Так, день за днём шла куница по заснеженным равнинам. Чем дальше она продвигалась на юг, тем больше был размах солнечного пути между восходом и закатом. Морозный воздух потеплел, а снег начал подтаивать. В проталины проглядывал лёд, который становился всё тоньше и тоньше. А потом и вовсе пошёл надламываться, опадая крупными кусками в тёмную воду.

Наконец достигла куница края великих льдов: добралась до того места, где встречались Ледяное и Молчаливое моря. Солнце там купало своё отражение в уходящей к горизонту воде. Громадные куски колотого льда прижимались друг к другу, сторонясь волн Молчаливого моря. Идти дальше было невозможно.

Куница приметила вдалеке большой кусок льда, который медленно отчаливал от изломанной череды своих перепуганных морскими волнами братьев. «Для дальнего путешествия нужен подходящий корабль, и вот же он!» – так порешила куница. Разбежалась и перепрыгнула на льдину, которая закачалась от неожиданности. Так началось морское путешествие каменной куницы.

День за днём льдина качалась на волнах, медленно продвигаясь к югу. Морские течения не препятствовали этому, но и не помогали; их мысли были устремлены на восток.

Воды Молчаливого моря оказались теплее, чем рассчитывали наши путешественники, которые родом были из холодной Ауяску.

Кунице такой ход вещей был по нраву. С большим удовольствием купалась она в мягкой теплеющей воде и ныряла за мелкой рыбёшкой. А вот льдина испытывала совершенно иные чувства. От яркого солнца и тёплой воды она становилась всё меньше и меньше.

Наконец льда осталось так мало, что куница едва на нём помещалась. Она забеспокоилась за свою жизнь и начала нервно перетаптываться на месте. Льдина от этого закачалась сильнее и перевернулась, опрокинув куницу в море.

Отфыркиваясь, куница забралась обратно и тут приметила на западе тёмную линию.

– Ура! – обрадовалась куница и погребла к берегу, помогая себе хвостом.

Гостеприимный берег был покрыт зелёной растительностью, в которой жили насекомые и звери, которых кунице ранее видеть не приходилось. Птицы заливались причудливыми трелями в кроне ветвистых деревьев.

Куница хорошенько отдохнула и решила продолжить свой путь на юг. Из поваленного дерева она изготовила плот, забралась на него и посильней оттолкнулась задними лапами.

Стоило западному берегу пропасть за горизонтом, как откуда ни возьмись набежали тучи и началась гроза. Молчаливое море зарычало и стало бросать крошечный плот то вверх, то вниз. Много времени продолжался шторм, а когда наконец закончился, плот из разломанного дерева оказался выброшен на золотой песок страны Итаюинду.

«Здесь и живёт солнце!» – так подумала куница, пересыпая тёплый песок между когтей. Само солнце стояло у куницы прямо над головой и насмехалось. Так показалось кунице, и она погрозила кулаком:

– Смейся-смейся! – крикнула она. – Придёт ночь, и я тебя изловлю!

Куница отправилась вдоль берега и увидела множество народу. Одни люди ловили рыбу сетями, другие охотились на уток и зайцев, третьи засевали поля рисовыми ростками, иные собирали опавшие с высоких деревьев плоды, стирали и сушили одежду.

Приблизившись к людям, куница стала выделывать всякие штуки: прыгать и размахивать когтистыми лапами, зарываться в песок и вертеть хвостом. Жители никогда такого зверя не видели и в страхе разбежались, побросав всё, с чем пришли. Куница наелась до отвала и стала от нечего делать примерять на себя брошенную одежду.

В шароварах и курточке с красным поясом куница стала похожа на одного из местных жителей. Пошла она тогда по городам и сёлам, чтобы посмотреть, как живут эти люди, у которых, к удивлению куницы, от всей шерсти осталась только копна волос на затылке.

Со временем куница научилась людским обычаям и языку.

Прошло семь лет, и куница наконец вспомнила о своей цели.

Сколько она ни ходила по стране Итаюинду, солнца кунице найти не удалось. А люди только смеялись её расспросам и говорили, что солнце нигде и никогда не касается земли и что встретиться с ним можно только на Небесах.

Тогда куница решила сама отправиться на Небеса и там изловить назойливое солнце, которое припекало ей макушку каждый день. Чтобы добраться до Небес, вздумала куница взлезть на самую высокую гору. «Уж с неё-то я непременно до Небес допрыгну», – решила она.

Самой высокой горой в Итаюинду считалась Гуньлунь. На самой вершине этой горы стоял храм Сиваньму – великой богини Запада. Туда и отправилась каменная куница.

По пути к вершине куница услышала человеческий голос, который пел похабную песню о семи карликах, что решили взобраться на лошадь, но только у них это никак не получалось. «Вот и богиня», – подумала куница. Её нисколько не смутило, что голос был грубый и хриплый.

Она прошла ещё немного вперёд и увидела на поляне бородатого человека с огромной корзиной. «Ну и дела! – удивилась куница. – Местные богини не только на затылке покрыты шерстью, но и со стороны подбородка. Должно быть, это говорит об их волшебной силе. Коли так, я даже посильнее богини буду».

– Приветствую тебя, богиня Сиваньму! – вскричала куница.

Бородатый человек прекратил своё пение и сказал:

– Должно быть, ты перепутала, уважаемая. Какая из меня богиня! Я всего лишь отшельник, который живёт на склонах этой священной горы.

Отшельник собирал грибы себе на ужин и радушно пригласил куницу присоседиться к его трапезе. Вместе они приготовили нехитрое блюдо. Отшельник набрал холодной воды из ручья и вымочил в ней найденные грибы. Затем добавил немного заповедных трав и кореньев, повесил котелок над костром и уселся перед ним. Куница тоже примостилась рядом. Сидеть на голых камнях ей оказалось неудобно, поэтому она подтащила большой деревянный чурбан и уселась на него верхом.

За ужином куница спросила отшельника:

– Почему ты назвал эту гору священной? Не живёт ли на ней богиня Сиваньму?

– Живу здесь много лет, но богини не встречал, – ответил отшельник. – А какая у тебя нужда к богине? Хочешь испросить у неё мудрости? Или красоты?

– Хочу забраться на Небеса, – сказала куница.

– Только бессмертные небожители туда могут попасть, – покачал отшельник головой. – Сам я живу на этой священной горе вдали от людей, чтобы хоть так обрести бессмертие.

– Если это нужно для того, чтобы оказаться на Небесах, – сказала тогда куница, – я тоже поселюсь на этой горе.

– Вот как! Тогда у меня к тебе есть просьба, – сказал отшельник. – На вершине горы разбит персиковый сад. Говорят, персики в этом саду имеют ни с чем не сравнимый вкус.

Кунице тотчас же захотелось попробовать этих персиков, но из уважения к отшельнику она промолчала.

– Я стар и немощен, – продолжил отшельник, – и нет у меня сил забираться на самую верхотуру. А больше всего на свете хотел бы я попробовать этих персиков. Принеси мне один и живи тогда со мной в хижине.

На самом деле отшельник был не так-то прост. Это был вовсе не человек, а бес-оборотень, которого прогнали с Небес за то, что он вылил чернила прямо в прозрачный родник у дворца Нефритового Императора.

Оборотень мечтал вернуться на Небеса и поквитаться за долгие годы, что провёл в мире людей. Для этого он должен был вернуть бессмертие, которое отобрали у него боги. А сделать это можно было, только лишь вкусив сладкий плод Сянь Тао, персикового дерева бессмертия.

Деревья эти были высажены в храме богини Сиваньму. А храм стоял на вершине священной горы Гуньлунь. Попасть в него могли только те, кому суждено было стать бессмертным. Оборотню путь в храм был заказан. Ему нужен был пособник.

Вот поэтому оборотень и обрадовался появлению каменной куницы, поэтому он был необычайно радушен. Он обманом попросил куницу добыть персик Сянь Тао и даже словом не обмолвился о волшебных свойствах этого плода.

Куница приняла слова оборотня-отшельника за чистую воду и отправилась к вершине. Ловко цепляясь за ветки деревьев, пробиралась она всё выше и вот наконец добралась к персиковому саду. Без труда она перемахнула через ограду и взобралась на персиковое дерево.

Куница сорвала самый спелый персик и думала уже было сунуть его за пазуху, а затем повернуть к отшельнику. Но тут её одолело желание самой попробовать сладкий плод. «Только один разок укушу», – решила она.

Стоило кунице вонзить свои зубы в персиковую мякоть, как перед глазами у неё закружилось. От неожиданности она разжала лапы и упала на землю. Соки персика побежали по её телу, проникли в каждую из конечностей и коснулись каждого из чувств. Сама о том не подозревая, куница отведала плод дерева Сянь Тао.

Богиня Сиваньму явилась перед каменной куницей и произнесла такие слова:

– Кто посмел проникнуть в мой божественный сад без ведома?

– Это я, – храбро ответила куница.

– Как прозывается твой род? – спросила богиня Запада.

– Нет у меня рода, – сказала куница.

– Что же, – удивилась богиня, – у тебя ни отца, ни матери не было? Как же тебе удалось на свет появиться? Из-под земли, что ли?

– Каменная скала породила меня, – отвечала куница. – А холодный воздух страны Ауяску первым встретил меня в этом мире.

– Врёшь ты всё, страна Ауяску от нас далеко, за двумя морями.

Куница тогда поведала богине историю своего путешествия.

– Что же, – сказала Сиваньму, – надобно тебе дать прозвище.

– Я царь всех куниц! – гордо выкрикнула куница.

– Что же, похожа ты на символ Тацунь. Но «цунь» означает «голый», а к тебе это совсем не подходит. Так что остаётся «та», что и означает «царь». Есть двенадцать символов, которыми обозначаются имена: гуан, да, чжи, хуэй, чжань, жу, син, хай, ин, у, юань, цзюэ. Назовём тебя Гуан. Полное имя твоё тогда будет Та Гуан.

Куница обрадованно подпрыгнула и воскликнула:

– Какое прекрасное имя!

Чтобы узнать, каким образом куница Та Гуан попала на Небеса и что с ней там произошло, прочтите следующую главу.

На Небесах же происходило вот что. Полным ходом шла подготовка к фестивалю Летнего Равноденствия. Боги, их слуги и прочие небожители собирали дары для Нефритового Императора. Сам Император объезжал Небеса на красном драконе, который был в семь раз больше того, что нёс на спине паланкин Сиваньму. На спине Императорского дракона умещалось пять паланкинов. Нефритового Императора сопровождали четыре Небесных Царя, без которых он не покидал дворец, – Тамонтен, Дзотётен, Дзикокутен и Комокутен.

Младший брат Нефритового Императора, могучий Яньван Умма-ё, объезжал своих лошадей и, как только приметил на горизонте богиню Сиваньму, тотчас же направился к ней.

Надобно сказать, Яньван был без памяти влюблён в богиню Запада, но никак не мог ей в том открыто признаться. Лишь однажды он осмелел и написал для богини любовную песню, но Сиваньму так и не довелось её услышать.

– Приветствую тебя, прекрасная Сиваньму, – так сказал Яньван, и голос его дрогнул.

– Здравствуй, храбрый Яньван, – ответила ему Сиваньму.

Брат Нефритового Императора ей давно нравился, но того больше ей нравился нефритовый скипетр самого Императора. Только медитация на вершине Гуньлунь приоткрыла ей сердце. Но до сей поры Сиваньму не спешила отвечать Яньвану взаимностью.

– Позволь мне сопровождать тебя во дворец, – сказал Яньван.

Он уже придумал, как завоевать расположение богини, и всё для того приготовил.

Нефритовый Император поручил Яньвану следить за порядком на Небесах. Яньван быстро изловил всех оборотней, которые творили бесчинства в Императорском дворце и его окрестностях. Пойманных бесов он заключил в чайные колбы, а колбы убрал в самый дальний чулан. На дверях этого чулана висел огромный замок, а над ним табличка: «Склад солёных анчоусов». Анчоусы на Небесах считались недостойной пищей, поэтому с такой табличкой можно было не беспокоиться, что кому-то взбредёт в голову заглянуть внутрь.

Ранним утром Яньван посетил свой чулан и вынес из него одну колбу. В той колбе сидел проказливый огненный бесёнок. Он приходился внуком огненному богу Кагуцути и в силу малого возраста не мог усидеть на месте. Однажды он убежал от нянек и заскочил прямо в небесные конюшни. Лошади перепугались и разбежались по всему небу. За это Яньван и упрятал бесёнка в чулан.

Стоило богине Запада отправиться в свой храм за персиками, как Яньвану пришла в голову идея. Он подговорил бесёнка оказать ему услугу в обмен на освобождение. Бесёнок должен был притаиться в покоях Сиваньму и дожидаться, покуда богиня не вернётся домой. Тут-то бесёнок и выпрыгнул бы Сиваньму на голову, чтобы устроить пожар. А могучий Яньван как бы случайно оказался бы рядом и спас прекрасную Сиваньму.

Всё шло по плану Императорского брата. Богиня Запада приняла его приглашение, и они направились во дворец. Небесный дракон вёз на спине корзину, полную персиков Сянь Тао. Корзина ёрзала и подпрыгивала. У каменной куницы Та Гуан затекли ноги и чесался кончик хвоста.

– Что это в корзине? – спросил Яньван.

– Персики, – ответила богиня Запада, ничего не подозревая.

Яньван тоже не стал вглядываться. Ему не терпелось поскорее оказаться в покоях своей возлюбленной и спасти её от подстроенного пожара.

Вскоре они добрались до дворца. Небесный дракон опустил корзину с персиками на полированную веранду, поклонился богине и нырнул в карповый пруд. Яньван привязал лошадей и вслед за богиней Запада направился внутрь.

Бесёнок заслышал шаги и приготовился к прыжку. От нетерпения искры брызнули из его ушей, окрасив покои богини Запада яркой вспышкой. Богиня Сиваньму в испуге прильнула к Яньвану, который только этого и дожидался. Он приобнял прекрасную богиню за плечи.

Вспышка была такой сильной, что её заметили не только обитатели дворца, но и все, кто был поблизости. Даже Та Гуан, которая до сих пор пряталась в корзине, прищурила глаза.

«Ага, вот оно где ты, солнце», – догадалась куница. Она вмиг выскользнула из корзины и забралась на крышу дворца. По черепице она пронеслась к покоям богини Запада. Просунула голову в чердачное окно и принюхалась.

Бесёнок заметил куницу Та Гуан и не на шутку испугался. «Так мы не договаривались!» – подумал он. Бесёнок решил, что Та Гуан прибыла в покои по специальному приказу Яньвана, чтобы не дать ему вернуться к свободной жизни в нарушение уговора.

Тут в спальные покои вошли Сиваньму и Яньван, который бережно придерживал богиню за плечи.

– Не беспокойся, моя Сиваньму, – так сказал брат Нефритового Императора, а сам довольно покосился на потолок, где притаился огненный бесёнок. – Я уничтожу любого, кто посмеет тебе угрожать.

«Ах так!» – бесёнка обуяла ярость. Его подозрения подтвердились: Яньван обманул бесёнка и прислал своего слугу на перехват. Бесёнок зажмурился и взорвался огненными сполохами во все стороны. Комната наполнилась огнём. Яньвану не оставалось ничего другого, как призвать свои силы и вернуть бесёнка обратно в колбу. К счастью, колба до сих пор была у него в кармане.

Огонь вихрем устремился в колбу, которую Яньван поднял над головой. Через мгновение в комнате больше не осталось пламени, только колба светилась огненным шаром в руке Яньвана. Колба не ускользнула от взора куницы.

– Этот могущественный бог изловил солнце прежде меня, – тихонько прошептала куница. Никто её не услышал. Богиня Сиваньму без чувств повалилась на подушки, а раздосадованный Яньван направился в свой чулан. Его план провалился. Вместо небольшой суматохи он чуть было не устроил пожар.

«В следующий раз придумаю что-нибудь понадёжней», – с этими мыслями Яньван отпер большой амбарный замок, над которым висела табличка «Склад анчоусов». Никаких анчоусов внутри не было. На запыленных полках ровными рядами стояли стеклянные колбы всевозможных форм и размеров.

Яньван достал из кармана колбу с огненным бесёнком. В чулане стало светло. Яньван недовольно поморщился и накинул на колбу шёлковую тряпицу, вернув чулану прежнюю полутьму. Он поставил колбу на ту же полку, откуда и взял её не далее, как утром. Затем Яньван развернулся и вышел, крепко заперев за собой дверь.

Куница Та Гуан всё это хорошо видела. Перепрыгивая с одной потолочной балки на другую, она неслышно проследовала за Яньваном. Та Гуан видела, как брат Нефритового Императора вошёл в чулан. Видела она и свет, которым наполнился чулан, как только Яньван оказался внутри.

Яньван отправился за своими лошадьми, на ходу придумывая новый план обольщения Сиваньму. А каменная куница белкой спустилась с потолка и подскочила к двери.

«Зачем он поместил солнце в чулан с анчоусами?» – такой вопрос задала себе Та Гуан, взглянув на табличку. Она догадалась, что никаких анчоусов внутри чулана нет. Глаза куницы загорелись любопытством. «А вдруг там не одно солнце, а целая солнечная батарея? Вот обрадуются мои подданные, когда я принесу им не одно, а сразу триста солнц. Или хотя бы семь», – такие планы возникли у Та Гуан в голове. Планам этим не суждено было исполниться.

Но не будем забегать вперёд.

Та Гуан попыталась открыть дверь в чулан, но большой амбарный замок этого ей не позволил. Он лишь надменно покачивался в ответ на все попытки Та Гуан его отомкнуть.

Тогда каменная куница решила выкрасть ключи у того могучего бога, который владел этим чуланом. Она вновь забралась на крышу и побежала искать Яньвана.

Яньван тем временем отвёл коней в стойло и завёл такой разговор с конюшим:

– Хорошенько следи за моими конями. Накорми их и вычеши им гриву.

Конюший давно служил в Императорском дворце и хорошо знал, как сильно Яньван любит своих лошадей. Он хорошо помнил, в какую ярость пришёл брат Нефритового Императора, когда в конюшне поднялся огненный переполох. Поэтому он произнёс:

– Непременно, великий Яньван, пусть всегда будут черны твои волосы. Можешь быть покоен за своих коней. Я хорошенько за ними прослежу. И уж, конечно, не допущу внутрь и малейшего огонька.

Эти слова услышала куница, которая уже сидела под самой крышей Императорской конюшни. Она ничего не знала о проказах огненного бесёнка, но ей и знать того было не надобно. Со слов конюшего Та Гуан поняла, что пожар в конюшне будет Яньвану поперёк течения дел.

Сам Яньван, успокоенный конюшим, отправился в покои передохнуть. Он уселся на богато расшитый золотом стул и снял чёрную кожаную броню. Расчесал свои длинные волосы и заплёл их в две косицы. Посмотрел на себя в зеркало и остался доволен. Никто не мог услышать Яньвана в его покоях, поэтому он сказал вслух:

– Какой же ты всё-таки красавец, Яньван Умма-ё! Почему глупой Сиваньму этого никак не понять?

За спиной Яньвана раздалось покашливание. Богу тут же стало стыдно за то, что он так громко себя похвалил. И за то, что прозвал богиню Запада глупой. Он спрятал смущение и быстро обернулся.

Перед ним предстал храмовый служка, которого Яньван прежде никогда не видел. На слуге были шаровары с красным поясом и лёгкая куртка без рукавов. Руки, ноги и даже лицо слуги покрывала золотистая шерсть. Глаза храмового служки были широко распахнуты от ужаса. Он пролепетал:

– О, могущественный! Беда в твоей конюшне!

Яньван схватился за свой кожаный доспех. Пальцы чуть не порвали чёрную кожу. Он грозно посмотрел на храмового служку. Тот затрясся пуще прежнего и затараторил:

– Пожар! Случился пожар в конюшне! Кони горят! По конюшне мечутся! И шерсть горит у них на спинах, и хвосты полыхают пламенем!

Бросил тут Яньван всё и помчался на конюшню.

А храмовый служка вмиг расстался со своим испугом. Ведь никакого пожара в конюшне не было. Да и сам храмовый служка был ненастоящий. Это была каменная куница Та Гуан, которая провела самого брата Нефритового Императора.

Она схватила связку ключей, которые Яньван оставил подле зеркала. Крутя от радости хвостом, Та Гуан поскакала к чулану.

Чтобы узнать, что случилось с куницей в чулане Яньвана, читайте следующую главу.

Вот как это произошло.

Черноволосый брат Нефритового Императора выскочил из своих покоев, как только услышал весть о пожаре на конюшнях. В спешке он позабыл про свою связку ключей – на что и рассчитывала куница Та Гуан. Позабыл он и про свой чёрный доспех, и про только что заплетённые косицы.

Со всех ног мчался Яньван по коридорам дворца. Косы его не выдержали и расплелись, длинные чёрные волосы развевались за спиной как зловещее пламя. Придворные в ужасе бросались прочь с его пути. Лишь однажды они видели Яньвана столь же встревоженным. Было это в тот самый раз, когда Императорские конюшни охватил пожар.

В одно мгновение ока Яньван добрался до конюшни. Он даже не обратил внимания, что и самого крошечного дымка не поднималось над крышами. Яньвана беспокоили только его кони.

Тяжёлая деревянная дверь с грохотом вылетела с петель и рухнула в пруд, чуть не придавив собой водного каппу, который высунул морду на поднявшийся шум. Яньван заскочил в конюшню и заорал:

– Пожар!

Конюший, который только-только распряг последнего коня, побелел. Как и все во дворце, он знал историю с пожаром. Была ему известна и печальная участь прошлого конюшего, который был разжалован в помощники дворцового подметальщика.

Конюший схватил ведро с водой и резко обернулся на крик.

Он увидел перед собой чёрный, развевающийся во все стороны дым. Не раздумывая, конюший с размаху выплеснул всю воду из ведра и зажмурился, чтобы дым не попал ему в глаза.

– Как ты посмел! – раздался громовой голос.

Конюший осторожно приоткрыл глаза. Ни дыма, ни пламени, ни даже самой маленькой искорки он не увидел. Это его немного успокоило. Он решил, что вовремя успел загасить пожар. Но затем конюший увидел прямо перед собой самого охранителя Императорского дворца, из ушей которого тонкими зелёными струйками дыма поднималась ярость. Длинные чёрные волосы висели мокрыми паклями. По лицу и одежде Яньвана стекали струи воды, в ногах его была грязная лужа.

Конюший задрожал как осиновый лист и упал в ноги небесному охранителю. Он взмолился:

– Помилуй меня, о справедливейший из жителей Небес! Рьяность услужить – вот в чём единственная моя вина! Так я торопился побороть пожар, что и не заметил твоего появления.

Яньван в ответ замахнулся и дал конюшему такую крепкую пощёчину, что тот вылетел из конюшни, прокатился по всему двору и угодил в пруд, придавив собой любопытного водяного каппу.

Рассерженный каппа набрал полный рот воды и выдул её в распахнутые двери конюшни. Если и оставалось на Яньване сухое место, то теперь и оно промокло. Холодный душ остудил охранителя Императорского дворца. Яростный гнев покинул его разум.

Яньван оглядел конюшню и успокоился. Кони были распряжены, сбруя убрана, ни одного сполоха пламени видно не было. «Должно быть, вовремя справился конюший с пожаром, – порешил Яньван. – Пожалую за это ему новую должность». Он стряхнул остатки воды со своего лица, отжал волосы, вышел на улицу и промолвил:

– За службу твою, конюший, произвожу тебя в смотрители моей оружейной.

Оружейная у Яньвана была побольше его покоев, и требовалось немало слуг, чтобы за ней приглядывать. А место смотрителя было среди них самым почётным. И уж куда почётней любой из конюших должностей. Так что бывший конюший, а теперешний смотритель оружейной возликовал и стал благодарить своего повелителя:

– Спасибо тебе, наищедрейший Яньван! Уж я-то вас никогда не подведу, можете на меня положиться. Немедля отправлюсь на новый пост!

И он поспешил в оружейную. Надобно сказать, что оружейная комната Императорского дворца находилась в том же крыле, что и чулан, который служил пойманным оборотням тюрьмой. Потому не было ничего удивительного в том, что свежевыпеченный смотритель оружейной проходил мимо чулана, в котором уже хозяйничала Та Гуан.

К несчастью для куницы, был у смотрителя один тайный интерес. Никому конюший не признавался, что самым его любимым лакомством были анчоусы. От прочих слуг он прознал о существовании тайного склада, но сам до сей поры никогда его не видел.

И вот теперь, исполненный радостью, бывший конюший приметил заветную табличку на двери. Будь он в другом расположении духа и будь дверь заперта, ни за что бы конюший не подошёл к чулану. Но теперь-то он был назначен оружейным смотрителем и был чрезвычайно тому рад, ну а замок от чулана лежал на полу.

Не веря своему счастью, смотритель подошёл к самой двери. В этот самый момент в чулане что-то полыхнуло так, что лучи света вылетели изо всех щелей.

Смотритель оружейной тут же распахнул дверь настежь.

Куница Та Гуан и смотритель оружейной уставились друг на друга. Первым опомнился смотритель и вскричал:

– Воры! Воры во дворце! Похитители анчоусов!

Та Гуан решила бежать. Она ловко перепрыгнула с одного шкафа на другой. Оставалось перепрыгнуть через невысокого прислужника, и была бы куница такова. Но смотритель оружейной уже оправился от шока и сам бросился на куницу. Ей пришлось отступить вглубь чулана.

Руки смотрителя схватили воздух там, где только что развевались шаровары Та Гуан. Смотритель потерял равновесие, схватился за шкаф и вывалил на него весь свой вес. Шкаф заскрипел и накренился. Чайные колбы покатились по полкам.

Шкаф накренился ещё сильней и с грохотом обрушился на соседний – тот, что стоял позади. На верхней полке там сидела куница Та Гуан, которая крепко сжимала в руках светящуюся колбу с бесёнком внутри.

Содержимое шкафов посыпалось на пол. Тонкое заговоренное стекло ударялось о деревянные доски, осколки летели во все стороны. Оборотни выскакивали наружу клубами разноцветного дыма. Те, кому удалось освободиться, хватали уцелевшие колбы, чтобы вызволить своих товарищей из плена.

Не успел смотритель оружейной сосчитать до семи, как в чулане не осталось ни одного оборотня. В чулане осталась только куница Та Гуан с последней светящейся колбой.

«Спасу хотя бы эту, – подумал смотритель. – Быть может, Яньван меня пощадит». И он прыгнул на куницу. Та Гуан перескочила через его голову, но смотрителю удалось-таки ухватить широкую кунью штанину. Со всего размаху куница ударилась о дощатый пол и разбила последнюю драгоценную колбу.

Огненный бесёнок второй раз за день оказался на свободе. Одним дыханием он поджёг поваленные шкафы и выскочил наружу. Куница же высвободилась из шаровар, оставив смотрителя оружейной без добычи. Размахивая пушистым хвостом, Та Гуан бросилась в погоню за бесёнком.

Во дворце тем временем творился настоящий хаос. Оборотни хватали слуг, придворных и самих небожителей. Наиболее голодные бесы тут же пожирали свою добычу. Самые смекалистые оборачивались небожителями и в притворной панике носились по дворцу. Немалое количество бесов отправились на землю, где немедля разразилась такая буря, которой триста лет никто не видел. Небо заволокли тёмные тучи всех оттенков. Из туч стали бить молнии, поражая самые благополучные людские города. Даже Вечный океан расчесали бесы-оборотни против шерсти, и гигантские волны обрушились на некогда мирные берега.

Словно этого было мало, бесы-оборотни набросились на людей. Вмиг они подмяли под себя крупнейшие в мире царства и начали истреблять человеческий род. Оголодавшие оборотни проглатывали целые деревни, и от этого им только больше хотелось есть.

Люди призывали богов прийти им на помощь, но богам и самим приходилось несладко.

Охвативший людскую землю шторм добрался и до Небес. Даже Нефритовый Император и его четыре Небесных Царя не могли одолеть такую армию бесов. Разозлился Нефритовый Император на Яньвана, поставленного охранять Небеса от бесов, и обратил на него свой гнев. Он вскричал:

– Недостойный брат! Всё это твоя вина!

Ну а сам Яньван никак не мог понять, что происходит. Оборотней, которые бросались на него, он легко раскидывал в стороны, но противников его становилось всё больше. Яньван заметил дым, поднимающийся над тем крылом, где был его чулан с демонами, и ему всё стало ясно. Он крикнул:

– Кагуцути! Смотри, что наделал твой внук!

Огненный бог Кагуцути в это время сидел в своих покоях и боялся нос высунуть. Оборотни окружили его со всех сторон. Поэтому он ничем не мог помочь Яньвану.

Яньван же, установив причину беспорядка, ринулся к чулану.

Огненный бесёнок оказался заперт промеж двух водопадов. С одной стороны на него бежал разъярённый Яньван, с волос которого до сих пор во все стороны летела вода. С другой же стороны его настигала куница Та Гуан.

Огненный бесёнок прикинул и выбрал из двух зол самое маленькое по размеру. Он развернулся и набросился на куницу. Та Гуан схватила бесёнка за уши, и они оба выкатились на лужайку. Бесёнок надеялся обжечь куницу и таким образом освободиться, а Та Гуан ни за что не отпускала солнце, ради которого ей уже столько пришлось вытерпеть. Когда Яньван добежал до лужайки, бесёнок и куница сплелись в один оранжевый клубок, из которого летели искры и шерсть.

Яньван схватился за свой пояс, но там было пусто. Зачарованные колбы да и остальное его вооружение – всё осталось в покоях вместе с доспехами. А медлить было нельзя. Он зажмурился и выдернул жёсткий волосок из своей левой ноздри, чуть было не чихнув. Подул на него, и волосок превратился в упругую дубинку.

Со всего размаху Яньван обрушил дубинку на проказника-беса, заклиная его волшебными словами. Дубинка ударила бесёнка по плечу, а затем отскочила в голову кунице Та Гуан. Заклятье Яньвана схватило обоих и заперло в дубинке, которая налилась золотом и зазвенела.

Куница Та Гуан наконец поняла, что в руках у неё было никакое не солнце, а всего лишь бесёнок. Но было уже поздно. Вместе с бесёнком Та Гуан оказалась в золочёной тюрьме волшебной дубинки Яньвана.

Он взмахнул своей дубинкой ещё раз, и она увеличилась в размерах, став посохом длиною в семь локтей. Охранитель Императорского дворца бросился разгонять бушующих бесов.

Сам Нефритовый Император смотрел на это со своего большого красного дракона. Бесы не могли дотянуться до него, и он чувствовал себя в полной безопасности. Вместе с четырьмя Небесными Царями он выжидал, чем закончится битва на Небесах.

Оборотни призывали своих собратьев из самых дальних уголков мира, и вскоре Небеса кишмя кишели бесами всех мастей. Яньван не мог их более сдерживать, и волна бесов хлынула в покои, где сидели перепуганные боги. Боги один за другим выскакивали из Императорского дворца и мчались к своим Небесным кораблям. Последним отступал Яньван.

Наконец все боги погрузились на корабли и отчалили, направляясь подальше от населённого бесами мира. Яньван остался один. Он крикнул Нефритовому Императору:

– Брат, забери меня отсюда!

Но в этот момент со всех сторон набросились на Яньвана оборотни и разорвали его на мелкие кусочки. Горько заплакал тут Нефритовый Император, но ничего поделать было уже нельзя. А посох, в который была заточена куница Та Гуан, провалился сквозь Небеса и со звоном упал в людской мир.

Чтобы узнать, что же в это время творилось с людьми и как они смогли устоять перед напором бесов, читайте следующую главу.

Небожителям привольно жилось в монашеских молитвах, людей же по-прежнему притесняли оборотни. Они больше не могли просто так хватать людей, но даже всей силы богов удачи оказалось недостаточно.

Дарованные людям семена прорастали в человеческом разуме. Оборотни больше не могли морочить им головы. Но в животе каждого человека по-прежнему таились коренья зла: невежество, гневливость и жадность. Стоило только одному из этих кореньев присосаться к слабому ростку удачи, как человеком в тот же момент овладевал бес.

И вот однажды такое произошло с одним из князей, которые управляли провинциями Итаюинду. Звали этого князя Бао Гунь, а провинция его прозывалась княжеством Четырёх Рек. Осматривая владения, он приметил прекрасную девушку, которая купалась в горном ручье. Кожа этой девушки была белой, словно рисовая бумага, а волосы струились золотом по обнажённым плечам.

Князя обуяла жадная страсть, с которой он не мог совладать. Над его головой поднялся розовый пар. Князь крикнул:

– Кто ты, прекрасная дева! И почему ты купаешься в моём ручье!

Девушка повернулась к нему и приподняла ресницы, из-под которых блеснули изумруды глаз.

– Имя мне Гу Цинь, а купаюсь я для того, чтобы смыть с ног дорожную пыль.

Разъярился князь от того, что к нему не выказали должного уважения. Зелёный дым тонкой струйкой разбавил розовое облако жадной страсти. Князь приказал своим слугам схватить девушку и доставить её к себе во дворец.

Девушка не сопротивлялась. Когда её проводили мимо княжеского коня, она легонько коснулась сбруи и прошептала заклинание. Князем с того момента окончательно завладели бесы, которых он пробудил своими страстями.

По прибытии во дворец князь повелел устроить Гу Цинь торжественный приём, обрядил в лучшие одежды и посадил рядом с собой. Он спросил:

– Прекрасная Гу Цинь, согласна ли ты быть моей женой?

Гу Цинь покраснела от смущения и согласилась.

Свадьбу сыграли в ту же неделю. Медовый месяц начался, но всё чаще князь находил свою супругу в слезах. Князь попытался вызнать их причину:

– Жена моя, откуда родом твоя печаль?

– О мой царственный муж, – отвечала ему Гу Цинь, теперь уже со всем уважением, – меня терзают воспоминания.

Гу Цинь поведала ему, что ещё во младенчестве с ней произошло страшное горе: их родную деревню разорили бесы-оборотни. Не осталось ни одного целого камешка. А всех жителей оборотни утащили в своё логово. Только Гу Цинь удалось спастись.

Случилось это потому, что монахи из монастыря Остроконечных Пиков стали бахвалиться победами, которые они якобы одержали над воинством бесов-оборотней. На деле же никаких побед не было. Наглая ложь так разозлила бесов, что они стали нападать на все деревни в округе.

– Вот наглецы! – вскричал Бао Гунь, переполняемый яростью. – Что же стало с монахами? Поплатились они за своё бахвальство?

– Нет, – тихо ответила Гу Цинь, и слёзы покрыли её изумрудные глаза. – Бесам не удалось добраться до монастыря. Монахи до сих пор над ними потешаются.

– Как они посмели! – не мог стерпеть Бао Гунь праведного гнева. – Не грусти, прекрасная Гу Цинь. Я отомщу за твоих родичей.

Тотчас же собрал Бао Гунь немалое воинство и повёл его к Остроконечным Пикам. Немалое расстояние пришлось преодолеть воинам Бао Гуня. Пересекли они своё княжество, и ещё две провинции им пришлось преодолеть, заручившись поддержкой их правителей. Немало сокровищ покинуло казну Четырёх Рек во время этого похода.

Наконец Бао Гунь добрался до Остроконечных Пиков. С большим трудом, но всё же удалось князю Четырёх Рек и его воинам взобраться по отвесным скалам. Чёрный дым поднялся над монастырём. Монахи получили по заслугам.

А князь вернулся в свой дворец. Там его встретила печальная новость. В то время как Бао Гунь воевал с монахами, чёрный недуг напал на его прекрасную жену. И когда правитель княжества Четырёх Рек вернулся, его дворец был уже пуст. Красные траурные цвета встречали князя.

Шесть лет горевал князь. Отсылал прочь всех, кто предлагал ему жениться заново. И только на седьмой год встретил князь прелестную Сю Дзинь, дочь правителя Круйтепа. Отец Сю Дзинь и князь заключили торговый союз и скрепили его свадьбой.

Родила Сю Дзинь князю сына, наречённого Бао Чжу за то, что был он упитанным с первых своих дней. Сын этот повзрослел и получил в наследство титул, а также жадность, которая так и не покинула его отца.

Оказался Бао Чжу чванлив и голоден до похвалы. Взяточничество процветало в княжестве Четырёх Рек под его управлением. Со всех сторон приезжали купцы и привозили Бао Чжу дары.

Больше прочих даров князь любил статуи с крупными драгоценными камнями вместо глаз. Накопился у него таких статуй целый сад. Бао Чжу любил бродить по этому саду, а ещё больше любил хвастаться статуями перед каждым важным гостем.

И вот однажды в его замок пожаловал сам принц из страны Голубых Цветов. Страна эта была расположена далеко на западе, дальше даже бесконечных песков Аугаитану. Бао Чжу слышал о несметных богатствах страны Голубых Цветов.

Принц был роскошно одет, его длинные волосы были аккуратно расчёсаны, а на щеке виднелась благородная родинка. На пальцах принца поблёскивали золотые перстни.

«Мы здесь тоже не виноградной лозой вышиты», – так подумал Бао Чжу и сказал принцу:

– Пока мы коротаем время между вторым и третьим обедом, позвольте показать вам пару безделушек.

И под этим предлогом Бао Чжу завёл принца в свой сад. Принц тут же ахнул и принялся расспрашивать князя Четырёх Рек о каждой статуе и о каждом драгоценном камне. Бао Чжу аж зарделся от гордости.

Так они обошли весь сад и уселись в беседку, чтобы продолжить разговор о сходствах и различиях двух стран. Им тут же принесли травяной чай и печенья.

Прежде чем мы узнаем, о чём говорили князь Четырёх Рек и принц Голубых Цветов, нам следует обратить внимание на другую часть Итаюинду и узнать, как на свет появился Такуан из Кото, великий обманщик и плут.

Некоторое время назад в деревне Кото родился ничем не примечательный младенец. Деревня эта стояла аккурат на границе княжества Четырёх Рек и провинции Парчовой Горы.

Родился мальчик в семье кузнеца по имени Цунь и первые годы своей жизни ничем не отличался от сверстников. Разве что порой мелькала в его глазах какая-то особенная хитрость. Назвали мальчика Хацукои, что означало «плод материнской любви». Немногим позже в семье кузнеца родилась девочка, которая тоже вышла любопытной, но всё же до Хацукои ей было далеко.

И вот мальчик дорос до возраста, когда он уже мог работать вместе с отцом в кузнице. Однообразная работа ему быстро надоела, и он стал искать способов себя развлечь.

Однажды кузнец проснулся, позавтракал и взялся за работу. Хацукои нигде видно не было. Кузнец вздохнул, разжёг огонь в горне и взялся за меха, чтобы хорошенько раздуть пламя. Хотел он свести рукоятки мехов одной рукой, как делал это обычно по триста раз на дню, но меха его не послушались. Тогда кузнец двумя руками взялся за меха и что есть силы сдавил их.

Меха заскрипели, и кузнец сдавил ещё сильней. Раздался громкий хлопок. Из выдува мехов с огромной скоростью вылетела картофелина и зарылась в насыпанные в горне угли. Искры и пепел полетели во все стороны. Чёрная гарь покрыла кузнеца с ног до головы. Из кустов раздался заливистый смех.

– Ах ты негодник! – вскричал кузнец и бросился ловить сына.

Но тот ловко увернулся и убежал на деревенский рынок. Кузнец вздохнул и принялся за работу.

На рынке Хацукои устроил ещё одну проказу. Он схватил с прилавка большую зелёную дыню-кивано и бросился наутёк.

– Вор, держи его! – закричал торговец и выскочил следом.

Прохожие попытались схватить мальчика, но тот оказался ловчей. Он промчался по улице и скрылся в подворотне. Там он подменил дыню на срезанный заранее пустынный кактус с длинными острыми иглами. И тотчас же выскочил обратно на улицу.

Торговец уже был совсем близко. Тогда Хацукои крикнул:

– Извини, почтенный! Держи свою дыню! – С этими словами Хацукои бросил кактус торговцу. Тот, конечно, протянул руки навстречу, и острые иглы глубоко вонзились ему в ладони. Торговец истошно заорал и остановился. Одну за другой он выдирал длинные иглы и каждый раз вскрикивал. Про мальчика он и вовсе позабыл.

А сам Хацукои вернулся в подворотню и достал добытую дыню. Он был очень доволен своей проделкой.

Мальчик расколол дыню пополам и собрался ею пообедать. Но ему это не удалось. Внезапно кто-то схватил его за ухо и приподнял. Это был местный староста. Он сказал такие слова:

– Опять твои проделки! Ты словно каменная куница, из-за которой начался Великий Шторм. Не Хацукои тебя следовало назвать, а Та Гуан!

Мальчику прозвище пришлось по душе. Из небесных жителей именно каменная куница ему нравилась больше прочих.

Староста меж тем не намеревался отпускать Хацукои просто так. Он промолвил:

– Пусть отец всыплет тебе хорошенько! Пойдём к нему. И не вздумай бежать, а не то опять в подвале тебя запру.

Хацукои уже однажды побывал в тёмном мокром подвале, и снова попадать туда ему не хотелось. Поэтому он послушно поплёлся домой. Деревенский староста шёл следом.

Тут Хацукои понял, что дыня-кивано осталась у него в руках. И старосте она была не видна. И плуту в голову пришла идея.

Он громко чихнул и затем наклонился вперёд, чтобы вытереть сопли рукавом. Сделав так, он вонзился зубами в сладкую мякоть дыни. Староста услышал чавкающий звук, но подумал, что у Хацукои всего лишь крепкий насморк.

Хацукои увидел, что план его удался, и продолжил чихать, всякий раз утираясь рукавом. К тому моменту, когда они со старостой добрались до кузни, никакой дыни в руках Хацукои не осталось.

– Эй, Цунь! – громко крикнул староста. – Сын твой беспутёвый опять бедокурит.

– Что опять? – спросил кузнец.

Он отложил молот и повернулся к старосте. На лице кузнеца всё ещё чернели пятна копоти.

– Что с тобой? – удивился этому староста. – Не заболел часом? Вон и сын твой чихает вовсю.

Всякие болезни ходили по стране, и деревенскому старосте вовсе не хотелось запирать жителей по домам. А другого пути остановить чёрную болезнь не было.

Кузнецу было стыдно признаваться, что он попался на удочку сына, поэтому он соврал:

– Неполадки с мехами, вот копоть и налетела. Что там Хацукои натворил опять?

– Украл дыню на рынке, – сказал староста.

– Какую дыню?

– Я не крал! – выкрикнул Хацукои обиженным голосом. – Посмотри!

И мальчик протянул отцу пустые руки. Но второй раз за день кузнеца провести не удалось. Он так и сказал:

– Ну нет, ты меня второй раз не проведёшь.

Кузнец хорошенько всыпал Хацукои и потом ушёл на рынок, чтобы извиниться перед торговцем и деньгами возместить украденную дыню.

А Хацукои подтянул штаны и утёр слёзы. Подолгу он никогда не расстраивался. Неудача его только раззадорила.

Одно только усвоил Хацукои из сегодняшнего урока: в деревне ему больше проказничать не стоит. Случись какой переполох, он первым окажется под подозрением.

Поэтому Хацукои вышел из деревни и отправился по дороге, которая вела в княжество Четырёх Рек.

Чтобы узнать, кто встретился на пути Хацукои и чем это для него обернулось, читайте следующую главу.

К тому времени как Ту Ливей вернулся к сидевшему в колодце брату, Хацукои был уже далеко. Лошадь наконец успокоилась, и мальчик ехал по дороге, покачиваясь в седле.

Хацукои раздумывал, что же ему делать с добычей. Ни лошадь, ни дорогая одежда ему были не нужны. В родной деревне появляться с ними так и вовсе не стоило. Но Хацукои не стал понапрасну тревожиться. Он переоделся в наместничьи одежды, подтянул пояс потуже и закатал рукава. На голову Хацукои повязал цветной платок, который нашёл в кармане. На дорогом коне и в дорогой одежде он теперь выглядел не хуже, чем избалованные племянники наместника.

Навстречу Хацукои попались странствующие торговцы. Телеги их были тяжело нагружены, а рядом ехали наёмные охранники.

– Откуда путь держите? – спросил Хацукои.

Купцы назвали ему город, в котором стоял замок Ту Фанга. «Это-то мне и надо, – подумал Хацукои. – Проучу этого жадного Ту Фанга ещё раз». А вслух сказал такие слова:

– Придержите коней, уважаемые. Меня послал наместник Ту Фанг, которому я прихожусь родным племянником. Он мне велел подобрать самый красивый ковёр и привезти в замок.

Хацукои с важным видом проехал к повозке, гружённой цветастыми коврами. Он притворился, что выбирает ковёр, а затем указал на самый большой рулон.

– Вот этот.

– Семь золотых, – тут же сказал торговец.

Ковру этому красная цена была три золотых, но торговец не просто так занимался барышничеством всю свою жизнь. Он понял, что надменный юнец в коврах ничего не понимает. Самый большой ковёр был настолько не самым красивым, что даже самый сильный охранник это с лёгкостью мог сказать.

– По рукам! – сказал Хацукои и принялся шарить по карманам.

Затем он вынул что-то из нагрудного кармана и принялся разглядывать.

– Вот незадача! Наместник дал мне только пять. Точно семь золотых?

– Готов уступить за шесть, если сегодня расплатишься, – рискнул торговец, который уже видел дармовые золотые в своём кошельке.

– Напиши для меня записку, уважаемый, – сказал Хацукои. – Тогда я наместника как-нибудь уговорю. Видно, что ковёр стоит таких денег.

Жадный торговец тут же выписал счёт для наместника и в счёте указал, что ковёр для него выбран самый лучший. А также что лишь из уважения к наместнику он готов так много уступить в цене. Торговец поставил на клочке бумаги отпечаток перстня, заверяя сделку.

– Я мигом! – выкрикнул Хацукои и дал своей лошади хорошего шлепка.

Торговец остановил обоз и стал дожидаться возвращения богатого посланника. Довольный сделкой, он достал из ездовой сумки бурдюк с вином и хорошо к нему приложился.

Не успел торговец опустошить бурдюк, как Хацукои уже въехал в замок Ту Фанга.

Самого наместника в замке не было, как не было и его брата. Оба до сих пор были у колодца. Ту Фанг рассказывал брату о подлости, которую с ним учинил негодный мальчишка, а Ту Ливей знай себе усмехался. Ясно ему было, что брат его расплатился за собственную жадность.

– Дождался бы меня и в колодец не лез! – сказал он.

– Да я чтобы время только не терять, – оправдывался Ту Фанг, но Ливею до этих оправданий дела не было. Он уже прикидывал, как будет потешаться над братом по возвращении в замок.

– Скорей в погоню! – призвал его Ту Фанг, которому вовсе не хотелось показываться родичам и слугам в одном исподнем.

– Да разве мы его догоним, вдвоём-то на одном коне? Лошадь у тебя больно резвая.

– Ну тогда ты скачи, а я тут подожду, обсохну пока.

– Нет уж, я тебя не брошу. Сначала в замок отвезу.

– Но уйдёт мальчишка!

– Куда он денется, лошадь твою всякий приметит. Тут его и поймают на краже. Поехали в замок!

Так они и препирались. Ту Фанг не хотел признаваться, что ему стыдно в замке показаться. А Ту Ливей не хотел прямо брату сказать, что желает его перед родичами высмеять.

Хацукои тем временем попусту не медлил. Как был на лошади верхом, так и проследовал к дому казначея. Постучал в притолоку и только затем спешился, чтобы казначей увидел, на какой лошади Хацукои прибыл.

Ещё на подъездах к замку мальчишка снова переоделся: снял дорогую одежду и припрятал на всякий случай в кустах, оставив только платок. Так что теперь он представился казначею обыкновенным посыльным:

– Наместник меня с поручением прислал! – выпалил Хацукои. – Вот расписка.

Казначей взглянул на протянутое письмо и заметил там печать. Затем он с прищуром посмотрел на Хацукои:

– Наместник прислал?

– Вот его платок, – сказал Хацукои. – Как подтверждение.

Казначей кивнул и выдал мальчишке тяжёлый кошель, в котором позвякивали шесть золотых.

– Платок и записку себе оставьте, – промолвил довольный Хацукои. – Чтобы наместнику напомнить, когда он с вас деньги спросит.

Казначею была хорошо известна такая забывчивость Ту Фанга, который использовал всякую возможность, чтобы выжать побольше денег из подвластных ему крестьян и чиновников. Припомнив об этом, казначей убедился в искренности посыльного и с лёгким сердцем вернулся к своим делам.

Хацукои взобрался на лошадь и направился к выходу из замка.

И надо же было такому случиться, что в этот самый момент один из охотников проходил от конюшни к обеденной. Он заметил Хацукои и крикнул:

– Наместник вернулся?

– Нет покамест, – ответил Хацукои и пришпорил свою лошадь.

Но охотник уже опознал породистую лошадь наместника и заподозрил неладное. Он вскричал:

– Ну-ка, стой!

Хацукои только крепче сжал лошадиные бока.

Охотник бросился в конюшню, вскочил на своего коня и помчался в погоню. Догнать Хацукои ему никак не удавалось – больно уж резвой была наместничья лошадь. Но раззадоренный охотник не оставил погоню.

Хацукои это заметил, хотя и не сразу. Ему удалось вырваться вперёд, и охотник на своём коне стал размером не больше овода. Но всё никак не отставал.

На удачу Хацукои впереди оказалась полноводная река – одна из четырёх, по которым было названо княжество. У реки стоял небольшой домик, где жила семья рыбаков.

Хацукои осадил свою лошадь у самого дома, подняв облако пыли. На шум показался рыбак. Он спросил, поморщившись:

– Чего ты пылишь?

– Тороплюсь я, – ответил Хацукои. – Надо мне в деревню поскорей.

И назвал деревню, которая была на другом берегу и ниже по течению.

– А лошадь в мыле уже, – продолжил он и взмолился. – Отвези меня, уважаемый! Чем заплатить, у меня найдётся.

Золотые в кошеле, что был у Хацукои на поясе, тяжело звякнули, и рыбак подумал: «Если даже Ту Фанг ему доверяет, то уж меня он обманывать и подавно не станет. Да и деньги у него водятся».

Рыбак сказал такие слова:

– Ну хорошо. Только лодка у меня маловата, лошадь не поместится. Оставь её пока тут, на обратном пути заберёшь.

У рыбака было две лодки, и в одну из них поместилась бы не одна, а даже три лошади. Но в голове у него проросла жадность. «Лошадь у него хороша. Золотой, а то и два целых на ярмарке за неё получу». Того, что лошадь эта на деле принадлежала наместнику, рыбак не знал. Вот он и решил провести мальчишку.

Ну а Хацукои только того и надо было. Лошадь ему теперь только мешала и нужна была не больше, чем брошенная в кустах богатая одежда. Жадность рыбака сослужила ему хорошую службу.

Поэтому Хацукои сказал так:

– Ну хорошо, давай быстрей только. Будто у меня других дел нет.

И отправился в сарай, где привязал лошадь и попрощался с ней. Затем Хацукои вернулся на берег реки, где его уже поджидал рыбак. Тот сидел в небольшой лодочке, поправляя парусину, под которой скрывалась большая лодка. Хацукои довольно улыбнулся.

Он запрыгнул в лодку, и длинным шестом рыбак вытолкнул её на середину реки. Хацукои принялся грести что было сил. Вскоре они скрылись из виду.

Добравшись до соседней деревни, рыбак вытолкнул Хацукои на причал и тут же взялся за вёсла.

– За лошадь свою не переживай! – крикнул он. – Уж я найду, куда её пристроить!

Обратный путь рыбаку показался вдвое короче, хоть и был против течения. Только-только начало смеркаться, как он уже был дома. Там его поджидали разозлённые охотники Ту Фанга. Погнавшийся за Хацукои охотник обнаружил в сарае брошенную лошадь и вернулся в замок за подмогой. Наместник и его сводный брат тотчас же снарядили погоню, но достался им один только рыбак, виновный лишь в своей наивности и корысти.

Сам же Хацукои, проскочив деревню напрямки, отправился к себе домой, радуясь удаче и собственной хитрости.

Золотые монеты приятно бренчали у него в кармане, а в голове поселилась мысль, что перехитрить порочных людей совсем несложно. «Значит, – рассудил Хацукои, – дело это благородное таких людей обирать».

Чтобы узнать, были ли рады Хацукои в родной деревне, читайте следующую главу.

Монастырь стоял довольно далеко от родной деревни Хацукои, а лошадей у наших путников не было. Несколько ночей они провели в полях, засыпая под открытым небом на пшеничных скирдах. Наконец они добрались к подножию Белой Горы, на вершине которой стоял монастырь. По широкой тропе Хацукои с отцом стали подниматься наверх. Навстречу им попадались только паломники, которые посещали монастырь, чтобы помолиться богам удачи. В народе бытовало мнение, что если просить удачи в монастыре, то всё непременно исполнится. Людям ведь только и того надо, чтобы им на фонарь указали. Там и будут искать свою пропажу.

Кузнец шёл впереди, а Хацукои плёлся следом. За время путешествия он поразмыслил над случившимся и принял к сердцу родительские слова. Ничего поделать было нельзя, кроме как спрятаться в монастыре.

Вдруг кузнец остановился, сошёл с тропы и схватил Хацукои за руку. Тот чуть не потерял равновесие от неожиданности и вылетел на обочину вслед за отцом. Паломники вокруг тоже расступились.

«Что это там?» – подумал Хацукои. Он выглянул из-за широкой отцовской спины и увидел, как с горы спускается странствующий монах в тростниковой шляпе, похожей на горшок. За плечами у монаха был дорожный мешок, а рядом с ним трусили два волка. Шерсть одного серебрилась и переливалась, а второй словно вывалялся в мокрой грязи. Тёмная шерсть свисала с него неровными лохмами.

Ни волки эти, ни сам монах не удостоили Хацукои с отцом даже взглядом. Они прошли мимо замерших паломников и скрылись за поворотом. Кузнец отпустил руку Хацукои и вернулся на тропу. Мальчик не удержался:

– Кто это был?

– Комусо, – ответил кузнец и прибавил: – Странник пустоты.

– А что за волки с ним?

– Последнее испытание. Если пройдёт его, примет обет камунуси.

Про камунуси Хацукои слышал только досужие россказни. Мол, камунуси сражаются с голодными духами, которые вырвались на свободу из Донной Страны. И охраняют покой небожителей. Как это можно делать здесь, на земле, этого Хацукои не понимал и потому в сказки такие не верил. А теперь он почти столкнулся с одним из этих камунуси.

– И я тоже стану камунуси? – спросил он у отца.

– Если продержишься четыре года, получишь своё испытание.

– Волков? – глаза у мальчика загорелись.

– Так ты думаешь, это волки?

– А кто?

– Не простые волки точно. Чем их кормят, никто не видел.

– А монахи что говорят?

– Молчат они. Эх, не пройти тебе испытания, – устало вздохнул кузнец. – Много ты болтаешь.

Но Хацукои уже захотелось во что бы то ни стало превратиться в отважного камунуси. На крайний случай обзавестись такими же грозными волками-которые-непростые-волки-точно. Так что мальчик умолк и рта до самого монастыря не раскрывал.

В монастыре Хацукои обрили голову, поставили на ней первую монашескую точку и выдали оранжевую робу. Мирскую одежду кузнец забрал с собой, оставив настоятелю одну только свою благодарность и самого Хацукои к ней в придачу. Мальчик простился с отцом без слёз и только вечером позволил себе расплакаться, спрятавшись от остальных послушников в закутке сарая с курами.

Так началась монастырская жизнь Хацукои. Никто из послушников не знал его имени. Да и монахам его имя тоже было неизвестно. Во всём монастыре его знал только один из настоятелей – тот, которому кузнец вверил судьбу мальчика.

Но имя было молодому послушнику без нужды. Он стал одним из двух дюжин таких же мальчишек, которые в этом году поступили в монастырь. Были среди них ребята покрупней да потолще, были и помельче да пощуплей. Но в целом одного послушника от другого отличить было сложно, хотя никто и не пытался.

Основным занятием у послушников первых лет – Хацукои был как раз таким – была работа по хозяйству. Они убирали за лошадьми, козами и курами; стирали и развешивали оранжевые робы и другое бельё; кололи дрова, мыли полы, готовили еду себе и другим братьям. Возделывали землю вокруг монастыря и сажали на небольших участках пшеницу, картофель, морковь и свёклу. Следили, чтобы птицы не выклевали посаженные семена. Выкапывали торф из ближнего болотца и сушили его на солнце, растирали цветные камни в порошок и смешивали из него краски. Работы в монастыре было много, хватало на всех.

Но Хацукои этих занятий оказалось недостаточно.

За однообразным трудом он быстро заскучал и стал выдумывать себе развлечения. Начал он с того, что выучил манеры каждого из настоятелей и монахов-камунуси, что жили в монастыре. Так он хорошо им подражал, что порой удавалось ему провести не только своих братьев-послушников, но даже самих камунуси.

Вскоре и такое обезьянничество наскучило Хацукои. Поэтому в монастыре стали происходить странные вещи.

Однажды кто-то подкормил клевером любимую лошадь настоятеля, да так, что бока у неё раздуло. И когда настоятель, оседлав её, спустился в деревню, лошадь пустила такие ветра, что одного из жителей унесло в реку, а остальные разбежались, прикрывая носы рукавами.

В другой раз берёзовые дрова оказались вымоченными в торфяной вытяжке – той самой, что высушивалась на солнце из свежего торфа. Холодным вечером послушники, как обычно, забросили порядочную охапку дров в подвальный камин, из которого теплый воздух расходился по всем залам. Но вместо тёплого воздуха из стенных труб повалил густой дым, покрывший копотью и послушников, и монахов-камунуси, и даже настоятелей. Виновника так и не нашли, хотя искали всем монастырём. Более прочих в поисках усердствовал Хацукои.

А как-то в монастырь приехали настоятели из соседнего храма. К приезду важных гостей было велено навести лоск. Послушники первых лет выполнили эту задачу со всем рвением. Полы в приёмной зале оказались натёрты скользким воском, и дорогие гости кубарем повалились один на другого, бесполезно пытаясь удержаться на ногах. Глиняные кувшины с привезённым в дар монастырским вином полетели на пол и разбились.

Наконец до настоятелей дошло, кто же был причиной всех беспорядков. К Хацукои приставили старшего послушника-шраманери, а самого мальчика с той поры стали называть Такуаном в честь небесной куницы Та Гуан.

Куница Та Гуан известна была беспорядком, что устроила на Небесах в тот же момент, как ей посчастливилось туда попасть. Самому Хацукои-Такуану новое прозвище понравилось, ведь куница была любимым героем из сказок, которые вечерами рассказывали родители. Ещё больше он любил волшебную обезьяну-ванара Хатимана. Но после всех проделок Хацукои никто его царём ванаров прозывать не захотел. Мальчику пришлось смириться со своим новым именем, но он и это проделал без особого труда.

Даже под бдительным присмотром Такуану удавалось время от времени проказничать. Уже ближе к концу второго года послушничества он перехитрил-таки и своего надзирателя, притворившись одним из монастырских старейшин.

В тот день стояла особенно хорошая погода, вечер выдался тёплый, и на небе ярко блестели звёзды. Шраманери, которому поручили следить за непослушным послушником, сидел у сарая, где спали его братья, смотрел на небо и размышлял, покручивая соломинку во рту. Благодаря своему поручению – надо сказать нелёгкому – шраманери удавалось выкроить время для безделья. Тогда как братья его, послушники вторых и третьих лет, сидели без движения и медитировали, погружая себя в устройство Небесного дворца. Так что опекавший Такуана шраманери нисколько не жаловался на свою судьбу. До поры до времени.

Итак, одним тёплым вечером ничего не предвещало проказ молодого послушника. Целый день Такуан работал на поле и должен был, по мнению шраманери, повалиться в сарай без задних ног. Но не таков был Такуан. Утомительный и однообразный труд только распалил его. На свою усталость он внимания не обращал.

Такуан со всей осторожностью выбрался через отверстие в притолоке сарая и прокрался вдоль стены так, чтобы оказаться у шраманери позади. Затем он сказал такие слова, притворяясь настоятелем:

– Бездельничаешь? Где Такуана бросил?

– Спит он уже без задних ног, – ответил шраманери, вскочив на ноги.

– А кто тогда в храме свечи жжёт?

Шраманери поднял глаза на храм, в котором и правда дрожали тени от свечей. В тот день настоятель совершал там особенный обряд. Отвлекать настоятеля было никак нельзя.

Такуан догадался обо всём этом благодаря любопытству и наблюдательности. Он приметил, что раз в месяц один из настоятелей запирается в храме и разжигает свечи. Так было и в эту ночь. А вот шраманери об этом не знал. Он часто отлынивал от своих медитаций и больше смотрел в небо, чем по сторонам. Поэтому шраманери никак не мог предположить, что происходит в храме. Он поверил словам Такуана, посчитав его за самого настоятеля. А надобно сказать, что Такуан специально выбрал для подражания того самого настоятеля, который находился сейчас в храме.

Шраманери сломя голову бросился к храму, проклиная свою оплошность. Он даже не оглянулся, чтобы посмотреть на окликнувшего его настоятеля. Такуан остался незамеченным. Он довольно улыбнулся и отправился себе спать.

С громким воплем шраманери ворвался в храмовую залу:

– Такуан!

Свечи задрожали от распахнутой двери и погасли. Осталась только одна свеча, которая подсветила волчий оскал настоятеля так, что шраманери тут же понял, что его провели.

Обряд был необратимо испорчен, а шраманери посчитали в том виноватым. Ведь когда он, беспрерывно извиняясь, притащил настоятеля к сараю, выяснилось, что Такуан всё это время спал крепким сном. Да таким, что шраманери с трудом его растолкал ко всеобщему недовольству.

Так прошёл первый год. По окончании года на бритое темя послушников добавили вторую точку. Монахи-камунуси носили на голове пять точек, образующих созвездие Небесного корабля, и новые точки добавлялись послушникам каждый год.

В числе прочих поставили вторую точку и Такуану. На следующий год он должен был стать таким же шраманери, как его надсмотрщик. Шраманери называли в монастыре посвящёнными.

«Во что их там посвящают?» – эта мысль не покидала Такуана, но разузнать ответ ему никак не удавалось. Особенно сложно это стало во второй год.

Послушники вторых лет большую часть времени проводили в медитации. Для Такуана медитация оказалась делом ещё более скучным, чем выдёргивание сорняков. «Вот скукота! Сидишь весь день и ничего не делаешь. Даже глазами подвигать не разрешают», – сокрушался он.

Конечно, Такуан на месте подолгу не сидел. Однажды он обмазал коврики своих братьев пчелиным мёдом, и за день медитации послушники накрепко приклеились к своим коврам. Такуан тоже оказался приклеенным, но в этот раз не избежал наказания. Настоятели уже хорошо знали хитрости Такуана.

Но и это не расхолодило беспокойного мальчишку. Не долго он просидел без проказ.

Каждый вечер медитация заканчивалась ударом гонга, и вот как-то ночью Такуан прокрался в зал для медитаций и развязал шнурки, которым гонг был закреплён. Так что следующим вечером, когда настоятель ударил в гонг специальной палочкой, тот слетел со своей подставки и покатился вниз по ступеням храма, звеня при каждом ударе. Никто из послушников не успел остановить несущийся по ступеням медный диск, и гонг без препятствий выкатился из ворот храма и помчался по тропе, догоняя паломников. Те в испуге спрыгивали с тропинки. Так и укатился бы гонг в соседнюю провинцию, если бы на тропе не оказался один из комусо. Странствующие монахи владели многими искусствами, и комусо без труда остановил гонг одним движением руки.

После этой проделки перед Такуаном поставили условие:

– Оставляешь свои проказы, – сказал ему настоятель, – или никогда тебе камунуси не стать. – Он хорошо знал, что до сих пор удерживало Такуана в монастыре.

А после того как Такуан увидел искусства комусо в действии, ему ещё больше захотелось пройти все испытания на монашеском пути. Так что Такуан собрался со всеми своими силами и взялся за ум.

Он прилежно сидел в зале для медитаций в храме, сидел на площадке для медитаций на заднем дворе, стоял на столбах для медитаций, которые торчали в монастырском заборе, лежал на глади пруда, висел вверх ногами, как летучая мышь, цепляясь кончиками пальцев за потолочные балки.

У Такуана было много времени для раздумий, и он стал размышлять о том, почему же так легко было ему проказничать. Он вспоминал всё, что ему привелось увидеть, и пытался изо всех сил понять, как же так устроены люди, что они сами прежде прочего стремятся себя обмануть.

Ответ на этот вопрос он искал и в монастырских книгах. Наконец ему открылась природа человеческих страстей.

Три корня зла угнездились в каждом человеке: невежество, алчность и гнев. Стоило только одному из корней коснуться человеческого разума, как взор того человека туманился и он был готов поверить всякому, что питало этот корень. Потому-то Такуану и удалось провести алчного Ту Фанга.

Такуан так обрадовался своему просветлению, что разжал пальцы и упал с потолка головой вниз. Потирая шишку на лбу, он стал придумывать, как ещё он может водить за эти корни тех, кто поддался собственному злу.

В таких раздумьях и прошёл второй год его послушничества.

И вот Такуану поставили на лоб третью точку. Пришла пора посвятить его в тайное знание, которым обладали монастыри. Но Такуана больше интересовало, что случалось с послушниками после четвёртой точки. Когда на темени у шраманери не доставало лишь последней звезды Небесного корабля, послушника призывали в тёмную залу монастырского храма, где с ним совершали обряд, тайну которого не раскрывали даже посвящённым послушникам третьих лет.

Такуан знал следующее: после обряда у шраманери появлялись два волка – таких в точности, какие встретились ему по дороге в монастырь. А сам шраманери принимал обет молчания, надевал тростниковую шляпу и отправлялся странствовать. Таково было последнее испытание, и Такуан с нетерпением дожидался дня, когда он сам превратится в странствующего комусо. Но до этого оставался ещё целый год, который Такуану предстояло прожить посвящённым послушником.

Чтобы узнать, что за тайное знание стало известно Такуану и как он им воспользовался, читайте следующую главу.

На третьем году послушничества настоятели посвящали шраманери в тайны, известные одним только старшим монахам трёхсот монастырей. Настал этот день для Такуана и его братьев. Настоятели собрали всех послушников третьих лет в одной большой зале. Самый старший из настоятелей сказал так:

– Третий год послушничества начался. Пришла пора вам узнать истинное предназначение монастырей. Много лет назад боги пожертвовали нам, людям, семена удачи. Каждый житель нашего мира получает своё семя, как только ему исполнится пять лет.

Всё это было Такуану хорошо известно. «Когда ты какую-нибудь тайну уже скажешь!» – с недовольством подумал он, но тотчас вырвал у себя подкравшийся корень гневливости.

Настоятель продолжал:

– Триста горных монастырей дали обет Небесному Императору. Этот обет скоро ляжет и на ваши плечи. На плечи тех, кто успешно пройдёт последнее испытание. На плечи камунуси, хранителей духов.

«Ну и это мне известно, – всё больше надоедали Такуану речи настоятеля. – Когда же ты дойдёшь до сути дела!» От нетерпения Такуан заёрзал на своём коврике. Соседние шраманери недовольно покосились на него.

– Камунуси, – тем временем повторил настоятель, – это опоры Небесного дворца. Небожители живут в наших молитвах. Днём и ночью мы держим своим разумом стены дворца, который защищает небожителей от всех невзгод. Мы, – настоятель обвёл взглядом притихших послушников, – единственная защита и опора небожителей.

«Какие они тогда небожители, – подумал Такуан, – если сами от людей защиты требуют». Вслух он этого не сказал. Он выжидал, когда настоятель наконец раскроет, с помощью какого искусства монахи-камунуси побеждают демонов. Но настоятель вовсе не собирался об этом говорить. Он закончил свою речь:

– Чтобы стать камунуси, необходимо заучить всех небожителей и знать все молитвы, которыми держатся постройки на Небесах. На третьем году послушничества вы должны выстроить дворец, в котором поселится один из небожителей.

Настоятель замолчал. После чего он сделал знак всем расходиться.

Один за другим шраманери вставали с пола и сворачивали свои коврики. Они отправлялись в залы для медитаций, чтобы приступить к строительству Небесного дворца. За предыдущий год они хорошо усвоили, как это нужно делать.

Вот только Такуану совсем не хотелось быть чьим-то дворцом. Пусть даже если этот кто-то был небожителем. «Скучно всю жизнь провести чьей-то половицей. Или притолокой», – так подумал Такуан. Он встал с пола, свернул свой коврик и пошёл за остальными.

Такуан уселся в зале для медитаций и закрыл глаза. Небесный дворец он строить не собирался. Он раздумывал, как бы ему стать камунуси – или хотя бы комусо – без напрасной траты времени. Совершенно бессмысленной траты, если его спросить. Как обычно, решение пришло к нему быстро.

Такуан дождался темноты, выскользнул из сарая своим обычным путём и пробрался в зал для каллиграфии. Там он перебрал все пузырьки и выбрал такую тушь, которую даже сильный дождь не мог размыть. Этой тушью настоятели писали письма, которые затем отправляли в дальние монастыри. Такуан взял тонкую кисть, примерился перед серебряным зеркалом, которое светилось едва заметным сиянием, и поставил себе четвёртую точку там, где она и должна была появиться в следующем году.

«Готово! – выдохнул он, когда убедился, что точка стоит на нужном месте. – Завтра я спокойненько пройду тайный обряд, стану комусо и отправлюсь по миру странствовать». С этими мыслями он свернул письменный набор и прокрался обратно в сарай. Никто его отсутствия не заметил.

Утром Такуан проснулся раньше всех и тут же отправился медитировать на столбе. Он забрался повыше, чтобы никто не заметил, сколько точек теперь у него на темени. Между тем очередь из послушников четвёртых лет выстроилась к входу в тёмную залу. Один за другим шраманери входили в храм, а затем выходили, прижимая к груди по корзине. В этих корзинах сидели волчата – Такуан это уже знал. Он терпеливо стоял на своём столбе и дожидался, покуда не начнёт темнеть.

И вот солнце наконец склонилось к закату. Такуан соскользнул по столбу вниз и пристроился в очередь к храму. В очереди оставалось всего пара послушников, и вскоре пришёл черёд Такуана.

Он отряхнул с ног пыль и отодвинул ширму. В тёмной зале всё-таки оставалось немного света. Свечи стояли по периметру зала, и Такуану показалось, что их пламя колышется в такт его дыханию. Через узкие амбразуры припотолочных окон пробивались розовые лучики заходящего солнца.

В середине залы стояла соломенная корзина, покрытая широким полотенцем. «Мои волки!» – подумал Такуан. Дыхание у него перехватило. Пламя свечей застыло.

Такуан медленно подошёл к плетёной корзине и опустился на циновку рядом. Он медленно поднял глаза и увидел старших настоятелей монастыря, всех троих сразу. Один из них был слеп, второй давно оглох, ну а третий потерял голос ещё до того, как Такуан-Хацукои появился на свет. Такое редко случалось, чтобы три старших настоятеля собирались вместе.

Такуан склонил голову, чтобы настоятелям были хорошо видны его четыре точки, из которых только три были настоящими. Один из настоятелей произнёс имя, которое Такуан почти позабыл:

– Хацукои!

Дрожа всем телом, Такуан простёрся на полу. «Неужели они меня раскусили?» – подумал он. Но это было не так. Настоятелям ход времени был неинтересен, и они даже не задумывались, как долго несносный Хацукои уже послушничал.

– Заботься о своих братьях как о себе, – сказал настоятель. – Корми их своими словами. Всё, что ты скажешь, они услышат. Они и больше никто. Принимай обет.

– Пр-р-ринимаю обет, – неуверенно сказал Такуан.

И тут же почувствовал, как его темя облизывает чей-то тёплый язык. «Он же сейчас мою четвёртую точку слижет!» – перепугался Такуан, позабыв о стойкости выбранных им чернил.

Такуан поднял голову ровно настолько, чтобы обнаружить сдвинутое вбок полотенце и рыжую морду, которая высунулась из корзины. На Такуана в упор смотрели хитрые лисьи глаза, чёрные как смоль.

– А где волки? – спросил Такуан.

В тишине храма голос Такуана прозвучал словно весенний гром. Свечи испуганно задёргались, безуспешно пытаясь сбежать.

Один из настоятелей – тот, что давно ослеп, – схватил другого за робу.

– Слышал?

Тот похлопал слепого по руке, затем стал на пальцах объяснять третьему, что произошло. Ни один из них не ожидал, что Такуан заговорит. А те двое, что до сих пор могли видеть, были не меньше Такуана удивлены лисёнком, который уже выбрался из корзины и нетерпеливо прыгал вокруг замершего как статуя Такуана.

– Такуан! – взревел глухой настоятель.

Теперь до них дошло, с кем они имеют дело. Настоятели наконец посчитали в уме, сколько лет они уже терпели выходки сперва Хацукои, а затем Такуана. И поняли, что четвёртая точка на его темени – фальшивая.

– Чтобы завтра же ноги твоей тут не было! – заорал слепой настоятель.

– Этого, – глухой настоятель показал на лисёнка, – забери.

Третий настоятель молча размахивал кулаками и корчил страшные рожи.

Лисёнок с готовностью запрыгнул обратно в корзину и посмотрел на Такуана, высунул узкий длинный язык.

Ничего Такуану не оставалось, как взять корзину и направиться на выход. В сарай посвящённых третьих лет он с корзиной пойти не мог. А в сарай шраманери четвёртых лет его бы и вовсе не пустили. Так что Такуан спустился по ступеням храма, поставил корзину на пол и расплакался. Его мечтам о монашестве не суждено было сбыться.

Долго плакать Такуан не стал. Он вытер слёзы рукавом своей робы и только тогда заметил, что лисёнка в корзине нет. «И ты тоже от меня сбежал», – подумал Такуан, и на его глазах опять выступили слёзы.

Но тут он услышал негромкое тявканье. Такуан поднял глаза на звук и увидел лисёнка, который тащил за собой невесть откуда взятую белую робу камунуси. «Да ты не меньше меня проказник!» – обрадовался Такуан. На душе у него потеплело. Лисёнок выпустил из пасти робу, ловко вскарабкался Такуану на плечи и слизнул солёные слёзы с его лица.

Такуан аккуратно свернул белую робу и спрятал в корзину. Лисёнок запрыгнул сверху, свернулся клубком и потянул полотенце на себя. Такуан поднял корзину и отправился было в курятник, но на полпути сообразил, что куры его новому другу не обрадуются. Тогда он пошёл спать на сеновал, где устроился в копне сена, поворочался и наконец заснул.

Пробудился Такуан, когда солнце уже стояло высоко. Никто его не искал. Настоятели подумали, что он сбежал ещё ночью, а братья-послушники уже привыкли к тому, что Такуан то и дело пропадал. И потом всегда возвращался.

Но в этот раз всё было иначе. Возвращаться в монастырь Такуан не собирался. Он облачился в белую монашескую робу, у которой оказались глубокие пазушные карманы. Лисёнок пробрался в один из них и замер.

Такуан выглянул из сеновала. Рядом никого не было. Тогда он выскользнул наружу, приосанился и неспешным ходом проследовал мимо медитирующих в саду шраманери и мимо всех зданий храма, перешёл через ручей по узкому мосту и вышел за ворота.

«Вот дураки! – подумал Такуан про монахов. – Даже не догадались, что я у них робу спёр. Теперь я самый настоящий камунуси». С такими мыслями он зашагал вниз по тропе.

Такуан был уже на полпути к подножию, когда увидел, что навстречу ему поднимается странствующий монах-комусо. Одежда его была потрёпана, но цела. Трещина на шляпе аккуратно зашита. Рядом с ним шагали два его волка.

Такуан замер. Его словно парализовало. Он боялся пошевелиться – казалось, что, сделай он хотя бы один шаг, странствующий монах поймёт, что камунуси перед ним ненастоящий. Пальцы Такуана побелели, сжимая чётки, которые мальчик нашёл в пазушном кармане. Чтобы успокоиться, Такуан стал медленно и глубоко дышать.

Комусо мерно шагал навстречу и вот уже поравнялся с Такуаном. Его волки почуяли запах лисёнка и ощерились. «Сейчас бросятся!» – промелькнула мысль в голове Такуана. Но волки бросаться не стали. Монах уже прошёл мимо, и волки потрусили его догонять.

«Пронесло! – выдохнул Такуан, когда комусо скрылся за поворотом. – Пожалуй, не стоит мне в этой робе разгуливать». Он сбросил белое одеяние камунуси и закинул его далеко в кусты. Затем Такуан продолжил свой путь к подножию Белой Горы.

Первым делом он отправился в свою родную деревню. «Как же там мои родители? Как сестричка моя, совсем подросла уже?» – так думал Такуан, шагая по просёлочной дороге. Спустя несколько дней Такуан оказался на пороге родительского дома, что стоял рядом с кузней, над которой из высокой трубы поднимался густой дым.

Вот только сам кузнец, который работал во дворе, оказался мальчику незнаком.

– А где Цунь? – спросил Такуан кузнеца. Отцовское имя после долгой разлуки прозвучало как чужое.

– Нет больше Цуня. Медведь его задрал, – ответил кузнец.

– Медведь? – не поверил Такуан.

Медведей в округе не водилось.

– Оборотень, – сказал кузнец не оборачиваясь.

На шум из дома вышла жена кузнеца. И её Такуан видел впервые. Они с мужем недавно переехали в деревню Кото, поскольку жителям нужен был новый кузнец.

Не веря своим ушам, Такуан стал расспрашивать кузнеца и его жену о судьбе своего отца, а также о том, что случилось с матерью и сестрой. О том, откуда взялся медведь-оборотень, кузнец ничего сказать не мог. Он отправил Такуана к деревенскому старосте.

– Коли так, пойду к нему, – сказал Такуан, всё ещё сомневаясь в услышанном. – Вот только хотел я свои вещи забрать.

– Так они все вещи с собой увезли, – сказала жена кузнеца. – Мать и сестра твои.

– Был у меня тайник, о котором они не знали. В нём я свои игрушки спрятал, когда в монастырь уходил.

Кузнец покачал головой: такой взрослый парень, а всё игрушками балуется. Но потом вспомнил, что приключилось с отцом Такуана, и промолчал. «Пусть хоть что-то ему на память останется», – подумал он.

И Такуан пошёл на задний двор, где под кустом бегонии был закопан кошель, в котором лежали шесть золотых монет и двенадцать медяков. Кошель был на месте, чему Такуан обрадовался. Теперь он был при деньгах.

Затем он отправился к деревенскому старосте. Грустным голосом староста повторил Такуану то, что тот уже слышал от кузнеца. Рассказал, что в деревне объявился оборотень и что кузнец оказался в его пасти. Остальных спас монах-комусо, который собирал подаяние игрой на флейте. Оплакав мужа, мать Такуана взяла дочку, собрала нехитрые пожитки и уехала в город. Оставаться в опостылевшем доме она не могла, да и новому кузнецу нужно было жильё.

– Где мне теперь её искать? – спросил Такуан старосту.

– Отправляйся в пригород наместничьего замка. Думаю, там она и поселилась.

– А что наместник, всё тот же?

– Куда он денется, Ту Фанг этот, – пробурчал староста.

«Надеюсь, он позабыл обо мне уже, – подумал Такуан. – Да и сам я изменился за проведённые в монастыре годы». Это была сущая правда. Тяжёлый труд и медитация закалили тело и душу Такуана, и теперь на старосту смотрел не вихрастый и веснушчатый мальчишка-проказник, а худощавый и жилистый юноша с короткими рыжеватыми волосами, под которыми виднелись четыре монашеские точки на темени.

Такуан попросился переночевать, и староста ему не отказал. Наутро жена старосты приготовила ему завтрак в дорогу, а старший её сын отдал Такуану немного мирской одежды. В холщовых штанах и свободной рубахе бывшего послушника стало не узнать.

Выказав полагающуюся благодарность, Такуан низко поклонился каждому, кто ему помог, и без промедления оставил деревню позади. Возвращаться в неё было больше незачем.

Чтобы узнать, как Такуан добирался до замка Ту Фанга и что ему повстречалось на пути, читайте следующую главу.

Братья Ту, к слову, давно позабыли уже о досаде, которую причинил им вихрастый мальчишка по имени Хацукои. Целых два года они припоминали события у колодца: Ту Ливей со смехом, а Ту Фанг с обидой. Но в конце концов братья нашли себе другие дела, достойные их жадности. Налоги в провинции только увеличивались, и жизнь простых людей становилась всё сложней.

Жившие среди полей крестьяне с трудом справлялись с очередным оброком, который на них наложил Ту Фанг. К тому же были у них и другие беды.

Так, в одной деревне стали одна за другой пропадать куры. Жители сперва посчитали причиной лесную куницу, но ловушки на неё оказывались пусты, а то и вовсе разодраны в клочья. Ясно было, что здесь хозяйничал какой-то более крупный зверь.

Деревня эта была как раз на пути Такуана. С лисёнком за пазухой он прошагал по главной улице до торговой площади, где спросил первого попавшегося прохожего:

– Уважаемый, не встречались ли вам люди из Кото? Я разыскиваю свою матушку да ещё младшую сестру.

Встреченный Такуаном прохожий работал на постоялом дворе и потому сказал так:

– Давненько это было. Но вроде проходил через нашу деревню торговый обоз, и в числе прочих были там и жители деревни Кото. Каковы твои родичи на вид?

Такуан описал ему свою мать, как он её помнил: в хорошем теле, домашней одежде и с длинными волосами, чёрными как смоль. И младшую сестру тоже описал. Но работник постоялого двора никак не мог вспомнить таких путешественников.

Было это совсем неудивительно, ведь мать Такуана, овдовев, тут же поседела. А его сестра за прошедшее время подросла и совершенно переменилась. Об этом и сам Такуан догадался, покуда расспрашивал. «Много прошло времени с тех пор, как я своих родичей видел. Я изменился, и, должно быть, они тоже выглядят теперь иначе», – так он подумал. Поэтому Такуан не стал особенно переживать, что встреченный работник не помнит никого похожего. Он сказал:

– Спасибо тебе, уважаемый. А что, можно ли у вас на дворе переночевать? Дорого возьмёте?

Ночлег, включавший в себя ужин, обошёлся Такуану в пару медяков. Это его вполне устраивало. Бросив свои нехитрые пожитки в комнате, он спустился в обеденную, где дородная повариха вручила ему глубокую миску, полную овощного рагу. На мясо медяков не хватало, но Такуан и сам был этому рад. За время своего послушничества он не брал в рот и самого маленького мясного кусочка. Даже кур, которых в монастыре было порядочно, разводили только ради перьев да скорлупы от яиц, оранжевых как робы послушников. Такуан вспомнил годы, проведённые в монастыре, и вздохнул. Он здорово соскучился по своим братьям, которых он оставил на Белой Горе. Но возвращаться ему было никак нельзя, так сильно он прогневал настоятелей.

Такуан глубоко погрузился в свои мысли, и только громкий разговор за соседним столом вытолкнул его обратно в обеденную. Сидевшие рядом крестьяне пили кислое пиво и обсуждали пропажу очередной курицы.

– Сегодняшней ночью у меня курицу увели. И трём ещё горло перерезали. Говорю вам, это хорёк! – сказал один, ударив пустой кружкой о стол.

– Не может быть, – возразил второй, сделав знак поварихе. – Хорька бы мы давно изловили.

Повариха принесла ещё пива, и спор продолжился:

– Ну а кто ещё? Медведей у нас в округе нет.

Такуан навострил уши.

– Да какие медведи! Был бы медведь, он бы телят пошёл драть. Или на детей в поле напал.

– Слава Дайкоку, никто детей не трогает.

– Вот и я говорю. Не медведь это.

– Если не медведь и не хорёк, то кто? Оборотень?

Такуан вздрогнул.

– Может и оборотень. Кто их знает, оборотней, – сказал один из спорщиков.

Тут он заметил Такуана. Крестьянин догадался, что перед ним бывший монах: хоть голова Такуана и не была бритой, сквозь короткие волосы ещё были видны чёрные точки.

Считалось, что монахам всё известно и про Небеса, и про Нижний мир. Поэтому крестьянин повернулся к Такуану и спросил:

– Эй, монах! Что про оборотней скажешь, каковы они?

– Всякие бывают, – уклончиво сказал Такуан.

– И курей дерут?

– И курей. – Такуану не хотелось спорить.

– Где ваши камунуси только ходят, – недовольно проворчал крестьянин.

Такуану было хорошо известно, где ходят камунуси. А также чем они заняты на самом деле. Уж точно не охотой на оборотней. Несмотря на это, ему стало обидно, что его собратьев поносят. Он сказал:

– И что, оборотень ваш даже следов не оставляет?

– Ничего не разобрать по следам. Для хорька велики, а для медведя малы будут.

– Покажите, – попросил Такуан.

В курятнике было преизрядно натоптано. Правда большая часть следов оказалась человечья – обеспокоенный хозяин исходил поутру весь курятник вдоль и поперёк. Но Такуану удалось обнаружить подкоп, через который неведомый хищный зверь проник в курятник. Цепочка следов с отпечатками длинных когтей уходила в лес.

– Ну что? – спросил его крестьянин.

– Ничего, – ответил ему Такуан. – Никакой это не оборотень. Сами себе помогайте, незачем на камунуси пенять.

Крестьяне разошлись по домам, а Такуан вернулся на постоялый двор. Он вытянулся на кровати, но сон к нему не приходил. «А ну как оборотень всё-таки. Может быть, он и виновен в гибели моего отца», – такие мысли ходили у него в голове взад-вперёд. В точности как крестьянин по курятнику.

Лисёнок, примостившийся рядом, вдруг подскочил и взобрался на подоконник. Он шумно вдохнул носом воздух и вопросительно тявкнул.

– Ну что там? – спросил его Такуан.

Лисёнок снова тявкнул, спрыгнул с подоконника и забегал кругами возле двери.

– Думаешь, снова за курами пришёл, оборотень этот?

Такуан быстренько оделся и выбрался через окно на крышу. Спускаться через обеденную ему не хотелось, там наверняка кто-нибудь из других путников до сих пор пьянствовал. Лисёнок выбрался за ним, цепляясь коготками за черепицу. Он забрался на самую вершину остроконечной крыши и снова тявкнул. Такуану ничего не оставалось, как последовать за своим товарищем.

Лисёнок провёл его до края крыши, с которого перепрыгнул на соседнюю с прытью лесной обезьяны. Он провёл Такуана через несколько крыш, затем спрыгнул во внутренний двор одного из крестьянских домов.

Куры в сарае беспокойно завозились.

– Так это ты, что ли, курей у них таскаешь? – недоверчиво спросил Такуан.

За время, которое Такуан провёл в компании лисёнка, тот ни разу ничего не ел. Такуан предлагал ему и хлеб с сыром, и всякую другую снедь, но лисёнок только нос воротил. Отказался он и от свиной колбасы, которую свернула Такуану в дорогу щедрая жена деревенского старосты. В конце концов Такуан решил, что лисёнок охотится на лесную дичь по ночам, покуда его хозяин спит. «А может и не на лесную дичь вовсе», – подумал Такуан, прислушиваясь к беспокойному гулу в курятнике.

Лисёнок не стал отвечать Такуану, а вместо этого побежал вдоль курятника. Шум внутри усилился. Похоже, кроме курей, в сарае был кто-то ещё.

«Оборотень!» – тут же догадался Такуан, и ему стало стыдно, что он подумал на лисёнка.

– Прости, – поспешил он извиниться. Но лисёнку и дела не было до извинений. Он добрался до угла сарая и притаился. Нос его шевелился.

Такуан подкрался к нему и осторожно высунулся за угол. Дальняя стена курятника выходила к лесной полосе. И под этой стеной был свежий, только что вырытый подкоп. Влажная земля кучками лежала вокруг.

Наши охотники стали выжидать, покуда зверь не выберется наружу. Такуан осмотрелся и приметил оглоблю, что походила на шест, с которым он тренировался в монастыре. «Как оборотня увижу, схвачу оглоблю и отдубашу его хорошенько», – так он решил.

И вот наконец зашумело не только в курятнике, но и в самом лазе. Кто-то пробирался по нему из курятника. Лисёнок приготовился к прыжку, а Такуан положил руку на припасённую оглоблю.

Из подкопа высунулся чёрный нос, а затем узкая треугольная морда с курицей в зубах. Вслед за мордой появилось тело с жёсткой чёрно-белой шерстью. На кривых лапах блестели длинные когти. Это был барсук-медоед.

Обычные барсуки размером были поменьше и на курей не нападали, предпочитая мелкую лесную пожить – мышей и жуков. Огромному медоеду этого было мало, и он повадился таскать у крестьян курей. Больше одной курицы за раз он утащить не мог, но в порыве охоты нередко успевал передушить нескольких. Словом, все загадочные особенности «оборотня» нашли тут своё объяснение.

Такуан разочарованно выдохнул. Он-то уже успел понадеяться на встречу с оборотнем. Впрочем, и барсуку можно было задать хорошую трёпку. Справиться с барсуком было непросто: хоть он и был гораздо мельче медведя, в ярости тому не уступал. Длинные когти делали его опасным противником, а жёсткая шерсть защищала от стрел не хуже кольчуги. «Ничего, против оглобли-то не поможет кольчуга твоя», – подумал Такуан и выпрыгнул из своего укрытия. Он грозно взмахнул оглоблей как шестом.

Барсук выпустил из пасти мёртвую курицу и обернулся. Пасть его ощерилась рядом острых зубов, которые зловеще блеснули в лунном свете. Барсук встал на задние лапы и приготовился к схватке.

Такуан со всего размаху обрушил своё оружие на барсука. Барсук махнул когтистой лапой, и щепки полетели во все стороны. Оглобля стала короче на треть, а барсуку никакого вреда не случилось.

Барсук опустился на землю, развернулся, схватил курицу и потрусил в лес. Он решил, что в схватке победа осталась за ним. Но Такуан с таким исходом не был согласен. Он перехватил переломленную оглоблю в другую руку и побежал догонять своего противника.

У самой границы леса Такуану удалось настичь барсука. Тот снова бросил курицу на землю, и противники сошлись в схватке. Сколько Такуан не старался, никак ему не удавалось нанести барсуку ни одного удара. Барсук с необычайной ловкостью отбивал все атаки, и оглобля уже вконец измочалилась.

Барсука же одолевала злость. Ему хотелось забраться в свою берлогу и там хорошенько перекусить освежёванной курицей. А этот невесть откуда взявшийся человек никак не давал ему даже до лесу добраться. Наконец барсук так разозлился, что перестал обороняться и сам бросился на Такуана.

Такуан попытался отбить атаку, но барсук легко перерубил пополам то, что ещё оставалось от оглобли. Одна половинка улетела в кусты, а вторая осталась у Такуана в руках. Для схватки она больше не годилась. Поэтому Такуан бросил её в барсука.

Оглобля, а вернее её последний огрызок, попала барсуку прямо в нос. Всем известно, что нос у зверей – самое больное место. От внезапной боли барсук оторопел и уселся на свой зад, потирая нос когтистой лапой. Ярость вскипела в сердце барсука, и он прыгнул вперёд с упятерённой силой.

Но Такуана там уже не было. Он воспользовался передышкой, чтобы перескочить барсуку через голову. Теперь уже барсук нападал, а Такуан только успевал уворачиваться.

Такуан был готов сдаться – барсука ему было без оружия не одолеть. Он свистнул лисёнку, чтобы тот следовал за ним, но лисёнка рядом не оказалось.

Против своей воли Такуан подумал о том, какой же лисёнок всё-таки трус. И словно помогая Такуану прогнать эту негодную мысль, из кустов раздалось тявканье. Лисёнок выпрыгнул из куста жимолости и схватил барсука за хвост.

Барсук не почувствовал боли, только досада тронула его сердце. «Кто меня за хвост треплет?» – подумал он и повернулся, чтобы разорвать лисёнка, но когтистая лапа только прорезала воздух. Лисёнок ловко отскочил в сторону и припал на передние лапы, словно издеваясь. Барсук прыгнул на него, но лисёнок снова увернулся и скрылся в кустах. Барсук уже совсем позабыл про Такуана – вся злоба его теперь была направлена на мелкого и вёрткого лисёнка.

А лисёнок никак не давался барсуку и уводил его всё глубже в лес. Такуан побежал следом, прихватив то, что осталось от некогда длинной оглобли. Он раздумывал, как помочь своему другу.

И вот погоня привела троицу к большой прогалине. В самом центре поляны стояло раскидистое дерево. Лисёнок принялся бегать вокруг дерева, а барсук – гоняться за ним, совершенно не обращая внимания ни на что иное.

«Неспроста лисёнок барсука на поляну привёл», – догадался Такуан и начал осматриваться, призывая на помощь всю свою наблюдательность.

Долго искать ему не пришлось. На одной из веток дерева висел огромный осиный улей. Из округлого летка выбирались огромные осы и улетали в поисках цветочного нектара и мелких мушек для гарнира. «Такие ужалят если, – подумал Такуан и поморщился, – шишка с кулак будет».

Барсука прозывали медоедом неспроста. Помимо ворованных кур только одно блюдо он любил более прочих – пчелиный мёд. Шерсть медоеда была такой жёсткой, что пчелиные укусы не достигали барсука вовсе. Но вот гигантские осы были для барсука серьёзной опасностью. Их жала были вдвое длинней пчелиных, а своей свирепостью осы не уступали самому барсуку. «За каждый разорённый улей должен медоед заплатить», – справедливо считали они, глядя на развалины пчелиных ульев.

Вот и сейчас осы почуяли близость медоеда и стали собирать армию. Всё меньше ос улетало за пищей и всё больше их оставалось вокруг улья.

Такуан размахнулся и метнул один из деревянных огрызков прямо в похожий на мешок с картошкой улей. Тот покачнулся, осы-охранники с громким гулом вылетели из него. Такуан покрутил оставшийся кусок оглобли в руках, выждал нужный момент и метким броском сбил улей с ветки.

Улей рухнул на землю, но самой земли он коснуться не успел, потому что в него на полном ходу врезался барсук. На это и был расчёт Такуана.

Разъярённые осы бросились на барсука, а тот стал отбиваться. Но справиться с целым ульем гигантских ос медоед не мог. На его морде начали взбухать волдыри, и он пустился в бегство. Осы помчались за ним тёмным облаком. Скоро барсука и след пропал.

Такуан довольно обтёр вспотевшие ладони лопухом. Лисёнок каким-то образом уже сидел возле него и облизывал морду длинным языком.

– Вот здорово! – сказал Такуан и не поскупился на похвалу: – Ловко ты придумал с этим ульем! А я ведь, дурак, подумал, что ты меня бросил. Ну как ты меня бросишь, мы же с тобой всегда вместе. Как персик с косточкой!

Лисёнок повалился на спину и стал крутиться. Такуан почесал белую шерсть на лисьем животе, и его рыжий друг довольно заурчал.

– Ты поумней будешь этих крестьян, – сказал ему Такуан. – Пора тебе имя дать. Буду звать тебя Дзин, что означает «человек». Ведь ты такой же умный и хитрый, как я.

Лисёнок согласно подрыгал лапами.

На следующий день Такуан рассказал о своём подвиге крестьянам, не забыв упомянуть и помощь лисёнка. Крестьяне же решили, что Такуан всё про лисёнка придумывает, но ему ничего не сказали. Только поблагодарили и вернули потраченные им на постоялом дворе медяки.

Такуан с лисёнком отправились дальше.

Читайте следующую главу, чтобы узнать, как Такуан добрался до замка Ту Фанга и нашёл ли он там свою семью.

– Подожди здесь, – шепнул Такуан лисёнку, свернув в подворотню рядом с трактиром. Лисёнок поморщился, но послушно отошёл к деревянной стене и лёг на землю, прижав уши.

А Такуан пошёл внутрь. Он справедливо рассудил, что где-где, а уж в трактире всё обо всех должны знать. Такуан распахнул дверь и шагнул внутрь, но тут же натолкнулся на грозного вида вышибалу, который сказал:

– Платить кто будет?

– Так я же ничего не заказал ещё, – удивился Такуан.

– Заказал не заказал. Правила у нас такие. Вошёл – плати.

– Сколько?

– Мелкую монету. Есть у тебя? – Вышибала пригляделся: – Одет вроде прилично.

Такуан вытащил из кармана пару медяков, повертел их в руках и протянул одну из монет вышибале.

Тот внимательно рассмотрел монету сам. Удовлетворённый, он пропустил Такуана внутрь. Молодой трактирщик в это время только начинал своё представление. Ему заказали десять стопок креплёного вина, и ловкач теперь жонглировал тремя открытыми бутылками, капли из которых летели в поставленные стопки с небывалой точностью.

Такуан ошеломлённо наблюдал за представлением. Такой ловкости он ещё не видывал. Даже самые ловкие из его братьев-послушников на подобные трюки способны не были.

И вот представление окончилось. Десять полных стопок соскользнули с прилавка в руки подавальщице, которая отнесла их к дальнему столу, где сидел один человек.

Выглядел он так странно, что Такуан сперва и за человека его не принял. Внушительного роста незнакомец сидел на толстой скамье, которая прогибалась под его весом. Ноги его походили на снопы соломы, а руки показались Такуану толще ветвей столетнего дуба. Но ещё больше был у незнакомца живот. Такой большой, словно он пивной бочонок целиком проглотил. Венчала всё это абсолютно лысая голова с торчащими в разные стороны ушами. На лице красовался нос, напоминающий свиной пятак.

Незнакомец схватил сразу три стопки и опрокинул их в себя так быстро, что Такуан и глазом не успел моргнуть. Затем странный посетитель трактира громко рявкнул:

– Несите уже печного каплуна, чего ждёте?

И лоснящийся маслом каплун тотчас оказался у него на столе. Мясистыми пальцами незнакомец разодрал каплуна пополам так, будто он был сложен из рисовой бумаги. Затем толстые пальцы ухватили каплунову ногу, и незнакомец принялся её обгладывать.

Такуан с трудом отвёл взор от этого представления, которое ошеломило его едва ли меньше, чем трюки молодого трактирщика. Он пробрался к прилавку и замахал рукой, привлекая внимание:

– Уважаемый!

– Чего желаешь? – улыбнулся трактирщик, пальцы которого словно бы сами по себе перебирали столовые приборы, поочерёдно ополаскивая их в мыльной воде.

– Мне бы спросить… – начал Такуан.

– Трактир у нас, а не палата справок, – оборвал трактирщик, но улыбка так и не сошла у него с лица.

– Да, но… – замялся Такуан.

– Спрашивай уже, – сказал трактирщик, которого забавляла неловкость деревенского парня. Он сразу понял, что перед ним приезжий. А вот о том, что Такуан – бывший монах, догадаться уже было невозможно. Отросшие рыжие волосы надёжно скрыли послушничество Такуана.

– Из деревни Кото сюда не приезжал никто? – спросил Такуан и тут же потерял всякую надежду. Только сейчас он понял, сколько домов стояло вокруг замка Ту Фанга и сколько людей в них жили. А уж про число торговых обозов и упоминать не следовало.

– Кото… – задумчиво протянул трактирщик.

Он хотел было что-то сказать, но тут из дальнего угла снова донёсся рёв:

– Ещё вина!

– Не хватит ли тебе, Люцзы? – сказал толстяку вышибала, который лишь чуточку уступал тому в обхвате рук. Бочонкоподобного живота у вышибалы не было. – Второй день ты уже здесь пьёшь. Чем расплачиваться будешь?

Толстяка прозывали Чжу Люцзы, и прозвище такое он получил за свой необычный внешний вид, ведь «чжу» означает «свинья». Он без видимой охоты сунул руку в кошель, что болтался у него на поясе, и выудил оттуда золотую монету. На такие деньги можно было накормить всех, кто был в трактире, а также ещё и тех, кто только собирался в него заглянуть сегодняшним вечером.

Такуан приметил это и подумал: «Вот проведу этого простака и заполучу его кошелёк. Наверняка там ещё золотых предостаточно». Но сперва стоило закончить разговор с трактирщиком, который, похоже было, что-то припомнил. Однако высказать это ему не дали.

– Где моё вино? – повторил Люцзы на весь трактир.

Трактирщик скрылся на кухне и в один момент вернулся с двумя кувшинами молодого вина. Он сам поставил их перед Люцзы вместе с большой деревянной кружкой.

Люцзы тут же наполнил кружку, осушил её в один момент и громко отрыгнул.

– Хорошее вино, хоть и кисловато, – сказал он и приступил к другой половине каплуна.

– Всех гостей ты нам распугаешь сегодня, Люцзы, – сказал трактирщик.

Улыбка никак не сходила с его лица. Такуан начал думать, что трактирщик как-то незаметно растянул себе крючками рот.

– Давай так, – произнёс трактирщик, – если брат мой тебя переборет, то расплатишься и уйдёшь. А если нет…

– То вы меня ещё день бесплатно кормить и поить будете, – выставил своё условие Люцзы.

– Годится, – сказал трактирщик.

В силе брата он не сомневался.

Вышибала подошёл к прилавку и сказал:

– Давай на руках бороться.

Люцзы поднялся со скамьи, которая облегчённо скрипнула. Грузными шагами он подошёл к прилавку по другую сторону от вышибалы. Поединщики выставили локти на отполированное годами дерево и сцепили пальцы.

– Кто первым положит руку соперника на прилавок, тот и победитель, – объявил правила трактирщик. Сделано это было не столько для борцов, сколько для скопившихся вокруг зевак. – Раз, два, три! – отсчитал трактирщик, и поединок начался.

Люцзы тянул руку вышибалы на свою сторону, а тот упирался и пытался перетащить руку Люцзы к себе. Так они простояли добрых три минуты, пока руки у обоих не стали дрожать. Тогда вышибала решил, что выигрывает, и что было силы дёрнул руки на себя. Но не тут-то было. Люцзы ведь лишь только притворялся, что ослабел. На деле же он только разминаться начал. Так что у вышибалы ничего не вышло. Он покраснел от натуги, но не сдавался. А Люцзы сказал подавальщице:

– Налей-ка мне вина.

Та поспешила наполнить кружку, которую тут же опустошил Люцзы. Толстяк даже не взглянул на вышибалу, из ушей которого уже пошёл пар.

– Ну что же ты, – укоризненно сказал Люцзы и небрежно повернул руку так, что вышибала с грохотом ударился о прилавок.

А сам Люцзы прошёл обратно к своему столу и продолжил пьянствовать как ни в чём не бывало. Вышибала, потирая плечо, протиснулся к входу и начал собирать медяки с новых посетителей, которых за время поединка прибавилось.

– Кто это? – спросил Такуан у трактирщика, когда тот вернулся на своё место.

– Чжу Люцзы, – был ему ответ. – Странствующий воин, так он себя называет. Не знаю, какой он из себя воин, но силы у него немало. И поесть он любит.

Словно в подтверждение сказанному трактирщиком, Чжу Люцзы крикнул:

– Принесите мне ещё одного каплуна, за счёт заведения!

– Вчера объявился у нас, – продолжил трактирщик. – Как засел тут, так никуда и не выходил.

– Посетителей распугивает?

– Вовсе нет, – и трактирщик наклонился поближе. – На деле мы от его разгула в одной выгоде. Видал сколько зевак? Мы с них столько денег соберём сегодня, что не только расходы покроем, так ещё и в доходе останемся.

Такуан ещё раз посмотрел на Люцзы. Тот почувствовал любопытный взгляд и подмигнул в ответ. «Похоже, и сам толстяк в курсе, – подумал Такуан. – Не так уж он и прост». Тут он вспомнил о своём вопросе. Не хотелось ему уходить ни с чем, поэтому он спросил трактирщика заново:

– Так что, из Кото приезжал кто-нибудь?

– Много кто сюда приезжает, всех не упомню, – ответил ему трактирщик. – Вот что, спроси-ка ты у торговца тканями. Сам он родом из Кото, может кого знакомого заметил.

Обрадованный Такуан в один прыжок выскочил из таверны.

Прохожие подсказали ему, где искать лавку торговца, которого прозывали здесь Пань Ка. Торговец этот был, как и сказал трактирщик, родом из деревни Кото, но Такуану он был незнаком.

Пань Ка уехал из деревни, когда Такуан ещё только появился на свет. Добавив к своему имени второй слог для солидности, Пань Ка обосновался в пригороде замка Ту Фанга. Дела у него шли с переменным успехом. Порой он заказывал на дом дорогие обеды из лучшего ресторана, а порой ему только-только хватало денег, чтобы заплатить охранную пошлину.

Дорожных разбойников в округе давно не видели, а уж лавочных грабителей и подавно. А пошлина с каждым годом только росла. Не один только Ту Фанг наживался на торговцах, но и сами стражники: они собирали на четверть больше того, что требовал наместник, и укладывали разницу себе в кошелёк.

Вот и в тот день, когда Такуан прибыл в город, стражники появились на пороге лавки. Самый главный и толстый из них сказал лавочнику так:

– Пришла пора пошлину платить.

С каждым словом слюна летела изо рта стражника всё дальше. Пань Ка поморщился, когда капли слюны упали на покрытый тканями прилавок. Но указывать стражнику на это лавочник на стал. Он промолвил со смирением:

– Но вы же на той неделе уже приходили.

– На той неделе приходил мой сменщик, – ответил стражник, нисколько не смутившись. «Вот ведь негодяй, на мою территорию залез!» – подумал он про сменщика.

– Плохо у меня торговля идёт, – сказал лавочник. – Я твоему сменщику отдал последнее, что было.

– Последнее? – и стражник бросил глаза на ящик, где торговец хранил выручку. – А там что?

– Это для того, чтобы самому товары закупать. Чтобы я ткани продавал, их ведь купить надо!

Денег у лавочника оставалось ровно столько, чтобы восполнить свой запас тканей. Торговля нынче шла не особенно бойко, и лавочнику пришлось урезать планы, отказавшись от самых дорогих и выгодных расцветок.

– Ты ткани продай сперва, а потом новые покупай! Так ведь торговое дело устроено. Продал – покупай, потом снова продал, снова покупай, и так по кругу, – стал поучать стражник.

В торговле он понимал не больше, чем в ловле разбойников.

– Вот смотри. Я у тебя покупаю вон тот рулон, – и стражник показал на отрез жемчужной ткани, самой дорогой в лавке. – Вот деньги.

Толстые пальцы выудили из кошелька медную монету.

– Теперь у тебя есть, на что самому покупать. Понял?

С этими словами стражник прошёл мимо торговца к ящику с деньгами. Он открыл ящик, в котором звякнуло серебро, и бросил внутрь свой медяк.

– А теперь, – добавил он, – ты платишь наместнику пошлину.

И стражник высыпал содержимое ящика на прилавок. Затем он разделил серебряные монеты на три кучки: одну взял сам, а остальные раздал своим подчинённым. На прилавке осталась лишь медная монета. Стражник показал на неё:

– Смотри, у тебя ведь остались деньги-то. Потому что ты мне рулон выгодно продал. Ну а за свой урок я недорого возьму, – с этими словами стражник забрал себе и последнюю монету.

Лавочник Пань Ка ничего против такой наглости поделать не мог.

Взвалив на плечо приобретённый жемчужный отрез, толстый стражник вышел из лавки. Следом выскочили и его подчинённые, болтавшиеся за старшиной словно хвосты у двухвостого осла.

Лавочник тяжело вздохнул. Он взял в руки деревянный ящик, который теперь был совершенно пуст, закрыл его и поставил на место.

– Уважаемый, – вдруг услышал он.

В тени у входа стоял невысокий паренёк, на вид ему было лет пятнадцать или, быть может, шестнадцать. Это был Такуан.

– Вы ведь из Кото родом? – спросил он.

– Из Кото, – рассеянно повторил торговец. Он всё ещё примирял себя с тем, насколько туго в этом сезоне его семье придётся затянуть кушаки.

– И я тоже, – кивнул Такуан, внутри себя радуясь первому встреченному земляку. – Ищу матушку свою, она из деревни уехала. Сказали, что сюда направилась. Может, видели её?

И Такуан описал свою мать такой, какой запомнил её на момент разлуки.

– Это жена кузнеца, что ли? – переспросил Пань Ка.

– Да, – ответил Такуан, и голос его дрогнул.

– Только поседела она вся теперь. И дочка у неё, хотя вроде бы сын был, Хацукои.

– Это я ведь и есть Хацукои! – чуть не вскричал Такуан.

– Поди-ка ты! – удивился лавочник. – Ну значит, видел я твою матушку. Проезжали они с торговым обозом и направились в столицу провинции. Там, говорят, рукоделие в большой цене. Князь требует всё приукрашивать всегда.

Такуана переполнила радость, и ему захотелось поделиться ей с лавочником. Он произнёс такие слова:

– Вот спасибо тебе, уважаемый! Так ты меня обрадовал. Чем я тебе отплатить могу, что сделать?

– Да что тут сделаешь… – Лавочник так и не вытащил свой разум из пустого теперь деревянного ящика. – Денег-то нет.

– О деньгах не беспокойся, – сказал Такуан и достал свой кошелёк. Он высыпал золотые на прилавок, и лавочник ахнул.

– Откуда у тебя, украл? – с подозрением заглянул он Такуану в глаза.

– Да что вы всё «украл-украл»! Удача принесла. Она ведь тем помогает, кто сам её не ищет, – вспомнилась мальчику старая пословица.

«В кости выиграл», – так лавочник решил про себя. И выбрал из разложенной на столе кучи только две монеты. Они приятно захолодили ему руку и, покалывая пальцы, просили прихватить с прилавка остальных своих родственников.

– Только две? – улыбнулся Такуан.

– Столько у меня в ящике было, – заглянул в амбарную книгу лавочник. – А чужого мне и не надо. Спасибо тебе, Хацукои.

– Такуан теперь меня звать. Хацукои ведь это для маленьких детей имя, а я уже взрослый совсем.

– Возьми что-нибудь из моего товара в благодарность, – сказал тогда лавочник.

Такуан осмотрел всё, что было вывешено в лавке, и отобрал себе прочный дорожный плащ и узкополую шляпу. Затем подумал ещё немного и добавил к этому прочный кожаный браслет с отверстием для драгоценного камня.

И отправился вслед за стражниками.

Кошелёк Такуана стал заметно легче, и это ему не нравилось. Хоть и потратил он эти деньги на хорошее дело, Такуан уже раздумывал, как бы их себе вернуть.

Удача сама шла к нему в руки. Ведь он заглянул в лавку торговца тканями, когда стражники ещё были внутри, и потому заметил, каким цветом загорелись их глаза при виде серебряных монет. А Такуан хорошо знал, какого цвета человечья жадность.

«Вот кого я проведу, – решил он. – Не дело, чтобы алчные люди насильничали и чтобы ничего им за это не было. Вот благородное дело для моих умений. Пусть и не вышел из меня охотник на демонов, уж мелкого-то человечьего беса я одолею».

Идея посетила Такуана ещё в лавке, и когда он догнал стражников, план уже был готов. Мальчик поднял с земли округлый подорожный камень и всунул его в браслет – туда, где должен быть вставлен самоцвет.

Стражники шли по торговой улице и заходили в каждую лавку, чтобы пополнить свои кошельки. Такуан обогнал их, пока они были у кожевника, и первым оказался в следующей лавке. В лавке этой как раз торговали настоящими самоцветами. На Такуане теперь были дорожный плащ и шляпа, вот лавочник и решил, что перед ним состоятельный путешественник. Так он подумал, завидев внушительных размеров кошель у Такуана на поясе.

Лавочник поспешил навстречу грядущему покупателю, сладко улыбаясь:

– Чего угодно, уважаемый? Присматриваете подарок для возлюбленной дамы? Амулет для родителей? Перстень для благородного пальца?

Такуан ничего ему не отвечал и с важным видом прохаживался по лавке. Наконец он услышал, как стражники входят внутрь, и тут же повернулся к торговцу. Тот растянул улыбку ещё шире:

– Выбрали что-нибудь, уважаемый?

– Такое дело, – начал Такуан и выложил на прилавок свой браслет, – хочу себе замену купить.

Торговец увидел обычный булыжник и рассмеялся:

– Таких камней на дороге валяется!

– Потому и хочу заменить, – важно сказал Такуан. – Веришь, нет, а был у меня топаз, чёрный как ночь. А теперь вот посмотри. Колдовство такое это.

– Колдовство? – переспросил торговец. Немного было в стране колдунов, да и те с людьми не очень заговаривали.

– В этом камне теперь песчаный демон заперт, – произнёс Такуан, подпустив зловещую нотку в свой голос.

Торговец отшатнулся. Про песчаного демона давно ходили слухи по всей провинции.

– Не бойся, уважаемый, – успокоил Такуан. – Из камня ему не выбраться. Но теперь мне новый топаз нужно подобрать. Чтобы следующего демона изловить.

Пока Такуан заливал торговцу глаза своими баснями, стражники подошли ко входу в лавку и притихли. Они решили, что в лавке был настоящий охотник на демонов. Странная узкополая шляпа и уверенный тон только утвердили их в собственной правоте. Стражники прислушались к разговору, в котором лавочник произнёс, поражённый волнением:

– Демона? У нас в городе?

– Да, – ответил Такуан и наклонился поближе: – Ты, уважаемый, к Сяо Пиню покуда не заходи. Там он сидит, демон. Распугал всех покупателей.

Сказал он это как бы шёпотом, но стражники всё прекрасно слышали.

– За поимку его награда назначена такая, что я на неё целый год праздновать буду, – сказал Такуан.

Толстые пальцы стоявшего позади главного стражника нервно схватили кошелёк, и монеты в нём тихо звякнули. «Попался!» – понял Такуан, который, конечно, прекрасно знал, что стражники тоже услышали его рассказ. Он продолжил:

– Демона-то изловить нехитрое дело. Сам он в топаз полезет, если его потрепать хорошенько. А у демонов, чтобы ты знал, есть одно больное место. Если по нему вдарить, они сразу без чувств падают.

Торговец слушал его, распахнув рот. За спиной Такуана были ещё три распахнутых рта, принадлежавшие стражникам.

– Надо его по носу ударить, – пояснил Такуан. – У него там вся демонская сила упрятана. Как она вылетит наружу, так его и будет легко повязать. Так что, – Такуан снова повысил голос, – есть у тебя топазы?

Торговец вытащил лоток, где были разложены несколько топазов всяческих размеров и расцветок. Был там и чёрный. Самый большой и очень дорогой.

– Беру! – сказал Такуан.

Он вытащил из браслета булыжник – все в лавке вздрогнули – и аккуратно убрал его в кошелёк. Торговец подумал так: «У него в кошельке демонов полно! Надобно с ним поучтивей обойтись».

– Сколько с меня? – спросил Такуан.

– Двадцать один золотой, – сказал торговец.

Это была хорошая цена, поскольку своей обычной наценки торговец делать не стал. Один только золотой сверху накинул.

– Погоди-ка, – сказал Такуан и потянулся за кошельком, в котором по мнению торговца были спрятаны камни с демонами.

– Уважаемый, – поспешно сказал торговец. – Почему бы тебе завтра за камнем не зайти? Я его покуда в браслет вставлю тебе. А деньги ты мне в отдельном кошельке принесёшь. Подойдёт тебе так, уважаемый?

– Ну… – протянул Такуан, – скинь тогда мне один золотой.

– По рукам, – поспешно сказал торговец, а сам подумал: «Знает он настоящую цену. Разбирается поди в самоцветах. Сейчас его уважу, он ко мне и за следующим самоцветом вернётся. Там-то я свой барыш и наиграю».

– Ну тогда до завтра. Эй, посторонись!

Стражники вжались в стену, хотя Такуан был меньше каждого из них.

О том, что произошло в трактире семейства Сяо Пинь, читайте в следующей главе.

Такуану же оставалось только выжидать. Он свернул плащ и шляпу в тугой узел, вернулся в трактир и заказал себе овощной похлёбки. На охотника за демонами он теперь совсем не походил.

Не успел Такуан выхлебать свой суп, как в таверну вломились стражники. Не желая никому неприятностей, трактирный вышибала посторонился сам, а пара замешкавшихся посетителей оказались на полу.

Стражник-старшина огляделся и заметил в углу того самого демона, про которого слышал в лавке. Был этот демон довольно ужасного вида: ноги его были похожи на ржаные снопы, руки тоже были широки в обхвате, но самым большим был его живот. На толстой шее демона сидела круглая голова без единого волоска. Морда у жителя Донной Страны была что ни на есть звериная – посреди неё красовался свиной пятак.

На столе перед демоном стояли грязные тарелки и кувшин с вином. Под столом пустые кувшины были свалены в кучи. В руке демон держал толстый ломоть ржаного хлеба. Демон крикнул:

– Ещё вина!

Видно было, что он тут всех держал в страхе, потому как подавальщица в ту же секунду оказалась у его стола с двумя кувшинами.

– Изыди, бес! – бешено заорал главный стражник.

Для храбрости он сперва выпучил глаза и только тогда бросился на демона. Два его помощника последовали за ним против их воли.

Чжу Люцзы не обратил на них никакого внимания, словно вопль стражника был не громче жужжания назойливого овода.

Стражник размахнулся своей длинной дубинкой и заехал Люцзы прямо по носу. Он хорошо помнил слова охотника на демонов: «Вся сила у них в носу – ударь хорошенько, и демон у тебя в кармане». В кармане стражника лежал чёрный топаз, отобранный у торговца самоцветами.

В одном Такуан был совершенно прав: больше всего на свете Чжу Люцзы переживал за свой чувствительный нос. В этом как раз он был подобен барсуку-медоеду, да и почти всякому лесному зверю.

От удара из глаз Люцзы вылетели искры, а из ушей пошёл пар. Он вскочил, перевернув стол, и завязалась драка. Испуганные посетители жались по углам. Стражники летали по всей таверне. Не успевал один из них встать, как его хватал взбешённый Чжу Люцзы. Далее несчастный стражник либо продолжал свой полёт до ближайшей стены, либо встречался головой с одним из деревянных столов или же оказывался со всей силы вмазанным в пол.

Вскоре бой был окончен. Незадачливые стражники лежали на полу без сознания. А Чжу Люцзы в смущении чесал затылок.

– Ты уж извини, уважаемый, – обратился он к трактирщику. – Не стоило им на меня лезть.

– Посмотри, что ты натворил, – ответил трактирщик. – Сам понимаешь, здесь тебе больше не рады. Поищи себе другое местечко для обеда, странствующий воин.

Трактирщик верно догадался, почему Чжу Люцзы прозывали странствующим.

Чжу Люцзы ухватил толстого стражника-старшину за ногу, другой рукой взвалил ещё одного стражника на плечо и вышел. Вышибала с трудом выволок третьего стражника следом. Стражники посыпались в канаву, как лошадиный помёт из ведра. Даже там они в сознание до конца не пришли. Вышибала вернулся в таверну, а Чжу Люцзы отправился дальше. Лёгкий голод уже проник в его желудок.

Ну а Такуан выскользнул из трактира и основательно обчистил карманы стражников, прихватив с собой и чёрный топаз. Довольный своей проделкой, он поспешил скрыться из города.

Не успел он сделать и дюжины шагов, как в спину ему донеслось недовольное тявканье. Празднуя победу, он совсем позабыл о Дзине. Такуан присел и взял на руки лисёнка, который выскочил из подворотни.

– Ну и ловко же всё вышло! – сказал Такуан. – Вот погоди, выберемся из города, я тебе всё расскажу.

И Такуан быстрым шагом направился к рыночной площади. Оттуда он свернул на широкую дорогу, которая вела прочь из города в столицу княжества Четырёх Рек.

Идти пешком ему быстро наскучило, и Такуан присоединился к первому же торговому обозу, который встретил. Обоз этот направлялся не в столицу, а в город по соседству. Но других повозок на горизонте не было, и Такуан вспомнил пословицу: в дождливый день охотнику и курица дичь. Денег у него было предостаточно, так что он заплатил возничему пару мелких монет и уселся рядом с ним.

Выспаться предыдущей ночью у него не вышло, так что он быстро задремал. Проснулся Такуан от грубого тычка в бок.

– Тебе в столицу, – сказал возничий. – Это через мост. А мне в другую сторону.

Такуан соскочил с телеги, размял ноги и перешёл через мост. Солнце уже катилось в сторону заката, а до столицы идти было порядочно. Дорога шла вдоль реки, а по другую сторону от неё раскинулся лес. Сразу после моста в лес уходила утоптанная тропа. На дереве была табличка с одним словом: Сурин. Такое название носила столица княжества Четырёх Рек.

Тропа вела в Сурин через лес и была кратчайшим путём в столицу, тогда как торговый тракт делал вокруг леса широкий крюк. Достаточно широкая для пеших и конных путников, тропа не вмещала даже самой скромной телеги, и торговым обозам ничего не оставалось, как тащиться в объезд.

Увидав табличку, Такуан обрадовался и сказал:

– Вот повезло! По этой тропе мы уже завтра до Сурина доберёмся.

И он свернул на тропу, переполненный мыслями о том, как он встретится со своей семьёй.

На тропе Такуан никого не встретил, и было это неудивительно. Мало кто путешествовал по княжеству пешком. Даже странствующие колдуны и те при малейшей возможности нанимали себе какой-нибудь транспорт.

К тому же вдоль торгового пути попадались трактиры и постоялые дворы, где за небольшую оплату путники получали и ужин, и ночлег. Такуану же пришлось заночевать в лесу. Он приметил упавшее дерево, рядом с которым почерневшими камнями был выложен очаг.

«Тут я и остановлюсь», – решил он и стал собирать сучья, чтобы разжечь костёр. Набрав мелких сучьев, Такуан высек искру, и в очаге заплясали огненные языки. Сверху на выложенные колодцем палки Такуан положил сухой пень, который ему посчастливилось найти поблизости. Вскоре пень затлел, и вокруг очага разлилось мягкое тепло.

Лисёнок всё это время сидел рядом и наблюдал за работой со свойственным ему любопытством. Когда Такуан закончил с костром и опустился на завалину, лисёнок вскочил на ноги и уткнулся мордой ему в колени, словно выпрашивая историю.

Такуана долго уговаривать не пришлось. Он тут же начал рассказывать, что произошло в таверне. Для пущего эффекта он приврал, что Люцзы расколотил в трактире не только все столы, но и дубовый прилавок, и пивные бочки в придачу. Закончил Такуан перечислением своих трофеев. Он довольно похлопал по кошелю и сказал:

– А всё благодаря моей хитрости! Теперь у нас есть и золото, и серебро, и медные монеты. И ещё драгоценный топаз, чёрный как ночь. Есть ли кто на свете хитрее меня? Поискать надо!

Лисёнок смотрел на Такуана и облизывал свой нос длинным языком.

Вдоволь нахваставшись, Такуан свернулся калачиком и заснул. За проведённые в монастыре годы он в совершенстве овладел мастерством сна: стоило Такуану закрыть глаза, как он уже крепко спал.

Когда Такуан проснулся, лисёнка поблизости не было. «Охотится, наверное, – подумал Такуан. – Всё-таки надо ему чем-то питаться!» Такуан выждал немного для приличия, но лисёнок никак не возвращался. Тогда Такуан громко свистнул. Ничего не произошло.

«Пускай догоняет», – решил Такуан. Он затоптал ещё тёплые угли и пошёл дальше. Вскоре он вышел из леса – тропа снова привела его на торговый тракт. До столицы было рукой подать.

Такуан ускорил шаг и тут же услышал под ногами звон. Он посмотрел вниз и обнаружил, что на дороге лежит золотая монета.

– Вот удача! – сказал себе Такуан и поднял монету. Он положил её в кошель и пошёл дальше.

Через пару шагов снова раздался теперь уже знакомый звон. Под ногами лежала ещё одна монета. «Ну нет, это уже чересчур», – подумал Такуан, но в глубине души по-прежнему праздновал удачу. Он положил монету в кошель и затянул тесёмку. Раздался звон монет. Под ноги Такуану посыпались и золотые, и серебряные монеты, а кошель опустел.

Оказалось, что дно у кошеля прохудилось и в нём образовалась дыра. В эту дыру золотые монеты и выпадали одна за другой. Такуан разочарованно вздохнул и присел, чтобы собрать монеты. Тут его ждало расстройство.

Видимо, дыра в кошеле была уже давно и только вот сейчас разошлась настолько, чтобы золотые монеты смогли через неё выпасть. Но до этого времени в дыру выкатились все медные монеты, которые были размером поменьше. И это была меньшая из бед. Самое обидное было в том, что вместе с медными монетами из кошеля выпал большой топаз, чёрный как ночь.

– Наракасура! – выругался Такуан и тут же пожалел об этом. От монашеского ругательства ему защипало язык.

Такуан прошёл обратно по дороге, но не обнаружил ни монет, ни топаза. «Должно быть, они ещё в лесу выпали», – понял Такуан и совсем погрустнел. Найти пропажу на лесной тропе было никак невозможно.

Такуан уселся на пыльную дорогу и расплакался, так ему было досадно.

Наплакавшись вдоволь, Такуан вытер слёзы рукавом и принялся чинить кошелёк. Он перетянул его с двух сторон тесёмкой и засунул оставшиеся монеты обратно. Золото и серебро осталось в кошельке, и было это уже немало. Он убрал кошелёк в карман и двинулся дальше.

Наконец перед ним открылся Сурин, самый главный город провинции Четырёх Рек. В этом городе жило великое множество людей, и каждый занимался каким-то делом. И дел этих в городе было предостаточно. Как и говорил Пань Ка, рукоделие особенно здесь ценилось: в городе процветали швеи, гончары, оружейники, столяры-краснодеревщики и даже парикмахеры. Над городом возвышался княжеский дворец.

«Где же мою матушку искать? – подумал Такуан. – Найти бы кого-нибудь из нашей деревни опять, но и это неясно как сделать. Вот что у Пань Ка спросить надо было». Но торговец Пань Ка был уже далеко, а Сурин лежал прямо у Такуановых ног. Некоторое время Такуан ещё раздумывал, а затем решил поступить как раньше: расспросить какого-нибудь трактирщика.

Было это не так уж и умно. Трактиров в Сурине было много, и Такуану понадобился бы целый день, чтобы их только обойти. Но Такуан об этом пока не знал. Он отправился в ближайший трактир, название которому было «Зубы и Кости». Так он прозывался из-за внешнего вида своего хозяина. Трактирщик был настолько тощим, что можно было принять его за постящегося дервиша. А зубы у него блестели даже ночью в новолуние.

Такуан прошёл к прилавку и попросил накрыть ему стол.

– Чем платить будешь? – спросил его трактирщик. И немудрено: после ночёвки в лесу одежда у Такуана смялась, словно катайский шёлк.

Такуан открыл свой кошель и показал серебряную монету. Хороший обед в этом трактире обошёлся бы ему лишь в несколько медяков. Но мелких монет у Такуана не осталось. В придачу ему захотелось утереть трактирщику нос, чтобы тот знал, что денег у гостя более чем достаточно.

Хозяин трактира мгновенно изменился в лице и сказал, сверкая зубами:

– Сей момент, уважаемый! Присаживайтесь пока вон туда.

И хозяин показал на один из свободных столов. Через несколько минут трактирщик сам вынес и поставил перед Такуаном глубокую плошку с горячей похлёбкой, толстый шмат хлеба и большой кусок сыра. К этому он добавил кувшин сладкого вина и деревянную кружку, в которую вмещалось больше вина, чем можно было подумать. Это была хитрость, с помощью которой гости быстро хмелели, сами того не замечая. Не заметил этого и Такуан.

Прихлёбывая из кружки, он расправился с похлёбкой, хлебом и сыром. Затем подлил себе ещё вина и огляделся по сторонам. Народу в трактире было немного. За соседним столом компания играла в кости – хозяин трактира смотрел на азартные игры спустя рукава. В конце концов, трактир его назывался «Зубы и Кости».

Такуану немедленно захотелось сыграть. Азартные игры в монастыре были под запретом, и потому послушники первых лет каждую ночь резались то в кости, то в карты. Но уже со второго года послушничества играть было некогда. Вот Такуан и соскучился.

Он подошёл к игрокам и спросил:

– Уважаемые, можно ли с вами сыграть?

Игроки переглянулись, и старший из них сказал:

– Почему бы нет. Но мы на деньги играем.

– Годится, – сказал Такуан и сел за игру.

Спустя совсем немного времени оказалось, что Такуан преизрядно выигрывает. «Так я совсем их разорю», – подумал он. Ему стало совестно, ведь своей удачей он был обязан монастырю и годам, проведённым в медитации. Игроки за его столом были в том не виноваты. «Если сейчас оберу их до нитки, со мной вовсе играть никто не будет», – вот что понял Такуан. А играть ему хотелось больше, чем выигрывать. Так что он стал потихоньку сдавать назад. А игроки подумали, что это им удача улыбнулась.

За игрой Такуан ещё прихлёбывал вина, как и остальные игроки. Трактирщик не упускал возможности заработка, и кружки на столе никогда не пустели.

Крепко опьянев, Такуан начал рассказывать про свои похождения: как ловко он обхитрил жадных стражников, как провёл настоятелей в монастыре и как обобрал самого наместника Ту Фанга.

Чего Такуан не знал, что играет он не с кем иным, как с людьми того самого Ту Фанга. Они приехали в столицу с поручением и перед самым отъездом решили отметить удачное завершение дел.

Поэтому стоило Такуану поведать историю про злосчастный колодец, как игроки переглянулись и каждый из них стал соображать. Такуан пошёл в уборную, а люди Ту Фанга поделились друг с другом соображениями и обнаружили, что мысль у них одна и та же.

Когда Такуан вернулся, перед ним стоял новый кувшин вина. Игра продолжилась. Наконец Такуан опьянел настолько, что едва мог ходить. Он сказал:

– Спасибо за игру вам, а мне пора. Матушку искать. И сестру. И поспать ещё надо бы. Отдохнуть.

Он пошатнулся и упал бы, если б один из игроков не подхватил его под руки.

– Что-то перепил ты, уважаемый, – заботливо сказал он. – Пойдём тебя провожу.

Такуану едва хватило сил, чтобы кивнуть в ответ. Он опустил голову и захрапел.

Когда Такуан пришёл в себя, каждая конечность его тела болела. Больше всего болели руки, которые почему-то были перетянуты верёвкой. Связаны были и ноги. Такуан обнаружил себя на коне, но вместо того, чтобы сидеть в седле, он был перекинут через него, как мешок с картошкой.

Голова у Такуана тоже болела, поэтому соображал он с трудом. Он разлепил глаза и увидел, что лошадь ведёт под уздцы один из игроков, с которыми он вот только что сидел за столом в таверне. Двое других шли впереди.

– Не только князю подарок передали, а изловили ещё того наглеца, что так наместнику досадил, что мы целый год по деревням его искали, – сказал один из них.

– Вот повезло так повезло! – подхватил другой, а третий прибавил:

– Он ведь ещё Ка Цинга обманул и обокрал.

Ка Цингом звали того самого стражника, которому больше всех досталось от Чжу Люцзы. Люди наместника продолжали обсуждать судьбу Такуана.

– Ту Фанг его запорет до полусмерти, а потом и вовсе шкуру сдерёт.

– Или наоборот!

– Или вверх ногами в бочонок со смолью опустит.

– Или наденет на голову улей медвежьих ос.

Этих ос прозывали медвежьими потому, что их не только барсуки боялись, но и медведи даже.

Такуан догадался, в какую он попал передрягу, и попытался освободиться. Но его похитители туго затянули верёвки, и ничего у Такуана не вышло. Он закрыл глаза и стал мириться с несчастливой судьбой. Получалось это у него плохо.

Люди наместника тем временем добрались до места, где в лес уходила тропа – та самая, по которой Такуан совсем недавно добирался до злосчастного Сурина.

– Срежем? – предложил своим товарищам самый младший из них.

– И в лесу ночевать?

– Зато в замок быстрей доберёмся.

И они свернули на тропу.

Быстро стемнело, и Такуановы похитители стали искать место для ночлега. Так вышло, что местом этим оказалась та же завалина, где сам Такуан провёл предыдущую ночь. Посланники Ту Фанга разошлись в поисках дров, оставив свою добычу качаться в седле. Но сколько Такуан не качался, выпасть из седла не мог.

Наконец костёр был собран и разведён. Такуана сняли с лошади и бросили на поваленное дерево. Он чуть не возопил от боли, но сумел сдержаться и сделать вид, что всё ещё без сознания. Меж тем его похитители поужинали и улеглись спать.

Чтобы узнать, что произошло дальше, читайте следующую главу.

Когда Такуан вышел из лесу, солнце только показалось из-за горизонта. Торговая дорога привела его на постоялый двор. Там он приметил в конюшне три богато украшенных лошади. На седле каждой из них был изображён герб с голубой лилией посередине. Лилии в княжестве Четырёх Рек не росли, поэтому необычная форма цветка заинтересовала Такуана. Размышляя об этом, он вошёл в трактир, оставив лисёнка снаружи охотиться за кузнечиками.

Это был обычный придорожный трактир, каковых по княжеству было раскидано превеликое множество. На втором этаже располагались комнаты для ночлега, а первый был отведён под обеденную залу. Словом, ничем этот трактир не отличался ни от «Зубов и Костей», ни от таверны семейства Сяо Пинь. Единственное, что было в трактире необычным, это его посетители.

Самый лучший стол был украшен чистой скатертью, на которой стояли все нехитрые яства, что местный кухарь сумел сотворить. Стояли там два стеклянных графина с вином и медные кубки.

За столом сидели трое. Молодой господин с длинными волосами и родинкой на щеке сидел во главе стола, горделиво распрямив спину. В тонких бледных пальцах он держал серебряную вилку, каковой уж точно в дорожном трактире было не место. Оттопыренный мизинец торчал в сторону и вверх, указывая прямо на благородное происхождение владельца. На груди у него качался медальон с изображением лилий, а на пальцах блестели золотые перстни. Даже рубаха из плотного хлопка была расшита золотом. Накидка с дорогой тесьмой лежала на краю стола. Звали господина Даньян Арра-ё, что означало «из древнего рода Арра». Его семья уже которое поколение правила в стране Голубых Цветов. Сам Даньян был наследным принцем этой страны.

Принц Даньян путешествовал по странам и провинциям Итаюинду и сейчас направлялся в Сурин. Сопровождали его придворные гвардейцы. О воинском ранге свидетельствовали широкие палаши, притороченные к поясам гвардейцев. Навершия палашей украшал уже знакомый Такуану герб.

Гвардейцы одеты были победнее принца, но всё же и по ним было видно, что в подобных трактирах они редко останавливались. Однако ни золотых перстней у них не было, ни серебряной утвари. А свои накидки и дорожные шляпы они попросту бросили на скамью рядом.

При появлении Такуана наследный принц поморщился. «Что за неопрятный простолюдин!» – обозначилось на его лице.

Пренебрежительный взгляд не ускользнул от наблюдательного Такуана, и он решил проверить, на что принц может ему пригодиться. К тому же денег у Такуана больше не было, а из всех ценностей был один только чёрный топаз.

Такуан приосанился и подошёл к столу с таким видом, будто это он здесь принц, а Даньян – его мельчайший придворный. Гвардейцы тотчас отставили плошки в сторону. Ближайший из них положил руку на эфес палаша.

– Приветствую тебя, уважаемый! – сказал Такуан.

На гвардейцев он внимания не обращал, будто их здесь и не было.

«Вот наглец! Пусть гвардейцы с ним разбираются», – так подумал принц. И поднёс к губам кубок с вином.

Один из гвардейцев медленно поднялся со скамьи. Он сказал так:

– Кто ты и как ты смеешь фамильярничать? Известно ли тебе, кто перед тобой?

– Вижу я, что это благородный господин, но ведь и я непростого рода, – сказал Такуан, словно одет он был не в потрёпанную деревьями рубаху, а в расписной кафтан.

Наглость Такуана позабавила принца, и он сделал гвардейцу знак. Тот послушно сел на скамью.

– Как же тебя зовут, благородный господин? – спросил принц, не скрывая насмешки.

– Зовут меня Ту Фаньян, чтобы различать с отцом, имя которому Ту Фанг, – присочинил Такуан.

Никакого сына у наместника Ту Фанга, конечно же, не было. Но принц Даньян Арра-ё об этом не знал. Знал он только, что Ту Фанг был окружным наместником князя Четырёх Рек и что замок Ту Фанга был где-то поблизости.

– Почему же ты в лохмотьях весь? Держу пари, вместо коня у тебя осёл, – стал потешаться над Такуаном принц Голубых Цветов.

– Конь у меня самый породистый на отцовской конюшне, – ответил Такуан оскорблённым тоном. – А конюшням Ту Фанга позавидует сам князь Бао Чжу. Дядюшка мой, Ту Ливей, лучших коней по всему княжеству выкупает.

– Покажи тогда, что не врёшь.

Принцу стало интересно, где же предел наглости этого простолюдина.

– Я бы рад, вот только коня со мной нет, – сказал Такуан.

Принц в голос рассмеялся, и гвардейцы тут же подхватили смех. Вслед за гвардейцами поспешили смеяться и трактирщик с женой.

Такуан обернулся на трактирщика и посмотрел на него злыми глазами:

– Вот узнает мой батюшка, что ты надо мной потешался, шкуру с тебя сдерёт. Или в бочку смолы опустит. Или на голову осиное гнездо наденет.

Затем Такуан повернулся к принцу. Он промолвил такие слова:

– Мне и так неудобно появляться благородным людям в таком виде, а эти негодные ещё посмехаются. Ну ничего. Доберусь до замка, а после вернусь со стражей и с кнутами покрепче.

Принц утёр выступившие на глазах слёзы и сказал:

– Ту Фаньян, значит. Если вдруг ты и вправду тот, за кого себя выдаёшь. Как же ты это доказать можешь? У тебя даже коня нет!

– Верно, нет у меня больше коня, – ответил ему Такуан. – И одежды дорогой, и кошеля с дорожными деньгами. Всё забрали проклятые разбойники!

– Вот как? Теперь у тебя разбойники виноваты?

– Одно удалось мне укрыть. Драгоценный самоцвет, что мой батюшка послал князю Бао Чжу в подарок.

Такуан достал из-за пазухи топаз, который при свете ламп заиграл тёмными искорками. Принц ахнул. Чёрные топазы были редкостью не только в Итаюинду, но и в стране Голубых Цветов. «Не может у простолюдина такой камень быть, – подумал принц Даньян Арра-ё. – Если бы даже своровал, тут же бы заложил его».

Удовольствовавшись таким рассуждением, принц предложил Такуану присесть за стол. Такуан не спеша опустился на скамью. Он вспомнил, как вели себя благородные посетители его монастыря, и теперь ловко обезьянничал. На принца Голубых Цветов это произвело нужное впечатление.

– Значит, разбойники тебя обокрали, Ту Фаньян? – спросил принц.

– В лесу перехватили. Зачем я только поспешил и свернул на лесную тропу! Вот и расплатился за спешку, – сокрушался Такуан. – Обобрали они меня и посреди леса бросили.

– Что же ты в одиночку отправился? Не взял охраны с собой. – И принц Голубых Цветов показал на своих гвардейцев.

– Задним умом всякий крепок, – качнул головой Такуан. – На коня своего я понадеялся и не подумал, что в лесу ночевать придётся. На торговой-то дороге нечего разбойников опасаться. Батюшка мой всех изловил!

Наместник Ту Фанг на ловлю разбойников не потратил и половины дня. Об этом поговаривали на постоялых дворах, но в лицо наместнику упрёков никто не ставил. Однако принцу Голубых Цветов была известна правда. И он презрительно усмехнулся:

– Далеко ли тебе до твоего храброго батюшки!

– Навалились на меня втроём, куда мне одолеть в одиночку, – закивал Такуан. – Даже ведь оружия при себе не было у меня. Не то что у гвардейцев твоих. Хотя… – здесь Такуан прищурился. – Они бы тоже разбойников нипочём не одолели.

Такое мнение задело воинскую гордость, и один из гвардейцев сказал так:

– Мы вдвоём и дюжину разбойников победим.

Хвастовство это было справедливо. Гвардия Голубых Цветов была известна своим искусством. Но как всякое бахвальство, похвальба охранников имела свою цену. Одно последовало за другим, на что Такуан и рассчитывал.

– Где эти разбойники, говоришь? – спросил гвардеец, который был похвастливей.

– На тропе, что ведёт через лес к Сурину. Поспешите, наверняка догоните.

– Езжайте, – сказал принц, который уже представлял, как он рассказывает отцу о своих приключениях.

Принц собирался приписать поимку разбойников единолично себе. Но гвардейцам об этом не сказал. Да и говорить было уже некому. Стоило гвардейцам получить разрешение, как они тотчас вскочили на своих коней и умчались в сторону леса. Даже позабыли о накидках и шляпах.

А принц с Такуаном остались за столом. Принц дал трактирщику сигнал, тот принёс медный кубок и наполнил его из графина. Стеклянный графин был уже наполовину пуст.

– Твоё здоровье, Ту Фаньян! – сказал принц, поднимая свой кубок.

– Твоё здоровье, Даньян Арра-ё!

И Такуан пригубил из своего кубка. Предыдущая встреча с вином научила его осторожности. А принц осушил свой кубок в один глоток. Он был уже навеселе, и это было Такуану на руку.

– Вот что, уважаемый Даньян, – сказал он в перерыве между тостами. – Не мог бы ты мне помочь? Совестно мне в такой одежде при дворе появляться.

– Как оборванец! – засмеялся принц и чуть не выронил кубок.

– Вот-вот! – не стал обижаться Такуан. – Да и батюшка меня обругает, если вернусь.

– Дурак ты! Не надо было в лес ехать! Вот дубина! – захмелевшего принца было уже не остановить.

– Вот если бы ты мне коня своего дал, и денег немного в придачу, – мягко произнёс Такуан. – Я бы вмиг обернулся до Сурина, а потом бы и тебя к нам в замок пригласил.

Вино окончательно затуманило Даньяну взор, поэтому такое предложение показалось ему разумным. Он достал свой дорожный кошель и вытащил из него пару золотых монет.

– Хватит тебе?

– Да мне и одного золотого хватит, – сказал Такуан и взял одну монету.

Этим он ещё больше расположил к себе Даньяна. Принц обнял Такуана за плечи и сказал так:

– Давай выпьем на дорожку!

И они выпили, потом ещё раз. Такуан лишь отхлёбывал из своего кубка, не забывая подливать принцу Даньяну. Затем Такуан ухватил вилкой кусок ветчины – не пристало благородному господину есть с ножа! – и сказал как бы между делом:

– Твоя это шляпа, Даньян Арра-ё?

Он указал на одну из оставленных гвардейцами дорожных шляп. Поля этой шляпы были коротки, а тулью опоясывал красная тесьма. В точности такую же узкополую шляпу Такуан приобрёл в лавке Пань Ка. И бросил в суринском трактире.

– Очень красивая шляпа, а главное, модная в наших краях, – сказал Такуан, не дожидаясь, покуда принц ему ответит.

Княжество Четырёх Рек славилось жаркой и солнечной погодой, и потому в ходу были широкополые шляпы. Если кто и носил узкополую шляпу, то делал это не ради удобства, а чтобы вылезти на рожон.

– И тесьма красная. Батюшка мой обзавидуется, если на ком увидит, – не давал Такуан и слова вставить. – Он щёголь, каких поискать.

Принц Даньян был такого же мнения о себе, о чём тут же и сказал:

– Да и сам я в моде разбираюсь неплохо!

Такуан обнял принца и сказал:

– Ну, дожидайся меня! Или можешь пока сам в замок отправиться вон по той дороге. А уж я тебя догоню.

И Такуан пошёл к выходу. У самых дверей он обернулся и погрозил трактирщику кулаком:

– Потом и к вам заеду. С плётками!

На улице Такуан уселся на последнего оставшегося в стойле коня и поскакал в Сурин. Возвращаться он и не собирался.

А принц из страны Голубых Цветов по имени Даньян Арра-ё остался в трактире. Одному ему стало скучно, и он решил отдохнуть на втором этаже. Принц встал из-за стола, и это стоило ему изрядного труда. Он опёрся о столешницу и тут заметил, что рядом с медным кубком лежит чёрный топаз.

– Вот остолоп! – вслух подумал принц, потому как думать про себя он уже не мог. – Камень-то свой и позабыл.

Принц сгрёб топаз в дорожный кошель и, шатаясь, поднялся по лестнице в спальню. Там он упал на кровать и тотчас же захрапел.

Читайте следующую главу, чтобы узнать о дальнейшей судьбе принца Даньяна Арра-ё, а также о том, что Такуан обнаружил в Сурине.

Когда Такуан скрылся в ночном лесу, никто из его похитителей не проснулся. Просыпаться они стали один за другим в положенное время – когда солнце уже вовсю щекотало макушки деревьев.

Первым проснулся самый старший, но пропажи Такуана не заметил. Едва разлепив глаза, он поспешил в кусты жимолости, чтобы справить нужду.

Второй из людей Ту Фанга проснулся, но своих глаз не открыл. Ему хотелось понежиться в тёплых солнечных лучах.

Последним проснулся тот, на чью лошадь они вчера погрузили связанного Такуана. Так ведь вышло прошлым днём, что снаряжение остальных лошадей пришло в негодность – надорвались от износа подпруги. Ждать, пока лавки откроются, люди Ту Фанга не стали и потому решили отправиться в обратный путь пешком, а пленника погрузить на единственную лошадь, которой не повезло остаться под седлом.

И вот исчезновение Такуана было обнаружено. Его неудавшиеся похитители начали браниться. Один ругал другого, тот – третьего, а третий поносил сразу первых двоих. Каждому было ясно, что пленника они упустили, а с ним и награду.

Люди Ту Фанга стали собираться в дорогу. Пока они засыпали остывший очаг и паковали дорожные мешки, на них бросились гвардейцы, которые нисколько не сомневались, что перед ними разбойники. Почему это у них только одна лошадь на троих? Да ещё и с эмблемой Ту Фанга! Сомнений быть не могло, вот их у гвардейцев и не было.

Гвардейцы и впрямь были умелыми воинами. В один миг они побороли ошеломлённых противников, скрутили им руки и привязали одного за другим к длинной верёвке.

Люди Ту Фанга попытались было втолковать гвардейцам и прояснить возникшую путаницу. Но гвардейцы не готовы были признать свою неправоту. Они вскочили на своих оставленных в кустах жимолости коней и повели пленников обратно на постоялый двор. Взяли они с собой и трофейную лошадь.

В обеденной зале гвардейцы никого не обнаружили. Трактирщик осторожно поведал о том, что произошло в их отсутствие, и попросил оплаты за обед и постой. Старший по рангу нехотя расплатился и отправил младшего наверх, будить принца Даньяна.

День уже клонился к вечеру, когда принц наконец присоединился к своим гвардейцам. В голове у Даньяна шумело так, будто там протекал горный водопад. Во рту Даньяна при этом было так сухо, как если бы там раскинулась вся пустыня Аугаитану.

Пригубив огуречной воды, принц выслушал доклад гвардейцев. Затем он спросил:

– А где же Ту Фаньян?

Кроме гвардейцев – и пленных людей Ту Фанга – на постоялом дворе никого не было.

– Этот балбес умудрился камень оставить, – стал рассуждать принц. – Да ещё и ускакал на моём коне, денег у меня взял и не вернулся до сих пор. Надобно его проучить!

Принц никак не хотел признавать, что и деньги, и коня он передал Такуану сам по собственной пьяной глупости. Чёрный как ночь топаз сидел в кошельке и обещал, что утраченное можно вернуть сполна. Да ещё и посмеяться над незадачливым Ту Фаньяном.

– Пусть меня сам догоняет! – решил принц. – Поехали к наместнику. Не успеет Фаньян меня догнать, пусть на себя пеняет. А уж мы с его батюшкой над ним посмеёмся.

Гвардейцы не стали ему перечить и потянулись за своими шляпами. Но принц оказался проворней. Он выхватил узкополую шляпу у гвардейца из рук:

– Такие шляпы здесь в моде, – сказал он. – Не можешь ведь ты быть моднее меня.

С такими словами принц насадил шляпу на свои встрёпанные волосы и пошёл на конюшню. Своего коня он там не обнаружил, но трофейная лошадь показалась ему неплохой. Так о ней говорил Ту Фаньян, а сам принц разбирался в лошадях едва ли лучше, чем в людях.

Принц уселся на лошадь и со всей прытью помчался в замок наместника Ту Фанга. Гвардейцы остались позади. Им приходилось сопровождать пленных разбойников.

Конечно, были это никакие не разбойники, а люди самого Ту Фанга, но принц – как и его гвардейцы – и слушать их не захотел. Ведь если Ту Фаньян обманул принца историей про разбойников, значит, и в остальном Ту Фаньяну верить было нельзя. И тогда выходило, что принц Голубых Цветов остался кругом в дураках. А принц Даньян Арра-ё в дураках оставаться не любил.

Вскоре наследный принц из страны Голубых Цветов прибыл в замок. Не снимая узкополой шляпы, он отправился к Ту Фангу. Принц хотел поразить наместника не только глупостью наместничьего сына, но и знанием провинциальной моды.

Первым принца заметил старшина стражников по имени Ка Цинг. Узкополая шляпа издалека привлекла его внимание. Старшина крикнул:

– Эй, постой!

Старшина был хоть и совершенно жаден, но не совершенно глуп. Давно уже он сообразил, кого должен благодарить за тумаки, полученные в таверне семейства Сяо Пинь. А тут погляди-ка! Охотник на демонов сам шёл ему в руки.

– Взять его! – крикнул он стражникам.

Наследного принца из страны Голубых Цветов повалили на землю, словно простолюдина, и дали хорошего тумака. Дорожный кошель оторвался от пояса и, брякнув оземь, выплюнул чёрный как ночь топаз.

При виде самоцвета у Ка Цинга пропали последние сомнения. Теперь он был совершенно уверен, что перед ним тот самый ловкач, который сперва провёл их в ювелирной лавке, а потом украл и с таким трудом нажитую выручку за целую неделю.

Мошенника тут же заперли в темницу, а в ответ на его недовольные вопли наградили ещё парочкой тумаков. Принц Даньян Арра-ё теперь мог по праву называться принцем из страны Синих Глаз.

Довольный удачным арестом, старшина пошёл обмывать найденный топаз в городской трактир, ведь, кроме топаза, в кошеле у поддельного богача оказалась внушительная сумма денег.

После недавнего происшествия в таверну Сяо Пинь его не пускали, но были в пригороде замка и другие заведения. Вот в одно из них старшина и отправился. Там он взял три кувшина вина и стал праздновать.

Тем временем гвардейцы из страны Голубых Цветов добрались со своими пленниками до замка. Старший из них сказал второму:

– Ты здесь повремени, а я в замок наведаюсь и выспрошу всё. Ты ведь знаешь, как принц будет зол, если мы без него пленников отдадим.

С этими словами он оставил напарника на торговой площади и направился к наместнику, рассчитывая найти там своего принца.

Местные жители давно признали в разбойниках людей наместника, но не спешили гвардейцу об этом рассказать. Наместника Ту Фанга местные не особенно жаловали, а людей его – и того меньше, а всё из-за непомерной их жадности.

Старший гвардеец добрался до приёмной залы Ту Фанга. Никакого принца там не было. Более того, наместник и слыхом не слыхивал ни про какого Даньяна Арра-ё.

Гвардеец забеспокоился:

– Он вперёд нас ускакал. Вдруг его разбойники схватили?

– Какие разбойники? Нет у нас в округе никаких разбойников, – уверенно сказал Ту Фанг.

– Где тогда принц?

– Пьянствует, не иначе, – сказал наместник.

Гвардеец кивнул с пониманием.

– Да не переживай ты, – уверил его Ту Фанг. – Сходи в трактир, там и найдёшь. В таверну Сяо Пинь.

И гвардеец отправился в трактир. Заплатил за вход, посмотрел на трюки младшего из братьев Сяо Пинь, но принца не обнаружил. Обошёл ещё пару заведений и утомился. Вернулся к своему напарнику, и они стали вдвоём размышлять, что же делать дальше.

Пленённые ими люди Ту Фанга уже изрядно проголодались и стали требовать их отпустить. Они угрожали напустить на гвардейцев всю местную стражу, что взбеленило тех ещё больше прежнего. Гвардейцы заткнули пленникам рты и оставили их с лошадьми в ближайшей конюшне. А сами отправились на постоялый двор.

На следующий день гвардейцы снова пошли по трактирам в поисках своего принца. Успех им не сопутствовал, ведь принц Даньян так и сидел запертым в темнице замка.

Встревоженные гвардейцы прибыли к наместнику на приём.

– Все трактиры обошли, не нашли принца, – сказали они.

– Да нет у нас разбойников! – нервно повторил Ту Фанг.

О том, есть ли в его округе разбойники, он и понятия не имел.

– Кого же мы тогда изловили? – сказал старший гвардеец.

– Разбойников? – перепугался Ту Фанг.

– Кого ж ещё! Притворяются, что у вас на службе, а сами людей грабят.

Ту Фанг от возмущения подскочил:

– Нет среди моих людей разбойников! Что за поклёп вы несёте!

Гвардейцы тогда решили, что пусть их принц хоть тысячу раз будет зол, да останется жив. И если наместнику Ту Фангу нужно увидеть разбойников, чтобы отправиться на поиски принца, так тому и быть. Они вернулись в конюшню и пинками погнали своих пленников в замок.

Здесь-то всё и разрешилось.

Гвардейцы узнали, что никакого сына у Ту Фанга нет и никогда не было. А Ту Фанг узнал, что наследный принц из страны Голубых Цветов сидит у него в темнице.

После должных извинений наместник проводил Даньяна Арра-ё к местному художнику, который нарисовал портрет мошенника, лицом напоминавшего самого принца из страны Голубых Цветов. Вот только волосы у мошенника были короткие и торчали во все стороны, и приметной родинки на щеке у него не было.

Наместник отправил гонцов в соседние деревни и города, чтобы всякого подходящего под описание немедленно хватали и везли в замок на допрос.

Но никого подходящего так и не нашлось, кроме сына плотника из соседней деревни, городского танцора и близнецов, приехавших из соседней провинции навестить своих родичей. При допросах у них не обнаружили ничего, кроме пустой злобы наместника Ту Фанга.

Каким же образом Такуан избежал поимки? С помощью хитрости.

Оказавшись в Сурине, Такуан первым делом отправился к городскому писцу, который заведовал учётом всех проживающих в столице людей. Так ему посоветовали в трактире у городских ворот. Сам бы Такуан о таком не додумался – в его деревне да и в замке Ту Фанга переписи никто не вёл. Это была столичная придумка, которой княжеские министры очень гордились. Ещё бы – ведь с тех, кто не переписан, штраф содрать легко было, а порой и два.

Писец Такуана обрадовал, хотя тут же и огорчил. Переселенцы из Кото действительно прибыли в Сурин с торговым обозом, но, видимо, в обозе произошло то, что обыкновенно происходит с одинокими людьми в пути: кому-то из купцов приглянулась матушка Такуана, и симпатия эта оказалась обоюдной. Так что в Сурине родичи Такуана не остались и поехали с обозом дальше.

Такуан записал, как прозывали того купца, а также откуда он был родом. Больше в Сурине дел у него не оставалось. Но Такуан уже нам хорошо известен. Поэтому то, что произошло дальше, нисколько нас не удивит.

А произошло вот что.

Пока Такуан ходил по торговым рядам, он больше узнал о местном князе Бао Чжу. И мысли о пороках этого чванливого и жадного князя теперь не покидали рыжеволосой головы. От мыслей Такуан быстро перешёл к действиям. Ведь где семечко сегодня в землю упадёт, там завтра и колос поднимется, так гласит пословица.

Первым делом Такуан отправился к цирюльнику, где попросил наголо его побрить. После чего поинтересовался, не продаёт ли цирюльник париков. От любопытного взгляда цирюльника не ускользнули монашеские точки на затылке Такуана. Цирюльник решил, что клиента смущает незавершенное монашество. Такое бывало нередко.

Поэтому, конечно, париков у цирюльника было сколько угодно. Такуан выбрал себе тот, волосы которого были такой же длины, как и у принца из страны Голубых Цветов.

Затем Такуан отправился в торговый ряд, где обзавёлся одеждой и поддельными украшениями. У бродячего жестянщика он обнаружил парочку латунных перстней, которые блестели словно настоящие золотые. Кроме того, он посетил аптекаря и приобрёл у того некоторые снадобья. В лавке садовника Такуан взял небольшое ведёрко удобрений и ещё пару вещей.

Наконец, Такуан отправился к мастеру каллиграфии, где приобрёл чернил и толстый альбом тростниковой бумаги. Вскоре на щеке у Такуана появилась аккуратная родинка.

Всю ночь Такуан провёл в приготовлениях. Утром он дождался, пока солнце не просушит вымоченный в удобрениях альбом, затем упаковал всё необходимое в дорожные сумки, уселся на украшенного голубыми лилиями коня и отправился к замку князя Бао Чжу.

Он подъехал к тяжёлым воротам и крикнул стражнику:

– Что стоишь, открывай скорей!

Стражник посмотрел на богато украшенную одежду и на золотые перстни, после чего спросил, прищуриваясь:

– Кто таков будешь, уважаемый?

– Наследный принц Фаньян из рода Арра, что правит страной Голубых Цветов. Не видно, что ли?

И Такуан показал украшенной перстнями рукой на герб рода Арра.

Стражник поспешил сообщить князю Бао Чжу о прибытии принца и пропустил Такуана внутрь, чтобы тот дождался княжеского ответа. Такуан спешился и передал свою лошадь конюшему.

– Напои хорошенько и расчеши, – важным голосом сказал он.

И тут же прибавил:

– Погоди-ка, сперва подсумки мои сними.

Конюший снял поклажу с коня, покряхтывая от усилий. Ясно было, что в подсумках у гостя было немало вещей.

– Что же такой уважаемый гость да без охраны? – спросил стражник.

Путешествовать по княжеству было большей частью безопасно, хотя разбойники всё же попадались. Особенно в той части провинции, где Ту Фанг был наместником.

– Наместник Ту Фанг меня заверил, что вы давно избавились от разбойников, – сказал поддельный принц. – И что сам он приложил немало усилий, чтобы торговые дороги обезопасить.

Стражник ничего не ответил, только покачал головой.

– Мой брат Даньян Арра-ё сейчас у наместника в гостях. С ним и наша гвардейская охрана, – пояснил Такуан.

Пока Такуан отвечал так на расспросы, из княжих покоев вернулся посыльный. Князь Бао Чжу повелел проявить уважение к благородному гостю и устроить его в гостевом доме. А также пригласить наследного принца на второй обед. Обедал князь по три раза на дню, а то и по пять. Число четыре он считал несчастливым, особенно в части приёмов пищи.

Посыльный низко поклонился Такуану и указал в сторону гостевого дома. Такуан не двинулся с места. Посыльный посмотрел на него с недоумением, а потом перевёл взгляд на стражника. Тот сообразил, в чём дело:

– Сумки возьми, бестолочь! Не сам же благородный гость их понесёт.

И посыльный взвалил на себя два тяжёлых подсумка, которые лежали у Такуана в ногах. Он с трудом передвигал ноги под этим грузом и думал: «Камней он туда напихал, что ли?» Было это недалеко от истины: большую часть веса в багаже составляли уличные булыжники. Такуан взял их с собой, чтобы никто не подумал, что он путешествует налегке. Кроме булыжников, Такуан взял с собой пригоршню разноцветных стекляшек, которые он выковырял из поддельных украшений, долото и вымоченный в удобрениях альбом.

Добравшись до гостевого дома, Такуан обругал посыльного за неосторожность: тот бросил сумки на пол так, что булыжники застучали друг об друга, – и отправил его за колодезной водой и чистыми полотенцами.

– Чего стоишь! Неужто хочешь ты, чтобы я на обед в таком виде заявился? – сказал он посыльному.

Грубые слова были привычны княжеским слугам, поэтому посыльный не удивился, что его бранят. Наоборот, он подумал так: «Всё же богатые люди везде одинаковые. Что у нас в княжестве, что в цветочной стране». И посыльный отправился в людскую, где прикрикнул управляющему, чтобы тот немедля доставил благородному гостю чистой воды и выглаженных полотенец. Управляющий накричал на горничную и поставил ей на вид, что в гостевом доме нет воды. Горничная вышла за порог людской и тут же заорала на ничего не подозревавшего водоноса, который всего лишь проходил мимо:

– Почему в гостевом доме воды нет! Ты во всём виноват!

А Такуан остался в гостевом доме один. Он прошёл в покои и обнаружил там жестяной кувшин с колодезной водой и стопку полотенец. Горничные и водоносы в замке выполняли свою работу хорошо, хоть управляющий об этом и не знал. Иначе не стал бы он кричать на горничную, а обругал бы того, кто не показал гостю, где полотенца взять.

Пока Такуан обходил комнаты гостевого дома, к нему постучался водонос. Склонив голову в извинениях, он поставил на порог большое ведро с водой.

– Прости нашу оплошность, благородный господин. Вот свежая вода! – так он сказал.

Поддельный принц не удостоил водоноса даже взглядом, и тот, не разгибаясь, вышел прочь. А Такуан подошёл к ведру и вылил в него все приобретённые в аптеке снадобья. Вода забурлила и помутнела.

Затем Такуан распахнул пошире окна в спальне – так, чтобы образовался хороший сквозняк, и положил на подоконник свёрнутый в трубочку альбом. День был солнечный и жаркий, на что и надеялся Такуан. Солнце начало согревать покоробленные тростниковые листы.

Всё было готово.

Чтобы узнать, зачем Такуану понадобилось вымачивать бумажный альбом в садовых удобрениях и затем выкладывать его под солнечные лучи, читайте следующую главу.

Где же всё это время был сопровождавший Такуана лисёнок по прозвищу Дзин? Он повсюду следовал за Такуаном, избегая любопытных взоров. Вместе с Такуаном лисёнок добрался до Сурина. Во время беседы с городским писцом он сидел у Такуана за пазухой. Вечером Такуан посвятил своего друга во все детали хитроумного плана и глаза у лисёнка загорелись интересом.

Однако поутру Дзин куда-то запропастился, и Такуану пришлось отправиться в замок без него. «Может оно и к лучшему, – так рассудил Такуан. – Вдруг кто из придворных лисёнка заметит? Что я тогда скажу? Не пристало благородному господину со зверями нянчиться».

А лисёнок отправился по своим делам. Он навестил родичей, которые обитали на храмовом холме, и поведал им о своих приключениях. Затем Дзин обсудил со своим семейством не только планы хитреца из деревни Кото, но и свои собственные задумки. Удовлетворённый беседой, он спустился с холма и отправился на пристань, где зарылся в бухту смолёного каната, лежавшую на дне одной из лодок.

Между тем в замке наступило время второго обеда. В гостевой дом послали придворного, который со всей учтивостью проводил наследного принца Голубых Цветов в обеденную залу.

В зале стоял огромный стол, который ломился от яств. Были на столе и когти феникса, и фаршированные сливами кабачки, и жаркое из мяса пятнистой змеи, и пряные воробьи, и крабовые кораблики. Было там даже блюдо из восемнадцати частей, название которому пока не придумали.

За столом на самом почётном месте восседал тучный Бао Чжу. Три, а чаще пять ежедневных обедов помогали ему поддерживать себя в той форме, которая нравилась ему больше всего. Он указал принцу на приготовленные для него подушки.

Началась застольная беседа. Бао Чжу выспрашивал у принца про страну Голубых Цветов и всё больше поражался её богатству. Но виду не подавал, как будто и в его княжестве на деревьях росли золотые сливы, а в реках водились изумрудные раки. В ответ Бао Чжу похвалялся своими драгоценностями. Свою коллекцию статуй он оставил напоследок.

Наконец все блюда были принцем распробованы и похвалены. Князь указал слугам убрать со стола и сказал такие слова:

– Пока мы коротаем время между вторым и третьим обедами, позвольте мне показать вам пару безделушек.

Вот так и вышло, что князь Бао Чжу и принц из страны Голубых Цветов оказались в саду, где стояли украшенные самоцветами статуи. Только под личиной принца скрывался не кто иной, как Такуан из Кото, великий обманщик и плут.

Такуан быстро смекнул, что среди всех богатств именно статуи были предметом особой княжеской гордости. Теперь ему оставалось ждать подходящей погоды. Этим он и занялся, усевшись с князем в беседку. Прихлёбывая ароматный чай, Такуан считал в небе стрижей, которые как назло не хотели опускаться пониже.

Бао Чжу продолжил надоедать своими расспросами, и Такуану приходилось выдумывать всё новые и новые особенности своей ненастоящей родины. Колодец его фантазии мельчал, и Такуан перешёл к ответным расспросам. Он запоминал сказанное Бао Чжу и затем переиначивал на свой лад так, чтобы польстить чванливому князю.

Наконец погодная удача повернулась к Такуану лицом, и сильный ветер выдул стрижей с неба.

Ветер добрался и до спальни гостевого дома, где Такуан гостеприимно распахнул все окна. В комнате поднялся сквозняк: ветер влетал в одни окна и вылетал в другие, запутывался среди соседних зданий и снова залетал в спальню.

Одним таким сильным порывом в комнату забросило свёрнутый в трубочку альбом, который Такуан оставил на подоконнике. За то время, пока альбом лежал на солнце, его листы прогрелись так, что стали потрескивать. Когда же альбом влетел в комнату и ударился о стену, пропитанная удобрениями бумага разломилась и задымила.

Все крестьяне в деревне Кото знали, что из пропитанного удобрениями тростника можно устроить знатную дымовую тучу. Этим средством пользовались, когда нужно было отогнать особенно надоедливую стаю мух или согнать с полей налетевшую саранчу.

Тростника в альбоме было предостаточно, как и удобрений, так что гостевые покои быстро наполнились дымом, который повалил наружу через открытые окна.

Дым заметили дворовые слуги. «Не пожар ли там?» – подумали они и поспешили разбираться. Когда дворовые распахнули двери гостевого дома, они чуть не задохнулись от хлынувшего наружу дыма.

Самый отважный из них обмотал голову тряпкой и сунулся вглубь. Первым делом он споткнулся о ведро, принесённое водоносом. Вода в нём громко плеснула о стенки, и слуга решил: «Вот удача! Будет, чем огонь залить». Он поднял ведро и двинулся дальше.

Чертыхаясь и кашляя, слуга добрался до спальни. Посредине комнаты, шипя и крутясь, догорал оставленный Такуаном альбом. Огня от него было мало, больше дыму. Слуга решил, что одного ведра как раз хватит, чтобы остановить пожар, и с размаху выплеснул воду.

Вода вспыхнула синим пламенем.

Купленные в аптеке зелья соединились с тем, что оставалось от прогоревших удобрений, и выбросили всё упрятанное в них пламя. Комната оказалась в огне.

Огонь этот не мог причинить урона ни деревянным стенам, ни отважному слуге. Он больше светил, чем горел. В монастыре, где Такуан и научился этому рецепту, безвредным огнём пользовались на празднике летнего равноденствия. Но никто из слуг об этом не знал.

Оставшиеся снаружи решили, что их отважный товарищ погиб в огне, и ошалели. Им показалось, что огонь сейчас перекинется на соседние дома и что вскоре замок сгорит дотла целиком со всеми его обитателями.

– Пожар! Пожар! Гостевой дом горит! Сейчас на склады перекинется! – заорали слуги, чем всполошили весь замок.

На складах в замке хранилась провизия – чтобы удовлетворить княжеский аппетит, закупать приходилось немало и впрок.

Крики пошли по всему замку. Донеслись они и до княжеского сада, где чаёвничали Бао Чжу и переодетый в принца Такуан. Князь услышал про склады и взволновался. После своих статуй самым дорогим для него была возможность пяти ежедневных обедов, блюда в которых никогда не повторялись. «Сгорят склады, придётся мне одно и то же есть каждый день!» – подумал Бао Чжу.

Позабыв про дорогого гостя, князь вскочил и помчался к складам – смотреть, удалось ли что спасти.

Этого Такуану и надо было. Он тотчас покинул беседку и направился к статуям. Ловкими движениями он один за другим выковырнул самоцветы, которыми были украшены каменные изваяния. На место драгоценностей Такуан вставил кусочки цветного стекла. Статуй оказалось так много, что на каждую дешёвую стекляшку нашёлся драгоценный камень похожего цвета.

Покончив с грабежом, Такуан отправился к гостевому дому и придал себе испуганный вид.

– Мои вещи! – вскричал он, подбегая к дому. – Что с ними?

К этому времени дым уже развеялся. Исчезло и синее пламя. Но слуги на всякий случай залили гостевые покои водой, крепко вымочив и постели, и ночные принадлежности, и выложенные для гостя праздные книги. Вымокли и дорожные сумки Такуана.

Поддельный принц заглянул в свой багаж и нахмурил брови. Он сказал так:

– Вся моя одежда теперь испорчена! Что это за гостеприимство!

Слуги заторопились извиняться, но ничего не могло успокоить благородный гнев.

– Даже не думай! – крикнул Такуан конюшему, который было попытался заглянуть в сумки. – Если там что и осталось сухого, вам я этого не доверю!

В гостевые покои вошёл и князь. Он убедился, что его припасы пожар не тронул, и потому был совершенно спокоен. Тут князь увидел гнев Такуана и взволновался. Ему вовсе не хотелось прослыть негостеприимным. Со всей учтивостью он предложил компенсацию. Но Такуан оставался непреклонным. Он взвалил свои сумки на плечо и пошёл на конюшню, исполненный негодования и презрения.

Нисколько не меняясь в лице, Такуан взобрался на своего коня и уже из седла сказал князю Бао Чжу:

– Ноги моей у тебя больше не будет, Чжу! Прощай!

Такуан пришпорил коня и ускакал прочь.

Князь Бао Чжу обиделся на такое неучтивое обращение. Он сказал стражникам так:

– Вернётся Баньян этот если, гоните его прочь.

Добравшись до городских улиц, Такуан придержал коня. Торопиться было больше некуда. Остановившись у подворотни, Такуан избавился от мокрых сумок. Теперь при нём оставались только драгоценные камни, которые он вытащил из статуй. Камни эти были не совсем обыкновенными. Каждый из этих камней был зачарован так, что в нём возможно было хранить частичку волшебства. Но Такуан об этом не знал. Для него украденные драгоценности были только лишь удобным товаром. «Помельче топаза будут, – рассуждал он. – Такие камни продать несложно будет».

Довольный тем, как проучил князя, Такуан опять вскочил в седло. Пора было отправляться дальше. За всеми своими проделками Такуан не оставлял надежды найти свою семью. Название торгового обоза было ему известно. Знал он, и как зовут купца, который приглянулся его матери.

Такуан проехал торговые ряды и повернул к городским воротам. Тут сердце его похолодело. У ворот стояли шестеро людей, которые были ему хорошо известны. У каждого из них имелся на Такуана зуб.

Настоящий принц из страны Голубых Цветов – тот, которого звали Даньян Арра-ё, – прибыл в столицу княжества в сопровождении двух своих гвардейцев. С ним были трое людей Ту Фанга, тех самых, которые по воле Такуана оказались в плену. С собой у них были плакаты с портретом рыжеволосого преступника.

Конечно, голова Такуана была наголо обрита, но дело было не в этом. Если бы кто-нибудь из шестерых увидал его в нынешней одежде, в парике и с родинкой, Такуану бы не поздоровилось. Поэтому он быстро повернул назад и поспешил скрыться на соседней улице.

К несчастью, один из гвардейцев приметил-таки знакомую лошадь. Всадника он не разглядел. Гвардеец решил наградить свою наблюдательность и отправился следом за Такуаном, ничего своим спутникам не сказав.

Такуан же понял, что скрыться ему не удалось, и пришпорил коня. Он свернул на следующую улицу и оказался возле городских бань. Там он бросил коня и забежал внутрь.

Банщик приметил благородного гостя и хотел уважительно поприветствовать, но Такуан оборвал его и сказал так:

– Веди меня в свою лучшую ванну!

Банщик пересчитал золотые перстни Такуана и не стал медлить. Он провёл Такуана в одну из особых ванных комнат, которые были сделаны для важных гостей. Там он оставил Такуана раздеваться, а сам пошёл за полотенцами.

Такуан быстренько скинул дорогую одежду, под которой оказалась оранжевая монашеская роба. От парика он тоже избавился, как и от приметной родинки. Оставшимися чернилами он придал своему лицу загорелый вид и выскользнул из ванной комнаты.

Тотчас же он столкнулся с банщиком, который прикрикнул:

– Что ты здесь забыл, недоучка!

У самого банщика был сын, который не выдержал послушничества и сбежал из монастыря, как только ему поставили на темени вторую точку. Так что банщик монахов недолюбливал. Особенно тех, у которых точек на голове было больше, чем у его нерадивого сына.

Такуан смиренно поклонился и вышел из бани через задний двор. Улица привела его к пристани, где он нанял первую попавшуюся лодку и отправился вниз по реке. Это был самый быстрый способ путешествия для тех, кто не имел коня. Коня у Такуана больше не было.

Лодка неспешно плыла по течению, лодочник задремал за рулевым веслом, а Такуан смотрел по сторонам и пинал просмолённую верёвку, сваленную под скамьёй.

Тем временем в столице княжества Четырёх Рек происходило следующее.

Погнавшемуся за Такуаном гвардейцу достался только украшенный цветочными гербами конь. Он и этому был рад.

Принц Даньян Арра-ё пересел в привычное седло и со всей своей свитой примчал в замок Бао Чжу. Стражник у замковых ворот при виде принца выпучил глаза. А принц крикнул так:

– Что уставился! Открывай!

Стражник словно бы очнулся ото сна и ответил:

– Не велено пускать!

– Как ты смеешь! – сказал один из людей Ту Фанга, тот что был постарше. – Ты хоть знаешь, кто это?

– Конечно, знаю, – ответил стражник. – Принц Баньян. Князь велел прогнать, если вернётся.

Разгневался принц, что его деревом обозвали. Так его дразнили ещё в отрочестве. Поскольку принц был нежным и мягким отроком, с обидчиками расправлялись гвардейцы. Вот и в этот раз Даньян вскричал:

– Так и будете стоять, пока оскорбляют вашего господина!

Гвардейцы выхватили свои дорожные плётки, но люди Ту Фанга их остановили.

– Что-то неладно здесь, уважаемый господин, – обратились они к принцу. – Когда вы здесь прошлый раз бывали?

– Первый раз я в Сурине. И уже меня так привечают! – снова распалил обиду принц Даньян.

Один из людей Ту Фанга, тот что постарше, припомнил недавний урок и сказал принцу такие слова:

– Благородный господин, никак снова это чьи-то проделки. Позволь мне разобраться.

Нехотя принц согласился.

Спустя час времени он уже сидел с князем Бао Чжу в беседке и наслаждался травяным чаем. История, что приключилась в замке, его развеселила, и он пребывал в хорошем расположении духа. Было ему радостно, что не одного его провели. Про свои злоключения он, конечно, князю ничего не рассказал.

Затем князь повёл его смотреть на статуи.

Одна статуя – в форме свернувшегося кольцом дракона – так приглянулась принцу, что он стал упрашивать князя:

– Подари мне эту статую, уважаемый! И я не буду зла держать. Совсем позабуду, как твои стражники со мной обошлись.

Князь предлагал другие подарки, но принц никак уступать не хотел. В конце концов Бао Чжу сдался и затребовал у принца ответного подарка. Принц вручил ему чёрный топаз, который и не подумал вернуть ни одному из прежних владельцев.

На этом они и договорились.

В глазах у статуи красным и тёмно-зелёным сверкало стекло. Такое всякий прохожий мог приобрести в лавке у жестянщика.

Удалось ли Такуану воссоединиться со своей семьёй? Как он употребил доставшиеся ему драгоценности? Кому ещё пришлось испытать на себе его проделки? При каких обстоятельствах Такуан снова повстречал странствующего воина Люцзы? Как поступил Такуан, когда столкнулся с настоящим волшебством? И что было на уме у лисёнка по прозвищу Дзин?

Читайте об этом в следующей части «Похождений Такуана из Кото».

Прошло немало времени, и, когда Сиваньму поднялась обратно на Парчовую гору, настоятеля Дзюро там уже не оказалось. Однако в монастыре богиню ожидали. Настоятель Кокори, что никогда не покидал Парчовой горы со дня своего посвящения, вручил златовласой девушке опечатанный свиток, на котором старческим почерком Дзюро было выведено следующее: «Прекрасная богиня Запада! Повернуть реку времени вспять оказалось не по силам даже мне. Судьбу черноволосого Яньвана Умма-ё изменить уже нельзя».

Слёзы навернулись на изумрудные глаза Сиваньму. Это не ускользнуло от настоятеля Кокори, который поспешил утешить прекрасную паломницу. О том, что перед ним богиня Запада, настоятель не знал. Во всём монастыре только Дзюро и было известно о том, что Сиваньму путешествует по миру людей. А на письме, которое старых монах оставил для богини, стояло самое обычное мирское имя – Гу Цинь.

Златовласая девушка промокнула глаза рукавами своего платья, склонила голову перед настоятелем и покинула храмовую залу, где её принял настоятель Кокори. Она прошла в яблоневый сад, что был разбит в одном из внутренних дворов монастыря, уселась там на широкую скамью и снова развернула письмо в надежде обнаружить, что печальные новости сменились радостными.

Уже прочтённые богиней слова никуда не пропали, но после них стояли другие: «Только ты, могущественная Сиваньму, можешь спасти Яньвана. Волшебные вещи повелителя Донной Страны до сих пор раскиданы по свету. Соедини их с персиками Сянь Тао, что растут на твоей горе Гуньлунь, и ты вернёшь Яньвана Умма-ё в наш мир».

Белые, как рисовая бумага, руки богини задрожали и выронили свиток, который закружился в воздухе и с шелестом опустился на скамью рядом. Сиваньму схватила письмо и, подняв его к покрасневшему от надежды лицу, трижды перечитала совет просветлённого настоятеля.

Самого важного в письме не было сказано: где же следует искать принадлежавшие Яньвану вещи, а также что они собой представляют. «Вещи эти должны быть дороги повелителю Донной Страны, раз тот запер в них частицы себя», – так подумала богиня Запада. Поразмышляв, она догадалась, о каких вещах шла речь. Оставалось найти того, кто помог бы ей в поисках. Богиня оглянулась по сторонам, и взор её упал на молодого монаха, который подрезал садовым яблоням непослушные ветки.

Монаха этого звали Сонциан, и был он столь же молод, сколь и хорош собой. Лишь два года тому назад он прошёл последнюю ступень посвящения и теперь большую часть времени проводил во внутренних залах монастыря, усердно предаваясь молитвам и разнообразной медитации.

Вот и сейчас он целиком погрузился в своё дело, не замечая ничего вокруг. Не замечал он и богини Запада. Сиваньму не стала прерывать садовничью медитацию и решила дождаться ночи, чтобы предстать перед монахом в своём настоящем облике. Она бесшумно поднялась со скамьи и мелкой поступью вышла из сада.

Сиваньму вернулась к настоятелю монастыря и промолвила:

– Почтенный Кокори-бханте, дозволь мне провести ночь в зале для медитаций. А утром я отправлюсь в обратный путь.

Обыкновенным паломникам запрещалось оставаться в храмовых залах после захода солнца, но для златовласой Гу Цинь настоятель сделал исключение. Богиня Запада проследовала в залу для медитаций и смиренно уселась там подле стены. Минуты сменялись часами, и вот уже на Парчовую гору опустилась ночная тьма.

Сиваньму поднялась на ноги и, стряхнув облик прекрасноликой Гу Цинь, приняла свой обычный вид. Раскинув руки в стороны, она поплыла в сторону кельи, в которой мирно спал монах по имени Сонциан.

Богиня Запада склонила голову, чтобы протиснуться в небольшую келью. Одного взмаха божественных рук оказалось достаточно, чтобы стены и дощатый потолок расступились. Длинные рукава коснулись щёк спящего монаха.

– Сонциан, – глубоким голосом произнесла Сиваньму.

Монаха же в это время посещал уже третий за ночь сон, и каждый из них всё меньше и меньше походил на видения, достойные посвящённых монахов Парчовой горы, да и вообще любых монахов.

Поэтому, услышав голос богини, он – хотя и покинул свой третий сон – тотчас же решил, что перед ним четвёртый. И в этом сне прекраснейшая со всех сторон женщина, которая повисла над ним в своём белом, как свет луны, платье, звала его к себе.

Монах распахнул простыню, которая укрывала его от ночных сквозняков и назойливой мошкары. Под простынёй этой ничего на теле монаха не было: свою робу он бросил вечером под кровать, а исподнее замочил на ночь в стоявшем рядом ведре.

– О, прекрасная дева! – так воскликнул монах, простирая свои натруженные руки в сторону богини Запада. – Иди ко мне в объятья и познай настоящую страсть!

Сиваньму в негодовании ударила монаха своим веером по лбу так, что он мгновенно и окончательно проснулся. Тут до него дошло, что перед ним не кто иной, как сама богиня Запада. И что он, принявший обеты монах, оказался перед ней в совершенно неподобающем виде.

Монах вскочил с кровати и оглянулся в поисках робы, но не обнаружил ничего, кроме ведра, в котором до сих пор мокло его нижнее бельё. В суматохе он выхватил из ведра исподнюю рубаху и натянул её на себя. Голова у него тут же застряла там, где полагалось быть воротнику, ведь в панике вместо рубахи монах вытащил свои подштанники.

Холодная вода стекала по лицу монаха, и это его немного остудило. Он стянул с головы подштанники и обмотался в простыню. Теперь он походил на только что вышедшую из парной бани гурию. Образ этот сам пришёл ему в голову, потому что не далее как два сна назад он посещал такую баню сам.

Сиваньму смотрела на всё это, спрятав улыбку за развёрнутым веером, на котором листья персикового дерева колыхались от её дыхания. Наконец, она промолвила такие слова:

– Боги выбрали тебя, Сонциан, за твоё усердие и трудолюбие. В твоих руках теперь судьба всех людей и небожителей.

Монах с удивлением посмотрел на свои руки, которые ничем за ночь не изменились. Простыня поползла вниз, и он испуганно поддёрнул её обратно, подняв до самого подбородка. На всякий случай монах упал на колени и простёрся ниц. В таком положении за простыню можно было не переживать.

Богиня Запада меж тем продолжала:

– У самого истока времени бесы-оборотни вырвались на свободу и заполонили не только земли Итаюинду, но пробрались даже на самые Небеса. Одному только Яньвану Умма-ё под силу было остановить нашествие бесов, – голос прекрасной Сиваньму дрогнул при упоминании Яньвана. – А вероломные оборотни захватили его врасплох и разорвали на мелкие части. Но знай же, Сонциан! – воскликнула тут богиня Запада. – Властителя девяти тысяч миров возможно спасти, вернув из Донной Страны, которой он некогда правил.

Было это сущей правдой. Как настоятель Дзюро и написал в своём письме, Яньван Умма-ё часто путешествовал по своим владениям, откуда никому в одиночку вырваться было невозможно. Для перемещений он использовал волшебные вещи, в которых была спрятана частичка его души. Об этом богиня Запада и рассказала Сонциану.

– Что же это за вещи? – спросил у богини монах, всё ещё лежавший ниц.

– Гребень из драконьей кости и боевой посох, – ответила Сиваньму.

Назначение гребня было хорошо известно богине Запада. Она не раз видела, как Яньван Умма-ё расчёсывал им свои чёрные как смоль волосы. Ярко-голубые искры разлетались при этом в разные стороны, что было явным признаком волшебства. Без всякого сомнения, Яньван заключил в гребне своё спасение.

А вот про посох богиня только догадывалась. Последние мгновения жизни Яньвана до сих пор стояли у неё перед глазами. Бесы-оборотни разлетались во все стороны от ударов, которые наносил Яньван своим сверкающим посохом. Никаких сомнений не было у Сиваньму в том, что посох был наполнен волшебной силой.

Нам-то хорошо известно, чем был наполнен посох на самом деле, но богиня Запада ничего не знала о том, что произошло у дворцовой конюшни. Вот Сиваньму и решила, что в посохе тоже заключена частичка повелителя Донной Страны.

– Когда бесы напали на дворец Нефритового Императора, – отталкивая воспоминания, повела плечами богиня Запада, – посох и гребень упали с Небес и теперь лежат где-то на просторах страны Итаюинду. Принеси мне эти две волшебные вещи, и с помощью персиков Сянь Тао я смогу вызволить Яньвана Умма-ё. А уж он со всеми бесами разберётся, тотчас обратно в Донную Страну загонит.

– Где же мне искать эти вещи? – спросил монах, хотя в голове у него был совсем иной вопрос: «Почему это богиня Запада, обладающая волшебной силой, сама не может их найти?» Но такой прямой и грубый вопрос монах не отважился задать. Вместо этого он сказал так: – Нет во мне ни капельки волшебства. Как же я смогу посох Яньвана от палки простой отличить? А тем уж более гребень!

– Гребень ты найдёшь в тайнике, который сам Яньван устроил на земле Итаюинду, а вот посох поискать придётся. Но всему свой черёд, – уклончиво ответила богиня.

У неё был свой план, и план этот она вовсе не собиралась монаху сообщать. Для ритуала Сянь Тао требовалось, чтобы волшебные вещи Яньвана были в руках самого обычного земного человека, и монах по имени Сонциан вполне подходил на эту роль. К тому же он был хорош и лицом, и фигурой – будь у него длинные чёрные волосы, он оказался бы даже краше самого Владыки Донной Страны, на которого в Небесном дворце все засматривались.

Поэтому богиня Запада промолвила:

– Отправляйся во владения Яшмового Императора. По другую сторону княжества Четырёх Рек, в монастыре Синей Горы, ты найдёшь моё изумрудное ожерелье, а с ним и волшебный свиток, который укажет путь к тайной сокровищнице Яньвана.

– Синей горы, – повторил монах словно зачарованный. – Это же через всё княжество Четырёх Рек пройти придётся!

Богиня Запада вздохнула.

Монах продолжил:

– Говорят, там бесы-оборотни промышляют. Ловят местных жителей себе на завтрак, а приезжими за обедом угощаются!

Монах неспроста остался в монастыре ухаживать за яблоневым садом, а не отправился в паломничество, как это сделали его братья монахи. Подвязки шляпы комусо до крови стёрли ему уши, а без подвязок шляпа на голове не держалась: всё время сползала на лицо и мешала идти. Причиной тому была чрезмерная осторожность, которой придерживался монах. В миру такую осторожность называли трусостью, пусть и лёгкой.

– Возьми в защиту себе волшебный обод. – И богиня бросила на кровать мерцающий золотом ободок. – Если бесы нападут, надень его себе на голову и прочти восьмую камишутту на три сотни раз.

– Благодарю тебя, о богиня Запада! – смиренно сказал монах, понимая, что путешествия не избежать. А если чего избежать нельзя, то надобно с этим смириться. Так учил настоятель Кокори-бханте.

Богиня взмахнула длинными рукавами, и монаха тут же одолел сон. Запутавшись в простыне, он повалился на пол и захрапел. А богиня покинула Парчовую гору и вернулась к себе на Небеса.

На следующее утро настоятель Кокори отправился в залу для медитаций, чтобы со всей учтивостью выпроводить златовласую паломницу из монастыря. Однако в зале никого не было. «Испарилась она, что ли», – так подумал настоятель и стал обходить остальные залы. Но не успел он дойти до хайдена, как в ноги ему бросился монах по имени Сонциан.

– Почтенный Кокори-бханте! – вскричал монах. – Этой ночью меня посетила сама Сиваньму, богиня Запада! Было на ней платье с длинными рукавами, а золотые волосы косами лежали на плечах.

Мудрый настоятель тотчас догадался, что и под обликом прекрасноликой Гу Цинь скрывалась не кто иная, как божественная Сиваньму. Тогда он бросил свой поиск: ясно было, что никакой паломницы в монастыре уже не осталось, – и промолвил такие слова:

– Должно быть, богиня выбрала тебя своим хранителем, брат Сонциан.

– Вовсе нет, уважаемый Кокори-бханте, – сказал монах и, дрожа от переполнявшей его радости вперемешку с утренней прохладой, поведал настоятелю о разговоре, что состоялся ночью в монашеской келье.

Настоятеля Кокори охватило высокое чувство предназначенности, и он повелел монаху немедля изготовиться к дальнему путешествию. Пока тот собирал свои нехитрые пожитки, настоятель поспешил в сокровищницу монастыря, где выбрал самую дорогую из парадных роб. Ярко-оранжевую ткань этой робы покрывала тонкой работы золотая вязь. Парадная роба была гордостью монастыря Парчовой Горы, и в одном только ещё горном монастыре были одеяния, сравнимые с ней. Нужно ли говорить, что монастырь этот стоял на Синей горе, куда богиня Запада и отправила монаха.

Монастыри на Парчовой и Синей горах не один год соперничали меж собой, и настоятель Кокори хотел ещё раз показать своему сопернику, что монастырю Парчовой Горы нет равных во всём Итаюинду. «Пусть они там все обзавидуются!» – с этими словами настоятель снял с вешалки золочёную робу и завернул её в плотную тряпку для сохранности.

Спустя час монах по имени Сонциан вышел из ворот монастыря на Парчовой горе и отправился по широкой тропе вниз навстречу мирским заботам, тревогам и страстям. Но мирские переживания его не тревожили, ведь у монаха было достаточно своих собственных. Божественное благословение Сиваньму лежало на его лице, а за плечом болтался холщовый мешок. В мешке том был подаренный богиней волшебный обод, парадная золочёная роба и шкатулка с восьмой камишуттой внутри.

Чтобы узнать о дальнейших приключениях монаха, читайте следующую главу.

На следующее утро Сонциан уложил робу с обручем в заплечный мешок и, сопровождаемый двумя монахами-комусо, двинулся дальше. Не успели они спуститься с горы, как натолкнулись на странствующего отшельника-даоса, который сидел на обочине, скрестив ноги. Перед ним стояла чаша для подаяний, а вместо монет в ней лежали сверкающие на утреннем солнце амулеты.

– Почтенные братья, – произнёс даос, когда монахи с ним поравнялись, – вы никак решили спуститься в мир? Не боитесь с голодными бесами-оборотнями повстречаться?

– Да разве есть они в наших краях? – беспечно сказал один из комусо.

– Поблизости, может, и нет, – согласился даос, пригладив свои длинные белые брови, которые свисали с его лица как усы речного сома. – Но вы же в дальний путь собрались, верно?

– На Синюю гору, – ответил Сонциан.

– На Синюю гору? Это в княжестве Четырёх Рек никак? – прищурился даос.

– Точно там, – закивал Сонциан и переспросил: – А что?

– Вы не знаете, что ли? По всему княжеству бесы-оборотни разбрелись, рыщут в поисках человечины, – сказал даос и снова пригладил белые усы.

Монахи-комусо испуганно обменялись взглядами из-под своих соломенных шляп. Сонциану ясно стало, что удальства у местных комусо не больше, чем у него самого.

– Что вы перепугались, словно головастики в грозу, – засмеялся даос и накрутил одну из своих бровей на палец. – Неужто вы, просвещённые монахи, не сможете какого-то там оборотня одолеть?

– Это одного если, – сказал один из комусо неровным голосом. – А ну как они втринадцатером напрыгнут? Что делать тогда? Рук у нас вон, раз-два-четыре-шесть, и всё, – пересчитал он руки своих братьев.

«И правда, – подумал Сонциан. – Что тут сделаешь, если целое полчище голодных бесов напрыгнет?» А вслух сказал:

– Ты вот, странствующий даос, не боишься в одиночестве ходить?

Даос запустил свою руку в чашу для подаяний и пошуршал амулетами. Достал один, выдернул из брови длинный волос и повязал амулет себе на шею.

– Ни один бес меня теперь не заметит, – сказал он. – Амулеты эти мне достались от самого бога удачи Бисямонтена. Кто их на себе носит, того жители Донной Страны даже в самый упор не увидят.

– Почтенный даос, не иначе как сама богиня Запада послала тебя навстречу! – радостно воскликнул Сонциан.

– Может быть, может быть, – ответил ему даос.

Сонциан знал, как даосы относятся к небожителям. Среди даосов бытовало мнение, что небожители вовсе никакие не боги, а самые обычные люди, которым хитростью и коварством удалось пробраться на Небеса. Поэтому он принял сомнение в голосе даоса за невежество и сказал так:

– Вы, даосы, хотя и не верите в небожителей, а всё же сами их орудием оказаться можете.

– Глупый вы народ, горные монахи! – засмеялся даос. – Уповаете на божескую помощь, когда всё на самом деле у вас в руках.

Он зачерпнул горсть амулетов из чаши и протянул монахам.

– Вот, берите по амулету себе.

– Воистину, это послание божественной Сиваньму! – вскричал Сонциан и стал горячо благодарить даоса, который только морщился в ответ.

Монахи повязали амулеты себе на шею и двинулись дальше, оставив даоса позади.

С каждым шагом Сонциану становилось всё беспокойнее. Ему казалось, что кто-то за ним наблюдает, причём не откуда-то снаружи, а вот прямо изнутри, будто бы из-за пазухи. Сопровождавшие его монахи тоже настороженно переглядывались, но никого так и не заметили.

Солнце лениво перекатилось на вечерний бок неба и начало краснеть от усталости прошедшего дня. Сонциан и комусо расположились на ночлег у большого дуба. Монахи развели небольшой костёр, от которого вскорости остались одни тлеющие угли. На этих углях, обёрнутые в бамбуковые листья, коптились три сладкие картофелины – часть припасов, которыми монахов снабдили в монастыре Золотой вершины.

Беспокойство никак не покидало Сонциана. Он спросил монахов:

– Уважаемые братья, случалось ли вам с бесами повстречаться?

Один из них ответил такими словами:

– С кем только мы не встречались!

– И всех, кто нам встретился, одолели! – хвастливо добавил второй, за пазухой которого появилось синеватое свечение.

Сонциану стало не по себе. Он торопливо схватил свой дорожный мешок и принялся в нём копаться. Наконец его пальцы нащупали тонкий золотой обруч, который дала ему богиня Запада. Дрожащими руками Сонциан нацепил обруч себе на бритую голову – тот пришёлся ему аккурат по размеру – и огляделся.

Сделал он всё это весьма вовремя.

Монаха, который минуту назад хвастался своими победами, охватило синее сияние. Он говорил всё громче и громче.

– Даже настоятель наш, Пандаэмон-бханте, со мной в поединках тягаться не стал! – бахвалился он без перестану.

– Врёшь ты! – с этими словами второй монах ткнул первого кулаком прямо в плечо. Из его ушей потекли тонкие струйки зеленоватого дыма.

«Оборотни! – пронеслось в голове Сонциана. – Благодарю тебя, милостивая богиня Запада, что научила, как от них оборониться!» Прочитав по памяти нужную камишутту, Сонциан схватил покрепче свой амулет, который от его усилий потеплел и даже приобрёл красноватый оттенок. «Вот повезло нам даоса встретить! Что бы мы без него сейчас делали, без его оберегов!» – подумал он.

Только вот никакие это были не обереги, а вовсе даже наоборот. В каждом из амулетов, болтавшихся на монашеских шеях, сидело по голодному бесу. Одному монаху достался бес, голодный до чванства и невежества, второму – злобный и мстительный бес, а в амулете Сонциана сидел бес обжорства, алчности и жадности. Бес этот изо всех сил бился о стеклянные стенки амулета, но выбраться не мог. Ему мешал золотой обруч, сжимавший голову Сонциана.

А у двух монахов-комусо такой защиты не было, поэтому бесы уже полностью ими овладели. Вселившись в монахов, оборотни начали менять форму. На руках у них выступили длинные когти, а рты наполнились остроконечными зубами. Шерсть появилась на бритых головах, а уши вытянулись вверх. Кожа одного из монахов позеленела, а второй стал синим, как тунец, и покрылся пятнами. На монахов они стали совсем непохожи; теперь они напоминали собой диких зверей.

Оборотни повернулись к Сонциану. Зелёный оборотень сказал:

– Брат Кабан, ну-ка вылезай!

И размахнулся дать Сонциану оплеуху в надежде, что это поможет третьему оборотню проявить себя. Но стоило когтистой лапе оказаться возле Сонциановой головы, как волшебный обруч сверкнул небесным золотом. Раскатился удар грома, и зелёный оборотень полетел через костёр в густые заросли жимолости. Когда он выбрался из кустов, шерсть на его голове почернела, а одежда превратилась в лохмотья.

– Вот умора! – захохотал при его виде второй оборотень. – Ну ты себе и заделал причёску, брат Медведь!

– Захлебнись ты! – рявкнул на него оборотень-медведь.

И он снова бросился на Сонциана, намереваясь разорвать его на части. Но ничего у оборотня не вышло, потому как обруч снова пришёл перепуганному монаху на помощь. Оборотень-медведь покатился кубарем, чуть не сбив с ног второго, который так и стоял на месте, держась за бока.

– Что стоишь, брат Леопард, помогай! – прикрикнул оборотень-медведь.

И оборотни бросились на монаха уже вдвоём.

Сонциан от страху зажмурился и забормотал про себя восьмую камишутту, повторяя её снова и снова. Рука его по-прежнему сжимала налившийся алчной кровью амулет. Монах так до сих пор и не понял, что стал жертвой коварного даоса.

Да и был то вовсе никакой не даос, а злой колдун по имени Бинь Лю. Утром того же дня колдун этот, прикинувшись паломником, осматривал монастырь Золотой вершины. Там он и услышал слова настоятеля об изумрудном ожерелье богини Запада. Бинь Лю тотчас же захотел завладеть волшебной вещицей, а монахов скормить бесам. С помощью нехитрого волшебства он прикинулся странствующим даосом, прицепил на лоб длинные белёсые брови и уселся на дороге, разложив перед собой амулеты с заточёнными в них голодными бесами. Так и вышло, что оба сопровождавших Сонциана монаха стали оборотнями, как только они самую малость поддались тем страстям, которые заключены были в амулетах. Самого же Сонциана спасла только восьмая камишутта, которая – с помощью волшебного обруча – не давала третьему бесу вырваться. Покрасневший амулет нагревался всё сильнее и сильнее, обжигая монаху пальцы. Наконец терпеть этот жар Сонциану стало совсем невмоготу. Он сорвал амулет с шеи и, не открывая глаз, метнул его в оборотней.

Убегающая от волков горная лань и через бездонную пропасть перепрыгнет, так говорится в пословице. Вот и бросок Сонциана оказался гораздо мощнее, чем тот рассчитывал. Стеклянный амулет по широкой дуге перелетел над головами оборотней, которые засмеялись, широко раскрыв свои зубастые пасти.

– Долго ты не продержишься, трусливый монах! – крикнул Сонциану оборотень-медведь.

– А уж мы подождём! – вторил ему оборотень-леопард.

Тут из-за кустов раздался такой рёв, что Сонциан подпрыгнул на месте.

– Ну уж нет, хватит с меня! – донеслось из кустов, откуда тотчас последовал удар такой мощи, что земля затряслась.

Через мгновение ветки кустов разлетелись по сторонам, и на поляну выскочил безобразный оборотень, похожий на свинью. Огромное брюхастое тело поддерживали толстые, словно брёвна, ноги, а венчала всё это абсолютно лысая голова, по бокам которой торчали уши. Нос оборотня был похож на свиной пятак, а глаза налились кровью. В руках оборотня была палица каумодаки.

– Бесы негодные! – заорал он и набросился на ошеломлённых оборотней.

Стоило противникам сойтись в схватке, как все они поняли, что силы их неравны. Оборотень-медведь подхватил оборотня-леопарда под мышку и бросился наутёк. А похожий на кабана воин бросил палицу и уселся прямо на траву, растирая нос.

– Прямо по носу ведь попали стекляшкой своей, – сказал он с досадой.

Кровь постепенно схлынула из его зрачков, и глаза приобрели нормальный человеческий вид.

Сонциан осторожно приоткрыл один глаз, осмотрелся и решил открыть и второй тоже. Он увидел свиноподобного оборотня, зажмурился и снова зашептал камишутту.

– Что ты бормочешь, монах? – услышал он голос.

– Спаси меня, богиня Запада! – взмолился Сонциан. – Не дай этому голодному бесу меня сожрать!

– Ну-ка не смей меня бесом обзывать! – в голосе оборотня забурлили пузырьки гнева. – Хоть и проголодался я, но людей не ем.

Не открывая глаз, Сонциан спросил:

– Кто же ты тогда?

– Имя моё Ван Люцзы, а за мой нынешний вид люди прозвали меня Чжу. Я странствующий воин и демоноборец.

– Не оборотень?

– Нефритовый Император на меня проклятье наложил, – сказал Люцзы. – Чтоб его бесы на клочки разорвали! Оттого я на свинью похож стал.

Сонциан внимательно осмотрел странствующего демоноборца из-под прищуренных век. Люцзы продолжал тереть свой покрасневший нос и не совершал никаких попыток наброситься на монаха. Удовлетворённый тем, что увидел, Сонциан открыл глаза в полную силу и сказал:

– Спасибо тебе, Чжу Люцзы, за помощь. Не иначе как Сиваньму, богиня Запада, послала тебя мне на помощь.

– Сиваньму?

– Она меня послала к Синей горе с поручением, – сказал Сонциан и поведал Чжу Люцзы обо всём, что нам уже известно.

Узнав о том, что богине Запада нужна помощь, Люцзы обрадовался. Он решил, что в знак благодарности богиня Сиваньму снимет наложенное Нефритовым Императором проклятье и позволит Люцзы вернуться на Небеса.

– Уважаемый, позволь мне тебя сопровождать, – промолвил он. – Мало ли какие бесы тебе на пути повстречаются. Или того хуже, разбойники.

По мнению Сонциана, бесы были куда страшней разбойников, но Чжу Люцзы, похоже, не боялся ни тех, ни других. Поэтому Сонциан сказал так:

– Спасибо тебе, уважаемый Ван Чжу Люцзы. Есть на то воля богини Запада, а иначе зачем же мы встретились!

– Благодарю тебя, уважаемый! – рассыпался в благодарностях и сам Люцзы. – А пока не будет ли у тебя чего-нибудь съестного?

Тут он заметил картофелины, до сих пор лежавшие в углях, и облизнулся так, что Сонциан поспешил разделить с ним трапезу. Люцзы в одно мгновение проглотил всю провизию, которую монахи принесли с собой из монастыря, оставив Сонциану лишь одну печёную картофелину и ломоть хлеба. Впрочем, тот не стал жаловаться и, приметив голод странствующего воина, предложил восполнить припасы в ближайшей деревне сразу, как только наступит утро.

Покончив с ужином, путники улеглись спать. Сонциан – с радостными мыслями о том, что уж теперь-то он в безопасности, а Чжу Люцзы – с едва притуплённым чувством голода и громадной жаждой, что так и осталась неутолённой, ведь никакого вина и даже пива у монахов, конечно же, не было.

Чтобы узнать, что приключилось с монахом и демоноборцем дальше, читайте следующую главу.

Сонциан спал беспокойно. Ему казалось, что он стоит в главной зале своего родного монастыря, а вокруг него прыгают и хохочут бесы-оборотни всевозможных видов. Самый здоровый, рога которого упирались в перекладину на высоком храмовом потолке, рожей своей похож был на Кокори-бханте – если бы не длинные зазубренные клинки, которые торчали из-за его нижней губы. Вместо глаз у верховного демона были две дыни кивано.

Сонциан же стоял на дощатом полу ни жив ни мёртв и повторял восьмую камишутту на три сотни раз. На голове у него был золотой обод, который тихонько гудел. Оборотни безуспешно пытались дотянуться до монаха, но их когтистые лапы раз за разом отскакивали от сияния, исходившего от обода.

Наконец два маленьких бесёнка подвели к монаху верховного демона. Сонциан зажмурился и услышал, как демон заорал ужасным хриплым голосом:

– Разлепи уже веки!

От крика Сонциан проснулся и подскочил на месте, разбросав пучки сена во все стороны. Рядом с ним стоял Чжу Люцзы, в глазах которого до сих пор плескалось вчерашнее вино.

– Ну и горазд же ты поспать, – сказал странствующий воин, который за проведённую в пьянстве и песнях ночь успел надорвать голос.

Сонциан наскоро умылся, забросил на плечо дорожный мешок и вышел из сеновала на улицу, где солнце уже взобралось по небу почти на самый хребет. Чжу Люцзы дожидался его у ворот, сжимая в одной руке свою булаву, а в другой – плетёную сумку, в которой позвякивала полудюжина винных кувшинов.

Погода выдалась хорошая, и весь день монах с демоноборцем провели в дороге, прошагав немалое расстояние. Вечер застал их в поле, и, подметив, что солнце уже начало краснеть, Сонциан предложил свернуть с дороги. Переночевать путники решили возле раскидистой туи, которая росла неподалёку, окружённая можжевельником. Люцзы прошёлся по зарослям, но дров для достойного костра набрать не сумел. Горстка сухих можжевеловых веток быстро истлела, и к путникам со всех сторон начала подползать ночная тьма.

Сонциану стало боязно, и он, чтобы успокоиться, засунул руку в дорожный мешок, чтобы вытащить оттуда волшебный обруч, нацепить на голову и заснуть спокойно, не опасаясь ни настоящих оборотней, ни приснившихся ему ранее.

К ужасу Сонциана, вместо обруча он вытащил из мешка ржавую подкову. В панике он подскочил с места и вытряхнул из мешка всё, что в нём было. На притоптанную траву упала шкатулка со списком восьмой камишутты, запасная пара исподнего и свёрнутая на четыре раза грязная простыня.

– Воры! – завопил монах.

– Где? – поднял голову Чжу Люцзы, который только-только улёгся.

Ночная попойка его утомила, а день в дороге прибавил к этой усталости достаточно, чтобы странствующий воин превратился в лежачего.

– Робу золотую украли! И мою дорожную тоже! И обруч! – стал объяснять монах. – Только подкова и простыня! Как же теперь я без обруча, а если оборотни нападут?

– На всё воля богини Запада, – ответил Чжу Люцзы со всей мудростью, которая в его случае целиком происходила из лени.

– О, божественная Сиваньму, – взмолился монах, – за что мне такое несчастье! Сойди к твоему ничтожному посланцу и помоги вернуть всё, что подлые воры у меня украли!

Сонциан упал ниц и стал творить молитвы одну за другой. Но богиня Запада этих молитв не слышала. Она была занята своими делами. Не помогли Сонциану и молитвы, которые он обратил к семи богам удачи: ко всем вместе и к каждому в отдельности.

– Возвращаемся назад! – сказал Сонциан, когда запас его молитв наконец иссяк.

Он запихнул исподнее и шкатулку обратно в мешок, а подкову зашвырнул подальше в поле. Чжу Люцзы не пошелохнулся. Наоборот, он только сложил руки на своём бочкоподобном животе и захрапел.

– Вставай! – крикнул ему Сонциан, но так и не смог оторвать странствующего воина от заслуженного сна.

Сколько ни пихал монах спящего Чжу Люцзы, ничего у него не вышло. Доведённый до отчаянья, Сонциан пошёл на крайнюю меру. Он поднял с земли последний едва тлеющий уголёк и, высунув от волнения язык, осторожно положил его Чжу Люцзы на поросячий нос.

Действие это возымело немедленный эффект. Люцзы вскочил как ужаленный и стал размахивать булавой направо и налево с такой резвостью, что монах едва-едва успевал уворачиваться. Наконец булава нашла свою жертву, которой оказался толстый и покрытый треснувшей корой ствол туи. Дерево задрожало, и с его веток посыпались мелкие шишки.

– Берегись, монах! Каменный град! – закричал Чжу Люцзы, который так и не понял, что происходит. Он закрутил булаву над головой так, что шишки разлетались от неё во все стороны, как если бы в руках у него была не булава, а прочный бамбуковый зонт.

Сонциан в это время лежал в зарослях можжевельника и судорожно вспоминал, кому ещё можно было бы помолиться. Он уже пожалел о том, что решил потревожить сон Люцзы таким бессовестным способом.

К счастью для монаха, Чжу Люцзы отходил от гнева так же быстро, как и оказывался в его власти. Поэтому вскоре он пришёл в себя и стал искать Сонциана.

– Эй, монах! Ты живой? Выходи давай! – сказал Чжу Люцзы, уверенный, что монах где-то спрятался, что было совершенной правдой.

Сонциан осторожно поднялся на ноги и промолвил:

– Здесь я. Надо возвращаться нам. Найти вора и робу вернуть. И обруч!

– Сейчас? – удивлённо спросил Люцзы.

Монах огляделся. Ночь была ясной, и звёзды подсвечивали горизонт, но, кроме горизонта да чёрных контуров Чжу Люцзы, туи и потрёпанных кустов можжевельника, ничего было не разглядеть. Путешествовать по темноте монаху расхотелось.

– Завтра первым делом, – смирился он.

Чжу Люцзы довольно хрюкнул, улёгся обратно и через дюжину вздохов уже спал крепчайшим сном. Монаху ничего не оставалось, как последовать его примеру. Заснуть он так и не мог, поэтому всю ночь провёл в медитации, повторяя про себя восьмую камишутту на триста, затем ещё на триста, а затем и на тысячу раз.

Чтобы узнать, кто же обокрал монаха и что он сделал с украденным, читайте следующую главу.

В монастыре Сонциана ждало известие, которого он и сам не ожидал. Когда монах представился встретившим его послушникам, те переглянулись и зашептались между собой. Затем они пригласили Сонциана вместе с Чжу Люцзы внутрь монастыря. Один из послушников повёл путников в яблоневый сад, а другой со всех ног помчался к настоятелю.

– Ещё один! – вскричал он, распахнув храмовую дверь, что вела в зал для молитв.

Настоятель, стоявший на коленях у алтаря, обернулся и поднял седые мохнатые брови.

– Монах с Парчовой горы, – пустился в объяснение послушник. – С оборотнем ручным, на кабана похожим.

И послушник обеими руками показал, какой огромный у пожаловавшего монаха был оборотень.

Настоятель покачал головой, встал на ноги и поспешил во внутренний двор, где в яблоневом саду его дожидались Сонциан, Чжу Люцзы и второй послушник, который не сводил перепуганных глаз с булавы, которую странствующий воин небрежно закинул на плечо.

– Синдзюро-бханте! – промолвил Сонциан и низко поклонился.

Настоятель монастыря на Парчовой горе во всех подробностях описал не только внешний вид, но и любимые занятия своего собрата, настоятеля Синдзюро. Настоятель, как и Чжу Люцзы, любил поесть. Поэтому при виде пузатого и круглощёкого монаха в белых одеждах Сонциан сразу понял, кто перед ним.

– Кокори-бханте повелел передать вам наилучшие пожелания! – сказал монах. – Ваше здоровье никогда не покидало его молитв.

Услышав эти слова, Синдзюро-бханте тотчас понял, что перед ним настоящий монах с Парчовой горы. Ведь один только настоятель Кокори знал, что больше всего на свете Синдзюро боялся обыкновенной простуды. Именно поэтому Синдзюро выбрал себе для служения монастырь на Синей горе, в котором никогда не было ветра сильнее, чем лёгкий бриз.

– Это настоящий, – тихонько произнёс настоятель Синдзюро сопровождавшему его послушнику. – Как твоё имя, уважаемый?

– Звать меня Сонциан, а это странствующий воин Чжу Люцзы. – И Сонциан показал рукой на Люцзы, который самозабвенно ковырял соломинкой во рту, пытаясь выудить оттуда перечное семечко.

– Оборотень, – зашептались между собой послушники.

– Где? – воскликнул Чжу Люцзы и схватил дубину обеими руками.

Послушники задрожали и упали наземь.

– Пощади нас, мы обычные послушники, – залопотали они. – Сожри лучше настоятеля Синдзюро. Посмотри, какой он жирный!

Настоятель же пришёл в совершенную ярость.

– Остолопы! – набросился он на монахов. – Вы что, не видите, кто перед вами? Какой же это оборотень! Был бы он голодным бесом, давно ни косточки от вас не оставил бы. Простите этих пустоголовых, уважаемый! – обратился он к Чжу Люцзы со всей учтивостью.

Люцзы уже и сам понял, что никакого оборотня в монастыре нет. Он добродушно усмехнулся. А Сонциан обратился к настоятелю так:

– Почтенный Синдзюро-бханте, – сказал он. – Прибыл я с поручением от самой богини Запада, прекрасноликой Сиваньму. Послала она меня за своим изумрудным ожерельем и за свитком, где указан путь к тайной сокровищнице грозного Яньвана Умма-ё, повелителя Донной Страны.

– Опоздал ты, почтенный, – промолвил настоятель в ответ. – Не далее как неделю назад приключилась беда. Под видом бродячего монаха к нам заявился мошенник. Сказал, что прибыл с Парчовой горы для того, чтобы взглянуть на ожерелье богини Запада.

– Вот как! – воскликнул Сонциан. – Неужто настоятель наш во мне засомневался? Кого он послал мне вслед?

– В подтверждение своих слов, – меж тем продолжал настоятель свой рассказ, – этот монах преподнёс мне золочёную робу. Такой прекрасной робы нет во всём княжестве Четырёх Рек. Да и в Заречье нет.

– Золочёную робу? – в голову Сонциана прокралось подозрение.

– Сказал, что это подарок от настоятеля. И так я был поражён сияющей красотой этого одеяния, – сокрушённо произнёс настоятель, – что даже не потрудился спросить, а как же настоятеля звать по имени. Поверил на слово монаху. Вот только оказался это вовсе не монах никакой!

– Мошенник! – вскричал Сонциан, который наконец понял, что произошло.

– Где? – и Чжу Люцзы снова схватился за дубину.

– Сбежал он, – ответил ему настоятель. – И ожерелье с собой прихватил. Ищи теперь его.

– И свиток? – спросил Сонциан, с каждым словом теряя надежду на то, что воля богини Запада будет исполнена. – Который на сокровищницу указывает.

– Хвала богам удачи, ни один из наших священных свитков не пропал. Пусть не переведётся рыба в небесных реках! – вознёс настоятель благодарность Эбису.

– Хвала богине Запада, – вторил ему Сонциан. – Позвольте мне взглянуть на ваши свитки.

Настоятель отпустил послушников, которые, не сводя взгляда с Чжу Люцзы, так и стояли с раскрытыми ртами. После этого он повёл путников во внутренние помещения. Когда они проходили мимо кухни, сладкий запах тыквенного пирога проник в огромные ноздри Чжу Люцзы, и тот, совершенно позабыв о монахах, свернул в обеденную залу. А Сонциан проследовал за настоятелем в тайную кладовую-ёрисиро.

В кладовой стоял огромный, во всю стену шкаф, на полках которого лежали свитки. Были там и старинные свитки, лет которым было больше, чем Небесному дворцу Нефритового Императора, и совсем свежие списки каждой из ста восьми камишутт.

«Как же я найду нужный мне свиток?» – задумался Сонциан, а вслух сказал:

– Какой просвещённый у вас монастырь! Вы, должно быть, каждый свиток наизусть знаете?

Он понадеялся, что настоятель может ему помочь. Но настоятель предпочитал чтению хороший ужин, поэтому вместо свитков на его столе чаще оказывалось овощное рагу, приправленное горными травами.

– Есть у меня монах, которому это известно, – уклончиво сказал настоятель. – Если угодно тебе, уважаемый Сонциан, я тотчас пришлю его сюда.

С этими словами настоятель покинул ёрисиро и пошёл на половину монастыря, где жили посвящённые монахи. А Сонциан остался перед горой свитков в совершенном одиночестве.

«Был бы у меня обод волшебный, он мне помог бы, – подумал Сонциан и стал молиться богине Запада. – О, всемудрая Сиваньму, помоги мне отыскать угодный тебе волшебный свиток!»

Услышала ли его молитвы богиня Запада или же просто удача прокралась в нос к монаху, так и осталось неизвестным. Но дальше произошло вот что. В правой ноздре Сонциана нестерпимо защекотало, и как только монах не сдерживался, остановиться ему не удалось. Сонциан чихнул так сильно, что стены ёрисиро дрогнули, а шкаф со свитками пошатнулся. Свитки посыпались на монаха со всех сторон. В завершение всего на бритую макушку Сонциана упал глиняный горшок, стоявший на самой высокой полке.

Когда пыль улеглась, Сонциан услышал голос:

– Всё ли в порядке, уважаемый?

Это был присланный на помощь Сонциану посвящённый монах.

– Настоятель Синдзюро велел мне вам помочь, – сказал он. – Что вам нужно отыскать?

– Волшебный свиток, – ответил Сонциан, потирая макушку. – В нём сказано, как обнаружить тайную сокровищницу повелителя Донной Страны.

– Волшебный свиток? – удивился монах. – Я выучил наизусть все свитки нашего монастыря, но никакого волшебного среди них не было.

Был монах совершенно прав. Ни в одном из прочтённых им свитков не было и капли волшебства. Но вот чего монах не знал, так это того, что один из древних свитков им прочитан не был. Свиток этот был припрятан на самой высокой полке в глиняном горшке.

– А это что? – удивлённо сказал посвящённый монах, показывая на свиток, покоившийся теперь у Сонциана прямо на коленях. – Раньше я такого у нас не видел.

Сонциан поднял свиток дрожащими руками, отряхнул от глиняной пыли и осторожно развернул. Вот что было написано в свитке.

Яньван Умма-ё оставил эту записку самому себе на тот случай, если он потеряет свой любимый гребень. Однажды с ним произошло как раз такое несчастье, и у Яньвана ушло добрых полгода на поиски. Стоит ли говорить, в какую негодность пришли густые чёрные как смоль волосы повелителя Донной Страны! Вот Яньван и порешил изготовить запасной гребень, а чтобы отыскать его было проще, заключил в него частицу себя. И чтобы уж быть совершенно уверенным, сочинил записку, которую припрятал в монастыре на Синей горе. А дабы никто из монахов случайно не догадался о её предназначении, Яньван в последний момент заменил слова «волшебный гребень» на строчку о прокисшем вине и подписал свою работу именем старинного поэта, широко известного в Итаюинду.

– Вот пьяница! – с досадой произнёс посвящённый монах, который знал о похождениях поэта по имени Соги.

А Сонциан воскликнул:

– Слава богине Запада! Не может быть иначе, чтобы этот свиток не указывал, где искать тайник Яньвана. Не зря в нём говорится о цветах гиацинта, которыми выстлана дорога в Донную Страну.

Он бережно свернул тонкую рисовую бумагу и упаковал её в дорожный цилиндр, которых во множестве лежало на полу. После этого Сонциан распрощался с посвящённым монахом, который так и не смог поверить, что столь ценный свиток избежал его внимания. Затем Сонциан отправился на поклон к настоятелю Синдзюро, где рассказал тому, как обнаружил свиток.

– Не иначе как по воле всесильной Сиваньму это произошло! – с радостью сказал он.

А настоятель услышал только, что все его драгоценные свитки оказались вывалянными в глиняной пыли. Однако из вежливости, а может, из опасения прогневить богиню Запада, он не стал винить Сонциана в произошедшем, а только пожелал ему спокойного пути.

Попрощавшись с настоятелем, Сонциан занялся поисками Чжу Люцзы. Это не отняло много времени: странствующий воин обнаружил себя в обеденной зале, где он, прикрикивая на послушников, уплетал монастырскую еду. Испуганные до дрожи в коленях послушники подносили Люцзы одну тарелку за другой в надежде, что этот голодный оборотень насытится обычными кушаньями и не набросится на них самих. Ну а Чжу Люцзы не стал разубеждать монахов в их заблуждении.

– Ну что, нашёл ты вора? – спросил он у Сонциана, когда завидел того на пороге обеденной залы.

– Какого там. Его давно и след простыл, – сказал Сонциан. – Но на все воля богини Запада, – добавил он. – Унести волшебный свиток ему не удалось.

С этими словами Сонциан победоносно взмахнул дорожным мешком, в пустоте которого шкатулка с молитвами и деревянный футляр со свитком застучали друг о друга.

Целый час пришлось Сонциану дожидаться, покуда Чжу Люцзы не насытит свой громадный аппетит, соперничать с которым мог только голод, что испытывали бесы-оборотни, жадные до страстей. За это время монах познакомился с доброй дюжиной послушников, которые поведали ему о том, что в монастыре произошло.

А случилось вот что. Несколько дней тому назад на пороге монастыря появился странствующий монах-послушник с четырьмя точками на свежевыбритом затылке. Одет он был в обыкновенную оранжевую робу, покрытую толстым слоем дорожной пыли. В руках у него был свёрток.

– Приветствую вас, братья! – сказал он паре монахов, что вышли ему навстречу. – Я прибыл издалека, из монастыря на Парчовой горе. Настоятель прислал меня с поклоном и с ценным даром.

Странствующий монах показал на свёрток.

– Вот здесь у меня дорогая позолоченная роба, равной которой нет во всём Итаюинду, – продолжал он. – Этот подарок должен я вручить не кому иному, как настоятелю вашего монастыря.

Монахи сопроводили путника к настоятелю Синдзюро, который выслушал поздравительную речь, восхитился развёрнутой перед ним робой и распорядился убрать её в кладовую-ёрисиро.

– Есть у меня небольшая просьба, почтенный Синдзюро, – поведал странствующий монах-послушник настоятелю. – Хранится у вас изумрудное ожерелье, что по слухам принадлежит самой богине Запада.

Настоятель важно закивал.

– Хотел бы я взглянуть на эту святыню, – продолжал монах. – Хотя бы одним глазком!

Настоятель не стал отказывать монаху и самолично проводил его в святилище-госинтай, где на видном месте было развешено ожерелье, поблёскивающее в свете масляных светильников.

– А это что у вас? – поинтересовался монах, глядя на выложенные в похожую на соты пирамиду колбы из тонкого чайного стекла.

– Это ещё одна священная реликвия, – промолвил настоятель. – Её нам оставил сам повелитель Донной Страны Яньван Умма-ё, когда гостил у нас на заре времён.

Внутри каждой из колб колыхался дым, который принимал разные цвета. По правде говоря, Яньван Умма-ё попросту забыл свою сумку в монастыре. И теперь эти снадобья были выставлены в сокровищном зале.

Странствующий монах повосхищался красотой изумрудного ожерелья ещё некоторое время, а потом отправился ночевать в одну из свободных келий, сославшись на усталость.

Ну а ночью в монастыре поднялся страшный переполох. В монастырский курятник каким-то неведомым образом прокралась горная лисица, и хотя ни одного цыплёнка ей унести не удалось, обезумевшие куры повыскакивали через узкие припотолочные окна и принялись носиться по монастырю с криком и визгом.

Монахи и послушники повскакивали со своих кроватей, и спустя полчаса все курицы были водворены на место. Но на следующий день выяснилось, что в суматохе произошла кража. Изумрудное ожерелье богини Запада пропало из сокровищного зала. А с ним пропали и волшебные колбы.

Совершил всё это тот самый ловкий мошенник, который сперва ограбил Сонциана, а затем использовал награбленное, чтобы проникнуть в монастырь и совершить ещё одну кражу. Мошенника звали Такуан, и родом он был из деревни Кото.

Чтобы узнать о том, как Такуан оказался в монастыре, читайте следующую главу.

Солнце уже повернуло на вторую половину неба, когда Такуан вспомнил о своём друге. «Где же сейчас Дзин, интересно? – подумал он. – Чем промышляет?»

Словно услышав его мысли, просмоленная верёвка, лежавшая на лодочном дне, зашевелилась. Верёвочные кольца раскрылись, и наружу выбрался лисёнок Дзин.

«Вспомнишь о тебе, и ты уже тут как тут!» – обрадовался Такуан и стал щекотать лисёнку брюхо. Дзин перевернулся на спину и довольно задрыгал всеми четырьмя лапами.

Не особенно медля, Такуан поведал Дзину о том, что произошло в замке Четырёх Рек. Всё прошло в точности по плану, чем Такуан очень гордился. Рассказал он лисёнку и о том, как чуть было не попался гвардейцам Ту Фанга, что прибыли в Сурин с надеждой изловить наглого мошенника.

Лисёнок одобрительно тявкал в ответ. Затем он подпрыгнул на всех четырёх лапах и уткнулся носом в мешок, где лежала Такуанова добыча. «Покажи, что там?» – взглядом попросил он.

Такуан вытряхнул содержимое мешка. На дно лодки выпало и завертелось несколько крупных камней: красно-зелёная, похожая на глаза пара рубинов, чёрная как смоль жемчужина, глубоко-синий сапфир и удивительной красоты изумруд, в котором искры света переливались будто сами по себе. На изумруде было несколько царапин, по которым опытный ювелир сразу понял бы, что камень этот некогда был оправлен в кольцо. Ювелир понял бы и настоящую цену изумруда, а точнее – что цену это справедливо назначить невозможно было никак. Такуан же порешил для себя, что камень этот он подарит своей младшей сестре на свадьбу. Про остальные камни Такуан подумал так: «Опять я прихватил драгоценные камни, не подумав, что с ними буду делать. На такие камни покупатель разве что в Круйтепе найдётся. Туда-то я и отправлюсь, только матушку и сестру свою навещу».

А лисёнок внимательно обнюхал каждый из камней и остался доволен. Он посмотрел на Такуана и облизнулся, намекая, что наступает обеденная пора. Сам Такуан с этой мыслью был более чем согласен, но в мешке у него, кроме камней, ничего не было. Поэтому остаток пути они с лисёнком провели, облизываясь на кусок хлеба, который жевал правивший лодку перевозчик.

Ступив на твёрдую землю, Такуан первым делом отправился в трактир, который здесь назывался «Сазан и Фазан». И в самом деле, владелец трактира был немногословен и похож на лупоглазую рыбу, а жена его, с заплетёнными в дюжину косичек волосами, любила посплетничать. Она и рассказала Такуану, где он может найти приехавших из деревни Кото новопоселенцев.

– У Цю Миня, самого видного купца нашей деревни, новая жена, – по секрету сообщила трактирщица. Слова её отразились от дальней стены трактира и вернулись к ней гулким эхом. – Красивая, хоть и седая совсем. Привёз он её почти с самой границы, там, где наше княжество переходит в провинцию Парчовой Горы.

Такуан тотчас же понял, что это и есть его матушка, но для пущей уверенности переспросил:

– А нет ли с ней дочери?

– Как будто колдун ты, – изумилась трактирщица. – Так и есть, дочка с ней приехала. Видно, не на кого было оставить, отец-то пьяница у них, видать, не иначе. Но теперь не только мужская рука в семье будет, но и сёстры. Цю Минь-то ведь у нас тоже не бездетный.

Родник красноречия, открывшийся на лице трактирщицы, больше походил теперь на водопад.

– Только постарше у него дочка будет, замуж собралась уже. Нашла жениха себе, тоже из купеческой семьи. Не из местных, правда.

Такуан слушал трактирщицу, как бродячий путник прислушивается к журчанию горного потока. На сами слова он внимания давно уже не обращал. Мысли Такуана витали далеко в прошлом. Он вспоминал своё беспечное детство, и перед глазами его вновь и вновь появлялись образы родителей. Слёзы навернулись на его глаза.

Похожая на фазана трактирщица истолковала это по-своему:

– А ты никак и сам на Юй Минь глаз положил!

– Кого? – рассеянно переспросил Такуан. Имя купеческой дочери пролетело мимо его ушей.

– Цю Миня дочки!

– Нет-нет, – замотал головой Такуан. – А где живёт он, Цю Минь этот?

Трактирщица подмигнула Такуану, будто поняла его совершенно обратным толком.

– На четвёртой отсюда улице. Ворота ищи, что побогаче.

Такуан спешно поблагодарил трактирщицу и выскочил на улицу. Вслед ему донеслось:

– Опоздал ты! Юй Минь давно уже к жениху уехала, к свадьбе приготовляться!

Но Такуана дочь Цю Миня не интересовала. Он мечтал поскорей увидеть свою матушку. Он промчался мимо трёх улиц, выскочил на четвёртую и остановился у расписанных киноварью ворот. Створ ворот был заперт, а на столбе висела деревянная колотушка. Такуан схватил её и принялся выбивать по столбу мелодию, которую в деревне Кото знали все.

Матушка Такуана услышала стук, и сердце её забилось в такт. Как говорит старинная пословица, материнское сердце всегда знает больше, чем уху слышно. «Неужто мой Хацукои объявился!» – подумала нынешняя купеческая жена, некогда бывшая замужем за деревенским кузнецом по имени Цунь. Она поспешила к воротам и широко их распахнула.

Радости Такуана и его матушки не было предела. Слёзы хлынули у обоих из глаз. Такуан бросился вперёд и крепко сжал свою матушку в объятьях. Та гладила его по голове, где уже немного отросла рыжая шевелюра, и приговаривала:

– Хацукои, мой Хацукои!

Такуан давно не слышал этого имени и не стал поправлять свою мать. К тому же имя это вызвало у него воспоминания о детстве в деревне Кото и о всех его невинных проделках. Он тотчас же захотел рассказать матушке всё, что с ним приключилось. Да и матери его не терпелось узнать, как же её сын поживает.

Она проводила Такуана внутрь и усадила в горней комнате. Домовые слуги принесли пузатый чайник, из носика которого шёл густой пар. К чайнику прилагались две чайные пиалы и блюдо со сладостями.

Купец Цю Минь был богат, и новая жизнь матери Такуана отличалась от деревенской в лучшую сторону. Это порадовало Такуана, поскольку он переживал о том, сможет ли позаботиться о матушке и вместе с тем посвятить себя путешествиям и приключениям. Теперь же выходило, что дела у его матери шли как нельзя лучше, и Такуан почувствовал ветер свободы. Он отхлебнул чаю и принялся рассказывать.

Сперва он рассказал о своей жизни в монастыре, умолчав о множестве своих проделок.

– Надоел мне монастырь, вот я и отправился странствовать, – сказал он и перешёл к описанию своих приключений. Рассказал он о том, как схватился с барсуком. И о том, как появился у него лисёнок по имени Дзин.

– Где же он? – спросила матушка, и Такуан понял, что после самого трактира он о лисёнке и думать позабыл. Мысли о скорой встрече с родичами переполнили его так, что лисёнок остался где-то позади.

– Любит он погулять сам по себе, – такими словами Такуан ответил матушке и продолжил рассказ.

Наконец дело дошло до того, как Такуан наказал жадность наместника Ту Фанга, принца Даньяна и самого князя Бао Чжу.

– Посмотри, сколько у меня драгоценных камней! – довольно промолвил Такуан и высыпал на стол перед матушкой свою добычу.

Та с горечью поглядела на Такуана.

– Так ты и не научился ничему в монастыре, – сказала она. – Была б у тебя на плечах голова, а не дыня кивано, может, и батюшка твой жив бы остался.

И мать Такуана заплакала, вытирая набежавшие слёзы рукавом домашнего платья. Такуан принялся её утешать, сам пока не понимая, что в его словах расстроило матушку. Когда она немного успокоилась, то рассказала Такуану о несчастной судьбе, которая пришла в деревню Кото. Злой медведь-оборотень появился прямо на кузнечном дворе и разорвал кузнеца Цуня.

– Не окажись рядом бродячего монаха, и нас бы сожрал. С твоею сестрой вместе, – рассказала Такуану матушка. – Насмотрелась она ведь на проделки твои, вот и стащила из монастыря шкатулку со спящим бесом.

Сердце Такуана разрывалось от самых разных чувств. Он чувствовал горечь и печаль утраты, которая перемешивалась с виной – ведь, и правда, каким-то образом его беспечное поведение помогло такому горю. Гнев закипел у него на сердечном дне крошечными пузырьками. «Оборотни! – подумал он. – Пусть только мне на глаза попадутся. Уж я за батюшку своего отомщу!»

Наконец печаль победила прочие чувства, и горькие слёзы хлынули у Такуана из глаз. Он крепко обнял матушку и поклялся, что никогда не допустит, чтобы зло с ней приключилось. Так они проплакали некоторое время, а затем матушка умылась колодезной водой и продолжила свой рассказ.

Она поведала Такуану, как встретила купца по имени Цю Минь и как этот купец помог ей забыть об утрате. Он показал ей, что солнце до сих не умерило свой свет, деревья сохранили зелень, а цветы на кустах были столь же прекрасны, как и лицо младшей сестры Такуана.

– Где же сестрица моя? – спросил Такуан.

– На базаре, отчиму помогает, – ответствовала ему мать.

– А я ведь ей подарок привёз, – с этими словами Такуан показал на сверкающий изумруд. – Вот соберётся она замуж, будет ей чем жениха поразить.

– Далеко до свадьбы ещё, – сказала матушка. – Она ведь совсем ещё мала. Луна ещё даже не опустила на неё свой свет. Если уж и говорить о свадьбе, – продолжила она, – у тебя ведь есть теперь и сводная сестра.

– Юй Минь, – перебил её Такуан, которому не терпелось показать, что он уже кое-что о своей новой семье разузнал. – Скоро свадьба у неё.

– Верно, Хацукои, – сказала матушка.

Сердце Такуана горячо отозвалось этому имени. Он решил, что не будет лучшей возможности, чтобы сдружиться со своей новой семьёй, как сделать это на свадьбе.

– Всё равно, пусть изумруд мою сестру дожидается, – сказал он. – А вот из остальных камней я приданое для своей новой сестры соберу.

– Краденые камни в подарок? – с укоризной произнесла его родительница.

– Права ты, матушка, – ответил Такуан. – Пойду-ка я на рынок и продам их какому-нибудь ювелиру. Есть у вас ювелир здесь?

– Какой там. Чай, мы не в Сурине.

Такуан приуныл. Возвращаться в Сурин ему было нельзя, а до Круйтепа, славившегося ювелирными мастерами, было далеко. Ну а до Бижина – ещё дальше.

– Матушка! – донеслось тут с порога.

Звонкий детский голос заставил Такуана обернуться. В дверях стояла черноволосая девочка. Это была его младшая сестра, о чём Такуан и сам догадался без лишней подсказки.

– Хацукои! – крикнула она, сообразив, кто перед ней.

Такуан подскочил со своего стула и подхватил девочку на руки. Последовали недолгие слёзы, после чего девочка сказала такие слова:

– Матушка, на рынке странствующий торговец объявился. Такие у него красивые серьги на продаже! С яшмой, как будто из императорского дворца.

Дворец императора стоял под Бижином и сложен был из полированной яшмы. Поэтому и самого императора частенько называли Яшмовым.

– Драгоценностями торгует? – переспросил Такуан, не веря своей удаче.

– И волшебными как будто! – восхищённо ответила сестра.

– Отведи меня к нему поскорей, – сказал Такуан и быстро смёл драгоценные камни обратно в кожаный мешок, пока сестра их не заметила.

С молчаливого позволения матери, сестра повела Такуана на рынок. Там уже развернул свой походный лоток странствующий торговец. В лотке разными цветами переливались украшения. В некоторых камнях будто угнездились искры – совсем как те, которые Такуан заметил в камнях, что перекатывались у него в кармане.

– Уважаемый, – обратился он к торговцу, – вижу я, много у тебя особенных вещиц. Переливаются, словно волшебством каким наполнены.

Торговец прищурился.

– А ты часом не колдун сам? – спросил он хриплым с дороги голосом.

– Какой там! – сказал Такуан. – Но, признаюсь, попадались мне волшебники на пути. С одним даже сторговаться удалось. Прикупил у него кое-чего.

Он сообразил, с какой стороны к этому торговцу подойти. Но сперва решил кое-что проверить.

– Ты-то, уважаемый, точно колдун! – сказал он без тени сомнения.

– Какое там, – ответил торговец. – но в Круйтепе есть у меня покупатель, который ценит волшебство.

Торговец соврал. Никакого покупателя в Круйтепе у него не было. Коли на то пошло, торговцем он стал не больше чем месяц тому назад, когда прибыл из-за Вечного моря. На самом деле, он был колдуном с другой стороны света, который бродил по Итаюинду в поисках некоторых волшебных вещей. Имя колдуну было Бинь Лю, и нам он уже известен. Хотя до монастыря Золотой вершины к тому времени колдун ещё не добрался и Сонциана потому ещё не повстречал.

Вернёмся на рынок, где Такуан вытряхнул на лоток торговца содержимое своего мешка. Четыре драгоценности – все камни, кроме припрятанного Такуаном изумруда, – со звоном раскатились по лотку, а глаза у торговца загорелись, потому что драгоценности эти и взаправду были волшебные. Каждый камень мог в себя поместить ни много ни мало, а целого беса-оборотня. Или даже Небожителя, хотя тому, конечно, было бы внутри камня тесновато.

Поэтому колдун-торговец жадно смотрел на переливающиеся на солнце камни. Взгляд этот не ускользнул от Такуана, и тот, конечно, решил провести торговца. Такуан сказал такие слова:

– Готов тебе уступить все разом за шесть золотых.

– Много ты просишь! – сказал торговец. – Камня-то четыре всего. Так что больше, чем по монете за каждого, тебе не дам.

Такуан ломаться не стал, хотя и принял недовольный вид. Торговец достал из складок своего халата увесистый мешок и вытряхнул из него четыре золотые монеты. Затем он убрал кошель обратно. Такуан поднял одну монету и, прищурившись, поднёс её к глазам. В этот момент кто-то толкнул его в спину, и Такуан, как был, повалился на лоток.

– Что творишь ты! – вскрикнул торговец, когда лоток под весом Такуана развалился пополам и все украшения попадали на землю.

– Прости меня, уважаемый! – ответил ему Такуан. – Какой-то негодник толкнул меня, вот я и не удержался. Позволь тебе помочь.

Никто, конечно, Такуана в спину не толкал. Он нарочно сделал вид, что потерял равновесие, чтобы отвлечь торговца. И пока они вдвоём ползали по земле, собирая драгоценности, Такуан ловкими пальцами вытащил у него увесистый кошель.

Наконец, все украшения и драгоценные камни вернулись на лоток, половинки которого Такуан проворно скрепил обратно. Он ещё раз повинился перед торговцем, раскланялся и поспешил к своим родичам.

– Погляди, матушка, – сказал он прямо с порога, – сколько денег я за драгоценные камни выручил.

С этими словами Такуан опрокинул украденный у торговца кошель, высыпав его содержимое на стол. Но вместо золотых монет из кошеля посыпались чугунные гайки. Озадаченный Такуан сунул руку в карман и достал монеты, которые торговец выдал ему собственноручно. Но и здесь его ждало разочарование: вместо монет оказались те же самые гайки. Вышло так, что не Такуан обокрал торговца, а тот облапошил Такуана.

– Вот мошенник! – воскликнул Такуан, но в голосе у него был не гнев, а восхищение.

Он поспешил обратно на рынок, чтобы познакомиться с торговцем уже по-настоящему. Но того уже и след пропал. Стоило Такуану покинуть рынок, как колдун-торговец собрал свои пожитки и ушёл с рынка. Повернув за угол, колдун скрылся в подворотне, откуда через несколько мгновений вышел обыкновенный крестьянин, за плечами которого болтался мешок паломника. Крестьянин этот направился к западным воротам, где начинался дорожный тракт, ведущий к монастырю Золотой вершины. По дороге ему встретился бегущий со всех ног на рынок Такуан, и поддельный крестьянин усмехнулся, проводив его взглядом.

Такуан провёл в купеческом доме несколько дней, после чего матушка его стала собираться в поездку. Подходило время для свадьбы дочери её нового мужа, и гости стали уже собираться в отдалённой деревне, где купец вместе с родственниками жениха готовил торжество.

Такуана никто на свадьбу не приглашал, но всё же он вызвался сопровождать своих родичей.

– Вдруг вам разбойники попадутся на пути, – так сказал он матушке. – Или того хуже, голодные бесы. Я вас в обиду не дам!

А мать его и сама рада была, что непутёвый сын вновь окажется под её присмотром.

Так и вышло, что Такуан, его матушка и младшая сестра втроём покинули деревню и, минуя один постоялый двор за другим, двинулись по княжеству Четырёх Рек на запад. Столицу княжества они обошли стороной на тот случай, если Такуана там до сих пор разыскивали. Опасение оказалось справедливым, ведь князь Бао Чжу был весьма злопамятен.

Одним жарким днём путники шли по раскалённой пыльной дороге и навстречу им попался странствующий даос. Его белоснежная роба нисколько не запылилась, и только длинные белёсые брови устало свисали с лица вниз.

Матушка Такуана почтительно поклонилась даосу, а сам Такуан рассмеялся.

– Ступай вперёд, матушка, а я пока с достопочтенным даосом потолкую. Хочу его расспросить про благодать.

Стоило Такуановым родственникам отойти на дюжину шагов, как Такуан переменился в лице.

– Вот мы опять и встретились! – сказал он даосу.

Ведь под белёсыми бровями скрывались глаза того самого колдуна-торговца, который обвёл его вокруг пальца. Колдун тонко улыбнулся.

– Ты мне золотые монеты гайками подменил, – упрекнул колдуна Такуан.

– Не ты ли первым задумал меня обокрасть, – ответствовал ему переодетый в даоса колдун.

Такуан спорить не стал, а вместо этого представился:

– Такуаном зовут меня, – сказал он. – Самый хитрый я вор во всём княжестве Четырёх Рек. А на рынке это я так тебя проверял.

– И как, прошёл я твою проверку? – хитрая улыбка не покидала лица колдуна.

Такуан важно кивнул.

– Держи тогда свои монеты, – сказал даос и вытащил из рукава четыре золотых.

Такуан недоверчиво посмотрел на даоса.

– Я тебя обманывать не стану, коли сам ты обмана не задумаешь, – сказал даос-колдун. – Если тебе ещё камни волшебные попадутся, я у тебя их выкуплю. Особенно изумруды. Лавка моя в Мандалае, столице Заречья. А зовут меня Бинь Лю.

«Ишь ты, – подумал Такуан. – И про изумруд мой он прознал как-то. Но уж нет, этот камень ему не достанется». А вслух сказал:

– Будет на то воля Эбису, свидимся.

И Такуан поспешил за своей матушкой.

Колдун-даос не стал обманывать Такуана на второй раз. Поэтому золотые монеты так и остались золотыми. Чему Такуан весьма обрадовался. «Вот бы ещё мне камни волшебные попались! – подумал он. – Сестрице моей тогда о приданном совсем беспокоиться не нужно будет». Мечты о волшебных камнях не покидали его всю дорогу. Крутились они в его рыжей голове и в тот вечер, когда Такуан оказался в одной зале со знакомым ему Чжу Люцзы и монахом по имени Сонциан.

Такуан прослышал, как беспечно монах говорит о своём поручении, и тут же в голове его возник хитрый план. О том, что вышло из этого плана, мы уже знаем.

Чтобы узнать, что приключилось с Такуаном после того, как он выкрал из монастыря изумрудное ожерелье, читайте следующую главу.

Посвистывая, Такуан ступал по вытоптанной земле. Солнце ещё только начинало свой путь, и Такуану было с ним по дороге. На западе его ждал Бинь Лю. «Вряд ли это его настоящее имя», – размышлял Такуан. Был он совершенно прав. Но Такуану не было дела до настоящего имени бродячего колдуна. Не было ему интересно и то, что так называемый Бинь Лю сделает с изумрудным ожерельем.

Впереди раздался топот копыт. Такуан тотчас же отпрыгнул в сторону и спрятался за огромным валуном. На вершине валуна с довольным видом сидела земляная жаба. Встревоженная Такуаном, она лениво поползла по камню.

Из-за поворота на полном ходу вылетели два всадника. Вымпелы развевались у них за спиной. Такуан узнал гербовые цвета и похолодел. Это были вестовые из того самого замка, где совсем недавно все статуи лишились своих драгоценных глаз. Всё это время князь Бао Чжу разыскивал поддельного принца из страны Голубых Цветов, и вот его вестовые добрались наконец и до Синей горы.

Такуан уже давно избавился и от роскошной одежды, и от поддельных волос. Портреты принца, которые лежали в сумках всадников, изображали совсем другого человека с благородной родинкой на щеке. Почему же Такуан так взволновался?

Ему стало ясно, что произойдёт, когда всадники доберутся до монастыря.

А произошло вот что. Вестовые залетели через приоткрытые ворота в монастырский двор и осадили лошадей так резко, что успокоившиеся было за остаток ночи куры снова заметались, разбрасывая белые перья по двору. Послушники обступили всадников, с любопытством осматривая сбрую. Они никогда не видели настоящей военной упряжи.

Настоятель Синдзюро степенно вышел на крыльцо главного храма. Всадники поклонились ему и поведали историю, которая нам уже хорошо известна: в замок Четырёх Рек прибыл принц из страны Голубых Цветов, пробыл там некоторое время, после чего таинственно исчез. Вместе с ним пропали несколько самых драгоценных камней. Произошло это во время суматохи, вызванной пожаром, охватившим гостевой дом. Нам-то уже хорошо известно, что никакого пожара в гостевом доме не было. Ну а в замке этого не знали.

Заслышав такую историю, настоятель обеспокоился. Пожар в замке чем-то напомнил ему переполох, который курицы устроили ночью в монастыре. Поэтому настоятель со всей поспешностью отправился в сокровищный зал. Изумрудного ожерелья он там не обнаружил.

Настоятель тотчас же бросился обратно во двор.

– Закрывайте ворота! – завопил он во весь голос.

В этот день у ворот стояли два самых неуклюжих послушника. Они долго возились с воротами, а про калитку на заднем дворе и вовсе позабыли.

Настоятель тем временем приказал всем послушникам собраться перед главным храмом. Одного из них он отправил за посвящёнными, которые отрешённо сидели на заднем дворе в медитации. Послушнику пришлось хорошенько огреть каждого из них палкой, чтобы вернуть в чувства. Потирая бока и разминая затёкшие ноги, посвящённые заковыляли к храму.

Из храма вышли и остальные настоятели, которых встревожили громкие крики. Они увидели толпящихся на дворе послушников и обеспокоились ещё сильнее.

– Что стряслось? – спросил тот, что был помоложе.

– Ожерелье украли! – ответил ему настоятель Синдзюро. О пропавших чайных колбах он говорить не стал. Слишком много вокруг было ушей, которые ловили каждое слово, доносившееся с крыльца.

Первым делом настоятели изучили портреты принца Голубых Цветов. Всадники развернули их перед Синдзюро и, перебивая друг друга, стали указывать на особые приметы: длинные волосы и родинку на щеке.

Настоятели оглянулись. Их окружали наголо выбритые головы монахов. Никаких родинок на щеках видно не было и в помине. Только круглые точки на затылках, которые на родинки совсем не походили. Не было никакой связи между поддельным принцем и монахами монастыря.

Пересчитав монахов, настоятели поняли, что вор давно ускользнул. Один из послушников припомнил о калитке, которую обычно не запирали.

Вестовые отправились в погоню за беглым монахом.

Так и вышло, что надежды Такуана растаяли как последнее облачко в жаркий день. Он-то надеялся, что монахи обнаружат пропажу только в канун фестиваля Летнего Равноденствия. До этого фестиваля оставалась ещё целая неделя. Такуан рассчитывал, что к началу празднеств он будет уже далеко. Теперь же ему пришлось переменить все свои планы.

Ему следовало как можно быстрее найти себе попутчиков и побольше. Тогда вестовые его бы не заподозрили. После монастыря, так рассудил Такуан, они будут искать странствующего монаха. И всякий одинокий странник вызовет у них подозрения.

С этими мыслями Такуан щелчком отправил жабу с камня в кусты жимолости, а сам поспешил по дороге.

Довольно скоро он вышел из подлеска на холмистые поля. Дорога привела его к проезжему тракту, который связывал княжество Четырёх Рек и земли Заречья. На тракте никого не было видно, и Такуан решил подождать, пока с востока кто-нибудь не появится. Но как назло, никто не появлялся с востока. Такуан прищурился, но даже пылевого облачка не разглядел. Пустой тракт петлял между холмами, извиваясь степным полозом.

Огорчившись, Такуан уселся на придорожный камень, тёплый от солнца.

И тут помощь пришла оттуда, откуда он не ждал. С западного холма раздались крики. Возничий погонял лошадей, проклиная их медлительность, ну а лошадям не хотелось торопиться, поскольку впереди их ждал ещё долгий путь.

К развилке приближался торговый обоз из пяти тяжело груженных повозок. Раскрасневшийся от жары и криков возничий управлял первой из них. Остальные же повозки будто бы шли сами по себе. К задней части каждой из повозок был привязан большой пучок моркови. Сладкая морковь манила к себе лошадей, которые воодушевлённо волокли следующие повозки. «Ловко!» – подумал Такуан. Возничий ему понравился.

Понравилось Такуану и то, что вокруг обоза шла дюжина путников. Четверо из них были облачены в лёгкие доспехи и несли разномастное вооружение. Это были охранники, которых владелец обоза нанял для защиты от разбойников. Остальные путники сопровождали обоз по другим причинам. Трое мальчишек бегали вокруг повозок, изображая разбойников. Они кидали в охранников комья полевой травы, а те только хмурились в ответ. Хорошо одетый мужчина шагал подле первой повозки, опираясь на дорожный посох. На руках у него светились золотые кольца, а волосы были перевязаны в тонкие косицы. Серебристый медальон выдавал в нём торговца. Рядом с ним шла его жена, недовольно покряхтывая.

Торговля в княжестве Четырёх Рек была удачной, и лошади с трудом волокли товар: тюки с бархатными тканями, свёрнутые рулонами тяжёлые ковры, точёные брусья красного дерева. Но больше всего торговец радовался трём большим бочкам, занимавшим целую повозку. В тех бочках была засоленная рыба, которая водилась только в местных реках. Рыба считалась деликатесом в засушливых землях Пригорья. Эти три бочки и заняли повозку, в которой обычно путешествовал сам торговец. Торговец нисколько об этом не жалел. А вот про жену его так сказать было нельзя. Она шла и молча проклинала мужа.

Из троих оставшихся путников двое были ничем не примечательны. Они работали у торговца продавцами, грузчиками, а иногда и простыми посыльными. А вот последний путник требовал отдельного внимания.

Был он низенького роста и несообразной росту толщины. Коротенькими ножками он семенил по дороге, с трудом поспевая за остальными. Крысиное лицо с пухлыми щеками было мокрым от пота. Шестиугольная тюбетейка покрывала неровные залысины, а на плечи был накинут халат. Когда-то этот халат можно было назвать шикарным, но сейчас он был засален и потрёпан. И всё же Такуану удалось разглядеть письмена, которым халат был покрыт сверху донизу.

Вместе с обозом путешествовал странствующий колдун. Звали его Брикабрей, и прибыл он из далёкой страны по ту сторону Вечного моря. Сказать по правде, колдуном он был весьма посредственным. Любой сколько-то умелый волшебник мог обойти Брикабрея в магическом поединке. Сам же Брикабрей был иного мнения о своей персоне. Свои неудачи он списывал на сложение дел и только и ждал подходящего случая, чтобы себя проявить. Удивительным делом это сочеталось с тем, что Брикабрей был трусоват. При виде опасности у него дрожали ноги, которые сами уносили его прочь. Но не будем забегать вперёд.

Торговый обоз двигался на восток. Изумрудное ожерелье тянуло Такуана в обратную сторону – в Мандалай, где его ожидала награда. Но делать было нечего. «Того и гляди, из леса появятся вестовые, а на дороге просто так не спрятаться», – подумал Такуан и без промедления направился к повозкам.

На ходу он придумал, что сказать странствующему торговцу. Ну а тот приметил Такуана и тотчас же дал сигнал своим охранникам, которые грозно насупились и взялись за оружие.

Разбойники хозяйничали на дорогах княжества Четырёх Рек, а князя Бао Чжу заботила вовсе не безопасность подданных, а пропажа драгоценностей. Для князей такое было делом обыкновенным, а местным жителям приходилось несладко.

Вот и сейчас путники испуганно прижались к повозкам. Предводитель охранников сделал шаг вперёд и выставил вперёд свой длинный меч дадао. Он вскрикнул «Стой!» и умолк, потому что не знал, что же сказать дальше.

На разбойника Такуан не был похож, поэтому охранник не хотел почём зря бросать обвинения.

– Не беспокойся, уважаемый, – ответил ему Такуан. От него не ускользнуло замешательство охранника.

Такуан успокоил охранника такими словами:

– Я вовсе не разбойник, а всего лишь странствующий прорицатель.

Прорицатели в княжестве Четырёх Рек встречались ещё реже, чем волшебники. Такуан был уверен, что никто из охранников прорицателя не видел. Не встречали прорицателей ни торговец с женой, ни его работники. Об искусстве прорицания они знали только понаслышке. На это Такуан и рассчитывал. Ведь в голове у него уже был готов план.

– Вы возвращаетесь в Круйтеп, сказали звёзды, – важно произнёс он.

Торговец действительно был родом из Круйтепа и держал там свою лавку. В этой лавке он торговал всем – от ковров до солёной рыбы. На вырученные деньги торговец закупал хитроумные инструменты в круйтепских мастерских. Затем он выгодно продавал их по всей стране.

Такуану всё это стало ясно, как только он увидел лошадиные шоры. Они были изготовлены не из кожи и не из дерева, а из чёрного как смоль стекла. Хитро устроенные крепления позволяли возничему разводить шоры в стороны или, наоборот, полностью закрывать лошадям обзор. Такие шоры были в Круйтепе обычным делом.

На лице торговца появилась тень. Он сказал подбоченясь:

– Мы держим путь в Сурин, прорицатель.

Такуану не повезло дважды. Во-первых, его хитрость не сработала. А во-вторых, ему вовсе не хотелось возвращаться в Сурин. Поэтому он сказал так:

– Не суждено вам добраться до Сурина, уважаемый. Звёзды никогда не обманывают, – с этим словами он поднял руку вверх.

Звёзды никого и никогда не обманывали, но было это потому, что звёзды не умели говорить. Говорить умели люди, а уж они врали друг другу один больше прочих. Такуан не стал говорить об этом торговцу. Вместо этого он соврал:

– Разве вы не слышали о пожаре? – сказал он, сделав удивлённое лицо.

– Каком пожаре? – обеспокоился торговец.

– В замке Четырёх Рек. Огонь перекинулся на торговые ряды. Местным купцам сейчас не до ваших товаров.

Торговец задумался. До него и правда доходили такие слухи. В городе по соседству кто-то заметил клубы дыма с той стороны, где располагался Сурин. Но торговец в ту пору не придал этому должного внимания. «Мало ли что кто заметил, – подумал тогда торговец. – Если там пожар, мы об этом ещё услышим». Известий о пожаре так и не поступило, поэтому торговец о слухах позабыл. Ну а теперь вспомнил.

Фаршированная яблоками утка слаще на вкус, говорится в пословице. Так и обману легче поверить, если в нём достаточно правды. Такуан это хорошо знал.

Торговец поддался-таки на хитрость Такуана и в задумчивости почесал голову. Он размышлял.

– Вот беда, – грустным голосом сказала ему жена.

Втайне она была рада. Теперь незачем было тащиться в Сурин. Они могли вернуться обратно к реке и нанять баржу в Круйтеп. Не нужно было терпеть лишения.

Такуан решил закрепить успех.

– Так говорят звёзды, – сказал он. – Они никогда не обманывают.

Торговец тем временем пришёл к решению. Он поклонился и сказал такие слова:

– Спасибо тебе, прорицатель. Суринские купцы погорели, значит. И жители будут ещё больше рады нашим товарам. Нельзя упустить такую удачу! Яблоко дважды с дерева не падает, – и торговец хлопнул лошадь по крупу.

– Дело ваше, – смирился Такуан.

Отговорить торговца было невозможно. Но и оставаться на дороге Такуан никак не мог. Поэтому он вежливо обратился к торговцу:

– Уважаемый, не покажется ли вам неудобным, если я к вашему обозу присоседюсь? Разбойников нынче в округе полно.

Торговец не стал возражать. Его больше занимала удача, которая ему сегодня выпала. Ну а Такуан был знамением этой удачи. Поэтому торговец согласно кивнул. Такуан обошёл обоз и пошёл между повозками таким образом, чтобы со стороны леса заметить его было нельзя.

Сделал это он весьма вовремя. Не прошло и трёхсот вдохов, как из леса на полном скаку вылетели вестовые. Изо всех сил они погоняли лошадей, и с лоснящихся на солнце боков поднимался пар. Вестовые направились к обозу.

Охранники завидели развевающиеся на ветру вымпелы и обрадовались. Грозными охранники были только на вид, а на деле же они ни разу не сталкивались с настоящими бандитами. Поэтому стоило Такуану даже мельком упомянуть, что в округе немало разбойников, как внутри охранников поселился страх. Теперь же к ним мчались вестовые самого князя. «С помощью таких удалых бойцов мы одолеем любых разбойников», – вот как подумали охранники. Им даже и в голову не пришло, что у вестовых могут быть свои планы.

Вестовые поравнялись с обозом и осадили коней. Старший из них обратился к путникам:

– Куда направляетесь?

Торговцу не понравилось такое обращение. Всё-таки он был довольно известной персоной в Круйтепе и потому привык к иному. Да и медальон гильдии висел у него на шее не просто так. Поэтому он грубо ответил всадникам:

– Какое вам дело?

– Ищем беглого монаха, – сказал вестовой.

– Никакого монаха мы не видели, – и с этими словами торговец шагнул вперёд и расправил плечи.

Серебряный медальон блеснул на солнце. Только сейчас вестовой обратил на него внимание и запоздало понял свою ошибку. Гильдия торговцев находилась под защитой самого Яшмового Императора, и князь Четырёх Рек не имел над торговцами никакой власти. Вестовой поспешил извиниться:

– Извини, уважаемый. Не будешь ли ты возражать, если мы осмотрим обоз?

– Я же сказал, монахов тут нет! – гневно ответил торговец. Его разозлила назойливость всадников, и он теперь нарочно бросал им камни в борозду.

Вот если бы всадники сразу проявили должную вежливость, то им удалось бы узнать, что не далее как пять сотен вздохов тому назад к обозу присоединился странствующий прорицатель. Но им повредила их же собственная грубость и поспешность.

Вестовые подхлестнули коней и поскакали на запад. А обоз двинулся дальше на восток – в Сурин, столицу княжества Четырёх Рек.

Такуан шёл рядом с повозками и размышлял. В Сурине его ждал князь Бао Чжу и стражники, попадаться на глаза которым Такуану вовсе не хотелось. Бросить обоз и в одиночку пойти на запад Такуан тоже не мог – там его теперь разыскивали вестовые. Необходимо было найти новых попутчиков.

К счастью, на дальнейшем пути в Сурин располагалась небольшая деревня с постоялым двором. Торговые обозы, которые шли в Сурин из разных частей княжества, останавливались там на ночлег. «Вот где я найду себе новых сопровождающих», – порешил Такуан и бодро зашагал дальше.

О том, что случилось дальше, вы узнаете из следующей главы.

Сны посещали Такуана не особенно часто, поэтому большую часть ночи тот спал совершенно безмятежно. Наконец, ему приснился такой сон.

Снилось Такуану, будто он попал в родную деревню, и будто бы там наступил фестиваль равноденствия. В этот праздник все в деревне одевались в лучшие одежды и собирались на ярмарочной площади, где вместо торговых рядов выставлялись широкие деревянные столы, куда из каждого дома приносили какое-нибудь угощение. После застолья начинались танцы, которые не переставали до самого заката. А когда солнце пряталось за горизонт, на окраине деревни возводился огромный костёр, в котором сжигали всё, оставшееся на столах, – в качестве подношения богам удачи.

Такуану приснилось это с такой ясностью, будто не было у него ни проведённых в монастыре лет, ни странствий и приключений. В конце концов сон привёл его на окраину деревни, где уже полыхал костёр в честь богов удачи. Все деревенские сидели вокруг костра, вглядываясь в пламя. Ходило поверье, что в пляшущих языках фестивального костра можно было увидеть свою удачу. Такуан сколько ни вглядывался, ничего не обнаружил. Он уселся на вытесанную из бревна скамью рядом с девочкой возрастом чуть меньше, чем он сам. Лицо девочки было покрыто веснушками, а уложенные в одну толстую косу волосы переливались золотом в свете костра. В глубине карих глаз плясали огоньки. Девочка не отрывала взгляда от костра.

И, что было для Такуана совершенной неожиданностью, ему вдруг захотелось эту девочку поцеловать. Сами поцелуи он считал делом совершенно девчачьим, и если и целовал кого-нибудь, то разве что свою матушку. Но тут им овладело новое чувство, которого Такуан ранее не встречал.

Он потянулся губами к украшенному веснушками лицу. Девочка улыбнулась, и, прикрыв глаза, сама поцеловала Такуана. Поцелуй получился невероятно слюнявым, и, как будто этого оказалось мало, девочка высунула длинный шершавый язык и стала облизывать им Такуану нос.

Такого поворота дел Такуан не ожидал даже во сне. Поэтому он широко распахнул глаза, чтобы прогнать наваждение. Но ни слюни на его лице, ни шершавый язык никуда не делись. Правда, девочка из мира грёз превратилась в лисёнка по имени Дзин. Он ещё раз облизнул Такуану нос и тихонько тявкнул.

– Фу ты! – вырвалось у Такуана, и он хотел уже прикрикнуть на лисёнка, но вместо этого крепко зажал себе рот. Он заметил, что в лагере происходит что-то неладное.

Двое из охранников, которых выставили на дежурство, вповалку лежали у прогнившего дерева. А к палатке, в которой спали остальные, подкрадывалась чёрная фигура с замотанным тряпкой лицом. В руках у неизвестного поблёскивал кинжал.

Такуан огляделся и заметил за деревом ещё двоих. «Разбойники!» – догадался он. Бандитов на дорогах княжества Четырёх Рек попадалось больше, чем бесов-оборотней, поскольку их ловлей никто всерьёз не занимался. Ну а сами разбойники, почуяв свободу, принялись грабить всех, кто попадался в их нехитрые сети.

Вот и сейчас сразу восемь разбойников окружили обозный лагерь со всех сторон. Один из них, славившийся умением скрытного хода, напал на стороживших обоз охранников и оглушил их. И теперь вознамерился расправиться с остальными, чтобы оставить путников безо всякой защиты.

Такуан с лисёнком переглянулись. Что могли они сделать против вооружённых разбойников? «Вот если бы тут Люцзы был, – вспомнил Такуан странствующего воина. – Вмиг раскидал бы всех, словно котят на ярмарке». Хотя никаких котят на ярмарках не раскидывали, в голове у Такуана вмиг нарисовалась подходящая картинка. Должно быть, сон всё ещё не до конца покинул его голову.

Пока Такуан представлял себе Люцзы на ярмарке, оглушивший сторожей разбойник проскользнул в палатку, где спали остальные охранники. Но здесь удача ему изменила – один из охранников успел проснуться. В палатке завязалась борьба. Шест, на который опиралась её крыша изнутри, не выдержал и надломился. Промасленная парусина палаточного шатра обрушилась на дерущихся. Возничий и остальные путники проснулись от шума, но сделать ничего не успели – выскочившие из-за дерева разбойники вмиг повалили их на землю и принялись вязать им руки. Вскоре связанными оказались все, включая маленьких детей. Не хватало только двоих: Такуана и колдуна по имени Брикабрей.

«Будь что будет!» – решил Такуан, и, зажмурившись для храбрости, выскочил вперёд, размахивая прихваченной с земли палкой. Под ногами у него раздался хруст, и что-то укололо его пятку. Он посмотрел вниз и увидел там осколки тонкого чайного стекла. Должно быть, одна из волшебных колб как-то выкатилась из его дорожного мешка. Колба превратилась в мелкие осколки, а её содержимое вырвалось наружу густым зелёным дымом, который стал подниматься по Такуановой ноге. Не в силах пошевелиться, Такуан наблюдал, как дымка пробежала по его груди и пробралась к затылку, туда – где коренилось семечко удачи.

В одно мгновение Такуан раздался в размерах так, что одежда его не выдержала и разошлась по швам, кожа у него огрубела и покрылась шерстью, а изо рта вылезли клыки. С громким рычанием Такуан бросился на разбойников. Первого, кто попался ему на пути, он схватил за ноги и одним движением разорвал пополам. Отшвырнув обе половины в сторону, Такуан прыгнул за следующим.

Разбойники поняли, что им грозит, и совершенно ошалели. Они заорали один громче другого и бросились в разные стороны. Такуан помчался следом за ними. Ему удалось поймать ещё двух разбойников, которые оказались недостаточно сообразительны и побежали в одну и ту же сторону. Такуан схватил разбойников за их головы и, приподняв над землёй, столкнул бедных грабителей лбами так, что звёзды полетели у тех из глаз. Затем Такуан бросил их на землю и побежал догонять остальных, которые в панике носились кругами по лесу.

Лисёнок всё это время сидел на поваленном дереве и наблюдал за происходящим. Он выжидал подходящего момента, который наступил не раньше, чем ещё один из разбойников поплатился за нападение. Такуан схватил разбойника за ногу и со всего размаху ударил разбойником по дереву, словно тот был булавой каумодаки. После чего Такуан заметил ещё одного разбойника, который пытался спрятаться за невысоким кипарисом, и с громким рыком понёсся за ним.

Путь Такуана лежал как раз через дерево, на котором расположился лисёнок. Разгорячённый схваткой, Такуан дерева не заметил. Его волосатая лапа угодила точно в дупло, которое какой-то дятел некогда продолбил в стволе, а дикие кабаны затем расширили. Такуанова ступня отлично поместилась в дупле и продолжать преследование не собиралась. Поэтому Такуан против своего желания остановился и, потеряв равновесие, с шумом обрушился лицом вперёд на землю.

Лисёнок без труда отпрыгнул в сторону. Затем он просунул острый нос в дорожный мешок Такуана и вытащил оттуда золотой обод. Такуан выкрал его у бродячего монаха вместе с робой, но в монастыре не бросил. Он решил, что продаст эту приметную вещицу. Может быть, тому же самому Бинь Лю. Про волшебные свойства обода Такуан не знал. Тогда как лисёнку это было прекрасно известно. Он засеменил к Такуану, который сам себя оглушил, и в один момент натянул обод тому на голову.

Заколдованный обод тотчас обхватил голову Такуана с такой силой, что превратившийся в когтистого оборотня Такуан громко завопил. Он схватился обеими руками за обод, чтобы освободить голову, но ничего не вышло. Такуан вскочил на землю и побежал в глубину рощи, не обращая внимания на кусок дерева, до сих пор болтавшийся у него на ноге словно мокроступ.

Восьмой камишутты на память Такуан не знал, да если бы и знал – откуда б ему было известно о её связи с волшебством, заточённым в ободе? К счастью, волшебства этого оказалось всё же достаточно, чтобы росток за ростком выдернуть из Такуановой души сорняки голодного беса-оборотня, что вырвался из разбитой колбы. Туман, окутавший разум Такуана, постепенно рассеялся, но произошло это не раньше, чем забрезжил рассвет.

Утреннее солнце обнаружило Такуана лежащим поперёк лесного ручья. Рядом с ним в прозрачной воде лежал здоровенный чурбан, порядком измочаленный со всех сторон. В чурбане зияла дыра, в которую Такуан вполне мог просунуть голову. Одежда Такуана превратилась в лохмотья, а руки и ноги покрылись мелкими царапинами. На голове Такуана поблёскивал золотой обод. «Вот что меня спасло! С таким обручем никакие бесы мне не страшны», – обрадовался Такуан.

Он отряхнулся и поспешил к лагерю, по дороге придумывая объяснения своим превращениям. Рассказывать о сумке с волшебными колбами, а уж тем более показывать всем волшебный обод Такуану не хотелось. Ещё больше не хотелось ему, чтобы в обозе его посчитали за оборотня. «Уж лучше пусть меня за труса примут», – решил он и, притворно дрожа, выглянул из кустов.

Разгром, причинённый ночной схваткой, был уже наполовину прибран. Охранники перевязывали полученные в драке ссадины и растирали синяки, возничий с работниками закреплял вывалившиеся из телег товары, а купец и его жена беседовали с низеньким колдуном. При виде Такуана купец воскликнул с радостью и облегчением:

– Живой-таки! А я уж думал, разорвал тебя оборотень на части.

– Об-боротень? – заикаясь, переспросил Такуан. Он понял, что кто-то уложил купцу на уши порядочно виноградной лозы.

– Которого почтенный Брикабрей вызвал, – купец уважительно кивнул на колдуна. – Слава Бисямонтену, что такой могучий колдун с нашим обозом путешествует.

Сам колдун уставился крысиными глазками на Такуана, словно пытался пробуравить в нём две дырки. Как и Такуан, он хорошо знал, что на самом деле приключилось. И вот почему.

Минувшей ночью Брикабрею не спалось, его мысли будоражил присоединившийся к обозу странствующий прорицатель. Поэтому колдун не стал укладываться со всеми в палатках, а притворился, что в обозе спать ему будет сподручней. На деле же Брикабрей спрятался в кустах и не сводил с Такуана глаз, раздумывая о том, что скрывается у него в сумке. Когда Такуан крепко заснул и отправился в своём сне на фестиваль равноденствия, Брикабрей неслышно прокрался к нему, развязал сумку и запустил руку внутрь. Нащупав круглую колбу, колдун вытянул её наружу и принялся разглядывать.

В этот самый момент на лагерь и напали разбойники. Брикабрей первым заметил одного из них – того самого, что оглушил охранников-сторожей, – и без промедления бросился на землю. Он хорошо знал, что следует в таких случаях делать, поэтому, позабыв о колбах и Такуане, в два счёта оказался сперва в густых кустах, а затем в кроне молодого дуба. Разбойники его передвижений не заметили. Их куда больше интересовали охранники и добыча, привязанная к телегам обоза.

Вытащенная Брикабреем колба осталась на земле рядом с Такуаном, который так и спал себе преспокойно до той самой поры, покуда выскочивший откуда-то лисёнок по имени Дзин не стал облизывать ему лицо.

Что произошло потом, нам хорошо известно. Брикабрей с восхищением и завистью наблюдал за превращением Такуана в оборотня. Когда тот с воплями умчался прочь, колдун решил, что больше с прорицателем-оборотнем он не увидится. И что сумка с волшебными колбами теперь в его распоряжении.

Стоило суматохе поутихнуть, как Брикабрей спустился с дерева и принялся объяснять перепуганному купцу, что на самом деле произошло, что благодаря воле богов удачи такой могучий – хотя и невеликий ростом – колдун оказался рядом. Не что иное, как колдовское заклинание призвало из Донной Страны беса-оборотня, который спас от верной смерти и купца, и его жену, и всех остальных путников.

– Но не бывает хорошей рыбалки без мокрых ног, – сказал Брикабрей купцу, показывая на оставшуюся от бродячего прорицателя сумку. – Попался, видать, под горячую руку, бедняга.

Только он произнёс эти слова, как на поляну из кустов вышел, весь дрожа, бродячий прорицатель. Одежда его была в совершенном беспорядке, а зуб не попадал на зуб от страха.

– П-перепугался я страшно, – сказал он. – П-прятаться п-побежал, да за-зап-пнулся вид-дать и п-покатился п-под гору, п-прямо через терновник. Ед-два живой остался.

Купец с женой вдоволь посмеялись над трусливым прорицателем. Но были они добрыми людьми, так что, вытерев слёзы смеха, пожалели беднягу. Купец повелел своему работнику поделиться с прорицателем запасными штанами и курткой, а жена разогрела вчерашнюю похлёбку.

Такуану такой ход вещей оказался на руку, и он не стал разубеждать ни купца, ни его жену, ни остальных спутников в своей мнимой трусости. Купец с женой, их охранники и слуги тем временем обступили низенького толстого колдуна и выспрашивали у того секреты волшебства. Брикабрей от привалившего ему на душу внимания растаял и принялся хвастаться своими достижениями, большую часть которых он сочинял на ходу.

«Колдун этот в голове своей побольше собственного роста будет! – так подумал Такуан. – Пусть бахвалится, лишь бы меня не выдал». Ему захотелось побыстрей распрощаться с обозом, и он принялся торопить купца.

Уговаривать купца не пришлось. Ему и самому не терпелось поскорей добраться до постоялого двора и рассчитать охранников, которые против разбойников оказались совершенно бесполезными. «Лучше уж эти деньги я колдуну заплачу, чтобы с нами до самого Сурина шёл», – так порешил купец.

Чтобы узнать, как Такуана и его спутников встретили на постоялом дворе, читайте следующую главу.

К завершению ужина Брикабрей едва держался на ногах, и Такуану пришлось чуть ли не волоком тащить его за крестьянами к разрушенной овчарне.

«А что, похоже на оборотня моего, – так подумал Такуан, разглядывая следы когтистых лап. – И на медведя похоже. Может, это медведь как раз и есть». Эта мысль не прибавила Такуану сил. С барсуком-медоедом ему справиться удалось, но медведь был для него слишком грозным соперником, ничуть не уступавшим голодному бесу-оборотню. «В особенности, – подумал Такуан, – если медведь сам голодный окажется». Вслух же он произнёс:

– Почтенный, всё ли вам стало ясно? Где оборотня искать?

Брикабрею же хотелось чего угодно, только не на оборотня охотиться. Трусость овладела им даже сквозь густой туман выпитого вина. Он попытался придать твёрдости размякшему от выпивки голосу и, заикаясь, помянул пословицу:

– Благие дела на ночь не делают.

– А как же давешние разбойники? – припомнил Такуан, которому не терпелось поддеть колдуна на его же хвастовство.

Крысиные глазки колдуна забегали.

– Так это… в полнолуние было! – нашёлся он. – А сейчас на убыль пошла уже луна.

Крестьяне уставились на небо, где луна была почти что полной.

– Значит, с утра пойдём оборотня искать. На рассвете! – пообещал колдун крестьянам, которые уже начали подозревать неладное.

Крестьяне поворчали, но пошли за Такуаном и Брикабреем обратно на постоялый двор, не спуская с колдуна глаз.

– Сбежит он, – перешёптывались они почти уже в полный голос.

«Как бы и вправду мне сбежать», – подумал им в ответ Брикабрей. К счастью, крестьяне читать мысли не умели, иначе непременно поколотили бы трусливого колдуна за враньё, которое до сих пор не выпало у них из головы.

Такуан решил, что овчарня – дело рук оборотня, который завладел его телом прошлой ночью. На этом он и совершенно успокоился. Он прикинул, как заставить колдуна наутро распотеться как следует. «Может, ещё одного беса из колбы выпустить? – подумал он. – Обод волшебный у меня наготове теперь». В отличие от Брикабрея, он хорошо знал, что помогло ему одолеть голодного беса. Золочёный обод, похищенный у странствующего монаха, оказался не простой какой-то безделушкой, а настоящим волшебным амулетом.

– Не пора ли нам спать, почтенный? – сказал Такуан на всю обеденную залу, чтобы и крестьяне его услышали.

И добавил потише, только для Брикабреевых ушей:

– Ты ведь не сбежать задумал?

– Что ты! Что ты! – ответил ему Брикабрей, а сам подумал: «Мысли мои прочитал, демон проклятый». И тут же перепугался этой своей мысли и затараторил про себя: «Не гневайся, могущественный демон, конечно никуда я не побегу, а исполню твоё задание, только вот утра дождусь и сразу всё исполню».

Обещанию колдуна не суждено было исполниться, как не суждено было сбыться его надеждам. Только-только Брикабрей и Такуан разошлись по комнатам на ночлег, как снаружи поднялся переполох.

– Оборотень! Оборотень! – завопил кто-то в другом конце деревни.

– Спасайтесь! – вторил ему высокий женский голос.

– Ой, сожрёт нас всех! Бегите! На помощь! – криков становилось всё больше, и раздавались они всё ближе к постоялому двору.

Наконец, двери в обеденную залу распахнулись и внутрь ворвалась дородная женщина в ночном халате. Волосы её были растрёпаны, а в глазах, похожих на чайные плошки, метались крошечные от ужаса зрачки.

– Где колдун ваш! Ведите его сюда! – вскричала она. – Оборотень в деревне!

Прятавшийся в спальне Брикабрей прекрасно слышал каждый вскрик и дрожал от страха. Ещё сильнее он задрожал, когда в дверь к нему постучали.

– Уважаемый! – услышал он голос, в котором узнал того самого крестьянина, что давеча обвинял Брикабрея в нападении оборотня. – Помощь твоя нужна!

Брикабрей подскочил на месте и, подхватив полы халата, забрался в большой кованый сундук, стоявший в его комнате у изголовья кровати. Он прикрыл за собой тяжёлую крышку, оставив лишь тонкую щёлочку.

В дверь забарабанили ещё сильнее. Хлипкая щеколда не выдержала, и после очередного удара дверь распахнулась. В проёме стояли крестьянский староста и его жена, чьи волосы всё ещё торчали во все стороны спутанными космами. В руке у старосты был переносной фонарь, в свете которого растрёпанные волосы его жены зловеще светились.

«Оборотень!» – пронеслось в голове Брикабрея, который видел всё это лишь через тонкую щель. Он затрясся от страха, и вместе с ним затрясся сундук, щёлкая коваными заклёпками по деревянным доскам.

«Колдовство!» – пронеслось в голове старосты, который обнаружил вместо странствующего волшебника в комнате один только сундук, который явно был недоволен тем, что его потревожили. Староста решил, что Брикабрей заколдовал сундук, чтобы тот охранял сон волшебника, и что сам колдун сделался невидимым.

– Прости нас, уважаемый, что тревожим тебя! – сказал он, падая на колени.

Фонарь в его руке звякнул, упрятанное в него пламя дрогнуло, и Брикабрей понял, что рядом с крестьянином никакой не оборотень, а всего лишь перепуганная до смерти женщина. Он сказал низким утробным голосом:

– Зачем вы хозяина моего беспокоите? Не даёте поспать!

«Прогоню их сейчас, сами пусть разбираются. А утром убегу потихоньку», – так подумал Брикабрей, позабыв уже и про сумку с волшебством Такуана, и про обещанное могущество. Одна только мысль занимала сейчас его голову, как бы в живых остаться.

– Помощь нам нужна! – сказал деревенский староста, не вставая с колен. – Оборотень на деревню напал. Если не остановить его, он и до постоялого двора доберётся!

От этих слов Брикабрей снова задрожал. Сундук затрясся пуще прежнего, а староста решил, что своими словами прогневал демона, который охраняет сон колдуна. Крестьянин распростёрся на полу, моля о помощи.

– Ну хорошо, – сказал Брикабрей. – Сейчас хозяина разбужу. Идите вниз и ждите, покуда он спустится и поможет вам.

Помогать крестьянам Брикабрей не собирался. Ему только и нужно было, чтобы все ушли. Тогда бы колдун преспокойно выбрался из сундука, протиснулся в окно и сбежал, не дожидаясь прибытия оборотня. О том, чтобы с ним сразиться, Брикабрей даже не думал. Наоборот, эту мысль он гнал прочь всем, за что мог в своей голове ухватиться.

Когда скрипнула последняя коридорная половица, Брикабрей осторожно приподнял крышку сундука. В комнате никого не осталось. Колдун выпрыгнул из сундука и полез в круглое окно, что было вырезано в стене над кроватью. Брикабрей ухватился своими толстыми пальцами за раму и потянул её на себя. Окно отворилось, и в крысиное лицо колдуна подул прохладный уличный воздух.

Брикабрей подпрыгнул, вытягивая руки вперёд себя, и наполовину просунулся в окно. Он упёрся локтями во внешнюю сторону рамы и принялся тащить свою заднюю часть наружу. К несчастью, то ли сердце у Брикабрея убежало вниз и раздуло и без того широкий его зад, то ли съеденный вечером цыплёнок был чересчур жирным. Колдун оказался заперт в окне, как пробка в бутылке. Он попытался сдать назад, но и это у него не получилось. Брикабрей судорожно задрыгал ногами и подумал уже закричать, когда увидел внизу крестьян, которые обступили деревенского старосту.

– Прохладная ночь нынче, уважаемый, – услышал он вдруг сбоку, где на улицу выходило окно соседней комнаты.

Из этого окна торчала голова демона-прорицателя, который нам известен как вор и мошенник по имени Такуан.

– Сбежать пытаешься? – сказал он.

«Проклятый демон!» – подумал Брикабрей, но вслух промолвил такие слова:

– Хотел я побыстрей на помощь выйти, а в окне застрял. Подсоби мне, пожалуйста!

Такуан кивнул колдуну и скрылся у себя. Он вышел в коридор и со всего разбегу ворвался в комнату Брикабрея через оставленную открытой дверь. Не останавливаясь, Такуан проскочил через всю комнату и плечом приложил колдуна в место, где ноги у того переходили в спину. А если точней, в то место, что никак не пролезало через оконную раму.

– А-а-а! – заорал от неожиданности колдун и вывалился наружу, чуть не придавив одного из крестьян.

Деревенский староста решил, что Брикабрей перенёсся из дому на улицу с помощью волшебства, и, впечатлённый могуществом колдуна, затрепетал и принялся объяснять:

– Оборотень, оборотень снова напал! За мельню принялся в этот раз! А там за ней и дома жилые! Помоги, почтенный!

Не успел Брикабрей подняться на ноги, как его уже потащили в сторону мельницы. Вырываться было поздно.

Такуан же, разобравшись с колдуном, выбрался за ним следом через окно. Прыгать вниз он не стал, а вместо этого ловко, словно бамбуковая мартышка, забрался на крышу постоялого двора и уселся на конёк, повернувшись в сторону мельницы. Рядом с ним пристроился лисёнок по имени Дзин, которому не впервой было взбираться на крыши.

– Ну что, Дзин, хорошо мы над колдуном потешились? – спросил его Такуан.

Лисёнок фыркнул и потянул носом воздух. Уши его поднялись, и Такуан догадался, что у лисёнка что-то появилось на уме.

– Не переживай ты! – сказал Такуан. – Он же колдун всё-таки! Справится как-нибудь с медведем.

Такуан для себя твёрдо решил, что никакого оборотня в деревне нет и что всё это проделки лесных зверей. Но лисёнок Дзин не разделял этой беспечности. Он тявкнул и вскочил Такуану на колени. Острые лисьи зубы ухватились за отворот дорожной рубахи поддельного прорицателя. Дзин потянул Такуана вниз.

– Ну ладно, ладно, – недовольно сказал тот и спрыгнул с крыши.

Лисёнок проследовал за ним, и стоило Такуану приземлиться, как Дзин забрался ему за пазуху. Вдвоём они поспешили к мельнице, где происходило вот что.

Крестьяне с большим трудом волокли Брикабрея к воротам, а тот, потеряв всякую важность, сопротивлялся изо всех сил. Будь крестьяне чуточку меньше напуганы, давно бы поняли уже, что подвигов от колдуна ждать не стоит. Но они были в не меньшем ужасе, чем сам Брикабрей, поскольку на мельнице и вправду хозяйничал оборотень.

Оборотень этот походил на седого барсука-медоеда, если бы только барсук этот был втрое больше человеческого роста и ходил на задних лапах. Шерсть серыми клоками торчала во все стороны, а рот щерился жёлтыми зубами.

Появился оборотень в округе недавно и большей частью бродил по лесам, вылавливая одиноких путников и заблудившихся грибников. Прошлой же ночью оборотень-барсук вышел на деревню у постоялого двора и утолил свой голод скотиной из разорённой овчарни. Но за день голод вернулся к оборотню в живот и стал, как это обычно бывает со страстями, только больше. Поэтому оборотень снова заявился в деревню в поисках наживы.

Первой оборотню попалась мельница, в которой не было ни овец, ни коз, ни даже курей. От досады у оборотня из глаз пошёл зелёный пар, и он принялся крушить всё, что находилось на мельничном дворе и в его пристройках. Сложно было теперь сказать, что наполняло барсучье тело: нечеловечья злоба или нечеловечий голод. Ясно было одно, останавливаться только на мельничном дворе оборотень не собирался. Крестьянам это было столь же понятно, как и нам с вами, поэтому-то они приволокли колдуна ко двору мельницы и втолкнули его через ворота, тут же крепко их заперев.

Брикабрей принялся молотить своими пухлыми кулаками по воротам:

– Выпустите меня! Выпустите! – кричал он. – Никакой я не могущественный волшебник! Это всё обман! Я простой никчёмный колдун! Помогите!

Оборотень услышал крики колдуна и побежал к воротам, облизывая на ходу острые зубы своим красным, будто кровь, языком. Стоило Брикабрею увидеть оборотневы зубы, как колени у него подломились, и колдун упал на землю. В панике он произнёс первое попавшееся ему на язык заклинание. Колесо стоявшей поблизости телеги отломилось и покатилось под уклон – прямо оборотню наперерез. Оборотень же, кроме колдуна, ничего вокруг себя не замечал. Сломя голову он бежал к Брикабрею и со всего размаху угодил когтями между спиц колеса, подвернул ногу и кубарем покатился к воротам.

Брикабрей едва успел отодвинуться, как оборотень врезался в створку ворот рядом с ним. Грохот поднялся такой, что колдуну показалось, что это сами небеса разверзлись над мельничным двором.

– Так его! – заорали крестьяне с той стороны. – Вдарь ему хорошенько! Молнию в него запусти! – принялись они помогать колдуну советами.

Брикабрей же пустился в бегство как был, на четвереньках. Он так перепугался, что другой способ передвижения ему и в голову не пришёл. Колдун бросился к молотильне, где большими снопами лежала необмолоченная ещё пшеница. Брикабрей забился за крупную вязанку и притаился там в надежде, что оборотень о нём позабудет.

Оборотень медленно поднялся, потирая когтистой лапой плечо, которым он особенно крепко ударился. Другой лапой он содрал с ноги злосчастное колесо и отшвырнул его подальше. Колесо ударило по каменной кладке мельницы и разлетелось в щепу. Брикабрей испуганно взвизгнул и тут же обеими руками заткнул себе рот. Но было поздно – оборотень его услышал и повёл головой туда-сюда, шумно принюхиваясь. Утробно рыча, оборотень медленно побрёл в сторону молотильни.

«Вот и смерть моя пришла, – подумал Брикабрей и принялся молиться: – Тёмный Владыка, спаси мельчайшего из твоих слуг! Не нужно мне никакого могущества, только пощади мою жизнь! Сделай так, чтобы оборотень не стал меня есть! Или чтобы меня отсюда унесли твои ветры!» Но Тёмный Владыка не спешил отвечать на молитвы трусливого колдуна. У него были другие, более важные дела. Если на то пошло, Тёмный Владыка даже не подозревал, что Брикабрей отправился в Итаюинду.

Оборотень меж тем дошёл до молотильни и принялся за пшеничные снопы. Он раскидывал их в разные стороны один за другим, приближаясь к тому, за которым сидел Брикабрей. У колдуна отнялись ноги от ужаса.

Наконец, оборотень ухватил последний сноп и высоко поднял над головой. Он заметил скорчившегося перед ним колдуна и, подняв пасть к небу, громко завыл.

Крестьяне за воротам зашептались:

– Ишь, как его колдун мучает, – сказал деревенский староста мельнику. – Сейчас прогонит в Донную Страну, и мельница твоя в порядке будет.

Никаких сомнений в могуществе Брикабрея у него не было. Ведь если кто в море тонет, он и пшеничный сноп бревном назовёт.

А сам Брикабрей уже попрощался с жизнью. Вой оборотня пробрал его до самых костей. Колдун зажмурился и начал отсчитывать последние свои мгновения, ожидая удара когтистой лапы. Но никто его не тронул.

Брикабрей приоткрыл глаза и увидел, что оборотень повернулся к нему боком и смотрел теперь на другую сторону двора. В заборе там зияла дыра, которую сам оборотень и проделал, когда заявился к мельнице. В дыре этой стояли два волчьих силуэта.

«Мало было мне одного оборотня! – подумал Брикабрей. – Ещё два зачем?»

Но это были вовсе не оборотни. Два волка – один белый, как молоко, а второй серый, словно уличная грязь, – глухо зарычали. Словно по команде они бросились на оборотня, который теперь был вынужден позабыть о Брикабрее. Взмахами длинных лап он держал волков на расстоянии, ну а те заходили с разных сторон, постепенно тесня к мельнице, каменные стены которой уже покрыты были деревянной щепой.

Вслед за волками во двор шагнул странствующий монах-комусо, на голове которого была латаная тростниковая шляпа с прорезью для глаз. В руках монаха была флейта сякухати, оканчивающаяся необычно длинным стальным клином, который в лунном свете мерцал, будто в нём была заключена магия небожителей. Медленной поступью монах прошёл по двору, не обращая внимания на замершего колдуна, который до сих пор и не пришёл в себя.

Волки вплотную прижали оборотня к мельнице, но не спешили на него бросаться. Они остерегались длинных лап, только когти на которых были толщиной с волчью лапу. Размахами этих лап оборотень удерживал волков, но и сам двинуться больше никуда не мог. Монах встал напротив него и, ухватившись за флейту обеими руками, медленно поднял её над головой. Губы беззвучно шевелились, словно монах перечитывал по памяти одну из камишутт.

Брикабрей наконец отдышался и попытался встать на ноги, которые ещё сопротивлялись. «Сейчас монах этот с оборотнем расправится, – решил он. – А я ему помогу!» Отступившая угроза придала трусливому колдуну сил. Он даже приосанился. В голову ему пришло подходящее заклинание.

Ночное небо разрезал всполох молнии. Погода стояла безоблачная, поэтому всем было ясно, что молния эта была призвана колдовством. Стоявших за забором крестьян оглушило громовым раскатом.

– Получил, окаянный! – заорал, сам себя не слыша, мельник.

Он решил, что это колдун поджарил оборотня своим заклинанием и тому наступил конец. Мельник уже представлял разгромленный, но теперь безопасный двор, который ждал его за забором.

Но молния, призванная колдуном, не причинила оборотню никакого вреда. Хоть и была она колдовской, вела себя молния, как и все прочие, самые обыкновенные грозовые – приметилась в блестящую сталь, высоко поднятую над землёй.

Если бы не мельничный громоотвод, молния бы угодила прямо в покрытую полированным металлом флейту сякухати. Туго бы пришлось тогда монаху! Но на его удачу, разряд молнии пришёлся в острый шпиль, закреплённый на крыше мельницы. Шпиль загудел, наполнившись грозовой силой. А монах бросил на присевшего от неожиданности колдуна такой взгляд, что Брикабрею захотелось провалиться в Донную Страну.

«Ты с оборотнем заодно! – вот что Брикабрей прочёл во взгляде монаха. – С ним закончу, за тебя примусь!» Разобрав эти слова, трусливый колдун попятился назад, запнулся о брошенный оборотнем пшеничный сноп и повалился на спину. А монах повернулся к оборотню и перехватил флейту поудобней.

Оборотень зарычал и бросился на монаха. Волки прыгнули наперерез, метясь в заросшие косматой шерстью ноги. Монах сделал быстрый шаг вперёд и взмахнул флейтой. Попавший в клин воздух запел тонкую мелодию, которая тут же оборвалась и захлебнулась кровью, хлынувшей у оборотня из разрубленного флейтой горла. Оборотень схватился за шею, пытаясь остановить кровь, но было уже поздно. Жизнь выходила из него вместе с тёмно-зелёным дымом, и через несколько секунд оборотень был мёртв.

Монах развернулся к молотильне, чтобы заняться колдуном, но того нигде не было видно. Волки вопросительно посмотрели на монаха, но он лишь покачал головой, одними губами что-то говоря. Затем он подошёл к оборотню и тщательно обтёр флейту о косматую шкуру. Монах достал из дорожного мешка тряпицу и смахнул ею с флейты последние капли крови. Он ещё раз посмотрел на блестящий в лунном свете клин и, вздохнув, завернул флейту в тряпку. Убрав её в дорожный мешок, монах направился к воротам и распахнул их.

Хоть монах и не произнёс ни единого слова, крестьяне быстро поняли, что произошло и кого им следует благодарить. Колдун исчез претаинственным образом, и не было сомнения, что как раз он-то и был в появлении оборотня виноват.

Прорицатель, который так рьяно защищал колдуна, тоже куда-то запропастился. Но на это никто внимания не обратил. Обрадованные победой крестьяне повели монаха на постоялый двор, где накормили и уложили спать в лучшей комнате, не взяв никакой оплаты.

О том, куда пропали трусливый колдун и странствующий прорицатель, читайте в следующей главе.

К слову сказать, ни Такуан, ни Брикабрей вовсе и не собирались продолжать путь с обозом. У каждого из них были на то важные причины, о которых они сообщили друг другу минувшей ночью.

Звёзды повелели Такуану сворачивать в сторону Мандалая без промедления. Так он сказал Брикабрею, когда обнаружил того за колодцем. Колдун прятался там от монаха-комусо, который – по мнению колдуна – полагал, что убитый им волк-оборотень был заодно с этим низеньким толстоватым колдуном. Хоть брошенная Брикабреевым колдовством молния по монаху и не попала, вышло всё так, как если бы в него колдун и метил. Во всяком случае, так считал сам Брикабрей.

Поэтому-то, стоило монаху вплотную заняться оборотнем, Брикабрей со всей скоростью, которую смог развить на четвереньках, убрался с мельничного двора и притаился за колодцем. Он закрыл глаза и принялся творить молитвы: «О, Тёмный Владыка! Пошли монаху другие заботы, чтобы он обо мне позабыл, чтобы имени моего не знал даже!»

С перепугу Брикабрей даже позабыл, что с монахом он раньше знаком не был и монах знать колдуна по имени никак не мог. Поэтому, когда он услышал своё имя, сердце у него сжалось в комочек и провалилось прямо в пятки.

– Бри-Кабрика-Брей! – услышал он прямо над своим ухом.

– Пощади меня, почтенный монах! – взмолился Брикабрей.

– Никак убоялся ты монаха? – ответил на это Такуан, стоявший рядом.

Брикабрей понял, что опасность миновала, и с шумом выдохнул, разминая жирной ладонью бешено стучащее сердце.

– Он, – сказал колдун, – он с одного маха оборотня убил! И меня хотел убить! И тебя, уважаемый, убьёт. Стоит ему понять, что ты не прорицатель, а из Донной Страны посланник! Никак нам нельзя с монахом встречаться больше!

– Идём в Мандалай! – сказал Такуан голосом прорицателя. – Так требуют звёзды.

Он помолчал и добавил:

– Тёмный Владыка там приготовил тебе следующее испытание. Здесь ты хорошо справился, не убоялся с оборотнем лицом к лицу встать.

Колдун засиял от гордости.

– Я этого оборотня своим волшебством на землю бросил. И к воротам приложил! – показал Брикабрей толстым пальцем на створку ворот, в которой была хорошая промятина. – А потом заявился монах-комусо и всё испортил. Я и без него справился бы! Вот негодный комусо! Сейчас я ему всё выскажу!

Колдун уже и позабыл, как только что трясся от ужаса об одной мысли о встрече с комусо. Он вскочил на ноги, готовый бежать на постоялый двор.

Такуан представил себе, сколь быстро при встрече с монахом напускная храбрость пересохнет у Брикабрея на лице, и улыбнулся.

А колдун схватил Такуана за рукав:

– Пойдём со мной!

Надобно сказать, что Такуан обнаружил трусливого колдуна за колодцем вовсе не потому, что искал, где тот спрятался. Стоило Такуану увидеть монаха-комусо с двумя волками, как он тут же его узнал. Это был тот самый монах, что возвращался в ставший Такуану родным горный монастырь тем самым днём, когда Такуан из него сбежал, переодевшись в белую робу камунуси. Но об этом Такуан ничего колдуну не сказал. Вместо этого он повторил:

– Нет на разговоры времени! Ты не слышал, что ли, почтенный? Звёзды нас в Мандалае ждут!

И Брикабрей с Такуаном проскользнули обратно в свои комнаты, миновав собравшуюся в обеденной зале толпу. Они собрали свои нехитрые пожитки и, не дожидаясь рассвета, вышли на дорогу, которая вела в Мандалай.

Путники прошагали без остановки всю ночь, а затем и следующий день. К вечеру Такуан с Брикабреем расположились на ночлег. Лисёнок Дзин, всю дорогу сидевший у Такуана за пазухой, выскочил и шмыгнул в кусты.

С помощью нехитрого волшебства колдун развёл костёр, на котором они поджарили овощи, прихваченные с постоялого двора. После ужина Такуан растянулся на ещё тёплой от солнечного тепла траве и задремал. Брикабрей пристроился рядом и закрыл глаза, притворяясь спящим. Волшебные колбы из дорожной сумки Такуана никак не покидали его мыслей.

Выждав порядочно, колдун приоткрыл глаза. Солнце уже скрылось за горизонтом, но на смену ему вышла полная луна, и потому ночь выдалась ясной и светлой. Утомлённый путешествием Такуан крепко спал. Его грудь мерно поднималась и опускалась, одна рука была подложена под голову, а вторая прикрывала дорожный мешок, в котором Такуан хранил золочёный обод, изумрудное ожерелье и добытые в монастыре волшебные колбы.

Брикабрей встал и прошёлся вокруг, вглядываясь в траву. Наконец он нагнулся и выдернул длинную тонкую соломинку с метёлкой семян на конце. Колдун подкрался к Такуану и принялся этой соломинкой щекотать ему ухо. Такуан беспокойно завозился. Ему снилось, как он убегает от целого полчища комаров, которые так и норовят усесться ему на уши. Он попытался согнать их во сне руками, а наяву же снял руку со своего дорожного мешка и хлопнул себя по уху.

Колдун резко отдёрнул соломинку. Комары улетели. Такуан снова погрузился в крепкий спокойный сон, посвящённый летней рыбалке. Он сидел у пруда с длинной удочкой, к самому концу который была привязана леска с наживкой. Говорили, что в этом озере водятся говорящие карпы, но изловить их необычайно сложно. Такуан сидел на берегу. Карпы сидели в пруду. Во сне стояла такая тишина, что Такуан сперва задремал, не выпуская удочку из рук, а потом и вовсе заснул в собственном сне. Ему приснилось, как он играет со своей сестрёнкой в залитом солнцем дворе и они хватают большие глиняные кружки, наполняют их водой и плещут друг в друга. Вода ударила Такуану в лицо, и оказалось, что он в своём сне потерял равновесие и повалился в пруд прямо к говорящим карпам, которые принялись орать: «Проснись, почтенный!»

Такуан затряс головой и проснулся, теперь уже окончательно. Рядом с ним сидел Брикабрей, который, схватив Такуана за плечо, громко шептал: «Проснись, уважаемый! Проснись!»

Кроме Брикабрея, никого Такуан не заметил. Разве что глаза лисёнка по имени Дзин светились из дорожной сумки двумя голубыми точками.

– Что? – спросил Такуан колдуна.

– Сокровище! – зашептал Брикабрей, хотя поблизости не было никого, кто мог его услышать. – Я сокровище нашёл!

И колдун потянул Такуана в кусты. Проделав две неровные дыры в зарослях смородины, Такуан и Брикабрей вышли к большому вязу, листья которого поблёскивали серебром лунного света.

– Что за сокровище? Куда ты меня привёл? – недовольно промолвил Такуан, озираясь по сторонам.

– Вверх, вверх смотри! – сказал ему колдун.

Такуан посмотрел вверх, и в его глазах заиграли золотые искорки. Прямо у них над головой, запутавшись в ветках вяза, висел покрытый золотом боевой посох.

– Ух ты! – восторженно прошептал Такуан.

– Вот-вот! Повезло так повезло! – довольно сказал Брикабрей.

– Как же ты его нашёл?

– Не спалось мне что-то. И я решил прогуляться. Поднимаю голову на луну посмотреть, а там – вон что!

Брикабрей слукавил. Дело было вовсе не так. Стоило Такуану крепко заснуть, как Брикабрей принялся его щекотать. Когда Такуан от щекотки повернулся на другой бок, колдун запустил руку в дорожную сумку, где хранились волшебные колбы, и вытащил одну из них. Внутри колбы переливалась зелёная хмарь.

«Ещё один оборотень? – задумался Брикабрей. – Или, может, частица Тёмного Владыки?» В умных книгах он как-то вычитал, что могущественные колдуны умели от себя отщеплять частицы и сохранять в разных вещах, наделяя их волшебными свойствами. Брикабрей могущественным колдуном не был.

Чтобы получше рассмотреть содержимое колбы, Брикабрей поднял её повыше и прищурился. Как назло, кусты смородины загораживали ему луну. Ничего толком было не разглядеть. Брикабрей сделал шаг вперёд, не глядя под ноги. Он запнулся обо что-то мохнатое и повалился вперёд, сжимая колбу в кулаке. Захлопнув от страха глаза, Брикабрей упал в траву и угодил лицом в перезрелый гриб, который разлетелся на части с противным хрустом. А колба выскользнула из толстых пальцев колдуна и попрыгала по притоптанной траве.

«Наракасура!» – выругался про себя колдун и потянулся за колбой. Но его опередили. Лисёнок по имени Дзин схватил колбу своими острыми зубами и, отскочив в сторону, припал к земле, словно дразня колдуна.

– Ах ты, негодная лисица! – ругнулся колдун и, вскочив на ноги, попытался ухватить лисёнка.

Но не тут-то было. Дзин ловко увернулся и прыгнул в кусты. Брикабрей ринулся за ним. Лисёнок петлял по кустам взад-вперёд, пока не вывел колдуна к большому вязу. Он уселся в корнях и, сжимая в зубах колбу, помахал запыхавшемуся колдуну хвостом. Тот прыгнул вперёд, намереваясь ухватить если не самого лисёнка, то хотя бы его хвост.

Куда было Брикабрею тягаться с лисёнком! Колдун не поймал ничего, кроме вороха сухих листьев. А когда, потирая ушибленные локти и колени, Брикабрей поднялся с земли, вот тогда он и заметил над своей головой посох. Он тут же понял, что имеет дело с волшебством. Хоть колдун он был и посредственный, отличить обычную вещь от волшебной Брикабрей мог без труда.

Колдун потянулся было за посохом, но тот застрял слишком высоко. Брикабрей стал думать, как ему до посоха добраться, и понял, что следует быть осторожным. «Мало ли какое там волшебство сидит», – так он подумал. И решил разбудить Такуана. «Пусть он посох достанет, – решил Брикабрей. – Если там какая ловушка, то уж лучше пусть оборотень в неё попадёт. Посмотрим, сколько в нём самом волшебной силы!»

И, позабыв о погоне за лисёнком, Брикабрей поспешил к Такуану. Что было дальше, мы уже знаем. Колдун привёл сонного Такуана к вязу и показал ему на посох.

Такуан без лишних раздумий полез на вяз, ловко хватаясь пальцами за шершавую кору. Спустя мгновение он уже забрался на толстую ветку, с которой можно было дотянуться до посоха. Такуан почти уже схватил золотой посох за ближний его конец, но тут подумал: «Как бы не попасть в тот же самый просак, что давеча с волшебной колбой».

Ухватившись за эту мысль, Такуан спрыгнул обратно на землю и поспешил к своей дорожной сумке, внутри которой был такой беспорядок, словно кто-то недавно залез туда и основательно всё перемешал. Но ничего не пропало: все колбы были на месте, как и золотой обод с ожерельем. Обод как раз и был нужен Такуану.

Он вытащил обод из мешка и аккуратно надел себе на голову. Обод приятно защекотал ему виски. «Ну, теперь-то я в безопасности!» – обрадовался этой щекотке Такуан и вернулся на дерево. Парой мгновений позже он уже стоял рядом с Брикабреем под вязом, сжимая в руках посох, покрытый золотой резьбой. Посох был такой тёплый, будто он целый год пролежал в пустыне Аугаитану.

Брикабрей, увидев посох вблизи, побледнел. Он понял, что перед ним боевой посох самого Яньвана Умма-ё. «Посоха этого сам Тёмный Владыка боится!» – подумал Брикабрей. Колдун почуял, что посох наполнен волшебством, и решил, что в нём хранится частица Яньвана.

На самом же деле в посохе были заключены небесная куница Та Гуан и бесёнок Хомацуби, что приходился внуком огненного Кагуцути. Яньван Умма-ё запер их обоих в посох, когда пытался усмирить переполох, возникший на Небесах. Но Брикабрей об этом не знал.

Поэтому колдуну в голову пришла идея, достойная самого Тёмного Владыки. «Если удастся мне частицу Яньвана из посоха вызвать, туго придётся оборотню-прорицателю! И пока он тут занят будет, я все колбы у него выкраду. И всё, что там ещё в мешке у него. Какая отличная идея! Вот не зря же меня Тёмный Владыка в Итаюинду послал, такого умного и хитрого!»

И Брикабрей тихонько произнёс заклинание, которое как-то подсмотрел в одной старой книге. Заклинание это применялось для того, чтобы отворять плотно притёртые крышки у банок с соленьями, а также для выпуска волшебного пара.

Яньван Умма-ё, когда запирал куницу с бесёнком в посох, не намеревался держать их там сколько-то долгое время, потому кухонного заклинания Брикабрея оказалось достаточно, чтобы посох разомкнулся. Бесёнок и куница вылетели наружу облаком волшебного дыма, который окутал Такуана с ног до головы.

Такуан от неожиданности распахнул рот, и волшебный дым пронизал его от верхнего нёба до самой глубокой кишки. Бесёнка Хомацуби тут же вышвырнуло наружу, и он растворился в воздухе вместе с дымом – золотой обод не дал ему завладеть Такуаном.

А про истинную природу куницы волшебный обод ничего не знал. Поэтому небесная куница осталась у Такуана внутри. Воспользовавшись его замешательством, она хорошенько устроилась в сарайчике для небожителей, что Такуан выстроил в своей голове, ещё будучи послушником монастыря на Белой горе. Ведь куница, в конце концов, сама успела стать небожителем, пусть и на весьма недолгое время.

Если бы Хацукои пробыл в монастыре всё положенное для послушничества время, он бы в два счёта выгнал куницу из головы вслед за бесёнком. Но Хацукои теперь звал себя Такуаном, а Такуан все монастырские заветы давно позабыл. Даже имя он себе выбрал такое, что куница почувствовала себя у него в голове как дома.

– Ура-ура! – обрадовалась она. – Я теперь на свободе!

Она полностью овладела Такуаном и, выпустив из рук посох, принялась скакать в его теле вокруг вяза, ни на что не обращая внимания.

Колдун Брикабрей понял, что хитрый план удался – пусть и не совсем так, как он рассчитывал, – и поспешил к дорожной сумке Такуана. Колдун перекинул сумку через плечо и, не потрудившись даже оглянуться, бросился бежать.

Сам же Такуан теперь на человека почти не походил. Он весь покрылся золотисто-рыжей шерстью, а из штанов, проделав дырку, вырвался покрытый такой же шерстью хвост. Однако на то, чтобы хвост стал по-настоящему куньим, волшебных сил у небесной куницы не хватило. Поэтому Такуан стал больше похож на горную обезьяну, которые водились на высоких, покрытых цветами горах Итаюинду.

Лисёнок по имени Дзин, усевшись у самых корней высокого вяза, с любопытством наблюдал за тем, что вытворяла поселившаяся в Такуане куница.

Набегавшись и напрыгавшись вдоволь, небесная куница уселась на траву и задумалась. «Солнце поймать у меня не вышло, – вспомнила она давнюю причину своего появления на Небесах. – И вообще, как-то неудобно вышло с колбами этими. Чем бы теперь мне заняться?» Возвращаться к родичам в Ауяску ей не хотелось – жизнь в Итаюинду приглянулась кунице куда больше.

Тут в голову кунице пришла мысль, прежде принадлежавшая Такуану. В конце концов, куница сидела у него в голове! И хотя управлять собой Такуан больше не мог, сам он из собственной головы никуда не делся. Такуан поделился с куницей такой мыслью: «У меня ведь колб волшебных целый мешок! Может, там и солнце твоё найдётся».

Куница от радости подпрыгнула так высоко, что ударилась о ветку вяза головой. Сама того не ожидая, она схватилась за ветку хвостом и повисла на ней, раскачиваясь из стороны в сторону. «Совсем как обезьяна!» – подумала куница. Новое умение ей понравилось, и она поскакала по веткам в сторону места, где Такуан чуть раньше спал.

Уже начинало светать, но даже в утреннем свете кунице не удалось обнаружить дорожный мешок с колбами.

«Украл его колдун!» – догадался Такуан. «Колдун?» – удивилась куница, которая Брикабрея заметить не успела – так быстро он скрылся из виду. «Брика-Брика-Брей, толстый такой», – пояснил Такуан и поделился с куницей своими воспоминаниями. «Вот негодяй! Куда он сбежал?»

Такуан принялся размышлять. «Вряд ли колдун в Мандалай двинул. Он ведь от меня теперь убегает. У кого защиты искать будет? – Тут он вспомнил монаха-комусо, который расправился на мельнице с оборотнем-волком. – Теперь монах меня точно за беса-оборотня примет», – подумал Такуан, разглядывая поросшие шерстью руки.

«Я не бес никакой! А небожитель! – горделиво ответила на эти мысли куница. – Монах твой в два счёта это поймёт и колдуна мне выдаст».

С этим планом на уме куница отряхнулась и поспешила туда, откуда Такуан с Брикабреем совсем недавно убежали.

На краю деревни, где размещался постоялый двор, куница притормозила. Она спряталась в густой кустарник и там дождалась, покуда солнце не ушло за горизонт. Никем не замеченная в наступившей темноте, куница забралась на крышу ближайшего дома и, ловко перепрыгивая с дома на дом, поскакала к постоялому двору. Оказавшись на его крыше, она пролезла в чердачное окно и прислушалась, о чём шёл разговор в большой обеденной зале.

Хозяин постоялого двора рассказывал очередным своим гостям о недавних событиях на мельнице:

– И тогда появился странствующий монах-комусо, – добрался он до интересного кунице места. – Он и оборотня убил, и колдуна прогнал. Того колдуна, который на деревню нашу наложил проклятье это оборотнево. Переночевал монах с нами и ушёл с обозом в Сурин.

«В Сурин!» – хором подумали Такуан с куницей. Такуан этой новости вовсе был не рад, потому как помнил, кто ждёт его в столице княжества Четырёх Рек. Куницу же, напротив, охватило радостное волнение. Ей стало ясно, где искать беглого колдуна с полной колб сумкой. «Надо обоз догнать, прежде чем он до Сурина доберётся», – согласились Такуан с куницей.

И куница в облике Такуана помчалась в погоню за ушедшим в Сурин обозом. Она побежала вдоль торгового тракта, но на саму дорогу выходить не стала, держась подлеска и густых кустов, которые росли вокруг. Бежала куница быстрей неторопливых лошадей, поэтому не прошло и пары дней, как она перехватила обоз на одном из постоялых дворов.

Только она прокралась по крышам домов к трактиру, чтобы там отыскать толстого колдуна, как один из кухонных прислужников заметил странный хвостатый контур, отливавший тёмным золотом в заходящем солнце.

– Оборотень! Оборотень! – истошно завопил он.

Надо сказать, что колдуна Брикабрея в трактире не было вовсе. О том, куда он направился, читайте в следующей главе.

Монаха этого звали Дзаэмон Соги. Он был родом из тех же краёв, что и Такуан, и послушничество своё провёл в монастыре Белой Горы. Их пути с Такуаном уже однажды пересеклись: в тот самый день, когда Такуан покинул Белую гору, Дзаэмон возвращался из своего паломничества.

Судьба так распорядилась, что Дзаэмон и сам на Белой горе не стал задерживаться. Он покинул монастырь вслед за Такуаном и с тех пор странствовал по всему Итаюинду в сопровождении своих волков: одного белого, как зимний туман, а второго серого, как придорожная грязь. С помощью своей флейты сякухати с длинным стальным клином Дзаэмон побеждал демонов, что встречались ему на пути. Он разыскивал бесов-оборотней на просторах княжеств Четырёх Рек и Заречья и, волею богов удачи, появился на мельнице в тот самый момент, когда огромный волк-оборотень уже почти растерзал колдуна Брикабрея.

Дзаэмон без труда расправился с оборотнем и хотел было потолковать с колдуном, которого посчитал виновником. Но колдуну удалось этого разговора избежать. Он укрылся за срубом колодца и той же ночью сбежал, прихватив с собой Такуана. А Дзаэмон присоединился к торговому обозу, владелец которого был счастлив получить такого сопровождающего.

Обоз продолжил свой путь в Сурин и к вечеру остановился на другом постоялом дворе. Владелец со своими работниками разгрузили уставших лошадей и отправились в трактир ужинать. Дзаэмона торговец любезно пригласил составить им компанию. Монах молча кивнул. С момента, как торговец встретил Дзаэмона, тот не произнёс и слова. Порой губы его шевелились, но ни звука из них не вылетало. Торговец решил, что монах нем.

Владелец торгового обоза со своей семьёй и работниками расположились в трактире и заказали себе на ужин жареных цыплят, овощное рагу и несколько кувшинов кислого деревенского пива. Монаху же принесли тарелку овощей, приготовленных на пару. Он сотворил молитву богам удачи и принялся за еду.

А торговец разговорился с трактирщиком:

– Неспокойно у вас в округе, – сказал он. – Недавно разбойники на обоз напали. А потом того страшнее – оборотень! На барсука похож или даже на волка, – кивнул торговец на лежавших в ногах Дзаэмона волков. – Только огромный, выше человеческого роста.

– Видать, вы прогневали богов удачи, – отвечал ему трактирщик. – В нашей деревне и слыхом не слыхивали ни об оборотнях, ни о разбойниках.

Сидевшие за соседними столами путники услышали, что речь зашла о бесах-оборотнях, и тотчас же обступили торговца, принявшись забрасывать его вопросами:

– Правда ли, что у бесов по восемь рук? А были рога у вашего оборотня? Как вам удалось его победить? Не осталось ли у вас какого-нибудь сувенира на память?

Торговец уже и сам был не рад, что начал этот разговор. Дзаэмон же преспокойно ел предложенные ему овощи и скромно улыбался.

В самый разгар беседы в трактир вошёл Сонциан. Он сразу приметил своего собрата и подошёл к столу с поклоном:

– Приветствую тебя, почтенный. Благодарю богиню Запада, волей которой наши пути пересеклись. Из какого ты монастыря?

Губы Дзаэмона зашевелились, но Сонциан ничего не услышал. Он понял, что монах-комусо дал обет молчания. Тут он заметил и волков, что лежали под столом. Всё ему стало ясно.

– Никак с Белой горы ты, почтенный. Позволь трапезу с тобой разделить?

Дзаэмон кивнул. Общество просвещённого монаха показалось ему приятным. Он только сейчас понял, как соскучился по монашескому братству. Монастырь Белой Горы он покинул с тяжёлым сердцем, так и не приняв обет камунуси, хранителя Небожителей. И с тех пор ни в один из монастырей не заходил, да и братьев-монахов на дороге ему не попадалось. Поэтому сейчас он радушно указал Сонциану на скамью по другую сторону стола.

Сонциан уселся и, приманив трактирщика, заказал ещё одну плошку овощей. Монахи ужинали, в полном молчании наслаждаясь каждым съеденным кусочком. Дзаэмону говорить мешал обет, а Сонциан молчал из братской вежливости.

Владелец торгового обоза тем временем покончил с рассказом о волке-оборотне и перешёл к событиям, тому предшествовавшим. Он рассказал, что в обозе с ними путешествовал невзрачный колдун, который, по единогласному мнению всех присутствовавших, и вызвал этого оборотня.

– Но и колдун оказался нам полезен, – сказал торговец. – Когда разбойники напали на нас, он прорицателя заколдовал. Превратил в оборотня. Ох ты! – осенило вдруг его. – Так это ж оборотень и был. Притворился прорицателем. То-то он подозрительным показался мне!

Сонциан послушал рассказ торговца и подумал так: «Может, они и грабителя моего повстречали. От брата-монаха мне ничего не добиться, так хоть торговца расспрошу». С этими мыслями он подошёл к столу, где сидел владелец торгового обоза, и, поклонившись, промолвил такие слова:

– Разреши вопрос задать, уважаемый.

Владелец обоза кивнул.

– Не встречался ли вам в дороге беглый монах-послушник? Он в монастыре святые реликвии выкрал, а у меня – робу золотую и обод.

И Сонциан описал Такуана, каким он запомнил его со слов настоятеля. И добавил, что разыскивают его и в княжестве Четырёх Рек.

– Не встречалось нам послушников, – ответствовал владелец обоза.

Тут его осенило второй раз за вечер, что было вдвое чаще, чем за всю истекшую жизнь. Но поделиться своим озарением он не успел, потому что снаружи раздались истошные крики.

– Оборотень! Оборотень!

Это был кухонный прислужник, который заметил хвостатый облик куницы-Такуана на крыше трактира.

Волки Дзаэмона как по команде вскочили и подняли дыбом шерсть. Сам Дзаэмон спокойно развязал свой мешок и вытащил завёрнутую в тряпицу флейту. Бережно, словно нежный цветок, он поднял флейту и погладил её блестящий острозаточенный клин.

Ровной поступью Дзаэмон вышел из трактира на улицу. Волки неслышно скользили за ним. Весь остальной люд хлынул следом, намереваясь поглазеть на схватку. Наслушавшись рассказов торговца, никто оборотня не убоялся.

Сонциан остался в полном одиночестве. Он уселся обратно на скамью и принялся молиться богине Запада.

Услышав крики, доносившиеся снизу, куница с Такуаном поняли, что их заметили. Такуан хотел было убежать и спрятаться, но куница была иного мнения, а тело Такуана подчинялось теперь её воле.

Куницу раздосадовало, что все приняли её за оборотня. Она повернулась к собиравшейся внизу толпе и громко заявила:

– Никакой я не оборотень! Я – небесная куница Та Гуан! И вожу знакомство с прекрасноликой богиней Запада и даже самого Владыку Донной Страны Яньвана Умма-ё знаю!

При каких обстоятельствах она познакомилась с Яньванем, куница упоминать не стала.

В светящемся проёме двери, что вела из обеденной залы на улицу, появились три фигуры. Две из них были звериными и покрытыми шерстью: серебристо-белой и грязно-серой. Третья же принадлежала человеку и держала в руках боевую флейту сякухати. Были это Дзаэмон и его волки.

Волки уставились на куницу. Серый волк ощерился и глухо зарычал.

– Ха-ха! – запрыгала куница по крыше. – Разве забраться вам на крышу? Не достанете вы меня!

«Осторожно! – попытался Такуан предупредить куницу. – Монах этот в один удар с оборотнем-барсуком разделался. Флейта у него с лезвием!» Но куница его не послушала. Она была уверена, что опасаться ей нечего.

– А ты, монах! – крикнула она вниз голосом Такуана. – Чего молчишь?

«Обет у него, – ответил Такуан за монаха. – Всё, что говорит он, только волки слышат. Ты лучше его не подзадоривай».

Дзаэмон тем временем стоял внизу и с любопытством разглядывал странную фигуру, что больше всего напоминала горную обезьяну. Обезьяна покрыта была короткой рыжей шерстью и одета в лёгкую куртку и штаны, из которых торчал переливающийся золотом хвост. На обычного беса-оборотня волшебная обезьяна не походила, хоть и вела себя похожим образом: стояла и бахвалилась, устраивая волкам всяческие рожи.

Кривляться и бахвалиться кунице быстро наскучило, она подцепила хвостом кусок черепицы и швырнула его в монаха.

«Какой у меня теперь хвост ловкий!» – обрадованно подумала она.

«Точно горная обезьяна», – подумал Дзаэмон, одним взмахом флейты размолотив черепицу в мелкие осколки.

Он решил проучить недооборотня. Легко, будто перед ним была деревенская завалинка, а не двухэтажный трактирный дом, Дзаэмон взлетел на крышу. Его плетёные сандалии скользнули по черепице и замерли на самом краю, зацепившись за водосток.

Дзаэмон перехватил флейту обеими руками и поднял над головой, готовый к атаке.

Куница в облике Такуана припала вперёд, опершись на руки, как на передние лапы. Хвост её изогнулся вопросительным знаком.

– Ну давай! Поймай меня, попробуй! – громко крикнула она.

Дзаэмон прыгнул вперёд, обрушивая флейту на спину кунице плоской стороной клина. Но куница оказалась проворней. Она отскочила в сторону и промчалась по коньку к высокой трубе, по которой из кухни отводился дым. Куница забралась на вершину трубы и застыла там в клубах дыма, становясь всё черней и черней. Не чернел только золотой обод. Волшебство, заключённое в нём, отталкивало копоть.

Дзаэмон снова бросился в атаку. Осколки черепицы полетели из-под его сандалий. Он развернулся на бегу и, не выпуская флейты, ударил ногой по трубе.

Труба загудела и задрожала у самого основания. Дрожь поднялась по трубе вверх и хорошенько встряхнула куницу, которая не удержала равновесия и полетела вниз, прямо на Дзаэмона.

Прежде чем Дзаэмон успел что-либо предпринять, куница приземлилась ему на плечо и скакнула в сторону. Она цепко ухватилась своим хвостом за железный штырь громоотвода и, раскрутив себя как пращой, метнулась на другой конец крыши – туда, где вверх торчала ещё одна широченная и покрытая копотью труба. Труба эта была частью камина, которым в зимнее время согревали обеденную залу.

Ошарашенный куницей Дзаэмон замахал руками, пытаясь удержаться на коньке крыши. Но удар куницы был такой силы, что ноги Дзаэмона скользнули в сторону, и он снова поехал по скату вниз. В этот раз он не удержался и полетел вниз, но в последний момент ухватился за водосток рукой.

Когда Дзаэмон забросил себя обратно на крышу, куница уже плясала на каминной трубе.

– Не догонишь, не поймаешь! – похвалялась она.

Дзаэмон размахнулся и метнул в куницу свою флейту сякухати. Флейта трижды провернулась в воздухе и тупым концом ударила кунице прямо в лоб. К такому повороту дел куница готова не была. Перекувыркнувшись от сильного удара, она рухнула прямо в каминную трубу.

Куница пролетела вниз, ударяясь о покрытые копотью стенки трубы, и с глухим стуком приземлилась на груду давно потухших углей. Угли с треском поломались, и копоть пополам с пеплом разлетелась клубами во все стороны.

В обеденной зале никого не было, ведь все посетители давно уже выбежали на улицу поглазеть на поединок монаха с оборотнем. Один только Сонциан недвижимо сидел на скамье, сотворяя молитвы богине Запада.

«Защити меня от злых сил, великая Сиваньму, – молился он. – Пусть твоё благословение поможет монаху-комусо одолеть оборотня, каким бы страшным он ни был».

В этот самый момент через каминную трубу и влетела куница.

Когда дым рассеялся, перепуганный Сонциан увидел чёрного как ночь демона, грозно размахивающего хвостом. Демон тёр себе морду и чихал. Наконец, он убрал руки от глаз, которые тотчас же хищно уставились на Сонциана.

«Конец мне пришёл!» – успел подумать Сонциан, но тут с улицы в обеденную залу ворвались волки и бросились на хвостатого демона. Тот принялся прыгать по столам, словно горная обезьяна, но в конце концов уступил волкам в схватке.

Те придавили его к земле, и каждый наступил демону на плечо.

В проёме появился Дзаэмон с флейтой в руке.

Увидев монаха-комусо невредимым, Сонциан успокоился и тогда только заметил, что на голове у демона блестел золотой обод.

«Прекрасноликая богиня Запада! – возрадовался Сонциан. – Снова ты явилась ко мне на помощь! Ведь на демоне твой золотой обод. Сейчас я его усмирю!»

И Сонциан принялся читать заветную камишутту, которой обучила его богиня Запада. Стоило словам камишутты достигнуть золотого обода, как тот принялся гнать куницу из Такуана прочь.

Куница же изо всех сил уцепилась за всё, чем Такуан на неё походил. Пригодилось ей тут, что с детства, ещё прозываясь Хацукои, Такуан мечтал стать таким же прытким и ловким, как сама небесная куница Та Гуан. Пригодилось и то, что Такуаном мальчика прозвали в монастыре как раз за проделки, что подошли бы и самой кунице. Словом, никак у обода не выходило прогнать из головы небесную куницу.

Но зато сам Такуан почувствовал, что хватка куницы ослабла. Он изо всех сил закричал:

– Помогите мне, почтенные монахи! Сидит во мне куница Та Гуан, и всё это её проделки!

– Правда? – с недоверием сказал Сонциан. – А кто у меня обод украл? Тоже куница?

– Да! Куница! – попытался выкрутиться Такуан, но сказанная им ложь вдруг придала кунице сил. Она вонзила свои когти в мысли Такуана.

– Нет! Нет! Это я! – заорал Такуан благим голосом. – Я украл обод, и робу твою тоже!

– И ожерелье из монастыря?

– И ожерелье!

– Где оно? – спросил Сонциан, исполнившись нужной строгости. – Верни ожерелье, и тогда прогоню куницу из твоей головы.

– Нет у меня ожерелья, нет!

– Врёшь ведь!

– Правду говорю! – чуть не плакал Такуан.

– Где же оно тогда?

– Украл его у меня колдун! Брика-Брика-Брей! Толстый такой коротышка!

– Вор у вора украл, – назидательно сказал Сонциан.

– Перехитрил меня колдовством и выпустил куницу эту негодную. Из посоха!

– Какого такого посоха? – продолжал выспрашивать Сонциан, которому стало интересно, какой же в этот раз обман ему предстоит услышать.

– Золотого! – крикнул Такуан и взмолился снова: – Помогите же мне! Я всё вам верну! Найду колдуна этого и верну ожерелье!

– Ну, хорошо, – сказал Сонциан. – Поклянись тем, что тебе дороже всего.

– Матушкой своей и сестрицей клянусь! – вспомнил Такуан о своей семье.

Удовлетворённый, Сонциан взялся повторять охранную камишутту снова. Обод сжимался всё сильнее и сильнее вокруг небесной куницы, покуда наконец та не выдержала.

Но так хорошо куница оказалась с Такуаном связана, что даже у волшебного обода не получилось выгнать её прочь. Небесная куница Та Гуан попросту затаилась в мыслях Такуана, вернув ему тело в единоличное владение.

– Ура! – обрадовался Такуан и задрыгал ногами.

Руками пошевелить у него не вышло, поскольку волки по-прежнему крепко прижимали его к полу.

– Отпусти меня, уважаемый, – попросил Такуан теперь у монаха-комусо. – Мы ведь с тобой из одного монастыря оба, с Белой горы.

Дзаэмон посмотрел на Сонциана с вопросом: «Что делать с ним? Отпускать?» Сонциан кивнул, и волки отошли в сторону, освободив Такуана.

Тот вскочил на ноги и от радости взмахнул хвостом.

Только в этот момент Такуан понял, что хвост его никуда не делся, как никуда не пропала и золотистая шерсть. Всё это осталось у него в наследство от небесной куницы.

«Ну и ладно! Хвост – полезная штука! – так подумал Такуан. – А теперь пора отсюда выбираться!» Оставаться с монахом и тем более помогать ему он не собирался. «Глупый монах! – усмехнулся про себя Такуан. – Поверил мне!»

И Такуан прыгнул поближе к покрытому копотью камину, намереваясь выскочить через него на крышу.

Сонциан вновь принялся читать камишутту, и золотой обод сдавил Такуану голову.

– Отпусти меня, монах! – вскричал Такуан.

– А кто мне обещал помочь? – спросил его Сонциан.

Он покачал головой.

– Хорошо! Хорошо! Только обод разожми! – взмолился Такуан, падая на колени от боли.

Сонциан оборвал камишутту на полуслове, и обод ослабил хватку. Такуан остался на полу. Бежать во второй раз он больше не пробовал.

В обеденную залу стали возвращаться постояльцы, и первый же из них при виде Такуана крикнул:

– Вот он, оборотень! Бей его, монах!

Дзаэмон спокойно прошёл к своему столу, обтёр флейту о рукав своей робы и убрал в мешок.

– Успокойся, уважаемый, – спокойно ответил кричавшему Сонциан. – Никакой это не оборотень, а мой слуга и ученик. Вреда он тебе не причинит.

– Пусть тогда он порядок наведёт, – сказал трактирщик, оглядывая покрытые пеплом и копотью столы.

– Вот ещё, – ответил Такуан, которому вовсе не хотелось возиться с тряпками.

Сонциан же ничего не сказал, а принялся про себя читать камишутту. Такуан тотчас поменял своё мнение.

– Хорошо! Хорошо! Приберу тут сейчас. Где у вас тряпки?

И Такуан, похожий теперь на горную обезьяну, побрёл на кухню за тряпками и половым ведром.

О том, что произошло с монахами и хвостатым Такуаном дальше, читайте в следующей главе.

– Как тебя звать? – спросил у Такуана монах, когда на следующий день они вышли на дорогу.

– Такуан, – ответил тот и недовольно добавил: – В честь куницы Та Гуан, щука её побери.

– «Та» означает «царь», – промолвил монах. – А на царя ты вовсе не похож. Как твоих родичей прозывают?

– Цунь.

– Нарекаю тебя Цунь Гуан тогда, – промолвил монах. – Покуда ты у меня в услужении, так и буду тебя звать.

Цунь Гуан хотел было затеять спор, но лоб, покрасневший под заколдованным ободом, подсказал ему в этот раз промолчать. Промолчал и второй монах, что шёл рядом. Лицо этого монаха скрывала залатанная тростниковая шляпа, а рядом трусили два волка.

– Куда пойдём? – спросил монахов Цунь Гуан. – Не в Сурин только.

– Обойдём деревни в округе. Может, видели где этого колдуна, – рассудил Сонциан.

«О, Сиваньму, всеокая богиня Запада! – мысленно сотворил он молитву. – Пошли нам удачу! Пусть колдун сам к нам в руки придёт. Ну или хотя бы на след его наведи».

Монах не знал, что богиня Запада сейчас была занята совсем другими делами. Да и удачу просить следовало не у неё, а у семи богов, которые удачей заправляли. Поэтому ни в ближайшей деревне, ни в следующей за ней ничего про колдуна не знали.

Но затем удача всё же улыбнулась Сонциану. Не зря ведь говорят, что удача клюёт на молитву, как рыба на сухую лепёшку, – только если загодя мотылём прикормить. Так и в этот раз получилось: в третьей по счёту деревне Сонциан встретил своего старого знакомого – странствующего воина Ван Чжу Люцзы.

Тот сидел на рыночной площади с двумя огромными арбузами в ногах. Третий арбуз был расколот надвое, и Люцзы с громким хрустом вгрызался в сочную мякоть.

– Люцзы! – обрадованно воскликнул Сонциан.

– Монах, неужто ты это! – ответил ему Ван Чжу Люцзы, выплевав горсть арбузных косточек. – Ты же в Сурин пошёл? И что это за обезьяна с тобой?

– На себя посмотри, боров! – огрызнулся Цунь Гуан.

– Ах ты, наглец! – вскричал Люцзы и вскочил на ноги, побросав разложенные на коленях дольки арбуза.

Он ухватился за свою булаву каумодаки и обрушил её на Цунь Гуана. Точнее, на то место, где тот мгновение назад был.

Сам же Цунь Гуан отпрыгнул в сторону и с обезьяньей ловкостью вскарабкался на ближайшее дерево, которое оказалось яблоней. Он сорвал с ветки два спелых яблока и, хорошенько размахнувшись, метнул их в Чжу Люцзы.

Первое яблоко ударило Люцзы в плечо, а второе прилетело прямо в похожий на пятак нос. Ярость вскипела в голове странствующего воина, и глаза его налились кровью. Из ушей повалил зелёный дым. Сидевший внутри злобный бес полез наружу.

– Стойте! – крикнул Сонциан, но никто его не послушал.

Почуявшие злобного беса волки бросились на Чжу Люцзы. Тот отмахнулся булавой и зацепил белого волка так, что того вверх тормашками выбросило за высокий забор соседнего дома. Серый же волк увернулся от удара и ухватил Чжу Люцзы за правую ногу.

Люцзы не обратил на волка и толики внимания, как будто какой-то комар его укусил и только. Он выпустил булаву каумодаки из рук и подскочил к яблоне. Ухватив её своими мощными руками, Люцзы выдернул дерево из земли.

Цунь Гуан спрыгнул с дерева на забор и закачался там, удерживая равновесие хвостом.

Чжу Люцзы размахнулся вырванным деревом, которое тотчас выстрелило яблоками во все стороны, и вдарил по забору так, что тот повалился плашмя. Но Цунь Гуан снова успел увернуться. Он запрыгнул на телегу с глиняными горшками, что стояла поодаль.

Монах-комусо по имени Дзаэмон всё это время стоял без движения и наблюдал за боем. Его второй волк появился из-за упавшего забора и, увернувшись от следующего взмаха яблоней, вцепился Чжу Люцзы туда, где у поросят размещается хвост. Люцзы взревел и хлестнул себя по спине деревом, словно это был банный веник. Листья полетели во все стороны, но ни один из волков не разжал зубы.

Наконец и Дзаэмон вступил в схватку. Он выхватил из дорожного мешка свёрток с флейтой и, прочертив им в воздухе короткую дугу, ткнул Чжу Люцзы прямо в солнечное сплетение. Не останавливаясь ни на мгновение, Дзаэмон нанёс странствующему воину ещё четыре укола, всякий раз попадая в специальные точки на теле, известные только лекарям и мастерам воинских искусств.

Чжу Люцзы почувствовал, что и руки и ноги перестали его слушаться. Яблоня вывалилась у него из рук, а колени сами собой подогнулись. Люцзы с грохотом рухнул на землю прямо у ног Сонциана, подняв перемешанное с бесовским дымом облако пыли.

Сонциан присел и положил руку Люцзы на лоб. Он принялся читать восьмую камишутту, которая не раз уже его выручала. Бушующий в Люцзы злобный бес закорчился и нехотя попятился, прячась вглубь огромного живота Чжу Люцзы. А Цунь Гуан, сидевший на телеге, схватился руками за голову и кубарем покатился вниз.

– Прекрати! – закричал он монаху. – Он первый начал! Ну перестань!

Но Сонциан продолжил читать камишутту и повторял её до тех пор, пока зелёный дым вокруг Чжу Люцзы не рассеялся, а кровь не отхлынула от глаз странствующего воина.

– Ох, что же это нашло на меня, – виновато пробормотал Люцзы, оглядываясь на причинённый разгром. – Бесы попутали!

– Да у тебя, почтенный, и безо всяких бесов нрав горячее кузнечной печи, – ответствовал ему Сонциан. – Легко тебя раззадорить!

– Не люблю я, когда мой внешний вид поминают, – с виноватой сердитостью сказал Чжу Люцзы.

– Так и ты сам не обзывайся! – ответил ему Цунь Гуан, который всё ещё тёр виски. Всю минувшую ночь он пытался избавиться от золотого обода, но ничего у него так и не вышло.

– Кто же ты тогда? – спросил Цунь Гуана Люцзы.

– Это мой ученик, – ответил Сонциан, не желая вдаваться в подробности. – Цунь Гуаном его зовут.

– Я же известен как Ван Чжу Люцзы, странствующий воин и демоноборец, – назвал себя Люцзы. И повернулся к Дзаэмону: – А ты чего молчишь? Собаки у тебя будь здоров!

Монах-комусо только склонил голову. Волки смиренно лежали у него в ногах.

– Не ответит он тебе, Люцзы, – сказал Сонциан.

– Немой, что ли?

– Обет молчания. Всё, что скажет, услышат волки только.

– Вот как… – промолвил Чжу Люцзы.

Помолчав для приличия, он сказал:

– Беда со мной, монах! Поселились во мне бесы, и теперь стоит мне осерчать, никак остановиться не могу.

– Да уж видно! – съязвил Цунь Гуан, который тем временем подбирал раскатившиеся вокруг яблоки.

– Тихо ты! – одёрнул его Сонциан. – Есть у меня камишутта охранная, которую мне сама богиня Запада присоветовала. Будешь её читать, бесы твои уснут и спрячутся. Научить?

Таланта к заучиванию стихов у Люцзы не было, поэтому он вместо ответа припомнил кое-что другое:

– Монах! Я ведь нашёл вора твоего! Который ожерелье украл!

Сонциан с Цунь Гуаном переглянулись.

– Колдуна? – спросили они хором.

– Его самого! Бри-бра-брея.

– Брика-Брика-Брея, – поправил его Цунь Гуан.

– Точно!

– Где? – спросил Сонциан.

Чжу Люцзы замялся.

– Сбежал он от меня, – сказал он, потупившись.

Он поднял взгляд на Сонциана и вдруг, уставившись ему за спину, заорал:

– Вот же он! Держи его!

Все разом посмотрели туда, куда теперь указывала могучая рука Люцзы.

На окраине деревни, только что выступив из густых кустов смородины, стоял не кто иной, как Брикабрей собственной персоной.

«Спасибо тебе, всевидящая богиня Запада! – сотворил благодарность Сиваньму монах. – Привела ты колдуна прямо нам в руки». Но заслуга в этом была вовсе не богини Запада, а лисёнка по имени Дзин.

Это он заманил колдуна в смородиновые кусты, что во множестве росли вокруг деревни. Он же и вывел его прямо на собравшихся вокруг Чжу Люцзы охотников. Вот как это произошло.

С той самой поры, как овладевшая Такуаном куница бросила золотой посох и побежала разыскивать волшебные колбы, лисёнок по имени Дзин лежал в кустах подле высокого вяза и выжидал.

Стоило только кунице скрыться из виду, как лисёнок ухватил посох за один конец и уволок его глубоко в кусты, где хорошенько присыпал опавшей листвой. Найти посох по случайности теперь было никак невозможно. Оглядев свою работу, лисёнок остался доволен и улёгся рядом, положив острую мордочку на передние лапы.

Пока Брикабрей путешествовал в Мандалай и обратно, а Такуан, сменивший теперь имя на Цунь Гуана, искал его совсем в другой стороне, лисёнок и с места не сдвинулся. Он ждал того, что непременно должно было произойти.

И вот наконец ветки кустов на противоположной стороне поляны зашуршали и раздвинулись. Из кустов вышел, отряхивая поломанные ветки, низенький толстый колдун, звали которого Брикабрей.

В заплечном мешке у него лежали хорошо известные нам волшебные колбы, изумрудное ожерелье и чёрная как смоль жемчужина. А на уме у него была такая мысль: «Здесь где-то куница посох обронила. Тут он и остался, значит! Сейчас найду его, и будет у меня всё, что Тёмному Владыке надобно. Вот так я и заслужу его благодарность! Я! А не какой-то Люпин чванливый».

Брикабрей осмотрелся. «Вот вяз этот, – сказал он сам себе. – Значит, и посох рядом где-то быть должен». Он стал ходить по поляне кругами, нагибаясь и заглядывая под ветки окружавших поляну кустов.

Из-под одной такой ветки колдуну в ответ на пристальный взгляд мелькнули бусины глаз.

«Лисёнок! – вспомнил Брикабрей о том, как он в первый раз обнаружил посох. – Есть у него на волшебные вещицы нюх. Изловлю его и снова посох найду».

И колдун бросился в кусты, намереваясь поймать сидевшего там лисёнка. Но лисёнок не стал дожидаться, покуда коротенькие ручки Брикабрея ухватят его за хвост. Он выскочил на поляну и припал на передние лапы, виляя хвостом.

– Дразнишься! – воскликнул Брикабрей и вновь прыгнул на лисёнка.

Но куда было тягаться толстому колдуну с маленьким ловким лисёнком. Тот легко увернулся и шмыгнул в кусты.

– Не уйдёшь! – крикнул вслед ему Брикабрей и поспешил в погоню.

Хотя лисёнок и был вёртким и быстрым, ему никак было от колдуна не отделаться. Быть может, причиной тому была страсть погони, захватившая колдуна, а может быть, лисёнку и вовсе не хотелось насовсем убегать. Дзин за прошедшие дни вдоволь насиделся в кустах и теперь был рад поразмяться. К тому же наблюдать за тем, как снова и снова колдун беспомощно растягивался в траве, лисёнку весьма нравилось.

День уже повернул к вечеру, а Брикабрей всё гонялся за проворным лисёнком. Погоня вывела его из леса и привела к зарослям смородины, за которыми стояли деревенские дома. И вот, в очередной раз прыгнув на лисёнка, Брикабрей схватил руками только воздух и, прокатившись по опавшей листве, выехал из кустов на обочину дороги.

Дорога эта вела прямо на рыночную площадь, где колдун тут же заметил всех, кого ему хотелось видеть меньше всего: огромного странствующего воина Ван Чжу Люцзы, бродячего прорицателя, похожего теперь на горную обезьяну, и монаха-комусо, в ногах которого сидела пара волков. Рядом с ними стоял ещё один, незнакомый Брикабрею монах.

В тот же самый момент, когда колдун увидел Чжу Люцзы, и сам странствующий воин углядел Брикабрея.

– Держи его! – заорал Люцзы.

Его спутники тотчас обернулись и замерли от удивления.

Брикабрей опомнился первым. Он развернулся и бросился обратно в кусты смородины. Но споткнулся о лисёнка, который оказался у него прямо в ногах, и растянулся на земле. Впрочем, это его задержало только малую толику. В мгновение ока он уже бежал прочь по дороге.

Люцзы и Цунь Гуан бросились следом, оставив монахов позади. Они быстро настигали колдуна, который семенил своими короткими тонкими ножками.

Брикабрей понял, что убежать у него не выйдет, и, зажмурив свой страх, повернулся навстречу опасности. Он сунул руку в дорожную суму и вытащил оттуда три волшебные колбы.

Чжу Люцзы увидел знакомые колбы и вскричал:

– Сейчас он бесов выпустит!

Цунь Гуану и вовсе объяснения были не нужны. Он и сам прекрасно помнил, чем разбитые колбы закончились для разбойников. Он притормозил, на бегу соображая, что же делать.

Чжу Люцзы было уже не остановить. На полном ходу он врезался в колдуна и сбил того с ног. Брикабрей и странствующий воин покатились по дороге, поднимая облако пыли.

Волшебные колбы вылетели у колдуна из рук и, описав ровный полукруг, влетели в распахнутое окно коровника. Струи зелёного дыма брызнули изо всех щелей. В коровнике зашумело, и стены его затряслись крупной дрожью.

Бесы-оборотни вылетели из разбившихся колб и вселились в первого, кто попался им на пути – в дородного крестьянина, который сидел подле самой большой коровы с ведром в ногах. Крестьянин намеревался эту корову выдоить, но вместо этого упал на землю, раскинув руки. А бесы, получив в своё распоряжение его силу, принялись обращать стоящих рядом коров, которых было как раз три штуки, по числу бесов.

Ноги у коров раздались вширь, а копыта заострились. Они громко заревели и, стряхнув с себя путы, поднялись на задние ноги. Передние же ноги обратились в руки, вместо кистей которых по-прежнему оставались копыта.

Самая крупная корова ударила себя копытами в грудь и проревела:

– Ура! Свобода! Как же я в колбе засиделся!

Теперь в корове обитал оборотень, которого звали Львом. Шерсть на шее коровы выросла втрое и теперь напоминала львиную гриву. Оборотень-лев посмотрел на вымя, которое свисало посреди его живота, и попытался впихнуть его в себя.

Два других оборотня, которых звали Гиеной и Шакалом, засмеялись высокими голосами:

– На кого же ты стал похож, брат Лев!

– Заткнитесь вы! – гневно ответил им Лев.

«Побыстрей надо другое тело найти! – подумал он и посмотрел на раскинувшегося в ногах крестьянина. – Должны быть ещё люди в округе. Схватим их и получим нормальные тела».

Махнув остальным бесам рукой, лев-оборотень выскочил из коровника на свет. Оборотень-гиена и оборотень-шакал последовали за ним. Дважды приглашать их не нужно было – они и сами были бы рады новым телам.

Оказавшись на улице, оборотни столкнулись нос к носу со странствующим воином Чжу Люцзы, который держал за ногу низенького колдуна. Брикабрей болтался в воздухе словно мешок с морковью. Он голосил:

– Отпусти меня, боров треклятый!

Но в этот раз Люцзы устоял перед собственной гневливостью. Прочитанная монахом камишутта всё ещё звучала эхом в его похожей на колокол голове. Он собирался трясти колдуна до тех пор, пока из него не выпадет изумрудное ожерелье.

Сделать этого он не успел, потому что из коровника на него выскочили оборотни.

– Брат Кабан! – радостно воскликнул оборотень-лев, ошибочно приняв Люцзы за такого же оборотня, каков был он сам.

– Какой я тебе брат!

Тут уже Люцзы не выдержал. Он швырнул колдуна в сторону и, размахнувшись булавой каумодаки, которая была во второй его руке, приложил рогатого оборотня-льва прямо по рогам.

Тот опешил, пошатнулся и бросился на Чжу Люцзы, который поднял каумодаки для следующего удара. Дюжину раз противники сходились в поединке, но никто из них не мог другого пересилить.

Остальные оборотни хотели было помочь своему собрату, но тут в них полетели яблоки. Цунь Гуан закидывал ими оборотней, метко попадая то в глаз, то в нос. Оборотни завыли противными голосами и стали гоняться за Цунь Гуаном, который обезьяной скакал и по дороге, и по всему, что было рядом. Он кривлялся и строил рожи, чтобы раззадорить оборотней.

– Не поймаете меня, тупые коровы! – стал он дразниться. – Молоко только растрясёте.

От подобного обращения оборотни, которым коровий облик был не по нраву, совершенно ошалели. Гнев застлал им глаза, и ловить Цунь Гуана стало ещё сложнее.

Цунь Гуан же заметил, что Брикабрей, оставшийся без внимания, ползёт в кусты, держась обеими руками за дорожную сумку.

– Погоди ты! – крикнул он колдуну и прыгнул на него с крыши коровника, куда только что вскарабкался.

Колдун увернуться не успел и оказался у Цунь Гуана в руках. Тот схватил сумку хвостом и потянул на себя. Она разорвалась пополам, и колбы высыпались на дорогу. А ожерелье и жемчужина, которые были завёрнуты колдуном в отдельную тряпицу, зацепились в складках ткани и остались в той половине сумки, что досталась Цунь Гуану. Довольный добычей, он выпустил колдуна и перехватил сумку из хвоста в руки.

Развернув тряпицу, Цунь Гуан первым делом увидал ожерелье и закричал:

– Эй, монах! Ожерелье твоё у меня!

«Теперь-то монах меня отпустит», – радостно подумал он, совсем позабыв о схватке.

А колдун, воспользовавшись моментом, сгрёб рассыпанные колбы, сунул их за пазуху и бросился в кусты смородины. Лисёнок в этот раз не стал ему мешать, и Брикабрею удалось скрыться.

Оборотни же тем временем прыгнули на Чжу Люцзы втроём. Они так на него крепко наседали, что тому пришлось отступить.

– Помогай, монах! – завопил Люцзы, обращаясь к Дзаэмону.

Монах-комусо как раз подошёл к месту разгоревшейся схватки. Он дал сигнал волкам, которые бросились на помощь Чжу Люцзы. Втроём они стали теснить оборотней в сторону коровника.

– Не туда! – окрикнул странствующего воина Сонциан, который понял, что происходит.

Чжу Люцзы притворился, что отступает и, приманив оборотней в сторону, вновь перешёл в атаку. А Сонциан поспешил внутрь коровника, где обнаружил то, чего и ждал: захваченного бесами крестьянина, лежавшего без чувств на земляном полу. Монах наклонился к нему и положил руку на опрокинутую голову. Вполголоса, чтобы слова не долетали до золочёного обода на голове Цунь Гуана, монах принялся повторять охранную камишутту.

Бесам ничего не оставалось, как покинуть крестьянина. Тотчас же они потеряли власть и над захваченными коровами. Зелёным дымом бесы рассеялись в воздухе, оставив бедных коров лежать на дороге без чувств. Чжу Люцзы чуть было не расколол одной из них череп, но вовремя свернул булаву в сторону, и она лишь проделала глубокую яму в укатанной телегами земле.

Когда схватка закончилась, Цунь Гуан передал посланнику богини Запада изумрудное ожерелье, а также жемчужину, походившую на одну из волшебных колб. Только вот дым внутри жемчужины был не сизо-зелёным, а чёрным как ночь. Если приглядеться, можно было увидеть, как в нём проскакивают зелёные тени. В жемчужине был заключён песчаный демон, но Цунь Гуан этого не знал. И Сонциан тоже. Ясно им было одно: с камнем обращаться надо было осторожно.

Сонциан укутал жемчужину в тряпку и убрал в свою шкатулку для молитв. Шкатулку он вернул в свой дорожный мешок и следом положил туда и ожерелье.

– Вернул я тебе то, что украл, – сказал тогда монаху Цунь Гуан. – Снимай теперь обод с меня.

Монах подошёл к Цунь Гуану и совершенно безо всякого усилия стянул золотой амулет с головы Цунь Гуана.

– Ну наконец-то! – обрадовался Цунь Гуан и, переполненный чувством свободы, принялся скакать вокруг.

А Чжу Люцзы спросил у Сонциана так:

– Теперь что будем делать, монах? Ожерелье у тебя, волшебный свиток тоже.

– Пойдём к Молчаливому морю, – ответил ему Сонциан. – Будем тайник искать, в котором сокрыта частица Яньвана Умма-ё. Таково моё поручение от богини Запада. Благодарю тебя, всеокая Сиваньму, за то, что вернула нам ожерелье!

Опустившись на колени, монах принялся молиться.

После молитвы он задумался о том, какие опасности подстерегают его на пути. Он промолвил такие слова:

– Мало ли что нам по пути встретится. Может, разбойники, а может, и бесы.

И Сонциан обратился к Дзаэмону так:

– Позволь мне с просьбой к тебе обратиться, уважаемый брат. Составь нам с Люцзы компанию? Хоть он и могуч, волки твои нам не помешают.

Дзаэмон молча кивнул.

А Цунь Гуан, прослышав про бесов и разбойников, перестал прыгать и спросил:

– Уважаемые, можно и мне с вами?

Он вспомнил о своей давней мечте, когда он хотел стать охотником на демонов. В компании монахов ему оборотней встретилось больше, чем за всю прежнюю жизнь.

Сонциан недолго поразмыслил и согласился. Цунь Гуан снова запрыгал от восторга и предвкушения ждущих его приключений.

Переночевав на постоялом дворе, путники двинулись дальше в путь, который теперь лежал в сторону, откуда Сонциан изначально и прибыл. Парчовая гора была от Молчаливого моря совсем не далеко.

Чтобы срезать путь, посланники богини Запада сошли с торгового тракта и шли теперь узкой лесной тропой, где лошадям проехать было нельзя.

Два дня в пути им никто не попадался. Такуану стало скучно, и он то и дело забегал вперёд с криками:

– Эй, бесы лесные! Выходите драться! Что, страшно вам стало? Прячетесь от нас?

Но никто на дорогу не выходил. Однако чем дольше они шли, тем больше Цунь Гуану казалось, что кто-то за ними наблюдает. Так оно и было.

Следом за путниками крался бес-оборотень, которого звали Летучая Лисица. На лисицу он был совсем не похож, и видом своим напоминал помесь летучей мыши с лесной белкой. Из кожистых крыльев у него торчали заострённые когти, с помощью которых оборотень перескакивал с дерева на дерево, прячась от внимательных взглядов Цунь Гуана и скучающего взора Чжу Люцзы.

Наконец монахи, Цунь Гуан и Люцзы расположились на ночлег под ветками большого кедра. Припасы, которые они взяли с постоялого двора, подходили к концу, и спать все легли, не насытившись. Волки Дзаэмона и лисёнок по имени Дзин скрылись в лесу, чтобы добыть себе ужин самостоятельно.

Чжу Люцзы оголодал так, что не мог заснуть. Он беспокойно ворочался с бока на бок и наконец встал на ноги. В лунном свете он заметил, что спутники его крепко спят. Волки с лисёнком так и не вернулись. «Поймали небось кого-нибудь и наелись до отвала!» – с завистью подумал Люцзы.

Тут в кустах раздался шорох, который голодный воин принял за шебуршание лесного кролика. Пересохший рот Люцзы наполнился слюной. «Сейчас я тебя!» – подумал он и, осторожно ступая, подкрался к кустам. Шебуршание раздалось из-за кустов чуть поодаль. Люцзы двинул туда.

Шорох переместился чуть подальше, за густой куст жимолости. Чжу Люцзы не выдержал и бросился туда. Но кролика там не оказалось. Вместо этого соседний куст закачал ветками.

В своей погоне за кроликом Чжу Люцзы совсем упустил из вида спящих монахов и Цунь Гуана. Оборотень, который устроил шорох в кустах, на это и рассчитывал. Он специально наколдовал шебуршание, чтобы отманить Люцзы подальше. С огромным воином бесу-оборотню было не совладать, вот он и прибегнул к хитрости.

Стоило Люцзы скрыться из глаз, как оборотень спустился по стволу кедра с верхних его веток. Там он провёл весь вечер, выжидая, покуда путников не схватит крепкий сон. Довольный хитростью, он молнией помчался вниз, хватаясь острыми когтями за кедровую кору.

Спрыгнув на землю, оборотень осмотрел путников и определил спящего Сонциана, который даже во сне теперь не расставался со своим дорожным мешком.

Оборотень, не мешкая понапрасну, схватил Сонциана когтями и полез наверх.

Монах тотчас же проснулся и завопил спросонья истошным голосом:

– Помогите!

Такуан и Дзаэмон вскочили на ноги. Чжу Люцзы тоже услышал вопли монаха и поспешил на помощь. Но Сонциана рядом уже не было.

Оборотень забрался уже так высоко, что из-за густых кедровых веток его совсем не было видно. Довольный удавшимся планом, он не заметил, что в руках монаха дорожного мешка уже не было. От испуга Сонциан в первый же миг выпустил мешок из рук, и мешок теперь лежал внизу на траве, в ногах Чжу Люцзы. Но оборотень на это внимания не обратил. Он перехватил монаха в задние лапы и, раскинув крылья, полетел в логово, где его дожидались братья-оборотни и колдун, прибывший с той стороны Вечного моря.

Чтобы узнать о том, что приключилось с монахом дальше, читайте следующую главу.

Какова же была радость Бинь Лю, когда одним солнечным днём он столкнулся с Брикабреем нос к носу! Тот спешил убраться подальше от Чжу Люцзы, Дзаэмона и остальных посланцев богини Запада и, сломя голову убегая, совсем не думал о прочих опасностях.

Бинь Лю при виде Брикабрея поднял руки к небу и сотворил заклинание. Молния ударила в то самое место, где у Брикабрея должна была размещаться колдовская шляпа, давно утраченная. Брикабрей трижды обернулся вокруг себя и упал на землю без чувств. Из-за пазухи посыпались волшебные колбы.

Когда Брикабрей пришёл в себя, то обнаружил тугие верёвки, которыми он был оплетён и примотан к стволу одинокого дерева.

– Где жемчуг мой? – спросил его Бинь Лю. – И ожерелье! Куда ты их спрятал? Говори, а не то я таких проклятий на тебя напущу, пожалеешь, что на свет родился.

Брикабрей попробовал было высвободить хотя бы руку, чтобы сотворить охранное заклинание, но это у него не вышло. Слишком крепко он был примотан. Он попытался взмолиться о пощаде и обнаружил, что рот его плотно заткнут его же собственным носовым платком. Колдун жалобно замычал.

– Наракасура! – выругался Бинь Лю.

Он только сейчас понял, что с кляпом во рту Брикабрей ничего на расспросы не ответит. Бинь Лю вытащил платок изо рта собрата.

– Забрали, всё забрали, – дрожащим голосом сказал Брикабрей.

– Кто?

– Монахи. И с ними ещё боров этот, Люцзы, и заколдованная обезьяна. Одному не одолеть было их, – стал оправдывать своё бегство Брикабрей, как будто это было интересно кому-то, кроме него самого. – Насилу убежал.

– Оно и понятно, – презрительно сказал Бинь Лю. – Но ничего. У меня-то могущества поболее твоего будет. Хватит на монахов твоих. Сколько их там?

Брикабрей расписал во всех подробностях каждого из посланников богини Запада, приукрашивая так, чтобы выставить себя в безнадёжном положении. Но Бинь Лю хорошо знал, чего стоят слова Брикабрея, поэтому пришёл к такому выводу:

– Хоть и грозная там компания, найдётся на них у меня управа.

И Бинь Лю показал горсть волшебных колб, которые совсем недавно принадлежали Брикабрею.

– Мои колбы! Мои! – завопил Брикабрей и стал извиваться как речной уж. – Моё могущество! Отдай!

– Ну нет, – ответил ему Бинь Лю посмеиваясь. – Ты меня ограбил? Теперь получай по заслугам.

С этими словами Бинь Лю снова заткнул Брикабрею рот. Он бросил неудачливого собрата привязанным к дереву и отправился в погоню за Сонцианом и его спутниками. Первым делом колдун свернул с дороги на лесную тропу, которая привела его к охотничьей сторожке, стоявшей на склоне горы.

В сторожке сидели охотники и чаёвничали. Охота у них только что закончилась, и на полу сторожки были грудой свалены подстреленные ими рябчики и тетерева, попавшиеся в ловушки опоссумы, всяческие другие звери и даже горный олень на пару с лосем. Охотники громко хвалились между собой и спорили, кто из них отличился сильнее остальных.

Спору так и не суждено было завершиться. Дверь в сторожку распахнулась, и на пороге появился Бинь Лю. Охотники не успели даже обернуться в его сторону, как колдун произнёс заклинание и бросил на пол пригоршню волшебных колб с заточёнными в них бесами.

Охотники пропали в клубах зелёного дыма.

Когда же дым рассеялся, вместо охотников перед колдуном стояла дюжина бесов-оборотней всех мастей. Был среди них и оборотень по имени Летучая Лисица, которому Бинь Лю поручил выследить и схватить Сонциана.

– Самое главное, – наставил оборотня колдун, – ожерелье и жемчужину мне принеси.

Нефритовый Император призвал на помощь четырёх Небесных Царей и вернул себе дворец, но освободить от бесов Срединный мир не смог. И всё же Нефритовому Императору удалось заручиться поддержкой богов удачи, которые передали ему три сотни бездонных мешков с волшебными семенами. Император поручил монахам трёхсот горных монастырей высевать удачу в головы жителей Срединного мира, чтобы хоть как-то защитить простой люд от голодных бесов.

Монастыри были разбросаны по всему миру: хоть множество их находилось в Итаюинду, но и в прочих странах немало было монастырских гор. Были они и в Иурасиу. Жители страны Иурасиу подметили в семенах ту самую удачу, что при верном употреблении давала власть над разлитым по миру волшебством. Местные колдуны с утроенной силой бросились перечитывать старинные книги и приумножать свои умения. А бесы-оборотни, подметив человеческий интерес, сами принялись посещать Иурасиу и давать людям поручения, обещая в награду желанную власть.

Как раз это и произошло с колдуном по имени Люпин Аластар, который нам уже хорошо знаком. Его посетил не кто иной, как сам Тёмный Владыка, и выдал поручение отыскать три волшебных предмета. Не мешкая, Аластар отправился в путь. Следом за ним двинулся его собрат, не отличавшийся ни особенной волшебной силой, ни удачливостью. Второго колдуна звали Брикабрей. Он причинил Аластару немало хлопот и поплатился за это.

В тот момент, когда Брикабрей только начал своё путешествие, он о своей судьбе ничего не знал. Мысли его занимали только мечты о том, как он опередит Люпина и добудет всё, чего затребовал Тёмный Владыка.

В своих мечтах неудачливый колдун заранее видел себя богатым и знатным, поэтому принялся задирать нос и бахвалиться выдуманными успехами перед каждым, кто попадался ему на пути. И вот однажды, когда Брикабрей, расположившись в таверне, в очередной раз нахваливал свои познания в колдовстве, к нему подошёл молодой человек. Он сказал так, поправляя своё роскошное платье:

– Горазд ты свою силу расписывать. А на что ты в самом деле способен?

Брикабрей только отмахнулся в ответ, к собеседнику даже не присматриваясь:

– Вот ещё буду я перед каждым встречным колдовской бисер метать!

– Разуй глаза, уважаемый! – оборвал его грозного вида охранник, сопровождавший молодого вельможу. – Не видишь ты, что ли. Это же сам Даньян из рода Арра, наследный принц страны Голубых Цветов.

Страна Голубых Цветов находилась по соседству с Иурасиу, но расположена была совсем в другой стороне. Поэтому Брикабрей с сомнением посмотрел на охранника.

– Если и так, – сказал он, – что же наследный принц делает так далеко от царственного престола? Разве нет у него дел поважней, чем приставать к скромным путникам?

Это было справедливое замечание, поскольку принц Даньян Арра-ё при словах Брикабрея густо покраснел. В своей стране он был известен не за престольные дела и не за благородные качества, а лишь за тягу к безделью и дорогим одеждам. Поэтому отец его, правитель страны Голубых Цветов, отправил принца Даньяна путешествовать, дабы тот не мелькал своим бездельем в столице. Принц эту причину своих странствий знал хорошо, но сообщать нагловатому страннику не собирался. Он только с важным видом кивнул стражнику, и тот ответил хорошо заученной фразой:

– Принц путешествует с важным государственным делом, о котором распространяться не следует.

– Вот как, – с недоверием сказал Брикабрей.

– Неужто ты смеешь сомневаться! – грозно прикрикнул охранник, но принц остановил его взмахом руки, на пальцах которой блестели золотые перстни.

Блеск привлёк внимание Брикабрея, и тот, окинув принца взглядом, обнаружил золотой медальон, лежавший на груди Даньяна Арра-ё. Тут колдун понял, что перед ним взаправдашний принц.

– Присаживайся, уважаемый, – важно сказал колдун.

Принц уселся рядом и вновь повторил свой вопрос:

– Раз великий ты колдун, как говоришь, покажи нам своё умение. А уж мы, коли ты сумеешь нас впечатлить, в долгу не останемся.

Тут заполнившее Брикабрея хвастовство схлынуло в глубину его сердца, и колдун понял, что никак ему отделаться от принца не удастся. Он принялся лихорадочно соображать. Чтобы выиграть немного времени, Брикабрей сказал так:

– Уважаемый принц, я с радостью покажу тебе мои скромные умения. Нет у меня сейчас волшебных порошков, чтобы творить великие чудеса. Но даже голыми руками я кое-какое волшебство за хвост могу взять.

Брикабрей слукавил. В глубоких карманах его халата были припасены три пакета волшебного порошка, которые он выменял в родном городе на внушительную сумму денег.

– Выйдем на улицу, чтобы тут никого случаем не зацепило, – продолжил Брикабрей.

День уже склонил голову, позволяя вечерней заре раскинуться по небу. Затухавший солнечный свет и сумрак, подбиравшийся к нему из-за горизонта, были на руку Брикабрею, который на серьёзное волшебство был неспособен даже со всеми своими порошками.

Принц Даньян Арра-ё не заставил себя дважды упрашивать. Он поднялся на ноги и важным шагом проследовал наружу. По пятам за ним следовал охранник в накидке, на которой были вышиты голубые лилии. На улице их встретили остальные гвардейцы, входившие в свиту наследного принца.

Вслед за принцем и его охранниками из таверны потянулись зеваки, которые хотели своими глазами увидеть обещанное волшебство.

Последним вышел Брикабрей, ёжась то ли от вечерней прохлады, то ли от собственной неуверенности. Руки он по самые локти засунул в глубокие карманы, где и нащупал два заветных пакетика с порошком. Хоть пальцы у него и были толстыми, как сосиски, что подавали в таверне, колдун всё же разодрал ими обёртку пакетиков и набрал в ладони предостаточно порошка.

Брикабрей вышел на середину двора, вытащил крепко сжатые в кулаки руки из карманов и раскинул их в стороны.

– Тёмный Владыка! – вскричал он грозным голосом. – Услышь мой приказ! Пусть небесный свет придёт ко мне!

Брикабрея нисколько не смущало, что он просил у владыки бесов света, который принадлежал Небесам. Он знал, что Тёмный Владыка не услышит его слов, ведь настоящие заклинания вслух не произносились никогда. Громкие и напыщенные фразы, вылетавшие у колдуна изо рта, предназначены были принцу Даньяну и окружавшим его зевакам.

Колдун взмахнул одной рукой и, словно в кулаке у него были пшеничные семена, широко распахнул ладонь. Волшебный порошок разлетелся во все стороны и повис в воздухе, который тут же наполнился мерцающим светом. Толпа ахнула, а принц Даньян даже прикрыл глаза рукой, таким ярким ему показался призванный колдуном небесный свет.

Надо сказать, что свет, который Брикабрей разбросал вокруг с помощью волшебного порошка, и правда был небесным. Он привлёк внимание шаровой молнии, что блуждала высоко в облаках. Молния облизнулась и двинулась к таверне, рядом с которой Брикабрей показывал своё поддельное мастерство.

Колдун заприметил светящийся шар, медленно спускавшийся из облаков. Настала пора для второй половины его представления. Он взмахнул второй рукой и вскричал:

– Тёмный Владыка! Внимай моему приказу! Покарай своей грозной немилосердной дланью эту курицу! Приношу её тебе в жертву для закрепления нашего союза.

Сказав так, Брикабрей махнул рукой в сторону рыжей птицы, которая ещё пять минут назад мирно клевала зёрна в кормушке, а теперь носилась по двору неровными кругами.

Молния меж тем двигалась всё быстрей, и вот её уже заметили зеваки. Ахнув одним дружным хором, они отступили под навесы таверны и конюшен, где от удара молнии их защищали стальные громоотводы. Во дворе остались двое: покрытая волшебным порошком курица и Брикабрей, который нахмурил брови и вытянутым толстым пальцем указывал на мечущуюся по двору птицу. Он знал, что блуждающие молнии падки до волшебного порошка, а в особенности до того порошка, который он просыпал на курицу.

Колдун позабыл об одном: его собственная рука была выпачкана волшебной пылью не меньше, чем рыжие перья ошалевшей от страха курицы.

Блуждающая молния добралась наконец до покрытого свечением двора и повисла в воздухе, переводя взгляд с курицы на колдуна и с колдуна на курицу. Так продолжалось добрую дюжину мгновений, после чего молния распалась надвое и с громким треском ударила обоих.

Освещавший двор волшебный порошок зазвенел и испарился. В наступившей темноте принц Даньян, его гвардейцы и остальные зеваки увидели чёрный контур колдуна, со всех сторон объятый голубым светом молнии. Из пальца у Брикабрея выходила изломанная светящаяся линия и упиралась в курицу, которую тоже охватило голубое пламя. Курица раскинула крылья, из которых во все стороны полетели вспыхнувшие от молнии перья. В воздухе запахло жареной курятиной.

Брикабрей же в этот момент благодарил свою удачу. Третий пакет с волшебным порошком, спрятанный у него за пазухой, спас ему жизнь. Порошок этот холодным пламенем обжёг вцепившуюся в колдуна молнию.

Недовольная молния умчалась прочь, оставив колдуна стоять посреди двора. Лицо Брикабрея, а также спутанные волосы и халат покрывал тонкий слой пепла, оставшегося от куриных перьев. Сама же курица дымящимся окороком лежала там, где её ударила блуждающая молния.

Ошеломлённая толпа зевак начала приходить в себя. Из-под крыши раздались восхищённые возгласы. Наконец принц Даньян Арра-ё выступил вперёд и похлопал Брикабрея по плечу, подняв облако пепла.

– Вот это представление, уважаемый! – сказал он. – Первый раз мне встретилось такое могущество!

Польщённый Брикабрей заулыбался, с трудом приходя в себя.

– Позволь мне тебя угостить, – продолжил наследный принц. – Не терпится мне услышать больше о том, как таким волшебством овладеть можно.

И с этими словами Даньян Арра-ё потянул Брикабрея внутрь таверны, где повелел хозяину приготовить самые вкусные блюда. Хозяин, всё ещё дрожа от впечатлений, поспешил на кухню.

А Даньян Арра-ё спросил у Брикабрея:

– Есть ли какой способ завоевать расположение Тёмного Владыки?

– Нужно всего лишь добыть ему кое-какие волшебные вещи, – ответил Брикабрей и тут же прикусил язык.

Но было уже поздно. Принц не пропустил услышанное мимо ушей и начал расспрашивать колдуна. Скрепя сердце Брикабрей рассказал тому в самых общих чертах всё, что знал о волшебных вещах. Он понял, что Даньяна интересует не столько колдовская сила, сколько власть, которую можно получить над бесами и демонами. Поэтому он сказал такие слова:

– Немало бесов заточено в драгоценных камнях. Только это не простые камни должны быть, а особенные. Мало таких на свете, а те, что есть, ценятся высоко.

«Вот бы мне такими камнями завладеть, хотя бы парочкой, – пришло в голову принцу Даньяну. – Тогда бы отец перестал меня за бездельника считать!» Заниматься чем-то серьёзным принцу не хотелось, поэтому он ухватился за новую мысль, как попавшая в молоко лягушка хватается за поварёшку, брошенную в чан.

Даньян тут же вспомнил разговоры, ходившие при дворе. Поговаривали, что в Итаюинду на пересечении четырёх рек есть княжество, правителю которого частенько дарили статуи, украшенные крупными драгоценными камнями. «Не может быть, чтобы среди этих статуй не было ни одной с волшебными камнями! – догадался принц. – Отправлюсь-ка я в это княжество и всеми правдами, а то и неправдами добуду себе волшебства».

О своей догадке принц Брикабрею говорить не стал, чтобы свою придуманную только что удачу не спугнуть. Только попрощался с ним поскорей и в сопровождении гвардейцев выехал в Сурин, где располагалась резиденция князя Четырёх Рек.

Что случилось с ним по пути, нам уже известно. Принц попался на удочку ловкого мошенника и плута по имени Такуан из Кото, причём не единожды, а целых два раза. Но всё же Даньян своей цели добился, и спустя положенное время принц отправился в обратный путь не с пустыми руками. С ним теперь следовала повозка, в которой лежала статуя дракона со сверкающими камнями вместо глаз. Один камень был ярко-красным, а второй – тёмно-зелёным.

Каково же было удивление Даньяна, когда, вывернув из леса на широкое поле, он приметил привязанного к одиноко стоящему дереву колдуна.

– Брикабрей! – радостно вскричал Даньян, которому не терпелось похвастаться своей добычей перед волшебником.

– Мх-хм-мх-хм! – замычал ему в ответ Брикабрей, пытаясь освободиться от кляпа.

Даньян повелел своим гвардейцам развязать колдуна. Вскоре Брикабрей, разминая затёкшие от верёвок ноги, уже сидел на телеге и придумывал, как бы половчей объяснить принцу ситуацию, в которой он оказался. Признаваться, что столь могущественный волшебник, как Брикабрей, оказался в плену у какого-то жалкого колдуна-одиночки, Брикабрею не хотелось.

О том, что рассказал наследному принцу неудачливый колдун, а также о том, как принц Даньян хвастался в ответ, читайте в следующей главе.

На утро гвардейцы собрали лагерь, бросили теперь уже ненужную статую вместе с повозкой и двинулись в обратный путь, усадив Брикабрея на выпряженную из повозки лошадь. Без дальнейших задержек они прибыли в Сурин.

Не рассёдлываясь, принц Даньян ринулся в замок князя Бао Чжу. Гвардейцы мчались за ним, а замыкал процессию Брикабрей. Ему вовсе не хотелось участвовать в предстоящей драке, но скопившаяся в нём досада требовала собственными глазами увидеть расправу над мошенниками.

Стражники, охранявшие вход в княжий замок, издалека приметили Даньяна и принялись его приветствовать:

– Уважаемый принц Даньян из рода Арра! – закричали они. – Снова к нам приехали? Вот князь обрадуется!

Ворота в замок отворились, и принц со всей своей свитой оказался внутри.

– Где этот обманщик! – возопил он, как только проскочил в замковый двор. – Подайте сюда его!

Даньян спрыгнул с коня и побежал во внутренние покои, громко крича на своём пути:

– Подлец! Нашёл, кого обмануть!

Стражники внутренних покоев преградили ему путь, но это принца только раззадорило.

– Прочь! – крикнул он и дал сигнал своим гвардейцам, которые за Даньяном едва поспевали.

Гвардейцы бросились на дворцовых стражников, и завязалась схватка. Даньян воспользовался переполохом и скользнул во внутреннюю часть замка.

Поднятый принцем и его гвардейцами шум достиг внутренних покоев, где в это время князь Бао Чжу принимал гостей. С подданническим визитом к нему пожаловали братья Ту Фанг и Ту Ливей. Братья привезли из провинции множество праздничных даров, оставленных покуда на замковом дворе.

Братья первыми услышали шум и обеспокоились. «Как бы не побились наши подарки, – подумали они хором. – А в особенности кувшины с подкреплённым вином. Чем тогда мы князя спаивать будем?» Подданнический визит братьев на самом деле был только предлогом, под которым они собирались выпросить у князя Бао Чжу в управление ещё одну провинцию.

– Что за шум там? – сказал Ту Фанг.

– Посмотреть надобно! – вторил ему Ту Ливей.

– Оставайся покуда здесь, уважаемый Бао Чжу, – добавил Ту Фанг.

– Мы сейчас разберёмся, – продолжил Ту Ливей.

– Не беспокойся! – закончил Ту Фанг.

С этими словами братья поднялись с гостевых подушек и направились во двор.

А Бао Чжу, как и полагается праздному князю, при словах «не беспокойся» больше теперь и думать ни о чём не мог, как о своём беспокойстве.

«Ну как разбойники это? – пронеслось в голове у Бао Чжу. – Или даже оборотни-бесы!» Вторая мысль так напугала князя, что он вскочил и бросился в наполненный каменными статуями сад, чтобы там спрятаться. В саду он присел на корточки за огромным фонтаном и замер, прислушиваясь к исходу схватки.

А схватка между тем разгоралась вовсю.

Братья Ту Фанг и Ту Ливей появились на пороге внутренних покоев как раз в тот момент, когда навстречу им выскочил принц Даньян Арра-ё.

– Уважаемый Даньян! – вскричал Ту Фанг, узнав принца.

– Что случилось? – выкрикнул Ту Ливей.

– Прочь с дороги! – проорал ошалевший Даньян, оттолкнул братьев в сторону и помчался во внутренние покои.

Братья-наместники непонимающе переглянулись, но принца догонять не стали. За выставленные в замковом дворе кувшины братья боялись больше, чем за судьбу князя Бао Чжу. «Тем более, – подумали братья, – принцу Даньяну зачем князю вредить?» С этой одной мыслью на двоих Ту Фанг и Ту Ливей выскочили во двор.

Во дворе гвардейцам наконец удалось повалить замковых стражников. Все они теперь катались в пыли взад-вперёд, пытаясь одержать друг на другом верх. Расшитые лилиями накидки гвардейцев забились пылью так, что разглядеть голубые цветы на них было невозможно. Да и братья-наместники обращать внимания на дерущихся не стали. Они поспешили к воротам, где, сложенные в аккуратную кучу, стояли кувшины с крепким вином.

Там они столкнулись с Брикабреем, в котором братья сразу признали странствующего колдуна. Такие халаты, как у Брикабрея, никто, кроме колдунов, не носил. Ту Фанг первым сообразил, что тут происходит:

– Заморочил колдун принца Даньяна!

Нам хорошо известно, что дело было вовсе не в этом. Но Ту Фангу проще было обвинить в беспорядке первого встречного, чем разбираться.

– Ах ты, злодей! – поддержал брата Ту Ливей.

И оба они накинулись на незадачливого колдуна, который ещё даже с лошади спрыгнуть не успел.

О том, чем закончилась эта схватка, а также о том, что произошло в саду, где прятался Бао Чжу, читайте следующую главу.

А в княжеском замке дела происходили следующим образом. Взбешённый обманом, которого на самом деле и не было вовсе, принц Даньян Арра-ё ворвался во внутренние покои. Там он обнаружил только уставленный тарелками стол. Он поспешил вглубь замка, в известный ему сад.

Там-то он и обнаружил князя Бао Чжу, который безуспешно пытался спрятать своё располневшее тело за пускающий тонкие струйки фонтан.

– Обманщик! – возопил принц Даньян при виде князя. – Как ты посмел!

Бао Чжу, удивлённый не менее, чем испуганный, попятился. И всё же князь набрал храбрости крикнуть в ответ:

– Что ты позволяешь себе! Явился ко мне в замок и беспорядок учинил!

– Пришёл я тебя наказать! – продолжал орать Даньян, потрясая кулаком, в котором были зажаты осколки поддельных глаз. – Ты мне подделку подарил! А выставил всё, будто в ней волшебство.

– Какое волшебство? – непонимающе заморгал глазами князь.

Про то, что в статуях вообще волшебство какое-то могло быть, он и не подозревал.

– В камнях драгоценных! – голос Даньяна перешёл на визг. – А вместо них стекляшки!

С этими словами принц метнул стеклянные осколки князю прямо в лицо. Тот едва успел заслониться рукавом обеденного платья.

– Что-что ты говоришь такое, – сказал он. – Ни про какое волшебство мне и неизвестно.

– Вот как! Ну смотри тогда!

С этими словами принц Даньян размахнулся и вдарил по стоявшей рядом статуе клыкастого моржа, намереваясь освободить демона, спрятавшегося в блестящих глазах.

Конечно, в глазницах моржа были такие же стекляшки, как и у дракона, подаренного принцу. Ловкий мошенник, ограбивший князя, подменил драгоценные камни у всех статуй.

Цветное стекло разлетелось на мелкие осколки. В этот момент принцу Даньяну пора уже было понять свою поспешность. Но сделать этого принц не смог. На него со всех сторон прыгнули подоспевшие телохранители князя и, сбив с ног, повязали и потащили в замковую темницу.

Князь Бао Чжу оправился от схватившей его за пятки дрожи и, с трудом переставляя ноги, вернулся в обеденную. Там его уже встретили братья Ту Фанг и Ту Ливей.

– Совсем обезумел принц Даньян, – сказал Бао Чжу, опустившись на подушки. – Волшебство какое-то придумал. И глаза выбил.

Братья Ту с недоверием уставились на князя. Оба княжеских глаза были по-прежнему на заплывшем жиром лице.

– Да не у меня, – отмахнулся князь. – У моржа.

Поскольку в саду статуй никто из братьев не бывал, доверия княжеским словам у них не прибавилось. Понял это и князь Бао Чжу.

– У статуи моржа, – пояснил он и махнул рукавом, не желая продолжать.

Но братьям Ту продолжать захотелось.

– Принц Даньян? – спросил Ту Фанг.

– Не понимаю, что нашло на него, – ответил Бао Чжу, мечтая уже вернуться к третьей перемене блюд.

Братья переглянулись. Одинаковое просветление посетило их головы.

– Колдун его заморочил! – хором сказали они. – Который с принцем прискакал.

– А уж мы его хорошо приложили, – добавил Ту Фанг. – Колдуна то есть.

– Так, что следу мокрого не осталось, – прибавил Ту Ливей и тут же икнул и покраснел, вспомнив разлитое вино.

– Если б не мы… – начал Ту Фанг.

– …он и тебя заморочил бы, уважаемый! – закончил Ту Ливей.

Братья сообразили, как им всё же добиться от князя желанной провинции, несмотря на потерю опойного вина.

– Мы самые верные твои, – Ту Фанг поискал слово получше, но так и не нашёл. – Доверенные. Хоть и одна всего провинция в нашем управлении всего.

– А уж если бы две было, мы бы ещё верней были, – сказал Ту Ливей и добавил для пущей силы: – Довереннее.

Князь Бао Чжу поразмыслил над сказанным и уяснил просьбу братьев Ту. Но тут четырежды упомянутая братьями верность стукнула князю в затылок словно затрещина. Он понял, что вины самого Даньяна Арра-ё в произошедшем не было.

– Принц Даньян! – воскликнул князь. – Выходит, зря он в темнице. Надо его поскорей отпустить да извинения принести. Он-то не виноват ни в чём.

И, к вящей досаде братьев Ту, князь Бао Чжу прервал обед и самолично отправился в темницу вызволять наследного принца Голубых Цветов. Тот как раз пришёл в себя и проклинал князя, которого до сих пор считал поддельным.

– Уважаемый наследный принц, – сказал полным вины голосом Бао Чжу, едва появившись в дверях.

– Обманщик! – ответил ему принц охрипшим от крика голосом. – Поддельщик! Самозванец! Мошенник! Вор! Разбойник! Бес-оборотень!

Тут принц запнулся, подыскивая, кем ещё обозвать своего врага.

– Свинья ты! – наконец нашёлся он.

– Всё ещё он в замороке, – сказал князь Четырёх Рек братьям-наместникам, что спустились за ним в темницу.

Даньян заметил братьев Ту и выкрикнул так:

– Хватайте мошенника! Ненастоящий он князь! Он с тем вором и мошенником сговорщик.

Братья Ту переглянулись.

– Который и вас обманул, – добавил принц.

И напомнил Ту Фангу:

– Колодец помнишь, уважаемый?

Ту Фанг о колодце, конечно же, помнил. Но ещё лучше о нём помнил его брат. Крепкое опойное вино до сей поры не выветрилось у него из головы, поэтому он громко рассмеялся.

– Что за колодец? – с непониманием произнёс князь Бао Чжу.

Ту Фанг замялся:

– В колодец я случайно упал, – сказал он.

А у Даньяна спросил так:

– Как это может быть? Мошенник тот совсем был мальчишкой.

– Говорю же, сговорщик! С рылом поросячьим.

Сказав это, Даньян наконец заметил, что никакого свиного рыла у князя не было.

– Колдун тебя заморочил, – сказал Бао Чжу покровительственным тоном.

Обижаться на свиные прозвища князю надоело, и он решил выказать благородство:

– Но я на тебя зла не держу, уважаемый Даньян. Даже за то, что ты моей статуе драгоценные глаза выбил.

Услышав слова Бао Чжу, принц обнаружил ещё одно своё откровение. То самое, которое появилось от происшествий в саду и до сих пор висело у него перед лбом.

– Так у тебя тоже глаза поддельные! – ошеломлённо сказал он.

Братья Ту снова посмотрели князю под брови.

– У статуй твоих, – поправился принц Даньян. – Выходит, и тебя провели. А я поверил. Прости и ты меня, уважаемый.

Простив друг другу былые обиды, князь Бао Чжу и принц Даньян Арра-ё крепко обнялись и вышли из темницы. Следом за ним поплелись и братья Ту.

– Наверное, проголодался принц, – предложил Ту Фанг, как только все они оказались на улице.

– Да и ты, уважаемый князь, обедать не закончил, – поддержал брата Ту Ливей. – И дела обсуждать.

Князь обрадовался возможности ещё больше загладить свою вину перед принцем и радушно указал рукой в сторону обеденной:

– Буду рад угостить уважаемого принца!

Так все четверо вновь оказались в обеденной. После пятой перемены блюд братья Ту готовы были продолжить свои намёки, но удача была против них уже крепко настроена.

В обеденную залу вошёл престарелый повар. Он служил ещё при дворе княжьего отца, а в нынешнее время занимался покупкой продовольствия на городском рынке.

– Уважаемый князь Бао Чжу, – промолвил повар, – небывалое сегодня на рынке произошло!

Небывалое произошло и в замке, поэтому Бао Чжу совсем не удивился. Только переспросил без особенного интереса:

– Что же там такое?

– Можете ли себе представить, уважаемый князь, что я сегодня увидал… – начал повар, но увидел недовольное княжеское лицо и решил перейти к сути: – Гу Цинь! Первую жену вашего почтенного отца.

– Померещилось тебе, – отмахнулся Бао Чжу. – Забыл ты от старости, что ли? Суждено было Гу Цинь от чёрной болезни погибнуть. А моему почтенному отцу было суждено мать мою встретить. Чтобы я на свет появился, князь Бао Чжу.

– Точно тебе говорю, уважаемый князь, – сказал повар. – Пусть мои глаза тотчас же ослепнут, если не видели они то, что видели.

И он принялся тереть глаза, будто пытаясь себя же ослепить.

– И что самое небывалое, почтенный князь, – продолжил повар со всем уважением, – не изменилась она. Вот нисколько. Столь же прекрасны её изумрудные глаза. И столь же ярко блестят золотом её пышные волосы.

– Ну мало ли на свете златовласых женщин с изумрудными глазами, – промолвил Бао Чжу.

Но всё же захотелось ему взглянуть на ту, что так похожа была на прежнюю отцову жену. «Что нашёл он в ней? – подумал Бао Чжу. – Неужто красивей она матери моей?» Он промолвил такой упрёк:

– Почему же ты не позвал её в замок?

– Как мог я без твоего позволения, почтенный Бао Чжу! – ответил повар. – Тем более, занята была она со спутниками. Которые, по правде говоря, тоже вида небывалого.

Князь Бао Чжу приподнял бровь.

– Один из них, – продолжил повар, – был покрыт шерстью, словно обезьяна. А второй был даже толще…

Тут повар схватил себя за язык, чтобы не будить княжеский гнев.

– Очень был толстый, а лицом на свинью похож, – закончил он.

– На свинью прямо? – встрял в разговор принц Даньян.

– Вот точно говорю! – убеждённо сказал повар. – Нос у него прямо как у борова.

Похожий на обезьяну путешественник не заинтересовал Даньяна так, как стал тому интересен свиноголовый толстяк. «Никак, это тот самый пройдоха, про которого колдун говорил, – подумал принц. – Вот если Бао Чжу его увидит, сразу поймёт, в чём дело». Вслух же Даньян сказал так, обратившись в сторону князя:

– Уважаемый, почему бы не пригласить этих небывалых путников к нам на обед? Всех сразу?

Бао Чжу и сам подумывал об этом.

– Отчего бы и впрямь! – сказал он и отправил стражников на рынок, наказав им без гостей не возвращаться.

А сам поднялся с подушек.

– Пройдём в сад, уважаемый Даньян! – сказал он принцу. – Угостимся покуда чаем, чтобы не терять аппетит.

Затем он вспомнил о братьях Ту и напутствовал их так:

– Завтра приходите, коли у вас ещё дела ко мне остались.

Братьям ничего не оставалось делать, как раскланяться и оставить князя Бао Чжу и принца Даньяна наедине.

Князь вместе с принцем прошли в сад и стали там пить цветочный чай в ожидании гостей.

О том, как в Сурине оказались монах, прекрасная девушка, похожий на обезьяну паренёк и огромный толстяк с головой блестящей, как медный котелок, читайте в следующей главе.

В монастыре полным ходом шли приготовления к ежегодному чествованию небожителей. Днём раньше паломники принесли в монастырь огромное число сладких кушаний, предназначавшихся жителям Небес. На деле же монахи сами съедали принесённые дары на следующий после праздника день. Но паломникам об этом знать было незачем. Для них устраивались торжества, во время которых кушанья размещали в большом храме на самом видном алтаре.

Послушники первых лет намывали полы и стены большого храма, а посвящённые монахи прибирались в остальных частях монастыря и приводили каждый его уголок в надлежащий порядок. Единственным исключением в этой суете была молитвенная зала, где заперся настоятель монастыря, чтобы медитацией принести небожителям настоящие дары из глубины своего сердца. Настоятель так глубоко погрузился в построенные в собственной голове хоромы, что даже не услышал крики, доносившиеся с монастырского двора.

– Оборотни! Бесы! Спасайтесь! – возопил послушник, заглянувший в смотровое окно монастырских ворот.

У ворот стояли четверо: два монаха и с ними ещё двое, которых послушник и принял за оборотней. Один из них похож был на горную обезьяну, а второй – на гигантского борова. Обезьяна держала на плече золочёный посох, а боров опирался брюхом на руки, а руками – на огромную булаву каумодаки.

Перепуганный таким видом послушник истошно орал по другую сторону ворот, призывая своих братьев.

– Тихо там! – отозвался на крик Сонциан. – Не пугайся ты так, уважаемый брат.

В поисках помощи он бросил взгляд на Дзаэмона, но тут же понял, что от молчаливого монаха подсказок ждать не следовало.

– Это же я! – выкрикнул тогда Сонциан изо всех сил. – Передайте настоятелю, что Сонциан со своими учениками прибыл. Этого зовут Цунь Гуан, а вон того – Чжу Люцзы.

Услыхав, что монах записал его в ученики, Люцзы поморщился. Сонциан поспешил исправить оплошность:

– Он странствующий воин!

За воротами завозились. На помощь послушнику подоспели посвящённые монахи, и теперь они решали, стоит ли тревожить настоятеля или же лучше прогнать непрошенных гостей.

– Ну-ка, отпирайте! – заорал тут Люцзы и размахнулся булавой. – Хоть я и не оборотень, а такого со мной обращения не потерплю!

Он уже порядком проголодался, и запах выставленных по другую сторону монастырской стены кушаний пробрался в его ноздри и призывно защекотал.

– Передохни, брат Люцзы, – примирительно сказал Сонциан. – Прочти восьмую камишутту, чтобы усмирить свой голод.

Люцзы только помотал головой. Усмирить голод, по его мнению, можно было только парой жареных цыплят или, на крайний случай, кастрюлей-другой овощного рагу.

Наконец, посвящённые монахи признали Сонциана, который проходил уже однажды через монастырь Золотой вершины. Для пущего убеждения Сонциан рассказал им стихотворение, которое услышал от настоятеля в свой первый визит:

Услышав эти строки, монахи обрели просветление.

Послушник заскрипел засовом, и ворота отворились. Сонциана и его спутников пропустили во внутренний двор. Послушники тут же побросали свои труды и начали расспрашивать Сонциана, чем закончилось его путешествие к Синей горе. Сонциан же, взглянув на голодного Люцзы, ответил им так:

– Братья мои, я вам расскажу обо всём с превеликим удовольствием. Позвольте только мне и моим спутникам умыться с дороги. А как сядем ужинать, будет вам рассказ.

Монахи удовлетворились таким ответом и разошлись обратно по своим делам, поручив послушнику позаботиться о гостях. Послушник указал на украшенный затейливой резьбой домик:

– Пожалуй в гостевые покои, Сонциан-бханте.

Такое обращение польстило Сонциану, и его щёки порозовели. Он горделиво посмотрел на своих спутников и обнаружил, что Дзаэмона с ними в монастырском дворе не было. Монах-комусо внутрь монастыря заходить не стал. Он сел подле ворот и достал из мешка миску для подаяний и длинную флейту сякухати. Волки, что повсюду следовали за монахом, скрылись в придорожных кустах. За ними в кусты прыгнул и лисёнок, который всё это время сидел у Цунь Гуана за пазухой.

Сонциан помахал комусо рукой, но тот лишь покачал головой. Сонциан покачал головой в ответ. «Раз у него такой обет, не буду мешать», – решил он. И проследовал в гостевой дом, чтобы немного передохнуть с дороги.

Странствующему воину Чжу Люцзы отдыхать вовсе не хотелось.

– Ужинать когда? – спросил он монастырского послушника.

– Когда в гонг ударят, уважаемый! – ответствовал тот.

Чжу Люцзы огляделся и увидел у входа в обеденную залу большой круглый гонг. «Ага!» – смекнул он и сказал так:

– Спасибо тебе, уважаемый. Ступай по своим делам теперь!

Послушник склонил голову и побежал к другим своим братьям заканчивать приборку.

А Чжу Люцзы проследовал прямо к обеденной зале, у входа в которую блестел большой медный гонг. Он перехватил боевую палицу каумодаки поудобней и, хорошенько размахнувшись, ударил ею в гонг. От удара тяжёлый медный гонг затрясся так, что даже сидевшие у подножия монастырской горы вороны поднялись в небо.

Погрузившийся в медитацию настоятель недовольно распахнул глаза, но со своего места не встал. «Заново придётся начинать, с самого начала!» – ворчливо подумал он и закрыл глаза. Изо всех сил настоятель призывал Нефритового Императора или хотя бы одного из его Небесных Царей, но ничего у него не получалось.

Услышали гонг послушники и монахи. Они поспешили в обеденную залу, где обнаружили, что ужин ещё даже не начинали готовить. «Что вы так медлите!» – воскликнули монахи, прибиравшие монастырь. «Что вы так рано!» – недовольно ответили те, что были на кухне. Никто из них не остался довольным, и, чтобы это исправить, монахи сообща взялись за приготовление ужина.

Не прошло и получаса, как всё для ужина было готово, и в дверях гостевого дома возник послушник.

– Сонциан-бханте, – поклонился он монаху, – ужин готов.

– Вот как! – радостно сказал Чжу Люцзы, который к тому времени уже подумывал, не ударить ли по гонгу ещё разок.

Сказав так, Чжу Люцзы первым вышел из гостевых покоев. За ним последовали Сонциан с Цунь Гуаном. Дзаэмон же так и остался у монастырских ворот. Послушник трижды позвал монаха-комусо внутрь, но никакого ответа не получил. Он сообразил ответ сам и наполнил миску Дзаэмона свежеприготовленным овощным рагу. Дзаэмон поклонился и принялся за еду.

Его спутники тем временем расположились в обеденной зале, где им подали в точности такой же набор блюд, как и обитателям монастыря. Сонциан рад был привычной пище, о которой он порядком стосковался за время своих мирских путешествий. А вот на вкус Чжу Люцзы и овощное рагу, и жасминовый рис показались пресноватыми.

– Нет ли у вас чего повкусней? – поинтересовался он у одного из местных монахов.

– Отчего же! – сказал тот и поспешил на кухню, откуда в мгновение ока вынес груду обжаренных кукурузных початков, украшенных резными капустными листьями.

– Другое дело совсем! – обрадовался Чжу Люцзы и в одно мгновение умял всё перечисленное. – А ещё что-нибудь?

Монах удивлённо заморгал глазами.

– Нет больше ничего, – виновато сказал он, хотя вины его в том не было.

Чжу Люцзы погрустнел и зачерпнул ещё чашку жасминового риса, который показался ему теперь совсем постным. И тут его широкие ноздри уловили тончайший имбирный аромат, перемешанный с катайскими специями. Аромат доносился из двери, что вела в большую залу. Там были выставлены подношения паломников. Были там и жареные огурцы, и остро-пряная капуста, и маринованная в имбире стручковая фасоль, и много чего ещё. Паломники знали вкус настоятеля к хорошей еде и потому считали небожителей не меньшими гурманами.

– А там что тогда? – спросил Чжу Люцзы, показывая на источник аромата.

– Дары для небожителей, – не моргнув, ответил монах.

Рассказывать о том, что случалось на первый после праздника день с этими дарами, монах не стал.

– Так я и есть небожитель! – заявил Чжу Люцзы, от голода совсем позабыв о том, что был изгнан из Нефритового дворца.

Монах в ответ рассмеялся:

– Какой же ты небожитель, уважаемый! Не обижайся, но с таким-то носом дорога тебе закрыта на Небеса.

Громкий смех раздосадовал Люцзы, и он вскочил, озираясь в поисках своей булавы. Она, к счастью для монаха, осталась в гостевых покоях.

– Ах ты! – вскричал Люцзы.

Он подхватил миску и обрушил её на голову незадачливому шутнику. Тот без чувств упал на землю. Монахи и послушники в испуге разбежались по углам. От этого Чжу Люцзы обуял стыд, и он, выпустив миску, присел перед оглушённым монахом и стал приводить того в чувство.

Монах открыл глаза и тотчас взвизгнул от ужаса, увидев прямо перед собой похожее на свиную морду лицо странствующего воина.

– Извини ты меня, уважаемый, – виновато сказал монаху Чжу Люцзы. – Осерчал я. Не люблю, когда про уродство моё напоминают. Меня ведь и на самом деле изгнали с Небес. Правда, видать, глаза мне колет.

Сонциан присоединился к извинениям, и вскоре обиды были позабыты. Но как ни упрашивал Чжу Люцзы, ни одной даже крохотной маринованной сливы из большой залы ему не принесли. Потому, когда странствующий воин вернулся в гостевые покои, в животе у него бурчало от голода, а в голове – от разочарования.

В голове Цунь Гуана ходили совсем другие мысли. Весь вечер он вспоминал проделки, которые устраивал в монастыре Белой Горы, ещё будучи послушником по имени Хацукои. «Что бы мне и здесь этакого придумать?» – размышлял Цунь Гуан во время ужина. И в тот самый момент, когда Чжу Люцзы попотчевал неудачливого монаха по голове деревянной миской, Цунь Гуану в голову заскочила шальная мысль.

Когда трое спутников улеглись спать и глаза у Сонциана накрепко сомкнулись, Цунь Гуан раскрыл свои пошире и уставился ими на Чжу Люцзы. Тот беспокойно ворочался, переваливаясь с одного бока на другой, на спину и на живот. Голод не давал странствующему воину заснуть.

– Эй, Люцзы, – негромко позвал Цунь Гуан.

– Чего тебе? – ответил Чжу Люцзы.

– Перекусить хочешь?

– Так нечем!

– А как насчёт кушаний из большой залы?

– Ты не слышал, что ли? – недовольно пробурчал Люцзы. – Для небожителей они.

– Вот как раз это нам и поможет! – сказал ему Цунь Гуан и поделился своим планом.

О том, что задумал хвостатый Цунь Гуан и что из этого вышло, читайте в следующей главе.

Ночь пролетела как одно мгновение и не принесла вещих снов ни Цунь Гуану, ни Люцзы, ни даже Сонциану. Монах проснулся от шума, доносившегося из храма. Он прислушался и тотчас подскочил от удивления. Из глубины храма доносился голос настоятеля, который орал:

– Что ты мелешь! Небесные Цари ко мне приходили. Пока я всю ночь медитировал. Отправляйся в молельню тотчас. Прибери там, что осталось. И садись опустошайся. Ишь, что придумал!

– Почтеннейший Пандаэмон-бханте! – отвечал ему голос, в котором Сонциан узнал послушника, что вчера привёл их в гостевые покои. – Кто же к вам приходил? Дзикокутен? Или Бисямонтен? Может быть, Дзотётен?

– Не представились они, да я и не спрашивал, – ответил настоятель. – Двое было их. Один здоровенный такой, под самый потолок ростом. А второй, хоть и чуть поменьше…

Настоятеля посетила догадка:

– Хачиман это был! Точно! На обезьяну похож, как в Двенадцати Книгах написано.

Услышав это, Сонциан догадался, что произошло. И кто был в том виноват.

– Цунь Гуан! – грозно сказал он.

До сих пор дремавший Цунь Гуан раскрыл полные недовольства глаза.

– Случилось чего? – спросил он, нащупывая посох, убранный под полати.

– Что ты натворил, негодник? – продолжил Сонциан.

Цунь Гуан с притворным непониманием закрутил головой.

– Кто? Я? Так я же спал всю ночь.

В этот момент Чжу Люцзы перевернулся с боку на бок и, не покидая сна, пробормотал:

– Неси нам ещё кушаний, настоятель.

Цунь Гуан поморщился. Отпираться теперь было бесполезно.

А Сонциан, выхватив припрятанный в кармане золотой обод, нахлобучил его Цунь Гуану на голову и принялся громко читать восьмую камишутту. Обод сжал Цунь Гуану виски так, что тот упал ниц, охватил голову руками и принялся кататься по полу.

Куница, которая было выбралась из своего логова благодаря ночной проделке, закрутилась у Цунь Гуана в голове и спряталась ещё глубже, чем раньше. Сам Цунь Гуан взмолился:

– Перестань ты меня мучить!

– А ты перестань без толку проказничать, – отвечал ему Сонциан. – Ладно бы ты какого беса провёл. Настоятель-то чем у тебя провинился?

На это Цунь Гуану ответить было нечего. Будучи Такуаном, он хоть и устраивал проделки, но виноватыми в них находил самих пострадавших: жадных братьев Ту, хвастливого Даньяна, заносчивого Бао Чжу. Настоятель монастыря Золотой вершины если и был в чём виноват, так лишь в том, что через меру хотел повидать небожителей.

– Придётся тебе перед настоятелем извиниться и покаяться, – продолжил Сонциан. – Объяснить ему, что произошло.

Покуда они с Цунь Гуаном разговаривали, золотой обод отпустил свою хватку. Монах не стал продолжать камишутту, а Цунь Гуан, всё ещё схватившись за голову, медленно поднялся на ноги. Смотря себе под ноги, он отправился к настоятелю.

– Хачиман! – воскликнул тот, когда увидел Цунь Гуана.

И хотел было простереться ниц в поклоне, но стоявший рядом послушник поспешил его остановить. Он промолвил так:

– Это ведь Сонциана ученик! Не далее как вчера я их поселил в гостевых покоях.

– Прости меня, почтенный! – с этими словами Цунь Гуан упал на колени. – Не Хачиман я, и даже никакой из Небесных Царей. Зовут меня Цунь Гуан, и я путешествую с монахом, который тебе должен быть известен. И с воином Чжу Люцзы. Это с ним я вчера прокрался в твой храм и помешал медитации. Очень уж нам захотелось кушаний праздничных отведать.

– Ах ты, негодный! Как ты посмел! – вскричал тут настоятель, который теперь вспомнил всё, на что не обращал внимания ночью.

Он приказал стоявшим тут послушникам:

– Ну-ка, всыпьте как следует ему!

Послушники разом набросились на Цунь Гуана, но тот увернулся и, проскользнув у одного из послушников между ног, запрыгнул на опорную потолочную балку. Там он зацепился хвостом и, свесившись вниз головой, крикнул:

– Я же сам перед тобой покаялся! Старый дурак!

Настоятель от гнева подпрыгнул на месте.

Тут со стороны улицы донеслось:

– Цунь Гуан для меня постарался. Ведь это я остался на ужине голодным.

В залу шагнул Чжу Люцзы. Половицы жалобно скрипнули.

Настоятель вздёрнул руку, чтобы дать послушникам новое указание – всыпать странствующему воину. Послушники уже догадались, что за этим последует, и заранее перепугались. Настоятель потряс кулаком, но сказать ничего не успел, потому что следом за странствующим воином в дверях появился и Сонциан.

– Цунь Гуан ведь мой ученик, – сказал он, склонив голову. – Значит, это мне следует перед тобой отвечать.

Увидав монаха, настоятель смягчил своё сердце.

– Уважаемый Сонциан, – сказал он, – как же я рад снова тебя увидать. Что до учеников твоих нерадивых, то я их прощаю.

Чжу Люцзы хотел было настоятелю возразить, что никакой не ученик он, но благоразумно промолчал. А Цунь Гуан, отцепившись от потолка, ловко спрыгнул вниз и встал рядом со странствующим воином и Сонцианом.

– Ну, теперь, когда всё улажено, можно и позавтракать! – сказал он.

– Позавтракать было бы совсем недурно, – согласился Чжу Люцзы, который успел снова проголодаться за всеми этими извинениями и покаяниями.

Настоятель хотел опять было разозлиться, но смиренный вид Сонциана, который всё так же не поднимал головы, его расхолодил. Он приказал послушникам проводить Цунь Гуана и Люцзы в обеденную залу, где тех накормили всем тем же, что подавали за ужином.

Оставшись наедине с Сонцианом, настоятель поспешил к нему и, пожав обе руки, как полагалось, сказал так:

– Раз ты у нас во второй раз появился, то держишь, должно быть, обратный путь. Нашёл, зачем тебя богиня Запада посылала?

– Нашёл, и даже больше! – ответствовал Сонциан.

Без промедления он поведал настоятелю о приключениях, выпавших на его долю, а также о том, какая открылась ему тайна.

– В том и было настоящее поручение наимудрейшей Сиваньму, – сказал он. – Воистину, не может обыкновенный человек с небожителями сравниться умом.

Настоятель вспомнил о своей ночной глупости и поморщился. Сонциан поспешил перевести тему:

– Теперь, когда мне известен стал путь, которым и мы, монахи, и обычные люди, живущие в миру, сможем противостоять голодным бесам. – Сонциан перевёл дух, такое вышло у него длинное вступление. Затем он продолжил. – Я теперь посвящу свою жизнь тому, чтобы разделить это знание со всеми.

– Воистину так, уважаемый, – ответил ему настоятель.

– Первым я выбрал монастырь Золотой вершины, – сказал Сонциан важным тоном.

– Это великая честь! – склонил голову настоятель.

Ему польстило, что первым на пути Сонциана стал его монастырь. Хоть и было это случайностью, настоятель увидел в этом небесную мудрость. Но тут он вспомнил про Цунь Гуана и Люцзы. Оставлять их при храме настоятелю совсем не хотелось.

– Как же ученики твои? – спросил он. – С тобой останутся?

– Нет, – ответил Сонциан, заметив, как сбежались к носу лобные морщины настоятеля. – Им начертан другой путь. Позавтракают и дальше двинутся.

Настоятель этому так обрадовался, что разрешил угостить монашеских учеников разложенными в большой зале абрикосовыми пирогами, хоть это и было против правил.

После завтрака Сонциан подошёл к Цунь Гуану и произнёс так:

– Верно ты поступил, что извинился. Вот и настоятель на тебя зла больше не держит.

Цунь Гуан же, пока угощался сладкими пирогами, поразмыслил над произошедшим и решил, что это куница его соблазнила. О чём и рассказал монаху:

– Куница эта негодная! До сих пор внутри где-то сидит. Никакого с ней сладу нет!

Сонциан улыбнулся в ответ:

– Всяк на голодных бесов своих готов переложить вину. Но и на бесов управа есть.

Цунь Гуан на всякий случай схватился за голову. Но Сонциан читать камишутту не стал. Вместо этого он подошёл к Цунь Гуану вплотную и стянул с его головы золотой обод.

– Теперь твоя воля в твоих руках, – сказал он. – Запомни камишутту и сам её читай. Тогда ни кунице тобой не овладеть, ни другим бесам.

Цунь Гуан запрыгал от восторга, ведь обода на голове у него больше не было и он мог делать, что душе пожелается. Почуявшая свободу куница попыталась было одолеть его изнутри, но, подметив огненный блеск в глазах Цунь Гуана, монах начал громко читать камишутту.

Цунь Гуан, который и сам обнаружил кунье присутствие, присоединился к монаху. Куница поняла, что ничего у неё не выйдет, и запряталась обратно.

– Вот видишь, – сказал монах Цунь Гуану.

– Вижу, – закивал тот, всё ещё обрадованный тем, что голова у него теперь была свободной.

А Сонциан протянул ему золотой обод:

– Тебе он в дороге больше пригодится. Мне же в монастыре бояться нечего.

Цунь Гуан спрятал обод за пазуху, а монах, пожав ему обе руки, пошёл в обеденную залу, где до сих пор завтракал Чжу Люцзы.

– Пришла пора нам проститься, – сказал он.

Чжу Люцзы закивал. Рот у него был набит спелыми абрикосами.

– Я в монастыре остаюсь, – продолжил Сонциан. – Ну а ты дальше следуй. Вот всё необходимое.

С этими словами монах выложил на стол перед Чжу Люцзы волшебный свиток, а также шкатулку, в которой хранились изумрудное ожерелье и жемчужина, чёрная как смоль.

– Неужто они тебе не нужны? – сказал Люцзы, наконец управившись с абрикосами.

– У меня теперь иные заботы, – ответил Сонциан.

Поскольку Чжу Люцзы и сам получил нужные указания в своём вещем сне, он дважды не стал монаха спрашивать и сгрёб волшебные вещи в дорожный мешок. После чего набил мешок припасами так, что прочные швы затрещали.

Сопровождаемый Цунь Гуаном, странствующий воин вышел за ворота монастыря. Там их ждал Дзаэмон, который – как будто не прошли уже почти целые сутки – всё так же сидел на земле и упражнялся в игре на флейте. Волки лежали у его ног двумя меховыми кучами.

При виде Люцзы и Цунь Гуана монах-комусо поправил свою соломенную шляпу и пружиной поднялся на ноги. Втроём путники зашагали вниз по вытоптанной паломниками дороге.

Спустя дюжину шагов Цунь Гуан почувствовал, что из придорожных кустов кто-то на его смотрит. Он подскочил к кустам и поднял посох, чтобы хорошенько огреть разбойника, по его мнению, там прячущегося. Но из шевелившихся веток на дорогу выпрыгнул только маленький лисёнок.

– Дзин! – обрадованно промолвил Цунь Гуан и сразу похвастался: – Обода у меня больше нет на голове! И куницу я теперь сам усмирить могу.

Лисёнок в ответ повалился на спину и задрыгал ногами. Цунь Гуан пощекотал ему живот, а затем поднял лисёнка на руки и спрятал за пазухой.

Дорога к подножию горы закончилась большими деревянными воротами. Мимо ворот шёл торговый путь, на котором ни одной повозки не было видно.

Зато у самих ворот их ждала девушка, от красоты которой затрепетал бы даже Сонциан, хоть это и стало бы нарушением его обетов. На девушке было плотное дорожное платье, на ногах – высокие тряпичные туфли и плетённые из лозы сандалии. Аккуратно уложенные волосы покрывал платок, из-под которого выбивался поблёскивающий на солнце золотистый локон.

О том, что это была за девушка, читайте в следующей главе.

На следующее утро Цунь Гуан проснулся от хруста, с которым челюсти Чжу Люцзы разламывали рыбные кости. Потянувшись, Цунь Гуан спросил:

– Куда теперь отправимся?

Чжу Люцзы развернул волшебный свиток и перечитал первую строфу:

– Нам бы до Жёлтой реки дойти, – сказал Люцзы. – Здешняя ведь не жёлтая? Вроде не пахнет.

В устройстве страны Итаюинду воин был не силён. Пораскинув мыслью несколько раз, Чжу Люцзы поднялся с циновки и вышел к причалу.

– Эй, уважаемый! – окликнул он сидевшего на пристани лодочника. – Куда река эта ведёт?

– До самого Круйтепа можно добраться, – отвечал ему лодочник. – А дальше к Придонному морю.

– Придонное ведь не Молчаливое? – поразмыслил вслух Люцзы.

Лодочник уловил, что неспроста огромный странствующий воин задаёт вопросы о реках.

– Куда вам надобно, уважаемый? – сказал он.

Чжу Люцзы в ответ произнёс три стихотворные строки.

– Знаешь, о чём речь? – спросил он у лодочника.

Лодочник наморщил лоб, как если бы крепко задумался. В стихах он понимал ещё меньше, чем Чжу Люцзы понимал в устройстве рек и морей. Но упускать почти верную сделку не стал. Он сказал так:

– Доберётесь до Круйтепа, а там уже подскажут.

Кто подскажет, лодочник не сказал, потому как и сам того не знал.

Цунь Гуан прослышал о Круйтепе и тотчас же вспомнил о своей семье. Он запрыгал от радости.

– Поедем в Круйтеп! – заявил он. – Матушка моя и сестра родная там живут!

Чжу Люцзы прикинул, что всякое направление лучше никакого, а уж матушка Цунь Гуана наверняка превосходно готовит. На всякий случай он оглянулся вокруг и обнаружил, что к пристани уже подошли Цинь Бао с Дзаэмоном в сопровождении волков.

– Говорят, в Круйтеп дальше, – сказал им Чжу Люцзы.

Дзаэмон промолчал, а Цинь Бао спросила мягким голосом:

– Что же там?

– Там подскажут, – показал Люцзы на лодочника.

– Что? – переспросила Цинь Бао.

– Как нам поскорей до Жёлтой реки добраться, – ответил Люцзы.

Вдаваться в объяснения Люцзы не стал. А Цинь Бао удовольствовалась ответом странствующего воина.

Поэтому вскоре путешественники загрузились в лодку, которая под весом Чжу Люцзы просела так глубоко, что лодочнику пришлось вынуть из неё весь прочий груз.

Не успело солнце коснуться верхушек отдалённых гор, как лодка привезла Цунь Гуана и его спутников в шумный город, лежавший на изгибе реки.

Название городу было Сурин, и был он столицей княжества Четырёх Рек. Цунь Гуану этот город был хорошо знаком. Стоило только причалить, как он уже принялся уговаривать друзей:

– Не будем задерживаться! Плывём дальше!

Но лодочнику необходимо было передохнуть, а Чжу Люцзы – подкрепиться. Все припасы из мешка испарились ещё во время завтрака. Поэтому Цунь Гуану не оставалось ничего, как смириться и сойти на берег за своими спутниками.

Чжу Люцзы первым делом направился к ближайшей лавке, Цинь Бао, выпустив наконец руку Дзаэмона, подошла к лотку, на котором стекольщик выставлял простецкие украшения. Дзаэмон же потрепал серого волка по загривку, уселся на причале и достал флейту. Цунь Гуан примостился рядом, стараясь не привлекать внимания. Хотя было это довольно сложно, ведь с головы до ног он теперь покрыт был золотисто-рыжей шерстью. Да и поблёскивающий на солнце посох сложно было не заметить. «На известного здесь Такуана я в этом облике совсем не похож», – подумал Цунь Гуан и успокоился. Он подскочил с причала и отправился догонять Люцзы.

А тот со всей внимательностью рассматривал жаренных в кляре судаков, уже прикидывая, с какого начать. Наконец он выбрал самого крупного и протянул руку, чтобы его схватить. Но тут Люцзы услышал позади громкий незнакомый голос:

– Эй, уважаемый!

«Кого ещё будут так звать? – подумал Чжу Люцзы. – Ведь это обо мне слава по стране идёт». Наполнившись важностью, он обернулся и увидел княжеских стражников и престарелого повара. Того самого, который совсем недавно сообщил князю Бао Чжу и принцу Даньяну о своей необычной встрече и был отправлен с поручением. Нам это уже хорошо известно, а вот Чжу Люцзы об этом узнать было неоткуда.

Повар склонился в поклоне и произнёс:

– Князь Бао Чжу приглашает с ним отобедать. Вас и ваших спутников.

Повар был неглуп и сообразил, с кого приглашение начать. Чжу Люцзы тотчас позабыл о судаках и сказал такие слова:

– Сочту за честь отобедать с почтенным князем. Ведите меня к нему!

– Князь со всем уважением просит и вас присоединиться к обеду, – добавил повар, обратившись к Цинь Бао.

А Цинь Бао спросила в ответ:

– Тот ли это князь, что приходится наследником князю Бао Гунь? Не у него ли всем известная коллекция статуй с диковинными глазами?

– Он самый, уважаемая, – ответил ей повар.

С каждым взглядом он всё больше замечал сходство между прекрасной Цинь Бао и погибшей от чёрного недуга первой женой князя Бао Гунь.

– И вас, уважаемый… – повар замялся, рассматривая покрытого шерстью Цунь Гуана. Таких диковинных людей ему ещё не приходилось встречать.

– Я, пожалуй, откажусь, – ответил Цунь Гуан и добавил: – Со всем почтением.

– Князь настаивает, – сказал один из стражников таким тоном, что Цунь Гуан перехватил свой посох.

Тут Цинь Бао положила свою ладонь на плечо Цунь Гуана и промолвила:

– Когда сам князь на обед приглашает, не стоит шум поднимать. О чём твоё беспокойство?

– Устал я с дороги, – ответил Цунь Гуан. И тут же поправился: – Ноги затекли.

– У князя Бао Чжу самый лучший ножной лекарь, – сказал повар. – Ноги часто у князя болят.

Причиной тому были долгие часы, который ленивый Бао Чжу проводил за трапезой не вставая. Но в присутствии стражников повар не стал об этом говорить.

Цунь Гуан промолчал, не зная, что ещё придумать. И вспомнил мысль, что крутилась в голове чуть ранее. «Никто меня в таком облике не узнает», такая была это мысль. Тогда он прибавил ещё одну, что пришла откуда-то из глубин его сердца: «Однажды провёл ты уже князя, неужто и второй раз не проведёшь».

– Ну ладно! – сказал он и помахал Дзаэмону рукой.

Но монах сидел на пристани, погрузившись в медитацию, и на Цунь Гуана внимания не обратил.

Цинь Бао подошла к Дзаэмону и поведала ему о своих планах, а потом вернулась к повару и сказал так:

– Раз всё теперь решено, уважаемый, проводи нас в замок.

Повар пошёл вперёд, указывая дорогу. За ним последовали Цинь Бао, Цунь Гуан и Чжу Люцзы, мысли которого занимал только один вопрос: «Какими блюдами нас в замке будут потчевать?» А лисёнок по имени Дзин смотрел им вслед, спрятавшись в аккуратно свёрнутом канате, что лежал на дне одной из лодок.

В замке гостей встретили как полагается. Без особой спешки – к недовольству Чжу Люцзы – их препроводили в умывальню, где приготовлены были вёдра с прозрачной колодезной водой. Смыв дорожную пыль и оставив под присмотром слуг боевую палицу с посохом, путники прошли в обеденную залу.

На мягких подушках там восседали князь Бао Чжу и принц Даньян Арра-ё, увидеть которого Цунь Гуан совсем не ожидал.

Гостей пригласили к столу, где уже стояли всяческие кушанья. Были тут и жаренные в кляре судаки, которых приметливый повар захватил с рынка, и маринованные в кисло-сладком соусе жаренные целиком каплуны, и салат, среди листьев которого прятались крошечные осьминоги, и даже составленное из восемнадцати частей блюдо, каковое в разных провинциях называли по-разному. В Сурине блюдо носило имя «Князь Бао Чжу перепрыгивает море».

Чжу Люцзы хотел уже наброситься на еду, но всё же нашёл в себе достаточно хороших манер, чтобы поприветствовать князя:

– Чистого неба тебе, уважаемый Бао Чжу! – сказал он.

– Благодарю тебя, – ответил ему князь. – Как вас называть, почтенные гости?

Чжу Люцзы поморщился, но решил, что слава его настолько велика, что люди, даже не зная его имени, слыхали о присущих странствующему воину качествах. «Как иначе князь бы меня пригласил!» – порешил он и представился:

– Меня звать Ван Чжу Люцзы.

Принц Даньян при этих словах рассмеялся:

– Вижу-вижу, почему тебя так прозвали! Слово «чжу» ведь значит «свинья»!

Тут и воин Чжу Люцзы, и князь Бао Чжу повернулись к принцу так, будто возжелали его смерти. Князь первым совладал со своим гневом. Он посмотрел на Чжу Люцзы, глаза которого уже покраснели от ярости, и решил выставить себя благородным хозяином. Способствовала этому и красота Цинь Бао, что пленила князя белизной кожи и зелёными глазами.

Охваченный великодушными чувствами, князь произнёс, стараясь избегать острых слов:

– Не стоит ссориться, уважаемый Ван Люцзы. Принц вовсе не хотел вас обидеть. Верно я говорю, принц Даньян?

Даньян и сам сообразил, что почти ухватил акулу за хвост, и поспешно согласился:

– Совершенно так! Прости меня, уважаемый Ван Люцзы.

– Что-то горло у меня пересохло, – сказал тогда Люцзы.

Так он хотел намекнуть собравшимся, что пора наконец переходить к обеду. Князь Бао Чжу намёк понял и промолвил:

– В знак примирения следует выпить за ваше здоровье. И без промедления. Эй, слуга!

Подоспевший служка тотчас же наполнил бокалы самым лучшим столовым вином и поднёс каждому из княжьих гостей, потом принцу Даньяну, а затем и самому князю.

– За ваше здоровье, уважаемый Ван Люцзы! – произнёс Бао Чжу, поднимая бокал.

– Ваше здоровье, почтенный Бао Чжу! – ответствовал Люцзы.

Наступила заминка, поскольку ни Цунь Гуан, ни Цинь Бао ещё не были представлены князю. Тогда Цинь Бао молча подняла бокал и взглянула на князя так, что сердце у того затрепетало. Поражённый, князь промолвил такие слова:

– Пусть небесная красота никогда не покинет вашего лика!

Цунь Гуан восхитился сказанному и решил, что и он готов отличиться. Позабыв обо всех своих тревогах, он указал бокалом на принца Даньяна:

– Пусть божественная мудрость всегда будет за вашим плечом! Твоё здоровье, уважаемый Даньян из рода Арра!

Сказав это, Цунь Гуан тотчас же прикусил себе язык. Но было уже поздно. Хоть сладкая речь и польстила принцу, он всё же не мог не узнать голос, который однажды вот точно так же возносил здравицу в одном из постоялых дворов.

«Откуда знает он, из какого я рода!» – вдруг понял принц. Ведь и в самом деле, за переполохом князь Бао Чжу не успел представить Даньяна как положено.

Даньян сложил в одну корзину все свои догадки и вскричал:

– Ты! Это ты меня обманул!

Он подскочил с подушки и ткнул пальцем в Цунь Гуана:

– Вот он, проклятый вор, который и тебя провёл, уважаемый Бао Чжу! Посмотри, какую личину напялил! Думал, не узнаю тебя?

Даньян погрозил Цунь Гуану кулаком.

– Думал, тебя от расправы боров спасёт? – добавил он.

Глаза Чжу Люцзы налились кровью. Он схватился было за свою палицу, но палица каумодаки осталась в умывальне.

А князь Бао Чжу принцу с лёгкостью поверил. «Должно быть, эти мошенники захватили прекрасную девушку в плен! – порешил он. – Вот почему она так молчалива. Если её вызволю, отдаст она мне своё расположение!» И князь крикнул своим стражникам:

– Хватайте их! Ну-ка, все хватайте!

Стоявшие на пороге залы стражники бросились на путников. Чжу Люцзы взревел и раскидал нападавших в стороны, словно они были озёрной рыбой, а он – морской косаткой. Цунь Гуан же без особенного труда выскользнул из объятий единственного разумного стражника, который не бросился на Люцзы как остальные, а выбрал себе посильную цель.

Только Цунь Гуан выскочил из обеденной залы на улицу, как столкнулся с ещё дюжиной княжеских охранников, которые со всех ног мчались на крики Бао Чжу. А тот орал, не переставая:

– Все сюда! Не выпускайте их из замка!

Но удержать Цунь Гуана стражникам не удалось. Он проскользнул между ног у ближайшего стражника, затем прыгнул второму на плечи и оттуда, цепляясь за водосток, забрался на черепичную крышу. Пробежав по крыше до самого конька, Цунь Гуан перекувыркнулся в воздухе, запрыгнул на замковую стену и спустился по другую её сторону.

Оказавшись в безопасности, Цунь Гуан задумался. «Вот ведь незадача, – подумал он. – И посох мой в замке остался. Что же делать? Как мне теперь его вернуть? И как вызволить Люцзы и Цинь Бао?» Он справедливо положил, что прежде прочих виноват в случившемся и потому должен всё исправить. Но придумать способ, которым бы это у него получилось, Цунь Гуан так и не смог.

Переборов смущение, он отправился к причалу, чтобы найти там Дзаэмона. «Как узнает монах, что его возлюбленная в плен попала, никакие стражники его не удержат», – к такому заключению пришёл Цунь Гуан.

Дзаэмон, прослышав о том, что произошло в замке, не стал дважды себя уговаривать. Он вскочил на ноги, перекинул флейту сякухати в боевой хват и следом за Цунь Гуаном помчался к замку.

Тем временем в замке происходило вот что. Одной дюжины стражников оказалось мало, чтобы одолеть могучего Чжу Люцзы, потому скоро в обеденную залу набежали все, кто находился на княжеской службе. Тогда только им удалось повалить Люцзы на землю и связать. Самые дюжие охранники поволокли Чжу Люцзы в темницу, а остальные разошлись по замку в поисках Цунь Гуана, который был уже далеко за пределами замка.

Цинь Бао во время переполоха прижалась к стене, где обнаружила себя в компании князя Бао Чжу и принца Даньяна. Оба они храбрым настроем не отличались. Поэтому ни князь, ни принц даже не обратили внимания на Цинь Бао и не замечали её до тех пор, пока Чжу Люцзы не оказался в темнице.

Когда же суматоха поутихла, князь Бао Чжу протянул руку прекрасной Цинь Бао и сказал такие слова:

– Теперь, когда с мошенниками покончено, беспокоиться не о чем.

Цинь Бао легко коснулась протянутых князем пальцев, и тот нежно потянул её обратно к столу. Принц Даньян, сбросив остаток испуга, тоже присел на подушки, намереваясь там и оставаться до самого завершения обеда.

У князя же были совсем другие планы. Ему не терпелось остаться с прекрасной Цинь Бао наедине. Он попытался сочинить причину, чтобы отправить принца куда-нибудь, но ничего не пришло ему в голову. Тогда князь сказал принцу так:

– Вижу я, что притомился ты, уважаемый. Столько переживаний! Позволь за тобой поухаживать.

Сказав так, он прикрикнул на слуг:

– Несите вина ещё!

К столу подбежал служка с кувшином дорогого вина. Князь приказал:

– Выполняй всё, что уважаемый принц пожелает. Ослушаешься, будешь конюшни чистить.

Служка задрожал и низко поклонился сперва князю, а затем и принцу.

– Чего изволит почтенный принц? – спросил он.

Принц Даньян изволил выпить принесённый кувшин целиком. Затем принц изволил отведать копчёных закусок, а потом изволил ещё кувшин вина, больше первого. Пережитые волнения пробудили в принце немалую жажду.

А князь Бао Чжу порадовался тому, что план его сработал и принцу стало не до разговоров. Князь обратился к Цинь Бао:

– Позволь мне твоё имя узнать, прекраснейшая из всех красавиц Срединного мира.

– Цинь Бао, – проговорила девушка, смущённая льстивыми словами.

– Надо же! – воскликнул князь. – Какое благословенное Небесами совпадение. Меня зовут Бао Чжу, а тебя Цинь Бао. Слог «бао» что значит, всем известно.

«Драгоценность» – вот что означал этот слог. И князь тотчас же представил себе две драгоценности в единой оправе: брачный союз между прекрасной Цинь Бао и управителем княжества Четырёх Рек.

Вдохновлённый таким чувственным началом, князь продолжил гнуть свою лозу:

– Есть у меня чудесный сад, – сказал он. – Только он и может сравниться с твоей небесной красотой, несравненно красивая Цинь Бао.

От волнения язык у князя запутался.

– Не в этом ли саду стоят знаменитые статуи? – спросила Цинь Бао негромким голосом.

Князю такой вопрос немало польстил. Он обрадованно промолвил:

– В нём самом! Пройдём же туда, – князь бросил взгляд на быстро хмелеющего Даньяна. – Там в тишине и побеседуем.

С этими словами князь сам провёл Цинь Бао в сад и приказал накрыть чайный стол, стоявший в беседке. Он представлял уже, как будет соблазнять прекрасную Цинь Бао сладкими речами. Но не успели Цинь Бао с князем пригубить и первую чашку цветочного чая, как в беседке появился слуга. Глаза у него горели нетерпением.

– Что тебе? – недовольно сказал князь.

– Почтенный князь, – выпалил слуга, – вот что мы у мошенников нашли.

И слуга протянул шкатулку, которую минутой раньше обнаружил в дорожном мешке Люцзы.

Князь поднял резную крышку и ахнул. В шкатулке сверкали драгоценности: золотой обод, изумрудное ожерелье и чёрная как смоль жемчужина.

«Где-то я такую видал», – подумал князь, поднял чёрную жемчужину и поднёс поближе к глазам. Это вышло для Цинь Бао весьма кстати. Ей вовсе не хотелось, чтобы князь её соблазнял.

Цинь Бао приподнялась с подушки, как если бы хотела поближе рассмотреть шкатулку и её содержимое, и локтем толкнула князя Бао Чжу в толстый бок так, что тот чуть не потерял равновесие. Князь взмахнул руками, чтобы не упасть, и выпустил драгоценность из пальцев. Жемчужина перелетела через всю беседку и попала в лоб одной из стоявших вокруг каменных статуй.

От удара жемчужина треснула, выпустив облако густого чёрного дыма.

Князь Бао Чжу хотел было накричать на неловкую Цинь Бао, но вместо этого изо рта у князя вырвался громкий визг. Он упал на то, что находилось у него между спиной и ногами. Оказавшись в такой позе, князь быстро засучил пятками и пополз в сторону выхода.

Слуга, что принёс злосчастную шкатулку, оказался только самую чуточку выносливей к испугу, нежели князь Бао Чжу. Он удержался на ногах, но тут же выпустил шкатулку из рук и побежал прочь.

Слуга пронёсся мимо удивлённых охранников, выскочил за ворота и помчался в город, чтобы сесть там на первую попавшуюся лодку. Возвращаться в замок он больше не собирался.

Чтобы узнать о том, что дальше происходило в саду князя Бао Чжу, читайте следующую главу.

А в саду в это время происходило вот что. Князь Бао Чжу разбил волшебную жемчужину, из которой вырвалось облако чёрного как смоль дыма. В жемчужине заточён был песчаный демон по имени Шу Цень. Теперь он оказался на свободе.

Шу Цень примерился к перепуганному Бао Чжу, который на карачках пятился к выходу. Вселяться в этого перекормленного и трусливого князя демону стало противно.

Тут Шу Цень заметил каменную статую бритоголового монаха, что стояла от него в двух локтях. В глазах у статуи были две поддельные драгоценности.

«Вот удача!» – возрадовался песчаный демон, закрутился чёрным смерчем и наполнил статую собой. В стеклянных глазах каменного монаха зажёгся чёрный свет, и статуя позеленела.

Остальные статуи затряслись и принялись одна за другой разваливаться на части. Падая на землю, куски статуй рассыпались в песок. Шу Цень своей волшебной силой притянул к себе и песок, и обломки, увеличившись втрое.

Он размахнулся и одним ударом разнёс деревянную беседку на части. Вторым ударом песчаный демон разрушил каменный фонтан, из обломков которого тонкой струйкой потекла вода.

Прекрасная Цинь Бао вскрикнула и отступила к стене. Песчаный демон стоял между ней и выходом из сада, где всё ещё дрыгал ногами перепуганный князь.

Шу Цень протянул руку, на которой уже выросли длинные когти, ухватил верещавшего князя за ногу и поднял его над землёй.

– Отпусти меня! – вскричал князь.

Голос его не выдержал и сорвался на хрип:

– Всё тебе отдам, только пощади!

Шу Цень просидел в жемчужине уже немалое время. Поэтому ему захотелось позабавиться. Он схватил неудачливого князя за вторую ногу и приготовился разорвать бедолагу пополам.

Тут прямо на голову каменному монаху обрушился другой монах, на этот раз настоящий.

Это был Дзаэмон, который услышал испуганный выкрик Цинь Бао и примчался на помощь. Обеими ногами монах ударил каменного Шу Ценя по темени и сверкнул зажатой в руках флейтой сякухати, намереваясь рассечь оборотню спину.

Но флейта лишь беспомощно звякнула по броне, которую Шу Цень устроил себе из обломков разрушенных им статуй. А сам песчаный демон выпустил князя из рук и повернулся к новому противнику. «Сразиться с монахом поинтересней будет, чем с трусливым толстяком ноги рвать», – рассудил он.

Семь раз противники сходились в поединке, но никто из них не мог одержать верх. Удары Шу Ценя всегда попадали в место, где Дзаэмон был мгновение назад – так быстро монах-комусо перемещался. А сверкавшая молнией флейта выбивала голубые искры, встречаясь с непробиваемой каменной шкурой.

Тут в сад ворвался размахивающий булавой каумодаки Чжу Люцзы. Цунь Гуан следовал за ним по пятам. Приметив огромного каменного монаха, Чжу Люцзы тотчас догадался, кто перед ним. Ведь демон этот раньше попадался на пути странствующего воина.

– Негодный Шу Цень! – возопил Чжу Люцзы и обрушил каумодаки на песчаного демона.

Шу Цень тоже узнал Люцзы и, увернувшись от его удара, засмеялся:

– Ну и рожа у тебя! На свинью похожа!

Чжу Люцзы пришёл от этого в такую ярость, что принялся крушить всё вокруг и совсем не обращал внимания, куда попадали его удары. Несладко пришлось не только Шу Ценю, но и Дзаэмону с Цунь Гуаном.

Всё же и Чжу Люцзы не удалось одолеть Шу Ценя. Пыль разлеталась во все стороны, когда боевая каумодаки попадала в песчаного демона, но каменная броня Шу Ценя даже не треснула.

«Не одолеть его силой, – рассудил Цунь Гуан. – Да и моя хитрость в пылу схватки не поможет».

– Цунь Гуан! – вдруг услышал он голос прекрасной Цинь Бао.

Цунь Гуан обернулся на крик и увидел в белых как рисовая бумага руках свой золотой обод.

В этот момент Цунь Гуан обрёл просветление.

Он подскочил к Цинь Бао, выхватил у неё обод и, оттолкнувшись от каменной стены, запрыгнул на плечи песчаному демону.

Не успел Шу Цень понять, что происходит, как Цунь Гуан со всего маху насадил золотой обод на голову каменного монаха. Как по волшебству, обод увеличился в размерах ровно настолько, чтобы надёжно охватить голову Шу Ценя и ни на волос больше. «Получилось!» – обрадовался Цунь Гуан и заорал слова защитной камишутты прямо в демонское ухо.

Сидевшая в глубине Цунь Гуана небесная куница от этих слов забилась ещё глубже; да так глубоко, что золотая шерсть на теле Цунь Гуана поредела.

Схваченному волшебным ободом Шу Ценю досталось того больше. Он позабыл напрочь о драке и ухватился за Цунь Гуана обеими руками. Ну а Цунь Гуан вцепился ногами и руками в песчаного демона и продолжил читать защитную камишутту.

Песок полетел во все стороны от Шу Ценя, и демон стал уменьшаться в размерах, пытаясь таким образом сбросить и Цунь Гуана, и золотой обод. Но Цунь Гуан не ослаблял своей хватки, а обод продолжал сжимать голову демона.

Наконец Шу Цень понял, что проиграл схватку. Он упал на колени и взмолился так:

– Остановись, волшебная обезьяна! Сдаюсь я на твою милость! Буду тебе служить верой и правдой, только остановись!

Сравнение с обезьяной Цунь Гуану понравилось не больше, чем Люцзы рад был услышать про свиное рыло. Но он сумел овладеть собственным гневом и сказал:

– Клянёшься?

Цунь Гуан замешкался с чтением камишутты всего на мгновение, но демон тут же встрепенулся и подскочил на месте. Цунь Гуан удержался у него на плечах и снова принялся повторять защитные слова.

– Клянусь братьями своими и сёстрами! – возопил Шу Цень, которым овладело отчаяние. – Клянусь! Во всём тебя слушать буду и помогать во всём! Признаю тебя учителем! Пусть и Небеса, и Донная Страна, и Срединный мир мне будут свидетели!

Такая клятва устроила Цунь Гуана, и он умолк. Шу Цень теперь не стал вырываться. Тогда Цунь Гуан спрыгнул на землю и отряхнул налипшую каменную пыль.

Шу Цень поднялся с колен и опасливо посмотрел на Цунь Гуана, держась за голову. Цунь Гуан припомнил монашеские наказы и сказал так:

– Обод с тебя не сниму, не надейся! Это заслужить ещё надо!

Увещевав таким образом песчаного демона, Цунь Гуан огляделся по сторонам. Дзаэмон уже стоял рядом с Цинь Бао, которая прильнула к нему с благодарностью. Люцзы, успокоившийся немного, припёр князя Бао Чжу к земле.

Странствующий воин сказал, всё ещё исполненный недовольства:

– С тобой мы ещё поговорим. Зачем ты меня в темнице запер?

Запинаясь, князь перевалил всю вину на принца Даньяна Арра-ё, которого в саду не было. Принц лежал без чувств посреди обеденной залы.

– Ну, этот уже получил по заслугам, – произнёс Люцзы и окончательно успокоил свой гнев и спросил князя почти что вежливо: – Есть ли у тебя чем подкрепиться? А то проголодался я.

Князь Бао Чжу понял, что угроза миновала. Ещё он уразумел, что странные путешественники спасли его от гибели, которая в тот момент казалась князю совершенно неизбежной. Поэтому он радушно пригласил Чжу Люцзы в кухонную залу, где хозяйничали княжеские повара. Поварам этим равных не было во всём княжестве.

Подъев всё, что было на кухне, Чжу Люцзы окончательно пришёл в себя и вспомнил про волшебные вещи, что поручил ему Сонциан.

– Где шкатулка? – спросил он.

– При мне, – скромно ответила Цинь Бао. – Всё в порядке с ожерельем.

– А жемчужина как же? – произнёс тогда Люцзы.

– В ней был я заточён, – с досадой промолвил Шу Цень.

Поведя глазами в сторону Цунь Гуана, он поспешил добавить:

– Но теперь я на вашей стороне, учитель.

– Почтенный Цунь Гуан, – закончил за него тот.

– Почтенный Цунь Гуан, – повторил с поклоном Шу Цень, проглотив гордость.

– Так-то! – сказал довольный Цунь Гуан.

Он обратился к своим спутникам с такими словами:

– Не пора ли нам дальше отправиться, уважаемые? Здесь мы подзадержались. А ведь нас дела ждут.

Чжу Люцзы вспомнил, что ему про Круйтеп рассказывал перевозчик. И что по пути – в деревне, где жила семья Цунь Гуана, – тоже было чем подкрепиться. Он ещё раз осмотрел разорённую кухню.

– Пора! – поддержал он предложение Цунь Гуана.

Дзаэмон и Цинь Бао быстро переглянулись и согласно кивнули.

Путники вышли из замка, наскоро попрощавшись с князем. Тот и сам был рад избавиться от шумных гостей.

За воротами их поджидали двое волков. Лисёнка Дзина рядом не было. «Много же у него дел, – подумал Цунь Гуан. – Всю потеху пропустил!» Ему не терпелось рассказать своему приятелю обо всём, что приключилось в замке, а в особенности же о том, как он сумел побороть песчаного демона.

Сам песчаный демон по имени Шу Цень шагал рядом в облике монаха и размышлял о том, как бы ему освободиться и от золотого обода, и от данного Цунь Гуану обещания. В голову Шу Ценю ничего не приходило.

А вот у Чжу Люцзы из головы не шла гостеприимная матушка Цунь Гуана. Он нетерпеливо поторапливал Дзаэмона и Цинь Бао, которые в сопровождении волков завершали всю эту процессию.

Вскоре Цунь Гуан и его спутники добрались до городского причала. Лодочник, с которым они приехали в Сурин, давно уже отплыл в сторону Круйтепа. С собой он прихватил одного беспокойного пассажира в туфлях не по размеру. Пассажир этот нам уже хорошо известен, ведь это был не кто иной, как неудачливый колдун по имени Брикабрей.

Других перевозчиков на причале было порядочно. Не успело солнце даже приблизиться к горизонту, как новая лодка приняла на свой борт пассажиров: здоровенного Чжу Люцзы, хвостатого Цунь Гуана, прекрасную Цинь Бао и двух монахов. Один монах был каменно-серым на лицо, а вместе со вторым в лодку запрыгнули два лохматых волка.

Покачиваясь под немалым весом, лодка отчалила, направляясь в деревню, что стояла на пути в Круйтеп.

О том, как Цунь Гуана встретили в деревне, читайте в следующей главе.

До купеческого дома идти было всего только четыре улицы. Вскоре перед Цунь Гуаном и его спутниками предстали расписанные киноварью ворота. Рядом на столбе висела деревянная колотушка. Но Цунь Гуан брать колотушку не стал, а постучал завёрнутым в парусину посохом.

Купец Цю Минь услышал необычный стук и поспешил к воротам. Он приоткрыл смотровое оконце и увидел путешественников.

– Кто вы и зачем ко мне в дом стучитесь? – спросил он, а сам обернулся к стоявшему в другом конце двора помощнику и поманил его рукой.

Помощник этот выполнял тяжёлую работу, которая самому купцу была не под силу. Размером он был чуть меньше Люцзы.

Цунь Гуан ответил купцу так:

– Я ведь Хацукои! Вернулся из путешествия, чтобы матушку проведать.

– Какой же ты Хацукои! – сказал купец. – На оборотня ты похож. Если б не монахи рядом, я бы точно решил, что оборотень ты.

На шум из дома выглянула купеческая жена, которая как раз и приходилась Цунь Гуану матушкой.

– Кто там? – спросила она.

Цунь Гуан заслышал материнский голос и крикнул что есть силы:

– Матушка! Хацукои это!

– Впускай же скорее, – сказала купцу жена. – Не видишь, что ли?

– Не вижу, – ответил купец. – Обезьяна это какая-то. Сама посмотри!

Купеческая жена поспешила к воротам и, выглянув через оконце, оглядела стоявших по другую сторону ворот путников.

Правду говорят, что материнское сердце видит больше, чем заметно глазу. Вот и купеческая жена, бросив один только взгляд на Цунь Гуана, в один миг узнала в нём своего родного сына. «Как оброс мой Хацукои! – подумала она. – Совсем не следит за собой». Она сказала мужу:

– Устал ты в лавке, глаза утомил. Ясно же, Хацукои мой вернулся. Отворяй!

Купец не стал жене перечить, потому как это дело было столь же полезное, как соревнования на ездовых свиньях. Он велел помощнику, чтобы тот отворил ворота и пустил Цунь Гуана со спутниками внутрь.

Цунь Гуан тотчас заключил свою матушку в объятьях и расплакался от радости. Матушка и сама не удержалась от слёз. Глаза прекрасной Цинь Бао тоже заблестели сочувствием, и она схватила Дзаэмона за руку. Странствующего монаха посетили сходные тёплые чувства, но из-за надвинутой на лицо шляпы этого никто не заметил.

Один только Шу Цень остался безучастным. Человеческие слёзы его не трогали.

Купец и его помощник с подозрением оглядели остальных путешественников.

– А вы тогда кто? – спросил купец всех сразу.

– Я Цинь Бао, а это Дзаэмон, – ответила прекрасная Цинь Бао. – Ну а этого монаха звать Шу Цень.

Монахи поклонились как положено, а Цинь Бао продолжила:

– Мы путешествуем к Жёлтой реке с поручением самой богини Запада.

Цинь Бао сотворила пальцами мудру, которая убедила купца в искренности её слов.

– Как могли мы проезжать мимо, а матушку Цунь Гуана не повидать? – сказала она.

– Цунь Гуана? – переспросил купец.

– Это моё ученическое имя, – объяснил Цунь Гуан. – Стал я учеником просвещённого монаха, которому богиня Запада раскрыла свои секреты.

И Цунь Гуан, не выпуская матушки, принялся рассказывать обо всём, что с ним произошло.

В это время из домашнего сада выскочила младшая сестра Цунь Гуана.

– Хацукои, ты ли это? – вскричала она и тут же умолкла, увидев странных путников.

– Я это, я, – ответствовал ей Цунь Гуан.

Он заметил, что позади сестры стояла девочка чуть-чуть помладше его самого. Её светло-карие глаза напомнили Цунь Гуану фестиваль равноденствия, что как-то приснился ему в дороге.

Девочка переглянулась с младшей сестрой Цунь Гуана, и обе они звонко рассмеялись. «Надо мной смеются», – подумал тут Цунь Гуан и огорчился. Но виду не подал.

– Ну и оброс ты, братец! – сказала ему сестра.

– Ничего я не оброс, – обиженно ответил Цунь Гуан. – Куница это во мне сидит.

– Та Гуан? – вспомнила сестра про сказки, который Цунь Гуан так любил.

– Она самая. Забралась в меня, не прогонишь теперь.

Сказав так, Цунь Гуан окончательно расстроился и, позабыв недавнюю радость от встречи с матушкой, бросился прочь. Отбежав за угол, он уселся на камень и снова расплакался, на этот раз от грусти и обиды.

Вдруг кто-то погладил Цунь Гуана по макушке. Он вздёрнул голову и увидел ту самую девочку с карими глазами.

– Не стоило нам смеяться, – сказала она.

– На кого я похож теперь, – горько сказал Цунь Гуан. – На обезьяну горную, вот на кого! Уродство одно!

– Вот ещё, – ответила ему девочка. – Ничего подобного.

«Просто жалеет она меня», – решил Цунь Гуан. Но всё же от добрых слов на душе у него полегчало.

– Пойдём во двор, – потянула его девочка за рукав. – Матушка твоя наверняка на стол накрывает.

Тут Цунь Гуан понял, что не знает даже её имени.

– Тебя как зовут? Меня… – тут Цунь Гуан замялся, подбирая подходящее имя.

Наконец он выбрал то, которое нравилось ему больше прочих.

– Меня Такуаном зовут, – представился он.

– Как же тогда Хацукои? – переспросила девочка.

– Так меня только матушка кличет.

– А Цунь Гуаном кто?

– Учитель мой, который мне такое имя дал.

– Кто же тебя Такуаном называет?

– Я сам, – честно признался Цунь Гуан.

Девочка кивнула и промолвила:

– Меня Руо Лян зовут. Мы с твоей сестрой подружки. Пойдём же!

Цунь Гуан сдался и, поднявшись на ноги, вернулся в купеческий двор через небольшую заднюю калитку. Во дворе уже никого не было. Руо Лян провела его внутрь, где в горней комнате уже был накрыт стол. Домовые слуги уже выставили на этом столе лучшие кушанья и большой пузатый чайник.

Глядя на выставленные в ряд блюда, Цунь Гуан вспомнил о толстом странствующем воине.

– Про Люцзы-то мы забыли. Погодите, сейчас приведу его! – крикнул он уже с улицы.

Цунь Гуан вихрем пронёсся по четырём улицам, что разделяли купеческий дом и трактир «Сазан и Фазан», где Чжу Люцзы как раз допивал пятый кувшин вина.

– А вот и ты, Цунь Гуан! Садись, выпей со мной, – сказал Люцзы, увидав запыхавшегося Цунь Гуана.

– Пойдём лучше к матушке. Она уже и стол накрыла! – уклонился от вина Цунь Гуан.

Он хорошо помнил, что вино приводило к нему одни только неприятности.

Чжу Люцзы расплатился с трактирщиком за пять опустошённых кувшинов и за шесть жареных каплунов, кости от которых валялись под столом. Затем он вышел на улицу и двинул вслед за Цунь Гуаном.

– Оборотень! – вскричал купеческий помощник, когда Люцзы шагнул наконец во двор Цю Миня.

– Погоди ты кричать, уважаемый, – поспешил успокоить его Цунь Гуан. – Это же знаменитый странствующий воин Ван Чжу Люцзы!

Не успевший осерчать Люцзы от этого обращения засиял. К тому же он учуял запахи, доносившиеся из горней комнаты.

– Никак это фаршированные чесноком баклажаны! – воскликнул он и не стал во дворе задерживаться.

В горней комнате только его и ждали. Все гости, а с ними и хозяева расселись вокруг большого круглого стола и принялись за угощение.

Чжу Люцзы, хоть и не был особенно голоден после трактира, съел больше всех. Цунь Гуан тоже ни в чём себе не отказывал. Дзаэмон же ограничился плошкой риса, сверху которой он положил немного варёных овощей.

Шу Цень же, наблюдая за тем, как Люцзы проглатывает одно блюдо за другим, решил с ним соревноваться и подналёг сперва на тушённую в чайном соусе морковь, а затем и на куриные котлеты с острым перцем.

– Вы же монахи, мясного не едите? – с удивлением проговорил купец.

– Так я и не монах, а оборот… – начал Шу Цень и вдруг подавился.

Откушенная котлета попала ему не в то горло. Виной этому был Цунь Гуан, который со всей силы пнул под столом Шу Ценя ногой.

– Обет у меня другой, хотел я сказать, – поправился Шу Цень, сообразив причину своей заминки. – Мясо мне можно есть, а вот редьку или хрен запрещено.

– С какой же ты горы? – спросил его купец.

– С этих, Остроконечных пиков, – ответил Шу Цень.

Купец переглянулся со своим помощником.

– Разве монастырь этот не разрушили? – спросил он.

– Твоя правда, уважаемый, – сказал Шу Цень, довольный своей отговоркой. – Вот я и брожу с тех самых пор. Некому теперь мне обет вернуть.

Купец решил больше не расспрашивать монаха, а вместо этого насел на Люцзы.

– Правду говорят, что великий воин ты, уважаемый? – спросил он. – И демоноборец?

– Ещё какой! – довольно ответил ему Люцзы. – Однажды я самого песчаного демона заборол!

Шу Цень при этих словах снова поперхнулся. Ну а Люцзы описал поединок с песчаным демоном в таких красках, что Шу Цень до самого конца рассказа не мог прокашляться.

Цинь Бао тем временем пригубила цветочный чай и похвалила его утончённый вкус. Лучи заходящего солнца пробивались в комнату через прикрытые занавесками окна. Они играли в глазах прекрасной Цинь Бао крошечными зелёными искорками. Руо Лян подметила это и шепнула сестре Цунь Гуана:

– Посмотри, какие волшебные глаза! Словно твой изумрудный камень.

Цинь Бао услышала эти слова и покраснела от смущения.

После ужина хозяева отвели спутников Цунь Гуана в гостевой дом, где расположили на ночлег. Самому же Цунь Гуану досталась комната, которую матушка его всегда держала на тот случай, если её ненаглядный Хацукои надумает вернуться.

Чжу Люцзы тотчас завалился спать, а монахи сели медитировать. Точнее, в медитацию погрузился только Дзаэмон, а Шу Цень просто сидел, закрыв глаза, и вспоминал свои обещания.

Цинь Бао вернулась в горнюю комнату, где её обступили сестра Цунь Гуана с подружкой. Им хотелось побольше узнать о местах, где Цинь Бао довелось побывать.

Дело зашло и о поручении, что получили от богини Запада сперва Сонциан, а затем Цунь Гуан и Люцзы. Цинь Бао принесла из гостевого дома шкатулку, в которой лежало изумрудное ожерелье. А сестра Цунь Гуана, в свою очередь, похвасталась большим изумрудом.

Когда изумруд оказался рядом с ожерельем, плясавшие внутри камней зелёные огоньки будто бы переплелись между собой. Играя друг с другом, они перепрыгнули из ожерелья в изумруд, который прямо засветился изнутри. Девочки ахнули, а Цинь Бао тотчас же завернула камень в тряпицу и передала сестре Цунь Гуана. Она промолвила:

– Береги свой камень и никому его не показывай. В особенности тем, кто на колдунов похож будет.

С этими словами Цинь Бао убрала в шкатулку ожерелье и, попрощавшись с хозяевами, направилась к остальным путешественникам.

Ну а сам Цунь Гуан весь вечер провёл с матушкой, без умолку рассказывая о своих приключениях.

Посланцы богини Запада оставались в гостях у матушки Цунь Гуана и её мужа, купца Цю Миня, целую неделю. Матушка никак не хотела отпускать своего Хацукои, да и сам Цунь Гуан с матушкой расставаться не спешил. Чжу Люцзы наслаждался местной кухней, обходя один трактир за другим. Цинь Бао и Дзаэмон проводили вечера на высоких берегах реки, а Шу Цень развлекался на песчаных отмелях.

Наконец решено было двигаться дальше. От деревни до Жёлтой реки было не так уж далеко, и, чтобы дорога была быстрей, купец одолжил путешественникам своих лошадей. Даже для огромного Чжу Люцзы нашлась тягловая лошадь, мощные ноги которой лишь немного были тоньше лодыжек странствующего воина. В обычные времена лошадь эта распахивала самое широкое поле за два прохода. Оказавшись под седлом, лошадь недовольно фыркала, но послушно ступала в нужную сторону.

Дорогу Цунь Гуану и его спутникам указывал купеческий помощник. Цю Минь наказал ему проводить посланцев богини Запада до берегов Жёлтой реки, а потом возвратиться домой с товарами, которыми торговали в прибрежных деревнях. Купец Цю Минь, хоть и не поскупился на помощь, выгоды своей никогда не упускал.

О том, что приключилось с Цунь Гуаном в пути, читайте в следующей главе.

Вскоре Шу Цень добрался до песчаного берега, где, по словам трактирщика, и обитал досаждавший горожанам бес-оборотень.

Берег был совершенно пуст, и даже следов оборотня на песке не было. Шу Цень огляделся и выкрикнул:

– Эй ты! Где прячешься?

Тут песок позади него вздыбился и поднялся столбом. Прятавшийся в песке оборотень выскочил на свет и накинулся на Шу Ценя. Тот ведь как и был в облике странствующего монаха, так в нём и оставался. Волшебный обод на его голове не давал Шу Ценю принять другое обличие. Поэтому-то здешний бес-оборотень и решил, что к нему на берег пожаловала нетрудная добыча.

Внезапная атака застала Шу Ценя врасплох, и бесу-оборотню удалось сбить каменного монаха с ног. Оборотень затряс всклокоченной бородой и раскрыл пошире пасть, чтобы откусить от Шу Ценя порядочный кусок.

Но только бес-оборотень сомкнул свои челюсти на каменной ноге, как тут же завопил от боли. Нога Шу Ценя оказалась прочнее бесовских зубов, и сразу четыре из них обломились.

– Будь ты проклят! – вскричал бес-оборотень. – Что у тебя за ноги такие каменные!

Шу Цень в ответ рассмеялся:

– Не понял ты, с кем дело имеешь! Я ведь и сам песчаный демон. Звать меня Шу Цень.

– Ну-ка обернись тогда! – затребовал его противник.

– Не могу, – ответил Шу Цень. – Обод мешает.

Он показал на голову, где виски каменного монаха крепко сжимала золотая полоска.

– Заколдованный он, – продолжил объяснение Шу Цень. – Проиграл я схватку, и Цунь Гуан в знак победы заклятье на меня наложил.

– Какой ещё Сунь-Кулак? – не понял оборотень.

– Учитель мой теперь, – сказал Шу Цень. – Взял с меня обет, что я служить ему буду.

– Что же ты до сих пор не снял? – промолвил оборотень, посмотрев Шу Ценю на лоб.

– Говорю тебе – заколдованный! – рассердился на бестолкового оборотня Шу Цень. – Сам попробуй.

Сколько ни пытался лохматый оборотень стянуть с головы Шу Ценя обод, ничего не выходило.

– Давай-ка я сам с учителем твоим потолкую, – предложил тогда оборотень.

Шу Цень понял, что план его не удался. «Видать, ничего не остаётся, как покуда сдаться, – порешил он. – А с оборотнем этим пускай Цунь Гуан тогда разбирается. Если оборотень его одолеет, я освобожусь. А если Цунь Гуан выйдет победителем, то, может быть, дальше в пути новая какая возможность выпадет». Для виду он согласился на предложение оборотня и пошёл обратно в трактир.

Чжу Люцзы тем временем немного насытился и развалился на дубовой скамье, которая заскрипела под его весом. В руке у него был кувшин вина, из которого он неспешно прихлёбывал. Цунь Гуана дорожный голод не тревожил. Он сидел рядом и со скуки раздумывал, кого б ему здесь провести. Устраивать неприятности спутникам Цунь Гуану было теперь не по нраву, да и трактирщик оказался человеком неплохим. Прочие сидевшие в обеденной зале люди тоже ничем не выдавали своих страстей.

Наконец Цунь Гуан решил, что ничего этим днём уже не произойдёт, и встал из-за стола. Но не успел он и шагу ступить, как столкнулся с каменным монахом, внутри которого сидел Шу Цень.

– Ну как, уговорил? – спросил Цунь Гуан. – Освободил нам путь?

– Куда там! – развёл руками Шу Цень. – И так и этак я оборотня уговаривал. И по-хорошему просил да и по-плохому пытался. Ни в какую.

– Вот как!

Охватившая Цунь Гуана скука при таких новостях отступила.

– Истину говорю, – соврал Шу Цень. – Но всё же кое-какого успеха я добился.

Он на секунду примолк, чтобы разжечь в Цунь Гуане интерес. А того уже переполняло нетерпение.

– Говори же! – сказал Цунь Гуан.

– Как узнал оборотень, что у меня учитель есть, – вкрадчиво сказал Шу Цень, – так и задрожал весь. Захотел с тобой познакомиться. Сказал, что из уважения готов нам уступить.

«Ну, дело решённое!» – обрадовался Цунь Гуан, в котором при льстивых словах Шу Ценя проснулась гордыня. А Шу Ценю этого и надо было. Он промолвил:

– Он тебя на песчаной отмели ждёт со всем почтением. А я перекушу пока да передохну.

Сказав так, Шу Цень присоединился к Люцзы. Тот обрадовался новой компании и протянул Шу Ценю кувшин с вином, добрую половину расплескав. А Цунь Гуан, в котором, как в кувшине Люцзы, плескалась гордыня, поспешил на берег реки. Посох свой он оставил в трактире, рассудив, что такому почтенному и мудрому учителю, как он, оружие при себе таскать без надобности.

Большими скачками Цунь Гуан пронёсся по улицам города и выскочил на окраину. Там он притормозил, расправил одежды и чинно пошёл по тропинке, что вела на песчаную отмель.

На берегу его поджидал бес-оборотень, который снова зарылся глубоко в песок и притаился. Он ждал, пока Цунь Гуан не окажется к нему спиной, чтобы выпрыгнуть и схватить его.

Цунь Гуан же вышел на середину отмели и вскричал:

– Эй, оборотень! Сам учитель к тебе пожаловал! Выкажи мне своё почтение, как подобает.

Услышав такие слова, оборотень захохотал и, выскочив на свет, вцепился в Цунь Гуана. Застигнутый врасплох Цунь Гуан попытался вырваться из объятий оборотня, но тот держал его слишком крепко.

Оборотень распрямился и поднял Цунь Гуана повыше, чтобы со всего размаху опрокинуть того на песок и переломить ему хребет.

Цунь Гуан понял, что дело плохо, и закрутился, словно уж на сковороде, высвободив завёрнутый под одежду хвост. Хвост тотчас же принялся щекотать оборотня в подмышках.

Вытерпеть щекотки оборотень не мог. Он заверещал и разжал руки, пытаясь защититься от хвоста. А Цунь Гуану только этого и надо было. Он отскочил в сторону и в гневе заорал:

– Так, значит, ты учителей привечаешь!

Цунь Гуан хотел было огреть зарвавшегося беса посохом, но тут вспомнил, что тот остался в трактире.

А оборотень разглядел золотистый хвост, которым Цунь Гуан в гневе размахивал, и, присмотревшись к шерсти, что покрывала Цунь Гуана с головы до ног, догадался, кто перед ним.

– Ты! – возопил оборотень. – Негодная куница! Из-за тебя я здесь оказался!

Ведь это был тот самый оборотень-отшельник, который некогда попытался обмануть каменную куницу Та Гуан – ещё в те времена, когда она поднималась по склонам священной горы Гуньлунь.

– Где мои персики! – орал оборотень, всё больше распаляясь. – Как посмела ты меня обмануть!

В гневе он и позабыл, что это сам он хитростью уговорил куницу пробраться в сад богини Запада и выкрасть персики бессмертия. Куница же отведала персиков и затем устроила на Небесах небывалый шторм, а оборотню, которого тогда охватил буйный гнев, пришлось убраться с горы куда подальше, на берег Жёлтой реки. С тех самых пор он и обитал возле Нанчаня, охотясь на городских жителей.

– Все вы там против меня сговорились! – кричал оборотень, добавляя своему гневу дров. – И ты, и богиня Запада, и… – тут оборотень запнулся, думая, кого б ещё сверху приплести. – И демон твой ручной!

Цунь Гуан же на вопли оборотня внимания совсем не обращал. Он раздумывал, как же ему половчее оборотня победить. «Сбегаю за посохом, и Люцзы приведу, – так он порешил. – Вдвоём-то мы его без труда одолеем».

Оставив покрасневшего от гнева оборотня размахивать кулаками, Цунь Гуан вихрем понёсся обратно в город.

Ворвавшись в трактир, он вскричал:

– Люцзы, пойдём оборотню этому наваляем!

Тот, развалившись на скамье, лениво промолвил:

– Что ты попусту ил со дна поднимаешь.

– Не захотел он меня даже слушать! И вообще, – добавил Цунь Гуан с обидой, – не выказал уважения ко мне никакого.

– Много ты о себе думаешь, Цунь Гуан, – ответил на это странствующий воин. – Скажи, Шу Цень?

Но Шу Ценя рядом не было. Стоило Цунь Гуану появиться на пороге трактира, как песчаный демон догадался, что произошло на берегу. И выскользнул во двор через чёрный вход.

Не обнаружив поддержки, Люцзы хмыкнул и взял со стола очередной кувшин.

Тогда Цунь Гуан прибегнул к хитрости. Он сказал так:

– Он тебя назвал жирным боровом.

– Кто? – встрепенулся Чжу Люцзы.

– Оборотень!

Гнев наполнил Чжу Люцзы.

– Где? – завопил он. – Сейчас он у меня получит!

И, схватив с полу свою булаву каумодаки, Чжу Люцзы ринулся на речной берег. Цунь Гуан, размахивая посохом, побежал за ним.

Первым оборотня заметил Чжу Люцзы и тут же с рёвом на него набросился.

– Как смеешь ты обзываться! – орал Чжу Люцзы. – На себя посмотри сам! Борода у тебя как у козла!

Оборотню, который увернулся от первого удара Люцзы, такое обращение пришлось не по нраву. Он вскричал в ответ:

– А ты как боров! Голова у тебя как арбуз!

Противники сходились ещё семь раз, но без успеха для каждой стороны. Удары оборотня не оставляли на Люцзы и следа, а булава каумодаки так ни единожды и не попала по цели.

На восьмой раз Чжу Люцзы так размахнулся булавой, что, промахнувшись, прокрутился вокруг своей оси и наконец-таки приложил оборотня тяжёлым набалдашником по спине. К удивлению Люцзы, булава прошла насквозь, словно оборотень был сделан из песка, который расступился перед набалдашником и тут же сомкнулся вновь. Чжу Люцзы потерял равновесие и упал навзничь.

Тут на подмогу ему пришёл Цунь Гуан, который обрушил свой посох на оборотня, но промахнулся и только вытянул Чжу Люцзы по спине. Тот застонал и с трудом поднялся на ноги.

Вдвоём Люцзы и Цунь Гуан напали на оборотня, который под их натиском попятился к реке. Всё сложнее было ему уворачиваться от взмахов тяжёлой булавы Люцзы и от сверкавшего золотом посоха Цунь Гуана. Но даже когда увернуться не выходило, и булава, и посох проходили сквозь оборотня словно нож через масло.

Цунь Гуан вскочил Чжу Люцзы на плечи и, прочертив посохом широкую дугу, нанёс удар такой силы, что всякого под него попавшего вогнало бы в землю по пояс. Цунь Гуан примеривался оборотню прямо по голове и уже представил, как тот увязнет в песке по самые уши. Но за миг до удара оборотень вдруг ухватил свою голову рукой и оторвал её от тела. Посох Цунь Гуана со всего маху угодил оборотню промежду плеч – туда, где только что была голова, – и прорубил оборотнево тело насквозь. Конец посоха вонзился в песок, поднимая вокруг Люцзы и Цунь Гуана тяжёлое песчаное облако.

Песок облепил поединщикам лица. Цунь Гуан и Люцзы побросали оружие и принялись тереть глаза, вытряхивая из них песок. Оборотень же воспользовался этим моментом и зарылся под землю.

– Куда он подевался? – промолвил Люцзы, проплевавшись.

– Под землю! – догадался Цунь Гуан.

Он схватил посох и воткнул его в песок рядом с собой. Оборотень же был по другую сторону. На поверхность он проступал только небольшим холмиком, который Цунь Гуан и приметил.

– Вот он! – вскричал Цунь Гуан и ударил по холмику.

Оборотень услышал крик и, занырнув ещё глубже в песок, переполз на другую сторону реки.

Цунь Гуан и Чжу Люцзы ещё побродили по берегу, разгребая песчаные кучи. Солнце тем временем окончательно закатилось. Тогда Цунь Гуан признал поражение и громко сказал:

– Не вышло у нас оборотня победить. Видать, сильный он через меру.

С понурыми лицами Цунь Гуан и Чжу Люцзы вернулись в трактир.

На самом же деле у Цунь Гуана возник план, как извести негодного беса-оборотня с помощью хитрости. И первым делом он решил польстить своему сопернику, чтобы тот успокоился. Так оно и вышло. Довольный победой, оборотень расслабился и вскоре крепко заснул.

Для того чтобы узнать, как Цунь Гуан перехитрил беса-оборотня, читайте следующую главу.

Вскоре на берегу Жёлтой реки показалась сама богиня Запада. Её длинные волосы уложены были в тугую косу, которая поблёскивала золотом в лучах уходящего солнца. В изумрудных глазах прятались крошечные искорки, отражавшиеся в необычайной красоты ожерелье, украшавшем тонкую шею богини Запада. А в белоснежных, как рисовая бумага, руках была плетёная корзина с персиками.

Приметив заветные персики, оборотень-отшельник проникся от радости крепкой дрожью. «Наконец-то! – подумал он. – Бессмертие само идёт ко мне в руки!» Скрытый толстым слоем песка, оборотень подкрался к богине поближе и затаился. Нападать в открытую на хранительницу персиков он убоялся.

А богиня поставила корзину на песчаный холмик – прямо на голову оборотню – и обвела Жёлтую реку взглядом. Неизвестно, что бы дальше богиня делала, поскольку со стороны города появился запыхавшийся мальчуган.

– Премудрая богиня Запада! – вскричал он издалека. – В городе твоя помощь требуется! Только ты нам помочь можешь! В трактире оборотни дерутся! Один огромный и толстый, как боров лесной. А второй ну точь-в-точь горная обезьяна. Помоги нам их успокоить, милосердная Сиваньму!

Богиня тотчас же вняла этому зову и, позабыв о персиках, направилась в городской трактир.

«Вот удача! Даже куница с боровом пригодились мне, – довольно подумал прятавшийся в песке оборотень. – Отвлекли внимание богини Запада».

Оборотень даже и не догадывался, что на самом деле произошло.

Корзину с персиками на берег доставила не кто иная, как прекрасная Цинь Бао. И никакого бессмертия в тех персиках не было. А вместо бессмертия персики начинены были остатками вина, которое Чжу Люцзы не успел допить.

В этом и состояла хитрость Цунь Гуана. Вместе с недовольным Люцзы он вымочил спелые персики в креплёном вине. Прекрасная Цинь Бао согласилась предстать богиней Запада, на которую она в изумрудном ожерелье оказалась весьма похожей. Ну а Цунь Гуан и Люцзы притаились за большими камнями у самого берега.

Дзаэмона, который сидел в медитации, Цунь Гуан тревожить не стал. «Сами справимся», – порешил он. Ему хотелось одержать победу без участия монаха, который вместе с волками представлял грозную силу. «Я ведь и сам кое на что горазд», – так подумал горделивый Цунь Гуан.

Итак, притворную богиню Запада увёл с берега подосланный Цунь Гуаном мальчишка. Оборотень был тому весьма рад. Он тотчас выскочил из своего укрытия и схватил по персику в каждую руку. От плодов преизрядно несло креплёным вином, но беса-оборотня это нисколько не расхолодило. Напротив, он рассудил так: «Правду говорят, бессмертие что вино!»

С этими словами оборотень вонзил все оставшиеся целыми зубы в сладкую мякоть. В три укуса персик исчез в пасти оборотня, и тот сразу потянулся за следующим, одновременно кусая персик, зажатый в другой руке. Спустя несколько мгновений корзина опустела, а оборотень совсем захмелел.

– Я теперь не только бессмертный, – громко сказал он. – Нет мне ни в чём равных! – И оборотень громко икнул.

Притаившийся за камнем Цунь Гуан понял, что настал его черёд. Размахивая посохом, он выскочил на берег. Чжу Люцзы последовал за ним.

– Снова ты, проклятая куница! – возопил оборотень, качаясь на ногах. – Ну теперь я тебе задам!

Его переполняла пьяная храбрость. Он замахнулся, чтобы хорошенько врезать Цунь Гуану, но тот без труда увернулся и вытянул пьяного беса-оборотня по спине. Оборотень не успел ничего поделать, как удар Цунь Гуана достиг цели. Бородатого беса-оборотня отшвырнуло на добрую дюжину шагов, и он покатился по земле, поднимая песчаные облака.

– Попался! – обрадовался Цунь Гуан и снова напрыгнул на своего противника.

От следующего удара бес-оборотень полетел в сторону Чжу Люцзы, который отбил его обратно Цунь Гуану, словно кожаный мяч в деревенской игре. Ну а Цунь Гуан поднял посох над головой и прихлопнул оборотня прямо по макушке.

Посох загудел волшебством и расколол оборотневу голову на две половины. Из каждой половины вылетело облачко смоляного дыма, который тут же растворился, не оставив следа. Оставленное на берегу тело превратилось в надтреснувшую каменную статую. Трещина разошлась по всему камню, и статуя рассыпалась на мелкие части.

– Победа! Победа! – запрыгал от радости Цунь Гуан.

А Чжу Люцзы стоял у пустой корзины и вздыхал. Хотя схватка и была недолгой, она всё же пробудила в странствующем воине аппетит.

– Пойдём перекусим, – предложил он Цунь Гуану и, не дожидаясь ответа, направился обратно в город.

Цунь Гуан последовал за ним.

Жители Нанчаня отблагодарили Цунь Гуана и его спутников с полагающейся щедростью. Ни в одном из трактиров Люцзы теперь не отказывали в еде и выпивке, а Цунь Гуану и остальным городские власти предложили увесистые кошельки, полные золотых монет. Но посланцы богини Запада отказались.

– Помогите нам вниз по реке отправиться, – сказала городскому старосте прекрасная Цинь Бао.

Так и вышло, что спустя несколько дней Цунь Гуан и остальные погрузились на самую быстроходную лодку и отплыли от пристани, где их провожала толпа благодарных горожан.

Цунь Гуан сидел на лодочном носу и размышлял. «Где лисёнок-то мой шастает? Давно его не видел, – подумал он. – Столько произошло, а он и не знает».

Лисёнок же всё это время занимался другим делом. От самого Сурина он по пятам следовал за низеньким колдуном по имени Брикабрей.

Когда Цунь Гуан и его спутники прибыли в Сурин и выгрузились из лодки, что привезла их в столицу княжества Четырёх Рек, лисёнок остался на борту и только поглубже зарылся в бухту причального каната. И так уж получилось, что для своего бегства неудачливый Брикабрей выбрал ту самую лодку, в которой лисёнок и прятался.

Лодка направлялась в Круйтеп, но Брикабрей туда не собирался. Ему достаточно было, чтобы он оказался на приличном расстоянии и от князя Бао Чжу, и от Цунь Гуана. К тому же колдуна порядком укачало на волнах.

На первой же остановке он распрощался с лодочником, который и не подумал вернуть ему разницу в стоимости перевозки. С одной серебряной монетой в кармане колдун отправился бродить по деревне, куда привела его судьба.

Большой трактир с вывеской «Сазан и Фазан» приглянулся Брикабрею, и он решил отдохнуть в гостинице, что находилась прямо над трактиром и принадлежала тем же владельцам. «Передохну пару дней, а потом отправлюсь, куда судьба покажет», – решил он.

Но судьба повернулась к колдуну самой неприглядной частью. Спустившись в трактир на ранний ужин, он чуть было не столкнулся с Чжу Люцзы, который сидел уже в обеденной зале и требовал себе еды и вина.

Брикабрей тотчас же забился в самый дальний и тёмный угол трактира. Оттуда он своими крысиными глазками наблюдал, как во рту Чжу Люцзы исчезают жареные каплуны, а под столом накапливаются пустые глиняные кувшины.

Так Брикабрей сидел до той поры, пока в трактире не показался второй ненавистный колдуну странник – похожий на горную обезьяну Цунь Гуан.

– Пойдём поскорее к матушке моей, – сказал он Чжу Люцзы. – Она уже нам и стол накрыла.

Люцзы расплатился за еду и выпивку, после чего – к вящей радости Брикабрея – вышел из трактира вслед за хвостатым Цунь Гуаном.

«Вот как. Видать, родичи тут живут у обезьяны этой, – отметил колдун. – Нечего здесь мне задерживаться, коли так».

На следующее же утро Брикабрей покинул город со всей прытью. За ним последовал и лисёнок Дзин.

Убравшись подальше, колдун недолгое время путешествовал по Итаюинду в поисках волшебных вещей. К его сожалению, ни одной даже самой бледной тени волшебства ему больше не попадалось. Брикабрей начал сомневаться, стоило ли ему вообще отправляться на другой край Вечного моря и была ли у Тёмного Владыки для него какая-то работа.

«Всё это Люпин, – размышлял колдун, усевшись в придорожном трактире. – Бинь Лю то есть. Приехал сюда и сразу имя поменял. Вот ему и везёт потому. А меня подговорил с ним ехать, чтобы удачу мою присвоить». Брикабрея осенило. «Вот в чём всё дело! – догадался он. – Это Бинь Лю меня заколдовал на неудачу».

Перевалив так со своей больной головы груз на здоровую, колдун задумался. «Что же мне тогда делать? Здесь у меня удача без дна, и верх у неё запаян. Надо возвращаться в Иурасиу, вот и всё. А Бинь Лю без меня тут пусть мыкается. Посмотрим, как ему запоётся, когда у меня он больше удачу не сможет красть!»

Тут на плечо Брикабрея легла рука.

– Кого я вижу! – услышал колдун хриплый голос.

Брикабрей поднял глаза и увидел перед собой ненавистного Бинь Лю, на которого он только что в мыслях перевесил всевозможных ядовитых ужей. Бинь Лю по-прежнему носил обличье престарелого костлявого даоса.

Толстый колдун попытался выскользнуть из-под руки Бинь Лю, но тот побега не допустил.

– Нашлись добрые люди всё же, – сказал он, – освободили тебя. Давай-ка потолкуем.

С такими словами Бинь Лю задвинул Брикабрея в угол и уселся рядом.

– Ну, чем занимаешься тут, рассказывай! – сказал он.

– Почём тебе рассказывать, – путано ответил Брикабрей. – Опять удачу мою своруешь.

– Какую твою удачу? – не понял Бинь Лю.

– Такую! – злобно сказал Брикабрей. – Не везёт мне никак, а ещё ты всё время на пути попадаешься. Добыл ты ожерелье моё?

– Твоё? – засмеялся Бинь Лю. – Когда ж оно твоим-то стало? Когда ты кого-то на дороге обокрал?

– А твоё, что ли? – огрызнулся толстый колдун. – Сам-то ты меня избил и привязанного бросил.

– Тут не поспоришь, – согласился поддельный даос. – Но и меня удача подвела. Ушло от меня ожерелье.

Тут Брикабрея настиг жуткий хохот. Он согнулся вдвое, схватившись за стену, и принялся хохотать. Сквозь смех он проговорил:

– Великий колдун какой, а провела тебя горная обезьяна! Скажи ведь, всё это их дело? Толстяка с обезьяной да монахов. Как же они тебя вокруг носа обвели?

Без особой охоты Бинь Лю рассказал, как его побили в неравном поединке хвостатый Цунь Гуан, странствующий воин и монах-комусо.

– Не помогло тебе краденое волшебство! – потешался над Бинь Лю толстый Брикабрей. – Обворовал меня, вот неудача к тебе и перекинулась.

Он уже позабыл, как совсем недавно возводил на Бинь Лю из напраслины целый мост.

А Бинь Лю, чтобы сохранить лицо, проговорил так:

– Неравной была схватка, и почти уже наша сторона взяла. Но монахи больно вёрткими оказались. Выскользнули, схватили все мои волшебные вещи разом и скрылись. Ищи теперь их!

Брикабрей обрадовался, что хоть в чём-то он своего собрата-колдуна превзошёл, и стал хвастать:

– А я ведь знаю, где они!

– Где? – подскочил Бинь Лю. – Говори!

– Что бы ты без меня делал, – самодовольно попыжился Брикабрей. – Я ведь и тогда ожерелье тебе нашёл, и теперь тоже я знаю всё, чего тебе неведомо.

– Говори скорей, где они, – затребовал Бинь Лю.

– Далеко не заплывай, – усмехнулся Брикабрей.

Он решил выторговать что-нибудь и для себя.

– Вот скажу я тебе, мне что будет? Привяжешь меня и бросишь опять?

«В живых останешься», – хотел было нагрубить Бинь Лю, но рассудил, что с такими посулами вряд ли добьётся от Брикабрея и капли правды. Поэтому он промолвил такие слова:

– Ну что ты, почтенный Брикабрей. Истина твоя, без тебя никак не обойтись. Расскажи, где искать их?

Брикабрею такие слова польстили, но всё же наживку он покуда не заглотил.

– Рассказывать не буду, а показать – покажу, – сказал он. – Если меня возьмёшь в долю.

– Конечно, конечно! – обрадованно закивал Бинь Лю. – Поделюсь непременно!

Делиться с Брикабреем он и не собирался. «Приведёт меня к ожерелью, а там я с ним распрощаюсь», – так Бинь Лю порешил.

«Обманет ведь, непременно обманет, – подумал и Брикабрей. – Глазу с него не спущу. Он и про успехи свои наврал, поди. Так что пусть обезьяна с боровом его приголубят, а я тем временем драгоценности прикарманю».

Каждый о своём договорившись, Брикабрей и Бинь Лю направились в деревню, где толстый колдун повстречал Люцзы и Цунь Гуана. Лисёнок Дзин, который спрятался под кухонным прилавком и подслушал разговор колдунов, от них не отставал. Предупредить Цунь Гуана о грядущей опасности он не мог, ведь во всём Итаюинду ни одна лиса, пусть даже самая умная на свете, говорить не умела.

Добравшись до деревни, колдуны первым делом заглянули в трактир «Сазан и Фазан», где Брикабрей последний раз видел Люцзы и Цунь Гуана.

– Не подскажешь, где найти нам толстого странствующего воина? – спросил Брикабрей у трактирщика.

– Опоздал ты, уважаемый, – ответствовал тот. – Уехали они все по своим делам.

Бинь Лю от злости махнул рукой, а Брикабрей задал такой вопрос:

– Куда же они двинули?

– Этого я не знаю, – сказал трактирщик. – Цю Миня спросите. Он своего помощника с ними отправлял, путь указывать.

– Где живёт он, Цю Минь этот? – вступил в разговор Бинь Лю.

Трактирщик бросил на поддельного даоса недоверчивый взгляд, но всё же ответил:

– Через четыре улицы, – показал он рукой в нужную сторону.

Бинь Лю и Брикабрей спешно покинули трактир и, пройдя по четырём городским улицам, остановились у расписанных киноварью ворот. За этими воротами стоял дом купца по имени Цю Минь, которому женой была матушка Цунь Гуана.

Брикабрей потянулся за привязанной к столбу колотушкой, но Бинь Лю его остановил. Он сотворил заклинание и превратился из даоса в торговца украшениями. Затем он длинной костлявой рукой забарабанил по расписным доскам. На его нетерпеливый стук смотровое оконце приоткрылось и оттуда выглянул купеческий помощник.

– Кто вы и чего надобно вам? – спросил он.

– Мы странствующие торговцы, – ответил Бинь Лю. – Не здесь ли живёт уважаемый Цю Минь?

– А если и здесь? – сказал помощник.

– Есть у нас отменный товар.

– Чего же вы не на рынке им торгуете? – недоверчиво посмотрел на колдунов помощник.

– Из уважения к почтенному Цю Миню хотим специальную цену ему предложить, – хитро придумал Бинь Лю.

Помощника одолела любопытная жадность, и он распахнул ворота, приглашая гостей во двор.

– Эй, мастер Цю Минь! – позвал он купца. – К тебе с выгодной ценой пожаловали!

Купец выглянул во двор, увидел переодетого странствующим торговцем Бинь Лю и заинтересовался. Он вышел из дома и подошёл к своему помощнику и колдунам.

А Бинь Лю только этого и надо было. Он выхватил из своей дорожной сумки две колбы, в которых были заточены бесы-оборотни, и бросил их прямо в ноги купцу и его помощнику. В сумке у него оставалась лишь последняя колба, но Бинь Лю рассудил, что её покуда следовало приберечь.

Оборотни вырвались на свободу чёрными клубами дыма. Старший из них, которого звали Ягуар, овладел Цю Минем. А младшему оборотню Шакалу достался купеческий помощник. Захватив человеческие тела, оборотни тут же обросли лохматой шерстью, а изо рта у них высунулись жёлтые клыки.

– Наконец-то на свободе мы, брат Шакал! – сказал старший оборотень.

– Ух и повеселимся! – заверещал от радости младший.

– Мои вы теперь слуги, – грозно сказал Бинь Лю и сотворил заклинание, от которого бесы-оборотни попали ему в услужение. – Ну-ка, хватайте остальных домочадцев и свяжите их!

Оборотни заскочили в купеческий дом, где трапезничали купеческая жена с дочкой и гостившей у них дочерней подругой по имени Руо Лян. Никто из людей противостоять оборотням не мог, поэтому все они мигом оказались привязаны к дубовым стульям и выставлены вдоль стены.

Бинь Лю прошёлся вдоль пленников и спросил так:

– Где монахи, что в гостях у вас были? С толстым воином и безобразной обезьяной.

– Никакая это не обезьяна! – сказала в ответ Руо Лян. – И уж точно не безобразная.

– Ага! – довольно воскликнул Брикабрей, который преисполнился важности и взирал теперь на пленников из-за трапезного стола.

– Где они, говорите! – прикрикнул Бинь Лю.

– Не скажем! – упрямо промолвила купеческая жена, что приходилась Цунь Гуану матушкой.

Выдавать своего Хацукои злобным колдунам она не собиралась.

Тут со двора донёсся деревянный стук. Кто-то стучал колотушкой по воротам, которые помощник не успел запереть.

Бинь Лю осторожно выглянул в окно и увидел стоявшую там женщину.

– Кто это? – спросил он купеческую жену.

– Это матушка Руо Лян, – получил он ответ. – Пришла забирать её к себе.

– Вот как, – сказал Бинь Лю и приказал оборотням, – ну-ка, приведите и её сюда!

– Погоди-погоди, – остановил его Брикабрей. – Если мы всех начнём хватать, то в городе подозрения пойдут. Пусть лучше девчонка выйдет к ней и скажет, что пока тут гостить продолжит.

Руо Лян обрадовалась. «Выдам колдунов матушке, и она помощь приведёт!» – подумала она. Эта же мысль заскочила в голову Бинь Лю. Он промолвил грозным голосом:

– Если ослушаешься, оборотни мои на клочки порвут и подругу твою, и еёную матушку. Поняла?

Руо Лян вытерла прокравшиеся в глаза слёзы и вышла к воротам.

– Домой пора тебе, – сказал матушка Руо Лян.

– Подружка просит меня с ней побыть, – сказала девочка дрогнувшим голосом. – Переживает, что брат уехал.

«Какая у меня дочь славная, – подумала матушка Руо Лян. – Не хочет подругу с печалью наедине оставлять».

– Хорошо, – сказала она. – Оставайся, сколько нужно будет.

Она протянула руки, чтобы обнять свою дочку, а та бросилась ей навстречу и расплакалась.

– Ну что же ты плачешь? – сказал женщина дочке. – Или тоже по Хацукои соскучилась? Или как там его звали, мальчишку?

– Такуан, – сквозь слёзы проговорила Руо Лян.

Ей захотелось прошептать матушке обо всём, что произошло в доме купца. Но Руо Лян вспомнила угрозы колдуна и сказала только:

– Всё будет хорошо, матушка. Ты уж не беспокойся.

Она ещё раз крепко прижалась к своей матери, а затем убежала обратно в дом. Матушка её вздохнула и пошла домой с тёплой мыслью о том, какая у неё добрая вышла дочь.

Колдун же в это время допрашивал родичей Цунь Гуана со всем пристрастием.

– Шкатулка волшебная где? С изумрудами?

– Какая шкатулка? – с деланным удивлением произнесла матушка Цунь Гуана.

– С какими изумрудами? – набравшись храбрости, добавила её дочь.

Выдавать подаренный Цунь Гуаном изумруд она не собиралась.

Так ничего и не смог Бинь Лю прояснить, сколько не бился. В конце концов его взяла досада. Он повелел оборотням запереть пленников, а сам уселся за стол и налил себе большую кружку пива.

– Что делать будем? – спросил его Брикабрей, который свою кружку успел уже ополовинить.

– Посмотрим, как они завтра заговорят, – хмуро ответил Бинь Лю. – Утренний ручей прозрачней вечернего болота.

Поручив бесам-оборотням ночное дежурство, колдуны улеглись в хозяйские кровати и задремали. Оборотни же расселись посреди двора и начали игру в кости. Так они увлеклись, что не заметили, как мимо них проскользнул маленький лисёнок.

Дзин прокрался внутрь купеческого двора ещё днём, пока ворота были настежь раскрыты. Теперь же он миновал оборотней, занятых игрой в кости, и направился к сараю, в котором сидели повязанные по рукам и ногам родичи Цунь Гуана. Забравшись на вершину поленницы, лисёнок разбежался и одним прыжком долетел до потолочного окна.

Матушка Цунь Гуана заметила в лунном свете хвостатую тень и сразу догадалась, кто просунул в окно свою острую мордочку.

– Дзин! – позвала она, переполнившись надежды. – Это же Хацукои моего ручной лисёнок.

Лисёнок услышал, что его посчитали ручным, и недовольно чихнул. Впрочем, обижаться он не стал. Спасти семью Цунь Гуана было для лисёнка делом большей важности, чем собственное.

Он пролез внутрь сарая и в несколько мгновений перегрыз верёвки, которыми пленники были связаны.

– Что же нам теперь делать? – спросила сестра Цунь Гуана у лисёнка.

– Зачем ты у него спрашиваешь? – упрекнула дочку за глупость матушка. – Лисы не говорят ведь.

В сильную грозу и рыба в море кричит, говорится в старой пословице. Хотя лисёнок Дзин и не мог промолвить и слова, он уже придумал, что делать. Лисёнок махнул хвостом и выскочил обратно через окно.

– Вот видишь, – сказала матушка Цунь Гуана, – только напугала ты его.

Она уселась на землю и принялась размышлять, как им дальше поступить. В голову ей ничего не приходило, и она совсем уже отчаялась, когда в бок её ткнул мокрый нос.

Чтобы узнать о том, каков был у лисёнка план, читайте следующую главу.

Пока Брикабрей бродил по Итаюинду, Цунь Гуан и остальные путешественники приближались к своей цели. На приданной им в Нанчане лодке они доплыли до места, откуда в глубину леса вела дорога, украшенная огромными деревянными воротами.

Посланцы богини Запада углубились в лес, из которого к небу торчали многочисленные скалы. Несколько дней они блуждали по округе, пока не наткнулись на заброшенный храм, у ворот которого решили заночевать.

Ночью, пока остальные путники крепко спали, монаха-комусо по имени Дзаэмон посетило волшебное видение. Ему явился Небесный Царь Тамонтен, которого много лет никто в Срединном мире не встречал.

Монах поприветствовал Небесного Царя как положено, после чего тот сказал:

– Пришёл я тебя упредить. Демон с тобой рядом ходит. Только и ждёт удобного момента.

Дзаэмон с почтением кивнул и покосился на Шу Ценя, который мирно спал в дюжине шагов.

– Куда вы направляетесь? – вопросил тогда Небесный Царь Тамонтен. – Не попадитесь в ловушку тёмных сил.

Монаху нарушать обет молчания было воспрещено, поэтому он показал рукой на дорожный мешок, что лежал рядом с похрапывающим Люцзы. Тамонтен взмахнул рукавом, и завязки у мешка сами собой развязались. Резная шкатулка, покачиваясь будто карп в речной запруде, всплыла наружу и проследовала Небесному Царю в руки. Чжу Люцзы только перевернулся на другой бок и захрапел ещё сильнее.

Небесный Царь отворил шкатулку и достал из неё волшебный свиток. Он трижды перечёл указывающие путь стихи и промолвил:

– Благородное дело поручили вам. Не оставляйте свой путь, а я покуда найду, чем вам подсобить.

С этими словами Небесный Царь Тамонтен отправил шкатулку обратно в дорожный мешок и, взмахнув на прощание длинными рукавами своего платья, исчез.

Наутро Дзаэмон проснулся раньше всех и, совершив положенные монахам упражнения, разбудил остальных. Он отвёл Цинь Бао в сторону и взял её за руки. Без слов монах рассказал возлюбленной о том, что ночью с ним произошло. Лицо прекрасной Цинь Бао побледнело, и она попросила Дзаэмона повернуть своё внимание на то, чем песчаный демон Шу Цень будет заниматься.

Ну а сам Шу Цень, ничего не подозревая, не расставался со своими мыслями, что появились у него ещё в Сурине. Очень хотелось ему освободиться от золотого обода и от данного Цунь Гуану обещания. Он даже отвёл Чжу Люцзы в сторону и сказал такие слова:

– Ты здесь старший самый. Помоги мне, высвободи из обода.

– Ну нет, Шу Цень, – ответствовал ему Люцзы. – Правду Цунь Гуан говорит. Сперва покажи, как ты честно служишь. И что можно тебе довериться. Тогда поглядим.

– Донным Владыкой клянусь, – произнёс Шу Цень. – Его власть я признаю и таковую клятву предать не смогу.

– Хорошо, что вспомнил ты Яньвана, – сказал Чжу Люцзы. – Твои ведь братья его на клочки порвали. А ты, значит, клятву предать не можешь.

– Какие мне братья они! – возмутился Шу Цень. – Бесы голодные. Ни ума у них, ни разума.

– А как же клятва, что Цунь Гуану дал ты? – спросил тогда Люцзы. – С ней что станет? Обод с тебя сниму, убежишь и опять за своё.

На это Шу Ценю возразить было нечего, и он замолчал. А Чжу Люцзы покумекал немного и предложил такое условие:

– Посланы мы богиней Запада, чтобы Яньвана вызволить. Помоги нам поручение богини выполнить. Если повелитель Донной Страны поймёт, что ты его спасению помог, то, может, и наградит свободой тебя. Цунь Гуан такому исходу перечить не станет. Ну а если станет, берусь его переубедить.

Шу Цень обрадовался этим словам. «Освободим Яньвана, и я свободу получу, – подумал он. – А если не выйдет ничего, то некому будет мной тогда помыкать». И с такой мыслью он вернулся к своим вещам и окликнул Цунь Гуана:

– Учитель, помочь тебе в чём?

– Голову причеши, – сказал Цунь Гуан лысому демону в шутку.

Но шутка эта сработала против того, кто её придумал. Шу Цень тотчас же подскочил к Цунь Гуану и принялся расчёсывать тому золотистую шерсть. Это увидал Чжу Люцзы и захохотал так, что Цинь Бао с Дзаэмоном обернулись.

– Не понимаешь ты ничего! – отговорился от своих же слов Цунь Гуан.

Шу Цень же только поклонился, изображая почтение.

Закончив сборы, путешественники двинулись дальше.

Дорога перед ними становилась всё уже и уже, пока не превратилась в совсем неширокую тропу. Ветки жимолости обступили тропу со всех сторон, а из земли лохматыми клочками торчала длинная трава. Видно было, что тропой давненько никто не пользовался.

Тут и там путникам встречались фиолетовые и лиловые гиацинты. «Мы на верном пути!» – всякий раз думал Цунь Гуан, натыкаясь на очередной цветок.

Тропа наконец упёрлась в огромное дерево, толщиной втрое больше Чжу Люцзы. Здесь посланцы богини Запада и расположились на ночлег. В этот раз никто не потревожил их сон.

Поутру Цунь Гуан взобрался на вершину дерева и осмотрелся по сторонам. Он приметил горный ручей, что шумел неподалёку, а затем углядел и большую скалу, поляна перед которой была усыпана гиацинтами.

– Туда! – закричал он с верхотуры.

– Куда? – не понял Чжу Люцзы, которому снизу не было видно даже кончика хвоста, которым Цунь Гуан цеплялся за дерево.

Цунь Гуан стрелой метнулся к подножию дерева и принялся указывать путь. Остальные путешественники следовали за ним.

Идти до скалы пришлось куда дольше, чем Цунь Гуан сверху насчитал. Он успел даже запыхаться, ну а Чжу Люцзы позади него давно ворчал от голода, когда наконец среди лесных веток проглянул яркий свет.

На залитой солнцем прогалине росло невероятное множество гиацинтов, и никаких сомнений у посланцев богини Запада не возникло: перед ними была та самая волшебная скала, про которую написал в своём свитке Яньван.

Каменную скалу покрывали причудливые узоры и надписи. В самой середине прямыми отрезами был обозначен огромный, в полтора человеческих роста квадрат, рядом с которым надписей было больше всего.

– Ван Чжу Люцзы! Сюда! – сказала прекрасная Цинь Бао, которая первая поняла, что нужно делать.

Чжу Люцзы поспешил к ней.

– Волшебный свиток, – попросила его Цинь Бао. – Вот сюда приложить нужно.

И правда, среди надписей оставалось пустое место, по размеру аккурат со свитком совпадавшее. Как только странствующий воин приложил к скале волшебный свиток, так скала задрожала. Перед Цинь Бао и Люцзы в стене разверзлась дыра – там, где только что был начерчен большой квадрат. За стеной оказалась небольшая пещера, с потолка которой сочился едва заметный на солнце холодный свет.

Цунь Гуан запрыгал от радости.

– Нашли! Нашли тайник! – вскричал он и первым заскочил в пещеру.

За ним последовали Люцзы, Дзаэмон, Цинь Бао и Шу Цень. Волки хором зарычали и ощерились, не желая входить. Дзаэмон присел перед ними и попытался их уговорить. Не добившись ничего, монах-комусо вернулся и помахал им рукой. Волки послушно улеглись у входа.

– Теперь куда? – сказал Цунь Гуан, с удивлением обнаружив, что пещера была совсем крохотной. Спутники Цунь Гуана в пещере едва-едва помещались.

Цинь Бао прислонила руку к одной из стен. Скала опять задрожала и провалилась внутрь, словно ведро в колодезный сруб. Цунь Гуан от неожиданности зажмурился и схватился за стену, отчего скала затряслась ещё сильней.

Наконец тряска прекратилась, и Цунь Гуан осторожно отворил глаза. Пещера стала гораздо длинней и превратилась в каменный коридор, стены которого блестели белым полированным деревом.

Обрадованный таким исходом, Цунь Гуан бросился по коридору вперёд, но Чжу Люцзы схватил его за хвост.

– Осторожней ты! – сказал он, подтянув Цунь Гуана к себе.

– Сам знаю, – обиженно проговорил тот. – Ну-ка, пусти!

Цунь Гуан хотел было Чжу Люцзы обозвать, но сообразил, что если тот разбушуется, то вмиг обрушит коридорный потолок одним ударом своей булавы. Так что Цунь Гуан проглотил обиду и, выдернув хвост, осторожно пошёл вперёд. Каждый свой шаг он проверял посохом, но ни на какую ловушку больше не наткнулся.

Коридор закончился ещё одним квадратом, в котором Цунь Гуан угадал потайную дверь. В этот раз посланцы богини Запада обошлись без свитка – дверь сама отворилась перед ними.

За дверью оказался ещё один длинный коридор, который в середине расходился в ещё две стороны.

– Разделимся? – предложил Люцзы.

Цинь Бао указала Дзаэмону поворачивать направо. А Цунь Гуан решил поступить наоборот.

– Шу Цень, со мной иди, – приказал Цунь Гуан каменному монаху-демону и свернул в левый отворот.

Дзаэмон и Цинь Бао повернули направо, а Чжу Люцзы досталось идти прямо.

– Учитель, – обратился Шу Цень к Цунь Гуану, когда они порядочно отошли, – избавь меня от своего обода.

– Ишь чего удумал, – ответил ему Цунь Гуан. – Не заслужил ещё.

– А если я вам помогу Яньвана освободить? – предложил Шу Цень, который решил себе так в пруд из колодца воды налить.

– Ну, – почесал затылок посохом Цунь Гуан. – Пожалуй, справедливо это будет. Яньван Умма-ё пусть дальше с тобой разбирается.

– А ну как Чжу Люцзы против будет? – спросил хитрый Шу Цень. – Уступишь ему?

– Я? Уступлю? Ну нет! – сказал Цунь Гуан, припомнив давешнюю обиду, которой забыть он пока не успел.

Шу Цень довольно заулыбался.

Тут впереди показалась новая развилка.

– Разделимся? – предложил Шу Цень. – Я налево пойду, а ты дальше.

Так они и поступили.

Левый коридор привёл Шу Ценя к стене, которая на приглядку вышла ненастоящей. Шу Цень просунул в неё голову и обнаружил, что коридор выходил прямо в лес. Но не с той стороны, где была волшебная скала, а совсем с другой.

Шу Цень пожал плечами и вернулся к развилке.

А Цунь Гуан по своему коридору дошёл до тупика с квадратной дверью. Дверь сама отпираться не пожелала, и Цунь Гуан с досады треснул посохом о стену. По стене пробежала искра, и дверь со скрипом поднялась вверх. За ней скрывалась маленькая пещера. «Никак опять вниз падать придётся», – так подумал Цунь Гуан и решил дождаться Шу Ценя.

Ждать Цунь Гуану быстро наскучило, и он решил проверить, что будет, если они с Шу Ценем в пещеру войдут. Он огляделся по сторонам и приметил лежавший в углу камень размером с голову. Цунь Гуан поднял камень и швырнул его в пещеру. Камень ударился в дальнюю стену, за которой что-то щёлкнуло. Дверь тотчас упала, загородив Цунь Гуану вид. А внутри теперь закрытой пещеры начался шум. Цунь Гуан размахнулся посохом и приложил его к месту, от которого в прошлый раз шли искры. Шум превратился в грохот, а затем утих. Дверь поднялась обратно.

Камня в пещере не было. Вместо него у дальней стены лежала горстка мелко перемолотой пыли.

«Хорошо, что это не я был! – подумал Цунь Гуан, довольный своей сообразительностью. – Тут, значит, камнедавилка у них. И всё. Может, хоть Шу Цень что нашёл полезного».

Цунь Гуан вернулся к развилке. Там его ждал Шу Цень, который поделился со своим учителем отсутствием находок.

«Придётся в коридор возвращаться ни с чем», – расстроился Цунь Гуан.

Но делать было нечего. Цунь Гуан с Шу Ценем вернулись к месту, где они разошлись со своими спутниками. Чжу Люцзы сидел на полу, доедая последний оставшийся у него круг сыра.

– Нашли чего? – спросил он.

– Камнедавилку нашли, – сказал Цунь Гуан. – И выход. Шу Цень его нашёл.

Воздав должное своему ученику, он обратился к Люцзы:

– А ты?

– У меня припасная там была. Только в ней уже всё давно попортилось. Рассыпалось в труху.

Цунь Гуан вспомнил о перемолотом камне и поёжился.

– Пойдём тогда Дзаэмона с Цинь Бао догонять, – предложил он без дальнейших обиняков.

Чжу Люцзы отправил в рот последний кусок сыра и поднялся на ноги.

Цунь Гуан, Шу Цень и Люцзы миновали два длинных коридора и наконец догнали Дзаэмона и Цинь Бао. Они стояли перед каменной дверью. Дзаэмон прислонился к стене, а Цинь Бао нежно водила своими тонкими пальцами по надписям, окружавшим гладкий, словно зеркало, дверной квадрат.

– И у вас тупик, – разочарованно протянул Цунь Гуан.

Цинь Бао повернулась на звук и облегчённо улыбнулась, протянув руку в сторону Чжу Люцзы.

– Свиток опять нам поможет, – сказала она.

Так оно и вышло. В стене рядом с дверью была дырка как раз нужного размера, чтобы скрученный туго свиток в неё пролез. Стоило Цинь Бао протолкнуть свиток в дыру, как дверь замерцала и растворилась в воздухе. Цунь Гуан от восторга захлопал в ладоши и, прежде чем Люцзы успел схватить его за хвост, запрыгнул внутрь, позабыв обо всякой осторожности.

На его счастье, за дверью камнедавилки не было, а была большая зала с высоким потолком. В зале той стояли всевозможные шкафы и ящики. Вдоль одной из стен шла полка, на которой длинным рядом были выложены волшебные колбы. В точности такие же, как те, что Цунь Гуан, ещё будучи Такуаном, выкрал из монастыря Синей Горы. Под полкой стояли блестящие конусы – один в один как те, что Цунь Гуан видел в храме другого монастыря. Самый край полки был пуст.

– Оборотни! – воскликнул Цунь Гуан, показывая посохом на полку.

И тут на посланцев богини Запада со всех сторон действительно прыгнули бесы-оборотни, которые давно поджидали тут Цунь Гуана и его спутников. Начался неравный бой, где против каждого, кто бился на стороне Цунь Гуана, пришлось по два, а то и по три соперника.

О том, кто же победил в этой схватке, читайте в следующей главе.

Схватка небожителей и демонов между тем продолжалась. Дзаэмону помогали четыре Небесных Царя, а на другой стороне оказались и оборотни, и коварная Цинь Бао, которая поняла, что её план раскрыли.

Ну а Чжу Люцзы до сих пор не пришёл в себя от гнева. Он метался по всей зале, и все противники – и оборотни, и небожители – в испуге шарахались от его мощных рук.

Неравный бой продолжался ещё долго, но в итоге закончился победой сил Небесного войска. Все оборотни были повержены и заключены кто в волшебные колбы, а кто в иные темницы. Чжу Люцзы так и вовсе пришлось запереть в тыкву-горлянку.

Небесные Цари позаботились и о Владыке Донной Страны, Яньване Умма-ё. Убедившись, что никому больше ничего не угрожает, Небесные Цари отбыли в Нефритовый дворец, откуда стали внимательно наблюдать за тем, что происходило в Срединном мире.

Донная Страна вновь обрела правителя. А богиня Запада, которая ещё со времён Шторма открыла в себе чувства к Яньвану Умма-ё, отправилась в глубины Донного Царства.

Монах по имени Сонциан некоторое время оставался в монастыре Золотой вершины, а затем отправился в родную обитель. Там он принялся обучать монахов всему, чему научился за время путешествий. Со временем он занял в монастыре Парчовой Горы пост настоятеля.

За проведённое в медитациях время Сонциану открылись три заповеди, которые он переложил в молитвы, доступные всякому жителю Итаюинду и остальному Срединному миру.

Первая молитва помогала перебороть корень жадности. В ней говорилось о том, что жизнь преходяща, несовершенна и непостоянна. Этим-то жизнь и прекрасна.

Вторая молитва помогала остановить невежество. Жизнь прекрасна, говорилось в этой молитве, покуда она увлекательна. Пока есть вокруг неизведанное и непонятное, наслаждение жизнью состоит в том, чтобы впитывать новое широко распахнутыми глазами.

Последняя же молитва усмиряла гнев и ярость. Жизнь прекрасна в служении роду человеческому, написал в третьей молитве настоятель Сонциан.

Так три корня зла, что гнездятся на дне человеческого сердца, могли быть приручены. И, повторяя молитвы на триста раз каждый день своего детства, человек растил в себе охранного духа ками, который защищал его от зла на протяжении всей жизни.

С помощью ками люди смогли обуздать даже самых опасных бесов-ракшасов, что желали власти над всяким и каждым. Ракшасов этих загнали под землю и поставили на службу человеческому роду. А люди вернулись в города и отстроили их пуще прежнего.

Всё это заняло немало времени. Целая эпоха успела наступить, проследовать по миру и скрыться за горизонтом времени. В честь надежды, которую принесли монахи Сонциана, эпоху назвали Просветом. А мирные года, что наступили следом, стали называть эпохой Штиля.

Что же произошло с Такуаном, которого завалило камнями в подземных коридорах? Читайте об этом в последней главе.

Камни сдавливали Такуана со всех сторон так сильно, что он уже попрощался с жизнью и горько заплакал, вспоминая в последний раз своих родичей. Перед его глазами появилось веснушчатое лицо Руо Лян, которая обвила руками его шею и вдруг резко дёрнула со всей силы вниз, ещё раз вниз и ещё раз.

Такуан почувствовал, как по всему телу его царапают острые камни. «Должно быть, явился за мной Властитель Донной Страны, чтобы забрать в свои владения», – решил он, позабыв о том, что Яньвана до сих пор так и не вызволили. Был это вовсе не Повелитель Девяти Тысяч Миров, а лисёнок по имени Дзин, который наконец отыскал своего друга.

С необычайными для маленького лисёнка силой и усердием Дзин раскидал в стороны самые крупные камни и, ухватив Такуана за рубаху, выволок его из-под завала.

Такуан понял, что спасён, и вновь слёзы хлынули речными потоками у него из глаз, но теперь уже от радости.

– Дзин! Дзин! Что бы я без тебя делал! – нахваливал Такуан лисёнка, а тот, радуясь не меньше своего друга, повалился на спину и задрыгал передними лапами.

– Что же мне делать? – спросил у Дзина Такуан, немного успокоившись. – Друзья мои по ту сторону завала, и оборотней против них целая куча.

Лисёнок тявкнул, отскочил в сторону и носом подвинул к Такуану свёрнутый в трубочку листок бумаги.

– Что там? – сказал Такуан и, не дожидаясь ответа, развернул записку.

Вглядевшись в написанное, он сразу понял, что матушка его попала в беду. Вот что говорилось в записке:

В самый этот момент из-за груды камней донёсся могучий голос Нефритового Императора:

– Поберегитесь моей карающей длани! Сдайтесь на императорскую милость! Против моих Небесных Царей никому не устоять!

«Теперь, когда сам Нефритовый Император на нашей стороне, всё в порядке здесь будет, – успокоил себя Такуан. – А вот матушке никак без меня не обойтись. Срочно вызволять её надо». Он вскочил на ноги и помчался по коридору. Лисёнок в три прыжка обогнал его и побежал впереди, указывая путь.

– Ты куда? Налево надо! – поправил Такуан лисёнка, когда тот вдруг повернул на развилке в правую сторону.

Лисёнок Дзин остановился, подскочил к Такуану и потянул того за штанину в свою сторону.

– Что там такое? – спросил Такуан.

Лисёнку он противиться не стал. Слишком уж часто указания Дзина оказывались Такуану полезны. Поэтому он без уговоров последовал за лисёнком, который привёл его в небольшую комнату, посреди которой стояла блестящая каменная кровать.

– Спальня это? – удивился Такуан. – Зачем нам спальня?

Лисёнок запрыгнул на кровать и ткнул носом в изголовье, где закреплён был толстый чугунный обод.

«Совсем как у монаха! – сообразил Такуан и похвалил Дзина. – Ай, молодец! Как раз то, что против колдуна пригодится!»

Он схватил обод, который оказался преизрядно тяжёлым, и хотел было нацепить его себе на лоб, но лисёнок вцепился ему в рукав.

– Что? Не надевать? – переспросил Такуан.

Лисёнок кивнул острой мордочкой и тявкнул в подтверждение.

Такуан положил обод в изголовье, но лисёнок вновь принялся тявкать, прыгая по кровати.

– Что ты хочешь от меня? – непонимающе посмотрел на друга Такуан. – Чтобы я на кровать лёг?

Лисёнок мгновенно умолк и замотал головой.

– Нет, значит, – рассудил Такуан. – А что? Взять обод?

Лисёнок согласно тявкнул.

– Но не надевать?

Лисёнок радостно затявкал.

– Ну наконец-то я всё понял! – обрадовался Такуан.

Он поднял чугунный обод и засунул его за пазуху.

Из тайника тут снова раздался грохот, и гора задрожала. Придерживая потяжелевшую рубаху, Такуан помчался к выходу.

– Бежим! – позвал Такуан лисёнка, который, впрочем, не медлил и сам.

Больше лисёнок Дзин не отвлекал Такуана и вывел его наружу самой прямой дорогой. Только-только Такуан с лисёнком оказались на лесной поляне, как гора содрогнулась и затихла. Небожители одержали победу над оборотнями.

Но Такуану было уже не до небожителей. Отдышавшись самую чуточку, он со всех ног помчался к Жёлтой реке. Как можно быстрее надо было Такуану прибыть в деревню, где Бинь Лю с Брикабреем держали в заложниках его семью. Лисёнок по имени Дзин не отставал от Такуана ни на шаг.

Прошло совсем немного времени, и Такуан добрался до нужной деревни. Из осторожности он пока в купеческий дом стучаться не стал, а направился в трактир «Сазан и Фазан». Такуан расспросил как владельцев трактира, так и тех его завсегдатаев, которым, кроме вина и хлеба, для жизни нужно было одно только – посплетничать. От них он узнал, что ни купца с помощником, ни его жены, ни приёмной дочери давно в городе никто не видел.

– Может, уехал Цю Минь к дочке своей, что замуж вышла, – предположил трактирщик.

«Как бы не так», – подумал Такуан, но вслух говорить этого не стал. Он решил дождаться вечера и пробраться во двор Цю Миня.

Когда стемнело, Такуан вместе с лисёнком миновали четыре улицы, разделявшие трактир и купеческий дом, прошли мимо расписанных киноварью ворот, свернули за угол и оказались возле маленькой калитки.

Лисёнок негромко тявкнул, затем прыгнул Такуану на плечи и перемахнул через высокий забор. Спустя мгновение калиточная защёлка скрипнула и поднялась. Такуан медленно отворил калитку и, стараясь не поднимать шума, прошёл во двор. Там он притаился за дровяным сараем.

Посреди двора сидели два оборотня. Один из них походил на пятнистого ягуара, а второй напоминал паршивую собаку. Оборотни кидали на землю кости и негромко бранились. «Как бы с ними расправиться?» – подумал Такуан и стал выглядывать в голове различные хитрости.

Негромкое тявканье лисёнка рассеяло все хитрости, которые только-только начали проступать у Такуана в голове. Лисёнок стоял на вершине поленницы у потолочного окна. Он указал своим острым носом внутрь. Такуан тотчас же взобрался на поленья, просунул голову в окно и увидел там свою матушку, связанную по рукам и ногам. Рядом с ней сидели две девочки, которые Такуану хорошо были знакомы.

– Хацукои! – прошептала матушка Такуана, и её глаза превратились в два глубоких озера.

Слёзы радости побежали по её щекам.

– Ты вернулся! И постригся, смотри какой красивый стал, – не смогла удержаться от похвалы матушка.

Руо Лян подняла взгляд на Такуана и покраснела от смущения. Теперь, в человеческом облике, Такуан понравился девочке ещё больше.

– Сейчас я вас освобожу, – сказал Такуан, который тоже прослезился. – Оборотней прихлопну только сперва.

Он решил прихвастнуть:

– Немало мы их на части разорвали по дороге!

– Нельзя их убивать, Хацукои! – взмолилась матушка. – Это ведь муж мой, купец Цю Минь. И помощник его. Злые колдуны их в бесов обернули, колбами своими.

– И на это есть управа, – успокоил Такуан свою матушку. – Известна мне волшебная камишутта, которой бесов можно изгнать.

«Только как бы мне их сперва изловить, чтобы они меня не растерзали?» – спросил Такуан свою хитрость.

– А колдунов там сколько? – решил он уточнить.

– Двое, – ответила матушка. – Один толстый такой и противный. На крысу похож.

«Брикабрей!» – догадался Такуан.

– А второй, – продолжила матушка, – ну точь-в-точь странствующий даос. Мы с тобой на дороге встречали его.

«Точно, – подумал Такуан. – На каждого нашлась в прошлый раз у меня управа. И сейчас найдётся». В голове у него возник план. Бесшумно Такуан спустился на землю и вышел со двора, притворив за собой калитку.

Он вернулся в трактир, где рассказал об увиденном. Слушатели его закипели.

–Соберём толпу и пойдём на оборотней с вилами! – стали они храбриться. – Двое оборотней всего, и колдунов тоже всего лишь двое!

Но Такуан поспешил их успокоить, ведь он хорошо знал, на что колдуны с бесами-оборотнями способны. Он промолвил так:

– Хитростью их нужно взять. Иначе такого натворят! Весь город пожечь могут.

Толпа чуть притихла. На словах каждый был полон храбрости, но первым брать в руки вилы никому не хотелось.

– Я всё устрою, – сказал Такуан. – Понадобится мне ведро свежеотжатого масла из оливок и большой молоток. Но сперва мы колдунов разделим.

И он рассказал свой план.

Занятый хитростью, Такуан совсем внимания не обратил на то, что нам уже совершенно ясно. С того дня, как Бинь Лю с Брикабреем завладели купеческим домом, до прибытия Такуана миновало порядочное время.

Почему же Бинь Лю и Брикабрей до сих пор никуда из деревни не отправились? И почему два оборотня по-прежнему беспечно играли в кости, словно игра эта их уже как-то раз не посадила в лужу?

В тот самый момент, когда Бинь Лю заметил на заборе лисёнка, а в зубах у лисёнка свёрнутую в трубочку записку, он понял, что вскоре обо всём случившемся узнает и Такуан. «Кому ещё может письмо быть? – справедливо рассудил он. – Прочтёт он письмо и сразу всё бросит, сюда примчится. Ну а я здесь его уже встречу. Никакой посох тогда не спасёт его!»

Порешив так, Бинь Лю повелел оборотням снова запереть матушку Такуана и девочек в дровяном сарае. Он пожурил неудачливых оборотней за игру в кости, но запрещать настрого не стал. Поэтому уже на следующую ночь глуповатые бесы вновь сели играть. Ну а сам Бинь Лю устроился поудобнее в купеческом доме и стал выжидать.

Посвящать Брикабрея в свою задумку Бинь Лю не стал. Он объяснил толстому колдуну, что пришла пора отдохнуть и набраться побольше сил. И что в погоню за лисёнком уже отправились преданные Бинь Лю бесы-оборотни, которых в сумке оставалось ещё приличное количество.

На самом же деле сумка у Бинь Лю была уже почти пуста. В ней находилась одна только последняя волшебная колба, хоть и самая большая. Но знать об этом Брикабрею было незачем, как порешил Бинь Лю. «Меньше знает, меньше разболтает», – рассудил колдун во время обеда, глядя на то, как разленившийся Брикабрей облизывает пальцы.

В этот самый миг раздался звонкий стук деревянной колотушки.

– Кого там принесло, – недовольно пробурчал Брикабрей.

– Пойди глянь, – сказал ему Бинь Лю. – Не оборотней же посылать.

Нехотя Брикабрей обтёр пальцы о скатерть и вышел во двор. Оборотни после ночной стражи дремали на сеновале, а дровяной сарай с пленными был накрепко заперт.

Брикабрей подошёл к воротам, расписанным киноварью, и приоткрыл смотровое оконце. У ворот стоял вихрастый мальчишка, который до колотушки едва дотягивался.

– Что надо! – сказал Брикабрей.

– Дома ли Цю Минь? – спросил мальчишка.

Брикабрей замешкался. Потом он вспомнил, какую хитрость Бинь Лю придумал, чтобы колдунов не тревожили.

– Уехал Цю Минь в Нанчань, – сказал он. – И семью взял. Оставил только меня за домом присмотреть.

– Вот жаль! – сказал мальчишка. – Выходит, мимо него вся выгода пройдёт. Нечасто в деревне торговцы волшебством бывают.

Глаза у Брикабрея загорелись.

– Волшебством? – переспросил он.

– Драгоценными камнями, в которых волшебные духи сидят, – закивал мальчик. – Двенадцать изумрудов. Вот таких вот!

И мальчик показал свёрнутый фигой кулак.

«Не может быть! – подумал Брикабрей. – Должно быть, разобрали на камни ожерелье-то». Вслух он сказал так:

– Зови к нам сюда этого торговца.

– К вам? – удивился мальчишка.

– Ну то есть ко мне, – поправился Брикабрей. – В купеческий дом.

– Нет у него времени по домам и дворам весь город обходить, – ответил на это мальчишка. – И без вас там целая очередь к нему.

– Там это где? – спросил тогда Брикабрей.

– Да в трактире, – махнул рукой мальчишка. – «Сазан и Фазан».

Брикабрей понимающе закивал.

– Ну я передал, что знаю, – сказал тогда мальчишка. – Побегу дальше, ещё надо купцов на дальней улице обойти.

Промолвив так, мальчишка развернулся на пятках и побежал прочь. А Брикабрея прихватила жадность. «Завладею камнями сам, – решил он. – Обскачу Бинь Лю, пусть самолюбством своим подавится». И Брикабрей, стараясь не шуметь, выскользнул со двора и засеменил в сторону трактира.

Бинь Лю всё это видел и догадался, что происходило на самом деле. «Попался дурень Брикабрей на приманку, – понял колдун. – Значит, поблизости Такуан где-то. Скоро и ко мне пожалует. А уж я-то его привечу».

Такуан же сидел в это время за дальним столом в трактире. «Кто на удочку мою клюнет? – размышлял он. – Бинь Лю вроде бы не глуп, но, может, и его жадность прихватит. Но станет ли колдун сам на стук отзываться? Нет, всё как я задумал, так и произойдёт».

На пороге трактира появился Брикабрей, и Такуан тотчас успокоился. Он помахал колдуну рукой и крикнул так:

– Эй, Брика-брика-брей!

Брикабрей заметил Такуана и вмиг понял, что его заманили в ловушку. Испуганными глазами колдун обвёл трактирную залу в поисках спутников Такуана. Никого не заметив, Брикабрей дал волю своему негодованию.

– Так это ты! – вскричал он. – Где хвост потерял свой? И где твои спутники попрятались? Боятся меня? – решил он храбриться.

– Один я, – ответил Такуан. – Я и в одиночку тебя поборю. Признавайся, ты купца Цю Миня дом захватил! Или ты нынче другому колдуну прислуживаешь?

– Я сам! – возмущённо крикнул Брикабрей.

Крепко его схватила обида за сердце, хоть и справедливо его Такуан в прислужники определил. Из обиды в колдуне тотчас распустился и гнев.

– Сейчас я тебя! – взвизгнул Брикабрей.

Он приметил над головой Такуана большое тележное колесо, на ободе которого висели светильники. «То что надо! – решил Брикабрей. – Уроню ему прямо на макушку». И колдун, прочтя заклинание, поднял руку, чтобы указать волшебству на колесо.

Но тут под ноги ему бросился маленький лисёнок по имени Дзин. Он укусил толстого колдуна прямо за лодыжку. Брикабрей завопил от боли, схватился рукой за больную ногу и запрыгал на здоровой. Дзин тотчас же укусил его и за вторую лодыжку.

Брикабрей вконец позабыл о колдовстве, поджал обе ноги и повалился на пол. Выпущенное на свободу заклинание ударило в первую же вещь, которая попалась на пути. Вещью этой были тяжёлые лосиные рога, закреплённые над входом в таверну.

Рога покачнулись и, заскрипев, упали со стены вниз. Заострённые, растопыренные во все стороны роговые кончики вонзились Брикабрею прямо в то место, которым он так любил сидеть на мягких подушках. Словно этого было мало, по макушке Брикабрею угодило сорвавшейся вслед за рогами табличкой «Выход здесь».

Колдун заверещал от боли и попытался уползти прочь, но не тут-то было. Из-за соседних столов выскочили трактирные завсегдатаи и крепко связали колдуна по рукам и ногам. В рот Брикабрею был вставлен кляп, который прогнал у того всякие мысли о дальнейшем колдовстве.

– Этого колдуна по всей стране знают, – заявил Такуан. – В Сурин его отправьте, там его давно ждут.

– М-хм! Мх-хм-мх! – попытался возразить Брикабрей, ёрзая по полу.

Горожане поняли, что колдуна испугало предложение Такуана, и потому решили, что так и следует поступить. Ну а сам Такуан дождался темноты, после чего, прихватив молоток и ведро масла, отправился к дому купца Цю Миня.

Неслышно проскользнув на задний двор через маленькую калитку, Такуан первым делом взобрался на поленницу и просунул молоток в сарай через потолочное окно. Лисёнок Дзин прыгнул следом и в один миг освободил от верёвок матушку Такуана, его сестру и Руо Лян, глаза которой радостно засияли в темноте.

Договорившись о плане с матушкой, Такуан приступил к его исполнению. Прижимаясь к забору, он обошёл двор и подобрался к стоявшему на отшибе колодцу. Оборотни на Такуана внимания не обратили. Как и во всякую ночь, их больше прочего занимала игра в кости.

Такуан улучил момент, когда выигравший очередной круг оборотень-ягуар захохотал и сгрёб оборотня-шакала в объятья. Такуан поднял тяжёлое ведро с маслом из оливок и выплеснул содержимое в колодец. Масло толстым слоем покрыло гладкие колодезные брёвна. Оборотни и этого не заметили.

Между тем оборотень-шакал, высвободившись из лап своего собрата, недовольно собрал кости.

– Ещё давай сыграем, – сказал он.

– Проиграешься ты всё равно! – засмеялся оборотень по имени Ягуар. – Нет сегодня удачи с тобой. Да и вчера не было!

И оборотень-ягуар захохотал пуще прежнего.

А Такуан размахнулся опустевшим ведром и запустил его в колодец. С громким звоном ведро ударилось о брёвна.

– Что там? – всполошился младший оборотень.

– Иди глянь, брат Шакал! – повелел ему старший.

Оборотень-шакал хотел было огрызнуться, но припомнил, чем прошлый спор у него со старшим братом кончился. И пошёл в сторону колодца, за срубом которого притаился Такуан.

– Ну что? – окрикнул оборотень-ягуар собрата.

– Нет ничего, – сказал тот, едва оглядевшись. – Давай сыграем ещё.

– А в колодце смотрел?

– Да смотрел, смотрел, – отмахнулся оборотень.

– Брешешь ты опять, брат Шакал!

Раздосадованный справедливым обвинением, оборотень-шакал наклонился и заглянул в колодец. Там было темно, как на дне Мариканской впадины.

– Получше вглядись! – распорядился оборотень-ягуар.

Его собрат наклонился ещё сильней и вперился что было мочи в колодезную темноту. А Такуан только этого и ждал. Он подскочил к оборотню-шакалу со спины и отвесил тому под хвост хорошего пинка. Оборотень перекувыркнулся и полетел в колодец головой вперёд. Громкий шлепок по воде, а затем и звон ведра убедили Такуана, что его план удался.

– Наракасура! – выругался оборотень-шакал, барахтаясь в тёмной воде. – Зачем так со мной ты, брат Ягуар!

Оборотень решил, что пинок ему достался от старшего брата. Но тот даже понять ещё не успел, что произошло.

– Что с тобой там? – переспросил он.

– Зачем ты пнул меня, говорю! – заорал из колодца младший оборотень. – Как мне из колодца выбраться-то?

– В стенки упрись и лезь, – подсказал ему оборотень-ягуар. – Как будто вчера из икринки лягушачьей вылез.

– Да не могу я! – ответил ему оборотень-шакал, в котором проснулся гнев. – Стенки тут скользкие, как будто в масле все. Когти-то у меня короткие, не то что у тебя.

Это было совершенной правдой. Лапы оборотня-ягуара украшали длиннющие загнутые когти с добрую ладонь длиной. Если б в колодец провалился не оборотень-шакал, а его старший брат, никакое масло бы оборотня внутри колодца не удержало.

Наконец оборотень-ягуар сообразил:

– Что-то неладное! Откуда в колодце масло?

Он побросал игральные кости на землю и ринулся на помощь своему брату. И тут оборотень услышал голос Такуана, который доносился со стороны дровяного сарая.

– Эй, плешивый!

Надо сказать, что оборотень-ягуар весьма гордился своей пятнистой шерстью. Поэтому слова Такуана ужалили его в самую больную точку. Ярость прихватила оборотня, и он завопил:

– Ах ты, детёныш обезьяны! Разорву на куски и сожру!

Оборотень большими скачками понёсся к дровяному сараю, прямо у двери которого стоял Такуан. Тот даже не пошевелился. Он словно застыл от ужаса, хотя на лице у него плясала издевательская улыбка.

– Разорвёшь? – промолвил он. – Когти-то не притупились?

Взбешённый оборотень тогда решил пронзить наглеца насквозь и, размахнувшись когтистыми лапами, вонзил их в Такуана. А точнее, туда, где только что он был. Приметив, что насмешки взяли оборотня за больное, ловкий Такуан выскользнул из-под удара. Длинные когти оборотня-ягуара вонзились в дубовую дверь, проткнули её насквозь.

Не успел оборотень сообразить, что произошло, как тотчас же завыл от новой боли. Матушка Такуана, стоявшая за дверью, со всей мочи ударила молотком по ягуаровым когтям. Когти загнулись словно амбарные гвозди. Оборотень-ягуар попытался высвободить свои лапы, но у него это не вышло. Он завыл от беспомощной злобы.

Дверь в дом распахнулась. Бинь Лю появился в проёме и крикнул Такуану:

– Добро пожаловать! Заждался я тебя! А дружки твои где? Бросили тебя? Заходи, потолкуем.

Такуан послушно подошёл к двери, а Бинь Лю пропустил его внутрь, словно долгожданного родича, и накрепко замкнул входную дверь. «Не иначе как он специально меня поджидал, – догадался Такуан. – Но ничего, и на это у меня есть прихват. Главное, не зевать». Вслух же он сказал так:

– Что же ты не угостишь меня, досточтимый колдун? Или хочешь, чтобы я сам тебя угостил? Вон, слугам твоим угощенье моё по нраву. Да и братец твой Брика-брика-брей своё получил.

– Сразу к столу, значит? – притворно удивился Бинь Лю.

Такуан и правда подошёл к столу и уселся на гостевой стул, закинув ногу на ногу.

– Подстригся ты, смотрю, – сказал ему Бинь Лю, подступив поближе. – И хвост, что ли, сбрил? На человека захотел быть похож?

– Мне-то хорошо! – ответил на брошенную обиду Такуан. – Шерсть побрил и на человека похож. Тебе-то посложней придётся. Как ты свою злобу сбреешь?

– Ах вот как ты! – потерял терпение Бинь Лю. – Нового жильца тогда получай!

Бинь Лю выхватил из кармана приготовленную волшебную колбу и бросил её Такуану в ноги. Колба разбилась, и чёрным дымом из неё выскочил бес-оборотень. Он метнулся к Такуану, чтобы завладеть его телом.

Такуан же зевать не стал. Завидев чёрный принадлежащий оборотню дым, он принялся во весь голос читать охранную камишутту, которой научил его Сонциан. Бес-оборотень завизжал от неудобства и чёрным облаком отскочил в другой конец комнаты.

– Возьми его! Его! – вскричал Бинь Лю.

Оборотень же заприметил колдуна и обрадовался. Жить без тела бесу оставалось недолго, и он решил вместо неудобного Такуана завладеть колдуном. Оборотень свился тугой косой и опутал Бинь Лю чёрным дымом с ног до головы.

Колдун заорал:

– Его! Его возьми! Я же твой повелитель! Я!

Но бес-оборотень его не послушал. Он сжал колдуна в объятьях дыма и тотчас им овладел. Неизвестно, что произошло бы дальше, если б у Такуана при себе не было волшебного чугунного обода, который он прихватил из тайника. Но чудесный обод у Такуана был, поэтому произошло вот что.

Такуан подскочил к охваченному бесом-оборотнем колдуну и напялил тому на голову чугунный обод. Проделав это, Такуан заново прочёл охранную камишутту.

Волшебный обод загудел так, что деревянные стены купеческого дома вздрогнули. Запертое в ободе колдовство проснулось и сжало колдуну виски с такой силой, что и Бинь Лю, и овладевший им бес-оборотень моментально отправились прямиком в Донную Страну. Закончив с этим, чугунный обод ярко сверкнул, ослепив не успевшего прижмуриться Такуана.

Когда Такуан раскрыл глаза, ни обода, ни колдуна уже не было.

– Победа! – захлопал в ладоши Такуан и поспешил к дровяному сараю.

Оборотень-ягуар встретил его кровавыми глазами.

– Ну, погоди! – зарычал он. – Дай только мне когти выдернуть, я тебе устрою.

– Вот уж нет, – ответствовал ему Такуан.

После двенадцатого чтения охранной камишутты оборотню-ягуару стало неудобно в теле купца Цю Миня. А уже после тридцать шестого повторения засевшему в купце бесу стало совсем невмоготу оставаться в Срединном мире, и он, выпустив купца, рассеялся в воздухе. Всаженные в дверь когти тут же осыпались чёрной пылью, а пятнистая шерсть пропала без следа. Освобождённый купец без чувств повалился на землю.

– Что там происходит, брат Ягуар! – донеслось из колодца.

– Погоди-погоди, с тобой тоже разберёмся, – пообещал оборотню Такуан, а сам поднял лежавшую теперь на земле связку амбарных ключей.

Повернув ключ в замке положенное число раз, Такуан отпер дровяной сарай. Матушка его первой вышла наружу и, увидев своего мужа без чувств, бросилась к нему. Когда она поняла, что купец остался жив и невредим, то расплакалась от радости.

Сестра Такуана выскочила следом за матушкой и бросилась в объятья своего брата. Последней в дверях показалась Руо Лян. Глаза у девочки сияли от радости. Она подошла к Такуану и взяла его за руку.

– Видишь, Такуан, – прошептала она, – не в шерсти дело.

Такуан вгляделся в её карие глаза и не отрывался от них до тех пор, пока не услышал слова, от которых он покраснел до такой степени, что зажмурился.

– Но матушка твоя права была, – тихонько сказала Руо Лян. – Таким ты мне ещё больше нравишься.

И она поцеловала Такуана, которому на миг показалось, что он снова очутился в своём сне. Только в этот раз никто шершавым языком его не вылизывал.

А лисёнок по имени Дзин сидел у дровяного сарая и довольно смотрел на то, как от радости плакали Такуан и его родственники. И на то, как сам Такуан, крепко зажмурившись от незнакомых прежде чувств, обнимался с Руо Лян.

Дела у лисёнка подходили к завершению. Помахав на прощанье хвостом, он выскользнул со двора и побежал на храмовый холм.

Пробравшись в залу для подношений, лисёнок направился к низенькому столику, на котором выставлена была целая дюжина больших кувшинов с рисовым вином. Лисёнок встал на задние лапы, принюхался и принял свой настоящий облик.

Подкрепившись с дороги, Дзин созвал родичей и рассказал им обо всём, что с ним произошло, а после и о том, что произойдёт дальше.