Сначала он увидел какую-то деталь: пустую оправу для очков на фоне пустынного пейзажа внизу.

Закрыв окно, он посмотрел на пыльные стекла. Уже давно вообще не было дождя. Когда он приехал, здесь страшно лило. В Нью-Йорке шел снег, он ступал по грязному месиву, здесь же, в месте, где всегда должно сиять солнце, шел дождь. Руководитель колледжа свободных искусств, его научный руководитель, встречал его в аэропорту. С ним была студентка, черноволосая девушка со жвачкой во рту. Оба милые и шумные, и все время шел дождь. Под струями воды, стекавшими с крыш, они искали его квартиру: Сент-Филипп-стрит, номер 18. Договорились об аренде в офисе с вывеской «НЕДВИЖИМОСТЬ». Из-под зонта обзор был постоянно ограничен: тротуар, над ним зеленые террасы. Несколько витрин, маленький офис, подпись на договоре аренды. И, вдруг он здесь. Профессор и студентка побежали по улице, под одним зонтом, под ручку. Он здесь оказался вдруг.

На другой стороне улицы, рядом с кирпичным зданием разминался бегун. Грегор Градник сидел на скамейке и следил за его старательными, равномерными движениями. Полуденное солнце осветило красный фасад, усеянный светлыми пятнами окон и открытых галерей. Южный свет залил сырые окрестности, белые дорожки среди мокрой травы, яркие одежки студентов, их белые и черные лица, суету их теннисных тапочек перед входом в столовую. Дома сейчас февральский снег, подумал он, должно быть, на улицах грязная слякоть. Анна надела резиновые сапоги, в автобусах удушливая сутолока мокрых тел. А здесь легкая фигура бегуна отделилась от солнечных бликов и, покачиваясь на бегу, двинулась в его сторону. Струйки воды с мокрой травы обрызгивали его икры и лодыжки. Только когда джоггер оказался шагах в двадцати, Градник узнал в нем профессора Блауманна. Тот бежал не так грациозно, как казалось издалека: бежал, отфыркиваясь, изо рта вылетали капельки слюны. Фыркая словно конь, остановился перед ним, продолжая бег на месте. В мокрых тапочках хлюпала вода, изо рта летела пена.

«Spleen! — выкрикнул профессор. — Селезенка! Выдыхаемые миазмы ее диспергируют!»

Профессор Блауманн был не просто профессором. Он был писателем. Он давно собирался написать книгу о меланхолическом веществе. Что-то среднее между прозой и эссеистикой. Между фикшн и нон-фикшн. И то, и другое, в одном флаконе. О меланхолическом веществе и его теснейшей связи с селезенкой.

Градник поднялся со скамейки. Ему показалось, что коллега начал дискуссию, которую нужно вести стоя.

«Сидите, — воскликнул коллега писатель, продолжая топтать траву под ногами. — Видите ли, я не могу останавливаться». Градник сообразил: профессор может простудиться, его тело остынет, кровь загустеет, все это плохо для сердца. Но остался стоять. Не может он сидеть, в то время, как его коллега, стоя, начинает академическую дискуссию. Вспомнил, как был принят профессором в его кабинете. На следующий день после того бега под зонтами Блауманн принимал его в своем кабинете, уставленном книгами. В твидовом профессорском пиджаке и красном галстуке. Спокойное место, дышащее знаниями, с мебелью, которая, казалось, тоже дышала. Граднику сообщили, что это стиль чиппендейл. Или его качественная имитация. Беседа перемежалась длинными паузами, время от времени из коридора раздавался шум. Там, за дверью, кипела жизнь. Меланхолическое вещество, узнал Градник, связано со сплином, spleen. При этом термин «spleen» следует использовать буквально, в биологическом смысле. Сплин по-английски — селезенка. Там скапливается то, что приходит из телесных жидкостей. Телесные жидкости — это humour, гумор, юмор. В староанглийском humour — значит именно «телесные жидкости» и больше ничего. Образуется вещество, вещество меланхолии, загустевающее, как деготь. Теперь вы понимаете связь, — сказал профессор, — между хандрой и селезенкой, между биологией и литературными измышлениями. Это будет блестящий текст, — заметил он. — Когда я его напишу, можно спокойно умереть.

Что?

Меланхолия.

Как вы сказал?

Меланхолия.

Анатомия меланхолии.

Что за хрень.

На другой стороне улицы, на втором этаже, у окна стоят мужчина в майке и женщина со светлыми спутанными волосами, свисающими вниз. Она разворачивает из бумаги мясо и сует ему под нос — понюхай. Мужчина ее отталкивает, женщина опять приближается. Наконец, он нюхает. Оба заливаются громким смехом, Стелла и Ковальский.

«Не ручаюсь, что она ему полностью верна».

Сказал Фред, когда они пересекали на пароме широкий канал. Он произнес это неожиданно и как-то отрешенно, словно разговаривал сам с собой.

Магнитная стрелка раскачивалась между полюсами, между смехом и печалью. Неустойчивый, хрупкий баланс был нарушен.

В стране был издан тайный указ: никакой печали, жизнь прекрасна. Смех вырывался из глоток, выплескивался из динамиков.

В автобус ввалились шумные студенты. Молодой, невообразимо толстый, чернокожий, поворачиваясь к кому-то на заднем сиденье, орет прямо Грегору в ухо. — Как сам? Ништяк. Красава! — Смех. — Бог не любит, когда морда кирпичом[8]. — Смех. — Я большой, а ты малявка. — Смех. В ответ получает: Моча в голову ударила. Гогот. Как совру, так помру. — Смех, — devotio moderna, новое благочестие. — Когда шучу, тогда торчу[9]. — Весь автобус ржет, прямо сотрясается от хохота. Как прекрасны плачущие люди, — подумал Грегор Градник, — компьютер Блауманна наполнен плачем, тоской зеленой. А эти ржут. Вся эта часть мира ржет как подорванная, до слез, отчаянный хохот для здорового сердца. Смех наводнил континент.

Тромбоны! Барабаны!

Последние дни перед великим праздником Гамбо сторожил надгробия. По окраинам уже двигались красочные карнавальные процессии. Отовсюду раздавались звуки труб и барабанов.

Марди Гра!

Второй час креативного письма тянулся невыносимо. На первом Фред Блауманн говорил о трагедии и катарсисе романа Фолкнера «Авессалом, Авессалом!». Во время своей речи он, не отрываясь смотрел в окно. Возможно, поэтому никто не осмелился спросить, почему Фолкнер поставил столь нежелательный восклицательный знак, аж в название своего произведения. Мэг отсутствовала. Мэг была где-то в другом месте. Закончив, он собрался и молча ушел. Вероятно, к компьютеру, переполненному сведениями о меланхолии. Разбор новых текстов, подготовленных студентами, был предоставлен Грегору. Градник очень старался. Но светловолосая галеристка была безнадежно бездарна. Он не мог объяснить ей, почему. Ее текст снова рассказывал о людях, проходящих мимо галереи, в которой она работает. Люди останавливаются перед витриной; наблюдая за ними, она представляет, что они смотрят на нее через стекло и видят светловолосую куклу. Галерея — дом искусства, и она с ним сроднилась. Но идущие мимо этого не понимают. Они проходят мимо, словно тени быстротечной жизни, а она просто кукла в витрине. Они ничего не чувствуют, она тоже почти ничего не чувствует, она же кукла в витрине. Короче, она как Бланш из «Трамвая „Желание“». Жизнь проходит мимо. И красота. Номер девять был талантлив, но Грегор не мог объяснить ему, почему. В его сюжете баскетболист бросает мяч в последнюю секунду матча. В этот момент у героя мелькает детское воспоминание: его брат падает, он пытается его поймать, бежит к нему… его рука дрогнула, мяч летит к корзине… он подхватывает брата, оба падают… мяч подскакивает на обруче… Градник, может быть, исправил бы начало, слишком длинно описывает воодушевление трибун и растущую нервозность баскетболиста, девушку, сидящую в зале и смотрящую на него… Ты когда-нибудь задумывался, спросил он у девятого номера, о том, что писателю знаком подобный страх… Страх писателя перед компьютером… который может удалить его текст, только что сочиненный, уникальный. Тут он посмотрел в окно. И правда, была уже весна.

Когда будущий историк попытается выяснить, что на американском континенте в конце двадцатого века заставило миллионы людей начать бегать, его задача будет не из легких. Причину этой внезапной гонки по паркам, пляжам, улицам мегаполисов, под жарким солнцем юга и мучительным холодом севера, будет найти непросто. Племя американцев вдруг начало бегать. Утром, днем, вечером и ночью, стар и млад, здоровые и больные, все они оставили свои прежние привычки и припустились бегом. Некоторые ломали кости, другие вывихивали лодыжки, третьих настигал инфаркт, собаки кусали четвертых, но толпа продолжала нестись дальше. В разгар полуденной жары офисный люд не отдыхал в тени, а выскакивал на раскаленный асфальт проспектов и бежал по нему с пеной у рта. Женщины в сумочках носили не пудру, а тапочки для бега, автобусы опустели. Племя американцев бежало: толпы неслись по мостам Нью-Йорка и пустыням Невады, от Аляски до Флориды можно было встретить вспотевших, чудовищно сопящих и стонущих людей в наушниках, со вздувшимися на висках венами и отсутствующим взглядом. Некоторые биологи попытаются, как они всегда пытаются, найти аналогии с другими видами млекопитающих: скрытая генетическая программа, которая гонит китов через океаны на песчаные пляжи, а тучи крыс по просторам Сибири. Историк же будет знать, что человеческий род западной цивилизации сделал уже все возможное: множество людей поднималось по всей Европе, под дождем и в холод, по песку и в жару шло освобождать Гроб Господень, хотя мало кто из них знал, где находится земля, куда они ковыляли. Шествия паломников пошатывались под тяжестью крестов, люди бичевали себя и истекали кровью до смерти. Адепты некоторых средневековых сект прыгали через огонь, в России бегали голыми по лесам, в Германии — босыми по камням. В конце двадцатого века все они побежали в кроссовках. И больше всего были похожи на тех чокнутых жителей одной альпийской долины у словенской границы, которые каждый год взбираются бегом на четыре холма: мужчины и женщины, дети и старики, с остекленевшими глазами, сопя, устремляются из долины на холмы и ломают ноги, спускаясь обратно в долину, позволяя слабейшим отстать и рухнуть.

Они с ней сидели в ресторане одного хорвата, известного разведением устриц. Звали его Драго, так же называлось и его заведение. Драго гордился тем, что он хорват, гордился устричной традицией своих предков из Далмации, которые первыми в Луизиане начали выращивать устриц. Это можно увидеть в музее, — объяснил он Ирэн Андерсон. Драго был удовлетворен музеем и своим рестораном. Он был удовлетворен и Грегором Градником, видел его фотографию в газете «Пикаюн», удовлетворен, потому что, в отличие от журналиста, написавшего о лекции Грегора, знал, где находится Словения. «Они думают, — сказал Драго, — что это Словакия». Грегор ответил, что его landlord думает, что это Пенсловения. Драго заржал, эта острота удовлетворила его еще больше. Настолько, что он угостил их свежайшими устрицами, со смехом крикнув в недра кухни: «Для писателя из Пенсловении». Собственноручно их открыл и рассказал о своих плантациях, так он назвал участки отгороженного океана внизу в заливе. Еще успешнее, чем он, был, говорят, какой-то другой Драго, происхождение которого было первому Драго неизвестно, но он надеялся, что не серб. Тот ремонтирует обувь в Нью-Йорке. Начинал как обычный сапожник, а теперь на каждом углу есть вывеска «Драго, ремонт обуви». Драго был весел и остроумен, Грегор же с каждой минутой чувствовал себя все более подавленным, потому что привез сюда Ирэн вовсе не для того, чтобы слушать истории об успехах людей по имени Драго. Возможно, когда-нибудь еще это могло бы позабавить, но сейчас мир слишком сузился. Затих. Эту тишину нарушал оглушающий звук телевизора в углу ресторана Драго, где на экране яростно схватились врукопашную русский с красной звездой на груди, коротко стриженый американец и иранец, похожий на Хомейни. Драго все понял, он был не только удовлетворен, но и сообразителен. Он понял, что в этот момент здесь ловить нечего. И преподнес им бутылку далматинского вина.

Теперь, в понедельник, на следующий вечер после их сумасшедшего бега, направление было определено, мир сузился. Приобрел свой локализованный фокус. Теперь невозможно было думать ни о чем другом, кроме этого. В этом фокусе были ее волосы, которые вчера, после кросса двоих чокнутых, намокли и свалялись, как заячья шерсть, как шерсть какого-то дикого зверя из зоопарка, сейчас эти волосы были светлыми и мягкими. Веснушки на щеках, тонкие пальцы, перебирающие устриц, рот, высасывающий их скользкое содержимое. Влажные глаза, затуманенные глаза холоднокровного животного, признающего тепло от присутствия другого зверя, мчащегося рядом в ночи к некой цели. Лавина одышливых слов, бегущих над столом и не признающих звучащего вокруг многоголосия, особенных слов, которым внимают и воспринимают их в стеклянном колоколе.

Когда они остались одни, Ирэн начала рассказывать о последнем деле, которое ее наставник, проницательный судья, вел сегодня утром в суде. Осужденный ранее насильник после освобождения из заключения снова совершил изнасилование. Все в деле было очевидным, но адвокат, сволочь, пристал: почему это она села в машину, почему вообще села в машину посреди ночи? На лице Ирэн Андерсон отразился праведный гнев юриста-стажера: его не смогли осудить, — воскликнула она, пылая щеками, — хотя женщина была изнасилована, больше того, унижена. — Присяжные, — заметила она, — присяжные, случается, не замечают очевидного. Грегор знал, что присяжные не страдали от слепоты. Да и Ирэн тоже. Но говорить об этом в Америке, особенно среди порядочных людей, порядочных, либеральных, артистических натур Юга Америки не принято. Суд присяжных прекрасно знал, кто стоит перед ними — чернокожий. Ирэн была либеральной, ее артистическая среда была либеральной. Никогда, рассказывая о своих судебных делах, никогда она не упоминала цвет кожи обвиняемого или преступника. В ее артистической компании не было ни одного чернокожего, кроме одного черного джазиста во время карнавала, однако о черных никогда не говорилось ничего плохого. Вообще-то о них и об их несчастном цвете кожи совсем не говорили, об этом рассуждают реднеки. Присяжные тоже об этом не говорили. Но и без упоминания было ясно: насильник был чернокожим. Если женщина посреди ночи садится в машину к чернокожему, подвыпившему чернокожему, что было очевидно, так как от него несло алкоголем, к опасному чернокожему, что совершенно очевидно, к вышедшему из заключения чернокожему, она должна понимать, к чему это может привести. Суд присяжных не был слеп, суд присяжных был строг. Что это за женщина, которая посреди ночи садится в машину к такому очевидно подозрительному мужчине. Суд присяжных принял решение на основании неартикулированного нравственного чувства.

Он и она никогда не согласятся, что в ночь с понедельника на вторник было фактически совершено изнасилование. Человеческие отношения чрезвычайно сложны, и даже самые близкие никогда не скажут друг другу всей правды. Никогда! С восклицательным знаком, дорогой Фред. Даже когда они захотят все рассказать, остается что-то недосказанное. Конечно, можно избавиться от чувства стыда, банальность возвести в ранг радости и удовольствия, можно отбросить ценности морали и цивилизации, но все равно останется потаенная мысль, которую нельзя произнести вслух. Это понимает и Гамбо, художник-фотограф, изобретатель, знаток правды жизни: даже причастные к порноиндустрии в действительности не раскрываются до конца. Возможно, раскрываются даже меньше, чем все остальные. Потаенная, смутная мысль, которая ударяет в какой-то момент и которой подчиняются воля, тело, система ценностей, всё… эта мысль станет понятной много позже, когда вновь будет неминуемо непроизносима. Ее, эту мысль, можно только осуществить, но нельзя высказать.

«Что это за буква?»

«Ž [ж], — сказал он, — это буква Ž».

Она сидела за столом и с подчеркнутым интересом рассматривала пишущую машинку. Ударила по клавише с буквой «Ž», как будто ждала какого-то особого звука, особой тональности, которой никогда не слышала, чего-то неконкретного. Потом выбрала букву «Č» [ч].

«Č, — сказал он, — Грегорич».

Она повторила: «Грегорич».

О том, что Гамбо в своей норе еще жив, он мог судить по тому, что оставленное под дверью молоко исчезало. Его почтовый ящик распух от рекламных буклетов и справочников в яркой упаковке. Очевидно, после провала Школы креативного смеха он работал над новым бизнес-проектом.

Лучший джаз тогда играли в баре «Снаг Харбор» на Френчмен-стрит. Светловолосая слушательница курса креативного письма обрела здесь свое вдохновение. Однажды она принесла целый сборник стихов с таким названием. Это были стихи о прибежище, о вечных надежных объятиях, все были счастливы, никто не стоял под балконом. Антитрубадурские стихи, безоблачные стихи, стихи теплого гнезда. Каждый воскресный вечер в «Снаг Харбор» играл Эллис Марсалис, высокий черный пианист-виртуоз, и пела Леди Би Джей.

Голос, который его разбудил, показался ему знакомым.

Фред Блауманн на занятии по креативному письму: Напишите мне диалог, обыкновенный повседневный разговор. Все знают, что три четверти времени мы болтаем чепуху, за которой скрывается незримый процесс интенсивной коммуникации. Включите память, скопируйте разговоры, в мозгу есть своя магнитофонная пленка. Зафиксируйте, запишите. Потом отредактируйте. Повторы, наложение шаблонов, Хемингуэй, лаконизм выражения, точность. Никогда не начинайте с «Привет», никогда не заканчивайте восклицательным знаком. Никогда!

Магнитофонная пленка, — сказал Фред Блауманн. — Воспроизведите мне ее. Попробуйте услышать эхо пустой комнаты на магнитофонной пленке. Разговор двух людей в квартире, который вы подслушали. Незамысловатый диалог, свидетелем которого стал полицейский. Отзвуки голосов в спальне, общение под рокот автомобиля, беседу двоих под треп людей в ресторане. Прислушайтесь, не анализируйте, будьте подслушивающими.

Г.: Landlord сказал, что он не вернет мне залог.

И.: Какой?

Г.: Четыре сотни.

И.: Четыре сотни?

Г.: Ага.

И.: Пусть только попробует, старый жмот. Должен вернуть.

Г.: Не вернет. Пожарные вломились, все разнесли, дверь разнесли — всё. Я сам виноват, оставил газовый вентиль открытым.

И.: Ты же сказал, что он неисправен.

Г.: Ну, да.

И.: Тогда должен вернуть.

Г.: Не хочет.

И.: Он должен.

Г.: Он сказал, что знает таких типов, как я, и что он меня еще достанет.

Смех.

И.: Ну так сам достань его, в суде.

Г.: Ты спятила?

И.: Ты оплатил счет за дверь. Он не заменил предохранители на газовом вентиле. Подай на него в суд.

Г.: Ты спятила?

И.: Как его зовут?

Г.: Landlord, какое может быть имя у арендодателя?

И.: А этот перец, с которым ты тусуешься?

Г.: Какой перец?

И.: Этот, корпулентный, раскатывает везде.

Г.: Гамбо.

И.: Чем он занимается, что делает?

Г.: На данном этапе занимается производством и продажей любовных порошков.

И.: Мне не нравится.

Г.: Порошки?

И.: Он. Он мне не нравится. Я видела его в суде.

Г.: Его где только ни увидишь. Даже на кладбище.

И.: Держись от него подальше.

Г.: Что ты говоришь?

И.: Я сказала только, держись от него подальше.

Г.: Тебя же тоже можно каждый день увидеть в суде.

И.: И от меня можешь держаться подальше.

Молчание.

Г.: Это что сейчас?

И.: Иди, давай. Я устала.

Г.: Нет, что-то другое.

И.: Конечно, другое. Питер будет звонить.

Г.: Ясно.

И.: Ничего тебе не ясно. Иди, давай.

Несчастье произошло одним теплым майским вечером, когда он переулками пробирался домой на велосипеде. Если то, что случилось, можно, конечно, назвать несчастьем. Это было бы кощунством, нет, это был перст судьбы, который ясно указывал вниз: отныне все двинется под уклон.

В какой-то момент он почувствовал за своей спиной чье-то тело. Он сидел на барном стуле и почувствовал, что кто-то за ним стоит. Но подумал, если вообще этой ночью мог соображать, что это за ним стоит один из тех завсегдатаев «Ригби», которые, если не отсиживаются в своих берлогах, то привыкли стоять или сидеть, где им вздумается, не отдавая себе отчета, почему они выбрали именно это место. Тебя спрашивают, сказала Дебби и многозначительно подмигнула.

Выписки для Блауманна:

Гамбо исчез, как столько раз исчезал и раньше. В его почтовом ящике скопились газеты, батарея бутылок с молоком выстроилась перед дверью. Луиза тоже исчезла. Он искал ее в «Кафе дю Монд», где она работала, прежде чем войти в новый бизнес Гамбо… спрашивал в «Ригби». Старушечий голос, которым она разговаривала той ночью, двое мужчин, стоявших в темноте… Происходят ужасные вещи… в Французском квартале вечно случается что-то ужасное… Он успокаивал себя мыслью, что всего понять все равно невозможно, особенно, когда дело касается Гамбо. Может быть, они вдвоем сейчас там внизу, на болотах, в кругу всех братьев и сестер на букву «О», может быть, вокруг их кроватей валяются горы крабьих панцирей. Но ему все равно было неспокойно, ее неестественный голос его преследовал.

Фред Блауманн организовал прощальную вечеринку для слушателей курса креативного письма. Вручил дипломы. Выразил благодарность за помощь приглашенному коллеге Грегору Граднику. Номер девять был назван самым успешным среди новоиспеченных писателей. В студенческой газете было опубликовано несколько его произведений. Потом они стояли в бетонном дворе университета, разворачивая гамбургеры, жуя чипсы и потягивая пиво. Сильно припекало, но никто не стал прятаться от солнца. Курс подошел к концу. Они провели вместе долгие месяцы. Самый даровитый нашел самую бездарную. Номер девять и светловолосая галеристка сияли, светились внутренним светом, соединявшим их. Номер девять стал Деветником[16], галеристке никакие курсы больше были не нужны. Она нашла то, что искала. Грегор же никого не нашел. Его жизнь в этом городе развернуло по-другому. С этими молодыми людьми у него не было ничего общего. Они были пришельцами с другой планеты, которых он не понимал. По правде говоря, он даже не пытался с ними сблизиться. А они сначала пытались, были открыты и любознательны, а потом сдулись. Странный чувак из далекой страны. Много таких приезжает в американские университеты. Синхронное и одновременно автономное движение приглашенных кадров во времени и пространстве. Мэг выпила на жаре несколько банок пива одну за другой. Фред Блауманн смотрел на нее с беспокойством.

Потом Луиза появилась в самом неожиданном месте: в антикварном магазине, среди книжных полок.

Над городом навис купол раскаленного неба. Лето застыло, воздух застыл, пульсирует влажная жара. Небесный купол пропитан влагой, духотой, которая проникает в поры кожи и зловонно сочится из них. Грегор Градник лежит на кровати, прислонясь к сырой стене, и смотрит на большие лопасти, которые, равномерно жужжа, вращаются над его головой. Кондиционер с хрипом выпускает в комнату струи теплого, влажного воздуха. Улица пуста, на другой стороне сидит на ступеньках молодой чернокожий и неторопливо выдувает из какого-то инструмента свою незримую историю. Напротив, в призме желтого света двигается Стелла. Она в одной комбинации, открывает и закрывает окно, он видит, как открывается рот, но не слышит ее голоса. Мужчина в майке, с татуировкой, встает, раздраженно открывает окно и заливает в себя банку пива. Майка прилипла к телу, он весь вспотел. Оба мокры от пота. Из щели под кухонной дверью высовываются и потом медленно исчезают усики-локаторы Грегора Замзы. Исчезнуть должен был бы и Грегор Градник, исчезнуть отсюда раз и навсегда, скрыться возле какого-нибудь холодного альпийского озера. Он не может, не хочет вставать, видит, как струйка пота стекает вниз по животу на разбросанные бумаги с размазанными выписками. Над городом навис купол раскаленного неба. Влажный воздух пульсирует, жара плывет, лето застыло, история остановилась.

Первое неоновое сияние.

Перед гей-баром на тротуаре копошатся темные фигуры, шмыгают туда-сюда, то попадая в луч света, то исчезая. Тараканы. Он знаком с ними по «Ригби», в курсе их житья. «Ригби» — безопасное тараканье логово, их гнездо, там они кишмя кишат. Каждое утро украдкой высовываются на свет и тут же юркают обратно. В свои щели, разбросанные по Французскому кварталу и пригородам. В деревянных, сырых домах. В старых комнатах города, где гниют и отклеиваются обои. Американские биологи открыли семьдесят видов тараканов семейства Blatidae в Блатарии. Новоорлеанский таракан пока не удостоился собственного названия, хотя вполне его заслуживает. Гамбо был за: Blatidae Louisiana. Представители тараканьих из «Ригби»: Дебби, мягкая, толстая Blataria; Лиана, быстрое плоскогрудое насекомое, шастающее под лучами прожекторов где-то по Бурбон-стрит, торопливо раздевающееся и энергично танцующее перед глазами и руками всех пьяных тараканов, а затем убегающее назад в темноту, предпочтительнее в «Ригби», за столик к сидящей там своей тараканьей шатии; Мартин, старый мудрый таракан, который никуда не трогается, ждет в своем углу, наблюдает за миром, еле шевеля усиками, тараканья жизнь и не тому научит; Боб, мускулистый, брутальный, полный сил таракан, без сомнения повелитель щели и окрестностей — тараканий Тиранозавр Рекс; Иисус, безобразный, помятый, поддатый черный таракан, бормочущий что-то себе под нос, пока не заиграет… а когда начинает играть, все тараканы его любят и им восхищаются.

И все прочие, которые шмыгают туда-сюда по кварталу, за его пределы и обратно, с непрерывно шевелящимися усиками-локаторами, настроенными на доллар, на чуточку жизни.

Был август, его последние дни. Сухой западный ветер с континента воздвиг над городом горячий влажный купол. Листья вдруг зашумели, кроны зашевелились. На водной глади реки замерцала рябь. Свет, ставший прозрачным, залил фасады домов, которые вдруг посветлели, зазеленели, заиграли нежными оттенками. Настало время уезжать.

Когда он приехал, в Нью-Йорке была зима. На улицах слякоть. Лето закончилось, листья пожелтели, небоскребы отсвечивали желтым и коричневым.

Улицы были завалены мусором. Ист-ривер-парк напоминал разоренный горный район. Среди куч мусора копошились группы бездомных и спрессовывали в пакеты еще пригодные к употреблению предметы. Он прищурил глаза: увиденное было похоже на развалины Дрездена после бомбежки. От станции метро он пробирался к 6-ой Улице, по мусорному лабиринту добрался до большой воды: Ист-Ривер. Перепрыгивал через мусорные баки и пластиковые пакеты, демонстрировавшие свои растерзанные внутренности. Обходил кучи мусора, которые в некоторых местах доходили до окон первого этажа. Это напомнило ему одну суровую зиму его детства. Тогда копали проходы сквозь снежные заносы. Окрестности Гринвич-Виллидж были покрыты толстым слоем отбросов. Уборщики мусора уже неделю бастовали.

Всю ночь он разгуливал по взлетной полосе. Видел самолет, как он приближается, летит низко над льдинами, вдоль ледяной равнины, надвигаясь прямо на него. Видел лицо Анны, прижатое к лобовому стеклу пилотской кабины. Искаженное, бледное, нос сплющен о стекло, она делала ему знаки: уйди с дороги! Самолет будет приземляться именно туда, где он стоит, он, и правда, становился все больше, Грегор слышал рокот моторов, шум больших крыльев.

В свою «Анатомию меланхолии» Роберт Бёртон включает специальный подраздел, описывающий самые сложные случаи. Те, которым всеобъемлющая авторская ученость не может дать объяснения. Это случаи особой меланхолии, когда невозможно определить, что болит: душа или тело, от этого пациент не может объяснить, что с ним не так. То у него звенит в ушах, то все тело покрывается испариной. Временами у него учащается пульс, случаются проблемы с сердцем и боль в области печени. Он чувствует себя покинутым, его охватывает чувство одиночества, непонятного страха и печали. Он движется на ощупь, как слепой, не умея объяснить, почему. Мысли путаются, он не может сосредоточиться.

От постоянной ходьбы по тротуару болели не только ноги, но все тело. Бедренная кость врезалась в нежное нутро, тупая кость давила куда-то в направлении кишок, наверх, в мягкие части тела, в кишечник, справа в область печени и желчи, слева же… он не смог точно определить, куда слева. Теперь ни о чем, кроме постели, он думать не мог. Даже если эта парочка в спальне. Он может лечь в гостиной на диване. Может включить телевизор, чтобы его присутствие их не беспокоило, может разговаривать с кошками. Больше он был не в силах удерживаться от мыслей об отдыхе. Даже их стоны, если нужно, как-нибудь сможет перенести; только бы лечь, отдохнуть.

В парке на скамейке он писал короткие письма матери. Все будет хорошо, он скоро вернется. Написал длинное письмо Анне, и все время за что-то ее благодарил. Когда не шел в кино, то сидел в парке на скамейке и смотрел, как люди, расслабляясь, стараются поймать последние лучи осеннего солнца. Мэг пожелала встречаться с Фредом по субботам и воскресеньям, хотя вполне могла встречаться с ним в любой полдень на неделе. Но пожелала в воскресенье. И Фреду приходилось придумывать самые фантастические научные оправдания, а так как лгать он не любил, это причиняло ему дополнительные страдания. Грегор часто с доброжелательным сочувствием думал о Tagenaria domestica, она, добрая душа, хотела-то одного — проводить воскресный день с Фредом Блауманном. Он думал, как она, вместо того, чтобы сидеть в своем саду в Новом Орлеане, торчит здесь в гостиничном номере в ожидании мужа или, быть может, долгими часами бродит по какой-нибудь галерее. Он вспомнил, как во время Марди Гра она выпивала даже с каким-то отчаяньем. Хоть кто-нибудь когда-нибудь обращал на нее внимание? Выпей она барбитураты и засни на пару дней, никто бы даже не заметил.

Небесный свод дрожал. Они погружались в пылающие облака, плыли сквозь красноватый, желтоватый свет, каждый раз выплывая обратно в голубую синеву. Домой. Далеко внизу была видна сверкающая поверхность океана, на ней угадывался беспомощный, хрупкий, для всего уязвимый корабль, не видимый с неба, корабль, на котором кто-то плывет домой. Все пути ведут домой. Ведут с той самой секунды, когда корабль отчаливает от берега и самолет отрывается от земли, пускаясь в дальний путь, с этого мгновения своей круговой дуги. Корабль далеко внизу, его борта в предчувствии суши, она в волнах, ударяющихся о них, в волнах, которые, отталкиваясь от берега, устремляют свой переливчатый бег в направлении корабельного носа. Корабль Вергилия на пути к суше, на пути в детство, в смертные края рождения. Предчувствие суши, почвы, земли и в облаках вокруг подрагивающего самолета, в облаках вполне земных, воплощающих земные грезы его, когда-то лежавшего на траве мальчишки, воплощающих тот сверхъестественный, неосязаемый, радужный мост, который изумленный мальчишеский взгляд проложил в неизвестное, во Вселенную; в облаках, этих оставшихся непостижимыми небесных попутчиках. Вокруг самолета, на его иллюминаторах, стремительные туманные облачка-путешественники, они полны усталости, кочевой истомы, которая вся прольется на землю, покроет луга, когда он будет смотреть вверх, на то, как летучий корабль резко вспарывает небо между ними. Домой. В растерзанных мыслях и в переполненных чувствах, с усиливающимся ощущением того, что привычный клочок земли становится ближе. Трава, над ней облака; улица на окраине с ее знакомыми крапчатыми фасадами, потрескавшимися тротуарами; с отсыревшими подъездами, где пахнет едой, стоит несвежий людской дух, запах чеснока, розмарина и жареного лука; пригородные сады с грядками салата и цветами, с холодной, пахнущей осенью землей, с дымом последних костров; залитый солнцем гравий какого-то двора, пятна мазута на какой-то заброшенной пригородной железнодорожной станции; дальше и дальше, туда, где дома меньше, сады больше, пахнет животными и людьми, заброшенные луга, дымчатые грибы в лесах, запах гниющей листвы и подлеска, ломоноса, треск сломанных веток, потрескивание костра, аромат дыма в ноздрях. Запахи, звуки, образы, голоса, которые обитают в самых сокровенных уголках души и никогда не смогут их покинуть, которые при малейшем касании извне обновляются и множатся, которые наполняют живым трепетом живое тело, преисполненное чувства жизни. Домой. Туда, где вещи, места и люди имеют свои имена, каждое из которых мгновенно вызывает образ, целостный, законченный, высвеченный солнцем под разными углами, затененный близлежащими предметами, сияющий сквозь призму множества стекол, полный бесчисленных значений, оттенков, собственной истории, существующий благодаря самому себе, благодаря жизни, жизни.

Поначалу было так, словно он узнавал черты знакомого лица. Вслед за неизвестным побережьем, безбрежными равнинами, безымянными городами, внизу возникли пейзажи дольнего мира, пространства голубоватой земли, над которыми его сердце забилось сильнее. Утренний осенний свет был слабым, рассеивался в пелене облаков, сквозь которые проплывал самолет; тем не менее, внизу он начал узнавать заснеженные склоны скалистых гор, темные долины между ними, потом поля, а потом, когда летучий корабль спустился немного ниже, это были уже не просто знакомые черты на почти позабытом, канувшем в воды прошлого лице, а ясная картина очертаний его человеческого лица, очертаний пейзажа, образ которого отпечатался в его окаменевшем сердце. И одновременно это увлекало, доставляло радость, потому что все объекты дольнего мира, еще минуту назад безымянные, начали вдруг обретать свои названия. Вот Камнишко Седло, — сказал он вслух, как говорят дети, когда видят море: это море. Альпы, — произнес он, когда тень самолета заскользила по кромке устремленных в небо зубчатых пиков. Где-то слева находится Похорье, обожаемый темно-синий массив, покрытый мхом и деревьями. Мох мягкий, а деревья, когда лежишь под ними, шумят как огромное, неспешное море. От ленты воды вверх ярко отражается солнечный свет — река Сава. Скопление домов — город Крань, дальше Любляна. Белые церкви с именами святых на холмах. У каждой деревни и каждого селения свое название, если в долине, то Долич, если на вершине — Вршич. У каждого поля и каждого водоема свое название. У каждого угла на улице и закутка в доме. Каждый предмет, запах, звук, поднимающийся в небо, носит свое название уже тысячу, а то и более лет.

Автобус припустил вверх по извилистой дороге, между тесно расположившимися холмами. Из-под колес на дребезжащие стекла оседали капли грязи, поэтому утренний пейзаж, проносившийся мимо, был размытым и мутным. В начале ноября выпал небольшой снег, но быстро растаял. Ненадолго выглянуло солнце, высветившее кучи мокрых венков, увядшие цветы и смятые, забрызганные грязью траурные ленты, потом снова потемнело. Все время казалось, что с неба вот-вот начнет что-то падать, но это просто пришло обычное время пасмурных дней. Только теперь он понял, как хорошо они, эти дни, ему знакомы, дни, когда облака застыли над городом, когда в окнах домов уже в полдень зажигают свет. Через несколько дней после похорон он сидел в материнской квартире, на кухне, за столом, под низко висящей лампой с фарфоровым абажуром, и перебирал ее бумаги. Кипа его открыток была перетянута резинкой, а сверху еще перевязана белой тесемкой. В ящике он обнаружил оправу для очков без стекол. Оправа для толстых линз, для сильных диоптрий. Очки бессмысленно уставились на него своими дырами. Где-то он уже видел эти очки без стекол, где-то видел.

Он ходил по улицам, на тротуарах которых снежная жижа оставила пятнистые следы. В старом доме, куда он приходил каждый день и который так хорошо знал, в коридорах и на лестницах, как в это время каждый год, на стенах проступали пятна сырости. Он лежал у Анны, смотрел по утрам в потолок, пока она, погромыхивая, варила себе кофе перед уходом на работу, а потом слушал ее шаги, которые различал среди других под окном на тротуаре, стук автомобильной дверцы, рокот двигателя.

Он снова здесь, почти год спустя. И опять этот размытый пейзаж за окнами дребезжащего автобуса. Автобусная остановка, куда он отправился утром, сразу после того, как Анна уехала, была черным-черна, толпа рабочих шевелилась в полумраке под тусклыми фонарями. Лица у них были сонные, руки зябли, некоторые пристроились у киосков, откуда шел теплый воздух, и прикладывались к утренней выпивке. Потом мимо окон побежали фасады зданий, городские улицы с темными фасадами домов по обеим сторонам. Домов с пустыми окнами, только рамы одни остались. Домов со столетней памятью и гнетущей сыростью, просачивающейся сквозь стены. Изнутри, из теплых жилищ, наружу, в сумрачное ноябрьское утро просачивалась сырость самоубийства, трупная сырость, которая липла к окнам автобуса и нависала над безмолвными головами редких утренних пассажиров. Дорога пошла вниз, в овраг, и они поехали по узкому ущелью. Теперь мимо проносились склоны, покрытые черным кустарником и мхом.

Он не знал точно, куда едет. В деревню, откуда были родственники, пришедшие на похороны. Туда, где темные крестьянские лица, которые, как ему казалось, он все давно знает. Утром перед зеркалом он узнавал их черты на своем лице. Черты тех, чьи лица, когда его в детстве к ним привозили, были еще свежими и гладкими. Теперь у мужчин лица были кое-как выбриты, у женщин обветрились и покраснели, и у тех, и у других резко прочерчены морщины по обеим сторонам носа, темные круги под глазами. Один в один его лицо, многократно помноженное. Он ехал туда, где когда-то лежал на траве и слушал, как бьет колокол церкви Святого Антония. Тогда он думал о далеких мирах, куда долетает этот звон, тех, что за горами, за морями, тех, что надежно запрятаны в книги. Попробовал мысленно представить себе телеграфные столбы, шум трактора в ближайшем дворе, и тут в голову пришло, что здесь все так с незапамятных времен, с незапамятных времен одно и то же, все застыло.

Между тем дорога миновала ущелье и шла теперь вдоль пруда, который здесь называли озером. Он вышел из автобуса и стал ждать рассвета. Маленькая девочка толкала в гору свой велосипед, на нем позвякивали молочные бидоны. Темный купол неба покоился над водой, издали его освещал косой солнечный луч, пробивавшийся из расщелины между небом и землей. С поля раздавались крики ворон, из расселины ударила хрустальная тишина. Потом почти час он шел прямо на этот свет, лившийся из вселенской расселины. Пустился в странствие, спускался в низины и всякий раз, когда опять поднимался на холм, свет перед ним все еще сиял. Как будто солнце отказывалось всходить или уже давно взошло и теперь светило из какого-то неизвестного места, прямо в этот просвет между небом и землей.

Потом он увидел знакомую колокольню, ему показалось, что она совсем рядом, и теперь он знал, куда идет. Он шел по раскисшему проселку и остановился у какого-то дома. Собрался было войти. В окнах дома дяди Йожефа все еще горел свет. Он услышал голоса, которые раздавались с заднего двора. Входить не стал, зашагал дальше, и когда дорога пошла на взгорок, с этой возвышенности увидел людей в синих рабочих халатах и белых фартуках. Над котлами поднимался пар, женщины в резиновых сапогах по грязному двору приносили и уносили посудины. Мужчины нарезали еще теплое мясо только что убитых животных. Он услышал крики и смех, подумал, что кто-то его заметил, но обращались не к нему. Спустился по краю леса, через кукурузную стерню. У деревянного распятия, у бледного лица на его верху он шагнул в лесной сумрак. Через несколько шагов нашел место, которое искал. Между деревьями были небольшие бугорки, он их определенно узнал. В детстве он часто лежал здесь, смотрел сквозь деревья на небо, на странствующие облака и слушал отдаленные голоса лета. Мечтал о странах, которые где-то там, далеко. Бугорки были рядом с опушкой, возле стены деревьев, сквозь которые пробивались слабые лучи солнечного света, просвечивали зелень и желтизна окрестностей. Это были иллирийские курганы, могилы каких-то древних и неизвестных людей. Местные жители несколько раз их раскапывали, уверенные, что найдут там монеты и украшения. Ничего, кроме нескольких костей, не откопали. Впрочем, вода и время устранили учиненный разгром, и курганы под грудами перегнивающей листвы снова обрели округлые очертания.

Он присел на мокрые листья, спиной прислонился к дереву. Он добрался сюда, на могилы, которые знал с самого детства. Повсюду был тлен, знакомые трухлявые стволы и листья, запах гнили, мокрых лесных тропинок в чаще, перепрелой кукурузной стерни, запах червоточин и плесени. Этот запах стоял над всей округой, он был в хлевах и крестьянских постелях, запах, который люди приносили с собой в трактиры и в автобусы, запах, который обитал на городских улицах и мирно реял над окрестностями. Воздух, пропитанный земными испарениями, был густ, там, за его спиной, он покрывал берега озера и, скользя по его прозрачной поверхности, поднимался по конусу света под небесный свод.

Он лег на мокрую землю, теперь сквозь деревья навстречу ему струился свет, идущий из той яркой расселины между небом и землей. Между топорщившимися ветками и черной листвой открылись широкие, до самого горизонта, просторы. Оттуда, с самого края земли, струился сквозь расселину сияющий сноп света. По нему наверх отбывали жизни и в самом святейшем месте встречались с бесами меланхолии, стремительно падавшими вниз.

Кто-то засмеялся, ему показалось, что совсем рядом. Потом он заметил, что смех исходит оттуда, из места низвержения, где кто-то лелеет злобные мысли и скрипит зубами: тот, кто высоко, очень высоко, смеется над ним. Владычествующий там насмехается над всеми, и над ним тоже, над тем, как он распластался на влажной земле, на лесной опушке.

С колокольни Святого Антония ударил колокол, ударил вместе с тишиной, теперь он отчетливо его слышал, теперь он знал, что звук на мгновение задержится над его головой, а потом исчезнет в той яркой расселине на горизонте. И теперь он знал о себе, что и его эхо и образ, как тот звук, тоже отправятся за тем неумолимым смехом.

Бим-бам. Ха-ха.

Гамбо и джамбалайя — блюда креольско-каджунской кухни. — Здесь и далее примечания переводчика, кроме особо оговоренных случаев.

Мировая скорбь (нем.).

Перевод Александра Николаева.

По существу (лат.).

Бертон Р. Анатомия меланхолии /Пер. с англ. А. Г. Ингера. М., 2005. С. 69.

Обогащайтесь! (франц.) — призыв к французскому народу министра иностранных дел Франции Франсуа Гизо, произнесенный 1 марта 1843 года в парламентском выступлении.

Итало Звево (1861–1928) — итальянский прозаик и драматург.

«God doesn't like ugly» — название песни из альбома «Da Storm» группы O.G.C.

Реплики персонажа фонетически и фразеологически связаны с жаргоном жителей Луизианы.

Перевод Н. Стариковой. — Прим. ред.

Реднеки (англ. rednecks, буквально — «красношеие») — жаргонное название белых фермеров, жителей сельского юга США, может использоваться и в сниженном значении: «жлоб», «быдло», и как исполненное достоинства самоназвание.

Перевод Е. Перегудовой. — Прим. ред.

Дёрти-тон (англ. dirty нечистый) — специфический тип интонации в афроамериканской музыке и джазе, отличающийся крайней звуковысотной неустойчивостью (лабильностью), широкой и частой вибрацией, предельной динамичностью и напряженностью, ярко выраженным экстатическим характером. По происхождению связан с негритянскими религиозными культами.

Перевод Н. Стариковой. — Прим. ред.

По-видимому, косвенная отсылка к сцене из фильма Луи Маля «Прелестное дитя» (1978), в которой малышка Вайолет напевает эту песенку фотографу Беллоку. Сцена считается одним из самых трогательных признаний в любви в истории мирового кинематографа. Джон Беллок (1873–1949) знаменит своими фотографиями обитателей Сторивилля, квартала «красных фонарей» в Новом Орлеане. — Прим. ред.

Devetnik (словен., устар.) — сентябрь.

Луис Адамич (1899–1951) — американский писатель и переводчик словенского происхождения.

Книга американского психоаналитика юнгианского толка Линды Ш. Леонард, в которой рассматриваются психотравмирующие ситуации, вызванные отношениями отца и дочери. Первая публикация 1982 г. — Прим. ред.

Hrepenenje (словен.) — мечта, страстное желание чего-то несбыточного, стремление к идеалу и тоска по нему.