ставок, на следующую ночь – Ильчидэй-кошчи и Тимур-Бука и на следующую ночь отправился к Гейхату Кунчукбал и все. По этой причине дело возведения на царство Байду не удалось, и [царство] укрепилось за Гейхату».

Количество перечисляемых имен (а некоторые имена были исключены при цитировании, дабы не утомлять читателей) свидетельствует о том, какой разброд царил в ильханате к концу правления Аргун-хана. Упоминаемая Рашид ад-Дином Урук-хатун – это знатная кереитка, одна из жен Аргуна.

Будучи приверженцем буддизма, Гайхату внедрял принцип равенства всех религий, стараясь не отдавать предпочтения ни одной, и такая позиция, мягко говоря, не обеспечила ему популярности среди подданных. «Он [Гайхату] дал каждому из представителей религий официальное положение и почтил глав всех учений – христиан, арабов, евреев и язычников, – пишет анонимный автор трактата “Истории мар Ябалахи III и раббан Саумы”. – Он был нелицеприятен к людям и не колебался и не уклонялся от правосудия, так как золото в его глазах считалось за навоз. Не было предела его раздачам и не прекращались его подарки. Ибо каждый, кто у него просил, получал, как сказано, и искавший – находил, и опыт показал, что это было действительно так»[139].

Давайте будем понимать сказанное правильно. «Не было предела его раздачам и не прекращались его подарки» свидетельствует не о щедрости правителя, а о слабости его власти, которую постоянно приходилось подкреплять задабриванием своего окружения. При такой политике казна, наполненная в свое время стараниями Сад ад-Даула, быстро оскудела, и Гайхату-хан для поправки финансовых дел попытался выпускать бумажные деньги, в подражание китайцам. Но бумажные деньги хороши лишь тогда, когда их в любой момент можно беспрепятственно обменять на золото или серебро, в противном случае они стоят не дороже бумаги, на которой они напечатаны. Короче говоря, денежная реформа Гайхату-хана с треском провалилась.

Неспособность к правлению сопровождалась у Гайхату склонностью к разврату, а именно – к педофилии. Несколько авторов, в том числе и упомянутый выше Вассаф-аль-хазрет, сообщают о «забавах» Гайхату-хана с детьми из знатных монгольских семей. Но главной, фатальной ошибкой Гайхату стало оставление в живых его брата Байду, которому ильханский престол виделся и во снах, и наяву. Зимой 1294/1295 годов Байду поднял восстание в Багдаде, которое привело к смерти Гайхату, задушенного 24 марта 1295 года своими приближенными. Во внешнеполитическом смысле правление Гайхату-хана можно назвать безрезультативным, отношения с Мамлюкским султанатом и Золотой Ордой пребывали в «замороженном» виде, но в любой момент пламя вражды могло вспыхнуть вновь.

Байду-хан пробыл у власти немногим больше полугода и за это время не успел совершить ничего, что заслуживало бы упоминания. Рашид ад-Дин обстоятельно описывает ситуацию, сложившуюся в правление Байду и приведшую к его свержению, но, вместо утомительного перечисления имен и фактов, можно просто сказать, что разброд в ильханате усилился и всем мало-мальски здравомыслящим людям было ясно, что государство, созданное Хулагу-ханом, подошло к краю пропасти… Сам Байду-хан поспособствовал расшатыванию устоев государства своим покровительством христианам, которое, в политическом смысле, было необоснованным и неразумным – помощи от христианских правителей ждать не приходилось, а у мусульман, составлявших большинство подданных ильхана, такая политика вызывала негодование. Что составляет основу и главную силу любой власти? Не принуждение, а согласие подданных исполнять указания правителя. С указаниями Байду-хана подданные были категорически не согласны.

Убийство Гайхату-хана стало поводом для выступления шехзаде Газана против Байду. Исход этого противоборства был предсказуем изначально, поскольку умный и решительный обычно побеждает глупого и слабовольного.

По совету эмира Новруза Газан перешел в мусульманскую веру. «Новруз доложил: “Ежели-де государь, прибежище мира, укрепит ислам своей верой в него, то плохого не будет”, – пишет Рашид ад-Дин. – [Газан-хан] ответил: “Уже несколько времени, как этот помысел у меня на уме”… Он [Газан-хан] сказал: “Воистину ислам есть вера твердая и ясная и обнимает собою все пользы духовные и мирские. Чудеса посланника [Божия], да будет над ним молитва и мир, весьма восхитительны и искусны, и признаки их истинности явны и очевидны на скрижалях времен. Нет сомнения, что непрерывное наблюдение за исполнением заповедей, предписаний веры, богоугодных деяний и прекрасных дел, к которым они призывают, соединяет с богом».

В июне 1295 года Газан, прежде считавшийся буддистом, принял ислам вместе со своими приближенными и отныне стал именоваться Махмудом. «В начале месяца шабана лета 694 [вторая половина 1295 года] Газан-хан со всеми эмирами в присутствии шейх-задэ[140] Садр-ад-дина Ибрахима Хамави признал единобожие, и все они стали мусульманами, – пишет Рашид ад-Дин. – В том месяце совершали торжества и занимались богослужением. [Газан-хан] обласкал сейидов, имамов и шейхов и щедро одарил их милостыней и подаяниями. По поводу постройки мечетей, медресе, ханкахов[141] и богоугодных учреждений он ревностно издал постановления».

«После того как Газан-хан признал единобожие, и эмиры, согласно последовав за ним, приняли мусульманство, и они стали заниматься служением Богу, от Байду прибыли гонцы, некий Кутлугшах и главный шейх Махмуд, и повели всякие вздорные и дурные речи», – продолжает Рашид ад-Дин. «Вздорные и дурные речи» не смутили Газана. Поддерживаемый большинством иранзаминской знати, он выступил против Байду, ряды сторонников которого таяли день ото дня. В сентябре 1295 года Байду был схвачен сторонниками Газана. «Приехал эмир Баянджар [с вестью]: “Схватив Байду, его доставили из пределов Нахчувана [Нахичевани] в Тебриз, а он говорит, что у меня-де есть к государю [Газану] одно-два слова. Каков будет указ?”. Государь по своей прозорливости понял, что у него дельных слов нет, а что он ищет [только] предлога. [Поэтому] вышел указ, чтобы его не доставляли к его высочеству, а там же и прикончили бы его дело. Байду вывезли из Тебриза и, прибыв в Баг-и Нейкеш, там же прикончили его дело в среду 23 числа месяца зи-л-кадэ 694 года [4 октября 1295 года]».

На момент прихода Газан-хана к власти Иранзамин представлял собой страну, разоренную собственными же правителями-монголами, которые заботились только о том, чтобы взять свое сегодня, и не задумывались о том, что нужно сделать для того, чтобы получать свое завтра и послезавтра. Будучи не в силах терпеть угнетение, которое ввергало их в нищету, крестьяне бросали обжитые места и пытались убежать за пределы ильханата. Если им этого не удавалось, то они становились бродягами или разбойниками. Кочевникам, не привязанным к конкретной территории, было немного легче, но их участи не стоило завидовать. Каждый местный правитель считал себя в своих владениях ильханом и творил любой произвол, какой только мог прийти в его голову. Реальная власть ильхана ограничивалась пределами столичного Тебриза, а дальше начиналось беззаконие. Вдобавок ко всему сказанному, монголы постоянно враждовали с мусульманами, иначе говоря – обе главные опоры ильханата сильно шатались. Достаточно было хорошего толчка, чтобы государство рухнуло, но…

Но именно в такие непростые времена Провидение нередко приводит к власти одаренных и сильных правителей, которые способны перекроить любые обстоятельства по своему усмотрению. Одним из таких правителей стал Газан-хан, правнук Хулагу и старший сын Аргуна.

Газан, принявший впоследствии мусульманское имя Махмуд, родился 5 ноября 1271 года, а ильханом был провозглашен 3 ноября 1295 года, когда ему вот-вот должно было исполниться двадцать четыре года. Брат Абага-хана Менгу-Тимур, пребывавший примерно в таком же возрасте во время сражения с мамлюками близ Хомса, как мы помним, удостоился от Рашида ад-Дина следующей характеристики: «Царевич Менгу-Тимур был еще отроком и не видел жестоких битв», а о Газан-хане в «Сборнике летописей» сказано: «Теперь пришел в него [мир] прекрасный и вполне подходящий государь». Оцените разницу и учитывайте, что Рашид ад-Дин местами грешил многословием, но при всем том старался быть максимально объективным. Да – «Сборник летописей» создавался по повелению Газан-хана, у которого Рашид ад-Дин состоял на службе, но «вполне подходящий» звучит не очень-то комплиментарно, правителям обычно льстят пышнее и цветистее. Опять же, слова должны подтверждаться делами, а дела ильхана Газана говорят сами за себя.

«После выполнения обрядов ликования и увеселений [Газан-хан] обратил лицо приводящего в порядок владения усмотрения к твердому управлению и устройству государственных дел», – пишет Рашид ад-Дин. Газан-хан начал с того, что сделал ислам государственной религией ильханата. По сути, то была не столько реформа, сколько официальная констатация факта, поскольку ислам занимал в государстве Хулагуидов доминирующее положение. Тем не менее некоторые представители монгольской знати были недовольны тем, что ильхан указывает им, какому Богу нужно молиться (выбор был простым – или принять ислам, или покинуть пределы ильханата). Разумеется, придание исламу статуса государственной религии не означало изменения направления внешнеполитического вектора. Мамлюки продолжали оставаться главным врагом ильханата, а с европейскими державами поддерживались отношения, в первую очередь – торговые.

В ильханате имели хождение разные монеты, как собственной чеканки, так и иностранные. Разнообразие денег создавало большие сложности для торговли (на каждом базаре, помимо рядов с товарами, непременно был ряд-другой меняльных лавок), а кроме того, было очень затруднительно отслеживать подделки. Газан-хан ввел единую денежную систему во всем государстве и установил единые стандарты содержания металла в монетах. Так, например, один динар должен был содержать три мискаля[142] золота. Заодно были стандартизированы все единицы измерения. В качестве эталонов использовались единицы, применявшиеся в столичном Тебризе.

Судебно-правовая реформа, основой которой стали указы, изданные в 1300 году, упорядочила правовую систему ильханата на основе шариата и утвердила ведущую роль мусульманского духовенства. Также ильхан запретил передачу судейских должностей на откуп, несмотря на то что запрет уменьшил приток денег в казну. Но есть вещи, которые важнее денег, и праведный суд – одна из них.

В 1303 году Газан-хан запретил крестьянам переходить с одного места на другое. Наказанию подлежали не только беглецы, но и укрывавшие их землевладельцы, сдававшие участки земли в аренду. Практика раздачи наделов за военную службу существовала и прежде, но изначально земля раздавалась предводителям племен и военачальникам, рангом не ниже тысячника, а Газан-хан начал раздавать наделы отдельным воинским частям – доходы с земель распределялись между всеми командирами, от десятника до тысячника, сообразно занимаемым должностям. Подобная практика получила широкое распространение на приграничных территориях (военные поселения, сочетавшие военную службу с занятием сельским хозяйством, существовали во многих странах). Если сын держателя пожалованного надела поступал на военную службу, то надел оставался в семье, иначе говоря – передавался по наследству. На первый взгляд подобная система, которая называлась «икта», выглядела идеальной, но был у нее и весьма серьезный недостаток. Люди не любят выпускать полученное из своих рук, поэтому пожалованные за службу наделы посредством различных ухищрений переводились в личную собственность. Таким образом, с течением времени количество государственных земельных владений сокращалось, а количество владений, находившихся в частной собственности, возрастало. Частнособственнические владения имеют тенденцию к укрупнению – богатые землевладельцы всегда не прочь приобрести участки у бедняков, ведь земля – это единственный товар, который люди не могут производить. В результате возникают крупные земельные владения, обладатели которых настолько богаты и влиятельны, что могут позволить себе не считаться с правителем. Это ослабляет центральную власть и может привести к распаду государства, ведь всегда лучше быть полностью самостоятельным правителем, чем подчиняться ильхану, хотя бы и номинально.

Налоговая система тоже была упорядочена, без этого никак. Прежде размер взимаемых налогов определяли сборщики, бравшие больше, чем следовало, на основании каких-либо надуманных предлогов. Случалось и так, что один и тот же платеж взимался дважды – один раз натурой и другой раз деньгами. Газан-хан приказал собирать налоги только в установленное время и в установленном размере. Форма взимания налога – деньгами или натурой – тоже устанавливалась свыше и была единой для всей страны. Налоговые списки, в которых было расписано, кому сколько платить, вывешивались для всеобщего обозрения. Если прежде недобросовестные сборщики налогов, утаивавшие от казны часть собранного, наказывались отстранением, то теперь вместе с должностью они рисковали лишиться и самой жизни. Разумеется, злоупотребления не были полностью искоренены, но количество их уменьшилось и приток денег в казну существенно возрос. Важным нововведением стало лишение местных властей права сбора налогов – отныне они собирались централизованно, чиновниками, которых назначал диван.

Власть должна быть не только разумной, но и сильной. В рамках военной реформы Газан-хан создал воинские формирования, подчиненные напрямую ему. Численность таких войск составляла десятую часть иранзаминской армии, и этого ильхану было вполне достаточно для того, чтобы уверенно восседать на престоле. «Уже несколько лет между потомками Джучи, Чагатая и Угедея, являющимися двоюродными братьями государя ислама… происходит борьба и распря, – пишет Рашид ад-Дин. – Войска их, постоянно грабя обозы друг друга, уводили в полон детей друг друга и продавали их торговцам. Многие же продавали своих детей по бедности. Государь ислама… от этого обстоятельства пришел в негодование и сказал: “Поскольку монгольские роды по большей части происходят от великих эмиров, которые усердно служили в пору Чингиз-хана, а в настоящее время потомки эмиров находятся в почете у каана и других государей, то как можно, чтобы их родственников продавали в рабство тазикам [таджикам] или большая часть их впадала в нищенство. Для соблюдения прав этих людей и для защиты [их] чести необходимо устранить эти обстоятельства, потому что иначе величие и внушительность монгольского войска, достигшие выси небесной, будут разбиты, и в глазах тазиков оно [войско] станет ничтожным, и большую часть их [воинов] уведут во вражеские страны”. По этой причине [Газан-хан] повелел: “Сколько бы ни приводили от монголов молодых людей, [всех] покупали бы для государевой службы и давали бы за них наличными деньгами, дабы в итоге получилась слава и награда…” В последние два года он купил многих… Собралось около десяти тысяч человек. По заведенному правилу, сколько ни приводят [молодых людей], всех покупают, чтобы получился целый туман с лишком, и все… служат неотлучно. Ни в какие времена не было войск столь оснащенных и стройных, как в настоящую пору».

В начале своего правления Газан-хан избавился от некоторых эмиров, представлявших для него опасность, но и после кто-нибудь да причинял ильхану беспокойство. Наиболее показательной стала расправа Газан-хана с упоминавшимся выше мятежным эмиром Новрузом.

Прощение и возможность вернуться в ильханат Новруз получил в обмен на обещание привести Газана к власти, обеспечив ему победу над Байду-ханом. Новруз хорошо постарался, и в награду Газан-хан сделал его наибом[143], а также дал высокие должности его братьям Лагзи и Хаджи. «Дело Новруза достигло высшей точки величия… – пишет Рашид ад-Дин. – Садр-ад-дин Зенджани, который недавно сделался визирем, постоянно выжидал удобного случая, чтобы совсем расстроить дела Новруза. Причиной тому было то, что в начале дела, когда он ожидал должности визиря, Новруз назначил своим наибом Дестджердани. С тех пор он стал его противником и врагом, потому что для него не осталось дела. В этом происшествии он и его брат Кутб-ад-дин нашли удобный случай. Проявив чудеса хитроумия, они написали эмирам Мисра [Египта] и Сирии от имени Новруза шесть писем такого содержания: “Государь-де, слава богу, его милостью мусульманин, однако когда я хочу укрепить веру в ислам, эмиры препятствуют. Я надеюсь, что мы в согласии друг с другом подымемся их отразить, дабы [это] было одобрено божеским законом и разумом. Я сам написал братьям Легзи и Хаджи, что ежели они могут до нашего сговора уладить [дело], то пусть сделают, а нет, так мы сами сделаем. Завоевав Иранские владения, я препоручу их вам”».

Будучи ярым приверженцем ислама, Новруз приказал перестроить в мечети или разрушить все буддийские и христианские храмы, находившиеся на территории ильханата, а также организовал строительство новых мечетей и медресе. С противодействием монгольской знати он справлялся легко, тем более что монголы особо и не сопротивлялись, так что отражать было нечего. Новруз вряд ли помышлял о государственном перевороте, поскольку его положение и без того было настолько высоким, что лучшего и желать нельзя, особенно с учетом того, что один из его братьев ведал финансами ильханата, а другой был правой рукой ильхана в диване. Для Новруза игра в заговор явно не стоила свеч.

Но вот у Газан-хана, всячески заботившегося об укреплении своей власти, непременно должно было возникнуть желание избавиться от чересчур могущественного новрузовского клана. Новруз действительно состоял в переписке с Аль-Мансуром Ладжином, высокопоставленным мамлюкским чиновником, который в 1297 году, после свержения своего предшественника, стал султаном. На этом фундаменте и было выстроено обвинение, инициатором которого вполне мог стать сам Газан-хан. По понятным причинам Рашид ад-Дин представляет случившееся с Новрузом как козни сановников, но при этом подчеркивает невиновность эмира: «Сколько его ни допрашивали, он не отвечал, ибо сознавал, что за ним никакой вины нет».

В мае 1297 года началось истребление родственников и приближенных Новруза (Рашид ад-Дин перечисляет многих по именам). Потерпев два крупных поражения от зятя ильхана Кутлуг-шаха, Новруз укрылся в Герате у малика Фахр ад-Дина. «Хаджи Рамазан [личный секретарь Новруза] тайком сказал Новрузу: “Лучше-де нам схватить Фахр-ад-дина и заковать с тем, чтобы под конец дела, ежели мы одолеем, отпустить его, одарив почетным халатом и обласкав. А не то ведь они [враги] его знают. Нам бы лишь соблюсти условия бдительности и осторожности”, – пишет Рашид ад-Дин. – Новруз с этими словами не согласился. Один сеистанский[144] серхенг [полковник] украдкой подслушал [их]. Он тотчас же пошел и известил мелика [малика]. Мелик испугался, держал совет с городскими садрами [главными чиновниками] и вельможами и сказал: “В конце концов войско Гаэан-хана возьмет этот город и уведет в полон наших жен и детей, и долголетний род [наш] падет. Новруз дал клятву Газан-хану, что никогда не будет противиться, но поступил [вопреки клятве]. Лучше нам предупредить [такой конец], захватить его коварством и хитростью и изъявить покорность и послушание. Возьмем от эмира Кутлуг-шаха грамоту о пощаде и тогда его [Новруза] выдадим”. Горожане сказали: “Мнение-де мелика превыше [других], что он признает за верное, то пусть и повелевает”. Мелик после приведения в исполнение этого предварительного дела пошел к Новрузу и сказал: “Гератские и гурские воины в бою проявляют слабость. Чтобы помочь делу, ты пришли на каждые десять человек их по два своих воина, дабы они побуждали их к битве и не допускали нерадивости”. Новруз, согласно его словам, распределил и разбросал весь свой отряд между теми людьми и остался в крепости один. Мелик сказал воинам, чтобы они всех нукеров Новруза схватили и связали, а сам с несколькими гурскими храбрецами поднялся в цитадель, схватил Новруза, крепко связал и сказал: “Приказ таков, чтобы мы тебя выдали эмиру Кутлуг-шаху”».

Этот фрагмент «Сборника летописей» в первую очередь интересен тем, что дает представление о самостоятельности наместников ильханата. Казалось бы – если посланец ильхана требует выдать преступника, то о каком сопротивлении или о каких проволочках может идти речь? Но нет же – малик собирает на совет гератскую знать и обсуждает, как нужно поступить в данной ситуации.

Получив Новруза, Кутлуг-шах приказал сломать ему хребет, а затем отправил голову «мятежника» ильхану, который приказал выставить ее на всеобщее обозрение в Багдаде, зимней столице государства.

Укрепив свою власть расправой с Новрузом и его кланом, Газан-хан в 1299 году предпринял поход в Сирию при поддержке своего вассала короля Киликийской Армении[145] Хетума II. Ильхану удалось взять под свой контроль всю Сирию, но необходимость отражения очередного нападения чагатаидов вынудила его спешно перебросить основные силы к восточным границам государства. В результате мамлюки без сражений вернули себе отнятые у них сирийские земли. В сентябре 1300 и в начале 1303 года состоялись последующие походы, но они оказались еще менее удачными, чем первый. Четвертого похода не было, поскольку в мае 1304 года тридцатидвухлетний Газан-хан скончался. Он болел с осени прошлого года. Рашид ад-Дин пишет о воспалении глаз, о том, как китайские врачи делали Газан-хану прижигание тела, и о том, что ильхана мучила слабость. К весне 1304 состояние ильхана вроде бы улучшилось, но вскоре болезнь снова дала о себе знать и прогрессировала…

В отличие от многих Чингизидов Газан-хан был высокообразованным человеком. «В кружках и собраниях, куда являлись разных разрядов люди из ученых и мудрецов, все поражались вопросам, которые он задавал, – пишет Рашид ад-Дин. – Хотя он говорил на монгольский лад, так что не всякий его скоро понимал, однако, когда неоднократно повторяли и поясняли, некоторым становилось ясно, но многие не могли найтись… Из различных языков ему приписывают свой монгольский, арабский, персидский, индийский, кашмирский, тибетский, китайский и франкский и прочие языки, из которых он знает кое-что. Он знает наперечет повадки, обычаи и порядок султанов и меликов древних и следовавших за ними… Он весьма подробно знает летопись монголов… Историю царей иранских, турецких, индийских, кашмирских, китайских и других народов он преимущественно знает в различной их последовательности… Нет такого ремесла ювелирного, кузнечного, столярного, живописи, литейного, токарного и прочих, которым бы он не владел лучше всех мастеров… Что касается мастерства алхимии, которое является самым трудным из всех мастерств, то он им сильно увлекся и в короткий срок ознакомился с его содержанием… Он сказал: “Я не ради того учусь, чтобы делать золото и серебро, ибо знаю, что это невозможно, но я желаю познать те тонкие и чистые мастерства, которые в этом заключаются”… Он знаком со всеми лекарствами и знает свойства большей части [их]… В настоящее время из всех знатоков лекарственных растений и врачей никто так [хорошо] не распознает, как он». Комплиментарные преувеличения можно отбросить – вряд ли Газан-хан мог овладеть всеми ремеслами, да еще и в совершенстве, но в целом ясно, что он был одаренным, выдающимся человеком.

Своим преемником Газан-хан назначил двадцатичетырехлетнего младшего (единокровного) брата Олджейту, третьего сына Аргун-хана. Олджейту-хан продолжал реформы, начатые Газаном, и построил в северо-западной части Ирана город Сольтание – новую летнюю столицу государства, пришедшую на смену Тебризу. Подобно прочим представителям знати в 1295 году Олджейту принял ислам суннитского толка, но позднее он стал приверженцем шиизма и даже попытался сделать шиизм государственной религией, но потерпел на этом поприще неудачу. Олджейту продолжил бороться с мамлюками и, по примеру своих предшественников, пытался привлечь в союзники европейских государей, однако нисколько во всем этом не преуспел. Попытка завоевания Сирии, предпринятая осенью 1312 года, тоже не увенчалась успехом. Единственным территориальным приобретением ильхана Олджейту стало завоевание Гиляна, небольшого царства на юго-западном побережье Каспийского моря. Но и это приобретение было условным, поскольку гилянцы признали власть ильхана лишь номинально. Короче говоря, Олджейту был из тех, кто не приумножил, но хотя бы сохранил полученное.

Олджейту скончался в декабре 1316 года в возрасте тридцати восьми лет (долгожительство не было присуще ильханам). Преемником ильхана стал его девятилетний сын Абу Саид Бахадур, последний из династии Хулагуидов. Вообще-то потомки Хулагу сидели на престоле до 1344 года, но они были «ширмами», прикрытием для глав могущественных кланов, которые на деле правили государством. Ситуация напоминала Японию времен сёгуната[146], когда военные диктаторы правили от имени императора. Японская императорская династия ведет свое начало от богини Аматэрасу, а ильханы были потомками Чингисхана, который величием не уступал богам. Сторонний человек, не бывший потомком великого завоевателя, не смог бы долго усидеть на ильханском престоле, поскольку власть его выглядела бы нелегитимной. Точно так же не мог стать императором японец, род которого происходил не от богини Аматэрасу. Японский императорский дом существует и поныне, а вот об ильханах осталась только память…

Последний самостоятельный правитель Иранзамина начинал свое правление в качестве «ширмы» при могущественном эмире монгольского племени сулдуз Чобане. Чобан был потомком Чилауна, сына Сорган-Ширы, который укрыл Тэмуджина-Чингисхана после побега из тайчиутского плена. В правление Олджейту-хана Чобан достиг высших высот – стал эмиром улуса (эта должность соответствовала ордынскому беклярбеку) и получил в жены одну из дочерей правителя. Олджейту дал в наставники Абу Саиду эмира Севинджа ибн Шиши, но тот скончался в 1318 году, и опекуном юного ильхана стал Чобан. Не исключено, что Чобан помог Севинджу ибн Шиши покинуть наш бренный мир, поскольку известно, что эти сановники враждовали между собой.

К слову будь сказано, именно стараниями эмира Чобана лишился своего высокого положения, а заодно и жизни, Рашид ад-Дин – эмир убирал со своего пути всех, кто казался ему опасным. За какие-то два-три года результаты реформ Газан-хана были сведены на нет – порядка в стране не стало, чиновники творили произвол, эмиры своевольничали, беря пример с сыновей Чобана, казна опустела, и, как это часто бывает, к политико-экономическим проблемам добавились стихийные бедствия. В 1318–1320 годах случилась засуха, за ней пришла саранча, а в 1320 году значительная часть посевов была уничтожена градом. Но и это еще не все. В начале 1319 года в Восточное Закавказье снова вторглось золотоордынское войско – Узбек-хан решил воспользоваться моментом для того, чтобы поставить точку в давнем споре. На сей раз ордынцы действовали не только мечом, но и активно привлекали на свою сторону закавказскую знать при помощи подкупа и посулов. Пришлось не только отражать нападение, но и подавлять восстание. Порядок был восстановлен с большим трудом.

О характере Чобана можно составить представление хотя бы по истории с влиятельным эмиром Курумиши, который не прибыл вовремя к месту сражения с ордынскими войсками. Провинившегося представителя знати можно наказать по-разному, вплоть до лишения жизни, но для Курумиши Чобан избрал такой унизительный способ, как битье палками, обычно применявшийся только к простолюдинам. Оскорбленный Курумиши поднял восстание, поддержанное еще одним вельможей, имевшим основания ненавидеть Чобана. Это восстание тоже было подавлено, но суть не в его подавлении, а в том, что восстание вообще не стоило провоцировать – лучше казнить знатного человека приличествующим его положению способом, чем унижать посредством публичной экзекуции. Эмир Чобан был могущественен, самонадеян и заносчив, но при этом не очень-то умен.

В сентябре 1319 года Чобан упрочил свое положение, взяв в жены сестру Абу Саида Сати-бек, и вскоре государство было фактически разделено между членами семьи эмира. Своих сыновей Чобан сделал наместниками провинций. Один из сыновей, по имени Тимурташ (также известный как Дамир-таш), бывший наместником в Малой Азии, в 1322 году попытался обрести самостоятельность, начал чеканить монету со своим именем и попытался заключить союз с мамлюками против ильхана. Газан-хану этого было бы достаточно для того, чтобы извести под корень весь род Чобана, но семнадцатилетнему Абу Саиду было далеко до своего дяди. Ильхан позволил Чобану разыграть спектакль с покорением неразумного сына, который предстал перед очами правителя только для того, чтобы получить полное помилование с восстановлением в прежних правах. «Дамир-Таш находился в Руме, где он захватил несколько крепостей и совершил набег на тюрков [из рода] караман, – пишет в “Истории Шейха Увейса” аль-Ахари. – Когда его могущество в Руме возросло и он захватил там крепости, то поднял мятеж и стал чеканить свое имя по кромке дирхемов Абу Са’ида. Эмир Чобан, узнав об этом, тотчас же отправился и привез Дамир-Таша из Рума к Абу Са’иду и сказал: “Он – виновен, казни его!”. Султан [простил его] и возвратил отцу». Аль-Ахари среди историков считается автором, заслуживающим доверия, вряд ли бы он стал вставлять в свою хронику то, чего не было в действительности. Но все равно в сказанное верится с трудом, ведь обычно самовольная чеканка своего имени на монетах считалась открытым мятежом и наказывалась предельно строго. Уже по одной этой истории можно сделать выводы не только о могуществе клана Чобана, но и о состоянии дел в ильханате, который с таким старанием укреплял Газан-хан.

«В везирате могущество эмира Чобана достигло небес, – продолжает аль-Ахари. – Дамир-Таш направился в Рум и захватил его; шейх Махмуд захватил Грузию; Хасан владел Хорасаном, Талыш, сын Хасана, владел эмиратами Фарс и Керман. Димашк-ходжа превратил Азербайджан и оба Ирака в свою личную собственность[147]. Абу Саид только назывался падишахом и до такой степени был лишен всего, что наибы эмира Димашк-ходжи говорили: “Абу Саид ничего не имеет на своем обеденном столе”. [Димашк] на это отвечал, что ему достаточно ежедневно двух куриц… Эмир Димашк-ходжа властвовал в ставке над всем миром. Но подобно тому, как каждое совершенство имеет свой конец и каждое богатство – свое бремя, положение его изменилось и дела испортились. А если дело подошло к концу, то видны его недостатки».

Согласно дошедшим до нас сведениям, Димашк-ходжа, постоянно находившийся в Тебризе, обнаглел настолько, что покусился на гарем ильхана, и этого двадцатидвухлетний Абу Саид уже не мог стерпеть. Но, скорее всего, все было немного иначе – к двадцати двум годам Абу Саид почувствовал себя настолько уверенно, что решил покончить с кланом Чобана и для начала избрал такой веский повод, как обвинение Димашк-ходжи в покушении на собственный гарем, за которое без вариантов полагалась смертная казнь.

«Когда известие об этом [о смерти Димашк-ходжи] дошло до Чобана, он собрал войско и пошел на Саве,[148] – пишет аль-Ахари. – Султан Абу Саид собрал войско в Султании. Даулат-шах, сын Алгу, был в Курдистане и присоединился к султану вместе с другими эмирами туманов и тысяч; [они] направились в Абхар[149]. Когда эмир Чобан узнал, что султан прибыл сражаться, он сказал: “Я обещал не поднимать меча против трона Хулагу-хана”. Он отправил Никруза, сына Нурина, с посланием [султану]. Когда тот прибыл на место назначения, то уже не вернулся. Один за другим прибыли эмиры и присоединились к его величеству. Сбежал даже хаджи Али, его собственный слуга. Эмир Чобан ушел в Хорасан, но опять вернулся. Султан послал в погоню за ним хаджи Тагая с несколькими эмирами тысяч… Говорят, когда дела эмира Чобана ухудшились, он со своими детьми и несколькими нукерами, бывшими с ним, сел на быстроногих верблюдов и бежал, пока не достиг границ Мазандарана. Там они решили отправиться в Герат к малику Насир ад-Дину [Фахр ад-Дину]. Хасан сказал [отцу]: “Он хитрый человек. Вы знаете, что его отец сделал с Новрузом. Когда Новруз скрывался у него, он схватил его и выдал, чтобы [его] казнили. Нежелательно идти к нему!”. Эмир Чобан сказал: “У нас с ним согласие, он присягнул мне, и мы дружим с ним с детства, мы вынуждены идти к нему”. Хасан долго его уговаривал, [но] эмир Чобан не послушался и повернул к Герату. Хасан со своим сыном Талышем покинул отца. Эмир Чобан с Джилав-ханом, Куштаем, Кара Никпаем направился в крепость Герат. Малик Насир ад-Дин убил их. Хасан и Талыш через Хорезм направились к Узбек-хану и там были убиты. Далу Газан схватил шейха Махмуда в Аладаге, привез в Табриз [Тавриз], где его предал смерти шихна [начальник гарнизона] Табриза Таваккул.

Дамир-Таш направился в Египет к Насиру. Султан Египта заключил его в тюрьму [и держал там], пока султан Абу Саид не послал Занбура, чтобы тот привез его. Насир забеспокоился и убил его… Абу Саид обрел всю полноту власти».

Обретя всю полноту власти, Абу Саид назначил визирем Гийаса ад-Дина Мухаммада (сына Рашида ад-Дина), а эмиром улуса сделал Шейха Хасана, также известного как Хасан Бузург («Большой Хасан»). Такое прозвище было дано ему для того, чтобы отличать от тезки, сына эмира Чобана, которого звали Хасаном Кучуком («Маленьким Хасаном»). Можно сказать, что, избавившись от одной змеи, Абу Саид приблизил к себе другую, ведь Хасан Бузург, происходивший из племени джалаир, основал династию Джалаиридов, которая правила в Западном Иране и Восточной Месопотамии до тридцатых годов XV века. Надо отметить, что взаимоотношения между Абу Саидом и Хасаном складывались причудливо. Многие историки считают, что эмирская должность была дана Хасану в качестве компенсации за его жену Багдад-хатун (кстати говоря – дочь Чобана), в которую был влюблен Абу Саид. Пробыв эмиром три года, Хасан был обвинен в намерении убить ильхана, а Багдад-хатун выставили его сообщницей. Можно предположить, что Абу Саид пресытился ласками Багдад-хатун и таким образом решил отдалить от себя ее (не удалить, а именно отдалить, поскольку Багдад-хатун осталась в гареме), а заодно и сместить Хасана. На такие мысли наталкивает мягкость наказания «заговорщика» и скорое его прощение – Хасан на год отправился в ссылку, а затем стал наместником Рума, так назывались владения ильханов в Малой Азии, прежде принадлежавшие Византии.

Ибн Баттута, общавшийся с Абу Саидом во время своего первого путешествия в государство Хулагуидов, отзывался о нем как о прекрасном человеке и мудром правителе. Ильхан сочинял стихи, занимался музыкой, любил беседовать с мудрецами, короче говоря, был весьма образованным человеком. Важным внешнеполитическим успехом Абу Саида стало подписание в 1323 году мирного договора с мамлюкским султаном Ан-Насиром Мухаммедом I. Договор принес ильханату долгожданный мир на южных рубежах и вдобавок лишил правителей Золотой Орды союзников в борьбе с Ильханатом. Установлению спокойствия на восточной границе способствовало налаживание отношений с Делийским султанатом, основанным тюрком Кутб ад-дин Айбаком в 1206 году[150].

Самостоятельное правление ильхана Абу Саида длилось около восьми лет. В конце ноября 1335 года тридцатилетний Абу Саид скончался в Карабахе во время похода против Узбек-хана, в очередной раз вторгшегося в Закавказье. Аль-Ахари сообщает, что ильхан перед смертью «проболел несколько дней».

Сыновей у Абу Саида не было, так пресеклась старшая ветвь Хулагуидов. Преемником Абу Саида стал Арпа-хан, потомок брата Хулагу Ариг-буги (это имя в ту пору было распространенным среди Чингизидов). Багдад-хатун была казнена по обвинению в отравлении Абу Саида, но у историков ее виновность вызывает сомнения.

Ильхан Абу Саид стал не только последним самостоятельным правителем Иранзамина, но и последним ильханом, власть которого признавалась на всей территории государства. Абу Саид не оставил наследников и сторонников. Арпа-хана привела к власти придворная группировка, возглавляемая визирем Гийасом ад-Дином, который стремился продолжить дело, начатое Газан-ханом и подхваченное Рашид ад-Дином. Предводители кочевых племен, главой которых был эмир племени ойрат Али-падшах, стремилась усадить на престол внука Байду-хана Мусу… Дальше, пожалуй, можно и не продолжать, поскольку марионеточные правители-хулагуиды не играли никакой роли в истории. Последней из таких марионеток стал Изз ад-Дин Джахан Тимур-хан, служивший «ширмой» для клана Джалаиридов с 1338 по 1344 год.

В целом же после распада ильханата расклад был таким. К северу от владений Джалаиридов правили Чобаниды, получившие самостоятельность в 1338 году. В Фарсе[151], колыбели иранской государственности, на полвека утвердились потомки наместника Махмуд-шаха Инджу… Но все это – другая история, не имеющая отношения к династии Чингизидов. Все проходит, и это тоже прошло, а нам нужно вернуться в XIII век для того, чтобы уделить внимание сыну Толуя Хубилаю и его потомкам.

Если сценаристу захочется подчеркнуть образованность своего героя, то он может вложить в его уста начало поэмы Сэмюэля Кольриджа[152] «Кубла Хан, или Видение во сне»: «В стране Ксанад благословенной дворец построил Кубла Хан»[153]. Когда в четвертом сезоне «Фарго» Доктор Сенатор цитирует Кольриджа, то сразу становится ясно, что перед нами человек, получивший классическое образование, а не просто какой-то рядовой советник мафиозного клана из Канзас-Сити.

Хубилай-хан стал единственным из Чингизидов, удостоившимся места в английской классической поэзии. Благословенная страна Ксанад – это легендарное место в Западной Азии, которое европейцы считали аналогом рая, но по созвучию в ней угадывается город Шанду (дословно – «Верхняя столица»), в котором находилась летняя резиденция Хубилай-хана. Сейчас от Шанду и ханского дворца остались лишь руины, точнее – остатки руин, но во второй половине XIII века жизнь здесь била ключом…

Но давайте начнем с самого начала. Будущий великий хан Хубилай, основатель монгольского государства Юань на севере Китая, родился в сентябре 1215 года, когда его дед Чингисхан был занят завоеванием Средней Азии и чжурчжэньского государства Цзинь. «Кубилай-каан – четвертый сын Тулуй-хана, он появился на свет от Соркуктани-беги… – пишет Рашид ад-Дин. – Кубилай-каан имел много жен и наложниц. Всех старше была Чабун-хатун, дочь Ильчи-нойона из рода государей кунгират; она была очень красива и одарена прелестями и была им любима… Кубилай-каан имел двенадцать достойных сыновей. И подобно тому, как четыре столпа Чингиз-хана, которые родились от его старшей жены Бортэ-фуджин, пользовались большим почетом, [так и] из этих двенадцати влиятельнее были те четверо, матерью которых была Чабун-хатун». Из этих четырех наиболее влиятельных сыновей Хубилая для нашей истории имеет значение второй сын Чинким, сын которого Тэмур наследовал власть после своего деда (об этом будет сказано в свое время).

Став в 1251 году великим ханом монголов, Менгу отдал своему младшему брату Хубилаю завоеванные территории Северного Китая и сподвиг его на дальнейшие завоевания. Направления, на которых действовали младшие братья великого хана Хубилай и Хулагу были наиболее перспективными в смысле завоеваний (о продолжении экспансии в Западную Европу монголы после похода 1236–1242 годов больше не задумывались). Можно предположить, что Менгу-хан изначально готовил в преемники Хубилая, потому-то и оставил его ближе к себе. Курултай курултаем, но до него кандидату в великие ханы нужно было провести большую подготовку среди монгольской знати, и в этом смысле близость к столице и Монголии имела большое значение. Собственно, все успехи Ариг-Буги, младшего сына Толуя и конкурента Хубилая в борьбе за ханский престол, были обусловлены тем, что пока старшие братья воевали, находившийся в Монголии Ариг-Буга стремился стать как можно более популярным среди нойонов. Чингисхан оставил потомкам хорошо работающую модель поведения. Будь справедлив, будь щедр, возвеличивай достойных – и к тебе потянутся люди.

Поначалу позиции Ариг-Буги были настолько сильны, что его поддержали взрослые сыновья Менгу-хана, которые и сами могли бы претендовать на престол. «Когда Ариг-Бука пожелал в сердце своем стать кааном и возмутился против [своего] старшего брата Кубилай-каана, он оказывал помощь и поддержку сыновьям Менгу-каана Асутаю, Урунгташу, их детям и свойственникам», – пишет Рашид ад-Дин, который вообще очень подробно описывает историю борьбы двух братьев, и желающие могут обратиться к «Сборнику летописей» за дополнительными сведениями. А нам важно обратить внимание на одно обстоятельство, о котором уже говорилось выше, – на то, что в мае 1260 года Хубилай был провозглашен великим ханом на курултае, в нарушение традиций созванном за пределами Монголии – на юге Китая. Поспешный созыв, с несоблюдением обычаев, не очень-то представительного курултая, на котором отсутствовали многие представители монгольской знати, свидетельствует о том, что Хубилай стремился как можно скорее (и хотя бы отчасти) легитимизировать свою власть, поскольку не был уверен в победе. Мятежи часто «выдыхаются» – оценив расклад сил, сторонники более слабого соперника уходят от него к сильному, но в данном случае борьба между двумя великим ханами растянулась на целых пять лет. Хубилай победил благодаря удачному расположению его сил и верно избранной стратегии – он всячески стремился отрезать соперника от источников продовольствия. Сторонников Ариг-Буги гнали в лагерь Хубилая не столько политические соображения, сколько банальный голод (разумеется, сами нойоны редко когда голодали, речь идет о воинах и их лошадях).

История со сдачей Ариг-Буги тоже весьма показательна. Он предался в руки Хубилая весной 1264 года, оставшись практически без сторонников. Ариг-Буга был не просто мятежником, а поднятым на белом войлоке великим ханом, так что Хубилаю полагалось сломать брату хребет, дабы вопрос с престолонаследием был бы закрыт окончательно. Но что делает Хубилай, человек умный, предусмотрительный и осторожный? Он прощает Ариг-Бугу и оставляет его на свободе. Рашид ад-Дин весьма трогательно описывает сцену примирения братьев: «Когда эмиры и войско отвернулись от Ариг-Буки… то он оказался в безвыходном положении и ввиду [своего] бессилия по необходимости пустился в путь к каану… Когда он прибыл в резиденцию каана, последовал приказ собрать много войск; [каан] приказал ему явиться на прием… Каан взглянул на него [Ариг-Бугу] и пробудил в нем родовую честь и братские чувства. Ариг-Бука заплакал, у каана также навернулись слезы на глаза. Он вытер [их] и спросил: “Дорогой братец, кто был прав в этом споре и распре – мы или вы?”. Тот ответил: “Тогда – мы, а теперь – вы”. При этом присутствовал Чингкур, гонец, прибывший от Хулагу-хана. Когда он вернулся, то описал этот случай. Хулагу-хан [послал] передать каану: “Как это совместить с ясой, что он разрешает устраивать таким способом прием [членов] нашего дома и позорить наших родичей?”. Каан одобрил эти слова и послал ответ: “Хулагу прав, – я поступил невежливо”. И после этого он в течение целого года не допускал к себе Ариг-Буку». То есть Ариг-Буга попал в опалу только по настоянию Хулагу…

Сторонников Хубилая не удовлетворило столь мягкое отношение к Ариг-Буге и его приближенным. В конечном итоге Хубилай казнил десять наиболее близких сподвижников Ариг-Буги, а судьбу брата предоставил решать курултаю, который так и так нужно было созывать для окончательной собственной легитимизации. Созыв курултая – дело небыстрое, и Ариг-Буга до суда не дожил. Он умер в начале 1266 года после болезни, детали которой остались неизвестными.

Почему Хубилай так «нянчился» с братом? Логика подсказывает единственно верное объяснение – великий хан избегал резких действий по отношению к брату, потому что опасался бунта монгольской знати, среди которой у Ариг-Буги осталось много тайных сторонников.

Окончательно утвердившись на престоле, Хубилай занялся завоеванием китайских земель. Великий хан монголов прекрасно понимал, что его власть над всем государством эфемерна, если не сказать – условна. Реальной властью Хубилай-хан мог пользоваться только на тех территориях, которые находились под его прямым контролем.

Чжурчжэньское государство Цзинь, находившееся на северо-востоке Китая, пало под натиском монголов в 1234 году. Семью годами ранее монголы подчинили себе остатки тангутского государства Си Ся и теперь настал черед лежавшей к югу империи Сун, основанной в 960 году военачальником Чжао Куанъинем. Империя Сун была развитым и сильным государством, которое нельзя было надеяться покорить «с наскоку», как часто делали монголы, – здесь требовалось действовать не только силой, но и всеми способами убеждения. «Область Хитая [Китая] – крайне обширная, большая и полностью заселенная страна, – сообщает Рашид ад-Дин. – Заслуживающие доверия повествователи рассказывают, что ни в одном государстве из всего обитаемого мира нет [стольких] населенных мест и такого множества людей, как там».

Если Чингисхан «награждал» изменников смертью, считая, что большего они не заслуживают, то Хубилай-хан всячески приветствовал переход сунских военачальников и чиновников на его сторону и щедро награждал перебежчиков (разумеется – знатных). Даже те, кто сдавался вынужденно, во время сражения, мог рассчитывать на прощение. «Сильный и милостивый силен вдвойне», – гласит старая китайская пословица. Тем не менее покорение Сун заняло у Хубилая более десяти лет, если начинать отсчет с 1268 года, в котором монголы осадили крупный город Сянъян, служивший «ключом» к внутренним сунским землям.

В 1271 году Хубилай-хан провозгласил основание государства Юань, столицей которого стал город Ханбалык, ныне известный как Пекин. Провозглашение было сделано в традиционном китайском стиле, управление государством велось по усовершенствованной китайской модели и находилось государство большей частью на китайских землях, так что Юань нередко называют не монгольским государством, а китайским государством с династией некитайского происхождения. Кстати говоря, название «Юань» переводится (в данном случае) как «Первозданное». Юань и в самом деле было первозданным государством монголов, настоящим, то есть классическим государством, а не конгломератом завоеванных территорий.

К 1280 году вся сунская территория оказалась под властью Хубилая, который, приняв титул императора Юань, оставил за собой и титул великого хана монголов, который номинально носили его преемники. Император Ши-цзу[154] (такое посмертное храмовое имя получил Хубилай) вошел в историю как мудрый правитель и умелый реформатор. Собственно, все столетнее существование империи Юань было обусловлено действиями Хубилая – он создал крепкий фундамент государства, заложил основы, которые его преемники не смогли развить должным образом. Виной всему был чисто монгольский взгляд на управление государством. Образно говоря, монголы стремились пожинать плоды, но не очень-то задумывались об удобрении почвы и прочих факторах, способствующих получению хорошего урожая. У современных финансистов есть правило «без расходов нет доходов». Прежде, чем что-то получить, надо создать благоприятные условия для того, чтобы это «что-то» образовалось. Хубилай понимал, что ради получения прибыли нужно хорошенько потрудиться, а большинство его преемников предпочитало подставлять руки для благ, падающих с неба. Но ведь бесконечно блага падать не будут, разве не так?

Другим фактором, обусловившим скорое падение империи Юань, стала нескончаемая борьба за власть между преемниками Хубилая. Был и еще один фактор – после прекращения завоеваний монголы быстро обленились, утратили ту закалку, которую приобрели в нескончаемых боях, и в целом монгольское войско во второй половине XIV века было совсем не тем, что в середине XIII века. Но об этом – после, а пока что речь идет о Хубилай-хане. К слову заметим, что Хубилай был образованным человеком. Китайским языком он овладел настолько, что писал на нем стихи, иначе говоря – знал его в совершенстве, а для монгола это было большим достижением, поскольку китайский язык очень сильно отличается от монгольского и вообще он очень сложен в изучении. Из многих стихотворений Хубилая до нас дошло всего одно, посвященное поднятию на Холм Долголетия близ Летнего дворца в Ханбалыке, но по нему можно составить представление о незаурядном поэтическом даровании автора.

Тонко, не правда ли?

Согласно переписи населения, проведенной в 1290 году, в государстве Юань проживало без малого пятьдесят восемь миллионов человек, и эти данные были неполными, поскольку перепись не охватила тех, кто жил в труднодоступных местах и на лодках (это весьма распространенный образ жизни в Китае). В нашем распоряжении нет точных данных о том, какие доходы давали разные территории, находившиеся под управлением монголов, но можно с уверенностью сказать, что Хубилай отхватил себе самый прибыльный, самый лакомый кусок.

Личная жизнь Хубилая была полна трагичных утрат. В 1281 году хан-император потерял свою любимую жену Чабун-хатун, отцом которой был прославленный Алчи-нойон из рода кунгират, один из ближайших сподвижников Чингисхана. Шестью годами позже умер сын хана от Чабун-хатун Чинким, он же – Чжэнь-цзинь, которого Хубилай в 1273 году объявил своим преемником. Утрата любимой жены и любимого сына сильно подкосила Хубилая, который начал искать утешение в чревоугодии и пьянстве. К слову будь сказано, причиной смерти сорокатрехлетнего Чинкима в хронике «Юань-ши» («История [династии] Юань») названо чрезмерное пристрастие к алкогольным напиткам.

В религиозных вопросах Хубилай следовал установлениям Чингисхана, который демонстрировал уважительное отношение ко всем религиям и их служителям. В Юаньском государстве царило религиозное равноправие. Сам Хубилай-хан проявлял интерес к христианству, буддизму и учению Конфуция[155], а также не оставлял своим вниманием ислам. Примечательно, что и мусульмане, и буддисты, и христиане считали Хубилай-хана своим покровителем. Что же касается приверженцев китайской конфуцианской традиции, то они были довольны тем уважением, которое оказывал им хан-император, в глубине души остававшийся тенгрианцем. Если сравнивать, то в политическом смысле Хубилаю наиболее импонировал буддизм, простой в понимании, многогранный (каждый мог найти что-то близкое для себя) и неимоверно побуждающий к духовному росту – в какой еще мировой религии работа над собой может сделать человека божеством? Что же касается ислама, то правителями восьми из двенадцати провинций, на которые делилось государство Юань, были мусульмане.

«Начну повесть о всех великих делах и великих диковинах ныне царствующего великого хана Кублая [Хубилая], по-нашему “великого государя”, – пишет в своей “Книге о разнообразии мира” Марко Поло. – И воистину он зовется так; да знает всякий, от времен Адама, нашего предка, и доныне не было более могущественного человека, и ни у кого в свете не было стольких подвластных народов, столько земель и таких богатств… Великий государь царей Кублай-хан с виду вот каков: росту хорошего, не мал и не велик, среднего роста; толст в меру и сложен хорошо; лицом бел и, как роза, румян; глаза черные, славные, и нос хорош, как следует. Законных жен у него четыре, и старший сын от них станет по смерти великого хана царствовать в империи; называются они императрицами и каждая по-своему; у каждой свой двор, и у каждой по триста красивых, славных девок. Слуг у них много, евнухов и всяких других, и служанок; у каждой жены при дворе до десяти тысяч человек»[156]. Марко Поло любил преувеличить, этого у него не отнять, но в данном случае для нас важнее не точное соответствие реальности, а общее впечатление, сложившееся стараниями путешественника в Западной Европе о Хубилай-хане, построившем дворец в «стране Ксанад благословенной». Это впечатление способствовало установлению связей между двумя весьма отдаленными частями света, не только торговых, но и политических.

К числу явных неудач Хубилая следует отнести две попытки покорения Японских островов, предпринятые в 1274 и 1281 годах. Оба раза сильные штормы топили юаньские корабли. Совпадение? Возможно, что и так, но японцы верят в божественное предопределение, которое уберегло их от монгольского нашествия. Два раза – это уже система, третьей попытки ни Хубилай, ни его преемники не предпринимали, несмотря на то что японцы нанесли два тягчайших оскорбления хану-императору в 1275 и 1279 годах, казнив его послов за проявление неуважения к императорскому дому (проявлением неуважения было требование покориться). В целом же власть юаньского императора распространялась не только на собственные территории, но и на бо`льшую часть сопредельных, например – на Корейский полуостров.

«Кубилай-каан процарствовал тридцать пять лет и, достигнув восьмидесятитрехлетнего возраста, преставился в… год лошади, соответствующий месяцам 693 года хиджры [2 декабря 1293 – 20 ноября 1294 года], – пишет Рашид ад-Дин. – Тленный мир [Хубилай-хан] оставил своему внуку, каану эпохи, знаменитому государю Тимур-каану».

Здесь Рашид ад-Дин не совсем точен. Преемник Хубилая Тимур-хан, третий сын Чинкима, не был назначен своим дедом. У Тимура был конкурент – его старший брат Гаммала. Участники курултая, выбиравшие нового великого хана-императора, решили отдать предпочтение тому, кто лучше блюдет монгольские традиции и в совершенстве знает установления Чингисхана. В этом конкурсе Тимур одержал победу над братом и стал правителем… Давайте перескажем это более простыми словами – Тимур пользовался большей популярностью среди монгольской знати и потому стал ханом-императором.

«Тимур-каан был большим любителем вина, – пишет Рашид ад-Дин. – И сколько его каан [Хубилай] ни увещевал и ни взыскивал с него – пользы [от этого] не было. [Дошло] до того, что [каан] бил его три раза палками и приставил к нему нескольких охранников, чтобы они не давали ему пить вино. Некий ученый по прозвищу Риза, из Бухары, находился постоянно при нем и претендовал на знание алхимии, белой и черной магии. Фокусами и надувательством он прельстил его сердце и постоянно тайком пил вино с Тимур-кааном, из-за этого каан был на него сердит. И сколько ни старались, не могли отлучить его от Тимур-каана, ибо он был приятным сотоварищем и остроумным собеседником. А так как охранники и соглядатаи мешали [им] пить вино, то Риза научил его ходить в баню и говорить банщику, чтобы тот вместо воды тайком вливал в канал вино, которое шло по трубе в бассейн бани, а они [его] пили. Об этом узнали караульщики и доложили каану. Он приказал насильно разлучить его с Риза, [Ризу] под [каким-то] предлогом послали в город… и по дороге тайно убили. В настоящее время, когда он [Тимур] стал кааном, он добровольно бросил [пить] и пьет редко и мало».

Традиционно в истории правивших в Китае династий кто-то из преемников основателя, обычно сын, внук или правнук, укреплял государство, вознося его организацию на определенную высоту, обеспечивавшую длительное существование. В империи Юань таких преемников не было. Тэмур-хан, также известный под своим посмертным именем Чэн-цзун, а также как Олджейту-хан[157], сумел только сохранить, но не преумножить наследство, полученное от деда. В целом он показал себя хорошим правителем, который умело поддерживал баланс между разными политическими или, скорее, политико-религиозными силами.

Сделав ставку на конфуцианство, которое стало основной религией государства, буддист Тэмур довольно доброжелательно относился к даосизму и другим религиям. Даосизм, учение о пути-дао, имел много общего с буддизмом, но расходился с конфуцианством в коренном постулате. Даосизм предполагал достижение высшей истины-дао посредством отстранения от мира (все известные даосы были отшельниками), а конфуцианство представляло собой сугубо мирскую концепцию, регулирующую поведение человека в обществе и определяющее его отношение к другим людям, общественным институтам и властным структурам. Надо ли объяснять, почему для любого здравомыслящего правителя полностью социализированное конфуцианство было гораздо более привлекательно, нежели «отшельнический» даосизм?

В правление Тэмура были изданы два сборника законов – в 1303 и 1305 годах. Первый сборник назывался «Установление эры Да-дэ»[158] (таков был девиз правления с 1297 по 1307 год), а второй – «Законы и распоряжения периода правления Да-дэ». Отличием этих сборников от традиционных китайских сводов законов было отсутствие единой кодификации – оба они представляли собой несистематизированные собрания законов и указов, подобные чингисхановской «Ясе». Казалось бы – какая разница, ведь законы есть законы, но на самом деле «полноценное», кодифицированное право способствовало укреплению центральной власти, подчеркивало ее легитимность. До определенного момента монгольские правители Китая не осознавали, насколько важное значение имеет для китайцев наличие фундаментального свода законов, охватывающего все сферы человеческой жизни. Такой свод является неотъемлемым атрибутом цивилизованного общества, а руководствоваться неструктурированным набором правил – удел дикарей.

Тэмур-хан известен своим мягким отношением к взиманию налогов и склонностью к раздаче налоговых льгот. Например, по случаю его восшествия на престол жители обеих столиц – Ханбалыка и Шанду на год были освобождены от уплаты налогов. С одной стороны, подобное отношение, при котором правитель не стремится обдирать своих подданных «до последней нитки», можно только приветствоввать, но, с другой стороны, такая «щедрость» отрицательно сказалась на финансах государства, в котором еще при Хубилай-хане были введены бумажные деньги. Бумажные деньги были удобным средством расчетов, но доверие к бумажной валюте сохранялось лишь до тех пор, пока все было хорошо, а при малейших неурядицах-потрясениях оно сразу же улетучивалось. Финансовая система – сложный механизм, и любой сбой (подумаешь, бумажки никто брать не хочет!) может привести к фатальным последствиям. Но тем не менее фатальных сотрясений основ при Тэмур-хане не происходило, поскольку фундамент государства Юань, заложенный Хубилай-ханом, пока еще оставался крепким.

Вместе со сложной китайской системой государственного управления империя Юань получила такую неизлечимую болезнь, как коррупция. В государстве, созданном Чингисханом, управленческий аппарат был предельно простым и действия каждого чиновника были четко прописаны, но и там случались злоупотребления. В государстве Юань эти злоупотребления расцвели махровым цветом и пример подавали монголы, которые продолжали рассматривать другие народы в качестве бесконечного источника различных благ. Многие монголы получали высокие должности только лишь благодаря своему знатному происхождению, не имея никаких деловых качеств. Всю работу тянули на себе помощники из ханьцев[159] или некоторых других народов, например – тибетцев, число которых в государственном аппарате при Тэмур-хане неуклонно росло. Разумеется, многие из таких помощников пользовались тем, что их начальники ничего не смыслят в делах, и творили за их спинами все, что вздумается. Коррупция опасна не только разладом в управлении государством, но и уменьшением притока денег в казну, а также нарастающим отчуждением государственных земель, которые за взятки передавались в частную собственность.

Единственным крупным достижением в период правления Тэмур-хана стало прекращение тридцатилетней войны с Чагатайским ханством, которую начали Хубилай и Кайду. Собственно, никакой заслуги Тэмур-хана в достижении мира не было. Образно говоря, война просто «выдохлась», как выдыхается любой конфликт, в котором ни одна из сторон не может достичь решающих успехов. Способствовала прекращению войны и смерть Хайду, который скончался в конце 1301 года от полученного в сражении ранения. Но проблемы создавал не только Хайду. Ильхан Газан после прихода к власти разорвал все связи с государством Юань на том основании, что правоверному мусульманину негоже подчиняться язычникам. Тэмуру пришлось отправить в Ильханат войско. Война продолжалась около трех лет, после чего Газан-хан предпочел признать старшинство Тэмура, но по большому счету это признание ничего в отношениях между двумя правителями не изменило.

Мирный договор, заключенный в 1304 году, установил номинальный сюзеренитет императоров Юань над тремя западными державами монголов – Чагатайским ханством, Золотой Ордой и ильханатом. Реально этот сюзеренитет выражался лишь в том, что юаньские императоры сохранили титул великого хана монголов.

В целом Тэмур-хан был миролюбивым правителем и отличался этим от многих других Чингизидов. Вскоре после прихода к власти он отменил приготовления к военным походам против непокорной Японии и Дайвьета (так в то время называлось государство, расположенное на севере современного Вьетнама). С Японией никакого продолжения отношений не последовало, если не считать еще одной отправки послов, которая закончилась ничем. Что же касается Дайвьета, то его правителей качало от претензий на самостоятельность до выплаты дани юаньскому престолу. Также вассальную зависимость от монголов признали государство Чампа, находившееся на территории центрального и южного Вьетнама), Бирмы (Мьянмы) и Сукхотаи, занимавшего часть территории современного Таиланда. Зачастую вассалитет был сугубо формальным – юаньского императора в посланиях именовали «отцом» и ежегодно, в знак уважения, отправляли ему богатые дары, которые в Ханбалыке считали данью.

Последней военной кампанией, предпринятой Тэмур-ханом, стало вмешательство в конфликт между сыном Борака Дувой и сыном Хайду Чапаром, который в определенный момент вышел из-под власти Дувы (точнее, Чапара вывело его окружение). Осенью 1306 года Тэмур-хан послал в помощь Дуве войско, которое помогло тому одержать победу над Чапаром.

Юаньская ветвь Чингизидов не отличалась плодовитостью. У Тэмур-хана был всего один сын Тешоу, который скончался в январе 1306 года, а годом позже умер и сам Тэмур.

Дело чуть было не закончилось гражданской войной, потому что за власть начали бороться две группировки. Первую группировку возглавляла старшая жена покойного хана Булухан, пользовавшаяся большим влиянием при дворе. Булухан-хатун намеревалась усадить на престол своего любовника Ананду, который приходился Тэмур-хану двоюродным братом. Властная хатун рассчитывала править государством, используя недалекого Ананду в качестве «ширмы». Другая группировка поддерживала Хайсана и Айюрбарибаду, сыновей покойного старшего брата Тэмур-хана Дармабалы. Двадцатипятилетний Хайсан при жизни дяди занимался охраной западных рубежей государства и, в частности, возглавлял войско, отправленное к Дуве-хану. Двадцатиоднолетний Аюрбарибада был высокообразованным человеком и считался образцом конфуцианской добродетели. Воин Хайсан пользовался популярностью среди монголов, а ученый Аюрбарибада – среди китайцев. Ананда же, в юности принявший ислам, был популярен только среди немногочисленного мусульманского населения империи.

В хрониках упоминается о том, будто бы Тэмур-хан назначил своим преемником Хайсана, но это сообщение многие историки считают ложным, призванным оправдать легитимность правления Хайсан-хана.

События развивались следующим образом. Добродетельный Аюрбарибада показал себя решительным человеком. Прибыв в Ханбалык с верными ему войсками, Аюрбарибада 4 апреля 1307 года взял штурмом императорский дворец и казнил Ананду с Булухан. Впору было провозглашать себя правителем, но у Аюрбарибады имелся старший брат Хайсан, в распоряжении которого было гораздо больше войск. Мать братьев Даги (Таджи) – хатун, происходившая из рода Кунгират, помогла сыновьям прийти к компромиссному решению – Аюрбарибада соглашался на то, чтобы правителем государства стал Хайсан, а тот, в свою очередь, признавал брата преемником. После Аюрбарибады престол должен был перейти к сыну Хайсана, а от него – к сыну Аюрбарибады, и так потомки братьев должны были сменять друг друга до тех пор, пока Небо не упадет на Землю (вот интересно, верил ли кто в возможность соблюдения этого правила на протяжении долгих лет?).

21 июня 1307 года на состоявшейся в Шанду церемонии, сильно напоминавшей курултай, Хайсан был провозглашен правителем. Многие историки, не верящие в то, что Тэмур-хан назначил Хайсана своим преемником, называют его и Аюрбарибаду узурпаторами, насильственно захватившими власть. Но, по сути, будучи правнуками Хубилай-хана по линии его второго сына Чинкима, братья имели больше прав на престол, чем Ананда, отец которого Мангала был третьим сыном Хубилая.

О трехлетнем правлении Хайсан-хана можно сказать немного. Во-первых, у него были большие финансовые проблемы. Приходилось экономить и изыскивать новые способы для сведения концов с концами. Одним из таких способов стало увеличение выпуска бумажных денег. Нужно ли объяснять, что ни к чему хорошему подобные меры не приводят? Чем больше денег печаталось, тем быстрее они обесценивались.

Во-вторых, Хайсан-хан наводнил государственный аппарат монголами и тюрками, так как китайцам он не доверял, считая всех их сторонниками Аюрбарибады. Хайсан-хан был щедр на высокие титулы, сопровождавшиеся крупными земельными пожалованиями, и большие денежные награды. Такое поведение правителя подрывало и без того еле дышащую экономику империи. При этом Хайсан не выказывал расположения к могущественному кунгиратскому роду, из которого происходили его мать и старшая жена Чжэнгэ-хатун, несмотря на то что Кунгираты помогли одолеть Ананду и Булухан. Осложнение отношений с родом Кунгират было крупной ошибкой, да и вообще Хайсан-хан, мягко говоря, показал себя не самым лучшим правителем.

Хайсан скоропостижно скончался 27 января 1311 года, на четвертом году своего правления. Не имея в распоряжении доказательств или хотя бы свидетельств, нельзя со стопроцентной уверенностью утверждать, что он был отравлен, но логика подсказывает, что, скорее всего, так оно и было. Время пребывания Хайсана у власти было временем напряженной борьбы между старшим и младшим братом. На это указывает хотя бы то, что на всех ключевых постах Хайсан-хан расставлял только монголов и тюрков, среди которых иногда могли попадаться и иранцы-аланы[160]. Да и неблаговоление хана к родичам-кунгиратам явно было вызвано тем, что они поддерживали Аюрбарибаду. Некоторые историки прямо говорят о том, что Хайсан-хан просидел на престоле ровно столько, сколько потребовалось Аюрбарибаде для того, чтобы окончательно укрепить свои позиции.

К слову – об именах. Имя «Хайсан» образовано двумя китайскими иероглифами, первый из которых имеет значение «море», а второй – «гора». Буквальный перевод «морская (или подводная) гора» будет не совсем точным в передаче значения этого имени, которым назвали члена правящего дома. Точнее окажется вот такой вольный перевод: «Великий (несокрушимый), словно гора и бесконечный, как море». А имя «Аюрбарибада» представляет собой искаженное санскритское «аюр-парвата» – «гора долголетия». В именах монголов тоже могло встречаться слово «уул» («гора»), но оно обозначало только крупного, высокого человека, не более того.

Аюрбарибада рассматривался в качестве возможного претендента на престол еще при жизни Тешоу, единственного сына Тэмур-хана. После того, как Тэмур в середине 1305 года назначил Тешоу преемником, Булухан-хатун заставила мужа удалить из Ханбалыка всех потенциально опасных родственников принца (к слову будь сказано, что своего любовника Ананду она оставила в столице). Так Аюрбарибаде пришлось отправиться в округ Хуайчжоу провинции Хэнань. Но он отбыл туда, заручившись поддержкой ю-чэнсяна (канцлера правой руки) Аргасуна. Канцлер правой руки (как и прочие «правые» чиновники) считался младше рангом канцлера левой руки цзо-чэнсяна, но на деле младший из канцлеров пользовался бо`льшим влиянием, поскольку он вершил насущные дела, а цзо-чэнсян значительное время посвящал участию в различных церемониях. Можно сказать, что влияние цзо-чэнсяна зиждилось на близости к особе императора, а влияние ю-чэнсяна определялось рычагами управления, находившимися в его ведении. Именно Аргасун передал Аюрбарибаде войска, с которыми тот штурмовал императорский дворец в Ханбалыке, в котором, помимо Булухан-хатун и Ананду, находились цзо-чэнсян Ахутай и другие придворные сановники.

Если во время чтения прошлой главы у вас возник вопрос – зачем Хайсану понадобилось заключать договор с Аюрбарибадой, ведь он был старше и имел в своем распоряжении больше войск? – то примите во внимание союз Аюрбарибады с ю-чэнсяном Аргасуном. Да, у Хайсана было больше войск, но зато управленческий аппарат империи был подчинен Аюрбарибаде, такой вот сложился паритет. И именно по этой причине Хайсан-хан столь активно раздавал важные должности монголам, тюркам и аланам. Договоры договорами, но вопрос явно стоял таким образом – кто успеет утвердиться первым? Успел Аюрбарибада. Кстати говоря, в большинстве случаев, известных нам из истории, противостояние политика (чиновника) и военного заканчивается победой первого, такова реальность.

Аюрбарибада стал императором на двадцать шестом году жизни, имея за плечами такое достижение, как блестяще проведенный захват власти. Хубилай-хан, которому тоже пришлось побороться за власть, мог бы гордиться таким правнуком.

Государство досталось Аюрбарибаде в незавидном состоянии. Казна пуста, государственный аппарат расстроен (ставленники Хайсан-хана так и не смогли должным образом сработаться с китайскими чиновниками), китайцы недовольны правлением Хайсан-хана, отдававшего явное предпочтение монголам и тюркам, а те, в свою очередь, недовольны тем, что правление «хорошего» хана окончилось. Однако все это не помешало Аюрбарибаде в апреле 1311 года отметить свой приход к власти чрезвычайно пышно – празднование продлилось неделю, и ежедневно для его участников забивалось сорок лошадей и четыре тысячи овец, если верить хронистам (а им, в данном случае, нет причин не верить). Случались при Аюрбарибаде и более щедрые на угощение пиры. Так, например, во время одного из буддийских праздников на протяжении трех дней забивалось по десять тысяч овец ежедневно. Аюрбарибада хорошо понимал значение пышных торжеств для укрепления престижа власти и завоевания симпатий подданных. Изначально монголы с завоеванными народами нисколько не заигрывали и не думали о том, чтобы завоевывать симпатии, но времена меняются, а вместе с ними меняются и обстоятельства.

Что же касается продовольствия, то с ним, насколько можно судить по историческим документам, у юаньских императоров проблем не было. Так, например, племя кунгират в разные периоды поставляло к императорскому столу от двух до пяти тысяч овец ежегодно (со временем потребности двора росли). Это только лишь одно из многочисленных монгольских племен! А ведь у императоров были и собственные стада, и разные другие источники дохода…

Впрочем, воцарение Аюрбарибады заслуживало хорошего празднования, ведь оно стало первым случаем мирной и полностью спокойной передачи власти в истории Юань. Один император умер, другой пришел к власти, и никто при этом ни с кем не воевал. Правда, остается открытым вопрос – а почему молодой и вроде как здоровый Хайсан-хан надумал скоропостижно умереть? – но обстоятельства его смерти не отменяли мирную передачу власти.

Видимо, у Аюрбарибады заранее была подготовлена почва для решительных действий, поскольку уже 30 января 1311 года, то есть сразу же после похорон Хайсан-хана, он упразднил шаншу-шэн – имперский секретариат, исполнявший функции центрального правительства, – а назначенных братом министров-шаншу предал казни. Явно были перестановки и на более низких уровнях, о которых в хрониках не упоминается, ведь недаром же говорится, что «если голова слетела с плеч, то ногам от этого ничего хорошего не будет». Помимо того, что казненные шаншу были ставленниками Хайсана и на них Аюрбарибада не мог полагаться даже частично, они еще и вели грабительскую политику по отношению к подданым, суть которой исчерпывающе передает в своей «Истории монголов» Плано Карпини: «И следует также знать, что все настолько находится в руке императора, что никто не смеет сказать: “это мое или его”, но все принадлежит императору, то есть имущество, вьючный скот и люди, и по этому поводу недавно даже появился указ императора. Ту же власть имеют во всем вожди над своими людьми, именно люди, то есть Татары и другие, распределены между вождями. Также и послам вождей, куда бы те их ни посылали, как подданные императора, так и все другие обязаны давать как подводы, так и продовольствие, а также без всякого противоречия людей для охраны лошадей и для услуг послам. Как вожди, так и другие обязаны давать императору для дохода кобыл, чтобы он получал от них молоко, на год, на два или на три, как ему будет угодно; и подданные вождей обязаны делать то же самое своим господам, ибо среди них нет никого свободного. И, говоря кратко, император и вожди берут из их имущества все, что ни захотят и сколько хотят. Также и личностью их они располагают во всем, как им будет благоугодно»[161].

Подобная политика шла вразрез с конфуцианскими представлениями Аюрбарибады. В конфуцианском представлении правитель является строгим, но заботливым отцом для подданых, а не безжалостным грабителем, отнимающим последнее. Мало того, что разорение народа лишает правителя будущих доходов, так оно еще и приводит к восстаниям, а со времен Чингисхана минул почти век, и монголы научились ценить прелести мирной жизни – пировать с родичами в своем юрте всяко лучше, чем бесконечно скакать к последнему морю, которого, быть может, и вовсе не существует.

Конфуцианские отношения основаны на традициях и законе. В правление Аюрбарибады была начата работа над составлением нового фундаментального кодекса, которая завершилась уже при его сыне и преемнике Шидэбале. Новый кодекс был разделен на две части – «Общие законы великой династии Юань» («Да Юань тун-чжи») и «Установления династии Юань» («Юань дянь-чжан»). Несмотря на свой объем, новый свод законов оказался таким же неполным, как и предыдущий, поэтому в ряде случаев судьям приходилось пользоваться цзинским кодексом «Законы [периода правления] Тай-хэ» («Тай-хэ люй»), отмененным еще Хубилай-ханом. Подобное поведение расценивалось как проявление нелояльности, но что было делать судьям, ведь приговоры должны выноситься на основании каких-то правил, а не по личному усмотрению судьи. У тех, кто разрабатывал кодексы юаньской эпохи, были перед глазами такие образцы, как «Законы Тай-хэ» или образцовый Танский кодекс[162] VII века, но стремление объединить монгольские законы с китайскими и недостаточное понимание сути дела мешали созданию полноценных кодексов, содержащих четкие нормы преступлений и наказаний. Все юаньские кодексы оставляли желать лучшего. Примечательно, что уже в конце первого года своего правления Аюрбарибада чувствовал себя настолько независимым от монгольской знати, что передал монголов, дела которых прежде разбирали монгольские судьи-заргачи, под юрисдикцию ханьского суда. Пора было отходить от принципа исключительности монгольской нации и внедрять вместо него принцип равенства всех подданных перед законом.

Отдадим должное Аюрбарибаде – его кадровая реформа была стремительной, но тщательно продуманной. Освободившиеся места занимались китайскими сановниками, многие из которых начинали службу еще при Хубилай-хане, а правой и левой руками императора стали видные конфуцианские ученые Ли Мэн и Чжан Гуй, первый из которых в свое время был наставником юного Аюрбарибады. Важным событием стало возвращение кэцзюй – системы обязательных государственных экзаменов для соискателей чиновных должностей, существовавшей в Китае с начала VII века, когда правила династия Суй. Разумеется, у любой системы отбора есть недостатки, но с отбором все же лучше, чем без него. Возвращение кэцзюй сильно поспособствовало повышению качества чиновных кадров. Были установлены квоты для соискателей не ханьского населения для которых отводилась примерно четверть от всех должностей, так что у монголов с тюрками не было повода чувствовать себя ущемленными в правах.

История не знает сослагательного наклонения, но если бы на смену Хубилай-хану сразу же пришел бы такой правитель, как Аюрбарибада, то, возможно, судьба юаньской империи сложилась бы иначе. Однако вышло так, что мудрому Хубилаю наследовал слабовольный и не блещущий умом Тэмур, после которого престол достался «солдафону» Хайсану, и только после него начал править Аюрбарибада.

Подобно многим правителям-чингизидам, Аюрбарибаде пришлось повоевать с родичами, а именно – с сыном Дувы Эсен-Букой, который правил Чагатайским улусом с 1309 по 1318 год. Если говорить начистоту, то свара, затеянная Эсен-Букой, была вздорной и не имела под собой достаточных оснований. Эсен-Буке захотелось избавиться от практически номинального юаньского сюзеренитета, который заключался в выплате небольшой дани и предоставлении юаньским торговцам права свободной торговли в Чагатайском улусе и беспошлинного провоза товаров по его территории. При этом чагатайские торговцы пользовались теми же привилегиями в империи Юань, а в случае каких-то чрезвычайных обстоятельств Эсен-Бука мог рассчитывать на поддержку великого хана-императора. Но Эсен-Бука в 1314 году решил заявить о своей независимости и перестал платить дань. Дело было не только в дани, но и в наличии ряда приграничных территориальных споров. Если бы Аюрбарибада не отреагировал бы на выплату дани, то Эсен-Бука непременно попытался бы «откусить» часть юаньских земель.

Самонадеянность обошлась Эсен-Буке очень дорого. Война с Аюрбарибадой, которая велась на чагатайской территории с 1314 по 1317 год, оказалась для Эсен-Буки фатальной. Он лишился значительной части своего войска, исчерпал до дна свою казну и потерял часть земель, которые захватили юаньские войска. Ослаблением Эсен-Буки тут же воспользовались племенные вожди, начавшие восставать один за другим, и Чагатайский улус едва не раскололся на части раньше срока, назначенного ему судьбой.

В какой-то мере руки Аюрбарибады были связаны действиями его матери Даги-хатун, женщины властной, влиятельной и имевшей вкус к политическим играм. Так, например, ю-чэнсян Темудер, бывший ставленником Даги-хатун, погряз в мздоимстве и своим примером разлагал нижестоящих чиновников, а император в течение нескольких лет не мог его приструнить, но наконец-то отстранил от дел в 1317 году, якобы уступая просьбам других сановников. Даги-хатун на два года пережила своего младшего сына, так что она служила ему помехой на всем протяжении правления. С другой стороны, Аюрбарибада нуждался в поддержке матери и стоявшей за ней знати, потому что у него была «ахиллесова пята» – в 1316 году, в нарушение соглашения, достигнутого с Хайсаном, Аюрбарибада назначил своим преемником старшего сына Шидэбалу, хотя по уговору между братьями преемником должен был стать Хошила, старший сын Хайсана. При этом от Хошилы Аюрбарибада не избавился, ограничившись тем, что отправил его в ссылку в далекую южную провинцию Юньнань, откуда тот бежал в Чагатайский улус к Эсен-Буке. Карта Хошилы могла быть разыграна в любой момент, так что чрезмерно обострять отношения с монгольской знатью Аюрбарибаде, конечно же, не хотелось.

Император Аюрбарибада скончался 1 марта 1320 года накануне своего тридцатичетырехлетия. О том, что он тяжело болел, у нас нет сведений, а тридцать три года – не такой уж и большой возраст, можно сказать – самый расцвет сил. Но давайте оставим домыслы за рамками нашего повествования и перейдем к преемнику Аюрбарибады Шидэбале, также известному под монгольским храмовым именем Гэгэн-хаган (самого Аюрбарибаду монголы называли Буянту-хаганом). Легитимизация Шидэбалы потребовала от его отца довольно значительных усилий – многие противники такой передачи власти лишились жизни, а тем, от кого невозможно было избавиться, пришлось сделать какие-то уступки. За давностью лет трудно судить обо всех перипетиях, сопровождавших восхождение Шидэбалы на юаньский престол, но сложности там определенно были. Передача власти от Аюрбарибады к Шидэбале тоже была мирной, но, к сожалению, начавшая складываться традиция не укоренилась в юаньском государстве, которое в будущем ждала череда суровых потрясений, связанных со сменой власти. Но пока еще все идет хорошо – отца на престоле сменяет старший сын, которого сам отец избрал в преемники.

Пятый император династии Юань Шидэбала правил с марта 1320 по сентябрь 1323 года. Три с небольшим года правления – это не тот срок, который позволяет делать твердые выводы, но можно сказать, что Шидэбала показал себя продолжателем дел, начатых его отцом. Более половины правления Шидебалы прошло под контролем его бабки Даги-хатун и ее ставленника Темудера, возглавлявшего имперское правительство, но Шидэбала старался избавиться от опеки и сосредоточить в своих руках всю полноту власти. Он окружал себя верными людьми и активно привлекал ко двору чиновников-конфуцианцев, из которых формировал свою «партию власти», которая должна была противостоять монголо-тюркской партии Даги-хатун и Темудера. Бабка императора и могущественный временщик умерли в конце 1322 года, друг за другом (не кажется ли странной такая «синхронность»?). Шидэбала наконец-то смог править без оглядки на своих «опекунов», но насладиться свободой не успел – в сентябре 1323 года его правлению положил конец заговор, известный как «государственный переворот пяти ванов». Заговор возглавлял Тегши, приемный сын покойного Тэмудера.

Вот интересная деталь. Заговоры высших юаньских сановников сопровождались несанкционированным, то есть – самовольным выпуском большого количества бумажных денег, которые были нужны для подкупов и вербовки сторонников. Подсчитано, что в правление Аюрбарибады в оборот было выпущено бумажных денег на полмиллиона связок[163] серебряных монет – огромная сумма по тем временам, и речь идет только о легальном объеме денег, напечатанных с дозволения императора.

Что же касается названия заговора, то оно было таким, потому что помимо сановников в заговоре участвовало пять Чингизидов, носивших титул «ван», который в данном случае можно перевести как «князь» или «принц» (но в только в данном, поскольку значений у этого титула было несколько, начиная с обозначения самостоятельного правителя). Помимо ванов и сановников в заговоре участвовало командование императорской гвардии, состоявшей из аланов[164], и некоторые другие военачальники. Шидэбала был убит в Нанпо, во время переезда из летней столицы Шанду в Ханбалык.

Детейу Шидэбалы не было, да и вряд ли заговорщики стали бы усаживать на престол сына убитого ими императора. Будь у Шидэбалы сыновья, их ожидала бы участь отца. Шидэбале наследовал Есун-Тэмур, видный представитель монгольской знати, сын Гаммалы, старшего сына Чинкима. Составленная в XIV веке хроника «История [династии] Юань» («Юань ши») сохранила изречение Есун-Тэмура: «Империя – это семья, отцом которой является император».

Чинким был любимым сыном Хубилая, которого основатель династии прочил в свои преемники, а Гаммала был старшим сыном Чинкима, так что у Есун-Тэмура имелась возможность стать третьим, а не шестым юаньским императором, наследуя престол после своего отца. Но Гаммале не повезло – в 1294 году курултай провозгласил ханом-императором его младшего брата Тэмура. Есть мнение, будто Есун-Тэмур был активным участником Заговора пяти ванов и чуть ли не одним из главных его организаторов, наряду с Тегши.

Заговорщики опасались того, что Шидэбала постепенно расправится с ними в процессе «выпалывания сорняков», оставшихся после Темудера. Есун-Тэмур воспринимался ими как удобная «ширма», из-за которой спокойно можно будет править государством, но «ширма» оказалась с подвохом – когда пошли слухи о причастности Есун-Тэмура к заговору, император решил обелить себя, казнив главных заговорщиков (пятеро ванов избежали казни, их наказанием стала высылка в отдаленные области, где они жили под домашним арестом).

Есун-Тэмур просидел на престоле немногим менее пяти лет. 15 августа 1328 года император скоропостижно скончался в Шанду на тридцать пятом году жизни. Надо сказать, что на фоне своих потомков из юаньской династии, разменявший седьмой десяток Чингисхан выглядит истинным долгожителем – воистину жить в юрте полезнее для здоровья, нежели во дворцах. В правление Есун-Тэмура не произошло ничего примечательного, не говоря уже о выдающемся. Звезда юаньской династии уже начала закатываться, только пока еще этого никто не понимал.

После смерти Есун-Тэмура монгольские нойоны при содействии Давлат-шаха (Даолаша), который был правой рукой покойного хана-императора, возвели на юаньский престол восьмилетнего старшего сына Есун-Тэмура Раджибаха[165]. Давлат-шах пользовался поддержкой большинства представителей монгольской знати, но позиции его были не очень-то крепкими, и Раджибах не очень-то прочно утвердился на престоле, поскольку среди монголов и тюрков было много сторонников дома Хайсан-хана, которого они считали последним законным правителем государства (Аюрбарибада таковым не считался, поскольку нарушил заключенный с братом договор, сделав своим преемником не племянника, а сына). Можно сказать и проще – тех, кто при Аюрбарибаде, Шидэбале и Есун-Тимуре находились у кормила правления и были всем довольны, полностью устраивали «незаконные» правители, а те, кто испытывал стеснение или недовольство, были бы не прочь поправить свое положение с помощью кого-то из потомков Хайсан-хана.

Знатный кипчак Эл-Тимур[166], бывший помощником начальника военного ведомства, решил усадить на престол Туг-Тэмура, второго сына Хайсан-хана. С момента прихода к власти Аюрбарибады Туг-Тэмур пребывал в ссылке. Говоря о ссылке следует понимать, что сосланный не просто жил под домашним арестом в какой-то глуши, но и пребывал в постоянном страхе за свою жизнь, поскольку в любой момент хан-император мог приказать его казнить. Короче говоря, ссылка была тем еще испытанием для нервов.

Должность Эл-Тимура была скромной, но возможности она давала большие, потому что именно помощники высокопоставленных сановников непосредственно занимались делами. Фактически под командованием Эл-Тимура находился весь гарнизон Ханбалыка и расквартированные близ столицы войска. Эл-Тимур призвал пребывавшего в Нанкине Туг-Тэмура в Ханбалык. В сентябре 1328 года Туг-Тэмур был провозглашен великим ханом. Провозглашение обеспечило добрую половина успеха – большая часть монгольской знати, а также наместники двенадцати из восемнадцати провинций государства встали на сторону Туг-Тэмура. Началась гражданская война, получившая название «Войны двух столиц», поскольку Давлат-шах с Раджибахом находились в Шанду. Уже 15 сентября Шанду пал, Давлат-шах и его сподвижники были схвачены и вскоре казнены, а свергнутый император Раджибах пропал без вести (так, во всяком случае, было официально сообщено). Несмотря на скорое падение Шанду, казнь Давлат-шаха и исчезновение Раджибаха, боевые действия в провинциях продолжались до 1332 года. Война двух столиц стала самым масштабным и наиболее кровопролитным внутренним конфликтом юаньского периода.

Эл-Тимур был не единственным, кому хотелось поймать крупную рыбу в мутной воде, а у Хайсана, как было сказано выше, имелся старший сын Хошила, в свое время бежавший в Чагатайский улус. Не успел Туг-Тэмур надлежащим образом утвердиться на престоле, как появился Хошила, которого поддержала изрядная часть монгольской знати. Хошила укрепился в старой монгольской столице Каракоруме и 27 февраля 1329 года был провозглашен великим ханом, после чего потребовал от младшего брата передать ему власть. В воздухе запахло новой гражданской войной, и это притом что еще не закончилась прежняя. В сложившейся ситуации Туг-Тэмур с Эл-Тимуром поступили наивыгоднейшим для них образом. Туг-Тэмур признал право брата на престол и отправил к Хошиле Эл-Тимура с приглашением прибыть в Ханбалык и взять бразды правления в свои руки. В качестве ответного жеста Хошила объявил Туг-Тэмура своим преемником. 26 августа 1329 года Хошила и Туг-Тэмур встретились в окрестностях Шанду для того, чтобы вместе ехать в Ханбалык. Встреча была отмечена пиром, через четыре дня после которого Хошила скоропостижно скончался (тут уж даже самые наивные люди заподозрят отравление). По сути правление Туг-Тэмура, точнее – правление Эл-Тимура из-за спины Туг-Тэмура, не прерывалось, поскольку Хошиле так и не довелось править. Но тем не менее официально Хошила считается девятым императором династии Юань.

Туг-Тэмур был правителем номинальным, реально всеми делами государства при нем заправляли Эл-Тимур и знатный представитель племени меркит Баян (в свое время оба они служили Хайсан-хану). С одной стороны, Туг-Тэмур был законным наследником такого законного правителя, как Хайсан-хан, а с другой стороны, его воцарению способствовали государственный переворот, устроенный Эл-Тимуром, и внезапная смерть Хошилы, повлекшая за собой множество кривотолков. Укрепить свою власть Туг-Тэмур и стоявший за ним Эл-Тимур могли лишь одним путем – раздавая налево и направо титулы, должности и щедрые награды. Впервые за все время существования юаньской династии вознесенные к вершинам власти временщики пользовались бо`льшим уважением и бо`льшими почестями, чем сам хан-император. Времена изменились, и теперь от правителя требовалась только легитимизирующая принадлежность к роду Чингизидов, не более того.

Сановники боролись за влияние на императора, один преемник сменял другого, но вся эта придворная суета не имеет большого значения для нашей истории, ведь у нас не сериал «Юаньская династия», а повествование о потомках Чингисхана, правивших в разные времена в разных странах. В рамках этого повествования нам важно знать, что император-марионетка или император-«ширма» Туг-Тэмур скоропостижно скончался 2 сентября 1332 года, на двадцать девятом году жизни. С преемниками его вышла следующая история. В начале 1331 года император назначил преемником своего старшего сына Аратнадара, который вскоре скончался. После Аратнадара преемником был провозглашен второй сын Туг-Тэмура Гунарада, усыновленный Эл-Тимуром и в свете этого изменивший свое имя на Эл-Тегус… Но в конечном итоге сложилось так, что после смерти Туг-Тэмура юаньский престол перешел к тринадцатилетнему сыну Хошилы Тогон-Тэмуру, одиннадцатому и последнему правителю династии Юань.

Между Туг-Тэмуром, который, как принято считать, был убит по приказу Эл-Тимура, и Тогон-Тэмуром на престоле в течение пятидесяти дней находился шестилетний младший брат Тогон-Тэмура Ириджинбал. Одни историки считают Ириджинбала кем-то вроде «заместителя», который «грел место» Тогон-Тэмуру, в момент смерти Туг-Тэмура находившемуся в Корее, а другие склонны объяснять воцарение Ириджинбала как итог очередной придворной игры. Есть и третья версия, согласно которой после смерти Туг-Тэмура Эл-Тимур хотел сделать великим ханом Эл-Тегуса, но мать Эл-Тегуса Будашири-хатун воспротивилась этому, поскольку не желала скорой гибели своего сына, вот и пришлось обращаться к потомкам Хошилы. Но, как говорится, дороги не имеют большого значения, важно то, где ты окажешься в конце пути. Честь (или несчастье?) стать последним юаньским императором выпала сыну Хошилы Тогон-Тэмуру, и этого невозможно изменить, как нельзя отменить того, что солнце всходит на востоке, а заходит на западе. Малолетний император был весьма удобен для сановников, которые использовали его в качестве «ширмы».

Как мог младший сын бедного крестьянина, вынужденного арендовать клочки земли за неимением своих владений, свергнуть могущественную династию Юань, опиравшуюся на несокрушимую мощь монгольского войска?

Во-первых, и в простой семье может родиться гений. За примерами далеко ходить не нужно, можно вспомнить хотя бы крестьянского сына Мао Цзэдуна, с которым так любят сравнивать Чжу Юаньчжана, основателя династии Мин, правившей Китаем с 1368 по 1644 год.

Во-вторых, монголы со временем сильно расслабились, потеряли боевую закалку, а что хуже всего – утратили то единство, которое было между них при Чингисхане. Образно говоря, крепко сжатый кулак превратился в раскрытую ладонь, которой невозможно наносить сокрушающие удары. Нойоны грызлись между собой, и большинство из них было недовольно верховной властью. Ее вниманием в основном пользовался род Кунгират, из которого происходили многие императрицы. У рядовых монголов был свой повод для недовольства – за минувшее столетие их семьи сильно разрослись («пять – это мало, девять – хорошо, двенадцать – счастье»)[167], а земельные наделы, полученные в период завоеваний, оставались прежними и их не хватало для прокорма.

Китайцы и тибетцы, в свою очередь, были недовольны гнетом монгольской власти и, в-третьих, давайте не будем забывать о том, насколько широко был распространен в Китае буддизм. При чем тут буддизм? А при том, что в буддизме существует культ Майтреи – мессии, который явится в конце времен и принесет людям благоденствие (это крайне упрощенно сказано, но суть именно такова). Тайное буддийское Общество Белого лотоса призывало китайцев сбросить монгольское ярмо. Повстанцы носили на головах красные повязки, потому что красный цвет олицетворял Майтрейю. Отсюда восстание, вспыхнувшее в 1351 году и очень скоро охватившее весь север империи, получило название «восстания красных повязок». Чжу Юаньчжан не поднимал восстания – он присоединился к нему и очень скоро стал одним из лидеров повстанцев. Что такое большая удача? Это когда Провидение приводит человека на то место, где он может проявить свои способности наилучшим образом.

Это была преамбула, которая поможет понять суть событий, произошедших с последним юаньским императором Тогон-Тэмуром, который просидел на престоле без малого тридцать семь лет – с июля 1333 по май 1370 года.

В девятилетнем возрасте Тогон-Тэмур потерял своего отца, который скончался на пути в Ханбалык, где ему предстояло взять власть в свои руки. Смерть отца стала серьезным испытанием для мальчика, который и без того был травмирован тем, что родился в изгнании – доля изгнанника горька и, пожалуй, нет необходимости пояснять, в чем именно заключается эта горечь. После смерти Хошилы император Туг-Тэмур отправил Тогон-Тэмура в ссылку, сначала в корейские земли, а после – в южную провинцию Гуанси. Думал ли Тогон-Тэмур о том, что смерть может настигнуть его так же внезапно, как настигла его отца? Конечно же думал, пребывание в ссылке вообще располагает к подобным мыслям.

И вдруг Туг-Тэмур умирает так же скоропостижно, как и Хошила… Тогон-Тэмура возвращают в Ханбалык и усаживают на престол. Находиться на престоле было еще страшнее, чем в ссылке – в ссылке хотя бы теплится надежда на то, что о тебе забудут, а вот император постоянно пребывает в центре всеобщего внимания со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Вместо юного императора государством управлял знатный меркит Баян, выдвинувшийся еще при Хайсан-хане. Вскоре после своего воцарения Тогон-Тэмур назначил Баяна командующим императорской гвардии, полностью отдав себя таким образом в его руки. Но главной должностью Баяна была должность канцлера-чэнсяна. Стремясь максимально упрочить свою власть, Баян отменил экзамены на получение чиновной должности и прекратил деятельность конфуцианской придворной академии Гуйчжаньгэ-сюеши, которая совмещала функции академии наук, министерства культуры и императорской канцелярии. Проще говоря, Баян удалил от двора и из высшего эшелона власти конфуцианцев, заменив их преданными ему монголами и тюрками. Пожалуй, не надо объяснять, какой вред государству наносит передача управления из компетентных рук в некомпетентные. Императору Баян представлял свою деятельность в следующем свете: «Наслаждайтесь жизнью, мой повелитель, а утомительные дела оставьте вашему преданному слуге».

По части наслаждения радостями бытия Тогон-Тэмур был великий мастер. «Император [Тогонтимур] без конца брал [на ложе] женщин и предавался с ними разврату, что доставляло ему удовольствие, – говорится в хронике «Юань-ши». – Затем [Тогонтимур] выбирал девушек приятной наружности, с которыми непотребно и недостойно предавались забавам его сановники, не соблюдавшие в своих заигрываниях никакой меры… На глазах у императора обнаженные мужчины и женщины устраивали оргии, во время которых переходили все пределы допустимого. Так император и его приближенные способствовали распространению разврата, и не было [для них] ничего святого или запретного… Слухи о гнусных забавах просачивались за пределы императорского дворца и вызывали отвращение даже у необразованного простонародья».

Тогон-Тэмур получил классическое конфуцианское образование, но, судя по всему, то, что влетало в одно ухо, не задержавшись в голове, вылетало в другое. Такие понятия, как гуманизм, добродетель или ответственность, были совершенно чужды Тогон-Тэмуру. Его можно сравнить с флейтой, на которой играл то один, то другой музыкант. В 1340 году младший брат Баяна Маджияртай организовал нечто вроде государственного переворота, в результате которого Баян лишился своего положения, а заодно и жизни. Маджияртай стал чэнсяном, а первую роль в делах правления стал играть его сын Тогто, который благополучно пережил одну опалу, а вот вторая стала для него фатальной – в 1355 году находившийся в ссылке Тогто совершил самоубийство по повелению императора (точнее, по приказу правившей тогда придворной группировки).

Вникать в детали противоборства придворных группировок нет смысла. Достаточно сказать, что противоборство это было непрекращающимся и по мере приближения к роковому моменту становилось все ожесточеннее. Власть, за которую боролись сановники, перманентно слабела. К началу шестидесятых годов XIV века императорская власть сохранялась вблизи столиц, а дальше царила анархия. Одни области были охвачены восстанием, которое, несмотря на все старания правительства, разгоралось все сильнее и сильнее. А там, где пока еще сохранялось спокойствие, установилась власть местных правителей, которые совершенно перестали считаться с императором.

Повстанцы сражались не только с правительственными войсками, но и между собой. Каждый из повстанческих лидеров мечтал основать новую правящую династию, поскольку уже даже слепому было видно и даже глупому было ясно, что дни империи Юань сочтены. Судьба оказалась благосклонной к Чжу Юаньчжану, который к концу 1367 года разгромил всех своих соперников, а 23 января 1368 года, в крайне благоприятный для новых начинаний день наступления нового года по лунно-солнечному календарю, провозгласил себя императором новооснованной династии Мин. Первой минской столицей стал Нанкин, в котором состоялось провозглашение.

До того момента у Тогон-Тэмура сохранялась хотя бы теоретическая возможность усидеть на престоле. В истории случалось так, что лидеры восставших удовлетворялись высокими титулами и богатыми земельными пожалованиями, а на верховную власть не претендовали. Но после провозглашения новой правящей династии возможности достижения компромисса сводились к нулю, потому что в одном государстве не может быть двух правителей.

Летом 1368 года минская армия взяла Ханбалык, вынудив Тогон-Тэмура бежать в Шанду, который был взят годом позже. Последним прибежищем последнего юаньского императора стал город Инчан, построенный монголами в 1271 году у озера Таал-Нор.

Тогон-Тэмур скончался в Инчане 23 мая 1370 года накануне своего пятидесятилетия (впрочем, ни у монголов, ни у китайцев собственные дни рождения праздновать не принято)[168]. Новым императором династии Юань был провозглашен старший сын Тогон-Тэмура Аюшридара, известный также как Билигту-хан. Аюшридара был назначен преемником Тогон-Тэмура еще в 1353 году, так что его восшествие на престол прошло гладко, без потрясений. Впрочем, потрясение устроили минские войска, которые вскоре заняли Инчан. Билигту-хан успел бежать в Каракорум, но его сын Майдарипала и гарем Тогон-Тэмура были захвачены китайцами.

В монгольской хронике «Эрдэнийн Товчи» («Драгоценная пуговица»), написанной чингизидом Саганом Сэцэном во второй половине XVII века, приведено стихотворение, известное под названием «Плач Тогон-Тэмура».

О, моя давняя летняя резиденция, прекрасный Шаньду-Шира-Тала!

О, мой прекрасный [дворец] Кибунг-Шаньду, о котором можно только мечтать!

О, мой теплый Дайду, который в утренние часы, если посмотреть с вершины, пребывает в дымке!..

Плачь, не плачь, остался я один!

Я стал подобным одинокому теленку, брошенному при перекочевке.

О, мой город Дайду, исполненный из девяти драгоценностей, где я правил моей великой державой и народом!

О, мой четырехугольный великий Дайду, обладающий четырьмя воротами, где я правил сорока четырьмя тумэнами монголов, находившихся на севере!..

О, мой Дайду, служивший опорой всему монгольскому народу!..

Мой дворец, построенный Хутухту, тростниковый дворец, в котором проводил лето хубилган Сэцэн-хан [Хубилай], Кибунг-Шаньду – все отобрали китайцы! А мне, Ухагату-хану[170], осталось только мое скверное имя – заигрывавшего с китайцами.

Всем народом построенный яшмовый Дайду, где я жил в зимнее время, прекрасный мой Дайду отобран. Оставили мне, Ухагату-хану, только скверное мое имя – враждовавшего с китайцами.

Мой прекрасный Дайду, построенный из разных драгоценностей, где я проводил лето, Кибунг-Шаньду – все утратил по глупости. Мне, Ухагату-хану, оставили только мое скверное имя – любезничавшего с китайцами…

Великую державу, собранную владыкой ханом [Чингис-ханом], любимый Дайду, построенным удивительным Сэцэн-ханом, драгоценный город, ставший опорой для всего народа, – все потерял!..»[171]

Билигту-хан лишился значительной части юаньских территорий, но при этом сохранил титул «Их Юан Хаан» («Великий хан [император] Юань»). Ради «сохранения лица» минские правители были объявлены монголами, для чего придумали легенду, которая приводится «Эрдэнийн Товчи». Якобы одну из жен Тогон-Тэмура взял в жены ставший императором Чжу Юаньчжан. Когда это произошло, женщина была на третьем месяце беременности (от Тогон-Тэмура). Она молила небо о том, чтобы ее ребенок родился с задержкой на три месяца, ведь тогда новый муж решил бы, что ребенок от него. Небо вняло мольбам и задержало мальчика в утробе матери на три месяца. Одновременно родился ребенок и у другой императорской жены, китаянки. Императору приснился сон, в котором сражались два дракона, и левый дракон победил правого. Прорицатель, к которому обратился император, истолковал сон так: «Драконы – это два императорских сына, правый рожден китаянкой, а левый рожден монголкой, и ему суждено занять твой престол». После этих слов император от себя удалил монголку и рожденного ею сына. После смерти императора на престол взошел его сын от китаянки, но спустя четыре года сын, рожденный монголкой, сверг брата и сам стал править. Таким образом, третий император династии Мин, правивший с 1402 по 1424 год, был чистокровным монголом, сыном Тогон-Тэмура, стало быть, и все его потомки тоже были монголами (на самом же деле третий минский император Юнлэ был рожден в мае 1360 года, в разгар междоусобной войны, когда Тогон-Тэмур еще и не думал спасаться бегством).

Правление Билигту-хана длилось восемь лет – с 1370 по 1378 год. При нем между Северной Юань и Мин установилось равновесие и недолгий мир – никто из противников не мог одолеть другого. Монголы смирились с утратой ханьских земель, а китайцы решили отложить покорение «северных варваров» на будущее, поскольку им нужно было восстанавливать свое государство.

После смерти Билигту-Аюшридары ханом стал его младший брат Тогус-Тэмур, известный как Усхал-хан. Он продолжил воевать с китайцами, точнее – регулярно совершал набеги на приграничные минские земли. Ответом были карательные рейды минских войск по владениям монголов. В 1380 году китайцы разбили под стенами Каракорума большое монгольское войско и разрушили столичный город до основания. Подобная жестокость была оправданной, поскольку Каракорум служил монголам базой для нападения на территорию Мин. В 1387 году китайцы изгнали монголов с Ляодуна[172], а весенний карательный поход 1388 года стал роковым для Усхал-хана, который сначала потерпел поражение от китайцев, а затем был убит в бою с отрядом Есудера, потомка Ариг-Буги.

Гибелью Усхал-хана завершилось правление юаньской династии, основанной Хубилаем, поэтому правильнее будет вместо названия «государство Северная Юань» употреблять название «Монгольское ханство».

Новым ханом монголов стал Есудер, известный под именем Дзоригту-хана… Дальнейшую историю Монгольского ханства можно изложить фразой: «Ханы сменяют друг друга, но реальной власти у них нет». В частности, Дзоригту-хан был ставленником и выразителем интересов ойратской знати, точно так же, как и его младший брат и преемник Нигулэсугчи-хан, занимавший ханский престол с 1394 по 1399 год. А вот Гунтэмэр-хан, правивший после Нигулэсугчи, был ставленником восточных нойонов. Но ойратам удалось его убить и возвести в великие ханы одного из своих старейшин Угэчи…

Со временем династия Мин постепенно слабела, и в первой половине XVII века в Китае начала править манчжурская[173] династия Цин. В феврале 1635 года монгольский Эджей-хан, потомок Тогон-Тэмура, передал цинскому правителю Хунтайцзи императорскую печать, иначе говоря – передал ему свои полномочия. История вышла на новый виток, в котором уже не было места потомкам Чингисхана.