1. Тиберий[1] был хорошо образованным патрицием, но имел особенную природу. Он никогда не позволял тому, чего желал, проявиться в разговоре, и если говорил, что к чему-то стремится, обычно вовсе этого не хотел. Наоборот, его слова указывали на прямо противоположное его действительным целям, он отрицал всякий интерес к тому, чего жаждал, и убеждал, что требует того, что ненавидел. Он мог проявить гнев по поводу вещей, очень далеких от того, чтобы вызвать его раздражение, и оказывать любезности, когда был более всего раздосадован. Он мог изображать милость к тем, кого сурово карал, и проявлять недовольство но поводу тех, кого миловал. Иногда он обходился со злейшими врагами как с самыми близкими товарищами, и вместе с тем обращался с самыми дорогими друзьями как с совершенно чужими. Короче говоря, он полагал, что для государя — негодный образ действий обнаруживать свои мысли; это часто бывало, говаривал он, причиной больших неудач, тогда как противоположным путем быстрее достигались многие и великие успехи.

Однако, если бы он просто последовательно поступал таким образом, было бы легко тем, кто уже знал его, быть настороже относительно его, так как они могли бы понимать все вещи как прямо противоположные, рассматривая его кажущееся безразличие к чему-либо как соответствие его горячему желанию этого, и его стремление к чему-нибудь как тождественное отсутствию у него всякого интереса к этому. Но, на самом деле он приходил в гнев на всякого, кто обнаруживал понимание его, и многих приговорил к смерти за ту лишь обиду, что они постигли его. Тогда было опасно недостаточно понимать его — ибо люди часто попадали в беду, одобряя то, что он говорил, вместо того, что он желал — и было еще опаснее понимать его, ибо тогда люди подозревались в том, что разоблачили его способ действий и, соответственно, были недовольны им.

В действительности только один род людей, поэтому, мог сохранить себя, — а такие лица очень редки — те, кто никогда не ошибался в его природе и не обнаруживал этого другим, ведь, при таком условии, люди не обманывались, веря ему, и не вызывали ненависти, показывая, что понимают его побуждения. Он определенно причинил людям огромное количество бед и оттого, что они возражали тому, что он говорил, и оттого, что они соглашались с этим, ведь, поскольку он в действительности желал, чтобы было сделано одно, но требовал, чтобы казалось, что желает нечто иное, он обречен был встречать людей, возражавших ему с какой-нибудь точки зрения, и потому к одним был враждебен из-за своих действительных мыслей, а к другим из приличия[2].

2. Вследствие этих особенностей случилось, что как император он немедленно отправил посланцев из Нолы во все легионы и провинции[3], хотя и не утверждал, что был императором, так как не хотел принимать этого звания, постановленного ему в числе других, и хотя принял наследство, оставленное ему Августом, не принимал именования «Август».

В то время, когда он уже был окружен телохранителями, он в самом деле попросил сенат оказать ему помощь в том, чтобы он не столкнулся с насилием во время императорских похорон, ибо он изображал, что опасается, как бы народ не захватил тело и не сжег его на Форуме, как они сделали с Кесарем. Когда же кто-то остроумно предложил, чтобы ему выделили охрану, как будто у него никого не было, он распознал насмешку этого человека и ответил: «Воины принадлежат не мне, а государству». Такими были его действия в этом случае, и подобным образом он управлял в действительности всеми делами державы, в то время как заявлял, что вовсе не желает этого.

Сначала он говорил, что полностью оставит правление из-за возраста (ему было пятьдесят шесть) и близорукости (хотя он исключительно хорошо видел в темноте, его зрение было весьма плохим в дневное время[4]), но затем он попросил себе товарищей и коллег, хотя не с намерением, чтобы они совместно правили всем государством, как в олигархии, но, скорее, разделив его на три части, одну из которых он оставил бы себе, отдав одновременно две оставшиеся другим. Одна из этих частей состояла бы из Рима и остальной Италии, вторая из легионов, а третья из подчиненных иноземных народов.

Когда он стал в то время очень настойчив, большинство сенаторов противилось его высказанным намерениям и убеждало его управлять всей державой[5], но Асиний Галл[6], который всегда подражал несдержанным речам своего отца чаще, чем это было бы полезно для него, ответил: «Выберите ту часть, какую вы пожелаете». Тиберий возразил: «Как может один и тот же человек и делить, и выбирать?» Галл, почувствовав тогда, в какое положение угодил, попытался найти приятные для него слова и сказал: «Это не с мыслью, что вы должны иметь только треть, но, скорее, чтобы показать невозможность раздела державы, я сделал вам это предложение». На самом деле, однако, он не успокоил Тиберия, но, подвергнув многим жестоким мучениям, тот впоследствии убил его. Ведь Галл был женат на бывшей супруге Тиберия и притязал на Друза как на своего сына, и вследствие этого был ненавидим тем еще до этого происшествия[7].

3. Тиберий шел таким путем в то время главным образом потому, что по природе делал так, и потому, что он определился с таким способом действий, но частично также потому, что подозревал как паннонские, так и германские легионы, и боялся Германика[8], тогда наместника провинции Германия, любимого ими. Ибо он предварительно заручился поддержкой солдат в Италии посредством присяги в верности, установленной Августом, но так как был подозрителен в отношении других, был готов ко всякой иной возможности, намереваясь спасти себя, удалившись к частной жизни в случае, если бы легионы взбунтовались и взяли верх. По этой причине он часто притворялся больным и оставался дома с тем, чтобы не быть принужденным говорить или делать что-то определенное.

Ливия Друзилла и Тиберий. Римские статуи I века н. э.

Тиберий был сыном Ливии Друзиллы, которую полюбил император Август, несмотря на то, что она была замужем и ждала ребёнка; Скрибония, жена Августа, тоже была беременной в это время. В день рождения своей дочери Август развелся с женой и женился на Ливии, заставив её мужа развестись с ней. Таким образом, её старший сын Тиберий и только что родившийся Друз стали пасынками Августа.

Я даже слышал, что когда начали говорить, будто Ливия обеспечила ему правление вопреки воле Августа, он предпринял шаги, чтобы показалось, что он получил это не от нее, которую всем сердцем ненавидел, но по настоянию сенаторов и из-за своего превосходства в личных качествах.

Другая история, которую я слышал, состоит в том, что, когда он увидел, что народ прохладно относится к нему, он выжидал и медлил, пока не стал полным хозяином империи, чтобы в надежде на его добровольное отречение они не устроили мятежа до того, как он к нему подготовится. Однако я записываю эти истории не потому, что они раскрывают истинные причины его поведения, проистекавшего скорее из его обычного настроения и из волнений среди солдат.

В действительности он немедленно послал из Нолы, чтобы казнили Агриппу. Он объявил, правда, что это было сделано не по его приказу и выступил с угрозами против виновного в содеянном, но он же вовсе не наказал его, но позволил людям измышлять собственные толкования этого дела, некоторые в том смысле, что это Август решил погубить Агриппу прямо перед своей смертью, другие — что центурион, охранявший его, убил его по собственному побуждению за некие мятежные поступки, а третьи, что это Ливия, а не Тиберий, отдала приказ о его смерти[9].

4. От этого соперника он тогда сразу же избавился, но относительно Германика находился в большом страхе. Ведь в паннонских войсках начались беспорядки, как только они узнали о смерти Августа и. собравшись вместе в лагере и укрепив его, они совершили многие мятежные поступки. Среди прочего они попытались убить своего командующего Юния Блеза, а также схватили и подвергли пыткам его рабов. Они требовали тогда, вкратце, чтобы срок их службы был ограничен шестнадцатью годами, чтобы им платили по денарию в день, и чтобы они получили свое вознаграждение здесь и сейчас, в лагере; и они угрожали, в случае, если их требования не будут выполнены, поднять бунт по всей провинции, а затем прийти в Рим. Однако в то время они, в конце концов, были с немалыми трудностями убеждены Блезом, и отправили посланцев к Тиберию в Рим от своего имени; ибо они надеялись в связи со сменой правления удовлетворить все свои притязания, либо запугав Тиберия, либо отдав высшую власть другому[10].

Позже, когда Друз выступил против них с преторианцами, они принялись бунтовать, не получив определенного ответа, и ранили некоторых из его спутников, а также разместили вокруг него стражу на ночь, чтобы не дать ему уйти. Но когда Луна затмилась, они приняли это знамение близко к сердцу и пали духом, так что больше не причинили вреда этому отряду и снова отправили посланцев к Тиберию. Тем временем случилась большая буря, а когда вследствие этого они все разошлись по своим жилищам, самые отчаянные были устранены тем или иным способом, одни самим Друзом в его палатке, куда их вызвали под каким-то предлогом, а другие — его спутниками; остальные же были приведены к покорности и даже выдали. тля наказания некоторых из своего числа, кого они представили виновниками волнений[11].

5. Эти войска тогда были успокоены описанным образом, но воины в провинции Германия, где их в связи с войной было собрано много, слышать не хотели об умеренности, так как видели, что Германик был готовый Кесарь, и гораздо превосходящий Тиберия, и, выдвигая те же самые требования, что и другие, они нагромождали оскорбления в адрес Тиберия и приветствовали Германика как императора[12]. Когда последний после многих уговоров обнаружил, что неспособен сам призвать их к порядку, то, в конце концов, вынул свой меч, как если бы хотел заколоться, на что они глумливо закричали с одобрением, а один из них, протягивая собственный меч, сказал: «Бери этот, он острее».

Германик, соответственно, увидев, как далеко зашло дело, не решился убить себя, особенно потому, что удостоверился, что это ни в коем случае не остановит их волнений. Вместо этого он сочинил письмо, будто бы присланное Тиберием, и затем раздал подарки в двойном размере от завещанных Августом, делая вид, что это сделал император, а также уволил тех, кто вышел из боеспособного возраста, ведь большинство из них принадлежало к городским войскам и было зачислено во вспомогательные соединения после несчастья с Варом. Вследствие этого они на некоторое время прекратили свое вызывающее поведение.

Позже прибыли сенаторы в качестве посланцев от Тиберия, которым тот втайне сообщил ровно столько, сколько хотел, чтобы знал Германик, ибо он хорошо понимал, что они, конечно же, расскажут Германику обо всех его собственных планах, а он не желал, чтобы то ли они, то ли этот полководец занимались чем-либо сверх данных предписаний, которые, как предполагалось, включали все.

Когда эти люди прибыли, и солдаты узнали об уловке Германика, они заподозрили, что сенаторы готовы отменить все мероприятия их вождя, и опять взбунтовались. Они чуть не убили некоторых посланников и стали оказывать сильное давление на Германика, и даже захватили его жену Агриппину и его сына, которых он ранее отправил вдвоем в некое убежище. Агриппина была дочерью Агриппы и Юлии, дочери Августа, мальчика Гая они называли «Калигула», от того, что, долгое время оставаясь в лагере, он носил воинские сапоги, а не сандалии, что обычно в городе.

Затем по просьбе Германика они освободили Агриппину, которая была беременна, но удержали Гая[13]. В этом случае они также, так как ничего не добились, со временем утихли. В самом деле, у них настолько изменилось настроение, что они по собственному почину задержали самых дерзких из своего числа, некоторых из них частным образом обрекли на смерть и, приведя остальных на сходку, после нее одних убили, а других освободили, в соответствии с решением большинства.

6. Но Германик, все же опасаясь, как бы они опять не принялись бунтовать, вторгся во вражескую страну и оставался там, давая войскам много работы и обильное пропитание за счет чужеземцев.

Таким образом, хотя Германик мог достичь императорской власти — ибо располагал поддержкой совершенно всех римлян, также как их подданных — он отказался от нее. За это Тиберий хвалил его, и отправил много прелюбезнейших посланий и ему, и Агриппине, и все же не был доволен его поступками, но боялся его еще больше, поскольку тот приобрел привязанность легионов. Ибо он предполагал, исходя из собственного обычая говорить одно, а делать другое, что истинные настроения Германика были не таковы, какими казались, а потому был подозрителен к Германику и в равной степени подозрителен к его жене, которая обладала честолюбием, соразмерным ее высокому происхождению. И все же он не обнаруживал ни малейшего признака недовольства ими, но произнес многие хвалебные речи о Германике, точно также как в случае Друза. Он также пожаловал солдатам в Паннонии те же самые льготы, какие Германии дал своим войскам. На будущее, однако, он отказал в увольнении легионеров со службы вне Италии ранее, чем они прослужат полные двадцать лет[14].

7. Теперь, когда больше не приходили новости о каких-либо повстанческих движениях, и весь римский мир определенно согласился с его руководством, Тиберий принял правление безо всяких притворств и осуществлял его, пока был жив Германик, следующим образом. Он делал мало или ничего под свою единоличную ответственность, но выносил все дела, даже самые малые, на рассмотрение сената и сообщал о них этому собранию[15].

На Форуме было возведено возвышение, где он восседал перед народом, верша правосудие, и его всегда сопровождали советники согласно обычаю Августа, и он вследствие этого ни одного важного шага не делал, не поставив в известность остальных. Изложив собственное мнение, он не только предоставлял каждому полную свободу высказываться против него, но даже, когда, как иногда случалось, другие голосовали вопреки ему, он подчинялся, ибо он часто подавал голос сам.

Друз имел обычай поступать в точности подобно остальным, обычно выступая первым, а потом еще после некоторых других. Что касается Тиберия, он мог иногда оставаться молчаливым, а иногда высказывал свое мнение первым, или после некоторых других, или даже последним; в некоторых случаях он излагал свою мысль прямо, но обычно, чтобы избежать впечатления, что он устранят свободу их слова, добавлял: «Если бы я высказывал свое мнение, я предложил бы то или это».

Этот способ был также плодотворен как и другой, и все же остальным не препятствовали высказать их взгляды. Напротив, он часто мог выразить одно мнение, а следующие — предпочесть нечто отличное, и иногда оно оказывалось преобладающим; и, однако же, за все это он ни на кого не затаивал зла. Он сам творил суд, как я сказал, но он также посещал суды, в которых председательствовали избранные должностные лица, и не только, когда бывал приглашен, но и незваным. Он позволял им оставаться на положенных им местах, тогда как сам занимал скамью перед ними и словно советник делал замечания, казавшиеся ему подходящими[16].

8. Во всем прочем он действовал тем же образом. Так, он не позволял свободным людям называть себя господином, а императором — разрешат только солдатам, звание Отца Отечества он категорически отверг, а имя Августа не принял — действительно, он не позволил даже поставить это на голосование, но он не возражал, когда слышал его в разговоре или читал написанным, и когда бы ни отправлял послания царям, постоянно включал этот титул в свои письма[17].

Вообще, его называли Кесарем, иногда — Германиком (за его свершения в Германии) и первоприсутствующим в сенате — последнее, согласно старинному обычаю и даже им самим. Он часто повторял: «Я господин для рабов, император для солдат и первоприсутствующий для остальных»[18]. Он совершал моления, настолько часто, насколько выпадал случай совершить их, за то, чтобы он жил и правил ровно столько, сколько мог быть полезен государству. И он был настолько предан обычаям народоправства во всех подобных обстоятельствах, что не позволял никаким особым образом отмечать день своего рождения и не разрешал людям клясться его Удачей, а если кто-нибудь после такой клятвы подвергался обвинению в клятвопреступлении, не преследовал его.

Короче говоря, он в последующем даже не поддержал в отношении себя обычая, которому постоянно следуют в новогодний день вплоть до настоящего времени, как подлежащему соблюдению по поводу не только Августа, но и всех правителей, следовавших за ним, которых мы так или иначе признаем, и обладателей верховной власти в настоящее время — я говорю о клятвенном одобрении их деяний, как в прошлом, так и — относительно ныне здравствующих — также и будущих.

Что же касается деяний Августа, он не только требовал ото всех других давать такую клятву, но также приносил ее сам; больше того, чтобы сделать последнее более заметным образом, он проводил новогодний день, не входя в здание сената и вовсе не появляясь в городе в этот день, но проводил время в каком-нибудь из пригородов, но затем прибывал позже и присягал отдельно.

Это было одним из оснований, по которым он оставался вне города на Новый год, но он также хотел не беспокоить кого-либо из горожан, когда они были заняты новыми должностными лицами и празднествами, а также уклониться от получения денег от них. В самом деле, он не одобрял Августа за его поведение по этому поводу, так как это причиняло многие неудобства и большие расходы в связи с необходимостью отдариваться за эти знаки расположения.

9. Не только в этом его поведение соответствовало обычаям народоправства, но и никакого отдельного священного участка не было отведено ему ни по его собственному выбору, ни каким-либо иным способом, — я имею в виду в то время — и никому не было позволено ставить изображения ему; ибо он скоро и явно запретил какому-либо городу или частному лицу делать это. К этому запрету, правда, он присовокупил условие: «Если только не но моему разрешению», — но добавил: «А я не дам его». Ибо он никоим образом не допустил бы, чтобы казалось, что его кто-то оскорбляет или непочтительно к нему относится (такие поступки уже признавались оскорблением величия[19] и влекли многие судебные дела на этой почве), и он делал вид, что весьма мало заботиться об этом и не желал слушать обвинений такого рода, связанных с ним самим, хотя он уделял внимание величию Августа в этих делах.

Сначала, впрочем, он никого не наказывал, даже из обвиненных за проступки по отношению к его предшественнику, и он тогда выпустил некоторых, против кого были сделаны доносы, что они преступили клятвы Августу, но со временем он многих приговорил к смерти.

10. Он утверждал величие Августа не только таким способом, но также завершив постройки, которые Август начал и не закончил, и он поместил на них его имя, и в случае статуй и святилищ, возведенных Августу то ли общинами, то ли частными лицами, он либо посвятил их сам, либо предписал одному из понтификов сделать это[20].

Правило указывать в надписи имя первоначального строителя он применял не только в случае зданий, возведенных Августом, но и во всех подобных случаях, когда требовался какой-либо ремонт, ибо, хотя он восстановил все здания, получившие повреждения (сам он не построил каких-нибудь новых, кроме Храма Августа), он не притязал ни на одно из них как на свое собственное, но восстановил на всех имена первоначальных строителей.

Расходуя чрезвычайно мало на себя, он тратил весьма большие средства на общественные нужды, то ли перестраивая и украшая почти все общественные сооружения, а также щедро помогая как городам, так и частным лицам. Он обогатил многих сенаторов, которые были бедны и из-за этого не желали более быть членами сената; и все же он сделал это не без разбора, но вычеркнул в то время имена некоторых за расточительность, а некоторых — даже за бедность, когда они не смогли удовлетворительно объяснить ее[21].

Все деньги, которые он раздавал народу, тут же отсчитывались у него на глазах, поскольку при Августе должностные лица, выплачивавшие деньги, имели привычку забирать большие суммы для себя из таких пожалований, а он весьма заботился, чтобы такого не случалось в его правление. Все эти траты, кроме того, он делал из регулярных поступлений, поскольку он никого и никогда не приговаривал к смерти из-за его денег, и не отбирал тогда в казну чье-либо имущество, и не прибегал к хитроумным уловкам для изыскания средств. Действительно, когда Эмилий Рект как-то послал ему из Египта, которым управлял, больше денег, чем он предписал, то отправил ему послание: «Я хочу иметь моих овец стрижеными, а не сожранными»[22].

11. К нему, кроме того, было чрезвычайно легко подойти и просто обратиться. Например, он призвал сенаторов приветствовать его всем составом и таким образом не толкать друг друга. В общем он показал себя настолько внимательным, что, когда должностные лица родийцев послали ему какое-то сообщение и в конце пропустили обязательную формулу о том, что возносят свои молитвы за его благополучие, он вызвал их с поспешностью, как будто собирался причинить им некий вред, но когда они прибыли, он вместо того, чтобы подвергнуть их какому-либо наказанию, заставил дописать недостающие слова и затем отправил назад[23].

Он оказывал почтение ежегодно избираемым должностным лицам, как если бы жил во времена народоправства, даже вставая со своего места при приближении консулов, и всякий раз, когда он приглашал их на обед, он и встречал их у дверей, когда они приходили, и провожал их по дороге, когда они отбывали. В случае, когда его несли в какое-либо время куда-нибудь на носилках, он не позволял ни одному из видных всадников сопровождать себя, не говоря уже о сенаторах[24]. В случае празднеств или чего-то подобного, дававшего толпе возможность развлечься, он заранее прибывал вечером в дом кого-нибудь из домочадцев Кесаря, живших вблизи места, где собиралась толпа, и проводил ночь там.

Цель, которую он преследовал, поступая так, состояла в том, чтобы народ мог встретить его с наименьшими возможными сложностями и неприятностями. И, кроме того, он часто смотрел конные состязания из домов вольноотпущенников. Ведь он довольно часто посещал зрелища с тем, чтобы не только оказать честь их устроителям, но также чтобы обеспечить доброе поведение простолюдинов и показать, что он разделяет их радости. На самом же деле, однако, он никогда не проявлял ни малейшего восхищения вещами такого рода и не имел славы сочувствующего одному из соперников[25].

Во всех отношениях он был настолько справедлив и беспристрастен, что однажды, когда народ пожелал, чтобы один актер был отпущен на свободу, он не уступал его требованию, пока господин этого человека не дал своего согласия и не получил плату за него. Его отношения с приближенными были теми же, какие он поддерживал в частной жизни: он помогал им, когда они оказывались втянутыми в тяжбы и присоединялся к ним во время праздничных жертвоприношений, он проведывал их во время болезни, не приводя с собой никакой охраны в их комнату, и по случаю смерти по крайней мере одного из них он сам произнёс погребальную речь.

12. Больше того, он призывал свою мать вести себя подобным же образом, насколько ей подобало поступать так, частично, чтобы она могла подражать ему, и частично, чтобы умерить ее гордыню. Ведь она занимала очень высокое положение, гораздо выше любой женщины прежних времен, так что она могла во всякий час принимать сенаторов и тех из народа, кто хотел приветствовать ее, в своем доме, и это обстоятельство вошло в государственные записи. Письма Тиберия даже содержали одно время ее имя наряду с именем государя, и одинаково писали им обоим. За исключением того, что она никогда не отваживалась входить в помещение сената, к войску и в народное собрание, она старалась управлять всем, словно единоличная правительница.

Во времена Августа она обладала огромным влиянием и часто заявляла, что это она сделала Тиберия императором[26]; вследствие этого она не удовлетворялась правлением на равных условиях с ним, но желал первенствовать над ним. Как следствие были предложены многие чрезвычайные меры, многие лица высказывали мнение, что ее следовало бы называть Матерью Отечества, и многие — Матерью Родителей. А другие еще предложили, чтобы Тиберий был назван по ней, так, как греков называют по отцу, он должен был бы называться по матери[27].

Все это досадовало его, и он не одобрил никаких почестей, постановленных ей, за небольшими исключениями, и не позволял ей никакого особенного поведения. Например, она однажды посвятила в своем доме изображение Августа, и в честь этого события пожелала дать пир сенату и всадникам вместе с их женами, но он не позволил ей выполнить ни одной части этого замысла, пока сенат не одобрил этого, и даже тогда не она принимала мужчин за обедом, вместо этого он угощал мужчин, а она — женщин. В конце концов он совершенно отстранил ее от общественных дел, но позволил управлять домом; затем, так как она причиняла ему беспокойство даже в этом качестве, он перестал бывать в городе и избегал ее всеми возможными способами; в самом деле, главным образом из-за нее он перебрался на Капрею[28]. Таковы сообщения, которые имеются о Ливии.

13. Тиберий тогда стал более жестко обходиться с теми, кого обвиняли в каком-либо преступлении, и он стал гневаться на своего сына Друза, который был крайне распущенным и жестоким (настолько жестоким, что острейшие мечи называли «друзианами» по его имени), и он часто упрекал его как с глазу на глаз, так и при людях. Однажды он прямо сказал в присутствии многих свидетелей: «Берегись, пока я жив, совершать насилия и дерзости, а если посмеешь, то не совершишь их и после того, как я умру»[29]. Ибо Тиберий некоторое время вел очень умеренную жизнь, и не позволял никому другому предаваться распущенности, но многих наказал за нее.

И все же однажды, когда сенаторы пожелали законом установить штраф для обвиненных в распутной жизни, он не одобрил такого предложения, объяснив, что лучше как-то исправлять их частным образом, нежели налагать на них какое-либо общественное взыскание. Ибо при существующих условиях, сказал он, есть надежда, что некоторые из них будут сдерживаться из боязни позора, либо пытаясь избежать разоблачения, но если когда-нибудь закон будет одолеваться человеческой природой, никто не будет обращать на него никакого внимания. Немало людей, носивших пышные одежды из пурпура, хотя это ранее было запрещено, не были ни оштрафованы, ни получили порицания, но когда во время какого-то празднества пошел дождь, сам он надел темный шерстяной плащ. После этого никто из них более не осмеливался надевать какую-либо другую одежду.

Таково было поведение Тиберия во всех делах при жизни Германика, но после его смерти он изменил свое направление во многих отношениях. Возможно, он с самого начала таил в сердце то, что позже обнаружил, и просто притворялся, пока Германик был жив, поскольку он считал, что соперник затаился в ожидании верховной власти, а возможно он был совершенен по природе, но впал в порок, когда лишился соперника.

14. Я изложу теперь в должном порядке разные события его правления, насколько они достойны упоминания.

В консульство Друза, своего сына, и Гая Норбана[30] он выплатил народу подарки, завещанные Августом. Но это было только после того, как некто подошел к телу, которое проносили через Форум в погребальном шествии и, наклонившись, прошептал что-то ему на ухо; когда присутствовавшие спросили, что он сказал, тот заявил, что сообщил Августу[31], что они все еще ничего не получили. Тиберий тогда тут же казнил этого малого с тем, как он издевательски заметил, чтобы тот мог сам передать свое послание Августу; но вскоре после этого он расплатился со своими долгами остальным, распределив среди них по двести шестьдесят сестерциев на каждого. Некоторые, впрочем, утверждают, что эта выплата была сделана в предшествующем году.

В рассматриваемое время некоторые всадники пожелали сразиться в поединке на играх, которые Друз давал от своего имени и от имени Германика, но Тиберий не пришел на их бой, и когда один из них был убит, запретил второму сражаться в качестве гладиатора. Тогда были также некоторые состязания в связи с Цирковыми играми, данными в честь дня рождения Августа, и было также затравлено некоторое количество зверей. Так продолжалось в течение ряда лет.

В это же время Крит, из-за смерти его наместника, был доверен квестору и его советнику на оставшийся срок. Кроме того, поскольку многие из тех, кому провинции были назначены по жребию, надолго задерживались в Риме и других частях Италии, так что их предшественники оставались на должности долее срока, Тиберий приказал, чтобы они отправились до первого дня июня. Тем временем умер его внук от Друза, но он не оставил ни одной из своих обычных обязанностей, ибо не считал правильным, чтобы кто-либо, управляющий другими, мог бы пренебрегать заботой об общей пользе из-за личных несчастий; и, больше того, он старался приучить остальных к тому, чтобы не наносить ущерб потребностям живых из-за мертвых.

Когда в то время река Тибр затопила обширную часть города, так что люди передвигались на лодках, большинство народа восприняло это как предзнаменование, равно как и жестокие землетрясения, которые обрушили часть городской стены, и равно как частые удары молний, из-за которых вино утекало даже из неповрежденных сосудов; император, однако, полагая, что это было следствием чрезмерного обилия поверхностных вод, назначил пятерых сенаторов, избранных жребием, чтобы составить постоянную коллегию для наблюдения за рекой, так, чтобы она больше не разливалась зимой и не мелела летом, но поддерживала свой уровень, насколько возможно, все время[32].

Пока Тиберий предпринимал эти меры, Друз исполнял обязанности, относящиеся к консульству, наравне со своим коллегой также как любой обычный гражданин мог бы это делать, и когда он оказывался наследником чьего-либо состояния, то помогал в выносе тела. И все же он настолько был подвержен яростному гневу, что избил одного видного всадника, и за это деяние получил прозвище «Кастор». И он стал таким тяжким пьяницей, что однажды ночью, когда вынужден был прийти вместе с преторианцами на помощь каким-то людям, чье имущество было охвачено пожаром, и те просили воды, отдал приказ: «Подайте им горячей!» Он так сдружился с актерами, что это сословие устроило беспорядки, и их не могли унять даже законы, которые Тиберий издал для установления порядка среди них. Таковы были события этого года.

15. В консульство Статилия Тавра и Лукия Либона[33] Тиберий запретил всякому мужчине носить шелковую одежду и также запретил кому-либо использовать золотые сосуды, за исключением священных обрядов[34]. И когда некоторые не знали, запрещено ли им также владеть серебряной посудой с какими-либо золотыми накладками, он захотел издать постановление и по этому поводу, но не мог позволить, чтобы слово «эмблема», так как это было греческое обозначение, было употреблено в постановлении, хоть он и не смог найти родного слова для накладного украшения. Таково было направление, избранное им в этом деле. Подобным образом, когда некий центурион захотел дать какие-то показания перед сенатом по-гречески, он не позволил этого, несмотря на то, что сам имел привычку слушать многие судебные дела и опрашивать многих свидетелей на этом языке именно в этом месте[35].

Это был один из примеров непоследовательности с его стороны; другой можно было видеть в его обращении с Лукием Скрибонием Либоном, молодым человеком, подозревавшимся в мятежных замыслах. Пока этот человек был здоров, он не привлекал его к суду, но когда он оказался смертельно больным, он приказал доставить его в сенат в закрытых носилках, таких, какие используют жены сенаторов; затем, когда произошла небольшая задержка, и Либон покончил с собой до того, как состоялся суд, он добился его посмертного осуждения, распределил его имущество между обвинителями и устроил жертвоприношение, чтобы отметить смерть этого человека, и не только из-за самого себя, но также из-за Августа и отца последнего, Юлия, так как это было в прошлом установлено[36].

Хотя он предпринял такие действия в случае Либона, он вовсе не выдвинул никаких обвинений против Вибня Руфа[37], использовавшего кресло, на котором Кесарь имел обычай сидеть и на котором он был убит. В самом деле, Руф имел привычку не только делать это, но также имел жену Цицерона в качестве сожительницы[38], и испытывал гордость за себя на обоих этих основаниях, полагая, очевидно, что он может стать либо оратором благодаря жене, либо Кесарем благодаря креслу. И он не получил за это никакого порицания, но даже стал консулом.

Тиберий, кроме того, всегда находился в обществе Трасилла[39], и так или иначе ежедневно пользовался искусством предсказаний, став настолько искушенным в этом деле, что, когда однажды во сне его побуждали дать деньги некоему человеку, он понял, что этот дух был вызван перед ним обманно, и потому приговорил этого человека к смерти. Но что касается всех прочих астрологов, магов и тех, кто совершал предсказания каким-либо иным образом, он приговорил к смерти тех, кто были иноземцами, и изгнал всех граждан, обвиненных в том, что они все еще применяли это искусство после предыдущего постановления, которым запрещено было заниматься таким ремеслом в городе, но тем, кто подчинится, дарована была неприкосновенность[40]. На самом деле все граждане были бы оправданы даже вопреки его воле, если бы некий трибун не предотвратил это. Это был особенно хороший пример народоправства, поскольку сенат, согласившись с предложением Гнея Кальпурния Писона[41], отверг предложение Друза и Тиберия, и ему воспрепятствовал, в свою очередь, только трибун.

Юлия Цезария Старшая, вторая жена Тиберия, дочь императора Августа. Римский бюст I века н. э.

Тиберий горячо любил свою жену Випсанию, но Август приказал ему развестись с ней и жениться на Юлии Цезарии, дочери Августа от Скрибонии. Юлия к этому времени во второй раз овдовела, у неё было пятеро детей. Тиберий ненавидел Юлию, тем более что она отличалась крайним распутством: участвовала в ночных оргиях и одаривала своими ласками многих мужчин из разных фамилий. В конце концов, Август отправил её в ссылку, а Тиберий, придя к власти, так урезал средства на содержание, что Юлия умерла от истощения.

16. Помимо только что изложенных дел некоторые люди, бывшие квесторами предыдущего года, были направлены в провинции, так как квесторы текущего года были слишком малочисленны, чтобы заполнить места. И такому способу действий следовали и в других случаях, по мере возникновения необходимости.

Так как многие из общественных надписей либо разрушились, либо по меньшей мере стали нечитаемы с течением времени, были избраны три сенатора, чтобы скопировать те, которые еще сохранились, и восстановить содержание других. Была оказана помощь жертвам разных пожаров, и не только Тиберием, но и Ливией.

В том же году некий Клемент, бывший рабом Агриппы и в некоторой степени похожий на него, стал выдавать себя за самого Агриппу. Он отправился в Галлию и там многих привлек к своему делу, а позже многих в Италии, и подошел к Риму с открытым намерением вернуть себе власть своего деда. Население города было возбуждено этим, и немало людей присоединилось к его делу, но Тиберий получил его в свои руки уловкой, при помощи некоторых людей, притворившихся, будто сочувствуют этому самозванцу. Вслед за этим он подверг его пытке, чтобы узнать что-нибудь о его сообщниках. Когда же тот не проронил ни слова, он спросил его: «И как же ты стал Агриппой?». Тот ответил: «Так же как ты — Кесарем!»[42]

17. В следующем году Гай Кайкилий и Лукий Флакк получили звания консулов[43]. И когда некоторые принесли Тиберию в начале года деньги[44], он не принял их и издал по этому поводу указ, в котором использовал слово, не бывшее латинским. Поразмышляв об этом целую ночь, он послал ко всем, кто были знатоками этих вещей, так как крайне заботился, чтобы его язык был безупречным. Вслед за этим некий Атей Капитон заявил: «Даже если это выражение ранее не использовалось, ныне, после тебя, мы все сможем приводить его как пример образцового словоупотребления». Но некий Маркелл возразил: «Ты, Кесарь, можешь давать право римского гражданства людям, а не словам». Император не причинил этому человеку вреда за его слова, несмотря на их крайнюю откровенность[45].

Его гнев, однако, обратился против Архелая, царя Каппадокии, поскольку этот властитель, некогда унижавшийся перед ним, чтобы получить его помощь как защитника в суде, когда обвинялся своими подданными во времена Августа, впоследствии пренебрежительно отнесся к нему во время посещения Родоса, так как заискивал перед Гаем, когда последний прибыл в Азию. Поэтому теперь Тиберий вызвал его по обвинению в мятежном поведении и оставил его судьбу на усмотрение сената, хотя этот человек не только был очень стар, но также сильно страдал от подагры и, кроме того, считался выжившим из ума.

В самом деле, он некогда до такой степени утратил рассудок, что в его владения Августом был назначен опекун; тем не менее, в рассматриваемое время он уже не был душевнобольным, а просто притворялся в надежде спасти себя такой уловкой. И его приговорили бы тогда к смерти, если бы кто-то, свидетельствуя против него, не заявил, будто он сказал некогда: «Когда я доберусь домой, я ему покажу, какие у меня мускулы!» При этом разразился такой хохот — потому что этот человек был неспособен не то, что стоять, но даже и сидеть — что Тиберий отказался от намерения казнить его. Действительно, здоровье этого правителя было настолько плохим, что его принесли в сенат в крытых носилках (ибо было обычным даже для мужчин всякий раз, когда кто-нибудь из них чувствовал себя больным, передвигаться полулежа, и даже Тиберий время от времени поступал так), и он сказал несколько слов, выглянув из носилок. Так жизнь Архелая была на некоторое время сохранена, но он умер немного спустя по другой причине[46]. После этого Каппадокия досталась римлянам и управлялась всадником в качестве наместника.

Города Азии, пострадавшие от землетрясения, были поручены бывшему претору с пятью ликторами, большие суммы денег были оставлены им из налогов, и большие суммы были также даны им Тиберием[47]. Ибо он не только строго воздерживался от получения чужого имущества — настолько долго, конечно, насколько в нем вообще сохранялись достоинства — и даже не принимал наследств, оставленных ему завещателями, имевшими родственников, но в то время внес значительные средства как городам, так и частным лицам, и не принял никаких почестей либо благодарностей за это деяние. Когда прибывали посольства от городов или провинций, он никогда не вел дела с ними наедине, но привлекал к участию в переговорах многих других, особенно людей, уже управлявших этими народами.

18. Германик, снискавший славу своим походом против германцев, продвинулся вплоть до океана, нанес сокрушительное поражение варварам, собрал и похоронил останки тех, кто пал вместе с Варом, и возвратил боевые знамена[48].

Тиберий не вернул свою жену Юлию из изгнания, к которому ее приговорил ее отец Август за прелюбодеяние, но даже поместил ее под замок, пока она не погибла от истощения и голода[49].

Сенат обратился к Тиберию с просьбой, чтобы месяц ноябрь, в 16 день которого он родился, назвали бы «тиберием»: «А что вы станете делать, когда будет тринадцать Кесарей?» — ответил Тиберий[50]

Позже, когда Марк Юний и Лукий Норбан вступили в должность[51], знамение не малой важности произошло как раз в первый день года и, несомненно, что оно касалось судьбы Германика. Консул Норбан, как кажется, всегда увлекался трубой, и так как он усердно этим занимался, он захотел сыграть на ней по такому случаю утром, когда многие люди уже были возле его дома.

Однако, это действие напугаю их всех, так как им показалось, что консул подал сигнал к сражению, и они были встревожены падением статуи Януса. Они, кроме того, были немало обеспокоены оракулом, считавшимся прорицанием Сивиллы, которое, хотя вовсе и не касалось этого времени в истории города, применялось к существовавшему тогда положению. Оно гласило:

Когда трижды по триста кружащихся лет истекут,

Разрушение Рима придет от раздора внутри

И безумия также Сибариса…

Тиберий тогда разоблачил эти стихи как поддельные и произвел расследование в отношении всех книг, содержавших какие-либо пророчества, отвергая некоторые как ничего не стоящие, и сохраняя другие как подлинные.

Гак как иудеи стекались в Рим в большом числе и обратили многих его уроженцев в свою веру, он изгнал большинство из них[52].

Смерти Германика были очень рады Тиберий и Ливия, но все остальные были глубоко удручены. Он был человеком поразительной телесной красоты и столь же благородного духа, и был замечателен как своей образованностью, так и силой. Будучи храбрейшим из мужей против неприятеля, он показал себя ласковейшим по отношению к соотечественникам, и хотя как Кесарь он имел огромное влияние, честолюбием не превосходил самого простого человека. Он никогда не поступал жестоко по отношению к своим подчиненным, или завистливо — с Друзом, или оправдывая подозрения Тиберия.

Одним словом, он был одним из немногих людей на памяти человеческой, которые не были обделены судьбой и не позволили ей испортить себя[53]. Хотя несколько раз он мог достичь императорской власти по свободному согласию не только солдат, но также народа и сената, он отказался сделать это. Смерть настигла его в Антиохии вследствие заговора, составленного Писоном и Планкиной. Ведь человеческие кости, закопанные в доме, где он поселился, и свинцовые таблички, содержавшие проклятия с его именем, были найдены, когда он был еще жив, и что яд был средством его устранения, обнаружило состояние его тела, которое было принесено на площадь и показано всем, кто там присутствовал[54]. Писон затем возвратился в Рим и был перед сенатом обвинен в убийстве самим Тиберием, который таким образом старался очиститься от подозрений, что это он погубил Германика, но Писон добился отсрочки суда и совершил самоубийство[55].

Германик после своей смерти оставил троих сыновей, которым Август по своему желанию дал имя Кесарей. Старший из троих, Нерон, надел приблизительно в это время мужскую тогу[56].

19. До этого времени, как мы видели, Тиберий совершил многие превосходные поступки и допустил, хоть и немного, некоторые ошибки, но теперь, когда у него больше не было соперника, поджидающего свой случай, он изменил на прямо противоположное свое предыдущее поведение, во многом хорошее. Среди прочего, сделавшего его правление жестоким, он стал доводить до худшей крайности приговоры за оскорбление величия в случаях, когда донос приносился против кого угодно о совершении любого предосудительного действия или произнесении любой предосудительной речи, и не только против Августа, но также против самого Тиберия или его матери.

И по отношению к тем, кого подозревали в заговорах против него, он был беспощаден.

Тиберий был суров в наказании лиц, обвиненных в каком-либо преступлении. Он имел обычай повторять: «Никто добровольно не подчиняется власти другого, но людей принуждают к этому против их воли, поэтому подчиненные не только испытывают удовольствие, отказывая в повиновении, но также рады злоумышлять против своих правителей». И он без разбора принимал обвинителей, то ли раб доносил на своего хозяина, то ли сын на отца.

В самом деле, обнаруживая перед одними свое желание смерти других, он обрёк последних на гибель от рук первых, и его участие в этих смертях не было тайной.

И не только рабов подвергали пытке, чтобы заставить свидетельствовать против своих хозяев, но также и свободных людей, и граждан. Среди тех, кто обвинял или свидетельствовал против кого-либо, распределялось по жребию имущество осужденных, и им отдавались их должности и почести. В случае многих он постарался выяснить день и час их рождения, и на основе их нрава и удачи, которая таким образом раскрывалась, мог приговорить их к смерти, так как, если он обнаруживал какую-нибудь необычную способность или надежду на могущество в ком-нибудь, он был уверен, что того следует убить.

В самом деле, он настолько тщательно исследовал и постигал будущую судьбу всякого из наиболее выдающихся мужей, что, встретив Гальбу (впоследствии императора), когда последний обручался со своей женой, он заметил: «Ты тоже однажды отведаешь высшей власти». Он пощадил его, как я полагаю, потому что это было предопределено в качестве его судьбы, а также, как сам он объяснял, потому что Гальба будет править только в старости и через долгое время после его смерти[57].

Тиберий также нашел некоторые предлоги для убийств, ибо смерть Германика привела к гибели многих других на том основании, что они радовались ей.

С наибольшим рвением ему пособничал и подстрекал во всех его предприятиях Лукий Элий Сеян, сын Страбона, в прошлом любимчик Марка Гавия Апикия, того Апикия, который настолько превзошел весь род людской расточительством, что, пожелав однажды узнать, как много он уже растратил и сколько у него еще осталось, и услышав, что ему все еще принадлежат два миллиона пятьсот тысяч[58], был убит горем, чувствуя, что ему придется умереть с голоду, и покончил с собой.

Так вот, этот Сеян тогда разделял некоторое время со своим отцом командование преторианцами, но когда его отец был послан в Египет, и он получил единоличное начальство над ними, то усилил свое влияние многими способами, особенно, собрав вместе в один лагерь разные когорты, которые были разделены и разрознены, подобно ночной страже. Таким образом все силы могли быстро получать его приказы и внушали бы всякому страх, так как все собрались в лагере. Таков был человек, к которому Тиберий вследствие схожести их нрава привязался, возведя его в достоинство претора, почесть, которая никогда не оказывалась людям подобного положения; и он сделал его своим советником и помощником во всех делах[59].

В конце концов, Тиберий настолько изменился после смерти Германика, что если ранее его много хвалили, то теперь он вызывал все большее изумление.

20. Когда Тиберий вступил в консульство вместе с Друзом, люди стали немедленно предрекать гибель Друза из-за этого обстоятельства. Ведь ни один человек, когда-либо бывший консулом вместе с Тиберием, не избежал насильственной смерти, но первым из них был Квинтилий Вар, следующим — Гней Писон, а затем сам Германик, и все они умирали насильственной и несчастной смертью[60]. Тиберий был очевидно обречен оказывать некое гибельное влияние в течение всей своей жизни, в любом случае, не только Друз, его коллега в то время, но также Сеян, позднее разделивший с ним должность, погибли.

Когда Тиберий находился за городом, Гай Луторий Приск, всадник, который весьма гордился своими поэтическими дарованиями и написал достойную внимания оду на смерть Германика, за которую получил значительную сумму денег, был обвинен за то, что составил также поэму про Друза, когда последний был болен. За это его судили в сенате, приговорили и казнили. Тиберий был раздосадован этим, но не потому, что этот человек был казнен, а потому, что сенаторы вынесли смертный приговор без его одобрения. Вследствие этого он высказал им порицание и приказал, чтобы было принято постановление того содержания, что никто, приговоренный ими, не должен быть казнен в течение десяти дней, и что постановления по делам о таких лицах не должны обнародоваться в это время. Целью этого было обеспечить ему возможность изучать их решения в этот срок, даже когда он отсутствовал бы, и пересматривать их.

21. После этого, когда срок его консульства истек, он прибыл в Рим и удержал консулов от защиты некоторых лиц в суде, заметив: «Если бы я был консулом, то так не поступал бы». Один из преторов был обвинен то ли в том, что сделал некое нечестивое замечание, то ли что совершил какой-то проступок против него; после чего этот человек покинул сенат и, сняв одежду, полагающуюся его должности, вернулся, требуя, как обычный гражданин, немедленно рассмотреть донос; Тиберий был этим очень огорчен и более его не беспокоил.

Он изгнал из Рима актеров и не дал им места. тля занятий их ремеслом, так как они растлевали женщин и устраивали беспорядки[61]. Он почтил многих людей после их смерти статуями и общественными похоронами, но Сеяну он воздвиг бронзовую статую в театре при жизни. Как следствие, многие изображения Сеяна были поставлены частными лицами, и император произнес многие хвалебные речи в его честь, как перед народом, так и перед сенатом. Виднейшие граждане, включая самих консулов, регулярно являлись по утрам в его дом, и сообщали ему не только обо всех частных пожеланиях, которые всякий из них хотел высказать Тиберию, но также об общественных делах, которые тот должен был обсудить. Одним словом, ни одно дело такого рода не делалось впредь без его ведома.

Около этого времени один из самых больших портиков в Риме стал крениться набок, и был выпрямлен замечательным способом одним архитектором, чье имя неизвестно, так как Тиберий, завидуя его чудесному достижению, не позволил внести его в записи. Этот архитектор, каково бы ни было его имя, тогда сначала укрепил фундаменты вокруг с тем, чтобы они не разрушились, и обернул остальное сооружение овечьей шерстью и толстой тканью, крепко обвязав его со всех сторон канатами, а затем при помощи многих людей и лебедок поставил его опять в первоначальное положение.

Тем временем Тиберий и восхищался им. и завидовал ему; по первой причине он почтил его денежным подарком, а но второй изгнал из города. Позже изгнанник приблизился к нему, чтобы просить помилования, и когда делал это, намеренно уронил хрустальный кубок, и хотя тот каким-то образом разбился или треснул, он провел по нему руками и тут же показал вновь целым. За это он надеялся получить прощение, но вместо этого император приговорил его к смерти.

22. Друз, сын Тиберия, погиб от яда[62]. Кажется, что Сеян, зазнавшийся от собственного могущества и высокого положения, вдобавок к прочему вызывающему поведению в конце концов обратился против Друза и как-то ударил его кулаком. Это дало ему основания бояться как Друза, так и Тиберия, и так как он одновременно ощутил уверенность, что, если сможет когда-нибудь устранить молодого человека, то со вторым легко управится, он дал яд сыну при посредстве его служителей и жены Друза, которую некоторые называют Ливиллой, ведь Сеян был ее любовником[63].

Обвинения выдвигались и против Тиберия, так как он не изменил ни одной из своих обычных привычек во время болезни Друза и после его смерти, и не позволял другим изменить свои. Но эта история неправдоподобна. Ведь это было его обычное поведение, общее правило во всяком схожем случае, и, кроме того, он был очень привязан к Друзу, единственному своему законному сыну; к тому же, он покарал тех, кто замыслил его смерть, некоторых сразу, других позже[64]. В то время он явился в сенат, произнес приличествующую похвальную речь своему сыну и возвратился домой.

Так погиб Друз. Что касается Тиберия, он пришел в здание сената, где на людях оплакал его и в то же время поручил Нерона и Друза, сыновей Германика, заботам сената[65].

Тело Друза было выставлено на рострах, и Нерон, его зять, произнес похвальную речь ему. Его смерть привела к смерти многих других, обвиненных в том, что они радовались его гибели. Среди большого числа людей, расставшихся таким образом с жизнью, была и Агриппина со своими сыновьями, кроме младшего. Ведь Сеян сильно настраивал Тиберия против нее в надежде, что когда она и ее сыновья будут ниспровергнуты, он сможет жениться на Ливилле, жене Друза, к которой испытывал страсть, и достичь верховной власти, потому что тогда у Тиберия не осталось бы наследника, ибо император презирал своего внука как ублюдка. Многие другие также были изгнаны или погублены под разными предлогами, во многих случаях ложными.

Тиберий запретил лишенным огня и воды оставлять какие-либо завещания, обычай, сохраняющийся до сих пор. Он привлек Элия Сатурнина к суду сената по обвинению в том, что тот произнес какие-то подозрительные стихи о нем, и после осуждения распорядился сбросить его с Капитолия.

23. И я мог бы рассказать о многих других таких случаях, если бы я входил в подробности каждого дела. Достаточно, впрочем, коротко сказать, что многие были обречены им на смерть за такие проступки, а, кроме того, что, тщательнейшим образом расследуя, от дела к делу, все оскорбительные замечания по своему поводу, вменявшиеся в вину какому-либо лицу, он в действительности сам давал себе все самые гадкие прозвища, какие только придумывали люди. Ибо даже если какой-то человек говорил что-либо единственному собеседнику, он делал его общеизвестным и, больше того, внесенным в государственные записи, и часто он добавлял, сознавая собственные пороки, то, чего никто и не говорил, будто это действительно было произнесено, с тем, чтобы казалось, что он всякий раз имеет оправдание своему гневу.

Вследствие этого выходило, что он осыпал себя всей той бранью, за которую имел обычай карать других по обвинению в оскорблении величия, и, кроме того, выглядел смешно. Ибо когда люди отрицали, что произносили какие-то слова, он, настаивая и присягая, что они были сказаны, гораздо больше оскорблял себя[66]. Именно из-за этого некоторые заподозрили, что он лишился рассудка. И все же нельзя считать его действительно безумным из-за такого поведения, так как во всех остальных случаях он поступал совершенно обоснованным образом. Например, он назначил опекуна некоему сенатору, ведшему расточительную жизнь, словно сироте. Кроме того, он привлек Капитона, в прошлом проконсула Азии, к суду сената и, обвинив его в использовании солдат и других действиях, как если бы тот обладал верховным командованием, сослал его[67]. В то же время должностным лицам, управлявшим государственной казной, не было позволено заниматься чем-либо сверх сбора обычных поступлений, и в случае споров они должны были обращаться в суд на Форуме в соответствии с законами, на равных с обычными гражданами.

24. Столь велика была разница между различными поступками Тиберия. Когда истекло десятилетие его правления, он не попросил никакого голосования для его возобновления, так как не желал получать его по частям подобно Августу, тем не менее, был проведен десятилетний праздник[68].

Кремутий Корд был принужден покончить с собой, поскольку столкнулся с Сеяном. Он был на пороге старости и вел совершенно безукоризненную жизнь, настолько, что никакое тяжкое обвинение не могло быть выдвинуто против него, и потому его судили за его историю свершений Августа, которую он написал задолго до того, и которую читал сам Август. Он был обвинен в восхвалении Брута и Кассия, и в нападках на народ и сенат, ибо, оценивая Кесаря и Августа, он хоть и не отзывался о них дурно, но и, с другой стороны, не оказывал им какого-либо особого почтения. Таков был сделанный против него донос, и он привел к его смерти и сожжению всех его сочинений; те, что нашли в городе, уничтожили эдилы, а остальные — должностные лица во всех других местах. Позже они были вновь обнародованы, так как его дочь Маркия, также как и другие, спрятали некоторые списки, и они вызвали гораздо больший интерес из-за несчастной судьбы Корда[69].

Около этого времени Тиберий показал сенаторам учения преторианской стражи, словно они не знали мощи этих войск; его цель состояла в том, чтобы сильнее запутать их, показав своих защитников столь многочисленными и столь сильными.

Были также и другие события в то время, достойные места в истории. Народ Кизика был тогда еще раз лишен свободы, потому что они заключили в тюрьму некоторых римлян и не закончили храм Августа, который начали строить[70]. Один человек, продавший статую императора у своего дома, был судим за этот поступок и был бы конечно приговорен Тиберием к смерти, если бы консул не пригласил императора подать свой голос первым, в этом случае Тиберий, стыдясь показаться защищающим самого себя, проголосовал за оправдание[71]. Также сенатор Лентул, человек кроткого нрава и тогда уже весьма преклонного возраста, был обвинен в заговоре против императора. Сам Лентул присутствовал и расхохотался. При этом в сенате поднялся ропот, и Тиберий заявил: «Я недостоин более жить, если и Лентул ненавидит меня»[72].

1. В это время Тиберий оставил Рим и никогда больше не возвратился в город[73], хотя всегда намеревался поступить гак и все время слал сообщения по этому поводу.

Он причинил римлянам многие беды, ибо губил понапрасну людские жизни и на государственной службе, и по своей личной прихоти. Например, он решил удалить из города звериные травли; и когда впоследствии некоторые и попытались показать их вне города, то погибли под развалинами своих частных театров, построенных из досок[74].

Некий Латиарий, спутник Сабина (одного из виднейших людей в Риме), желая оказать услугу Сеяну, спрятал некоторых сенаторов в каморке дома, где жил его друг, а затем повел беседу с Сабином; и, произнося некоторые из своих обычных замечаний, побудил того также свободно высказать все. что он имел в своих мыслях. Ибо таков способ действия тех, кто желает выступать доносчиком — высказать некие оскорбительные замечания о ком-то или поведать некую тайну, так, чтобы его жертва, то ли оттого, что выслушивала, то ли оттого, что говорила нечто подобное, могла навлечь на себя обвинение.

Для доносчиков, естественно, когда они намеренно действуют подобным образом, такая свобода в словах не влечет никакой опасности, так как они должны говорить, как они делают, не из-за своих действительных чувств, но из желания обвинить других; их жертвы, наоборот, карают за малейшее необычное слово, какое они могут произнести. Именно так случилось в рассматриваемом случае. Сабин был в тот же день заключен в тюрьму, и позже погиб без суда, его тело стащили вниз по Лестнице Стенаний и сбросили в реку[75]. Его дело было в глазах всех достаточно зловещим само по себе; но оно выглядело еще печальнее из-за поведения собаки, принадлежавшей Сабину, которая пошла с ним в тюрьму, оставалась возле него во время его смерти и, наконец, прыгнула в реку за его телом. Достаточно об этом деле.

2. В это время также скончалась Ливия в возрасте восьмидесяти шести лет[76]. Тиберий не навестил ее во время ее болезни и не присутствовал на выносе тела; в действительности он вообще не сделал никаких распоряжений в ее честь, за исключением общественных похорон и изображений, и некоторых других знаков уважения[77]. Что касается того, чтобы обожествить ее, он запретил это совершенно. Сенат, однако, не удовлетворился простым утверждением мер, о которых он приказал, но объявил траур по ней со стороны женщин в течение целого года, хотя и одобрил предложение Тиберия не отказываться от ведения общественных дел даже в это время. Они, кроме того, постановили арку в ее честь — отличие, не присуждавшееся никакой другой женщине — потому что она спасла многим из них жизни, воспитала детей многих, и помогла многим выплатить приданое их дочерей. Она была похоронена в мавзолее Августа.

Среди многих ее превосходных поступков, о которых сообщают — следующий. Однажды, когда некие обнаженные мужчины встретились ей, и должны были быть из-за этого казнены, она спасла их жизни, сказав, что для целомудренных женщин такие мужчины ни на йоту не отличаются от статуй.

Когда кто-то спросил ее, как и каким путем она приобрела столь сильное влияние на Августа, она ответила, что будучи самою во всем более целомудренной, делая с удовольствием все то, что радовало его, и не вмешиваясь ни в какое из его дел, особенно, делая вид, что не знает и не замечает предпочтения его страсти. Таков был характер Ливии. Арка, утвержденная ей, однако, не была построена, по той причине, что Тиберий пообещал возвести ее за собственный счет; ибо, поскольку он стеснялся высказаться за отмену постановления, то сделал его пустым таким образом, что и не позволил выполнить работу за общественный счет, и сам не уделил ей внимания.

Сеян занесся до еще больше. Было постановлено, чтобы день его рождения отмечался всенародно, и количество статуй, воздвигнутых сенатом и сословием всадников, трибами и выдающимися гражданами, превзошло всякую способность сосчитать. Отдельных посланников посылали к нему и к Тиберию сенат, всадники, а также народ, выбиравший их из трибунов и плебейских эдилов. За них обоих они одинаково возносили молитвы, и приносили жертвы, и клялись их Удачами.

3. Тиберий теперь нашел возможность обрушиться на Галла, который был женат на прежней супруге Тиберия и некогда слишком дерзко высказывался по поводу власти[78]. Тот ныне заискивал перед Сеяном, то ли искренне, потому что полагал, будто этот сановник станет императором, то ли из опасений по поводу Тиберия, то ли, возможно, для того, чтобы, подталкивая Сеяна к заговору, вызвать подозрения к нему у самого императора, и так вызвать его крушение; во всяком случае, именно он предложил большую и самую важную часть почестей, утвержденных тому, и стремился стать одним из посланников.

Тиберий, соответственно, послал письмо по поводу Галла в сенат, объявляя, между прочим, что этот человек ревнует к дружбе императора с Сеяном, несмотря на то, что сам Галл имел своим другом Сириака. Он не поставил в известность об этом Галла, но вместо того обращался с ним со всем радушием. Таким образом, с этим человеком произошло удивительное событие, никогда не случавшееся с кем-либо еще: в один и тот же день был дан пир в его честь в доме Тиберия, где за него поднималась чаша дружбы, и он был осужден в сенате, и был послан претор, чтобы связать его и отвести на казнь. Все же Тиберий, поступив таким образом, не позволил своей жертве умереть, несмотря на желание прочих предать его смерти сразу же по оглашении приговора.

Вместо этого, чтобы сделать его участь настолько жестокой, насколько возможно, он предложил Галлу ободриться, и предписал сенату, чтобы его охраняли без оков, пока сам он не прибудет в город; его цель, как я сказал, состояла в том, чтобы заставить заключенного страдать как можно дольше и от бесчестья и страха.

Так и произошло; ведь он содержался под надзором консулов каждого года, кроме тех случаев, когда Тиберий занимал эту должность, и тогда его охраняли преторы; и это делалось для предотвращения не его спасения, но его смерти. Он не имел при себе никакого спутника или слуги, ни с кем не говорил, и не видел никого, кроме тех случаев, когда был вынужден принять пищу. И пища была такого качества и в таком количестве, чтобы не доставить ему какое-нибудь удовольствие или силы, но все же не позволить ему умереть.

Это было, на самом деле, самой ужасной частью его наказания. Тиберий сделал то же самое и в случае некоторых других. Например, он заключил в тюрьму одного из своих приближенных, а затем, когда зашел разговор его о казни, сказал: «Я еще не примирился с ним». Другого человека, подвергнутого жесточайшим мучениям, установив затем, что жертву обвинили несправедливо, он приказал как можно скорее убить, заявив, что тот был слишком тяжко оскорблен, чтобы жить с честью[79]. Сириака, который не был ни осужден, ни обвинен в чем-либо преступном, но был известен своей образованностью, убили просто потому, что Тиберий назвал его другом Галла.

Сеян выдвинул ложное обвинение также против Друза посредством жены последнего[80]. Ибо, поддерживая незаконные отношения с женами почти всех видных людей, он знал то, что их мужья говорили и делали; и, кроме того, делал их орудиями своих преступлений, обещая жениться на них. Но теперь, когда Тиберий просто отослал Друза в Рим, Сеян, опасаясь, что он мог бы передумать, убедил Кассия предложить некие действия против молодого человека[81].

Возвеличив Сеяна до вершины славы и сделав его членом своей семьи союзом с Юлией, дочерью Друза[82], Тиберий затем убил его.

4. Теперь Сеян изо дня в день становился все могущественнее и грознее, так, что сенаторы и прочие смотрели до него, будто он был действительным императором, и относились к Тиберию с небольшим уважением. Когда Тиберий узнал это, то не отнесся легкомысленно либо пренебрежительно, но с тех пор боялся, что они могли бы напрямую объявить того соперничающим императором. Он ничего не сделал открыто, что и говорить, так как Сеян полностью распоряжался всей преторианской стражей и приобрел расположение сенаторов, частично благодеяниями, которые оказывал, частично надеждами, которые вдохновлял, а частично запугиванием: он кроме того сделал всех приближенных Тиберия до такой степени своими друзьями, что они немедленно сообщали ему совершенно обо всем, что император говорил или делал, тогда как никто не сообщал Тиберию о том, что делал Сеян. Поэтому Тиберий стал нападать на него другим способом; он назначил его консулом и назвал его товарищем своих забот, часто повторял фразу «Мой Сеян», и сделал её всем известной, используя в письмах, с которыми обращался к сенату и народу[83].

Люди были соответственно обмануты таким поведением, полагая его искренним, и так повсюду понаставили обоим бронзовые статуи, вместе помещали их имена в надписях, и установили в театрах позолоченные кресла для обоих. Наконец было постановлено, что они должны совместно избираться консулами каждые пять лет, и что граждане в полном составе должны выходить встречать обоих всякий раз, когда они войдут в Рим. И, наконец, они принесли жертвы изображениям Сеяна, как делали по отношению к Тиберию.

В то время, как дела с Сеяном шли таким образом, многие из других видных людей погибли, среди них Гай Фуфий Гемин[84]. Этот человек, обвиненный в преступлении оскорбления величия против Тиберия, принес свое завещание в помещение сената и зачитал его, показав, что оставил своими наследниками в равных долях своих детей и императора. После того, как он был обвинен в трусости, он ушел домой прежде, чем состоялось голосование; затем, узнав, что прибыл квестор, чтобы совершить его казнь, он нанес себе удар, и, показав тому рану, воскликнул: «Сообщи сенату, что гак умирает мужчина». Подобным же образом его жена, Мутилия Приска, против которой были выдвинуты определенные обвинения, вошла в здание сената и там нанесла себе удар кинжалом, который тайно принесла.

Затем он погубил Мукию, ее мужа и двух дочерей из-за ее дружбы с его матерью.

При Тиберии все, кто обвинял кого-либо, получали деньги, и весьма крупные суммы, и из имущества жертв, и из общественной казны, и, кроме того, различные почести. Были даже случаи, когда люди, безрассудно повергнувшие других в ужас или охотно вынесшие им смертные приговоры, получали то ли статуи, то ли триумфальные почести. Из-за этого некоторые выдающиеся мужи, считавшиеся достойными некоторых таких почестей, не стали принимать их, чтобы нельзя было когда-нибудь подумать, что и они подобны этим людям.

Тиберий, притворившись больным, послал Сеяна в Рим с заверением, что сам последует за ним. Он объявил, что часть его собственной души и тела отрывалась от него, и со слезами обнял и расцеловал его, так, что Сеян еще больше возликовал.

5. Сеян стал столь великой особой по причине как собственной крайней надменности, так и своих широких полномочий, что, говоря кратко, сам себе он казался императором, а Тиберий своего рода правителем острова, поскольку последний проводил свое время на острове Капреи. Там было соперничество и толкотня в дверях большого человека, боязнь людей не просто остаться незамеченными своим господином, но даже оказаться среди последних, явившихся перед ним; за каждым словом и взглядом, особенно в случае самых выдающихся людей, тщательно наблюдали.

Тиберий. Римская статуя I века н. э.

Отличавшийся нелюдимым характером Тиберий часто впал в тяжелую ипохондрию. Последние годы своей жизни он провёл на острове Капри, где для него был построен огромный дворец. Там Тиберий предался неслыханному разврату, хотя был уже на седьмом десятке лет — как пишут римские историки, «собранные отовсюду девки и мальчишки — среди них были изобретатели чудовищных сладострастий — наперебой совокуплялись перед Тиберием по трое, возбуждая этим зрелищем его гасающую похоть».

Те ведь, кто занимает видное положение вследствие прирожденных достоинств, не слишком ищут признаки дружбы у других, и если таких проявлений со стороны этих других недостает, не осуждают их за это, поскольку очень хорошо знают, что на них не смотрят сверху вниз; но, с другой стороны, те, кто наслаждается случайным блеском, крайне нетерпеливо ищут всякого подобного внимания, полагая его необходимым отражением своего нынешнего положения, и если они не в состоянии приобрести его, так раздосадованы, будто их оклеветали, и так рассержены, словно их оскорбили. Поэтому по отношению к таким людям проявляют большее рвение, можно даже сказать, нежели в случае самих императоров; ведь для последних считается достоинством простить кого-либо в случае проступка, но для первых такое поведение, как они думают, показывает их слабость, тогда как нападать и мстить, как они полагают, служит доказательством великой силы.

Тогда на Новый год[85], когда все собрались в доме Сеяна, ложе, стоявшее в гостиной, целиком развалилось под тяжестью взгромоздившихся на него людей; и, когда он оставлял дом, ласка прошмыгнула сквозь толпу. После того, как он принес жертву на Капитолии и затем спускался на Форум, слуги, действовавшие как его телохранители, оказались оттесненными на дорогу, ведущую к тюрьме, неспособные из-за толпы следовать за ним, и, спускаясь по лестнице, по которой сбрасывали осужденных преступников, они поскользнулись и упали. Позже, когда он совершал птицегадание, не появилась ни одна птица доброго предзнаменования, но множество ворон летало вокруг него и каркало, потом все вместе они отлетели к тюрьме и уселись там.

6. Ни Сеян, ни кто-либо другой не приняли эти предзнаменования близко к сердцу. Ведь ввиду состояния его дел, даже если бы некий бог явно предсказал, что столь великое изменение имело бы место в скором времени, никто не поверил бы этому.

Итак, они без конца клялись его Удачей и называли его коллегой Тиберия, тайно подразумевая высшую власть, а не консульство. Тиберий, однако, который больше не был в неведении относительно своего вельможи[86], обдумывал, как бы он мог предать его смерти; но, не находя никакого способа сделать это открыто и безопасно, он обращался и с самим Сеяном, и с римлянами совершенно замечательным образом, чтобы дознаться точно, что было у них на уме. Он продолжал отправлять послания со всеми подробностями о своем состоянии и Сеяну, и сенату, то сообщая, что у него очень плохо со здоровьем и он почти при смерти, то, что он прекрасно себя чувствует и скоро сам прибудет в Рим.

Одновременно он безудержно хвалил Сеяна, а затем также безудержно порицал его; и, отметив по своему усмотрению почестями некоторых друзей Сеяна, он подверг позору других. Таким образом Сеян, наполненный поочередно то беспредельным воодушевлением, то беспредельным страхом, находился в постоянной тревоге; в самом деле, ему не приходилось, с одной стороны, опасаться и, следовательно, пытаться произвести переворот, ибо ему все еще оказывали почести, ни, с другой стороны, быть уверенным в себе и обратиться к какому-нибудь отчаянному предприятию, поскольку он часто оказывался униженным.

То же было и со всем народом — они продолжали слышать поочередно самые противоречивые сообщения, приходившие с краткими промежутками, и потому были неспособны решить: то ли относиться к Сеяну с прежним восхищением или, с другой стороны, проявлять к нему презрение, в то время как по поводу Тиберия, они гадали, собирается ли он умирать или возвращаться в Рим; вследствие этого они непрерывно пребывали в состоянии сомнения.

7. Сеян был встревожен всем этим, и еще больше встревожился, когда одна из его статуй сначала треснула, а потом задымилась, и затем, когда была снята голова, чтобы можно было увидеть причину случившегося, оттуда вывалилась огромная змея; затем, когда статуе была тотчас поставлена новая голова, и Сеян из-за предзнаменования собирался принести себе жертву (он дошел, в самом деле, до совершения таких жертвоприношений), была обнаружена веревка, обмотанная вокруг шеи статуи.

Кроме того, было происшествие со статуей Удачи, принадлежавшей, как говорят. Туллию, одному из прежних царей Рима, но в то время хранившейся Сеяном в его доме, что было источником его большой гордости: он сам видел, как эта статуя повернулась к нему спиной в то время, как он жертвовал <…>, а позже другие, которые вышли с ним. Эти случаи пробудили в людях подозрения; но так как они не знали намерений Тиберия, и, кроме того, должны были учитывать непостижимость его нрава и неустойчивость человеческих дел, они избрали средний путь.

С глазу на глаз они беспокоились о собственной безопасности, но на людях еще больше заискивали перед ним, тем более, что Тиберий сделал и Сеяна, и его сына жрецами наряду с Гаем[87]. Таким образом, они вручили ему проконсульскую власть, и постановили также, чтобы консулам каждого года предписывалось подражать ему в исполнении должности. Что касается Тиберия то, хотя он и удостоил его жречеством, все же не посылал за ним; наоборот, когда Сеян попросил разрешения посетить Кампанию, приводя в оправдание, что его невеста больна, император приказал ему остаться там, где он был, потому что сам собирался без промедления прибыть в Рим.

8. Это было тогда одной из причин, но которой Сеян вновь оказался отдаленным; случилось также, что Тиберий, назначив Гая жрецом, похвалил его и сделал некоторые намеки, что намеревается сделать его преемником на престоле. Сеян из-за этого готов был начать мятеж, тем более, что воины склонны были повиноваться ему во всем, если бы не чувствовал, что народ был очень рад милости, оказанной Гаю, из уважения к памяти о Германике, его отце.

Поскольку ранее он полагал, что они тоже на его стороне, то теперь, найдя их горячими сторонниками Гая, был обескуражен и сожалел, что не начал восстание во время своего консулата. Прочие все более удалялись от него не только по этим причинам, но также и потому, что Тиберий отменил обвинительный приговор врагу Сеяна, человеку, избранному за десять лет до этого управлять Испанией, и теперь, благодаря влиянию Сеяна, привлеченному к суду по некоторым обвинениям; после чего, из-за этого случая, он предоставил общую неприкосновенность от таких исков в течение определенного времени перед вступлением в должность для всех, назначенных управлять провинциями или исполнять любые другие общественные обязанности. И в письме к сенату о смерти Нерона он упомянул Сеяна просто по имени, без дополнения общепринятых титулов.

Кроме того, поскольку Сеяну приносились жертвы, он запретил совершать такие жертвоприношения любому человеку; и поскольку Сеяну утверждались многие почести, он запретил рассмотрение любых мер, которые предполагали бы почести для него самого. Он, что и говорить, запретил такие действия гораздо раньше, но теперь, из-за Сеяна, возобновил свой категорический запрет; для того, кто не позволял ничего подобного по отношению к себе самому, будет естественно не разрешать этого в случае другого.

9. Ввиду всего этого народ стал все более пренебрегать Сеяном; в самом деле, избегали даже встречаться с ним или оставаться с ним наедине, и даже слишком подчеркнуто, чтобы это оставалось незамеченным. Поэтому, когда об этом стало известно Тиберию, он набрался храбрости, полагая, что будет иметь народ и сенат на своей стороне, и напал на него. Сначала, чтобы отстранить его от своей охраны настолько, насколько возможно, он распространил слух, что собирается предоставить ему трибунскую власть. Тогда же он отправил послание сенату против него с Невием Серторием Макроном, которого тайно уже назначил командовать телохранителями, и дал предписания в отношении всего, что должно было быть сделано[88].

Макрон вошел в Рим ночью, как будто по некоему иному поручению, и сообщил о предписанном ему Меммию Регулу, тогдашнему консулу (его коллега примкнул к Сеяну), и Грекинию Лакону, начальнику ночной стражи. На рассвете Макрон поднялся на Палатин (так как сенат должен был заседать в храме Аполлона), и столкнулся с Сеяном, который еще не вошел. Почувствовав, что тот обеспокоен, поскольку Тиберий не прислал ему никакого сообщения, он ободрил его, сказав в стороне и по секрету, что несет ему трибунскую власть.

Пришедший в восторг от этого известия, Сеян помчался в зал заседаний сената. Макрон тогда отослал назад в их лагерь преторианцев, охранявших Сеяна и сенат, открыв им свои полномочия и объявив, что он доставил письмо от Тиберия, даровавшего им награды. Затем, разместив у храма на их месте ночную стражу, он вошел, отдал консулам письмо, и вышел снова прежде, чем послание было прочитано. Он тогда предписал держать там охрану Лакону, а сам поспешно ушел к лагерю, чтобы предотвратить всякое выступление.

10. Тем временем письмо было прочитано[89]. Оно было долгим, и обвинения Сеяну не были собраны вместе, но сначала шли некоторые другие вопросы, затем небольшое порицание его поведения, потом что-то еще, и после того небольшое число дальнейших упреков ему; а в завершение говорилось, что два сенатора, которые были среди его ближайших приближенных, должны быть казнены, и что сам он должен содержаться под стражей. Ибо Тиберий воздержался от прямого приказа казнить его, не потому, что не желал дать такое приказание, но потому что боялся, как бы какие-нибудь волнения не последовали за таким решением. Во всяком случае, он притворился, что не может даже безопасно совершить поездку в Рим, и потому вызывал к себе одного из консулов.

Само письмо содержало не более этого; но можно было наблюдать за многими смотревшими и слушавшими, какое впечатление оно на них производило. Сначала, прежде чем оно было прочитано, они восхваляли Сеяна, полагая, что он вскоре получит трибунскую власть, и продолжали приветствовать его, ожидая почестей, на которые рассчитывали, давая понять, что будут соревноваться в их даровании. Когда, однако, ничего подобного не оказалось, но они снова и снова слышали только обратное тому, чего ожидали, они были сначала озадачены, а затем повергнуты в глубокое уныние.

Некоторые из находившихся возле него тут же встали и оставили его; поскольку теперь больше не хотели разделять ту же скамью с человеком, чья дружба ранее была предметом их вожделения. Тогда преторы и трибуны окружили его, чтобы не позволить ему бежать и вызвать какие-либо волнения, поскольку он, конечно, поступил бы так, если бы был встревожен вначале, услышав какое-либо общее обвинение.

Но так как по мере чтения он не придал сколько-нибудь большого значения последовательным упрекам, так как они были незначительны и разрозненны, и, главное, теша себя надеждой, что в лучшем случае никаких дальнейших обвинений, или, по крайней мере, ни одного, от которого нельзя было бы оправдаться, не содержится в письме, он упустил время и остался на своем месте.

Тем временем Регул вызвал его выйти вперед, но он не обратил на это внимания, и не из презрения — поскольку он был уже унижен — но из непривычки к тому, чтобы к нему обращались с приказами. Но когда консул, возвысив свой голос и вновь указывая на него, произнес во второй и в третий раз: «Сеян, выйди сюда!» — он просто спросил его: «Я? Ты зовешь меня?» Наконец, однако, он встал, и Лакон. который тогда вернулся, занял свое место подле него.

Когда, наконец, чтение письма было закончено, все единогласно осуждали его и угрожали ему, некоторые, потому что они были обижены, другие через опасения, некоторые, чтобы скрыть свою дружбу с ним, а все остальные — из радости от его крушения. Регул не испросил мнения всех сенаторов и никому не предложил смертной казни, боясь противодействия некоторой части и волнений вследствие этого; ведь Сеян имел многочисленных родственников и друзей. Он просто спросил одного единственного сенатора, не должен ли тот быть заключенным в тюрьму, и когда получил утвердительный ответ, вывел Сеяна из сената, и вместе с другими должностными лицами, а также Лаконом препроводил в тюрьму.

11. Вслед за этим можно было присутствовать при таком превосходном доказательстве людской непрочности, что оно могло бы навсегда предостеречь от надувания тщеславием. Ибо человека, которого утром они провожали в зал сената как высшее существо, они же теперь волокли в тюрьму, как не лучшего, чем худшие; на него, кого они ранее называли достойным многих венцов, они теперь наложили оковы; его, к кому они имели привычку обращаться как к господину, они теперь охраняли как беглого раба, обнажив ему голову, когда он хотел покрыть ее; его, кого они облачили в тогу с пурпурной каймой, они били по лицу; и его, которого они имели привычку обожествлять и приносить ему жертвы как богу, они теперь влекли на казнь.

Народ тоже нападал на него, выкрикивая многие упреки за жизни, которые он забрал, и многие насмешки из-за надежд, которые он лелеял. Они сбрасывали, разбивали и разрушали все его изображения, как если бы таким образом расправлялись с ним самим, и он, благодаря этому, стал свидетелем того, что было предназначено для него самого.

В тот момент, это верно, он был просто брошен в тюрьму; но чуть позже, в тот же самый день, сенат собрался в храме Согласия недалеко от тюрьмы, и когда они увидели отношение народа, и что рядом не было ни одного преторианца, осудили его на смерть[90]. По их приказу он был казнен, и его тело сброшено с Лестницы Стенаний, отдано на глумление толпы в течение целых трех дней, а потом выброшено в реку.

Его дети тоже были казнены в соответствии с постановлением, девочку (которую он обручил с сыном Клавдия), сначала изнасиловал государственный палач на основании того, что было бы незаконно казнить в тюрьме девственницу[91].

Его жена Апиката не была осуждена, это так, но узнав, что дети ее мертвы, и увидев их тела на Лестнице Стенаний, она забрала их, и написала показания о смерти Друза, направленные против Ливиллы, его жены, которая была причиной ссоры между нею и ее мужем, приведшей к их разводу; затем, отправив этот документ Тиберию, она покончила с собой. Случилось так, что Тиберий прочитал ее сообщение; и когда он получил доказательства его правдивости, он казнил Ливиллу и все прочих, там упомянутых[92]. Я, впрочем, слышал, что он пощадил Ливиллу из уважения к ее матери Антонии, и что Антония сама по собственной воле убила свою дочь, уморив голодом. Эти события, однако, произошли позже.

12. В описываемое время в городе происходили большие волнения; народ убивал, по мере того, как узнавал, всякого, кого считал обладавшим большим влиянием на Сеяна и совершавшим дерзости, чтобы понравиться ему. Солдаты, тоже возмущенные, потому что их подозревали в дружелюбии к Сеяну, и потому что ночную стражу предпочли им как более верную императору, принялись жечь и грабить, несмотря на то, что магистраты в полном составе охраняли весь город по приказу Тиберия.

Больше того, даже сенат не остался спокойным; но те из его членов, которые заискивали перед Сеяном, были очень обеспокоены из страха мести; и те, кто обвинял или свидетельствовал против других, были полны страха из-за преобладавшего подозрения, что их жертвы были погублены в интересах Сеяна, а не Тиберия.

Было, впрочем, очень незначительное количество смельчаков, остававшихся свободными от этих опасений и ожидавших, что Тиберий станет умереннее. Ибо, как обычно случается, они возлагали ответственность за свои прежние несчастья на человека, который погиб, и винили императора в немногих или ни в одном из них; по поводу большинства этих случаев они говорили, что он либо был не осведомлен о них, либо вынужден был поступать против своего желания.

Таковы были частные мнения разных групп; но на людях они проголосовали, как будто были избавлены от тирании, не придерживаться никакого траура по покойному и установить на Форуме статую Свободы; должно было быть проведено также празднество с участием всех магистратов и жрецов, событие, прежде никогда не случавшееся; и день, в который умер Сеян, должен был ежегодно отмечаться конными состязаниями и травлей диких зверей под руководством членов четырех жреческих коллегий и августалов, еще одно дело, которое прежде никогда не делалось.

Таким образом, чтобы отпраздновать падение человека, которого они сами привели к крушению, награждая чрезмерными и неслыханными почестями, они установили обряды, неизвестные даже в честь богов. Настолько, впрочем, было ясным понимание того, что именно эти почести лишили его рассудка, что они сразу же прямо запретили оказывать кому-либо чрезмерные почести и, подобным же образом, клясться чьим-либо именем, кроме имени императора.

Однако, хотя они приняли такие постановления, словно по некоему божественному наитию, они вскоре обратились к прислужничеству перед Макроном и Лаконом. Они предоставили им большие денежные суммы, и также присвоили Лакону ранг квестория, и Макрону — претория; они, кроме того, позволили им смотреть игры с сенаторских скамей и носить окаймленную пурпуром тогу на справляемых по обету праздниках.

Эти двое, однако, не приняли таких почестей, ибо пример, все еще столь свежий в их памяти, служил средством устрашения. И при этом Тиберий не принял ни одной из многочисленных почестей, утвержденных ему, главной из которых было предложение именовать его Отцом Отечества, во всяком случае, теперь, а также то, чтобы день его рождения отмечали конными состязаниями с десятью заездами и пиром сенаторов. Напротив, он вновь уведомил, что никто не должен вносить подобных предложений. Таковы были события, произошедшие в городе.

13. Тиберий какое-то время был в большом страхе, что Сеян займет город и придет против него на кораблях, и потому держал суда в готовности, чтобы бежать, если что-то подобное произойдет; он также приказал Макрону, как говорят некоторые, привести Друза перед сенатом и народом в случае какого-нибудь мятежа, и провозгласить его императором[93]. Когда же теперь он узнал, что Сеян мертв, он обрадовался, что было естественно, но не стал принимать посольства, посылавшиеся поздравить его, хотя многие сенаторы и многие из всадников и народа были посланы, как и прежде. В самом деле, он отказал даже консулу Регулу, всегда преданному его интересам, который прибыл по личному приказу императора, чтобы обеспечить безопасность его поездки в город.

14. Таким образом погиб Сеян, достигнув перед тем большей власти, чем любой из занимавших то же положение и прежде, и после него, за исключением Плавтиана[94]. Кроме того, его родственники, его спутники, и все остальные, кто оказывал ему услуги и предлагал предоставлять ему почести, были привлечены к суду. Большинство их было обвинено за действия, ранее делавшие их предметом зависти; и их сограждане осудили их за меры, которые сами же перед тем утвердили.

Многих людей, судимых по различным обвинениям и оправданных, снова обвинили и затем осудили на том основании, что они были спасены прежде по милости человека, ныне павшего. Соответственно, если никакое другое обвинение не могло бы быть выдвинуто против человека, лишь то обстоятельство, что он был другом Сеяна, было достаточным, чтобы подвергнуть его каре — как будто, воистину, сам Тиберий не любил его и таким образом не побуждал других проявлять такое рвение по его поводу.

Среди тех, кто делал доносы такого рода, были те самые люди, которые отличались в заискивании перед Сеяном; ведь, поскольку они точно знали тех, кто был в том же положении, что и они сами, им не составляло никакого труда разыскать таковых или обеспечить их осуждение. Так эти люди, надеясь спасти таким путем себя и, кроме того, получить деньги и почести, обвиняли других или свидетельствовали против них; ио, как оказалось, не оправдали ни одной из своих надежд.

15. Ведь, так как они сами подпадали под те же обвинения, по которым преследовали по суду других, они тоже погибли, отчасти именно по этой причине, а отчасти как предатели своих друзей. Из тех, против кого были выдвинуты обвинения, многие присутствовали, чтобы выслушать обвинения и защищаться, и некоторые при этом очень свободно выражали свои мысли; но большинство совершало самоубийство до суда.

Они делали это, главным образом, чтобы избежать оскорблений и поругания. Ибо всеми, против кого выдвигали всякое такое обвинение, сенаторами, как и всадниками, женщинами, как и мужчинами, набивали тюрьму, а после того, как они были осуждены, или платили там штраф, или сбрасывались с Капитолия трибунами или даже консулами, после чего их тела валялись на Форуме, а затем сбрасывались в реку[95].

Но их цель состояла частично и в том, чтобы их дети могли бы унаследовать их имущество, так как очень немногие состояния тех, кто добровольно умер до суда, были конфискованы. Тиберий таким образом приглашал людей стать своими собственными убийцами, с тем, чтобы он мог бы избежать славы того, кто убил их — будто не было гораздо ужаснее заставить человека умереть от своей собственной руки, чем отдать его палачу[96].

16. Большинство состояний тех, кто оказался не в состоянии умереть таким образом, было конфисковано, только немногое или даже вовсе ничего отдали их обвинителям; тогда Тиберий стал склонен держаться намного большей строгости в том, что касается денег. По этой причине он увеличил до одного процента определенный налог, который до того составлял только половину процента, и принимал всякое наследство, оставшееся ему; впрочем, почти каждый оставлял ему кое-что, даже те, кто накладывали на себя руки, ведь они также делали относительно Сеяна, пока тот был жив[97].

Кроме того, с той самой целью, которая побудила его не отбирать богатство добровольно погибших, Тиберий сделал так, чтобы все обвинения приносились в сенат, чтобы сам он мог быть свободен от упреков (как он вообразил), а сенат должен был бы принять всю вину за ошибки на себя. Из этого сенаторы ясно постигли теперь, когда погибали от рук друг друга, что их прежние беды были делом Тиберия настолько же, насколько делом Сеяна. Ибо случалось, что не только те, кто обвинял других, предавались суду и те, кто свидетельствовал против других, теперь встретили свидетельствующих против них, но также и те, кто осуждал других, были обвинены в свою очередь.

Так произошло, что Тиберий не пощадил никого, но использовал всех граждан без исключения друг против друга, и никто не мог полагаться на преданность какого-нибудь приятеля; но виновный и невинный, робкий и бесстрашный находились в одинаковом положении, когда оказывались лицом к лицу с расследованием обвинений, касавшихся действий Сеяна.

Ведь, хотя он и решил через продолжительное время объявить своего рода амнистию за эти преступления, для чего позволил всем желавшим справить поминки по Сеяну (запретив любое вмешательство в такие дела также в случае любого другого человека, хотя постановления по этому поводу часто принимались), он не следовал этому решению на самом деле, но через короткое время подверг карам очень многих за то, что они так почтили Сеяна, по разным несправедливым обвинениям, наиболее частым обвинением им было, что они изнасиловали и убили своих ближайших родственниц.

17. Когда дела приобрели тогда такой оборот, и не было человека, который мог бы отрицать, что не был бы рад порвать плоть императора зубами, забавное происшествие имело место в следующем году, когда Гней Домитий и Камилл Скрибониан стали консулами[98]. Давно уже прекратился обычай, чтобы члены сената приносили присягу на Новый год каждый за себя; вместо этого один из их числа, заранее определенный, приносил клятву за всех, а остальные выражали свое согласие. В том случае, однако, они поступили не так, но по собственному побуждению, без какого-либо принуждения, поклялись отдельно и каждый за себя, как будто это делало их более верными присяге.

Следует пояснить, что ранее многие годы император возражал против каких-либо присяг в поддержку его правительственных деяний, как я уже говорил. В это же самое время случилось еще одно происшествие, еще забавнее этого: они постановили, чтобы Тиберий выбрал из их числа стольких, скольких пожелает, и использовал двадцать из них, отобранных но жребию и вооруженных кинжалами, как охранников всякий раз, когда будет входить в зал сената. Однако, поскольку солдаты стояли на страже вне здания, и никакое частное лицо не могло пройти внутрь, их решение, что ему следует дать охрану, очевидно, не было направлено против кого-нибудь, кроме их самих, указывая таким образом, что они были его врагами.

18. Тиберий, конечно, похвалил их и изобразил благодарность за их добрую волю, но отклонил их предложение, как не имеющее примера[99]; ибо он не был настолько прост, чтобы вручить клинки тем самым людям, которых ненавидел, и которыми был ненавидим. Во всяком случае, вследствие этих самых мер он начал становиться все более подозрительным к ним (ибо всякое неискреннее действие, предпринимаемое кем-либо из лести, неизбежно подозревается) и, совершенно не принимая во внимание все их постановления, осыпал почестями и на словах, и в деньгах преторианцев, хоть и знал, что они были на стороне Сеяна, с тем, чтобы он мог бы рассчитывать на их особенное усердие против сенаторов.

Был и другой случай, что и говорить, когда он похвалил сенаторов; это было тогда, когда они постановили, чтобы оплата преторианцев осуществлялась из государственного казначейства. Так, самым успешным образом он продолжал обманывать одних своими словами, привлекая других своими делами. Например, когда Юний Галлион предложил, что преторианцам, закончившим срок своей службы, следует дать привилегию смотреть игры со всаднических мест, он не только сослал его, по тому лишь обвинению, что тот очевидно стремился побудить преторианцев быть более верными государству, чем императору, но, кроме того, когда узнал, что Галлион остановился на Лесбосе, лишил его безопасного и удобного существования там и заключил под присмотр магистратов, как когда-то сделал с Галлом[100].

И все же чтобы показать обеим сторонам свое отношение к каждой из них, он вскоре попросил сенат, чтобы Макрон и определенное число военных трибунов сопровождало бы его в зал сената, говоря, что такой охраны было бы достаточно. Он, конечно, не имел никакой потребности в этом, поскольку и в мыслях не собирался когда-либо войти в город снова; но желал показать свою ненависть к ним и свое расположение к воинам охраны. И сами сенаторы признали это положение; во всяком случае, они добавили к постановлению пункт, предусматривавший, что они должны обыскиваться при входе, чтобы удостовериться, что никто не скрывает кинжал под одеждой. Это решение они приняли в следующем году.

19. Во время, о котором идет речь, он пощадил, среди прочих, близких к Сеяну, Лукия Кесиана, претора, и Марка Терентия, всадника. Он пренебрег действиями первого, во время Флоралий устроившего, что все развлечения до сумерек устраивались плешивыми, чтобы подразнить императора, который был лысым, а ночью устроил освещение народу, покидавшему театр, факелами в руках тысячи мальчиков с бритыми макушками. Действительно, Тиберий был так далек от того, чтобы рассердиться на него, что сделал вид, будто не слышал об этом вовсе, хотя всех лысых людей впредь называли Кесианиями.

Что касается Терентия, его пощадили потому, что на суде из-за его дружбы с Сеяном, он не только не отрицал этого, но даже подтвердил, что он проявлял самое большое рвение в этом и оказывал ему услуги по причине, что вельможу так высоко ценил сам Тиберий; «Следовательно, — сказал он, — если император считал правильным иметь такого друга, я также не поступал неправильно; и если он, имеющий точное знание обо всем, допускал ошибку, разве удивительно, что и я разделил его заблуждение. Ибо, воистину, это наша обязанность — лелеять всякого, кого чтит он, не рассуждая самим чересчур о том, что они за люди, но, делая нашу приязнь к ним зависящей только от одной вещи — обстоятельства, что они нравятся императору»[101].

Сенат по этой причине оправдал его и, кроме того, вынес порицание его обвинителям; и Тиберий согласился с ним. Когда Писон, городской префект, умер, он удостоил его общественных похорон, отличие, которое он предоставлял также другим[102]. На его должность он выбрал Лукия Ламию, которого давно назначил в Сирию, но задерживал в Риме. Он делал то же самое в отношении многих других, не потому, что действительно имел какую-то нужду в них, но показывая таким образом окружающим, что отличает их. Тем временем Витрасий Поллион, наместник Египта, умер[103] и он поручил страну на какое-то время некоему Гиберу, императорскому вольноотпущеннику.

20. Что касается консулов, Домитий занимал должность в течение целого года (поскольку был мужем Агриппины, дочери Германика)[104], но остальные только пока нравились Тиберию. Некоторых он назначал на более длительные сроки, а некоторых на более короткие; некоторых он удалил до конца назначенного срока, а другим позволил занимать должность дольше их времени. Он мог даже назначить человека на весь год, и затем сместить его, поставив другого, а потом еще другого на его место; а иногда, избрав консулов третьей очереди, он затем делал их консулами перед второй парой.

Этот беспорядок с консулами происходил в течение всего его правления. Из кандидатов на другие должности он выбирал столько, сколько желал, и вносил их в сенат, некоторых со своей рекомендацией, и в таком случае они единодушно избирались, но в случае других, чей выбор обуславливался достоинствами соискателей, он происходил по взаимному соглашению или по жребию.

После этого кандидаты проходили перед народом или перед плебсом, смотря по тому, подлежали ли они избранию тем или другим, и надлежащим образом избирались; это делалось, чтобы соответствовать освященному веками обычаю, так же, как делается сегодня, чтобы создать впечатление действительных выборов. В случае, если когда-либо не хватало кандидатов, или в случае, если они оказывались вовлеченными в непримиримую борьбу, избиралось меньшее число.

Таким образом, в следующем году, когда Сервий Гальба (впоследствии ставший императором) и Лукий Корнелий имели звание консулов, было только пятнадцать преторов; и такое положение продолжалось много лет, так, что иногда избиралось шестнадцать, а иногда одним или двумя меньше.

21. Тиберий тогда приблизился к столице и находился в ее окрестностях; но он не вошел в стены, хотя был на расстоянии всего в четыре мили, и устроил браки оставшихся дочерей Германика и Юлии, дочери Друза[105]. Потому и город, в свою очередь, не справил никаких празднеств в в честь их свадеб, но все шло как обычно, даже заседания сената и рассмотрение судебных дел.

Впрочем, Тиберий придавал важное значение тому, чтобы сенат собирался настолько часто, насколько ему надлежало собираться, и настаивал, чтобы они сходились не позже и расходились не раньше назначенного времени. Он также послал консулам многие предписания от своего имени, и, кроме того, приказал, чтобы некоторые послания были прочитаны ими вслух. Он избрал тот же способ и в отношении некоторых других дел — как будто не мог сам написать непосредственно сенату!

Германик. Римский бюст I века н. э.

Бабушкой Германика по отцовской линии была Ливия Друзилла, мать Тиберия, а по материнской линии — Октавия Малая, сестра императора Августа. Германика считали в Риме исключительно достойным и честным человеком, к тому же, он прославился своими военными победами, что вызывало зависть Тиберия. Когда Германик внезапно умер, пошли слухи, что он был отравлен; его сын Калигула стал впоследствии императором после Тиберия, затем власть перешла к младшему брату Германика — Клавдию, которого сменил внук Германика — Нерон.

Он посылал к ним не только документы, данные ему доносчиками, но также и признания, которые Макрон получил от людей под пыткой, не оставляя им таким образом ничего, кроме как голосовать за осуждение. Приблизительно в это время, однако, некий Вибеллий Агриппа, всадник, проглотил яд из перстня и умер прямо в помещении сената[106]; а Нерва, который более не мог выносить общество императора, уморил себя голодом, главным образом потому, что Тиберий вновь подтвердил законы о сделках, принятые Кесарем, в отношении которых был уверен, что они могут привести к большой потере доверия и беспорядку в финансах, и хотя Тиберий неоднократно убеждал его что-нибудь поесть, он не отвечал[107].

После этого Тиберий изменил свои решения относительно ссуд и дал сто миллионов сестерциев общественному казначейству, с условием, что эти деньги должны быть выданы сенаторами без процентов всякому, обратившемуся за этим[108]; и далее он приказал, чтобы самые ненавистные из тех, кто доносил на других, были казнены в один день. И когда человек, который был центурионом, пожелал донести на кого-то, он запретил всадникам и сенаторам.

22. За направление, избранное в этих делах, Тиберия хвалили, и особенно потому, что он не стал принимать многочисленные почести, которые были утверждены ему из-за этого. Но распутные оргии, которые он бесстыдно продолжал с людьми самого высокого звания, как мужчинами, так и женщинами, принесли ему дурную славу[109].

Например, таково было дело его друга Секста Мария. Императорская милость сделала этого человека настолько богатым и могущественным, что однажды, когда он имел тяжбу с соседом, то пригласил того быть своим гостем в течение двух дней, в первый из которых сравнял с землей поместье того человека, а на следующий восстановил его больше и богаче; и затем, когда тот не мог предположить, кто бы сделал это, Марий признал, что был причиной и одного, и другого, добавив значительно: «Так вот, и во мщении, и в признательности у меня есть и умения, и возможности». Когда этот Марий, впоследствии, отослал свою дочь, поразительно красивую девушку, в убежище, чтобы не допустить ее растления Тиберием, он сам был обвинен в преступных сношениях с нею, и из-за этого погиб вместе с дочерью[110].

Все это навлекало позор на императора, а его причастность к смерти Друза и Агриппины создала ему славу жестокости[111]. Люди полагали, что все предыдущие преследования этих двоих происходили из-за Сеяна, и ожидали, что теперь их жизни будут пощажены; поэтому, когда они узнали, что они также были убиты, были очень опечалены, частично из-за самого события, а частично потому, что, желая не допустить погребения их останков в императорской усыпальнице, Тиберий приказал так тщательно спрятать их где-то под землей, чтобы их никогда не смогли бы отыскать. Вслед за Агриппиной была убита Мунатия Планкина; до этого времени, как кажется. Тиберий, хоть и ненавидел ее (не из-за Германика, а по другой причине), однако позволял ей жить, чтобы не дать Агриппине порадоваться ее смерти.

23. Помимо всего этого, он назначил Гая Калигулу квестором, хоть и не первого разряда, и пообещал выдвигать его на другие должности на пять лет раньше, чем было принято, несмотря на то, что просил сенат не делать молодого человека тщеславным многочисленными или преждевременными почестями, из опасения, он мог бы сбиться с пути тем или иным образом. Он имел также внука по имени Тиберий, но им он пренебрегал как из-за его возраста (тот был еще совсем ребенком[112]), так и из-за подозрения, что он не был сыном Друза.

Он потому склонялся к Гаю Калигуле как к преемнику своего единовластия, хоть и был уверен, что Тиберий недолго будет тогда жить, и будет убит самим Гаем. Ведь не было ни одной черты в нраве Гая, о которой он не был бы осведомлён; в самом деле, он как-то сказал ему, когда тот ссорился с Тиберием: «Ты убьешь его, а другие убьют тебя»[113].

Но так как он ни одного из них не чувствовал близким к себе, и хорошо знал, что Гай будет законченным негодяем, он был рад оставить ему верховную власть, чтобы, как говорят, его собственные преступления потерялись бы ввиду чудовищности преступлений Гая, и чтобы большая и самая благородная часть тех, кто остался из сената, погибли бы после его собственной смерти. Во всяком случае, он, как говорят, часто произносил старую пословицу:

Когда я мертв, огонь пожрет пусть землю.

Часто, также, он имел обыкновение называть счастливым Приама, потому что тот увлек и свою страну, и свой трон в собственном полном крушении. Свидетельство правдивости этих сведений о нем обнаруживается в событиях тех дней. Ведь такое множество сенаторов и других рассталось с жизнь, что в случае должностных лиц, избираемых по жребию, бывшие преторы получали наместничества в провинции на три года, а бывшие консулы — на шесть, вследствие нехватки людей, подходящих, чтобы сменить их. Нужно ли говорить о тех, кто был выбран им, и кому он с первого дня давал власть на многие годы?

Среди тех то, кто погиб в это время, был Галл[114]: потому что только тогда, и едва даже тогда, Тиберий примирился с ним, как сам он выразился. Таким образом, случилось, что, вопреки обычному порядку вещей, он сохранял некоторым жизнь в наказание, другим и даровал смерть как милость.

24. Было уже близко двадцатилетие правления Тиберия, но он не вступал в город, хотя и находился возле Альбана и Тускулума; однако, консулы Лукий Вителлий и Фабий Персик отпраздновали завершение второго десятилетия его власти (такое название дали вместо «двадцатилетие»)[115], как если бы руководство государством было предоставлено ему снова, в подражание тому, что было некогда сделано для Августа. Но кара настигла их в то самое время, когда они справляли празднество; в течение этого времени ни один из обвиняемых не был оправдан, но все обвинены, большинство из них на основании писем Тиберия и показаний, полученных под пыткой Макроном, а остальные по подозрениям этих двоих о том, что они будто бы замышляли.

Действительно, ходили слухи, что истинная причина, но которой Тиберий не приезжал в Рим, состояла в том, чтобы избежать позора, присутствуя при оглашении приговоров. Среди разных людей, погибших то ли от рук палачей, то ли от своих собственных, был Помпоний Лабеон. Этот человек, который некогда управлял Мезией в течение восьми лет после своего преторства, был обвинен вместе с женой в том, что брал взятки, и добровольно погиб вместе с нею[116].

Мамерк Эмилий Скавр, с другой стороны, никогда не управлявший провинцией и не получавший взятки, был обвинен из-за трагедии, которую написал, и пал жертвой более жестокой судьбы, чем та, какую описал. Название его драмы было «Атрей», и, по примеру Эврипида, в ней советовали одному из подданных того монарха, как вынести безумие правящего государя. Тиберий, прослушав ее, заявил, что это написано про него, утверждая, что именно он был «Атреем» из-за своей кровожадности; и, заметив: «А его я сделаю Аяксом» — он заставил того совершить самоубийство[117]. Вышеупомянутое, однако, не было обвинением, которое на самом деле было выдвинуто против него, но вместо того он был обвинен в прелюбодеянии с Ливиллой; действительно, многие другие также были наказаны из-за нее, некоторые обоснованно, а некоторые вследствие наветов.

25. Когда дела в Риме находились в таком состоянии, подвластные земли тоже не были спокойны.

В то самое время молодой человек, утверждавший, что он Друз, появился в областях Греции и Ионии, города принимали его с радостью и поддерживали его притязания. Он мог бы достичь Сирии и обмануть легионы, но кто-то не признал его, задержан и доставил к Тиберию[118].

После этого Гай Галл и Марк Сервилий стали консулами[119]. Тиберий был в Антиуме, справляя празднество в честь брака Гая[120]; но даже по такому случаю не вошел в Рим из-за дела некоего Триона Фулькиния. Этот человек, бывший другом Сеяна, но сохранявший расположение Тиберия из-за своих услуг доносчика, был обвинен и предан суду; и, напуганный, он покончил с собой прежде, чем его можно было бы осудить, грубо обругав в своем завещании и императора, и Макрона.

Его сыновья, теперь, не смели обнародовать завещание, но Тиберий, узнав, что было там написано, приказал принести его в сенат[121]. Ибо на самом деле его маю задевали такие вещи, и он подчас намеренно предавал гласности обвинения по поводу его поступков, которые держались в тайне, как будто это были хвалебные речи.

Во всяком случае, он послал сенату все утверждения, которые Друз сделал во время своих страданий и бедствий. Помимо Триона, погибшего таким образом, также Поппей Сабин, до того управлявший обеими Мезиями и Македонией в течение почти всего времени правления Тиберия, счел тогда за наибольшее счастье покинуть этот мир прежде, чем какое-нибудь обвинение могло быть выдвинуто против него[122]. Его преемником стал Регул, назначенный тем же способом; Македония и, согласно некоторым, также Ахайя были определены ему без обращения к жребию.

26. Примерно в то же самое время Артабан Парфянин[123], но смерти Артаксия[124] отдал Армению своему сыну Арсаку; и когда никакого отмщения из-за этого со стороны Тиберия не произошло, он совершил набег на Каппадокию, и даже с парфянами стал обходиться надменно.

Вследствие этого некоторые восстали против него и отправили посольство к Тиберию, спрашивая для себя царя из тех, кто находился в Риме в качестве заложников. Он сначала послал им Фраата, сына Фраата, а потом, после ею смерти, случившейся по пути туда, Тиридата, который также был царского рода. Чтобы обеспечить ему овладение троном настолько легко, насколько возможно, император написал Митридату Иберийскому, чтобы тот вторгся в Армению, так, чтобы Артабан оставил собственную страну для помощи сыну. И именно так произошло: однако, Тиридат правил лишь короткое время, поскольку Артабан позвал на помощь скифов и легко изгнал его. В то время, как парфянские дела приобрели такое направление, Армения попала в руки Митридата, сына, кажется, Митридата иберийского и брата Фарасмана, ставшего после того царем иберов[125].

В консульство Секста Папиния и Квинта Плавта[126] Тибр затопил большую часть города так, что люди плавали на лодках; и намного больший район возле Цирка и Авентина был опустошен огнем. Пострадавшим от последнего бедствия Тиберий выдал сто миллионов сестерциев[127].

27. И если египетские дела вообще являются частью римских, стоит упомянуть, что в том году был замечен Феникс[128]. Все эти события, как думали, предвещали смерть Тиберия. Действительно, в это самое время умер Трасилл, и сам император скончался следующей весной, в консульство Гнея Прокула и Понтия Нигрина[129]. Случилось, что Макрон составил заговор против Домития[130] и многих других, и подготовил доносы и свидетельства против них, полученные под пыткой; и все же не все обвиняемые были казнены благодаря Трасиллу, очень умно обошедшемуся с Тиберием. Поскольку, хотя в своем собственном случае он очень точно объявил и день, и час, в который должен был умереть, он ложно предсказывал, что император должен жить на десять лет больше; с тем, чтобы Тиберий, полагая, что имеет достаточно долгое время, чтобы жить, никоим образом не проявил бы поспешности с казнью осужденных.

Именно таким образом и произошло. Ведь Тиберий, полагая, что сможет сделать то, что хочет, позже, по своей медлительности никоим образом не проявил спешки и не выказал никакого гнева, когда сенат, ввиду утверждений, сделанных обвиняемыми и опровергающих показания, полученные под пыткой, отложил вынесение приговора.

Впрочем, одна женщина ранила себя, приведенная в сенат и оттуда в тюрьму, где она умерла[131]; и Лукий Аррунтий, выделявшийся как своим почтенным возрастом, так и ученостью, покончил с собой, хотя Тиберий был тогда уже болен и как думали, вероятно не оправился бы[132]. Ведь Аррунтий знал о дурном нраве Гая Калигулы и пожелал расстаться с жизнью прежде, чем должен был бы приобрести какой-либо опыт этого; ибо заявил, «Я не могу в моей старости стать рабом нового хозяина, и подобного хозяина».

Остальные спаслись, некоторые даже после осуждения (ведь было бы незаконно казнить их до истечения десяти дней, предназначенных для помилования), а другие, потому что суд над ними был снова отложен, когда судьи узнали, что Тиберий очень плох.

28. Он умер в Мизене до того, как узнал что-либо о суде. Он довольно долгое время болел, но, рассчитывая пожить из-за пророчества Трасилла, не советовался со своими врачами и не изменял свой образ жизни; и так, постепенно подтачиваемый, ведь он был очень отягощен летами и подвержен болезням, которые не были опасны, он часто бывал почти при смерти, а затем снова выздоравливал.

Такие перемены поочередно заставляли Гая Калигулу и остальных то испытывать большое удовольствие, когда они думали, что он собирается умирать, то великие опасения, когда они полагали, что он будет жить. Гай, опасаясь поэтому, что его здоровье может восстановиться, отказал в просьбе дать ему что-нибудь поесть на основании того, что это могло бы повредить ему, и под предлогом, что он нуждается в тепле, набросал на него много толстой одежды и так задушил его, получив в некоторой мере помощь Макрона[133]. Ведь последний теперь, когда Тиберий был серьезно болен, заискивал перед молодым человеком, особенно потому, что он уже преуспел в том, чтобы заставить его влюбиться в свою собственную жену, Эннию Трасиллу[134]. Тиберий, подозревая это, как-то сказал: «Ты спешишь, право, повернуться от заходящего солнца к восходящему».

Таким образом Тиберий, обладавший очень многими достоинствами и очень многими пороками, так что, когда проявлялись одни, казалось, что другие не существуют, скончался таким образом в двадцать шестой день марта. Он прожил семьдесят семь лег, четыре месяца, и девять дней, из которых был императором двадцать два года, семь месяцев, и семь дней. Он получил общественные похороны и хвалебную речь, произнесенную Гаем Калигулой.

???[135]^, [136]^, [137]???

1. Таковы истории, которые тогда рассказывали о Тиберии. Его преемником был Гай, сын Германика и Агриппины, известный также, как я установил, под именами Германик и Калигула[138].

Тиберий, несомненно, оставил власть также своему внуку Тиберию; но Гай послал его завещание в сенат через Макрона и заставил объявить его не имеющим законной силы консулами и другими, с кем он заранее устроил дела, на том основании, что завещатель был не в здравом уме, о чем свидетельствует то, что он позволил управлять ими совершенному мальчику, который даже не обладал еще правом войти в сенат[139].

Таким образом Гай в то время быстро лишил юношу трона, и позже, хоть и усыновил его, предал смерти. Ничуть не помогло то, что Тиберий в своем завещании выразил указанную цель множеством способов, как будто это могло придать ему какую-нибудь силу, ни то, что оно все же было прочитано тогда Макроном в сенате. Но, конечно, никакие правовые формулы не могут иметь какого-либо веса против неблагодарности или энергии преемников.

Таким образом, с Тиберием поступили так же, как он обошелся со своей матерью, с тем только различием, что, тогда как он отказался от всех обязательств, наложенных в соответствии с ее завещанием в отношении кого бы то ни было, из его наследства было заплачено всем облагодетельствованным, кроме его внука. Это, в частности, сделало совершенно очевидным, что все, проделанное с завещанием, было изобретено из-за юноши. Гай, это верно, не имел необходимости оглашать его, поскольку он, конечно, был хорошо знаком с содержанием: но поскольку многие знали, что в нем было, и казалось вероятным, что сам он, в одном случае, или сенат, в другом, будут обвинены в его невыполнении, он предпочел, чтобы его отвергли сенаторы, нежели чтобы оно оставалось скрытым[140].

2. В то же самое время, заплатив все из наследственного имущества Тиберия, как будто оно было его собственным, и к тому же каждому, он приобрел у многих некоторую славу великодушия.

Итак, вместе с сенатом он осмотрел преторианцев во время упражнений и распределил среди них завещанные им деньги, составившие тысячу сестерциев на человека; и добавил еще столько же из собственных средств. Народу он выплатил сорок пять миллионов, завещанных ему, и, кроме того, по двести сорок сестерциев на человека, которые они не смогли получить по случаю получения им мужской тоги, вместе с процентами, составившими шестьдесят сестерциев[141]. Он также заплатил из наследства городским войскам, ночной страже, регулярным частям вне Италии, и всем прочим гражданам, служившим в войске, расквартированном в меньших крепостях; городская стража получила по пятьсот сестерциев на человека, а все прочие — по триста. И если бы он только потратил остальную часть денег соответствующим образом, то он считался бы великодушным и щедрым правителем.

Это было, что и говорить, из страха перед народом и солдатами, которые в некоторых случаях принудили его сделать эти подарки, но вообще они были сделаны из принципа; поскольку он заплатил из наследства не только Тиберия, но также и своей прабабушки, и завешанное частным лицам, равно как и общинам. Когда это было сделано, он, однако, стал расточать беспредельные суммы на актеров (он немедленно созвал их снова), на лошадей, на гладиаторов, и на вещи самого разного рода; и таким образом в самый краткий промежуток времени он исчерпал огромные денежные суммы, накопленные в казне, и в то же самое время корил себя в том, что сделал предыдущие дары вследствие бесхарактерности и недостаточной рассудительности.

Во всяком случае, он нашел в казначействе пятьсот миллионов шестьсот тысяч денариев или, согласно другим, восемьсот двадцать пять миллионов[142], и от них ничего не осталось в течение третьего года, но уже и на втором своем году у него возникла потребность в очень больших суммах сверх этого.

3. Он прошел тот же самый путь порчи также почти во всех других отношениях. Таким образом, он сначала показался приверженным народовластию в такой степени, что, воистину, он не станет посылать никаких предписаний ни народу, ни сенату[143], и не примет ни одного из императорских титулов; однако же он стал самым деспотичным, настолько, что в один день присвоил себе все почести, которые Август достиг трудами, вынуждаемый их принять, и потому только, что они были утверждены ему, по очереди в течение долгого времени его правления, и из которых некоторые Тиберий на самом деле отказался принять вовсе. Действительно, он не отклонил ни одной из них, кроме звания Отца[144], и даже его он приобрел недолгое время спустя. Хотя он оказался самым чувственным из мужчин, захватив одну женщину в самый момент ее брака и отбирая других у их мужей, он впоследствии пришел к тому, чтобы ненавидеть их всех, кроме одной; и он, конечно, и к ней стал бы испытывать отвращение, если бы прожил дальше.

По отношению к своей матери, своим сестрам и своей бабушке Антонии он повел себя сначала самым наипризнательнейшим образом. Свою бабушку он немедленно приветствовал как Августу, и назначил ее жрицей Августа, предоставляя ей сразу все привилегии Девственных Весталок[145]. Своим сестрам он назначил те же привилегии Девственных Весталок, а также присутствие с ним на играх в Цирке на императорских местах, равно как включение их имен не только в ежегодные молитвы, возносимые магистратами и жрецами для благополучия его и государства, но и в присяги, которыми клялись в верности его власти[146].

Он сам переплыл море и собственными руками собрал и привёз кости своей матери и своих братьев, которые умерли; и, одетый в окаймленную пурпуром тогу, окруженный ликторами, как в триумфе, поместил их останки в гробнице Августа[147]. Он отменил все меры, утвержденные против них, и вернул тех, кто находился из-за них в изгнании. И все же, исполнив всё это, он показал себя нечестивейшим человеком по отношению и к своей бабушке, и к своим сестрам. Ибо он принудил первую искать смерть от собственной руки, потому что она упрекнула его кое в чем[148]; а что касается его сестер, то после того, как он их всех изнасиловал, двух из них он заключил на острове, а третья уже умерла.

Он даже потребовал, чтобы Тиберий, которого он называл дедушкой, получил от сената те же самые почести, что и Август; но когда они не были немедленно утверждены (сенаторам было невозможно, с одной стороны, заставить себя оказать тому почести, ни, все же, с другой стороны, осмелиться предать ею позору, потому что они еще не были точно знакомы с характером своего молодого господина, и потому откладывали всякое действие, пока он не смог бы присутствовать), он не предоставил ему никаких знаков отличия, кроме общественных похорон, после того как приказал принести тело в юрод ночью и выставить на рассвете. И хотя он произнес речь о нем, он говорил не столько в похвалу Тиберию, как чтобы напомнить народу об Августе и Германике и по случаю снискать его расположение к себе[149].

4. Поскольку Гай неизменно шел к противоположному в каждом деле, он не только стал подобен своему предшественнику, но даже превзошел его в распущенности и кровожадности, из-за которых имел обыкновение порицать его, тогда как из качеств, похвальных в том, он не подражал ни одному. Хотя он был первым, ставшим поносить его и первым, кто оскорбил его, так, что другие, полагая, что понравятся ему таким образом, довольно опрометчиво баловались свободой слова, он позже хвалил и возвеличивал Тиберия, и зашел так далеко, что покарал некоторых за то, что они говорили. Их, как врагов прежнего императора, он ненавидел за их оскорбительные замечания; и он ненавидел одинаково тех, кто как-нибудь хвалил Тиберия, как чужих друзей.

Хотя он положил конец обвинениям об оскорблении величия[150], он же сделал их причиной крушения очень многих людей. После того как, по его собственным словам, он забыл всякое зло, совершенное теми, кто злоумышлял против его отца, матери и братьев, и даже сжег их письма, тем не менее, он казнил множество людей на основании тех же писем. Он в самом деле приказал, это верно, уничтожить некоторые письма, но они не были оригиналами, содержащими несомненные доказательства, а скорее копиями, которые он сделал.

Кроме того, хотя он сначала запретил кому-либо ставить его изображения, он дошел до того, что сам заказывал свои статуи; и хотя он когда-то просил отменить постановление, предписывавшее приносить жертвы его Удаче, и даже повелел записать это деяние на таблице, он впоследствии приказывал, чтобы ему были воздвигнуты храмы и установлены жертвы как богу. Он восхищался по очереди большими толпами народа и одиночеством; он сердился, если его просьбам отдавали предпочтение, и вновь, если оно им не отдавалось. Он мог проявлять живейшее увлечение разными замыслами, а затем исполнять некоторые из них самым нерадивым образом. Он мог с величайшей щедростью тратить деньги, и в то же самое время показать себя упорнейшим противником таких требований.

Он бывал одинаково раздражен и удовлетворен и с теми, кто льстил ему, и с теми, кто говорил свое мнение искренне. Многих, виновных в тяжких преступлениях, он оставил безнаказанными, и многих, кто даже не подвергся никакому подозрению в проступке, он казнил. Своих близких он или чрезмерно захваливал, или непомерно поносил. Как следствие, никто не знал, что ему говорить и как с ним поступать, но все, кто имел какой-либо успех в этом отношении, достигли его вследствие случайности, а не проницательного суждения.

5. Таков был род императора, в чьи руки тогда вручили римлян. Вследствие этого поступки Тиберия, хотя их считали очень жестокими, были, однако, настолько же выше поведения Гая, насколько деяния Августа были такими по отношению к его преемнику. Ибо Тиберий всегда держал власть в своих собственных руках и использовал других как средства для исполнения своих желаний; тогда как Гаем управляли возничие и гладиаторы, он был рабом актеров и прочих, связанных с ареной. Действительно, он всегда имел при себе Апеллеса, самого известного из трагиков тех дней, даже на людях[151].

Таким образом, и сам он, и они делали без препятствий и помех все, что такие люди естественно смели бы делать, имея власть. Все, относившееся к их искусству, он устраивал и устанавливал по малейшему поводу самым роскошным образом, и заставлял преторов и консулов делать то же самое, так, что почти ежедневно давалось какого-либо рода представление[152]. Сначала он был на них всего лишь зрителем и слушателем, и принимал сторону за или против различных исполнителей как один из толпы; и однажды даже, раздосадованный на нее из-за противоположности вкусов, он не пошел на зрелища. Но с течением времени он дошел до подражания им, и состязался во многих случаях, управляя колесницей, борясь как гладиатор, давая представления пантомимического танца и выступая в трагедии[153]. Это стало почти обычным его поведением. Однажды он послал ночью срочный вызов виднейшим мужам сената, как будто для некоего важного совещания, а затем станцевал перед ними[154].

6. В году, когда умер Тиберий, и Гай унаследовал правление, он сначала проявил большое уважение к сенаторам, когда всадники, а также некоторые из плебса присутствовали на их встрече. Он обещал разделить с ними свою власть и поступать во всем так, чтобы им понравиться, называя себя их сыном и подопечным[155]. Он был тогда в возрасте двадцати пяти лет без пяти месяцев и четырех дней. После этого он освободил тех, находился в заключении, среди них Квинта Помпония, которого в течение семи полных лет после его консулата содержали в тюрьме и плохо обращались[156].

Он покончил с доносами об оскорблении величия, которые, как он видел, были самой главной причиной существующего тяжелого положения заключенных, и он собрал и сжег (или притворился, что сделал так), документы, которые имели отношение к таким случаям, оставшиеся от Тиберия, объявив: «Я сделал это, чтобы, независимо от того, насколько сильно я мог бы пожелать однажды припомнить зло всякому, злоумышлявшему против моей матери и моих братьев, я, однако, был бы неспособен наказать его»[157].

За это его хвалили, поскольку ожидалось, что он прежде всего остального будет правдив; ибо из-за его юности не считали вероятным, чтобы он мог быть двуличным в мыслях или на словах. И он еще более усилил их надежды, приказав, чтобы празднование Сатурналий было продолжено до пяти дней[158], так же как принимая от каждого из тех, кто получал хлебное пособие, только по ассу вместо денария, который имели обычай давать ему в Сигилларии[159].

Было решено, что он должен сразу стать консулом, заменив Прокула и Нигрина[160], занимавших тогда эту должность, и что после того он должен быть консулом каждый год. Он, однако, не принял таких предложений, но вместо этого подождал, пока действующие должностные лица не закончили шестимесячный срок, на который были назначены, а затем сам стал консулом, взяв Клавдия, своего дядю, в коллеги. Последний, который перед тем принадлежал ко всадникам и после смерти Тиберия был отправлен как посланник к Гаю от имени этого сословия, теперь впервые, хотя он был в возрасте сорока шести лет, стал консулом и сенатором — обоими одновременно. Во всем этом поведение Гая казалось тогда удовлетворительным, и в согласии с ним была речь, которую он произнес в сенате при вступлении в должность консула. В ней он осудил Тиберия за всякое и каждое преступление, в которых тот обычно обвинялся, и дал много обещаний относительно своего собственного поведения, так что в итоге сенат, опасаясь, что он мог бы передумать, издал постановление, что эта речь должна читаться ежегодно.

7. Вскоре после этого, одетый в триумфальное облачение, он посвятил святыню Августа[161]. Мальчики из благороднейших семей, чьи оба родители были живы, вместе с девами того же положения пели гимн, сенаторам с их женами, а также народу был дан пир в честь этого, и состоялись зрелища всякого рода. Были не только показаны все виды музыкальных развлечений, но также имели место двухдневные скачки, с двадцатью заездами в первый день и сорока — во второй, потому что тот оказался днем рождения императора, будучи последним числом августа. И он показал то же самое количество во многих других случаях, так часто, насколько это ему нравилось; ранее того, следует пояснить, не были обычны больше, чем десять заездов. Он также приказал затравить по этому случаю четыреста медведей вместе с равным числом диких животных из Ливии. Мальчики благородного происхождения исполнили конную игру «Троя», и шесть лошадей влекли триумфальную колесницу, на которой он ехал, нечто, чего никогда не было прежде.

На соревнованиях он не давал сигналы возничим сам, но смотрел зрелище с переднего ряда со своими сестрами и своим товарищем — жрецом священнодействий Августа. Он всегда очень сердился, если кто-либо избегал театра или уходил в середине представления, и для того, чтобы ни у кого не было оправданий, что тот не имел возможности присутствовать, он отложил все судебные процессы и приостановил всякий траур. И так случалось, что женщинам, потерявшим своих мужей, разрешали жениться ранее обычного времени, если они не были беременны.

Кроме того, чтобы позволить людям приходить без излишних церемоний и избавить их от необходимости приветствовать его (ибо прежде этого всякий, кто встречал императора на улице, всегда его приветствовал), он запретил им приветствовать себя таким образом в будущем. Любой желающий мог прийти на игры босиком; на самом деле, с очень древних времен было общепринято для тех, кто соревновался летом, делать так, и такому образу действий часто следовал Август на летних празднествах, но его оставил Тиберий.

Это было то время, когда сенаторы стали сидеть на подушках вместо голых досок, и им позволили носить в театрах шляпы фессалийского образца, чтобы избегать неудобств от солнечных лучей. А в то время, когда солнце особенно палило, вместо театра использовали помещение для раздач[162], которое снабдили рядами скамей. Таковы были дела Гая во время его консулата, который он имел в течение двух месяцев и двенадцати дней; ибо он отдал остаток шестимесячного срока лицам, предварительно определенным для этого[163].

8. После этого он заболел, но вместо того, чтобы умереть самому, причинил смерть Тиберию, надевшему мужскую тогу, получившему звание предводителя юношества[164] он молился и ожидал, чтобы Гай умер[165]; и он также многих других казнил по тому же обвинению. Так случилось, что тот же правитель, который дал Антиоху, сыну Антиоха, область Коммагены, находившуюся во владении его отца, а также район побережья Киликии, и освободил Агриппу, внука Герода[166], заключенного в тюрьму Тиберием, отдав ему в управление область его деда, не только лишил своего собственного брата, или, по закону, своего сына, его отчего наследства, но в действительности приказал его убить, и это, не посылая никакого сообщения о нем сенату.

Калигула. Римский бюст I века н. э.

На восьмом месяце правления Калигула заболел. В Риме был распространен слух, что причиной болезни Калигулы стало приворотное зелье, будто бы приготовленное его будущей женой Кесонией из нароста на лбу новорожденного жеребенка. Болезнь привела к помрачнению рассудка Калигулы, и оставшаяся часть его правления была отмечена явно нездоровыми поступками императора.

Позже он предпринимал подобные действия во многих других случаях. Таким образом Тиберий погиб по подозрению в том, что ждал своей возможности извлечь пользу из болезни императора. С другой стороны, Публий Афраний Потит, плебей, погиб, потому что в порыве безрассудного раболепия пообещал не только добровольно, но также и под присягой, что отдаст свою жизнь, если только Гай выздоровеет[167]; и таким же образом некий Атаний Секунд, всадник, ибо объявил, что в том же случае будет сражаться как гладиатор[168].

Ведь эти люди вместо денег, которые они надеялись получить от него за обеты отдать свои жизни в обмен на его, были вынуждены сдержать свои обещания, чтобы не быть обвиненными в лжесвидетельстве. Таковой была тогда причина смерти этих людей. Кроме того, тесть Гая, Марк Силан, хотя и не давал никаких обетов и не приносил никакой присяги, покончил с собой ввиду крайних оскорблений, потому что его добродетель и его родство сделали его обузой для императора, пока он жил[169].

Тиберий, говорят, держал его в такой чести, что всегда отказывался слушать дела о жалобах на его решения и передавал все такие случаи к нему назад; но Гай собрал все способы унизить его, хоть и был высокого мнения о нем, вплоть до того, что назвал «златорунным бараном». Некогда Силан в силу своего возраста и положения[170] получал от всех консулов честь первым подавать свой голос; дабы предотвратить такой порядок в дальнейшем Гай отменил обычай, согласно которому некоторые из консуляров голосовали первыми или вторыми по усмотрению тех, кто ставил вопрос, и установил правило, что такие люди, как и остальные, должны подавать свои голоса в порядке, в котором они заняли должность. Он, кроме того, оставил дочь Силана[171] и женился на Корнелии Орестилле, на деле похищенной на брачном празднестве, которое она справляла с обрученным с нею Гаем Кальпурнием Писоном[172].

Прежде, чем прошли два месяца, он сослал их обоих, утверждая, что они поддерживали незаконные отношения друг с другом. Он разрешил Писону взять с собой десятерых рабов, и затем, когда тот попросил больше, позволил использовать столько, сколько он захочет, заметив, впрочем: «С тобой же будет столько солдат».

9. В следующем году Марк Юлиан и Публий Ноний[173], предварительно назначенные, стали консулами. Обычные присяги о поддержке деяний Тиберия не были принесены[174], и по этой причине не употребляются даже до настоящего времени, таким образом, никто не считает Тиберия среди императоров в связи с этим обычаем присяг. Но что касается деяний Августа и Гая, они принесли все присяги как обычно, так же как другие в том смысле, что они будут проявлять к Гаю и его сестрам большую любовь, чем к себе и своим детям[175]; и они подобным образом вознесли за всех свои молитвы. В самый первый день нового года некий Махаон, раб, поднялся на ложе Юпитера Капитолийского, и после произнесения оттуда многих страшных пророчеств, убил небольшую собаку, которую привел с собой, а затем убил себя.

Следующие добрые и достойные похвалы дела были сделаны Гаем. Он издал, как делал Август, все счета государственного казначейства, которые не обнародовались в течение времени, пока Тиберий находился вне города[176]. Он помог воинам гасить пожар и предоставил помощь тем, кто потерпел от этого ущерб. Поскольку сословие всадников оказалось сократившимся в численности, он созвал людей, выдающихся в том, что касается семьи и богатства, со всей империи, даже извне Италии, и записал их в это сословие.

Некоторым из них он даже разрешил носить сенаторское платье прежде, чем они заняли какую-либо должность, вследствие которой мы получаем допуск на сенат, на основании их вероятности стать его членами позже, тогда как ранее только тем, кажется, кто родился в сенаторском сословии, разрешали делать это. Эти меры понравились всем; но когда он снова отдал выборы в руки народа и плебса, изменив таким образом сделанное по этому поводу Тиберием, и отменил однопроцентный налог[177], и, кроме того, даже разбрасывал жетоны на гимнастические соревнования, которые устроил, и раздал большое число подарков тем, кто участвовал в них, такие действия, хоть и восхищали толпу, огорчили благоразумных, которые пришли к мысли, что если должности должны снова попасть в руки многих, и имеющиеся в распоряжении средства исчерпываются, а частные источники дохода отсутствуют, могут последовать многие бедствия.

10. Следующие его действия встретили всеобщее осуждение. Он заставил многих людей сражаться в качестве гладиаторов, вынуждая их бороться и отдельно, и группами, составленными в своего рода боевом порядке. В этом случае он испросил разрешения сената, что не мешало ему делать то, чего он желал, вопреки закону, и таким образом обречь на смерть многих людей, среди прочих, двадцать шесть всадников, из которых одни распрощались с жизнью, в то время как другие просто участвовали в гладиаторских боях. И не так внушало величайшие опасения число тех, кто погиб, хоть и оно было достаточно велико, как его чрезмерное восхищение их смертью и его жадное вожделение к виду крови.

Та же самая черта жестокости привела его однажды, когда не хватило осужденных преступников, чтобы отдать их диким зверям, к тому, чтобы приказать схватить и бросить им часть толпы, стоявшей возле скамей[178]; а чтобы предотвратить возможность их криков или каких-нибудь упреков, он приказал сначала вырвать им языки[179].

Кроме того, он заставил одного из видных всадников сражаться в поединке но обвинению в том, что тот оскорбил его мать Агриппину, а когда этот человек вышел победителем, передал его обвинителям и заставил казнить. А отца этого человека, хоть и невиновного ни в каком преступлении, он заключил в клетку, как, впрочем, он обходился и со многими другими, и там прикончил. Он устраивал эти соревнования сначала на поле для народных собраний[180], раскопав целый участок и заполнив его водой, что бы иметь возможность ввести туда единственное судно, но позже он перенес их в другое место, где он уничтожил очень много больших зданий и установил деревянные трибуны; ибо он презирал театр Тавра.

За все это его подвергали порицанию, из-за трат, а также устроенного кровопролития. Его обвиняли равно в том, что он принудил Макрона вместе с Эннией покончить самоубийством, не помня ни привязанности последней, ни услуг первого, который, между прочим, помог ему приобрести престол для себя одного; и обстоятельство, что он назначил Макрона управлять Египтом, не имело ни малейшего значения. Он даже впутал его в постыдное происшествие, в котором сам был более всех замешан, приводя после среди других обвинений против него то, в чем был пособником.

Вслед за этим были казнены многие другие, некоторые, будучи приговоренными, а некоторые даже прежде, чем были обвинены. На словах они были накачаны из-за зла, причиненного его родителям или его братьям или другим, кто погиб в связи с ними, но в действительности это было из-за их собственности; поскольку казна оказалась исчерпанной, а ему никогда не хватало средств. Эти люди были обвинены на основании не только свидетельских показаний, которые появились против них, но также и бумаг, которые, как он когда-то объявил, он сжег. Иные, кроме того, были обязаны своим крушением прошлогодней болезни императора и смерти его сестры Друзиллы[181]; с тех пор, между прочим, любой, кто развлекался или приветствовал другого, или даже купался в течение тех дней, подвергался наказанию.

11. Друзилла была замужем за Марком Лепидом[182], одновременно любимцем и любовником императора, но Гай тоже имел ее сожительницей[183]. Когда в то время случилась ее смерть, муж произнес хвалебную речь, а брат предоставил ей общественные похороны. Преторианцы с их командующим и сословие всадников по отдельности прошли перед ее костром, и мальчики благородного происхождения устроили конное упражнение, называемое «Троя», над ее могилой.

Все почести, которые были дарованы Ливии, были утверждены и ей, а далее декретом было установлено, что она должна быть обожествлена[184], что ее золотое изображение должно быть поставлено в здании сената, и что в храме Венеры на Форуме должна быть воздвигнута ее статуя, что она должна иметь двадцать жрецов, женщин так же как мужчин; женщины, всякий раз, когда они свидетельствовали, должны были клясться ее именем, и в день ее рождения должен был отмечаться праздник, равный Мегалесийским Играм, а сенату и всадникам следовало устраивать пир. Соответственно, она теперь получила имя Пантеи, «Всебогини», и была объявлена достойной божеских почестей во всех городах. Действительно, некий Ливий Геминий, сенатор, объявил под присягой, призывая гибель на себя и своих детей, если он говорит ложно, что видел, как она вознеслась в небеса и беседовала с богами; и призвал всех других богов и саму Пантею в свидетели. За это заявление он получил миллион сестерциев.

Помимо ее возвеличения таким путем, Гай пожелал отменить праздники, которые тогда должны были справляться, и либо отмечать их в назначенное время чисто внешне, или в любое более позднее. Все люди подвергались осуждению одинаково, скорбели ли они о чем-нибудь, будучи огорчены, или вели себя, как будто они были рады; так как их обвиняли или в недостаточном оплакивании ее как смертной, или в пренебрежении к ней как к богине. Одно единственное происшествие даст ключ ко всему, что тогда происходило: император обвинил в оскорблении величия и казнил человека, который продал горячую воду[185].

12. По истечении нескольких дней, однако, он женился на Лоллии Паулине, после того как принудил ее мужа, Меммия Регула, самому обручить ее с собой, так, чтобы он не нарушил закон, беря ее безо всякой помолвки[186]. Но ее он также скоро оставил.

Тем временем он предоставил Сохему Итурейскую Аравию, Котису Малую Армению и некоторые земли арабов, Реметалку — владения Котиса, а Полемону, сыну Полемона — его наследственные области, все с одобрения сената[187]. Церемония состоялась на Форуме, где он сидел на трибуне в кресле между консулами; некоторые добавляют, что он использовал шелковый навес. Позже он заметил много грязи в переулке, и приказал, чтобы ее бросили на тогу Флавия Веспасиана, который был тогда эдилом и отвечал за поддержание чистоты улиц. Этому делу тогда не придали никакого особого значения, но позже, после того, как Веспасиан принял правление в то время, когда все было в беспорядке и смятении, и восстановил всюду порядок[188], это, казалось, происходило благодаря некоторому божественному побуждению, и показало, что Гай поручил ему Город именно для его улучшения.

13. Гай тогда вновь стал консулом[189], и хотя воспрепятствовал жрецу Юпитера принести присягу в сенате (ибо в то время они постоянно приносили ее каждый за себя, как в дни Тиберия), сам, и вступив в должность, и оставив ее, принес присягу как и другие на рострах, которые были надстроены. Он занимал пост в течение всего тридцати дней, хотя позволил своему коллеге, Лукию Апронию, шестимесячный срок; а за ним следовал Санквиний Максим, бывший префектом Города[190].

В течение этих и следующих дней многие из выдающихся людей погибли во исполнение обвинительных приговоров (ибо немало освобожденных из тюрьмы были казнены по тем же причинам, какие привели к их заключению Тиберием), и многие другие, менее видного положения — в гладиаторских боях. На самом деле там была только резня; ибо император более не проявлял никакого расположения даже к плебсу, но противился абсолютно всему, что тот желал, а народ в свою очередь соответственно сопротивлялся всем его желаниям.

Разговоры и поведение, которое могло бы ожидаться при таком соединении разгневанного правителя с одной стороны, и враждебного народа — с другой, были налицо. Состязание между ними, впрочем, было не на равных; поскольку люди могли разве что поговорить и показать кое-что из своих чувств жестами, тогда как Гай уничтожал своих противников, хватая многих даже в то время, когда они смотрели игры, и еще многих задерживали после того, как они уходили из театра.

Главные причины его гнева были, во-первых, что они не проявляли воодушевления в посещении зрелищ (поскольку сам он имел обыкновение появляться в театре сначала в один час, а потом в другой, независимо от предыдущего оповещения, иногда приезжая на рассвете, а иногда только днем, гак, что они изнывали и утомлялись в его ожидании), а во-вторых, что они не всегда приветствовали исполнителей, которые ему нравились, и иногда даже оказывали почет тем, кого он не любил.

Кроме того, его очень досаждало слышать, как они приветствовали его «молодой Август» в своих усилиях расхвалить его; поскольку он почувствовал, что его не поздравляют в связи с тем, что он является императором, будучи все еще столь молодым, но скорее порицают за управление такой державой в таком возрасте. Он всегда делал вещи того рода, о которых я рассказал; и однажды сказал, угрожая всему народу: «Вот если бы у вас была одна шея»[191].

В то время, как он показал свое обычное раздражение, плебс из неудовольствия прекратил посещать зрелища и обратился против доносчиков, в течение долгого времени и громкими криками требуя их выдачи. Гай рассердился и не дал им никакого ответа, но, поручив другим проведение игр, ушел в Кампанию. Позже он возвратился, чтобы отпраздновать день рождения Друзиллы, доставил ее статую в Цирк на колеснице, влекомой слонами, и позволил людям свободно обозревать ее два дня. В первый день, помимо скачек, были убиты пятьсот медведей, а во второй день было добавлено множество ливийских животных; кроме того, атлеты соревновались в панкратионе во многих разных местах одновременно. Народ пировал, а сенаторам и их женам были сделаны подарки[192]…

14. В то же самое время, когда он совершил эти убийства, видимо потому, что срочно нуждался в деньгах, он изобрел другой способ извлекать доход, следующим образом. Он по чрезмерным ценам попродавал выживших в гладиаторских боях консулам, преторам и прочим, не только добровольным покупателям, но также и другим, вынужденным вовсе против собственного желания давать такие зрелища на цирковых играх, и в особенности он продал их людям, особо выбранным по жребию для устройства подобных состязаний (так как он приказал, чтобы два претора были выбраны по жребию, чтобы отвечать за гладиаторские игры согласно давнему обычаю); сам же он восседал на возвышении аукциониста и поднимал цены. Многие также прибыли из-за города, чтобы посостязаться на торгах, главным образом потому, что он позволил всякому, кто того желал, использовать большее число гладиаторов, чем разрешал закон, и потому что он часто сам посещал их.

Таким образом, люди купили их за большие суммы, некоторые потому, что они действительно того хотели, другие с мыслью удовлетворить Гая, а большинство, считавшиеся богачами, из желания воспользоваться тем оправданием, что они утратили часть своего состояния, но, став беднее, сохранили свои жизни[193]. Все же, совершив все это, он позже извел лучших и самых известных из этих рабов ядом[194]. Он сделал то же самое также с лошадями и возничими соперничающих партий; поскольку был сильно привязан к партии, носившей лягушачьи зеленое, которую из-за этого цвета называли также «партией порея»[195]. Поэтому даже сегодня место, где он имел обыкновение тренироваться в вождении колесниц, называют после него Гайянумом. Одного из коней, названного им Инкитатом, он имел обыкновение приглашать на обед, где предлагал ему позолоченный ячмень и пил за его здоровье вино из золотых кубков; он клялся жизнью животного и его благополучием и даже обещал сделать его консулом, обещание, которое он несомненно выполнил бы, если бы прожил дольше[196].

15. Для обеспечения его средствами еще ранее было установлено, что все еще живущие люди, пожелавшие некогда завещать что-нибудь Тиберию, должны в случае своей смерти даровать то же самое Гаю; для того, чтобы казаться имеющим право принимать наследства и получать такие подарки вопреки законам (поскольку он не имел тогда ни жены, ни детей), он заставил принять сенатское постановление. Но ко времени, о котором я говорю, он захватил для себя, безо всякого постановления, совершенно всё имущество тех, кто служил центурионами и, после триумфа, отпразднованного его отцом, оставил его кому-нибудь, кроме императора. Когда же оказалось, что и этого недостаточно, он нашел следующий, третий способ добывания денег.

Был сенатор, Гней Домитий Корбулон, который полагал, что дороги в правление Тиберия находились в плачевном состоянии, и постоянно донимал этим дорожных магистратов, а кроме того постоянно досаждал по этому поводу сенату[197]. Гай теперь взял его в сообщники, и с его помощью напал на всех тех, живых или мертвых, кто когда-либо был дорожным магистратом и получал деньги на восстановление дорог; и оштрафовал и их, и их подрядчиков под тем предлогом, что они ничего не построили. Для содействия ему в этом вопросе Корбулон был тогда сделан консулом, но позже, в правление Клавдия, обвинен и наказан; ибо Клавдий, не только перестал требовать какие-либо суммы, все еще числившиеся в долгах, но, напротив, изъял то, что заплатили, частично из государственной казны, а частично у самого Корбулона, и вернул тем, кто был оштрафован.

Но это произошло позже. Во время, о котором я рассказываю, не только разные уже названные разряды людей, но в действительности всякий в Городе был ограблен тем или иным способом, и ни у кого, чем-либо обладавшего, то ли мужчины, то ли кого-то другого, имущество не осталось в целости. Ведь если Гай в самом деле и позволил жить кое-кому из стариков, даже называя их своими отцами, дедами, матерями и бабушками, он не только обирал их, пока они жили, но также унаследовал их имущество, когда они умерли.

16. И до этого времени Гай не всегда плохо говорил о Тиберии перед всяким, но также был далек от упреков другим, когда они осуждали того то ли в частных разговорах, то ли публично, и на самом деле испытывал радость от их замечаний. Но теперь он вошел в помещение сената и стал пространно восхвалять своего предшественника, а кроме того сурово упрекнул сенат и народ, говоря, что они поступали неправильно, порицая его. «Сам я имею право делать это, — сказал он, — в своем качестве императора; но Вы не только поступаете неправильно, но и также виновны в оскорблении величия, позволяя такой тон по отношению тому, кто был некогда вашим правителем».

Вслед за этим он разобрал по отдельности случай каждого человека, лишившегося жизни, и попробовал показать, как по крайней мере считал народ, что сенаторы были ответственны за смерть большинства из них, осудив всех их голосованием. Подтверждения этого, намекая, что они получены из тех самых документов, которые он когда-то объявил сожженными, он приказал прочитать им императорским вольноотпущенникам. И добавил: «Если бы Тиберий действительно поступал неправильно, то Вы не должны бы чтить его как Юпитера, пока он жил, неоднократно говоря и голосуя тогда так, как вы делали, а теперь поворачиваться в противоположную сторону. Но Тиберий не один, к кому вы относились двуличным образом; Сеяна[198] тоже вы сначала надули тщеславием и испортили, а потом казнили его. Поэтому я также не должен ждать никакого порядочного отношения от вас».

После нескольких подобных замечаний он представил в своей речи самого Тиберия, говорящего ему: «Обо всем этом ты сказал хорошо и по правде. Поэтому не проявляй никакой привязанности к любому из них и не щади ни одного из них. Ведь все они ненавидят тебя, и все они молятся о твоей смерти; и они убьют тебя, если смогут. Не помышляй, чтобы твои поступки понравились им, и они не стали бы возражать против них, если бы заговорили заговорят, но смотри исключительно на свое собственное удовольствие и безопасность, так как они являются самыми справедливыми требованиями. Таким образом, ты не претерпишь никакого ущерба и будешь одновременно наслаждаться всеми величайшими удовольствиями; они будут также уважать тебя, хотят ли они того или нет. Если, однако, ты последуешь противоположным путем, это в действительности не принесет тебе никакой пользы; ведь, хотя на словах ты может и достигнешь пустой славы, ты не получишь никакого выигрыша, но станешь жертвой заговоров и бесславно погибнешь. Ибо ни одним живым человеком не управляют по его доброй воле; напротив, только пока человек боится, он ищет расположения сильнейшего, но когда становится храбрым, он мстит за себя на человеке, который более слаб»[199].

В завершение этого обращения Гай восстановил обвинение в оскорблении величия, приказал, чтобы его повеления были сразу занесены на бронзовую доску, а затем, торопливо умчавшись из здания сената, ушел в тот же день в пригород. Сенат и народ были в большом страхе, поскольку они помнили обвинения, произнесенные ими против Тиберия, и в то же самое время ощутили разницу между словами, только что услышанными от Гая, и его предыдущими высказывания.

В тот момент их тревога и уныние воспрепятствовали им сказать что-нибудь или заняться какими-нибудь делами; но на следующий день они собрались снова и щедро даровали Гаю почести как праведнейшему и благочестивейшему правителю, поскольку почувствовали себя очень благодарными ему за то, что не погибли, как другие. Соответственно, они проголосовали, чтобы приносить ежегодные жертвы его Милосердию, как в годовщины дня, когда он выступил со своим обращением, так и в день Палатинских празднеств; в этих случаях золотое изображение императора следовало нести до Капитолия[200], и мальчикам самого благородного происхождения петь гимны в его честь. Они также предоставили ему право овации[201], как будто он победил неких врагов.

17. Таковы были почести, постановленные ими декретом в том случае; и позже, почти по любому поводу они были верны себе в том, чтобы добавлять другие. Гай, впрочем, вовсе не заботился о таком роде триумфа, поскольку не считал каким-то достижением вести колесницу по суше; с другой стороны, он стремился провести свою упряжь через море, как это произошло, соединив воды между Путеолами и Бавлами (последнее место находится прямо через залив от города Путеолы, на расстоянии двадцати шести стадиев)[202].

Из кораблей для моста некоторые были приведены туда с других стоянок, но прочие были построены на месте, потому что количество, которое могло быть собрано там за краткий промежуток времени, было недостаточно, даже при том, что были собраны все возможные суда — так что в итоге очень серьезный голод случился в Италии, и особенно в Риме. При сооружении моста был не просто создан проезд, но также и места отдыха, и жилые помещения были построены вдоль него, и в них была проточная вода, пригодная для питья.

Когда все было готово, он надел нагрудный доспех Александра (или то, что считал им), а поверх — шелковую лиловую хламиду, расшитую большим количеством золота и многими драгоценными камнями из Индии; кроме того, он опоясался мечом, взял также щит и надел венок из дубовых листьев. Затем он принес жертву Нептуну и некоторым другим богам, а также Зависти (чтобы, как он выразился, ничья ревность не преследовала его), и вступил на мост со стороны Бавл, взяв с собой множество вооруженных всадников и пехотинцев; и стремглав помчался в Путеолы, будто преследуя врага.

Там он оставался в течение следующего дня, словно отдыхая от сражения; затем, одетый в златотканую тунику, он возвратился по тому же самому мосту в колеснице, запряженной скаковыми лошадьми, одержавшими множество побед. Долгая процессия тех, кто подразумевался добычей, следовала за ним, включая Дария из семьи Аршакидов[203], который был одним из парфян, живших тогда в Риме как заложники. Его друзья и спутники в цветастых одеяниях следовали в повозках, а затем прошли войска и остальная часть толпы, каждый человек одетый на свой собственный вкус.

Конечно, во время такого похода и после столь выдающейся победы он должен был произнести речь; потому он поднялся на возвышение, подобным же образом установленное на судах около середины моста. Сначала он расхваливал себя как предпринимающего великие дела, а затем похвалил солдат как мужей, подвергшихся великим тяготам и опасностям, упомянув в особенности это их достижение в пересечении моря пешком. За это он раздал им деньги, и после того они пропировали остальную часть дня и на протяжении всей ночи, он на мосту, словно на острове, а они на лодках, поставленных на якорь вокруг. Свет в изобилии сиял для них с самого моста, и, кроме того, множество огней было в горах. Поскольку местность имела форму полумесяца, и огни были зажжены со всех сторон, как в театре, то темнота не ощущалась вовсе; действительно, его желанием было сделать вечер днем, как он сделал море землей.

Когда он насытился и напился доброго и крепкого вина, он сбросил многих своих спутников с моста в море и топил многих других, подплывая и нападая на них в лодках, снабженных клювами[204]. Некоторые погибли, но большинство, хоть и пьяные, сумели спастись. Это произошло вследствие того, что море было чрезвычайно тихим и спокойным и в то время, когда строился мост, и в то время как имели место другие события. Это тоже сообщило императору некоторый душевный подъем, и он заявил, что даже Нептун побоялся его; что же до Дария и Ксеркса[205], он вовсю потешался над ними, утверждая, что соединил гораздо большее пространство моря, чем сделали они.

18. Это было концом того моста, но также послужило источником смерти для многих; ведь, так как Гай исчерпал свои средства на его строительстве, он принялся злоумышлять против еще большего числа людей, чем когда-либо, из-за их имущества. Он проводил суды и единолично, и вместе со всем сенатом. Это собрание также рассматривало некоторые дела отдельно; оно, однако, не обладало правом окончательного решения, и было много жалоб на его приговоры. Решения сената обнародовались разными способами, но когда какие-нибудь люди осуждались Гаем, их имена вывешивались, как будто он боялся, что народ не мог бы узнать об их участи иначе. Таким образом они были казнены, некоторые в тюрьме, и другие, будучи сброшенными с Капитолийского холма: а некоторые покончили с собой заранее. Не было никакой безопасности даже для тех. кто был сослан, но многие из них также распростились с жизнью или по дороге или в то время, как находились в изгнании[206].

Нет никакой потребности излишне обременять моих читателей, входя в подробности большинства этих случаев, но один или два из них заслуживают особого упоминания. Так. Кальвисий Сабин, один из выдающихся мужей сената, только что возвратившийся из наместничества в Паннонии, был обвинен вместе со своей женой Корнелией. Обвинение против нее состояло в том, что она проверяла часовых и наблюдала за упражнениями солдат[207]. Эти двое не предстали перед судом, но покончили с собой ранее установленного времени тот же самый путь избрал Титий Руф, обвиненный в том, что говорил, будто сенат думает одно, а голосует за другое Также некий Юний Приск, претор, обвинялся в разных преступлениях, но на самом деле его смерть произошла из-за предположения, что он был богат. В этом случае Гай, узнав, что тог человек не имел ничего, что оправдало бы его смерть, сделал замечательное утверждение: «Он дурачил меня и погиб напрасно, и, наверное, точно так же жил».

19. Один из этих людей, попавших в то время под суд, Домитий Афр, оказался на грани смерти по необычной причине, и спасся еще более замечательным образом. Гай в любом случае ненавидел его, потому что в правление Тиберия он обвинил женщину, связанную с его матерью Агриппиной[208]. Как следствие Агриппина, когда она позже встретила Домития и увидела, как в смущении он сошел с ее пути, позвала его и сказала: «Не бойся, Домитий, это не тебя я должна винить, но Агамемнона».

В то время, о котором идет речь, Афр поставил изображение императора и поместил под ним надпись того содержания, что Гай в свои двадцать семь лет уже дважды консул. Это привело в ярость Гая, который решил, что тот упрекает его за молодость и незаконные деяния[209]. Вследствие этого поступка, которым Афр надеялся обрести безопасность, император приказал немедленно привести его в сенат и зачитал длинную речь против него. Так как Гай всегда стремился превзойти всех ораторов[210] и знал, что его противник был чрезвычайно одарен красноречием, он постарался в этом случае превзойти его. И он, конечно, приговорил бы Афра к смерти, если бы последний вступил в малейшее состязание с ним.

Когда так случилось, тот человек не стал как-либо отвечать или защищаться, но изобразил себя изумленным и пораженным способностями Гая, и, повторяя пункт обвинения за пунктом, хвалил его, как будто был просто слушателем, а не сам находился под судом. Когда ему представилась возможность говорить, он прибегнул к просьбам и жалобам; и, наконец, он бросился на землю, и лежа там распростертым ниц, изображал молящего к своему обвинителю, притворяясь боящимся его более как оратора, чем как Кесаря.

Гай, соответственно, когда он все это увидел и услышал, растаял, полагая, что действительно поразил Домития силой и красотой своей речи. Из-за этого, так же как ради Каллиста, вольноотпущенника, которого он обычно уважал и чьего расположения добился Домитий, он оставил тогда свое негодование. И когда Каллист позже укорял его в том, что он поспешно обвинил человека, ответил: «Было бы неправильно для меня такую речь произносить самому себе». Таким образом Домитий был спасен, сумев убедить, что более не является хорошим оратором.

С другой стороны, Лукий Анней Сенека[211], превосходивший мудростью всех римлян своего времени, а также многих других, оказался на краю гибели, хотя не сделал ничего предосудительного, и было неправдоподобно, чтобы он так поступил, но просто потому, что однажды хорошо выступил в сенате в присутствии императора. Гай приказал, чтобы он его казнили, но впоследствии отпустил, поскольку поверил утверждению одной из своих сожительниц, будто Сенека болен запущенной чахоткой и через недолгое время умрет.

20. Он немедля назначил консулом Домития, заменив тех, кто занимал тогда эти должности, потому что они не провели благодарственные молебны в день его рождения[212] (преторы, конечно, устроили скачки и затравили некоторое количество диких зверей, но это происходило ежегодно), и потому, что они справили праздник, дабы отметить победу Августа над Антонием, что было общепринятым; ибо, чтобы найти какие-то основания для обвинений против них, он объявил себя потомком Антония, а не Августа[213].

В действительности же он сказал заранее тем, с кем всегда разделял свои тайны, что, каким бы путем консулы ни последовали, они наверняка сделают ошибку, то есть, принесут ли они жертвы, чтобы праздновать падение Антония или воздержатся от жертвоприношений в честь победы Августа. Это, вкратце, были причины, почему он тогда уволил этих должностных лиц, сначала изломав на куски их фасции; после чего один из них принял это так близко к сердцу, что покончил с собой.

Что касается Домития, он был выбран коллегой императора по видимости народом, но на деле самим Гаем. Последний, что и говорить, восстановил общенародные выборы, но тот стал весьма нерадив в исполнении своих обязанностей, потому что в течение долгого времени они не вели никаких дел как-свободные граждане; и, как правило, выдвигалось не больше кандидатов, чем число избираемых, или, если когда-либо их было больше, чем требовалось, итог они определяли между собой.

Таким образом народоправство внешне было сохранено, но на деле не было никакого народоправства, и это побудило Гая самому отменить выборы еще раз. После этого дела в целом продолжались как в правление Тиберия; но, что касается преторов, иногда их избиралось пятнадцать, а иногда еще один или одним меньше, как случалось. Таков был образ действий, избранный им относительно выборов.

Вообще его отношение одинаково было только завистью и подозрением ко всем. Так, он сослал Каррина Секунда[214], оратора, за то, что тот произнес речь против тиранов как риторическое упражнение. Кроме того, когда Лукию Писону, сыну Планкины и Гнея Писона[215] выпал жребий стать наместником Африки, он побоялся, что высокомерие могло бы побудить его восстать, тем более, что он должен был иметь большие силы из граждан и иностранцев; поэтому он разделил провинцию на две части, передав вооруженные силы вместе с соседними нумидийцами другому должностному лицу, порядок, продолжающийся с того времени до сих пор.

21. Гай тогда растратил практически все средства в Риме и в остальной части Италии, собранные изо всех источников, откуда их каким бы то ни было образом можно было получить, и поскольку никакого источника дохода в значительном количестве или такого, что его на деле можно было собрать, больше нельзя было там найти, а расходы тяжело давили на него, он отправился в Галлию[216], якобы потому, что враждебные германцы вызывали беспокойство, но в действительности с целью извлечь выгоды из Галлии с ее имеющимися в изобилии богатствами, а также из Испании.

Однако, он открыто не объявил о своем походе заранее, но ушел сначала в один из пригородов, а затем внезапно отправился в путь, взяв с собой многих актеров, многих гладиаторов, коней, женщин и все прочие признаки роскоши. Когда он достиг места своего назначения, то не причинил вреда какому-либо врагу — в действительности, как только он прошел короткое расстояние за Рейном, он вернулся, и затем выступил как будто вести военные действия против Британии, но возвратился с берега океана, выказав вовсе немалую досаду своим полководцам, достигшим чуть больших успехов — но подвластным народам, союзникам и гражданам он причинил великие и неисчислимые беды.

Во-первых, он грабил тех, кто чем-нибудь обладал, по всякому и каждому поводу; а во-вторых, и частные лица, и общины сделали ему большие подарки добровольно, когда он к ним заявился. Он убил некоторых людей на том основании, что они восставали, а других под тем предлогом, что они сговаривались против него; но действительная причина была одной и той же для всех — обстоятельство, что они были богаты. Сам продавая их имущество, он получал намного большие суммы, чем могли бы быть в ином случае; поскольку каждый вынужден был покупать их по любой цене и намного дороже их ценности, по причинам, которые я упомянул.

В соответствии с этим он послал также за самыми прекрасными и самыми драгоценными семейными реликвиями монархии и распродал их с торгов, продавая с ними известность людей, некогда ими пользовавшихся. При этом он делал пояснения к каждой, вроде: «Это принадлежало моему отцу», «Это — моей матери», «Это — моему деду», «Это — моему прадеду», «Эта египетская вещь была Антония, победный трофей Августа». Одновременно он также объяснял необходимость их продажи, чтобы никто не мог упорствовать в притворстве, что беден; и таким образом он заставил купить славу каждого предмета вместе с самой вещью[217].

22. Несмотря на все это, он не достиг никакого избытка, но лишь поддержал свои обычные расходы, не только на другие цели, интересовавшие его — показ, например, некоторых игр в Лугдунуме[218] — но особенно на легионы. Ведь он собрал двести тысяч войска, или, как некоторые говорят, двести пятьдесят тысяч. Они провозглашали его победителем семь раз, пока он командовал ими, хотя не выиграл никаких сражений и не убил никаких врагов.

Юлия Друзилла, сестра Калигулы. Римский бюст I века н. э.

Юлия Друзилла ещё с подросткового возраста стала любовницей своего брата, а придя к власти, он открыто жил с Юлией как со своей женой. Помимо этого, ходили слухи, что Калигула состоял в любовной связи и с другими своими сёстрами — Агриппиной и Юлией Ливиллой. Калигула и Юлия Друзилла постоянно давали в императорском дворце пиры, часто заканчивающиеся оргиями, а когда Юлия неожиданно умерла, Калигула вёл себя как безутешный вдовец и долго не позволял захоронить её тело, которое всё время находилось рядом с ним. По приказу Калигулы сенат обожествил Юлию, провозгласив, что она являлась земным воплощением богини Венеры.

Правда, однажды он уловками захватил и связал нескольких противников, когда использовал большую часть своих сил, чтобы свалить некоторых из них поодиночке, но одновременно других он истреблял толпами. Так, один раз, увидев множество узников или каких-то других людей, он отдал приказ известной поговоркой, что они должны быть убиты все «от лысого до лысого».

В другое время он играл в кости, и, обнаружив, что у него совсем нет денег, обратился к спискам переписи галлов и приказал, чтобы самые богатые из них были казнены; затем, вернувшись к своим товарищам-игрокам, он сказал: «Вот, пока вы играете за несколько денариев, я взял хороших полтораста миллионов»[219]. Так эти люди погибли безо всякого рассмотрения. В самом деле, один из них, Юлий Сакердот, который был довольно богат, но все же не столь чрезвычайно богат, чтобы его обвинили из-за этого, был умерщвлен просто из-за сходства имен. Это показывает, как небрежно все было сделано.

Что касается других погибших, мне нет никакой надобности называть большинство из них, но я упомяну тех, чья история требует некоторого рассказа. Во-первых, тогда он казнил Лентула Гетулика, имевшего превосходную славу во всех отношениях и являвшегося в течение десяти лет наместником Германии, по причине, что он заслужил любовь солдат[220]. Другой его жертвой стал Лепид, тот самый его любовник и любимец, муж Друзиллы, человек, одновременно с Гаем поддерживавший непристойные отношения с другими сестрами императора, Агриппиной и Юлией, человек, которому он разрешил занять должность пятью годами ранее, чем позволял закон, и о ком он долгое время говорил, что он будет его преемником на троне. Чтобы отпраздновать смерть этого человека, он раздал деньги воинам, как если бы победил каких-то врагов, и послал три кинжала Марсу Мстителю в Рим[221].

Он выслал своих сестер на Понтийские острова[222] из-за их отношений с Лепидом, прежде обвинив их в письме к сенату во многих нечестивых и безнравственных поступках. Агриппине дали останки Лепида в урне и предписали отнести их в Рим, держа ее на груди в течение всей поездки. Кроме того, так как многочисленные почести были утверждены ранее его сестрам явно по его почину, он запретил присуждать какие-либо отличия любому из своих родственников.

23. Одновременно он послал сообщение о происшедшем сенату, как если бы избежал некоего большого заговора; ибо он всегда изображал, что находится в опасности и влачит жалкое существование. Сенаторы, получив сведения об этом, утвердили ему среди прочего овацию, и отправили посланников, чтобы объявить о своем решении, выбирая некоторых из них жребием, но прямо назначив Клавдия.

Это тоже вызвало недовольство Гая, до такой степени, что он вновь запретил дарование чего-либо, влекущего похвалу или честь, его родственникам; и, кроме того, он решил, что его не почтили так, как он заслужил.

Впрочем, он всегда ни во что не ставил все почести, которые ему предоставляли. Его раздражало, когда утверждали малые отличия, так как это подразумевало небольшие свершения, но великие отличия также досадовали его, ибо, казалось, таким образом у него отнималась возможность больших почестей. Ведь он и на мгновение не желал, чтобы казалось, будто что-нибудь, что оказывало ему честь, находилось во власти сенаторов, так как это подразумевало бы, что они выше него и могут проявлять к нему благосклонность, как будто он был их подчиненным. По этой причине он часто придирался к различным почестям, присуждавшимся ему, на том основании, что они не увеличивали его величие, а скорее умаляли его власть.

И все же, хотя он так считал, он имел обычай сердиться, если когда-либо казалось, что ему постановили меньше, нежели он заслужил. Столь капризен он был; и никто не мог легко ему угодить. Естественно, по этим причинам он не принял всех вышеупомянутых посланников, заявляя, что подозревает в них соглядатаев, но выбрал немногих, и отослал остальных назад прежде, чем они достигли Галлии. И даже к тем, кого он принял, он не соизволил проявить хоть какое-то уважение; на самом деле, он убил бы и Клавдия[223], если бы не испытывал к нему пренебрежение, так как последний, частично по своей природе, и частично преднамеренно, создавал впечатление великого тупицы.

Но, когда было послано другое посольство, больше прежнего (ведь он жаловался, между прочим, на малочисленность первого), и принесло известия, что многие знаки отличия были ему утверждены, он принял их с удовольствием, и даже намеревался выйти им навстречу, и именно за это деяние получил из их рук новые почести; но это случилось позже.

Гай тогда развелся с Паулиной, под предлогом, что она была бесплодна, но в действительности потому, что он ею пресытился, и женился на Милонии Кесонии[224]. Эта женщина и прежде была его любовницей, но теперь, так как она была беременна, он пожелал сделать ее своей женой, так, чтобы она родила его одномесячного ребенка. Римляне были встревожены этим поступком, и встревожены также потому, что против них были начаты многие судебные процессы вследствие приязни, которую они проявляли к его сестрам и к казненным людям; даже некоторые эдилы и преторы были вынуждены оставить свои должности и предстать перед судом. Тем временем они пострадали также от зноя, который стал настолько сильным, что над Форумом был натянут навес. Среди людей, сосланных в то время, Софоний Тигеллин[225] был выслан по обвинению, что имел непристойные отношения с Агриппиной.

24. Все это, однако, не так беспокоило народ, как ожидание, что жестокость и распущенность Гая приобретут еще большие размеры. И они были особенно обеспокоены, узнав, что царь Агриппа и царь Антиох находились при нем, как два наставника в тирании[226]. Вследствие этого, в то время, как он был консулом в третий раз, ни один из трибунов или преторов не рискнул созвать сенат (он не имел никакого коллеги, хотя это не было, как некоторые думают, намеренно, а скорее следствием того, что назначенный консул умер[227], и никто больше не мог быть назначен на его должность даже на такой короткий срок в отсутствие императора).

Конечно, преторы, которые по должности исполняют обязанности консулов при их отсутствии в городе, должны были уделять внимание всем необходимым делам; но, опасаясь, что могло бы показаться, будто они действуют за императора, они не исполнили ни одной из этих обязанностей.

Сенаторы, впрочем, в полном составе явились на Капитолий, принесли положенные жертвы и поприветствовали кресло Гая, стоявшее в храме; кроме того, в соответствии с обычаем, принятым во времена Августа, они оставили там деньги, действуя, как если бы они вручили их самому императору[228]. Тот же путь избрали и в следующем году; но во время описываемых здесь событий они собрались после этих обрядов в здании сената, хотя никто не созывал их, и все же не занимались никакими делами, но попросту потратили впустую целый день на восхваления Гая и моления за него. А так как они не имели никакой любви к нему, и ни малейшего желания, чтобы он жил долго, они дошли до крайних пределов притворства в проявлениях этих чувств, как будто надеясь таким образом скрыть то, что на самом деле чувствовали.

На третий день, бывший днем, посвященным молитвам, они собрались в ответ на объявление о заседании, сделанное всеми преторами в совместном уведомлении; однако, они не занимались никакими делами и в этом случае, и позже, вплоть до двенадцатого дня, когда пришло известие, что Гай оставил свою должность. Тогда люди, избранные на вторую половину года, вступили в должности и принялись за исполнение своих обязанностей. Среди прочих решений, которые они утвердили, было то, что дни рождения Тиберия и Друзиллы должны отмечаться таким же образом, как у Августа. Народ тоже выступил на сцену, устроил празднество, дал зрелища и воздвиг и посвятил изображения Гая и Друзиллы. Все это было сделано, конечно, в связи с посланием от Гая; поскольку всякий раз, когда он желал какого-нибудь дела, он сообщал малую часть этого в письменной форме всем сенаторам, но большинство из этого консулам, а затем иногда приказывал, чтобы это зачитывали в сенате.

В то время как сенаторы издавали эти постановления, Гай послал за Птолемеем, сыном Юбы, и, дознавшись, что он богат, казнил его[229].

25. В то же время Гай сделал вид, будто собирается воевать в Британии[230], но достигнув океана, построил всех солдат на берегу, поднялся на трирему, и затем, отойдя немного от берега, снова приплыл назад. Затем он занял свое место на возвышении и подал воинам сигнал, будто к сражению, приказывая трубачам поторопить их; тогда он вдруг скомандовал, чтобы они собирали раковины. Овладев этими трофеями (ибо он, конечно, нуждался в добыче для своей триумфальной процессии), он стал очень радостным, словно поработил самый океан; и раздал своим солдатам много подарков. Раковины он забрал в Рим ради показа там добычи народу[231].

Сенат не знал, оставаться ли безразличным к этим деяниям, так как стаю известно, что он пребывал в возвышенном расположении духа, или же все снова и снова, насколько возможно, восхвалять его. Ведь, если кто-нибудь восхваляет необыкновенными почестями некоторое обычное дело или вовсе никакое, его можно заподозрить в издевательстве и осмеянии такого дела. Однако, когда Гай вошел в Город, то едва не истребил весь сенат за то, что ему не утвердили божеские почести[232]. Он, однако, собрал народ и разбросал ему большое количество серебра и золота с высокого места[233], и многие погибли, стараясь схватить его; ибо, как говорят некоторые, он смешал с монетами маленькие кусочки железа.

Из-за прелюбодеяний его часто величали «победителем», так же как «покорителем Германии и Британии»[234], как будто он овладел всей Германией и Британией.

Живя таким образом, он неминуемо должен был стать целью заговора. Он раскрыл заговор и схватил Аникия Кереала и его сына, Секста Папиния, которых подверг пытке. И поскольку первый не проронил ни слова, он убедил Папиния, обещая ему жизнь и безнаказанность, выдать некоторых других, действительно или ложно; а затем немедленно казнил и Кереала, и остальных у него на глазах.

Приказав, чтобы Бетиллиен Басс[235] был убит, он заставил Капитона, отца этого человека, присутствовать на казни своего сына, хотя Калитон не был виновен в каком-нибудь преступлении и не получал никакого вызова в суд. Когда отец спросил, позволит ли он ему хотя бы закрыть глаза, Гай приказал умертвить также и его. Тогда Капитон, найдя свою жизнь в опасности, оговорил себя как одного из заговорщиков и пообещал раскрыть имена всех остальных; и он назвал спутников Гая и тех, кто потакал его распущенности и жестокости. Действительно, он уничтожил бы многих, если бы не дошел до того, что обвинил префектов, Каллиста и Кесонию, и тем вызвал недоверие.

Он был, конечно, казнен, но именно этот случай проложил путь к гибели самого Гая. Ибо император тайно вызвал префектов и Каллиста, и сказал им: «Я — всего лишь один, а вас трое; и я беззащитен, тогда как вы вооружены. Если, поэтому, вы ненавидите меня и желаете убить меня, убейте меня»[236].

Вследствие этого дела он решил, что они его ненавидели и были возмущены его поведением, и таким образом он заподозрил их и носил меч на боку, когда был в городе; и, предупреждая любое согласие в действиях с их стороны, он попытался стравить их друг с другом, изображая, что делает доверенным лицом каждого отдельно, и говоря с ним о других, пока они не поняли его цели и не отдали заговорщикам.

Он также приказал, чтобы сенат собрался, и сделал вид, что дарует прощение его членам, сказав, что остались только очень немногие, против кого он все еще сохраняет свой гнев. Это утверждение удвоило беспокойство каждого из них, поскольку всякий подумал о себе.

26. Тогда был некий Протоген, помогавший императору во всех его самых жестоких делах, и он всегда носил с собой две книги, одну из которых называл своим мечом, а другую своим кинжалом[237]. Этот Протоген пришел однажды в сенат, как будто по другому делу, а когда все его члены, как для них было естественно, приветствовали его и высказывали добрые пожелания, он бросил зловещий взгляд на Скрибония Прокула и сказал: «Ты тоже приветствуешь меня, когда гак ненавидишь императора?» Услышав это, все присутствовавшие окружили своего товарища-сенатора и разорвали его на части[238].

Когда Гай выказал удовольствие этим и объявил, что примирился с ними, они утвердили различные празднества, а также установили декретом, что император должен сидеть на возвышении даже в самом здании сената, чтобы воспрепятствовать любому приближаться к нему, и даже там должен иметь вооруженную охрану; они кроме того постановили, что и его статуи должны охраняться. В связи с этими постановлениями Гай оставил свой гнев на них, и с юношеской порывистостью совершил несколько превосходных поступков.

Например, он отпустил Помпония, как говорили, составившего заговор против него, так как тот был предан другом; а когда наложница одного человека, подвергнутая пыткам, не произнесла ни слова, не только не причинил ей вреда, но даже наградил денежным подарком[239].

Гая хвалили за это, частично из опасения, а частично искренне, и когда некоторые назвали его полубогом, и другие — богом, он справедливо потерял голову. Действительно, еще перед этим он требовал, чтобы его считали более, чем человеком, и имел привычку утверждать, что имел сношение с Луной[240], Виктория увенчала его, и притязал на то, чтобы быть Юпитером, и сделал это предлогом для совращения многих женщин, особенно своей сестры; кроме того, одно время он изображал из себя Нептуна, потому что соединил столь большое пространство моря; он играл также роли Геркулеса, Вакха, Аполлона и всех других божеств, не только мужских, но и женских, часто принимая образ Юноны, Дианы или Венеры.

В самом деле, чтобы соответствовать смене имени, он часто принимал и все остальные признаки, свойственные разным богам, так, чтобы могло бы казаться, что он действительно напоминал их. Тогда он бывал замечен как женщина, держащая чашу с вином и тирс, и снова являлся как мужчина, снабженный дубиной и львиной шкурой, а подчас шлемом и щитом. Его видели временами с гладким подбородком, а потом с окладистой бородой. Иногда он имел трезубец, и еще размахивал перуном. Потом он воплощал деву, снаряженную для охоты или для войны, и немного позже играл замужнюю женщину.

Таким образом, меняя характер своего одеяния, и при помощи разных принадлежностей и париков он достигал точности в столь разных ролях; и он стремился казаться чем-нибудь, а не человеком и императором. Как-то один галл, увидев его произносящим под маской Юпитера оракулы с возвышения, расхохотался, после чего Гай вызвал его и спросил: «Чем я тебе показался?» И тот ответил (я привожу его точные слова): «Чушью несусветной»[241].

Все же этому человеку не причинили вреда, поскольку он был только сапожником. Таким образом, очевидно, люди такого сорта как Гай могут легче переносить откровенность простонародья, чем тех, кто занимает высокое положение. Одеяние, которое я сейчас описал, он надевал всякий раз, когда изображал из себя божество; и тогда совершались полагающиеся обряды, моления и жертвы. В другое время он обычно появлялся на людях в шелке или в триумфальном одеянии[242].

27. Он имел обыкновение целовать очень немногих: даже большинству сенаторов он просто протягивал свою руку или ногу для оказания почестей. Поэтому люди, которых он целовал, благодарили его за это даже в сенате, и это несмотря на то, что актеров он целовал каждый день на виду у всех. И все же эти почести, оказывавшиеся ему как богу, исходили не только от толпы, приученной всегда льстить кому-то, но также от тех, кто имел заслуженную добрую славу.

Примечателен случай Лукия Вителлия[243]. Этот человек был отнюдь не низкого происхождения и не испытывал недостатка образования, но, напротив, приобрел себе имя наместничеством в Сирии. Ибо, в дополнение к другим своим блестящим достижениям за время нахождения в должности, он предупредил Артабана, замыслившего нападение также на эту провинцию, поскольку он не понес никакого наказания за свое вторжение в Армению[244]. Он устрашил парфянина, внезапно напав на него, когда тот был уже возле Евфрата, а затем заставил прибыть на переговоры, принудил принести жертвы изображениям Августа и Гая, и заключил мир с ним, выгодный для римлян, даже получив в заложники его сыновей[245].

Этот Вителлий теперь был вызван Гаем на казнь. Жалобы против него были теми же самыми, какие парфяне имели против своего царя, когда они изгнали его[246]; ибо зависть сделала его мишенью ненависти, а страх — целью интриг. Гай ведь ненавидел всех, кто был сильнее него, и с подозрением относился ко всем, кто был успешен, будучи уверенным, что они ополчатся против него.

Все же Вителлий сумел спасти свою жизнь. Он оделся в платье низшего сословия, затем пал к ногам императора со слезами и жалобами, все время называя его именами многих божеств и воздавая ему божеские почести; и, наконец, поклялся, что если бы ему позволили жить, он принес бы ему жертву.

Таким поведением он настолько успокоил и смягчил Гая, что не только сумел выжить, но даже стал считаться одним из ближайших друзей Гая. Однажды, когда Гай утверждал, что наслаждался в обществе Луны, и спросил Вителлия, видел ли тот с ним богиню, последний, дрожа будто от страха, потупив взор, ответил полушепотом: «Только вы, боги, господин, можете созерцать друг друга». Таким образом Вителлий, начав так, пришел позже к тому, чтобы превзойти все прочих в лести[247].

28. Гай приказал, чтобы отдельный священный участок для служения ему был отведен в Милсте в провинции Азия[248]. Причина, которую он выставил, чтобы выбрать этот город, была та, что Диана получила право на Эфес, Август — на Пергам и на Смирну — Тиберий; но правда состояла в том, что он желал приспособить для собственных нужд огромный и чрезвычайно красивый храм, который милетяне построили для Аполлона. Вслед за этим он пошел дальше, и на деле сам строил в Риме два собственных храма, тот, который ему предоставили голосованием сената и другой, за собственные средства, на Палатине.

Кажется, он построил некое помещение на Капитолийском холме, чтобы, как он говорил, мог бы пожить с Юпитером; но, полагая ниже собственного достоинства занять второе место в этом союзе домохозяйств, и, обвинив бога, что тог занял Капитолийский холм раньше него, он поспешил возвести другой храм на Палатине, и пожелал себе для него статую Зевса Олимпийца, которая после обновления должна была стать похожей на него. Но оказалось, что это невозможно, ибо корабль, построенный, чтобы перевезти ее, был разрушен ударом молнии, и громкий смех слышали всякий раз, когда кто-нибудь приближался, чтобы коснуться подножия[249]; соответственно, произнеся угрозы статуе, он поставил еще одну свою. Он уменьшил вдвое храм Кастора и Поллукса на римском Форуме и сделал через него вход во дворец, проходя как раз между этими двумя статуями, чтобы, как он имел привычку говорить, мог бы иметь Диоскуров привратниками[250].

Изображая из себя Юпитера Латиария, он привлек к служению себе в качестве жрецов свою жену Кесонию, Клавдия, и других людей, которые были богаты, получая по десять миллионов сестерциев от каждого из них за такую честь. Он тоже посвящал себя служению самому себе и назначил своего коня жрецом-коллегой; и ему ежедневно жертвовались лакомые и дорогие птицы[251]. Он имел приспособление, которое звонило в ответ, если раздавался гром, и испускало ответные вспышки, когда блистала молния. Точно также, всякий раз, когда ударяла гроза, он в свою очередь бросает копье в скалу, повторяя каждый раз слова Гомера: «Ты подымай, или я подыму…!»[252]

Когда Кесония родила дочь всего через месяц после их свадьбы, он притворился, что это произошло сверхъестественным путем, и важничал оттого, что через столь немного дней после того, как стал мужем, оказался отцом. Он назвал девочку Друзиллой, и, принесши ее на Капитолий, поместил на колени Юпитера, намекая, таким образом, что она была его ребенком, и назначил Минерву кормить ее грудью.

Теперь этот бог, этот Юпитер (ибо его называли этими именами так часто, что они даже проложили себе путь в документы) в то же самое время, когда занимался всем этим, также стяжал деньги многими позорными и отвратительными способами. Можно было бы, конечно, хранить безмолвие по поводу товаров и таверн, проституток и судов, ремесленников и оброчных рабов, и других таких же источников, с которых черпал всякую мыслимую дань[253]; но как можно смолчать об особо отведенных комнатах в самом дворце, и о женах виднейших мужей, так же как о детях знатнейших семей, которых он удерживал в тех комнатах и отдавал на поругание, используя их как средство отбирания денег у первого встречного?

Некоторые из внесших таким образом свой вклад в удовлетворение его нужд сделали это охотно, но другие вопреки всякому желанию, и лишь для того, чтобы не подумали, что они возмущены[254]. Многие, однако, вовсе не испытывали недовольства из-за таких вещей, но даже радовались вместе с ним его распущенности и тому, как он имел обыкновение бросаться всякий раз на добытое из этих источников золото и серебро и осыпать себя им[255].

Но, когда, приняв суровые законы о налогах, он написал их очень маленькими буквами на доске, которую повесил тогда в высоком месте, так, что их почти невозможно было прочитать[256], и многие по незнанию того, что было предписано или запрещено, оказались подвергнуты штрафам, они все вместе немедля помчались в волнении в Цирк и подняли жуткий крик.

Тогда, когда народ собрался в Цирке и возражал против его действий, он приказал солдатам убить их; и после того все успокоилось[257].

29. Поскольку он продолжал безумствовать всеми способами, против него был составлен заговор Кассием Хереей и Корнелием Сабином, хоть они были центурионами преторианской стражи. Разумеется, были и очень многие другие, состоявшие в заговоре или посвященные в то, что делалось, среди них Каллист и префект[258].

Ведь почти все его придворные выигрывали, и в личном отношении, и в видах общего блага. А те, кто не участвовал в заговоре, не выдавали его, когда и знали об этом, и были рады видеть устроенный против него заговор.

Но людьми, которые действительно убили Гая, были те, кого я назвал. Херея был, во-первых, человеком старой закалки, и у него была своя особая причина для негодования. Ведь Гай имел привычку называть его распутной девкой, хотя он был суровейшим из мужей, и всякий раз, когда была очередь Хереи командовать стражей, давал ему пароль вроде «Любовь» или «Венера»[259].

Незадолго до произошедшего к Гаю прибыл оракул, предупреждая, чтобы он остерегался Кассия, и это вызвало подозрение в отношении Гая Кассия, тогдашнего наместника Азии, так как он был потомком Гая Кассия, некогда убившего Цезаря, его приказали вернуть под стражей; но человек, на которого Небеса действительно указывали Гаю, был этот Кассий Хереа. Подобным же образом один египтянин, Аполлоний, предсказал у себя на родине настоящую судьбу Гая; за этого его отослали в Рим и привели к императору в тот самый день, в который последнему было предназначено умереть, но его казнь была отложена на чуть более поздний срок, и таким образом его жизнь оказалась спасена.

Дело было сделано следующим образом. Гай справлял праздник во дворце и давал зрелища[260]. Во время него он ел и пил сам, и пировала остальная часть компании. Даже Помпоний Секунд, тогдашний консул[261], поглощал свою порцию еды, хотя сидел у ног императора и одновременно непрерывно склонялся, чтобы осыпать их поцелуями.

Херее и Сабину причиняли боль эти позорные дела, однако они сдерживались в течение пяти дней. Но когда сам Гай захотел станцевать и сыграть в трагедии, и с этой целью объявил еще три дня развлечений, последователи Хереи не смогли этого больше снести[262], но, едва дождавшись, пока он не выйдет из театра, чтобы взглянуть на мальчиков знатного происхождения, которых он вызвал из Греции и Ионии, якобы для исполнения гимна, сложенного в его честь, они перехватили его в узком проходе и убили.

Когда он упал, ни один из присутствовавших людей не оказал ему помощи, но все принялись с жестокостью наносить удары, даже тогда, когда он уже был мертв; а некоторые даже рвали зубами его плоть. Его жена и дочь вскоре тоже были убиты[263].

30. Так Гай, совершая в течение трех лет. девяти месяцев и двадцати восьми дней все то, о чем рассказано, подтвердил практическим опытом, что не был богом.

Теперь его оплевывали те, кто был приучен оказывать ему почет даже в его отсутствие; и он сделался жертвенным животным в руках тех, кто привык говорить и писать о нем как о «Юпитере» и «боге». Его статуи и его изображения сбросили с оснований, поскольку народ особенно припомнил бедствия, которые перенес.

Все солдаты германского отряда обратились к беспорядкам и стычкам, так что в итоге произошло некоторое кровопролитие[264].

Свидетели повторяли слова, однажды сказанные им народу: «Вот если бы у вас была только одна шея», — а оказалось, что как раз у него была только одна шея, тогда как они имели множество рук. И когда преторианская стража в беспокойстве стала бегать повсюду и спрашивать, кто убил Гая, Валерий Азиатик, бывший консул, замечательным образом утихомирил их; он поднялся на возвышение в заметном месте и крикнул: «Это я убил его!» Они так испугались, что прекратили свои крики[265].

Все, кто как-либо признавали власть сената, оказались верны своей присяге и сохраняли спокойствие. В то время, как только что описанные сцены происходили вокруг Гая, консулы Сентий и Секунд немедленно перенесли деньги из казначейства на Капитолий. Они разместили там большинство сенаторов и большое число солдат для его охраны, чтобы воспрепятствовать любому разграблению со стороны плебса.

1. После убийства Гая Калигулы консулы послали стражу во все части города и созвали сенат на Капитолии, где были высказаны многие и разнообразные мнения; поскольку некоторые одобряли народовластие, некоторые единодержавие, и некоторые были за то, чтобы избрать одного человека, а некоторые — другого. Вследствие этого они провели там остальную часть дня и всю ночь, ничего не достигнув[266].

Тем временем кое-какие солдаты, вошедшие во дворец для грабежа, нашли Клавдия, спрятавшегося в каком-то темном углу. Он был с Гаем, когда тот вышел из театра, и теперь, испугавшись шума, припал к земле подальше от прохода. Сначала солдаты приняли его за кого-то другого или, возможно, решили, что у него есть что-нибудь стоящее, чтобы забрать, и потянули его наружу; а потом, узнав, приветствовали его императором и повели в лагерь. Впоследствии они вместе со своими товарищами вручили ему высшую власть, так как он был из императорской семьи и считался подходящим[267].

Напрасно он упирался и отказывался; ведь, чем больше он старался уклониться от такой чести и сопротивлялся, тем настоятельнее побуждал солдат, в свою очередь, настаивать на непринятии императора, назначенного другими, и на том, чтобы именно они дали его всему миру. Наконец, он уступил, хотя с очевидным нежеланием.

Консулы какое-то время посылали трибунов и других, запрещавших ему делать что-нибудь подобное, но подчиниться власти народа, сената и законов; когда, однако, солдаты, бывшие с ними, покинули их, тогда, наконец, также и они предоставили и утвердили ему все имевшиеся полномочия, относящиеся к верховной власти[268].

2. Так случилось, что Тиберий Клавдий Нерон Германик, сын Друза, сына Ливии, получил императорское достоинство, не будучи перед тем испытан никакой властью, за исключением того, что побывал консулом. Ему было пятьдесят лет[269].

По умственным способностям он отнюдь не был худшим[270], так как его природные задатки находились в постоянном упражнении (он написал некоторые исторические сочинения[271]), но он был слаб телом, так что его голова и руки слегка тряслись. Из-за этого его голос также был дрожащим, и он не зачитывал сам обо всех мерах, какие учреждал, перед сенатом, но обычно передавал их для зачитывания квестору, хотя вообще-то по большому и малому поводу присутствовал[272]. Что бы он ни читал сам, он обычно произносил это сидя. Более того, он был первым из римлян в пользовании крытым креслом, и это благодаря его примеру сегодня не только императоров, но и нас, бывших консулов, носят в креслах; конечно, даже перед ним Августа, Тиберия и некоторых других носили в носилках, таких, какие все еще предназначены для женщин вплоть до сегодняшнего дня.

Но не так эти немощи, однако, вызвали порчу Клавдия, сколько вольноотпущенники и женщины, с которыми он был близок, ибо он, заметнее, нежели любой, из равных ему, управлялся рабами и женщинами. С детства он рос постоянной жертвой болезней и большого страха[273], и по этой причине притворялся более глупым, чем был на самом деле (обстоятельство, которое он сам признал в сенате[274]); и он прожил долгое время со своей бабушкой Ливией и другой долгий срок со своей матерью Антонией и вольноотпущенниками, и кроме того он имел многочисленные любовные отношения с ними[275]. Поэтому он не приобрел никаких качеств, приличествующих свободному мужчине, но, хоть и был правителем всех римлян и подчиненных им, сам сделался рабом.

Они, кажется, извлекали выгоды из него особенно тогда, когда он был склонен пьянствовать или развратничать, так как он предавался обоим этим порокам ненасытно, и когда он занимался ими, было чрезвычайно легко господствовать над ним. Кроме того, он был поражен трусостью, которая зачастую настолько овладевала им, что он не мог рассуждать о чем-либо здраво. Они ухватились также и за эту его слабость, чтобы достигать своих целей, ибо, запугивая его, они могли целиком использовать его в собственных интересах, и в то же время возбуждать в остальных великий страх. Пример показывает, что однажды, когда многие лица были приглашены на ужин в один и тот же день Клавдием и этими его домочадцами, гости пренебрегли Клавдием с той или иной отговоркой, и столпились вокруг тех.

3. Хотя, вообще говоря, он был таким, как я описал, пока он не совершил некоторых поступков в таком духе, он всякий раз был свободен от вышесказанных слабостей и владел собой. Я рассмотрю сейчас эти деяния в подробностях.

Он быстро принял все почести, проголосованные ему, за исключением звания Отца, и его он впоследствии принял; однако, он не вступил в сенат немедленно, но подождал до тридцатого дня. Ибо, видя, как погиб Гай, и, усвоив, что некоторые другие были бы предпочтены большинством на престоле как лучшие, чем он, люди, он был склонен к неуверенности. Вследствие этого он соблюдал большие предосторожности во всем, он приказал, чтобы всех, кто приходил к нему, мужчин и женщин одинаково, обыскивали, из страха, что у них мог бы быть кинжал, и на пирах у него непременно присутствовали некоторые воины[276]. Последний обычай, установленный таким образом, соблюдается до сегодняшнего дня, но одинаковый обыск всех прекратился при Веспасиане.

Он приговорил Херею и некоторых других к смерти, несмотря на радость по поводу гибели Гая. Ибо он смотрел далеко вперед относительно обеспечения собственной безопасности, и потому, вместо того, чтобы испытывать благодарность к человеку, вследствие поступка которого он достиг престола, он был разгневан на него за то, что тот посмел убить императора. Он действовал в этом случае не как мститель за Гая, но будто бы схватил Херею за заговор против себя. Вскоре после смерти Хереи покончил с собой Сабин, не желая жить после того, как его товарищ был казнен[277].

Что касается других, однако, кто открыто проявил свое стремление к народоправству или рассматривался в качестве такого, кто мог быть избранным на престол, Клавдий, далекий от того, чтобы затаить на них злобу, в действительности предоставил им почести и должности. В самых ясных, изо всех когда-либо живших правителей, выражениях, он пообещал им неприкосновенность, подражая в этом примеру афинян, как он сказал, и это было не просто обещано, но он позволил себе это в действительности. Он отменил обвинения в оскорблении величия не только в случае писаных сочинений, но и явных действий, и никого не покарал на этом основании за обиды, причиненные как до этого времени, так и позже.

Что касается тех, кто сделал ему зло или оскорбил его, когда он был частным лицом, — а там были многие, кто поступал так по отношению к нему, как потому, что он не пользовался уважением, так и в особенности с целью угодить то ли Тиберию, то ли Гаю, — он не преследовал их ни по каким вымышленным обвинениям, но если их находили виновными в каком-нибудь другом преступлении, он мстил им одновременно за их прошлые злоупотребления.

4. Налоги, введенные в царствование Гая, и все прочие меры, которые послужили причиной порицания деяний этого правителя, были Клавдием отменены, не все сразу же, конечно, но когда в каждом случае предоставлялась возможность. Он также вернул тех, кого Гай несправедливо изгнал, включая сестер последнего Агриппину и Юлию, и вернул им их имущество.

Из заключенных в тюрьмы — а очень большое число содержалось там — он освободил тех, кто был брошен туда за оскорбление величия и по подобным обвинениям, но наказал действительно виновных в настоящих преступлениях. Ибо он очень тщательно расследовал все случаи, чтобы те, кто совершил преступлении, не был бы освобожден вместе с теми, кто был обвинен ложно, ни чтобы последние, с другой стороны, не погибли вместе с первыми.

Почти каждый день, то ли вместе со всем сенатом, то ли в одиночку, он заседал в трибунале, рассматривая дела, обычно на Форуме, но иногда в другом месте, ибо он возобновил образ действий, когда он имел советников, заседающих вместе с ним, порядок, оставленный со времени, когда Тиберий удалился на свой остров[278]. Он также часто объединял консулов и преторов, особенно тех, кто надзирал за деньгами, в их расследованиях, и очень редко, впрочем, были дела, которые он передавал другим судам.

Он уничтожил яды, которые в изобилии были найдены в жилище Гая, и книги Протогена (осужденного на смерть) вместе с бумагами, которые Гай использовал в качестве предлога, он сжег, но сначала показал сенаторам, а затем дал их тем самым людям, кого они больше всего касались, как тем, кто их написал, так и тем, против кого они были написаны, чтобы они их прочитали, после чего он сжег их все.

И все же, когда сенат пожелал лишить Гая почестей, он лично предотвратил принятие такой меры, но по собственному почину сделал так, что все изображения его предшественника за ночь исчезли. С тех пор имя Гая не появляется в перечне императоров, которых мы упоминаем в наших клятвах и молитвах, ничуть не более того, чем тот сделал с Тиберием, и все же ни один из них не был унижен официальным постановлением.

5. Клавдий, соответственно, отменил и исправил несправедливые деяния, совершенные Гаем и другими по его наущению. Своему отцу Друзу и своей матери Антонии он посвятил игры в Цирке в дни их рождения, отложив на другие дни праздники, обычно справлявшиеся в то же самое время, с тем, чтобы не отмечались оба одновременно. Свою бабушку Ливию он не только почтил конными состязаниями, но также обожествил, и он воздвиг ее статую в храме Августа, возложив на Девственных Весталок обязанность приносить ей особые жертвы, и он приказал, чтобы женщины использовали ее имя при даче клятв[279].

Но, хотя он проявил такое почтение к своим предкам, он не пожелал ничего принять для себя, кроме званий, полагающихся его должности. Это правда, что в первый день августа, когда был день его рождения, проводились конные состязания, но они давались не по этому поводу, но скорее потому, что в этот день был посвящен храм Марса, и это событие отмечали в дальнейшем ежегодными состязаниями. Помимо умеренности в этом отношении он затем запретил кому бы то ни было совершать ему священнодействия и приносить ему какие-либо жертвы[280]; он останавливал слишком долгие рукоплескания себе, и он согласился первоначально только на одно свое изображение, на серебре[281], и на две статуи, из бронзы и мрамора, постановленные ему.

Все эти траты, заявил он, бесполезны и в дальнейшем принесли бы большой убыток и затруднения городу. В самом деле, все храмы и все прочие общественные сооружения уже были забиты статуями и приношениями по обету, так что он говорил, что должен был бы даже поразмыслить, что делать с ними. Он приказал преторам не устраивать обычных гладиаторских боев, и он также повелел, чтобы, если кто-то другой давал бы их в каком бы то ни было месте, но крайней мере, не записывал бы, что они были даны под покровительством императора.

Он так привык решать все эти вопросы по своему усмотрению, а не по образцу предшественников, что и другие дела устраивал таким образом. Например, когда в том же году он отдал одну из дочерей Лукию Юнию Силану[282], а другую выдал замуж за Гнея Помпея Магна[283], он не сделал ничего сверх обыкновенного при праздновании таких событий, наоборот, сам он правил в эти дни суд, и сенат собирался как обычно. Он приказал своим зятьям на время занять должности среди вигинтивиров[284], а позже действовать как городские и праздничные префекты, и только гораздо позже он дат им позволение занять другие должности пятью годами ранее, чем обычно.

Гай отобрал у этого Помпея его прозвание «Магн» и был недалек от того, чтобы убить его за то, что он так звался, но все же из пренебрежения к тому, так как он был всего лишь мальчишкой, не зашел гак далеко, но, по крайней мере, упразднил его когномен, говоря, что небезопасно для него, чтобы кто-нибудь еще должен был бы называться «Великим». Клавдий не только вернул ему его прежнее прозвание, но также отдал ему в жены дочь.

6. Во всем этом тогда его образ действий был похвальным. Сверх того, если в сенате консулы немедля спускались со своего возвышения, чтобы говорить с ним, то и он в свою очередь вставал и выходил навстречу им. И, между прочим, в Неаполе он жил совершенно во всем как обычный гражданин[285], ибо как он, так и его домочадцы восприняли греческий образ жизни во всех отношениях, нося плащ и высокие башмаки, например, на музыкальных представлениях, и пурпурную мантию с золотой короной на гимнастических состязаниях.

Более того, замечательным было его отношение к деньгам. Ибо он запретил всякому приносить ему дары, как было обычно при Августе и Гае, и приказал, чтобы никто, имевший какого-либо родственника, не называл бы его своим наследником; больше того, он вернул средства, ранее конфискованные при Тиберии и Гае, то ли самим жертвам, если они еще оставались в живых, или, в другом случае, их детям.

Имелся порядок, что если хоть какая-нибудь мелочь, связанная с празднествами, происходила вопреки предшествующему примеру, они могли быть проведены снова, как я уже сказал. Но так как такие повторы были частыми, происходя в третий, четвертый, пятый, а иногда и в десятый раз, отчасти, несомненно, как следствие случайностей, но вообще по обдуманному умыслу части тех, кто имел выгоды от таких повторений, Клавдий издал закон, чтобы конные состязания в случае повторного представления могли бы продолжаться только один день, а в действительности он обычно не позволял повторений вовсе. Мошенники были уже не так склонны устраивать беспорядки теперь, когда они очень мало выигрывали, делая это.

Что касается евреев, число которых опять выросло настолько, что по причине их многочисленности было бы тяжело, не вызывая волнений, оградить от них город, он не стал изгонять их, но приказал им, если они продолжают придерживаться своего старинного образа жизни, не устраивать собраний[286]. Он также распустил коллегии, которые были заново учреждены Гаем. Сверх того, видя, что нет смысла запрещать плебсу делать некоторые вещи, если его повседневная жизнь не будет изменена, он закрыл таверны, где они имели обыкновение собираться и пить, и приказал, чтобы не продавали вареную еду или горячую воду, и он наказал некоторых, ослушавшихся в этом деле.

Он вернул разным городам статуи, которые Гай приказал ранее отослать в Рим, и он также восстановил Кастору и Поллуксу их храм, и еще раз поместил имя Помпея на его театре. На сцене последнего он написал также имя Тиберия, потому что этот император отстроил сооружение после того, как оно сгорело. Свое собственное имя он также написал на сцене (не потому, что построил, но потому, что посвятил ее), но не на других строениях. Кроме того, он не надевал императорского облачения в течение всего празднества, хотя позволение делать так было ему проголосовано, но появлялся в нем только когда совершал жертвоприношения, остальное празднество он наблюдал, одетый в окаймленную пурпуром тогу.

7. Он принудил выйти на сцену всех всадников и прочих, вместе с женщинами подобного достоинства, которые имели обычай делать это в царствование Гая, но он сделал это не потому, что испытывал удовольствие от их игры, но чтобы выставить напоказ и осудить их поведение в прошлом, очевидно, по крайней мере, что ни один из них не появился больше на сцене в течение царствования Клавдия.

Пиррический танец, которые исполняли мальчики, присланные для Гая, был один раз исполнен ими, после чего они были награждены за это гражданством и затем отправлены по домам, но другие, отобранные среди его свиты, и позже давали представления. Достаточно о том, что имело место в театре. В Цирке тогда были состязания на верблюдах, и двенадцать конных, и триста медведей и столько же ливийских зверей были убиты. Перед этим каждое из трех сословий, сенаторское, всадническое и плебейское, сидело отдельно, когда наблюдало за играми; такой порядок существовал долгое время, и все же им не были отведены определенные места. Но Клавдий тогда установил отдельно для сенаторов тот промежуток, который до сих пор принадлежит им, и, кроме того, позволил любым членам [сената], которые того пожелали бы, сидеть где угодно и даже появляться в одежде граждан. После этого он дал пир сенаторам и их женам, всадникам, а также трибам.

8. После этого он вернул Коммагену Антиоху, так как Гай, хотя ранее сам дал ему эту область, снова отобрал ее; и Митридат Иберийский, которого Гай вызвал и заключил в тюрьму, был опять отправлен домой, чтобы вновь получить свой трон[287]. Другому Митридату, прямому потомку Митридата Великого, он даровал Боспор, дав Полемону вместо этого некоторые земли в Киликии[288]. Он расширил в Палестине владения Агриппы, который, будучи в Риме, помог ему стать императором, и пожаловал ему консульское достоинство, а его брату Героду он дал достоинство претора и княжество[289]. И он позволил им войти в сенат и высказать свою благодарность по-гречески.

Деяния, которые я назвал сейчас, были поступками самого Клавдия, и их одобряли все; но некоторые другие дела, совершенно другого рода, были совершены в то время его вольноотпущенниками и его женой Валерией Мессалиной[290]. Последняя разгневалась на свою племянницу Юлию, потому что та никогда не проявляла к ней почтения и не льстила ей, и она также ревновала к ней, потому что девушка была исключительно красивой и часто оставалась наедине с Клавдием. Соответственно, она добивалась ее изгнания, измышляя разные обвинения, включая прелюбодеяние (за что Анней Сенека также подвергся изгнанию), и непродолжительное время спустя даже замыслила ее умертвить[291].

Вольноотпущенники, со своей стороны, убедили Клавдия принять триумфальные знаки отличия за его подвиги в Мавретании, хотя он не достиг там никаких успехов и еще не взошел на престол, когда война кончилась[292]. В том же году, однако, Сульпикий Гальба победил хаттов, а Публий Габиний завоевал хавков и, в увенчание достигнутого, вернул воинского орла, единственного, который все еще оставался в руках врагов со времен разгрома Вара[293]. Благодаря подвигам этих двоих людей Клавдий тогда получил заслуженное звание императора.

9. В следующем году[294] те же самые мавры снова начали войну и были подчинены. Светоний Паулин, один из преториев, последовательно опустошил их страну вплоть до Атласских гор[295], а за ним Гней Госидий Гета, муж того же достоинства, совершил поход, без промедления выступив против их полководца Салаба и победив его в двух разных случаях. Когда же Салаб, вслед за тем, оставил немногих воинов возле границы, чтобы задерживать любых преследователей, а сам укрылся в пустыне, Гета рискнул последовать за ним. Поставив сначала часть своего войска напротив отряда, который затаился в ожидании, он двинулся вперед, после того, как запасся, насколько возможно, водой. Но когда она стала кончаться, а больше он не мог достать, то обнаружил себя в крайней нужде. Ибо варвары, со своей стороны, могли противостоять долгое время всякими способами жажде вследствие привычки, и, кроме того, могли всегда раздобыть по крайней мере немного воды благодаря своему близкому знакомству со страной, и так они ухитрялись выживать, в то время как для римлян, по противоположным причинам, оказалось невозможно продвигаться вперед и сложно даже возвратиться.

В то время как Гета находился там в затруднении насчет того, что ему следует делать, один из туземцев, которые были в мире с завоевателями, убедил его попробовать некоторые заклинания и чары, говоря ему, что вследствие таких обрядов изобилие влаги часто бывало дано его народу. И как только Гета последовал этому совету, такой сильный дождь пролился с небес, что полностью утолил жажду воинов и в то же время встревожил врагов, подумавших, что небеса пришли на помощь римскому полководцу. Вследствие этого они добровольно пришли к соглашению и закончили военные действия.

После этих событий Клавдий разделил подчиненных мавров на две провинции; первая охватывала область вокруг Тингиса, а другая вокруг Кесарей, и по этим городам провинции были названы, и он назначил двух всадников управлять ими[296]. В ту же самую пору некоторые части Нумидии подверглись нападению соседних варваров, и затем, когда последние потерпели поражение в битве, снова стали спокойными.

10. Клавдий был тогда консулом с Гаем Ларгом[297]. Он позволил своему коллеге находиться на должности весь год, но сам в то время удерживал се только два месяца. Он приказал остальным присягнуть о поддержке деяний Августа и сам принес клятву, но по отношению к своим собственным деяниям он не позволял ничего подобного со стороны кого-либо из них; и когда он оставил должность, то еще раз принес клятву таким же образом, как и прочие. Это было его постоянным образом действий всякий раз, когда он бывал консулом. Тогда он отменил обычай, установленный постановлением, читать некоторые речи Августа и Тиберия в новогодний день, ибо это дело задерживало сенаторов вплоть до вечера, и он заявил, что достаточно было, чтобы эти речи были вырезаны на таблицах.

Когда некоторые преторы, которым было доверено управление денежными делами, навлекли на себя обвинения, он не стал преследовать их, но посетил, когда они совершали продажи и сдавали в аренду, и оценил соответствие всего этого тому, что он рассматривал как злоупотребления, и он придерживался того же способа действий во многих других случаях. Число назначаемых преторов не было одинаковым, ибо тогда их могло быть то четырнадцать, то восемнадцать, и еще некое число между этими, просто как придется[298]. Помимо мер в области денежного обращения он учредил коллегию из трех преториев для взимания долгов, полагающихся правительству, назначив им ликторов и других обычных помощников.

11. По случаю жестокого голода он задумался над вопросом снабжения в изобилии продовольствием, и не только из-за этих особенных трудностей, но на все будущее время[299]. Ибо в действительности почти все зерно, потреблявшееся римлянами, было привозным, и при этом возле устья Тибра не было безопасных пристаней или подходящих гаваней, так что их господство на море оказывалось бесполезным для них. За исключением грузов, привозимых в летнюю пору и хранившихся на складах, они не имели припасов на зиму, ведь если кто-нибудь когда-либо и отважился бы на путешествие в это время года, он мог быть уверен, что столкнется с бедой.

Ввиду такого положения Клавдий принялся строить гавань и не остановился даже тогда, когда зодчие на его запрос, сколь велики могли бы быть затраты, ответили: «И не думай делать этого!» — так они были уверены, что громадные расходы, которые были необходимы, могли бы оттолкнуть его от его намерения, если бы он мог заблаговременно постигнуть цену.

Он однако, замыслил предприятие, соответствующее достоинству и величию Рима, и осуществил его. В первую очередь он выкопал очень существенный участок земли, построив защитные стены с каждой стороны выкопанного, а затем запустил внутрь море, затем, в самом море он построил огромные молы с обеих сторон от входа и таким образом заключил в них обширное водное пространство, посреди которого он воздвиг остров и поставил на нем башню с сигнальным огнем. Эта бухта, как ее до сих пор называют на местном наречии, была, таким образом, создана им в то время[300].

Он, кроме того, пожелал сделать сток в Лирис из Фукинского озера в стране марсов с тем, чтобы не только земли вокруг него могли бы возделываться, но также, чтобы река могла быть сделана более судоходной. Но деньги были потрачены напрасно[301].

Он ввел многие законы, о большинстве из которых у меня нет необходимости упоминать, но я хочу записать следующее. Наместники, избиравшиеся по жребию, должны были отправляться перед первым днем апреля, из-за этого у них вошло в привычку на долгое время задерживаться в городе. И он не желал, чтобы те, кто был прямо назначен им, выражали ему какую-либо благодарность, как у них было в обычае поступать, из-за чего он заявил: «Эти люди не должны благодарить меня, как если бы они искали службы, но скорее я должен был бы благодарить их, ибо они охотно помогают мне нести бремя правления, и если они сами хорошо исполняют свою должность, я должен буду еще больше хватить их».

Тем, кто по причине недостатка средств не имел возможности быть сенаторами, он позволил оставить должность[302], и он возвел некоторых всадников в трибуны, а всех остальных заставил появляться в сенатской курии так часто, как их о том извещали.

12. И он был гак суров к тем, кто был нерадив в этом отношении, что некоторые покончили с собой. В других отношениях, впрочем, он был дружелюбен и внимателен в общении с ними; он охотно проведывал их, когда они болели, и хотел участвовать в их праздниках.

Когда трибун на людях избил императорского раба, Клавдий не причинил обидчику вреда, только лишил его свиты, но и ту вскоре вернул. Он отослал другого своего раба на Форум и приказал, чтобы того жестоко высекли, так как он оскорбил знатного человека. В сенате император сам пожелал вставать в случае, если другие долгое время стояли, ибо по причине слабого здоровья он часто оставался сидящим, как я уже сообщал, зачитывая свое мнение, если о нем спрашивали. Он даже позволил Лукию Сулле[303] сидеть на преторской скамье, так как этот человек, будучи неспособным в то время по причине своего возраста услышать что-либо со своего обычного места, стоял.

В первую годовщину своего провозглашения императором он не сделал ничего сверх обычного, за исключением того, что раздал по сто сестерциев преторианцам, дело, которой он делал впоследствии ежегодно[304]. Некоторые из преторов, впрочем, по собственной доброй воле и безо всякого постановления устроили общественное празднование не только этого события, но и дня рождения Мессалины. Но не все из них сделали это, а только те, кто сочли приличествующим, столь великой свободой действий они располагали. В самом деле, Клавдий выказывал такую скромность во всех этих вещах, что когда у него родился сын[305] (названный в то время Клавдием Тиберием Германиком, но позже также Британником), он не сделал это событие в каком-либо отношении заметным, и даже не позволял, чтобы прозвание Августа было дано мальчику, и Августы — Мессалине.

13. Он постоянно давал гладиаторские бои, ибо испытывал большое удовольствие от них, так что даже вызвал осуждение на этот счет[306]. Погибали очень немногие дикие звери, но большое число человеческих существ, одни — в сражениях друг с другом, другие — растерзанные животными. Ибо император люто ненавидел рабов и вольноотпущенников, которые в царствования Тиберия и Гая злоумышляли против своих хозяев, как тех, кто беспричинно делал ложные доносы против других, так и тех, кто совершал лжесвидетельства, и соответственно он избавился от большинства из них изложенным образом, хотя некоторых покарал другим способом, и многих отдал для наказания их хозяевам. Столь велико, в самом деле, было число тех, кто оказался публично казненным, что статую Августа, стоявшую в том месте, убирали в другое, чтобы не показалось, что он тоже присутствует на этой бойне, или же закрывали.

Этим поступком Клавдий навлек на себя насмешки, ибо он жадно насыщался теми самыми зрелищами, на которые, по его мнению, не подобало бы смотреть даже неодушевленной бронзе. Он испытывал особое удовольствие, наблюдая за теми, кого безжалостно истребляли в перерывах между представлениями в обеденное время; и все же он приказал умертвить льва, натасканного пожирать людей на превеликую потеху толпы, заявив, что не к лицу римлянам глазеть на такие зрелища.

Но за некоторые деяния его громко хвалили — за свободное общение с народом на представлениях[307], за то, что он снабжал их всем, чего они желали, а также за то, что он очень редко использовал глашатаев, но вместо этого доводил до сведения о большинстве событий посредством сообщений, написанных на досках.

14. После того, как он приучился таким образом вдоволь насыщаться кровью и резней, ему легче было перейти к другим видам убийств. Императорские вольноотпущенники[308] и Мессалина были ответственны за это, ибо всякий раз, когда они желали добиться чьей-либо смерти, они запугивали Клавдия, и как следствие им позволялось делать все, чего бы им не захотелось. Часто, когда в миг внезапной тревоги охватывавший его страх приводил к тому, чтобы приказать о чьей-либо казни, впоследствии, придя в себя и возвратившись в чувство, он, бывало, проводил разыскание об этом человеке и, изучив, что же произошло, оказывался огорченным и раскаивающимся.

Он начал этот ряд убийств с Гая Аппия Силана[309]. Он послал за этим человеком, который происходил из очень благородной семьи и был в то время наместником Испании, делая вид, что нуждается в его услугах, женил его на матери Мессалины и некоторое время содержал его в чести, среди самых близких и дорогих себе. А затем внезапно убил его. Причина заключалась в том, что Силан оскорбил Мессалину, самую распутную и похотливую из женщин, отказавшись переспать с ней, и этим пренебрежением, проявленным к ней, испортил отношения с Наркиссом, императорским вольноотпущенником. Так как у них не было правдивого или хотя бы правдоподобного обвинения, чтобы выдвинуть против него, Наркисс придумал сон, о котором заявил, что будто бы видел Клавдия, убитого рукой Силана; затем рано утром, когда император еще находился в постели, весь дрожа, он сообщил ему о своем сне, а Мессалина, подхватив эту тему, преувеличила его значение[310].

15. Так тог погиб просто из-за видения. После его смерти римляне больше не тешили себя надеждами на Клавдия, и Анний Виникиан[311] с некоторыми другими сразу же составил против него заговор. Анний был одним из тех, кого предлагали на престол после смерти Гая, и отчасти именно страх, вызванный этим обстоятельством, подвигнул его на мятеж. Так как он, однако, не располагал военной силой, он послал к Фурию Камиллу Скрибониану[312], правителю Далматии, который имел множество граждан и союзнических войск, и заручился их поддержкой; ибо Камилл уже вынашивал собственные замыслы о восстании, главным образом из-за того, что ранее был оговорен перед императором.

Когда Анний зашел так далеко, многие сенаторы и всадники примкнули к нему, но они оказались бесполезны, ибо воины, когда Камилл выразил перед ними надежду увидеть восстановленной республику и пообешал вернуть им давнюю свободу, заподозрили, что у них опять будут смуты и раздоры, и не захотели дальше слушать его. Из-за этого он испугался и бежал от них, и когда прибыл на остров Исса, наложил на себя руки[313].

Клавдий тем временем находился в большом страхе, и готов был добровольно отказаться от своей власти в пользу Камилла, но затем к нему возвратилось мужество[314]. В первую очередь он разными способами вознаградил воинов, особенно, побудив сенат дать легионам, составленным из граждан (седьмому и одиннадцатому), прозвания Клавдиевых, Верных и Любящих Отчизну[315].

Затем он произвел розыск тех, кто составил против него заговор, и по этому обвинению многих приговорил к смерти, среди прочих претора, которого сначала отстранил от должности. Некоторые, правда, включая Виникиана, совершили самоубийство. Ведь Мессалина и Наркисс со всеми прочими товарищами-вольноотпущенниками ухватились за этот случай, чтобы дать выход своей самой злобной мести. Они использовали, например, рабов и вольноотпущенников как доносчиков против их собственных хозяев. Эти хозяева и другие, самого высокого происхождения, одинаково иностранцы и граждане, и не только плебеи, но и некоторые всадники и сенаторы, были подвергнуты пыткам вопреки тому, что Клавдий в самом начале своего правления поклялся не подвергать пытке ни одного свободного человека.

Клавдий. Римский бюст I века н. э.

Херея, главный организатор убийства Калигулы, заявил, что будет ужасно, если римляне после полоумного передадут власть слабоумному, имея в виду Клавдия. Подозрения в умственной полноценности Клавдия высказывал еще император Август. По описаниям современников, Клавдий беспрестанно тряс головой, тянул правую ногу, а говорил «невнятным шамкающим голосом», так что его трудно было понять.

16. Вследствие этого многие мужчины и женщины были казнены в то время, и некоторые из последних даже встретили свою судьбу в той же тюрьме. И когда они должны были умереть, даже женщины, их вели в цепях на место казни, как пленников, и их тела сбрасывали по Лестнице Стенаний, а в случае тех, кого казнили где-нибудь вне города, только их головы были выставлены там. Некоторые из наиболее виновных, впрочем, посредством услуг или взяток спасли свои жизни при помощи Мессалины и императорских вольноотпущенников из окружения Наркисса. Всем детям приговоренных к смерти была дарована неприкосновенность, и некоторые даже получили деньги. Обвиняемых судили в сенате в присутствии Клавдия, префектов и вольноотпущенников. Он зачитывал обвинения, сидя между консулами на председательской трибуне или на скамье, затем он переходил на свое обычное место, а трибуну занимали консулы. Такому же порядку следовали в других случаях особой важности.

Случилось в то время, что Галес, вольноотпущенник Камилла, будучи приведенным в сенат, оправдывался с очень большой свободой в словах вообще, и, в частности, сделал замечание, достойное того, чтобы быть упомянутым. Наркисс взял слово и сказал ему: «Что бы ты делал, Галес, если бы Камилл стал императором?» Тот ответил: «Стоял бы позади него и помалкивал».

Так он стал знаменитым из-за этою замечания, также как Аррия из-за другого. Эта женщина, которая была женой Кекины Пета, не захотела жить после того, как тот был приговорен к смерти, хотя, будучи в очень близких отношениях с Мессалиной, могла бы занять видное положение. Тем не менее, когда ее супруг проявил малодушие, она укрепила его решимость, ибо она взяла меч и ранила себя, затем передала его мужу, говоря: «Смотри, Пет, мне не больно!»[316].

Эти двое, таким образом, заслужили похвалу; ибо из-за долгой череды бедствий дошли до того, что доблесть не означала более ничего другого, как достойно умереть. Но что касается Клавдия, он был так сосредоточен на наказании упомянутых и других, что постоянно давал воинам в качестве пароля ту строку относительно необходимости «суметь отразить человека, напавшего первым»[317]. Он высказал и многие другие намеки такого рода по-гречески, как им, так и в сенате, с тем исходом, что те, кто смог понять хотя бы один из них, смеялись над ним. Таковы были некоторые события в то время. Также трибуны в связи со смертью одного из них сами созвали сенат с целью назначить его преемника, хотя на месте были консулы.

17. Когда Клавдий в третий раз стал консулом[318], он отменил многие дни благодарения и многие праздники, поскольку им была отведена большая часть года к немалому ущербу для общественных дел. Кроме этого сокращения праздников он урезал разными путями все, что мог. То, что было роздано Гаем безо всякой справедливости и основания, он потребовал от получивших назад, но он вернул дорожным магистратам все штрафы, какие они заплатили в царствование Гая по наущению Корбулона.

Кроме того, он дал указание наместникам, избранным по жребию, так как они даже в то время медлили покинуть город, что они должны были начинать свое путешествие ранее середины апреля. Он лишил ликийцев свободы за то, что они восстали и умертвили некоторых римлян, и он включил их в состав провинции Памфилия[319]. Во время расследования этого дела, которое велось в сенате, он задал вопрос на латыни одному из послов, который был но происхождению ликийцем, но получил ранее римское гражданство, и когда человек не смог понять, что он сказал, он лишил его гражданства, говоря, что не пристало быть римлянином человеку, не знающему языка римлян[320].

Многие другие лица, недостойные гражданства, также были лишены его, в то время как другим он даровал гражданство совершенно без ущемления кого-либо, в некоторых случаях отдельным лицам, в некоторых — целым общинам. Ибо так как римляне имели преимущество перед иностранцами практически во всех отношениях, многие добивались этой льготы личным обращением к императору, а многие покупали ее у Мессалины и вольноотпущенников императора. По этой причине, хотя сначала эта милость продавалась только за большие деньги, она сделалась впоследствии настолько обесценившейся благодаря легкости, с которой ее можно было достичь, что стало общим мнением, будто всякий человек мог стать гражданином, дав нужному лицу несколько кусков битого стекла.

За свои действия в этой области Клавдий поэтому навлек на себя насмешки[321], но его хвалили за поведение в другом направлении. Кажется, что были сделаны доносы против многих новых граждан, в некоторых случаях на то, что они не приняли имени Клавдия, а в других — что они не оставили ему после смерти имущество, что было укоренившимся, и говорили о тех, кто получил гражданство от него, что они должны были делать обе эти вещи. Клавдий тогда запретил кого бы то ни было вызывать в суд по таким основаниям.

Мессалина и его вольноотпущенники получали подношения за продажу оптом и в розницу не только льгот и военного командования, прокураторства и управления провинциями, но также всего вообще, и в таких размерах, что там возникла нехватка всех товаров, и как следствие Клавдий вынужден был собирать плебс на Марсовом поле, и с возведенного на нем возвышения определять цены на разные товары. Клавдий также дал на поле гладиаторские бои, по случаю чего надел воинский плащ. День рождения ею сына был отмечен преторами по их собственному почину представлениями и обедом. Все из них, кто решил это, поступали также и в дальнейшем.

18. Между тем Мессалина не только выставляла напоказ собственную распущенность, но также заставляла других женщин показывать себя настолько же бесстыжими. Она побудила многих из них совершить прелюбодеяния прямо во дворце, в то время как их мужья присутствовали и смотрели на это. Таких мужчин она любила, ласкала и вознаграждала почестями и должностями, но других, которые не хотели предоставлять своих жен для таких дел, она ненавидела и обрекала на гибель всеми возможными способами.

Эти поступки, однако, несмотря на подобную природу и то, что совершались столь открыто, долгое время ускользали от внимания Клавдия, ибо Мессалина заботилась о нем, подкладывая ему разных служанок, и старалась обезопасить себя от тех, кто мог бы сообщить ему какие-либо сведения, то ли оказывая им милости, то ли подвергая их наказанию. Например, она устранила в то время Катония Юсга[322], начальника преторианской охраны, прежде, чем он смог бы осуществить свое намерение рассказать императору кое-что об этих делах. И, приревновав к Юлии, дочери Друза, сына Тиберия, а затем жене Нерона Германика, она стала причиной того, что её убили[323]. В это же время один из всадников, обвиненный в заговоре против Клавдия, был сброшен с Капитолия трибунами и консулами[324].

19. Пока в городе происходили эти события, Авл Плавтий[325], прославленнейший сенатор, совершил поход против Британии, ибо некий Берик[326], изгнанный с острова вследствие восстания, убедил Клавдия послать туда войско. Таким образом случилось, что Плавтий предпринял этот поход, но имел затруднения в том, чтобы побудить свое войско выступить вне Галлии. Ибо воины возмутились при мысли о том, чтобы совершить поход за пределы ведомого мира, и не желали оказывать ему повиновения, пока Наркисс, присланный Клавдием, не поднялся на возвышение рядом с Плавтием и не попытался обратиться к ним. Тогда они пришли в ярость от этого и не дали Наркиссу произнести и слова, но внезапно выкрикнули на одном дыхании хорошо известный возглас: «Ио, Сатурналия!» (ибо на празднике Сатурна рабы надевали одежду своих хозяев, и это был древний праздник), — и тут же решили следовать за Плавтием.

Их задержка, однако, сделала их отплытие слишком поздним для этого времени года. Они были отправлены тремя отрядами с тем, чтобы им не помешали при высадке — как могло бы случиться с одним войском, — и во время их переправы они сначала были повергнуты в уныние, потому что первоначально сбились с пути, но затем собрались с духом, поскольку вспышка света, появившаяся на востоке, промчалась к западу, в направлении, в котором они плыли.

Так они высадились на острове и не встретили никого, кто сопротивлялся бы им. Ибо бритты вследствие своей неосведомленности не предвидели, что они придут, и потому заблаговременно не собрались. Но даже если бы они и собрались, они не стали бы близко подходить к стоянкам римлян, но укрылись бы в болотах и лесах, рассчитывая, что терпение завоевателей истощится в бесплодных усилиях, так что, точно так же, как в дни Юлия Кесаря[327], они должны будут отплыть назад, ничего не достигнув.

20. Плавтий, соответственно, имел некоторые затруднения в том, чтобы разыскать их; но когда, наконец, он все же их обнаружил, сначала нанес поражение Каратаку, а затем Тогодумну, сыновьям Кунобеллина, который умер[328] (британцы не были свободными и самостоятельными, но были разделены на части между разными царями).

После бегства этих царей он овладел по договору частью бодуннов, которыми управляло племя катуэлланов; и, оставив там сторожевой отряд, он продвинулся дальше и достиг реки[329]. Варвары подумали, что римляне будут не в силах переправиться через нее без моста и, соответственно, беспечно стали лагерем на противоположном берегу; но он послал переправиться подразделения германцев, которые были привычны легко преодолевать в полном вооружении самые бурные потоки. Те неожиданно набросились на врагов, но вместо того, чтобы стрелять в кого-либо из людей, ограничились тем, что ранили лошадей, впряженных в их повозки; и в последовавшей свалке даже вражеские всадники не могли спастись.

Плавтий вслед за тем послал переправиться также Флавия Веспасиана (человека, который в последствии стал императором[330]) и его брата Сабина, действовавшего как его заместитель. Так они, кроме того, переправились через реку тем же способом и убили многих врагов, застав их врасплох. Уцелевшие, однако, не обратились в бегство, но на следующий день снова вступили в схватку с ними. Исход борьбы был неопределенным, пока Гней Госидий Гета, после того, как едва избежал плена, в конце концов, не добился поражения варваров так умело, что получил триумфальные украшения, хоть и не был консулом.

Оттуда британцы отступили к реке Тамесу[331] недалеко от того места, где она впадает в океан и во время прилива образует залив. Ее они легко преодолели, так как знали, где можно было найти в тех местах твердую почву и удобные броды, но римляне в попытке преследовать их не были так успешны. Впрочем, германцы опять переплыли ее, и некоторые другие преодолели по мосту чуть выше по течению, после чего они тут же набросились на варваров с разных сторон и истребили многих из них. Неосторожно преследуя остатки, они зашли в болота, из которых трудно было выбраться, и так потеряли некоторых людей.

21. Вскоре после этого Тугодумн погиб[332], но британцы, далекие от того, чтобы подчиниться, все объединились более прочно, чтобы отомстить за его смерть. Из-за этого обстоятельства и из-за трудностей, с которыми он столкнулся на Тамесе, Плавтий стал осторожным, и вместо того, чтобы сколько-нибудь продвигаться дальше, занялся охраной того, что уже приобрел, и послал к Клавдию. Ибо он имел предписание поступить так в случае, когда встретит какое-либо особо упорное сопротивление и, в самом деле, многочисленное снаряжение, включая слонов, было уже собрано для похода.

Когда послание достигло его, Клавдий доверил домашние дела, включая командование войсками, своему коллеге Лукию Вителлию, которому он поручил оставаться на должности, как и он, целые полгода, а сам затем отправился на войну. Он спустился по реке в Остию, а оттуда проследовал вдоль берега к Массилии, откуда, продвигаясь частично по суше, а частично по рекам, прибыл к Океану и переправился в Британию, где присоединился к легионам, ожидавшим его возле Тамиса[333].

Приняв начальствование над ними, он переправился через поток и, вступив в бой с варварами, собравшимися при его приближении, нанес им поражение и взял Камулодун[334], столицу Кинобеллина. Затем он подчинил многие племена, в одних случаях по договору, в других — силой, и был несколько раз провозглашен императором вопреки обычаю, ибо один человек не мог получить этого звания больше, чем один раз за одну и ту же войну. Он лишил побежденных их оружия и передал его Плавтию, приказав ему также покорить остававшиеся области. Сам Клавдий тогда поспешил назад в Рим, послав вперед новости о своей победе своим зятьям Магну и Силану.

22. Там, прочитав о его достижениях, дали ему прозвание Британника и даровали позволение справить триумф. Они постановили также, что там должен был быть ежегодный праздник в память об этом событии, и чтобы были возведены две триумфальные арки, одна в Городе, а другая в Галлии, потому что именно из этой страны он отплыл, когда переправился в Британию[335]. Они пожаловали его сыну то же прозвание, что и ему, и действительно, «Британник» стало некоторым образом обычным именем мальчика. Мессалина была пожалована той же привилегией занимать передние места, чего когда-то достигла Ливия, а также пользоваться двуколкой.

Таковы были почести, которые сенат пожаловал царствующей семье; но они ненавидели память Гая настолько сильно, что постановили, чтобы все бронзовые монеты с его изображением, отчеканенные при нем, были переплавлены. И все же, хотя это было сделано, бронза нашла не лучшее применение, так как Мессалина сделала из нее статуи Мнестера, актера, в знак благодарности за его согласие переспать с нею. Ведь она была безнадежно влюблена в него, и когда обнаружила себя неспособной никоим образом, то ли посулами, то ли угрозами, убедить его вступить в связь с ней, имела разговор со своим супругом и попросила того, чтобы этого человека обязали подчиниться ей, делая вид, что она хочет его помощи для совсем другой цели.

Клавдий, соответственно, сказал Мнестеру, чтобы он исполнил все, что бы ни было ему приказано сделать Мессалиной, и таким образом случилось, что он переспал с ней, уверенный, что это и было дело, которое ему повелел исполнить ее муж[336]. Мессалина избрала тот же самый способ в отношении разных других мужчин и совершала прелюбодеяния, прикидываясь, будто Клавдий знал, что происходит, и поощрял ее бесстыдство.

23. Итак, части Британии были завоеваны в то время описанным образом. Позже, когда Гай Крисп и Тит Статилий были консулами (последний во второй раз)[337], Клавдий прибыл в Рим после шестимесячного отсутствия, из которого он провел в Британии только шестнадцать дней, и справил свой триумф. В этом он последовал старинным обычаям, даже поднялся по ступеням Капитолия на коленях, поддерживаемый с обеих сторон своими зятьями[338].

Сенаторам, участвовавшим в походе вместе с ним, он даровал триумфальные украшения, и не только консулярам, но и всем остальным, дело, которое он привык делать самым щедрым образом и в других случаях с небольшими оговорками. Руфрию Поллиону[339] префекту, он пожаловал статую и место в сенате так часто, как часто тот должен будет приходить в это собрание с императором; и чтобы не показалось, что он вводит в этом отношении новшества, заявил, что Август сделал то же самое в случае некоего Валерия, лигурийца. Он также отличил Лакона, бывшего префекта ночной стражи, а в то время прокуратора Галлии, точно таким же образом и, кроме того, дал ему сан консуляра.

Позаботившись об этих делах, он справил триумфальное празднество, приняв по этому случаю некоторые консульские полномочия. Празднество было проведено в обоих театрах одновременно, и во время представлений он сам часто отсутствовал, то время как другие исполняли обязанности вместо него. Он объявил о стольких конных состязаниях, сколько можно было провести в один день, и все же там их было не более десяти. Ибо между разными скачками травили медведей, соревновались атлеты, и мальчики, вызванные из Азии, исполнили пиррический танец.

Другое празднество, также в честь его победы, было дано актерами на сцене с согласия сената. Все это было сделано в связи с успехами в Британии, и с тем, чтобы другие народы легче приходили бы к соглашению, было постановлено, чтобы все договоры, заключенные Клавдием или его заместителями с каким бы то ни было народом, соблюдались бы, как если бы были заключены сенатом и народом.

24. Ахайю и Македонию, которые еще с царствования Тиберия предназначались непосредственно назначаемым правителям, Клавдий в то время опять сделал зависящими от жребия[340]. Он также отобрал у преторов заботу о казне, передав это дело в руки квесторов, как было в старину; эти квесторы, однако, были не ежегодными должностными лицами, как было перед тем с ними, а впоследствии с преторами, но теми же самыми двумя человеками, ведавшими этим делом в течение полных трех лег.

Некоторые из этих квесторов сразу после того достигали преторства, а другие получали жалование в соответствии со средствами, определенными на их управление этим делом. Квесторам, таким образом, было дано заведование казной вместо управления Италией за пределами города (ибо Клавдий отменил все позднейшие их обязанности); а преторам вместо их прежних забот были доверены разные судебные дела, которые ранее разбирали консулы. Людям, служившим в войске, так как они не могли законно иметь жен, были даны привилегии женатых мужчин. Марк Юлий Коттий получил дополнение к своим наследственным владениям, лежавшим в части Альп, которая носила его имя, и был в то время впервые назван царем[341]. Родийцы были лишены своей свободы, так как посадили на кол некоторых римлян[342].

Умбоний Силион, правитель Бетики, был отозван и изгнан из сената за то, что послал слишком мало зерна войскам, служившим в Мавретании. Во всяком случае, таким было выдвинутое против него обвинение, но это не была действительная причина, ибо на самом деле таким обращением с собой он был обязан тому, что вызвал недовольство некоторых вольноотпущенников. В связи с этим он вынес всю свою обстановку, которая была многочисленной и очень красивой, на место распродаж, как если бы собирался назначить цену за все это, но продал только свое сенаторское облачение, показав таким образом, что понес не самый большой ущерб и может наслаждаться жизнью как частное лицо. Помимо этих событий в том году еженедельный рыночный переносился на разные дни недели из-за некоторых религиозных обрядов, и это происходило также во многих других случаях.

25. В следующем году[343] Марк Виникий и Статилий Корвин стали консулами, первый повторно. Сам Клавдий дал все обычные клятвы, но удержал остальных от принесения присяги по отдельности. Вместо этого, как и в более ранние времена, один из преторов, один из трибунов и по одному от каждой другой группы должностных лиц произнесли клятвы за своих коллег. Такому порядку следовали несколько лет.

Ввиду обстоятельства, что город оказался заполнен огромным количеством изображений (ибо всякий желающий был волен иметь свое подобие в общественном месте, живописное, в бронзе или мраморе), Клавдий перенес многие из них в другие места и на будущее запретил, чтобы какому-либо частному лицу было бы позволено следовать такому образу действий иначе, как с позволения сената или хотя бы когда оно построило бы или восстановило некое общественное сооружение; ибо он позволил таким лицам и их родственникам иметь изображения, поставленные в соответствующих местах.

После изгнания правителя одной из провинций за взяточничество, император отобрал на общественные нужды все доходы, которые тот человек получил, пока был на должности. И для того, чтобы предотвратить для таких чиновников возможность ускользнуть от тех, кто хотел бы привлечь их к суду, он не желал никому давать должность сразу же после ухода с другой.

Это, в самом деле, было обычаем и в более ранние времена с тем, чтобы всякий мог бы свободно предъявить иск против таких магистратов до наступления срока давности, а не как при немедленном вступлении в другую должность, ибо предполагалось, что если они были бы виновны в каких-либо недостойных делах, то не смогли бы иметь в дальнейшем преимуществ и избежать расследования, то ли получив другую должность, то ли благодаря отсутствию в городе. Этот обычай, однако, вышел из употребления.

Так тщательно в то время Клавдий предохранялся против обеих возможностей, что не хотел позволить даже тем, кто был советниками наместников, немедленно участвовать в жеребьевке на управление провинцией, которая естественно могла бы достаться им; однако он позволил некоторым из них управлять по два года, и в некоторых случаях он присылал людей, назначенных им самим. Те, кто добивался нрава покинуть Италию, получали позволение Клавдия под его личную ответственность, без участия со стороны сената; и все же, с тем, чтобы казалось, что он делает это в соответствии с неким законом, он приказал, чтобы было проведено постановление, одобрявшее такой порядок, и подобное голосование было проведено также в следующем году.

Тогда он справил празднество благодарения, о котором дал обет во имя успеха своего похода. Плебсу, получавшему общественные раздачи, он дал по триста сестерциев каждому, а в некоторых случаях больше, так что некоторые получили до тысячи двухсот пятидесяти сестерциев. Он, однако, не все это распределил самолично, но ему помогали его зятья, поскольку раздача длилась несколько дней, а он пожелал править суд в это время. В случае Сатурналий он восстановил пятый день, который был установлен Гаем, но позже отменен.

26. Так как в то время затмение Солнца должно было произойти в день его рождении я[344], он опасался, что следствием могли бы быть какие-либо волнения, тем более, что уже случились некоторые другие предзнаменования; по этой причине он издал заявление, в котором огласил не только обстоятельство, что там должно было быть затмение, и когда, и как долго, но также причины, по которым это непременно должно было произойти.

Эти причины я сейчас приведу. Луна делает свой круг (примерно так полагают) ниже Солнца, то ли непосредственно под его влиянием, то ли потому, что между ними находятся Меркурий и Венера, имеет долготное движение, точно также как и Солнце, и вертикальное движение, как и оно, но имеет, кроме того, также широтное движение, которое у Солнца никогда не наблюдается.

Когда вследствие этого Луна оказывается на прямой линии с Солнцем над нашими головами и проходит под его пылающим шаром, она заслоняет лучи от этого тела, распространяющиеся к Земле. Для части жителей Земли это затемнение длится более долгое, а для других — более короткое время, тогда как для оставшихся оно не происходит даже на кратчайший миг.

Это то, что происходит с Солнцем, и это сделалось общеизвестным багодаря Клавдию.

27. В конце этого года Валерий Асиатик и Марк Силан стали консулами[345], последний во второй раз. Силан находился на должности весь срок, на который был избран, но Асиатик, хоть и был выбран на весь год (как происходило также и в других случаях), не дождался окончания своего срока, но добровольно оставил должность.

Некоторые другие, действительно, тоже делали это, но только по причине бедности, ибо расходы, связанные с цирковыми играми, сильно возросли, так как там обычно устраивали скачки двадцать четыре раза. Асиатик, однако, отказался из-за своего огромного состояния, вследствие которого также оказался погибшим. Ибо, поскольку он был исключительно богатым и, став дважды консулом, возбудил у многих зависть и неприязнь, он пожелал, как говорится, «ниспровергнуть себя», полагая, что, поступив таким образом, он подвергся бы меньшей опасности, но он обманулся.

Виникий, с другой стороны, хоть и не претерпел вреда от Клавдия (ибо, хоть и знатнейший муж, умудрился спасти свою жизнь, живя неслышно и заботясь лишь о собственных делах), погиб от рук Мессалины, которая уже убила его жену Юлию и была разгневана тем, что он отказался вступить в связь с ней, и потому отравила его[346]. Но, несмотря на это, он удостоился общественных похорон и похвальных речей, ибо эти почести предоставлялись многим. Асиний Галл, сводный брат Друза по матери, злоумышлял против Клавдия, но вместо того, чтобы быть приговоренным к смерти, был изгнан. Одной из причин этого, возможно, было то обстоятельство, что он не готовил войско и не собирал заблаговременно какие-либо средства, но воодушевлялся единственно своей крайней глупостью, которая привела его к мысли, что римляне захотели бы подчиниться его правлению из-за его рода; но главная причина состояла в том, что он был крайне тщедушным и уродливым человечком и потому, вызывая презрение, навлек на себя скорее насмешки, чем опасность[347].

28. Народ шумно хвалил Клавдия за его умеренность в этом вопросе, а особенно они одобрили его действия, которыми он выказал неудовольствие, когда некий вольноотпущенник обратился к трибунам против человека, освободившего его, таким образом попросив и получив обвинителей против своего бывшего хозяина. Клавдий наказал не только этого малого, но и его домочадцев, и одновременно запретил, чтобы кто-нибудь в будущем оказывал содействие лицам подобного рода против их бывших хозяев под угрозой лишения права выступать с исками против других[348].

Но народ был раздосадован, видя его рабом собственной жены и вольноотпущенников. Эти настроения были особенно сильны в случае, когда и сам Клавдий, и остальные жаждали увидеть Сабина, бывшего префекта германских телохранителей времен Гая, убитым в гладиаторском бою, а Мессалина спасла его, так как он был одним из ее любовников. Они были также раздосадованы, потому что она забрала Мнестера из театра и держала его при себе; но всякий раз, когда среди народа заходил какой-нибудь разговор на счет отсутствия Мнестера в танцах, Клавдий делал вид, что удивлен, и рассказывал разные оправдания, божась, что того нет в его доме.

Народ, веря, будто он действительно не знает, что происходит, огорчался от мысли, что он один не догадывается о том, что творится во дворце — делах настолько общеизвестных, что новости о них уже достигли врагов. Они не решались, однако, раскрыть перед ним действительное положение вещей, частично из боязни Мессалины, а частично — щадя Мнестера. Ведь последний доставлял им столько же удовольствия своим искусством, как императрица своей красотой. В самом деле, он был настолько одаренным актером, что однажды, когда толпа с большим воодушевлением умоляла его сыграть одну знаменитую пантомиму, свесил свою голову за сцену и сказал: «Я не сумею, я ведь на ложе с Орестом». Таким образом Клавдий постулат в этом деле.

Что касается большого числа судебных процессов, по которым не могли вынести решения, так как те, кто ожидал проигрыша своих дел, не хотели больше являться на них, он издал эдикт, объявлявший, что он примет решение по делам против них в указанный день даже в их отсутствие; и он строго придерживался этого правила[349].

Митридат, царь иберийцев, задумал восстание и занялся приготовлениями против римлян. Его мать, однако, воспротивилась ему, и так как она не смогла убедить его воздержаться, решила бежать. Он тогда пожелал утаить свой замысел и, пока сам продолжал свои приготовления, отправил своего брата Котиса в качестве посланца, чтобы доставить дружеское послание Клавдию. Но Котис оказался предательским послом и все рассказал императору; таким образом, он был сделан царем Иберии после Митридата[350].

29. В следующем году[351], когда было восьмисотлетие Рима, Клавдий стал консулом в четвертый раз, и Лукий Вителлий — в третий[352]. Клавдий тогда удалил из сената некоторых его членов, большинство из которых отнюдь не сожалели, что исключены, но добровольно отказались ввиду своей бедности; и он подобным же образом назначил многих новых людей на их места. И когда некий Сурдиний Галл, избранный для того, чтобы стать сенатором, уехал в Карфаген, Клавдий поспешно вызвал его назад, заявив, что он наложил на него золотые оковы; таким образом Галл, связанный своим саном, остался дома.

Хотя Клавдий подвергал свирепым наказаниям чужих вольноотпущенников, он был очень снисходителен к своим собственным, как показывает следующее происшествие. Однажды, когда некий актер произнес в театре хорошо известную строчку:

«Преуспевающую плеть

с большим трудом можно стерпеть», —

и все собравшиеся вслед за этим посмотрели на Полибия, императорского вольноотпущенника, последний выкрикнул: Да тот же поэт сказал:

Кто прежде козопасом был,

Тот ныне царь.

И все же Клавдий не причинил ему вреда.

Когда были получены сведения, что некоторые лица составили заговор против Клавдия, он не обратил внимания на большинство из них, сказав: «Не принимать же те же самые меры против блохи, как против дикого зверя».

Асиатика, однако, судили перед ним, и он был очень близок к тому, чтобы быть оправданным. Ибо он все отрицал, заявляя: «Я не знаю и не знаком ни с одним из тех, кто свидетельствовал против меня». И когда воин, заявлявший, что был связан с ним, на требование показать Асиатика указал на лысого мужчину, случайно стоявшего возле него — ибо лысина была единственным отличительным признаком Асиатика, в котором можно было быть уверенным — и из-за этого раздался взрыв смеха, и Клавдий уже готов был освободить Асиатика, Вителлий сделал заявление в пользу Мессалины, будто подсудимый посылал к нему с тем, чтобы выбрать способ своей смерти. Услышав это, Клавдий поверил, что Асиатик в самом деле приговорил себя, чувствуя себя виновным, и, соответственно, избавился от него[353].

Среди многих других, кого он приговорил к смерти по ложным обвинениям, выдвинутым Мессалиной, были Асиатик, а также Магн, его собственный зять. Первый заплатил жизнью за свое богатство, а второй из-за своей семьи и своего родства с императором. На словах, впрочем, они были осуждены по другим обвинениям[354].

В этом году маленький островок, до тех пор неизвестны, появился возле острова Тера[355]. В этом же году Клавдий издал закон о том, чтобы сенаторы не могли путешествовать далее, чем на семь верстовых знаков от Города без государева приказа[356].

Так как многие хозяева отказывались заботиться о своих рабах, когда те слабели, он принял закон, что всякий раб, который пережил такое обращение, должен был быть свободным. Он также запретил кому бы то ни было передвигаться по городу в повозке[357].

30. В Британии Веспасиан был как-то окружен варварами и оказался на грани гибели, но его сын Тит, тревожась за отца, действовал с необыкновенной отвагой, прорвавшись через их сомкнутые ряды, а затем преследовал и разгромил бегущего врага.

Плавтий за свои умелые и успешные действия в британской войне не только был похвален Клавдием, но также удостоился овации[358].

В гладиаторских боях приняли участие многие лица, не только свободные иностранцы, но также британские пленники. Он всегда использовал так много людей на зрелищах такого рода и в самом деле гордился этим.

Гней Домитий Корбулон, когда он начальствовал над войсками в Германии, собрал свои легионы и стал беспокоить, среди прочих варваров, хавков, как их называли. Будучи уже в глубине вражеских земель, он был отозван Клавдием, так как император, осведомленный о его доблести и порядке в его войске, не захотел позволить ему стать еще сильнее. Корбулон, когда ему сообщили об этом, повернул назад, воскликнув только: «Сколь счастливы были те, кто водил наше войско в прежние времена». Этим он имел в виду, что полководцам в иные дни позволено было проявить свою доблесть без опасности, тогда как сам он был ограничен императором из зависти. Будучи еще раз поставленным начальствовать над войском, он приказал своим людям прорыть канал от Рейна к Маасу на расстояние около двадцати трех миль с тем, чтобы предотвратить попятное течение рек и причиняемые этим наводнения во время океанских приливов[359].

Когда у Клавдия родился внук от его дочери Антонии (после смерти Магна ее отдали замуж за Корнелия Фавста Суллу, брата Мессалины[360]), он имел благоразумие не позволить никаких почетных постановлений по этому случаю.

Мессалина и вольноотпущенники раздулись от тщеславия. Из последних это особенно касалось троих, поделивших между собой власть: Каллиста. отвечавшего за прошения, Наркисса, который был главным секретарем и отсюда носил кинжал на боку, и Палланта. которому было доверено управление денежными делами.

31. Мессалина, как будто ей было недостаточно заниматься прелюбодеяниями и распутством — ибо в дополнение к своему вообще бесстыжему поведению она в то время и сама занималась проституцией во дворце, и принуждала других женщин самого высокого положения делать то же — тогда загорелась желанием иметь многих супругов, так, чтобы эти мужчины в самом деле так назывались. И она захотела вступить в брак по законному договору со всеми, кто заслужил ее благосклонность, и не была разоблачена и уничтожена при своей первой подобной попытке.

В то время, в самом деле, все императорские вольноотпущенники были с ней закадычными друзьями и во всем действовали заодно с ней, но когда она ложно обвинила Полибия и привела его к гибели[361], хоть и поддерживала с ним непристойную связь, они больше не доверяли ей и, так, утратив их расположение, она погибла. Это произошло следующим образом. Она заставила Гая Силия, сына Силия, убитого Тиберием, записать себя в качестве ее супруга, справила роскошную свадьбу, пожаловала ему царский дворец, в который уже посносила самые ценные семейные вещи Клавдия, и в конце концов назначила его консулом[362].

Пока все это творилось, некоторое время, хоть о них или слыхали, или многие даже были тому свидетелями, новость продолжала ускользать от Клавдия. Но, в конце концов, когда он отправился в Остию проследить за поставками зерна, а она осталась в Риме под предлогом нездоровья, то закатила пир немалой известности и устроила на нем самый разнузданный кутеж[363]. Тогда Наркисс, озабоченный по поводу Клавдия, сообщил тому через его сожительниц обо всем, что имело место, и, запугав его мыслью, что Мессалина идет к тому, чтобы убить его и поставить Силия в качестве правителя на его место, он убедил его схватить и подвергнуть пыткам многих лиц.

Когда дело пошло так, сам император поспешил в город и немедленно после своего прибытия приговорил к смерти Мнестера вместе со многими другими, а затем и Мессалина убила себя, найдя убежище в садах Асиатика, которые больше, чем что-либо иное, были причиной его гибели[364].

Мессалина, жена Клавдия. Римская статуя I века н. э.

Распутным поведением в Риме никого было не удивить, но ненасытный сексуальный аппетит Мессалины поражал даже видавшую виды римскую общественность. Римлян больше всего возмущало, что Мессалина, потерявшая невинность в возрасте тринадцати лет, выставляла своё беспутство напоказ, безмерно гордясь им. Она владела одним из римских борделей и сама приходила туда в качестве проститутки, чтобы удовлетворить свою похоть. Однажды Мессалина устроила соревнование с известной римской проституткой Сциллой: кто сможет обслужить в постели больше мужчин. Сцилла приняла за ночь 25 человек, а Мессалина обслужила 50 клиентов. Тем самым победа досталась Мессалине.

Через короткое время Клавдий женился на Агриппине. Ибо она была красивой и в состоянии постоянно давать ему советы, и она была с ним очень бесцеремонна, говоря, что он ведь ее дядя, а на самом деле у нее были значительно более панибратские отношения с ним, чем следовало бы племяннице.

Агриппина имела сына, Домития, имевшего дополнительное имя Нерон[365], который был уже почти мужчиной, и она хотела сделать его преемником Клавдия в сане императора. Однако на ее пути стоял Силан, который считался честным человеком и был уважаем Клавдием. Силану, например, было позволено дать, за средства Клавдия, празднество, и во время его император искал у него расположения, как если бы был просто главой одной из партий и подхватывал каждый крик, который, как он слышал, народ хотел выкрикнуть ему[366].

Бабушка[367] ревностно способствовала заключению брака Клавдия с Агрипиной, когда же брак был решен, они убедили Клавдия казнить Силана, утверждая, что тот составил заговор против него. Когда это было исполнено, Вителлий произнес речь в сенате, заявив, что благо государства требует, чтобы Клавдий женился, и он заставил указать на Агриппину как на женщину подходящей для этой цели природы, посоветовав им принудить его к этому браку[368]. Они также провели постановление, позволявшее римлянам брать в жены своих племянниц, союз, ранее запрещенный[369].

32. Как только Агриппина перешла жить во дворец, она достигла полного господства над Клавдием. В самом деле, она очень умело использовала большинство возможностей и, частично запугиванием, частично милостями добилась преданности всех тех, кто был в дружбе с ним[370]. Наконец, она достигла того, чтобы его сына Британника растили, как если бы он был просто никем (другой сын, просватанный некогда за дочь Сеяна, умер).

Она сделала Домития зятем Клавдия в то время, а позже добилась и его усыновления[371]. Она достигла этих целей частично используя вольноотпущенников, чтобы убеждать Клавдия, а частично заблаговременно принимая меры к тому, чтобы сенат, народ и воины собирались вместе, выкрикивая свое одобрение ее требованиям по всякому поводу.

Агриппина готовила своего сына к престолу и доверила его воспитание Сенеке[372]. Она скопила для него неслыханные богатства, изыскивая невообразимые источники доходов, не только самые унизительные и презренные, но заискивая перед всяким, кто был хоть в малейшей степени состоятельным, и многих погубили по одной этой причине. Впрочем, она даже погубила из ревности некоторых видных женщин, так, она убила Лоллию Паулину, потому что та была женой Гая и тешила себя надеждой стать супругой Клавдия. Так как она не узнала принесенную ей голову этой женщины, она своей рукой открыла ей рот и осмотрела зубы, имевшие некоторые особенности[373].

Митридат, царь иберийцев, будучи побежденным в сражении с римским войском и потеряв надежду на жизнь, просил, чтобы ему дали возможность быть выслушанным, а не просто без разбирательства казнили или провели в триумфальном шествии. Когда эта просьба была удовлетворена, Клавдий принял его в Риме, сидя на трибунале, и обратился к нему с угрожающими словами. Но царь отвечал смело и закончил, сказав: «Я не приведен к тебе, а пришел сам. Если ты сомневаешься в этом, отпусти меня и попробуй меня найти»[374].

33. Она [Агриппина] быстро сделалась второй Мессалиной, тем более, что получила от сената право пользоваться на празднествах двуколкой, также как и другие почести.

После этого Клавдий дал Агриппине звание Августы[375]. Когда Клавдий усыновил ее сына Нерона и взял его в зятья, сначала сделав так, чтобы его дочь была принята в другую семью с тем, чтобы избежать видимости брака брата и сестры, случилось множество знамений. Небо в тот день казалось объято пламенем.

Агриппина также изгнала Кальпурнию, одну из самых видных женщин — или даже приговорила ее к смерти согласно одному сообщению — поскольку Клавдий когда-то восхищался ее красотой и хвалил ее[376].

Когда Нерон (использую то из его имен, которое было преобладающим) получил мужскую тогу, Божие Могущество потрясло землю в течение долгого времени в самый день обряда, а ночью точно также вселило страх в сердца всех[377].

Когда Нерон выдвинулся, Британник не получал ни почестей, ни заботы. Наоборот, Агриппина удалила и даже предала смерти тех, кто был предан ему; Сосибия, которому было доверено его воспитание и обучение, она убила под предлогом того, что он злоумышлял против Нерона. После этого она передала Британника тем, кто подходил для ее целей, и причиняла ему всякий вред, какой только могла[378]. Она совсем не позволяла ему быть с отцом или появляться на людях, но содержала его в некоем заключении, только без оков.

Когда префекты Криспин и Лукий Гета не угодили ей в чем-то, она устранила их с должностей[379].

Никто не осмеливался хоть каким-нибудь образом останавливать Агриппину; в самом деле, она имела большее могущество, чем сам Клавдий, и ее приветствовав на людях все, кто того желал, обстоятельство, вошедшее в записи.

Она обладала всей полнотой власти, ибо господствовала над Клавдием и взяла верх над Наркиссом и Паплантом (Каллист умер после того, как достиг влиятельнейшего положения).

В то время астрологи были изгнаны изо всей Италии, а связанные с ними наказаны[380].

Тогда же Каратак, варвар-британец, взятый в плен и доставленный в Рим, а затем прошенный Клавдием, бродил по городу после своего освобождения и, насмотревшись на его великолепие и размах, воскликнул: «И можете же вы, владеющие таким и в таком количестве, зариться на наши бедные хижины?»[381].

Клавдий возымел желание показать морское сражение на одном озере[382]; потому, после постройки деревянной стены вокруг него и установки трибун, была собрана огромная толпа. Клавдий и Нерон были в воинском облачении, тогда как Агриппина надела великолепную хламиду, затканную золотыми нитями, а остальные зрители — все, на что только было способно их воображение. Те, кто должны были участвовать в морском бою, были осужденными преступниками, и каждая сторона насчитывала пятьдесят кораблей, одна была убрана как родийцы, а другая — как сицилийцы[383].

Сначала они собрались в одно соединение, и все вместе обратились к Клавдию по своему обычаю: «Здравствуй, император, мы, идущие на смерть, приветствуем тебя!» Но когда такой способ оказался бесполезным, чтобы спасти их, и им было все равно приказано сражаться, они просто прошли через ряды противников, раня друг друга как можно меньше. Это продолжалось, пока их не заставили уничтожить друг друга[384].

Когда было раскопано Фукинское озеро, Наркисса сурово укоряли за это. Ведь он отвечал за это предприятие, и полагали, что, израсходовав гораздо меньше, чем получил, он умышленно устроил бедствие с тем, чтобы его злоупотребления не были обнаружены[385].

Наркисс открыто издевался над Клавдием. В самом деле, есть рассказ о том, как в одном случае, когда Клавдий вершил суд, и вифинцы подняли большой крик против Юния Килона[386], бывшего их правителем, утверждая, что тот вымогал огромные взятки, а император, не поняв причину поднятого ими шума, спросил присутствующих, что они говорят, Наркисс, вместо того, чтобы сообщить ему правду, сказал, что они так выражают свою благодарность Юнию. И Клавдий, поверив ему, сказал: «Хорошо, пусть тогда будет прокуратором на два года дольше».

Агриппина часто сопровождала императора на людях, когда он занимался своими обычными делами или когда он принимал послов, хотя садилась на отдельное возвышение. Это было одним из самых примечательных зрелищ того времени.

Однажды, когда оратор Юлий Галлик вел дело в суде, Клавдий раздосадовался на него и приказал бросить его в Тибр, хотя тот был близок к выигрышу процесса. Этот случай дал повод для очень изящной остроты со стороны Домития Афра, самого умелого судебного защитника того времени. Когда человек, оставленный в шатком положении Галликом, пришел за помощью к Домитию, тот сказал ему: «А кто тебе сказал, что я плаваю лучше, чем он?».

Позже, когда Клавдий занемог, Нерон явился в сенат и пообещал устроить скачки в случае, если император выздоровеет. Ведь Агриппина ни единого камня не оставила не перевернутым, лишь бы сделать Нерона любимым в народе и побудить считать его единственным наследником императорской власти. Отсюда следовало, что она выбрала конные состязания, к которым римляне были особенно привязаны, чтобы Нерон пообещал их в случае выздоровления Клавдия, которое — как она искренне молилась — могло и не произойти.

Кроме того, после расследования волнений в связи с ценами на хлеб она убедила Клавдия объявить народу эдиктом, а сенату письмом, что, если бы он умер, Нерон был бы способен управлять делами государства. Вследствие этого он стал важным лицом, и его имя было у всех на устах, в то время как по поводу Британника многие не знали даже, жив ли он еще, а остальные считали его больным и эпилептиком, и относительно этого есть сообщение, что слухи об этом распускала Агриппина.

Когда в тот раз Клавдий выздоровел, Нерон блестящим образом провел конные состязания, и в это время он женился на Октавии — еще одно обстоятельство, побуждавшее рассматривать его как приближающегося к возмужалости[387].

Ничто, казалось, не могло удовлетворить Агриппину, хотя все отличия, которыми пользовалась Ливия, были ей также пожалованы, и проголосованы многие дополнительные почести. Но, хотя она пользовалась такой же властью, как и Клавдий, она желала иметь это звание по праву, и однажды, когда большой пожар опустошил город, она сопровождала его, как если бы оказывала ему помощь.

34. Клавдий был раздражен действиями Агриппины, которые он стал в то время осознавать, и разыскал из-за этого своего сына Британника, которого та долгое время намеренно держала подальше от его глаз, так как она делала все, что могла, чтобы обеспечить престол Нерону, ибо он был ее родным сыном от ее прежнего мужа Домития; и он проявлял свою привязанность всякий раз, когда встречал мальчика. Он не желал больше терпеть ее поведения, но готовился положить конец ее власти, дав своему сыну мужскую тогу и объявив его наследником престола[388].

Агриппина, разузнав об этом, встревожилась и поспешила предупредить что-либо подобное, отравив Клавдия. Но поскольку по причине большого количества вина, которое он всегда выпивал, и вообще его образа жизни, такого, какой все императоры, как правило, ведут ради своей безопасности, нелегко было причинить ему вред, она послала за известной изготовительницей ядов, некоей женщиной по имени Лукуста, которая незадолго до того была осуждена именно по этому обвинению, и, приготовив с ее помощью яд, чье действие было несомненным, она вложила его в одно растение, называемое грибами. Затем сама она съела другие, но дала своему супругу поесть того, который содержал яд, ибо он был самым большим и красивым из них.

Так жертву заговора унесли с пира, по видимости совершенно побежденного крепкими напитками, дело, много раз случавшееся ранее; но в течение ночи яд произвел свое действие, и он скончался, неспособный сказать или услышать и слова. Это было тринадцатого октября, и он прожил шестьдесят три года, два месяца и тринадцать дней, пробыв императором тринадцать лет, восемь месяцев и двенадцать дней[389].

Агриппина была способна совершить такой поступок, принимая во внимание, что она предварительно отослала в Кампанию Наркисса, придумав, что ему нужно принимать там воды от своей подагры[390]. Ибо если бы он был на месте, ей никогда не удалось бы этого, так заботливо охранял он своего господина. Как бы то ни было, его смерть случилась сразу же после Клавдия. Он сосредоточил в своих руках власть большую, чем любой другой человек его времени, ибо он владел более чем четырьмястами миллионами сестерциев, и города, и цари заискивали перед ним. В самом деле, даже в то время, когда он уже должен был быть убит, он смог совершить замечательный поступок. Будучи ответственным за переписку Клавдия, он имел в своем распоряжении письма, содержавшие тайные известия против Агриппины и прочих, все это он сжег перед своей смертью.

Он был убит возле могилы Мессалины, обстоятельство, оказавшееся чистой случайностью, хотя казалось, что это исполнилась ее месть[391].

35. Таким образом Клавдий встретил свою смерть. Кажется, это событие было отмечено кометой, которую видели очень долгое время, кровавым ливнем, молнией, ударившей в знамена преторианцев, случившимся само по себе открытием храма Юпитера Виктора, роением пчел в поле и тем, что в каждой из коллегий, облеченных властными полномочиями, кто-нибудь умер[392].

Император получил государственные похороны и все прочие почести, которые прежде были оказаны Августу[393]. Агриппина и Нерон изображали скорбь по человеку, которого они убили, и вознесли на небеса того, кого они вынесли с пира на носилках. По этому случаю Лукий Юний Галлий, брат Сенеки, сделал очень едкое замечание. Сам Сенека оставил сочинение, которое назвал «Отыквлением» — слово, придуманное наподобие «Обожествления»[394], — а его брату приписывают высказывание большого смысла в кратких словах. Ибо ввиду того, что общественные палачи имели обычай тянуть трупы казненных в тюрьме через Форум большими баграми, и оттуда сбрасывать их в реку, он заметил, что Клавдий был поднят на небеса багром.

Нерон, кроме того, оставил нам замечание, достойное, чтобы его записать. Он заявил, что грибы, должно быть, пища богов, раз Клавдий, отведав гриб, стал богом[395].

1. Со смертью Клавдия[396] правление строго по справедливости принадлежало Британнику, который был законным сыном Клавдия и по телесному развитию опережал свои годы, но по закону власть выпадала также Нерону вследствие усыновления. Однако нет требования более убедительного, чем у оружия, ибо всякий, обладающий большей силой, всегда оказывается имеющим большее право на своей стороне, что бы он ни говорил и ни делал. И таким образом Нерон, сначала уничтожив завещание Клавдия и наследовав ему как господин всей империи, избавился от Британника и его сестер. Зачем же тогда кому-то оплакивать несчастья других жертв?

2. Следующие знамения случились, указывая, что однажды Нерон должен будет стать государем. При его рождении прямо на рассвете свет, не происходивший ни из какого видимого источника, окутал его[397]. И некий астролог из этого обстоятельства, а также из движения звезд в то время и их взаимного расположения предсказал два события, непосредственно касавшихся его: что он должен будет править и что он должен убить свою мать.

Агриппина, услышав это, настолько лишилась рассудка, что в самом деле воскликнула: «Пусть он убьет меня, только пусть царствует!»[398] — но позже она вынуждена была горько раскаиваться в своей мольбе. Ибо некоторые люди настолько далеко заходят в своем безумии, что когда рассчитывают воспользоваться неким благом, смешанным со злом, желание добиться того, что выгодно, заставляет их сначала пренебрегать тем, что пагубно, но когда наступает время для зла, мучаются и сожалеют даже о том, что радовались своему счастью.

Тем не менее, Домитий, отец Нерона, ясно предвидел огромную испорченность и распущенность своего сына в будущем, и не вследствие какого-нибудь предсказания, но знания своего и Агриппины нрава, ибо он заявил: «Невозможно никакому хорошему человеку родиться от меня и этой женщины»[399].

Когда прошло время, находка змеиной кожи вокруг шеи Нерона, когда он все еще был ребенком, побудила прорицателей объявить, что он должен будет получить великую власть от некоего старца, ибо полагают, что змеи избавляются от старости, сбрасывая свою старую кожу[400].

3. Ему было семнадцать лет, когда он начал править[401]. Сначала он вошел в лагерь, а затем, после того как зачитал воинам речь, написанную для него Сенекой, пообещал все, что ранее дал им Клавдий[402]. Перед сенатом он также зачитал подобную речь — она тоже была написана Сенекой — и как следствие было постановлено, чтобы его обращение было отчеканено на серебряной доске и зачитывалось всякий раз, когда новые консулы вступали бы в свою должность[403]. Со стороны сената это было своего рода договором, который должен был бы обязать государя править справедливо.

Сначала Агриппина управляла за него всеми делами державы; и она постоянно появлялась вместе со своим сыном, нередко склоняясь с одних и тех же носилок, хотя чаще ее несли, а он шел возле нее[404]. Она также принимала разные посольства и посылала письма народам, правителям и царям.

Паллант из-за своей близости к Агриппине стал совершенно наглым и вызывающим.

Когда так продолжалось уже немалое время, возникло недовольство Сенеки и Бурра, которые были одновременно самыми благоразумными и самыми влиятельными людьми при дворе Нерона (первый был его наставником, а второй — префектом преторианской стражи), и они воспользовались следующей возможностью, чтобы прекратить это.

Прибыло посольство от армян, и Агриппина пожелала взойти на возвышение, с которого Нерон говорил с ними. Эти двое, завидев ее приближение, убедили юношу спуститься и встретить мать до того, как она могла бы появиться там, как будто чтобы по-особому поприветствовать ее. Затем, повернув дело так, они не поднялись вновь на возвышение, но извинились, таким образом, чтобы слабость державы не стала заметной иноземцам[405]; и в дальнейшем они постарались, чтобы никакие государственные дела не вершились больше ее руками.

4. Когда они достигли этого, они полностью взяли правление в свои руки и управляли делами действительно наилучшим и справедливейшим образом, насколько могли, с теми последствиями, что завоевали одобрение всякого, подобного им[406].

Что до Нерона, он не вмешивался в дела ни в каких случаях и был рад жить в праздности; в самом деле, это было потому, что ранее он уступал верховенство своей матери, а в то время совершенно удовлетворялся тем, чтобы предаваться удовольствиям, в то время как правление продолжалось так же, как и раньше. Двое его советников, затем, после того как пришли к общему пониманию, произвели многие изменения в существовавших правилах, некоторые отменили вовсе, и ввели многие новые законы, одновременно позволяя Нерону развлекаться, в надежде, что пока он удовлетворяет свои желания без сколько-нибудь большого ущерба для общественных выгод, но они не отдавали себе отчет в том, что юная и своенравная душа, взращенная во вседозволенности и безграничной власти, столь далекая от того, чтобы насытиться потворством своим страстям, все более и более губится этими самыми средствами.

Во всех случаях, в которых Нерон вначале был сравнительно умеренным, в пирушках, которые давал, в кутежах, которые устраивал, в своих попойках и любовных утехах, позже, так как никто не порицал его за такой образ действий, и общественные дела шли для него ничуть не хуже, он поверил, что такое поведение и в самом деле не было плохим, и что он может зайти в нем еще дальше. Как следствие, он начал потворствовать каждой из этих склонностей все более явным и опрометчивым образом. И в случае, когда его опекуны когда-либо что-нибудь и говорили ему в качестве совета, или его мать в качестве наставления, он казался смущенным в их присутствии и обещал исправиться, но как только они уходили, он вновь становился рабом собственных прихотей и уступал тем, кто вел его в другом направлении, быстро увлекая вниз.

В дальнейшем он пришел к тому, чтобы презирать добрые советы, так как постоянно слышал от своих приятелей: «И ты подчиняешься им? Ты что, боишься их? Ты не знаешь, что ты Кесарь, и что у тебя власть над ними скорее, чем у них над тобой?» — и он решил не признавать, что его мать имела превосходство над ним, и не подчиняться Сенеке и Бурру как более мудрым.

5. В конце концов он потерял всякий стыд, швырнул на землю и растоптал все их предписания, и последовал по стопам Гая. И если сначала он заботился о том, чтобы подражать тому, то затем совершенно превзошел, ибо он считал одной из особенностей императорской власти не уступать никому другому даже в самых низких поступках. И так как толпа рукоплескала ему за это, и он получал от неё много льстивых похвал, он безоглядно посвятил себя этому направлению.

Вначале он предавался своим порокам дома и среди своих приятелей, но затем следовал им даже на людях. Таким образом он навлек великий позор на всю римскую народность и совершил многие надругательства над самими римлянами. Бесчисленные случаи насилия и надругательств, грабежей и убийств были совершены самим императором и теми, кто в то или иное время имел влияние на него. И, как несомненное и неизбежное последствие во всех таких случаях, были естественно потрачены огромные денежные средства, огромные средства беззаконно добыты, и огромные средства отняты силой. Ибо Нерон никогда не бывал скаредным, как показывает следующее происшествие.

Как-то он приказал, чтобы два с половиной миллиона денариев были единовременно выданы Дорифору[407], ведавшему прошениями во времена его царствования, и когда Агриппина сделала так, чтобы эти деньги были сложены в одну кучу, надеясь, что, когда он увидел бы их все вместе, он изменил бы свое намерение, он спросил, как много перед ним сложили, и после того, как ему сообщили, удвоил это, сказав: «Я и не подозревал, что дал ему так мало».

Кажется очевидным, таким образом, что вследствие размаха своих трат он быстро исчерпал средства государственного казначейства и скоро обнаружил себя нуждающимся в новых доходах. Отсюда были введены необычные налоги, и имущество тех, кто обладал собственностью, было взято на заметку, некоторые из собственников были лишены своих состояний силой, а другие потеряли и свои жизни. Подобным же образом он ненавидел и губил и других, у которых не было большого богатства, но кто обладал какими-нибудь особыми отличительными чертами или происходил из хорошей семьи, ибо подозревал, что они презирают его.

6. Таким, в общем, был нрав Нерона. А сейчас я перейду к подробностям. Он имел такое пристрастие к скачкам, что в самом деле награждал знаменитых скаковых коней, которые минули время расцвета своих сил, нарядной уличной одеждой для людей и удостаивал их денежных даров на пропитание[408]. Вследствие этого конезаводчики и колесничие, ободренные таким пристрастием с его стороны, принялись с превеликой дерзостью обходиться как с преторами, так и с консулами; и Авл Фабрикий, обнаружив их нежелающими принять участие в состязаниях на разумных условиях, вместе с претором отказался от их услуг и выдрессировал собак, чтобы тянуть колесницы, поставив их вместо коней. При этом носившие белое и красное явились со своими колесницами на скачки, но так как зеленые и голубые даже и тогда не захотели участвовать[409], Нерон сам выделил награды за коней, и конные состязания состоялись.

Нерон. Римский бюст I века н. э.

Почти все предки Нерона отличались жестоким нравом, об одном из них говорили: «Язык у него из железа, а сердце из свинца». Отец и мать Нерона были известны многими пороками, присущими верхушке римского общества. От этого, когда Нерон появился на свет, его отец воскликнул, что от таких родителей «ничто не может родиться, кроме ужаса и горя для человечества».

Агриппина всегда было готова обратиться к самым дерзким предприятиям; например, она умертвила Марка Юния Силана, послав ему некоторое количество яда, которым она ранее коварно убила своего мужа. Силан был правителем Азии, и был не менее уважаем за свой нрав, чем остальная его семья. И именно по этой причине более, чем по какой-либо другой, говорила она, она убила его, так как не хотела, чтобы его предпочли Нерону из-за образа жизни ее сына[410]. Сверх того, она торговала всем, чем можно, и собирала деньги из самых мелких и низких источников.

Лелиан, посланный в Армению вместо Поллиона, ранее начальствовал над ночной стражей. И он был не лучше Поллиона, ибо хоть и имел более высокое звание, был еще более ненасытным относительно барышей[411].

7. Агриппина была в отчаянии, так как более не являлась госпожой во дворцовых делах, главным образом из-за Акты. Эта Акта была куплена как рабыня в Азии, но, завоевав расположение Нерона, была принята в семью Аттала и стала любима императором гораздо больше, чем его жена Октавия[412]. Агриппина, возмущенная этим и другими вещами, сначала пыталась увещевать его, и распорядилась избить некоторых его приятелей и удалить других[413]. Но когда она обнаружила, что ничего не добилась, она крепко прижала его к сердцу и сказала ему: «Ведь это я сделала тебя императором» — как будто она имела возможность опять отобрать у него верховную власть. Она не уразумела, что всякая неограниченная власть, данная кому бы то ни было частным лицом, о ускользает от дарителя и переходит в руки получившего, даже против давшего.

Когда Агриппина, которая была самой корыстолюбивой, крайне разгневаюсь от того, что не могла больше собирать деньги, и угрожала сделать императором Британника, Нерон испугался и предал его смерти с помощью яда. Британник, соответственно, без промедления испустил последний вздох и был унесен на носилках как будто у него был эпилептический припадок[414].

Нерон тогда коварно убил Британника посредством яда, а затем, так как кожа посинела из-за действия отравы, обмазал тело гипсом. Но когда его несли через Форум, сильный дождь, пролившийся, когда гипс еще был сыроватым, полностью смыл его, так что преступление стало ведомо людям не только по слухам, но и воочию[415].

После смерти Британника Сенека и Бурр более не уделяли сколько-нибудь серьезного внимания государственным делам, но были удовлетворены, если могли хоть как-то влиять на них и до сих пор сохранять свои жизни[416]. Как следствие, Нерон тогда открыто и без опасения быть наказанным принялся потакать своим прихотям. Его поведение было совершенно безумным, как показала немедленная кара, наложенная им на некоего всадника Антония как распространителя ядов, и последующее сожжение этих ядов при всем народе. Он снискал большую похвалу этим деянием, также как и преследованием некоторых лиц, подделывавших завещания, но в целом народ чрезвычайно развлекало видеть его карающим свои собственные деяния в лице других.

8. Он совершил многие беспутные поступки как дома, так и по всему городу, одинаково ночью и днем, хотя и делал некоторые попытки скрыть их. Он часто захаживал в таверны и бродил повсюду как частное лицо. Как следствие, происходили частые драки и насилия, и зло распространилось даже в театрах, так что люди, связанные со сценой и скачками не обращали внимания даже на преторов или консулов, и не только сами устраивали беспорядки, но и побуждали других действовать таким же образом. И Нерон не только не обуздывал их, хотя бы словами, но в действительности еще больше подстрекай; ведь он восхищался их поведением и имел обычай, чтобы его тайно доставляли на носилках в театр, где, невидимый остальными, мог бы наблюдать, что там происходит[417]. И он в самом деле запретил воинам, которые до тех пор всегда находились на всех собраниях народа, в дальнейшем присутствовать на них сколь-нибудь долго[418]. Причина, как он утверждай, была в том, что им не следует заниматься чем-либо, кроме исполнения воинских обязанностей; но его настоящей целью было дать полную свободу зачинщикам беспорядков.

Он использовал такое же оправдание в случае своей матери, ибо он не пожелал позволить ни одному воину находиться при ней, заявляя, что никого, за исключением императора, им не следует охранять. Это обнаружило его ненависть к ней даже народу. В самом деле, почти обо всем, что он и его мать говорили кому-нибудь другому, или что они делали всякий день, сообщалось за пределы дворца, и все же не все было доступно народу, и потому строились разные догадки и ходили разные слухи. Ведь, ввиду порочности и распущенности этой пары всё, о чем только можно было подумать как о вероятном, предавалось широкой огласке как произошедшее в действительности, и сообщениям, не заслуживавшим никакого доверия, верили как правде. Но когда люди увидели Агриппину, в первый раз не сопровождаемую преторианцами, многие стали заботиться о том, чтобы не столкнуться с ней хотя бы случайно; и если кому-то доводилось встретиться с ней, они поспешно сворачивали с дороги, не проронив ни слова[419].

9. На одном представлении люди на конях боролись с быками, которых они валили на землю[420], и всадники, служившие Нерону телохранителями, уложили своими дротиками четыре сотни медведей и три сотни львов. По тому же случаю тридцать членов всаднического сословия бились как гладиаторы.

Таковы были дела, которые император одобрил открыто; втайне, однако, он пустился в ночные кутежи по всему городу, насилуя женщин, занимаясь развратом с мальчиками, раздевая людей, которые ему встречались, избивая, раня и убивая. Он считал, что остается неузнанным, гак как использовал разную одежду и разные парики в разное время, но его узнавали как по его окружению, так и по его поступкам, ведь никто другой не посмел бы совершить так много и таких тяжких преступлений с такой беспечностью. В самом деле, небезопасным стало даже оставаться у себя дома, так как Нерон мог бы вломиться в лавки и дома.

Тогда некий Юлий Монтан, сенатор, пришедший в ярость из-за своей жены, набросился на него и нанес множество ударов, так что тот скрывался несколько дней из-за полученных синяков под глазами. И все же Монтан мог бы не претерпеть из-за этого никакого вреда, поскольку Нерон думал, что насилие было случайностью, и потому не склонен был гневаться по причине этого происшествия, пока тот не прислал ему письмо, умоляя о прощении. Нерон, прочитав письмо, заметил: «Ага, так он знал, что бьет Нерона». Вследствие этого Монтан совершил самоубийство[421].

Во время представления в одном из театров он внезапно заполнил пространство морской водой, так что рыбы и морские чудовища плавали повсюду, и он показал морское сражение между людьми, представлявшими персов и афинян. После этого он немедленно отвел воду, осушил почву и тут же показал битву между сухопутными войсками, которые сражались как один на один, так и большими отрядами, одинаково равными по численности[422].

10. Позже там состоялись также некоторые судебные состязания, и даже такие, которые повлекли для многих смерть или изгнание.

Сенека тогда оказался обвиненным, одно из обвинений состояло в том, что он якобы имел близость с Агриппиной[423]. Этому философу, в самом деле, было недостаточно совершить прелюбодеяние с Юлией, и он не стал мудрее, вернувшись из изгнания, далекий от этого, он вступил в непристойные сношения с Агриппиной, женщиной столь высокого положения и матерью такого сына. И это был не единственный пример, когда его поведение оказывалось прямо противоположным учению его философии.

Ибо в то время, как он разоблачал тиранию — сделался воспитателем тирана; в то время, как яростно поносил приближенных к властителям, сам отнюдь не держался вдали от дворца; и хотя не сказал ни одного доброго слова о льстецах, сам постоянно пресмыкался перед Мессалиной и вольноотпущенниками Клавдия, до такой степени, в самом деле, что в то время послал им с острова, куда был сослан, книгу, содержавшую восхваления им — книгу, которую он впоследствии из стыда запретил[424].

Хотя он находил вину в богатстве, сам скопил состояние в семьдесят миллионов пятьсот тысяч денариев, и хотя он осуждал причуды других, сам имел пять сотен столов из цитрусового дерева[425], с ножками из слоновой кости, все совершенно похожие, и он устраивал на них пиры.

Сообщая таким образом о многом, я должен также пролить свет на то, что естественно шло вместе с этим: разврат, которому он предавался в то самое время, когда заключил самый блестящий брак, и удовольствия, какие он получал от мальчиков, пользуясь их весной, образ действий, которому он научил также и Нерона. И все же ранее он придерживался столь суровых нравов, что попросил своего ученика освободить его от того, чтобы целовать его и есть с ним за одним столом. Что касается второй просьбы, то он имел в известной степени оправдание, а именно, что желал посвятить себя своим философским занятиям на досуге, который не прерывался бы пирушками молодого человека. Что же до поцелуя, однако, я не могу понять, почему он начал отвергать его; ибо единственное объяснение, о котором кто-нибудь мог бы подумать, а именно, его нежелание целовать такой род губ, выглядит ложным в свете обстоятельств, касающихся его любимцев.

Из-за этого и из-за его прелюбодеяния против него были высказаны некоторые жалобы; но в рассматриваемое время он не только выпутался, не будучи формально обвиненным, но даже и преуспел в хлопотах за Папланта и Бура[426]. Позже, однако, его дела пошли не так хорошо.

11. Там был[427] некий Марк Сальвий Отон[428], который стал настолько близок к Нерону через сходство нрава и сообщничество в преступлениях, что даже не был наказан, сказав тому однажды: «А в самом деле, мог бы ты ожидать увидеть меня Кесарем?»[429]. Все, что он получил за это, был ответ: «Я не увижу тебя и консулом». Это ему император отдал Сабину, женщину из патрицианской семьи[430], разведя ей с мужем, и они пользовались ею вместе[431].

12. Сабина, узнав[432] об этом, убедила Нерона избавиться от своей матери, утверждая, что та злоумышляет против него. Он был также подстрекаем Сенекой (или множеством заслуживающих доверия людей, подтверждавших это), то ли из желания замять недовольство против самих себя, то ли из готовности позволить Нерону совершить нечестивое кровопролитие, что неминуемо должно было привести его к уничтожению как богами, так и людьми. Но они уклонились делать это в открытую, но, с другой стороны, не в состоянии были порешить ее тайком с помощью яда, поскольку она принимала крайние меры в отношении любой такой возможности.

Однажды они увидели в театре корабль, который автоматически распадался на части, выпуская нескольких зверей, а затем собирался вновь, чтобы быть готовым к плаванию; и они сразу приказали построить другой точно такой же. К тому времени как корабль был закончен, Агриппина была покорена знаками внимания Нерона, ибо он всячески выказывал ей свою преданность, чтобы убедить ее ничего не подозревать и полагаться на его охрану. Однако, он не решался что-либо делать в Риме, из страха, что преступление станет общеизвестным. Поэтому он удалился в Кампанию в сопровождении своей матери, совершая путешествие на том самом корабле, который был роскошно обставлен, в надежде вызвать у нее желание постоянно пользоваться этим судном.

13. Когда они достигли Бавл, он давал в течение нескольких дней роскошнейшие пиры, на которых оказывал своей матери всяческие знаки внимания. Если она отсутствовала, он притворялся, что ему ее крайне недостает, а если она присутствовала, расточал нежности. Он выполнял ее просьбы, чего бы она ни пожелала, и преподнес ей многие подарки без ее просьб. Когда дела достигли такой степени, он обнял ее в конце пира около полуночи и, прижав к груди, воскликнул: «Я умоляю тебя, мама, позаботься о себе, подумай о своём здоровье. Тобой я живу и благодаря тебе я правлю».

Затем он доверил ее заботам Аникета, вольноотпущенника, по видимости чтобы сопроводить ее домой на корабле, который приготовил. Но море не захотело допустить трагедии, которая должна была на нем разыграться, и не пожелало, чтобы его могли подвергнуть ложному обвинению в пособничестве столь гнусному деянию, и так, хотя корабль распался на части, и Агриппина упала в воду, она не погибла. Несмотря на то, что было темно, а она до отказа упилась крепкими напитками, и гребцы использовали свои весла против нее с такой яростью, что убили Акерронию Поллу, её спутницу во время путешествия, она, тем не менее, безопасно достигла берега[433].

Когда она добралась до дома, то сделала вид, будто не поняла, что это был заговор, и утаила это, но незамедлительно послала своему сыну известие о происшествии, называя его несчастным случаем, и сообщила ему добрую весть (как она предполагала должно было бы быть), что она спаслась. Услыхав это, Нерон не мог сдерживать себя, но подверг посланца наказанию, как если бы тот пришел убить его[434]; и туг же отправил Аникета с гребцами против своей матери, так как не желал доверить ее убийство преторианцам[435].

Когда она увидела их, она поняла, зачем они пришли, и, рванувшись с ложа, разорвала одежду, обнажив чрево, и крикнула: «Бей сюда, Аникет, бей сюда, отсюда родился Нерон»[436].

14. Таким образом Агриппина, дочь Германика, внучка Агриппы и правнучка Августа была убита собственным сыном, которому она ранее доставила верховную власть и ради которого убила своего дядю и других.

Нерон, когда ему сообщили, что она мертва, не захотел поверить этому, ибо поступок был столь чудовищен, что его охватило недоверие, он вследствие этого пожелал увидеть жертву своего преступления собственными глазами. Так, он положил ее тело обнаженным, тщательно осмотрел ее всю и исследовал ее раны, и, наконец, произнес замечание, гораздо более гнусное, чем само убийство. Его слова были: «Я и не знал, что у меня такая красивая мать»[437].

Преторианцам он дал деньги, очевидно, чтобы возбудить в них надежду, что многие подобные преступления могли бы быть совершены; и сенату он послал письмо, где перечислял проступки, в которых, как он знал, она была виновна, и обвинил ее также в том, что она составила заговор против него и, после того, как была разоблачена, совершила самоубийство.

И все же вопреки тому, что он говорил сенату, его собственная совесть была настолько встревожена, что ночью он внезапно вскакивал с постели, а днем, когда просто услышал звук труб, заигравших какую-то призывную военную мелодию с той стороны, где лежали останки Агриппины, оказался охвачен ужасом. Он вследствие этого сменил место нахождения, и когда испытал то же самое и на новом месте, помчался в крайнем испуге в другое место[438].

На самом деле Нерон ни от кого не услышал и слова правды, и не увидел никого, кто не оправдывал бы его действий; он подумал, что его прошлые поступки не были разоблачены и даже, пожалуй, что в них не было ничего дурного. С тех пор он стал много хуже во всех отношениях. Он стал верить, будто все, что он способен был сделать, было правильным, и оказывал доверие тем, чьи слова были вызваны страхом или лестью, как если бы они были исключительно искренни в том, что говорили. Так, хотя время от времени он испытывал страх и беспокойство, все же после того, как посланцы произнесли перед ним многие ободряющие речи, он вновь обрел присутствие духа.

15. Народ Рима, услышав об этих событиях, радовался, несмотря на то, что не одобрял их, полагая, что теперь уж, по крайней мере, его гибель была предрешена. Что касается сенаторов, все, кроме Трасеи Пета[439], изображали радость, и принимали участие и по видимости разделяли удовлетворение Нерона в этом отношении, проголосовав за многие меры, которыми они думали завоевать его расположение[440].

Трасея, подобно другим, присутствовал на заседании и слушал письмо, но когда чтение закончилось, тут же встал со своего места и, не проронив и слова, покинул помещение ввиду того, что он не мог бы сказать то, что хотел, и не хотел говорить то, что мог бы. И в самом деле, таким всегда был способ его действий и в других случаях. Он часто говорил, например: «Если бы я был единственным, кого Нерон собирается приговорить к смерти, я мог бы легко извинить остальных, осыпающих его лестью. Но так как даже среди тех, кто без меры его восхваляет, много таких, от кого он уже избавился или еще хочет погубить, почему кто-то должен унижать себя без цели и затем гибнуть как раб, когда он мог бы отдать долг естеству подобно свободному человеку? Что до меня, люди будут говорить обо мне в будущем, а о них никогда, разве что вспомнят, что они были приговорены к смерти». Таков был человек, каким, по мнению Трасеи, он должен был быть; и он часто говорил себе: «Нерон может убить меня, но он не может совратить меня».

16. Когда Нерон вступил в Рим после убийства своей матери, народ оказывал ему почтение в общественных местах, но частным образом, по крайней мере, как только они могли безопасно высказывать свои мысли, они рвали его доброе имя в клочья. Ибо однажды они повесили ночью кожаный мешок на одну из его статуй в знак того, что он сам заслуживает быть брошенным в такой же[441]. Кроме того, на Форуме подбросили младенца, к которому была привязана табличка со словами: «Я не буду растить тебя, чтобы ты не убил твою мать».

При въезде Нерона в Рим они повалили статуи Агриппины. Но там была одна, которую они не смогли достаточно быстро убрать, и тогда они набросили поверх неё одежду, придавшую ей вид такой, что закрыла лицо покрывалом. Вследствие этого кто-то тут же сочинил и прикрепил к статуе такое:

«Я смущена, а ты бесстыден».

Подобным же образом во многих местах можно было прочитать

«Орест, Нерон и Алкмеон —

все матереубийцы»[442].

И народ мог быть даже выслушан, когда говорил во столь многих словах, что Нерон избавился от своей матери, ибо доносы, что некоторые лица толковали на эту тему, подавались многими людьми, чьей целью было не столько погубить других, сколько навлечь позор на Нерона. Ведь он не захотел бы допустить суда по такому обвинению, то ли потому, что не желал, чтобы толки в связи с этим достигли большего распространения, то ли потому, что к этому времени он испытывал презрение ко всему, что бы люди ни говорили.

Тем не менее, среди жертвоприношений, которые совершались во исполнение постановления в связи со смертью Агриппины, Солнце подверглось полному затмению и можно было видеть звезды[443]. Кроме того, слон, тянувший колесницу Августа, когда они вошли в Цирк и проследовали до сенаторских скамей, остановился в этом месте и отказался идти хоть сколько-нибудь дальше. И там был другой случай, в котором можно было с очевидностью усмотреть руку Небес. Я говорю о молнии, которая ударила в пиршественный стол Нерона и уничтожила его вместе со всем, на него поставленным, как будто некая гарпия унесла его пищу.

17. Он также отравил свою тетку Домитию, которую тоже клялся чтить как свою мать. Он даже не захотел подождать немногих дней, чтобы она скончалась естественной смертью от старости, но поспешил погубить и ее также[444]. Такая поспешность в совершении этого была вызвана её поместьями в Байях и в окрестностях Равенны, где он вскоре воздвиг великолепный гимнасий, процветающий до сих пор.

В связи со смертью матери он справил такой великолепный и дорогостоящий праздник[445], что он отмечался в течение нескольких дней в пяти или шести театрах одновременно. Именно по этому случаю слон был проведен в самую высокую галерею театра и спущен оттуда на канатах, неся на себе всадника. Там было еще одно представление, одновременно самое постыдное и самое ужасающее, когда мужчины и женщины не только из всаднического, но даже из сенаторского сословия появились как лицедеи на орхестре, в Цирке и в охотничьем театре, подобно тем, кто пользовался самым малым уважением. Некоторые из них играли на флейте и танцевали в пантомимах, или исполняли трагедии и комедии, или пели под лиру; они управляли лошадьми, убивали диких зверей и сражались как гладиаторы; некоторые добровольно, а некоторые с горечью против своей воли.

Клавдия Октавиа, первая жена Нерона. Римский бюст I века н. э.

Клавдия Октавия была дочерью императора Клавдия от его третьей жены Валерии Мессалины. Октавиа была выдана замуж за Нерона, когда ей было 11 лет. Нерон испытывал к ней неодолимое отвращение и не был верен ей. Когда его очередная любовница Поппея Сабина забеременела, он развелся с Октавией и женился на Поппее. Вскоре Октавиа из-за интриг Поппеи была обвинена в государственной измене и казнена: ей вскрыли вены на руках и ногах,

Гак люди этого дня наблюдали великие роды — Фуриев, Горатиев, Фабиев, Поркиев, Валериев и прочих, чьи трофеи и храмы можно было видеть — стоящими внизу перед ними и делающими то, на многое из чего они прежде не пожелали бы смотреть даже в исполнении других. Так они могли указывать на них один другому и давать свои объяснения, македоняне, говоря: «Вот потомок Павла», греки: «А вот потомок Муммия», сицилийцы: «Посмотри на Клавдия», эпироты: «Посмотри на Аппия», азиаты называли Лукия, иберийцы — Публия, карфагеняне — Африкана, а римляне — всех их[446]. Но такому поводу, очевидно, были устроены посвятительные обряды, которыми Нерон желал открыть свой собственный путь позора.

18. Все, кто обладал хоть каким-то рассудком, стенали по поводу подобных громадных трат денег. Ибо все самые дорогие яства, которые ели люди, и ещё разные вещи большей ценности — лошади, рабы, упряжи, золото, серебро и одежда разного размера — раздавались посредством жребия следующим образом. Нерон разбрасывал среди толпы маленькие шары, каждый соответствующим образом надписанный, и вещи, названные шарами, должны были вручаться тем, кто схватит их[447]. Рассудительные люди, говорю я, были огорчены, раздумывая, что, когда он потратил так много с тем, чтобы иметь возможность опозорить себя, он, похоже, не удержится ни от какого самого ужасного преступления с тем, чтобы иметь возможность достать деньги.

Когда некоторые предзнаменования имели место в то время, прорицатели объявили, что они означают для него гибель, и они посоветовали ему направить зло на других. Он в согласии с этим хотел было немедленно погубить многих людей, но Сенека сказал ему: «Не имеет значения, кровь скольких ты сможешь пролить, ты не сможешь убить своего преемника».

Именно в то время он совершил так много жертвоприношений за свое предохранение, как он об этом выражался, и посвятил мясной рынок, называемый Макеллум[448].

19. Позже он учредил новый вид празднества, называемый Ювеналии или Юношеские Игры[449]. Оно было отпраздновано в честь его бороды, которую он тогда впервые сбрил; волоски он поместил в маленький золотой шар и пожертвовал Юпитеру Капитолийскому. Для этого празднества члены знатнейших семейств, равно как и всех прочих, были обязаны давать представления определенного вида. Например, Элия Кателла, женщина, выдающаяся не только вследствие своего рода и богатства, но также преклонных лет (ей было за восемьдесят), танцевала в пантомиме. Другие, которые, принимая во внимание старость или нездоровье, ничего не могли сделать сами, пели в хоре.

Все посвятили себя упражнениям в каком-либо даровании, каким они более всего обладали, и почти все знатные люди, мужчины и женщины, девушки и юноши, старухи и старики, посещали школы, предназначенные для этой цели. И в случае, когда кто-то оказывался неспособным участвовать в представлении никаким другим способом, его определяли в хор. А когда некоторые из них из стыда надели маски, чтобы не быть узнанными, Нерон заставил снять маски, делая вид, что таково было требование народа, и выставил исполнителей перед толпой черни, над которой они властвовали всего лишь незадолго до того.

Тогда, больше чем когда-либо, не только эти исполнители, но и остальные рассматривали смерть как удачу. Ведь многие виднейшие люди погибли в течение того года; в самом деле, многие, обвиненные в заговоре против Нерона, были отданы воинам и забиты камнями до смерти[450].

20. Наконец, как достойная вершина этого позора, сам Нерон явил себя в театре, объявленный под собственным именем Галлионом. Вот стоял там на сцене этот Кесарь, наряженный в убор кифареда, этот император произнес слова: «Господа мои, выслушайте меня благосклонно», — и этот Август спел под лиру некоторые сочинения, называвшиеся «Аттис» или «Бакханты», в присутствии множества воинов и плебса, остававшихся на своих местах, наблюдая. И все же у него был, согласно отчету, всего лишь слабый и невнятный голос[451], гак что он доводил всех своих зрителей до смеха и до слез одновременно.

Возле него стояли Бурр и Сенека, словно наставники, подсказывая ему; и они взмахивали руками и тогами после каждой его песни, побуждая и остальных делать то же самое. В самом деле, Нерон заблаговременно подготовил особый отряд из примерно пяти тысяч воинов, названных августианцами[452]; они заводили рукоплескания, а все остальные, хотя бы и с неохотой, обязаны были кричать вместе с ними. Трасея был единственным исключением, так как он никогда не поддерживал в этом отношении Нерона, но все остальные, и особенно знать, старались, хоть и не без отвращения, собраться и присоединиться, как если бы они были переполнены радостью, к крикам августианцев. И всякий мог слышать их восклицающими: «Прекрасный Кесарь! Наш Аполлон, наш Август, второй Пифиец! Мы клянемся в этом тобой, Кесарь, никто не превосходит тебя!». После этого подвига он пригласил народ пировать на корабли на месте представления морского боя, данного Августом, после чего в полночь отплыл по каналу в Тибр.

21. Эти празднества он устроил, чтобы отметить бритье своей бороды; а во имя своего предохранения и продолжения своей власти он учредил некие четырехлетние игры, которые назвал Неронии[453]. В честь этого события он также воздвиг гимнасий, и при его посвящении устроил свободную раздачу оливкового масла сенаторам и всадникам[454]. Венок за игру он получил без спора, так как все остальные были устранены из предположения, что они недостойны были быть победителями. И без промедления, наряженный в убор занимающихся этим ремеслом, он пришел в гимнасий, чтобы быть записанным в список победителей.

После этого все остальные венки, врученные как награды за игру на лире на всех состязаниях, были посланы ему как единственному исполнителю, достойному победы.

1. Пока такого рода игры[455] происходили в Риме, в Британии случилось страшное бедствие. Два города были опустошены, восемьдесят тысяч римлян и их союзников погибли, и остров был потерян для Рима[456]. Больше того, все это разорение принесла римлянам женщина, обстоятельство, которое само по себе вызвало у них величайший стыд. В действительности небеса заранее указали на несчастья. Ведь по ночам там были слышны раздававшиеся из здания совета старейшин иноземный говор, смешанный со смехом, а из театра — выкрики и причитания, хотя ни один смертный не мог произнести слова или стонать: под водой реки Тамеса были видны дома, и Океан между островом и Галлией вдруг поднялся кроваво-красной приливной волной.

2. Поводом к войне стало то, что были отобраны деньги, которые Клавдий раздал виднейшим британцам, так как эти средства по настоянию Декиана Ката, прокуратора острова, они должны были заплатить обратно. Это была одна причина для восстания, другая была обнаружена в том, что Сенека, в надежде получить хорошую лихву, ссудил островитянам десять миллионов денариев, которых они не желали, а потом потребовал весь этот заем назад одновременно и прибегнул к суровым средствам для его взыскания.

Но лицом, которое сыграло главную роль в возбуждении туземцев и убеждении их сражаться против римлян, лицом, которое они сочли достойным быть их вождем, и которое руководило ходом всей войны, была Будуика, британская женщина из царского рода, обладавшая большим умом, чем обычно обладают женщины[457].

Эта женщина собрала свое войско в числе более 120 тысяч, а затем поднялась на возвышение, построенное из дерна по римскому обычаю. Ростом она была очень высокая, вида самого устрашающего, со свирепейшим блеском в глазах, а голос ее был грубым; большущая волна рыжих волос падала у нее до бедер, вокруг шеи у нее было широкое золотое ожерелье, она носила разноцветную тунику, поверх которой толстый плащ был сколот застежкой. Таким было ее неизменное одеяние. Тогда она крепко сжала в руках копье, чтобы при его помощи устрашить всех присутствующих, и сказала следующее:

3. «Вы научились на собственном опыте, насколько отличается свобода от рабства. Следовательно, хотя некоторые из вас могли раньше, через незнание лучшего, обманываться соблазнительными обещаниями римлян, все же сейчас, когда вы попробовали и то, и другое, вы получили урок, насколько большую ошибку вы совершили, предпочтя ввозной деспотизм унаследованному от предков образу жизни, и вы, наконец, постигли, насколько лучше бедность без хозяина, чем богатство с рабством.

Ведь какого только унизительнейшего и ужаснейшего обращения мы не претерпели с тех пор, как эти люди появились в Британии? Разве у нас не отобрали совершенно большую часть нашего имущества, и притом лучшую, тогда как за то, что осталось, мы платим налоги? Не говоря о наших стадах и наших полях, все плоды которых для них, разве мы не платим ежегодных податей и за наши собственные тела? Насколько лучше было бы быть проданным хозяевам сразу и полностью, чем, имея пустое звание свободы ежегодно выкупать себя! Насколько лучше быть убитым и погибнуть, чем продолжать жить с налогами на наши головы!

И чего же я упоминаю смерть? Ведь даже покойник не свободен от обязанности платить им; нет, вы знаете, какую плату мы вносим за нашу смерть. Среди остального человечества смерть освобождает даже тех, кто находится в рабстве у других, только в случае римлян происходит так, что и покойник остается живым для их выгоды. Почему же это так, что, хотя ни у кого из нас нет никаких денег (как, в самом деле, и откуда мы смогли бы достать их), нас раздевают и грабят, словно жертвы убийц? И следует ли ждать, что римляне проявят умеренность в грядущие времена, когда они поступают таким образом по отношению к нам с самого начала, тогда как все люди стараются лаской приручить даже недавно пойманных зверей?

4. Но, если говорить всю правду, это мы причина всего этого зла, ведь мы позволили им поставить свою ногу на острове вместо того, чтобы немедля вышвырнуть их, как мы сделали с их знаменитым Юлием Кесарем, да ведь мы и не стали препятствовать им, когда они были еще далеко, как мы поступили с Августом и Гаем Калигулой, чтобы сделать хотя бы попытку подплыть поближе трудновыполнимым делом[458].

Как следствие, хотя мы населяем такой обширный остров, скорее материк, о котором всякому известно, что он окружен морем, и хотя мы обладаем настоящим собственным миром и настолько отделены океаном от всего остального человечества, что верили, будто мы обитаем на другой земле и под иным небом, и многие во внешнем мире, да, даже мудрейшие люди, до последнего времени не знали с уверенностью даже имени, которым мы прозываемся, мы, несмотря на все это, оказались унижены и растоптаны людьми, не заботящимися ни о чем другом, кроме захватов. Однако, даже в этот сегодняшний день, хотя мы не поступали так ранее, пусть, земляки мои, друзья и родичи так как я вижу во всех вас родичей ввиду того, что все мы населяем один остров и называемся одним общим именем — пусть, говорю я, мы исполним свой долг, насколько мы еще помним, что такое свобода, которую мы должны оставить нашим детям не только по названию, но и в действительности. Ведь если мы окончательно забыли счастливое положение, в котором были рождены и воспитаны, почему, спрашиваю, они должны быть взращены в рабстве?

5. Все это я говорю не с той целью, чтобы вызвать у вас ненависть к теперешним условиям — эта ненависть у вас уже есть — или страх за будущее — этот страх вы уже испытываете. — но чтобы похвалить вас, потому что ныне вы по своей собственной воле выбрали требуемый способ действий, и чтобы поблагодарить вас за столь охотное сотрудничество со мною и со всеми другими.

Не имейте же никакого страха перед римлянами, ведь они не превосходят нас ни числом, ни отвагой. И тому есть доказательство: они защищают себя шлемами, и нагрудниками, и наголенниками, и все же, кроме этого, обращаются к палисадам, валам и рвам, чтобы уберечь себя от ущерба, причиняемого вражеским нападением. Ибо они находились под влиянием своих страхов, когда приняли такой способ борьбы, предпочтя его намерению, которому мы следуем, действовать сурово и прямо.

В самом деле, мы обладаем таким избытком отваги, что считаем наши шалаши более надежными, чем их стены, и наши щиты предоставляющими лучшую защиту, чем их сплошные панцири. Что до дальнейшего, то, победив, мы захватим их, и даже если нам придется где-то отступить, мы скроемся в болотах и горах настолько недоступных, что нас никогда не смогут обнаружить и схватить.

Наши противники, впрочем, и не смогут никого преследовать из-за своих тяжелых доспехов, ни убежать, и даже если они ускользнут от нас, они найдут убежища в определенных условленных местах, где они сами попадут в ловушку.

Но не только в этом отношении они существенно уступают нам: очевидно также, что они не могут переносить голод, жажду, холод или жару, как можете вы. Они требуют тени и укрытия, им нужен испеченный хлеб и вино, и масло, и если у них нет чего-нибудь из этого, они гибнут; для нас, с одной стороны, любые травы и коренья служат хлебом, сок всякого растения — маслом, всякая вода — вином, всякое дерево — домом. Таким образом, эта местность близка нам и является нашим союзником, но для них она неизведанна и враждебна. Что касается рек, то мы переплываем их нагими, тогда как они не могут легко переправиться через них даже на лодках. Выступим же но этой причине против них, смело доверяясь доброй судьбе.

Покажем же им, что они зайцы и лисы, пытающиеся править псами и волками».

6. Когда она закончила говорить, то прибегла к определенному виду прорицания, позволив зайцу выскользнуть из-под полы своего одеяния; и так как он побежал туда, где, по их мнению, была благоприятная сторона, вся толпа взревела от удовольствия, и Будуика, воздев руки к небесам, сказала: «Благодарю тебя, Андраста[459], и взываю к тебе как женщина, говорящая с женщиной; ибо я правлю не египетскими носильщиками, как Нитокрида, и не торгашами ассирийцами, как Семирамида[460] (ибо мы ныне получили немалое образование от римлян), и тем более не над самими римлянами, как-некогда Мессалина, а затем Агриппина, а нынче Нерон (который, хоть и называется мужчиной, на самом деле баба, что доказывают его пение, игра на лире и любовь к украшениям своей особы), нет, те, кем я правлю — это британцы, мужи, известные не тем, как обрабатывают землю или занимаются торговлей, но как в высшей степени сведущие в искусстве войны и владеющие всем совместно, даже детьми и женами, так что последние обладают теми же доблестями, что и мужчины.

Как царица таких мужчин и таких женщин, я умоляю и прошу тебя о победе, сохранении жизни и свободе от мужей наглых, несправедливых, ненасытных, нечестивых — если, в самом деле, нам надлежит называть мужами этот народ, который моется горячей водой, ест искусственные лакомства, пьет разбавленное вино, умащается миррой, спит на мягких подушках с мальчиками в качестве наложников — с мальчиками, которые лишаются так своей весны — и является рабами кифареда и того хуже. Поэтому не может больше эта госпожа Домития Нерона царствовать надо мной и над моими людьми; пусть девка поет и владычествует над римлянами, так как они определенно заслужили быть рабами такой бабы, подчиняясь ей так долго. Но для нас, владычица, ты одна навечно будешь нашим вождем!».

7. Закончив обращение к своему народу в таком общем смысле, Будуика повела свое войско против римлян, так как те оказались без руководителя, поскольку Паулин, их военачальник, отправился в поход на Мону, остров возле Британии[461]. Это позволило ей разграбить и разорить два римских города и, как я уже сказал, устроить не поддающуюся описанию резню[462].

Те, кто был взят в плен британцами, подверглись всем известным видам издевательств. Наихудшая и самая зверская жестокость, к которой прибегали взявшие их в плен, была следующая. Они подвешивали нагими знатнейших и самых заметных женщин, а затем отрезали им груди и пришивали к губам, с тем, чтобы придать жертвам вид, будто они поедают их; затем они сажали женщин на острые колья, пронзавшие все тело.

Все это они делали в сопровождении жертвоприношений, пиршеств и разврата во всех остальных их священных местах, но особенно в роще Лидаты. Таково было их имя Победы, и они относились к ней с исключительнейшим почтением.

8. Тогда случилось, что Паулин уже заставил Мону принять условия договора, и таким образом, узнав о несчастий в Британии, он тут же отплыл туда с Моны. Однако, он не захотел подвергаться опасности войны с варварами немедленно, так как опасался их численности и их безрассудства, но склонялся к тому, чтобы отложить сражение на более подходящее время года. Но так как он преждевременно потратил продовольствие, а варвары беспрестанно оказывали давление на него, он был принужден, вопреки собственному мнению, вступить с ними в битву.

Будуика во главе войска примерно в 230 тысяч человек сама ехала на колеснице и определила другим их места каждому в отдельности. Паулин не мог бы выстроить свою линию вдоль всего ее строи, так как, даже ели бы люди были поставлены только в один ряд, они не могли бы растянуться достаточно далеко, настолько они уступали в численности[463].

Но, с другой стороны, он не отваживался вступить в бой одним плотно построенным отрядом, из страха быть окруженным и разрезанным на части. Вследствие этого он разделил войско на три подразделения с тем, чтобы сражаться в нескольких разных местах в одно и то же время, и он сделал каждое из этих подразделений настолько сильным, чтобы невозможно было легко прорваться сквозь него.

9. Пока он выстраивал и располагал своих людей, он также воодушевлял их, говоря: «Вставайте, однополчане, вставайте, римляне! Покажите этим проклятым негодяям, насколько далеко мы превосходим их даже среди злой судьбы. Вам было бы стыдно, в самом деле, бесславно уступить ныне то, что лишь краткое время назад вы завоевали своей доблестью. Долгое время, несомненно, как мы сами, так и наши отцы, во много меньшем числе, чем мы имеем сейчас, завоевывали гораздо более многочисленных неприятелей. Не бойтесь же их численности и их мятежного духа, ведь их храбрость остается ничем большим, нежели опрометчивое безрассудство, не подкрепленное оружием или упражнениями. Тем более, не бойтесь их из-за того, что они сожгли пару городов, ибо они не взяли их силой или после боя, но один был предан, а другой оставлен им. Добейтесь для них ныне надлежащей кары за эти поступки, и пусть они выучат на собственном опыте разницу между нами, когда мы оскорблены, и ими».

Поппея Сабина, вторая жена Нерона. Римский бюст I века н. э.

Поппея отличалась редкой красотой, умом, образованностью, при этом была властной и амбициозной. В выборе мужей и возлюбленных она руководствовалась не чувствами, а корыстью и властолюбием. Когда Нерон стал императором, она соблазнила его и фактически женила на себе. Поппея жила в непревзойдённой роскоши, вела крайне расточительный образ жизни, обладала огромным влиянием на императора и принимала немалое участие в принятии государственных решений.

10. После того, как он обратился с этими словами к одному подразделению, он пошел к другому и сказал: «Ныне время, однополчане, для рвения, ныне время для отваги. Ведь если сегодня вы проявите себя храбрецами, вы вернете все, что потеряли; если вы возьмете верх над этими врагами, никто больше долго не выстоит против нас. Одной такой битвой вы и обезопасите то, чем сейчас обладаете, и подчините остающееся; так как повсюду наши воины, даже если бы они были в других землях, будут подражать вам, а враги будут охвачены ужасом.

Итак, так как в ваших возможностях то ли править без страха всем человечеством, как народами, которые ваши отцы оставили вам, так и теми, кого вы сами добыли в дополнение, то ли быть лишенными всего этого, выбирайте свободу, правление, жизнь в достатке и радость от процветания скорее, чем, избежав усилий, испытать противоположное всему этому».

11. Сделав обращение такого рода к этим людям, он пошел к третьему подразделению, и тем сказал: «Вы слыхали, какие гнусности эти проклятые люди совершили против нас, более того, вы даже оказались свидетелями некоторых из них. Выбирайте же, хотите ли вы сами подвергнуться такому же обращению, какое испытали ваши товарищи, и оказаться кроме того полностью выброшенными из Британии, или же, завоевав их, отомстить за павших и одновременно дать остальному человечеству пример не только великодушной милости к покорившимся, но также неотвратимой суровости к мятежным.

Со своей стороны я надеюсь больше всего, что победа будет наша; во-первых, потому что боги являются нашими союзниками (ибо они почти всегда на стороне оскорбленных), во-вторых, из-за нашей храбрости, которую мы унаследовали, ведь мы римляне и справляли триумф надо всем человечеством благодаря нашей доблести (потому что мы победили и подчинили этих самых людей, которые сейчас выстроились против нас); и, наконец, из-за нашего уважения к себе (ведь те, с кем мы сейчас вступим в схватку — не противники, но наши рабы, которых мы покорили и тогда, когда они были свободными и независимыми).

Даже если исход должен будет доказать противоположное моим надеждам, — ведя я не уклоняюсь от упоминания и такой возможности, — было бы лучше для вас пасть, храбро сражаясь, чем оказаться взятыми в плен и посаженными на кол, смотреть на собственные внутренности, вырезанные из ваших тел, быть изжаренными на вертелах или погибнуть, сваренными в кипятке — одним словом, испытать, что будет, если бы нас бросили беззаконному и нечестивому зверью. Давайте же, поэтому, или победим их, или умрем на этом самом месте. Британия будет достойным памятником нам, даже если остальные римляне будут изгнаны отсюда, ведь в любом случае наши тела должны будут навсегда обладать этой землей».

12. Обратившись к ним с такими и похожими словами, он подал знак к бою. Вслед за тем войска приблизились друг к другу, варвары с большим криком, смешанным с угрожающими боевыми песнями, а римляне в молчании и строем, пока не подошли к неприятелю на расстояние броска дротика. Затем, пока их враги еще продвигались навстречу им шагом, римляне бросились вперед по команде и обрушились на них на полной скорости, и, когда, произошло столкновение, легко прорвались сквозь неприятельские ряды, но, так как они были окружены большим числом врагов, они должны были сражаться повсюду одновременно.

Их стычки происходили многими способами. Легковооруженные части обменивались бросками метательного оружия с легковооруженными, тяжеловооруженные противостояли тяжеловооруженным, конница столкнулась с конницей, а против варварских повозок сражались римские лучники. Варвары хотели смять римлян натиском своих повозок, беспорядочно ударив по ним, но, так как те бились в нагрудных доспехах, сами были отражены лучниками. Всадники топтали пехотинцев, а пехотинцы стаскивали всадников; часть римлян, став сомкнутым строем, двинулась навстречу повозкам, а другие были рассеяны ими; отряд британцев вышел отрезать место с лучниками и уничтожить их, тогда как другие довольствовались тем, что спасались от их стрел на расстоянии; и все это происходило не в одном только месте, но со всеми тремя подразделениями одновременно.

Они сражались долгое время, обе стороны, вдохновляемые одинаковой злостью и отвагой. Но, в конце концов, римляне стали брать верх, и они убили многих в бою возле телег и у леса, и также многих взяли в плен. Тем не менее, немало из них спаслось и готовилось опять сражаться[464]. Тем временем, однако, Будуика заболела и умерла[465]. Британцы глубоко скорбели но ней и устроили ей роскошные похороны; но, почувствовав тогда, наконец, что они в самом деле побеждены, они рассеялись по домам.

13. В Риме Нерон сначала развелся с Октавией Августой ради своей сожительницы Сабины, а позже приговорил ее к смерти[466].

Сабина, опасаясь, что Октавию однажды могли бы позвать назад, подговорила некоторых ложно обвинить ту в прелюбодеянии и колдовстве, таким образом она навлекла на неё сначала изгнание, а затем и смерть[467].

Он сделал это вопреки возражениям Бурра, который стремился предотвратить их развод, и как-то сказал ему: «Хорошо, но тогда верни ей её приданое», — под которым он имел в виду верховную власть. В самом деле, откровенность в высказываниях была отличительной чертой Бурра, и он пользовался ею ее с такой смелостью, что однажды, например, когда император во второй раз спросил его мнение о деле, по поводу которого тот уже высказался, он сердито ответил: «Когда я уже высказал своё мнение, не нужно спрашивать меня еще».

Так Нерон избавился от него[468] при помощи яда; и он назначил в качестве одного из двух человек, начальствовавших над преторианцами, некоего Софрония Тигеллина, превзошедшего всех своих современников в распутстве и кровожадности[469].

Тигеллин, превзошедший всех своих современников в распутстве и кровожадности, стал преемником Бурра. Именно ему, говорят, был дан ответ замечательной Питии, которая одна отказалась даже под жестокими пытками оболгать свою госпожу и, в конце концов, так как Тигеллин продолжал принуждать её, плюнула ему в лицо, сказав: «Лоно моей госпожи чище, Тигеллин, чем твой рот»[470].

14. Нерон сделал бедствия своих родственников предметом шуток и острот. Например, после убийства Плавта[471] он бросил взгляд на его голову, когда ее принесли ему, и заметил: «Я и не знал, что он такой носатый», — будто чтобы сказать, что мог бы пощадить его, если бы знал это обстоятельство раньше! И хотя он почти полностью посвятил свое существование жизни в тавернах, он запретил другим покупать в тавернах что-нибудь вареное, кроме зелени и горохового супа.

Он разделался с Паллантом[472], так как тот скопил огромное состояние, оценивавшееся в сто миллионов денариев. Он часто проявлял высокомерие: например, он отказывался говорить со своими служителями из вольноотпущенников, но вместо этого кратко записывал все свои пожелания и приказы на табличках.

Когда многие из собравшихся в Антиуме погибли, Нерон устроил по этому поводу празднество.

Некий Трасея выразил мнение, что для сенатора высшей мерой наказания должна быть ссылка[473].

15. Распущенность Нерона достигла таких размеров, что он в самом деле правил на публике колесницами. А в одном случае после представления охоты на диких зверей он тут же подвел по трубам воду в театр и показал морской бой, затем опять отвел воду и устроил сражение гладиаторов. Наконец, он еще больше затопил это место и дал роскошный общественный пир. Тигеллин был назначен распорядителем пиршества, и все, что угодно, было предоставлено в расточительном изобилии.

Приготовления были сделаны следующим образом. Посреди озера были первоначально спущены большие деревянные бочки, используемые для хранения вина, и поверх них прикреплен дощатый настил, тогда как вокруг это платформы были возведены таверны и палатки. Таким образом Нерон и Тигеллин со своими собутыльниками заняли середину, где они справляли свой праздник на пурпурных подстилках и мягких подушках, пока остальные гуляли в тавернах.

Они могли также посетить бордели и без помех либо препятствий иметь сношения с любой из сидевших там женщин, среди которых были красивейшие и известнейшие в городе, как рабыни, так и свободные, блудницы и девственницы, и замужние женщины; и они были не только из простонародья, но и из по-настоящему благородных семей, как девушки, так и зрелые женщины. Всякий мужчина имел право развлекаться с любой, какую он пожелает, тогда как женщинам не было позволено отказать кому-либо.

Как следствие, собралось беспорядочное скопище народа, и они не только беспробудно пьянствовали, но также буйно развратничали, и тогда раб мог распутствовать со своей госпожой в присутствии господина, и гладиатор мог распутничать с девушкой из благороднейшей семьи на глазах ее отца.

Были постыдные толкотня, драки и общий шум как со стороны тех, кто уже зашел, так и со стороны тех, кто стоял вокруг снаружи. Многие мужчины встретили смерть в этих стычках, и многие женщины, кроме того, частью были удушены, а частью схвачены и похищены[474].

16. После этого Нерон посвятил свое сердце исполнению того, что без сомнения всегда было его желанием, а именно — привести к гибели весь Город и государство в течение своей жизни. При всех событиях он, подобно другим перед ним, имел привычку называть Приама волшебно счастливым в том, что он увидел одновременно погибшими свой трон и свою страну.

Соответственно он втайне послал людей, притворявшихся пьяными или по другому озорничавшими, и приказал им сначала поджечь по одному-два или даже несколько зданий в разных концах города, так чтобы люди были сбиты с толку и не могли бы ни найти причины бедствия, ни положить ему конец, хотя они постоянно узнавали о многих странных знаках и звуках[475]. Ибо там ничего не видели, кроме множества огней, как в лагере, и ничего не слышали из человеческой речи, кроме таких восклицаний как: «Это или то в огне» — «Где?» — «Как это случилось?» — «Кто поджег его?» — «Помогите!».

Необычайное возбуждение охватило всех горожан. Во всех частях города, они забегали, одни в одно направлении, другие — в другом, словно обезумевшие. Здесь люди, пока они помогали своим соседям, могли услышать, что их собственные усадьбы в огне, там другие, еще до того, как слышали, что их дома охватил огонь, узнавали, что они погибли.

Те, кто был внутри своих домов, выбегали на узкие улочки, думая, что они могли бы спастись там от окружающего, тогда как народ на улицах бросался в жилища в надежде лучше укрыться внутри. Там без конца кричали и плакали дети, женщины, мужчины, старики, и все вместе, так что никто ничего не мог ни рассмотреть, ни понять, что говорят, из-за дыма и гама, и по этой причине некоторых можно было видеть застывшими в молчании, будто онемевшими.

Тем временем многие, кто выносил свои пожитки, и многие также, кто крал имущество других, перекрывали друг другу дорогу и падали под своей ношей. Невозможно было ни идти вперед, ни оставаться на месте, но люди толкали других, и их толкали в ответ, сбивали с ног других и сами оказывались сбитыми с ног. Многие задохнулись, многие были затоптаны; одним словом, не было такого зла, способного приключиться с людьми в таком положении, какое не обрушилось бы на них. Они даже нигде не могли легко укрыться, и даже если кому-то удавалось спастись от немедленной опасности, он мог подвергнуться другой и погибнуть.

17. Тогда все это происходило не один день, но одинаково длилось несколько дней и ночей[476]. Многие дома были уничтожены из-за отсутствия хоть чего-нибудь, что помогло бы спасти их, а многие другие были подожжены теми самыми людьми, которые пришли предоставить помощь, ведь воины, включая ночную стражу, рассчитывая пограбить, вместо того, чтобы гасить огонь, поджигали новые. Когда в разных местах происходили такие сцены, ветер подхватил пламя и понес его без разбору на все строения, какие остались.

Вследствие этого никто больше не заботился об имуществе или домах, но выжившие, находясь там, где они полагали, что спаслись, вглядывались в то, что казалось островками, разбросанными среди огня, или же многими городами, горевшими одновременно. Там больше не было горя из-за частных потерь, но оплакивали общее бедствие, вспоминая, как некогда большая часть города была таким же образом опустошена галлами[477].

18. Когда все жители были в таком состоянии духа и многие, раздавленные несчастьем, бросались прямо в огонь, Нерон взошел на крышу дворца, с которой открывался наилучший вид на большую часть пожара и, напялив одеяние кифареда, спел «Падение Трои», как он назвал песню, хотя на самом деле это было падение Рима[478].

Бедствие, пережитое городом, не имело равных ни до, ни после, за исключением галльского нашествия. Весь Палатинский холм, театр Тавра и около двух третей остального города выгорели, а бессчетное количество людей погибло[479]. Не было проклятия, которого горожане не призывали бы на голову Нерона, хотя они и не называли его имени, но просто проклинали в общих выражениях того, кто предал город огню. И они были больше всего встревожены, вспоминая предсказание, которое некогда, во времена Тиберия, было у всех на устах:

Когда трижды по триста кружащихся лет истекут,

Разрушение Рима придег от раздора внутри

И когда Нерон, чтобы ободрить их, сообщил, что эти стихи нигде не были обнаружены, они отбросили их и принялись повторять другое предсказание, о котором утверждали, что это подлинное пророчество Сибиллы, а именно:

Последним из Энеевых потомков

Матереубийца будет править.

И так и случилось, то ли эти стихи в самом деле были произнесены ранее в некоем божественном пророчестве, то ли народ был побужден, в виду сложившегося положения, высказать это. Ибо Нерон в самом деле был последним императором из дома Юлиев, происходящего от Энея.

Тогда они принялся собирать большие средства от частных лиц, также как и от целых общин, кое-где используя принуждение, а кое-где получая их в виде добровольных пожертвований, каковыми они должны были казаться. Что касается собственно римлян, он лишил их бесплатных раздач зерна[480].

19. Пока он был занят этим, он получил новости из Армении, сопровождаемые лавровым венком в честь еще одной победы там. Ибо Корбулон[481], после того как собрал вместе воинские соединения, которые ранее были рассеяны, и поупражнял их после некоторого времени нерадивости, одним только известием о своем приближении запугал как Вологеса, царя Парфии, так и Тиридата, вождя Армении[482]. Он напомнил этим прежних римлян, наряду с блестящим именем обладая также большой телесной силой, и еще больше одаренный проницательным умом; и он показал великую храбрость и честность по отношению ко всем, как друзьям, так и врагам.

По этим причинам Нерон послал его на войну вместо самого себя и доверил ему большие силы, чем кому-нибудь другому, испытывая равную уверенность, что этот вождь подчинит варваров и не восстанет против него. И Корбулон ничем не обманул этих ожиданий, хотя вызывал недовольство остальных одной этой особенностью, тем, что был верен Нерону; ибо люди так страстно желали видеть его императором вместо Нерона, что такое его поведение по этому поводу казалось им единственным недостатком.

20. Корбулон, соответственно, взял без боя Артаксату и сравнял город с землей[483]. Совершив этот подвиг, он двинулся но направлению к Тигранокерте, щадя те местности, которые сдавались, но опустошая земли всех, кто как-нибудь сопротивлялся ему. Тигранокерта добровольно ему покорилась[484]. Он совершил также другое блистательное и славное деяние, увенчавшее все прочие, заставив грозного Вологеса принять условия, согласные с достоинством римлян.

Вологес, услышав, что Нерон предназначил Армению другим, и что Адиабена опустошается Тиграном[485], стал готовиться самому вести военные действия против Корбулона в Сирии, и послал в Армению Монобаза, царя Адиабены[486], и Монаэса, парфянина. Эти двое заперли Тиграна в Тигранокерте. Но поскольку они обнаружили, что вовсе не могут причинить какого-либо вреда своей осадой, но наоборот, всякий раз, когда они пытались сразиться с ним, оказывались отброшенными как местными отрядами, так и римлянами, находившимися в его войске[487], и поскольку Корбулон охранял Сирию с чрезвычайной заботой, Вологес поступился своей гордыней и отказался от похода. Затем он послал к Корбулону и достиг перемирия на условии, что должен будет послать новое посольство к Нерону, снять осаду и вывести свои войска из Армении. Нерон даже тогда не дал ему безотлагательного и определенного ответа, но отправил Лукия Кесенния Пета в Каппадокию следить за тем, чтобы в областях Армении не было восстаний[488].

Юноша в образе бога Меркурия. Римская статуя I века н. э.

Вторая жена Нерона, Поппея Сабина, умерла предположительно при рождении ребёнка (хотя ходили слухи, что Нерон забил её до смерти). После этого Нерон женился на Статилии Мессалине, однако вскоре он увидел Спора, который имел поразительное сходство с Поппеей. Нерон называл юношу Сабиной, кастрировал его и «женился» на нём, следуя всем брачным обычаям. Когда Нерон погиб, Спор продолжал играть роль Сабины: он имел интимный контакт — и, вероятно, они также были женаты — с Отоном, бывшим другом Нерона (Отон был женат на настоящей Поппее Сабине до Нерона).

21. Вологес напал на Тигранокерту и отбросил Пета, пришедшего ей на помощь[489]. Когда последний бежал, он преследовал его, перерезал сторожевой отряд, оставленный Петом на Гавре, и запер его в Рандее, возле реки Арсаний[490]. Тогда он был на грани отступления, ничего так и не достигнув, ибо, не имея тяжеловооруженных воинов, он не мог близко подойти к стене, и у него был небольшой запас продовольствия, особенно потому, что он шел во главе многочисленного воинства, не позаботившись о его продовольственном снабжении. Но Пет испытывал страх из-за его лучников, которых встречали даже в самом его лагере, также как и конницы, появлявшейся повсюду, и соответственно послал к нему с предложениями о мире, принимая его условия, и принес клятву, что сам оставит всю Армению, а Нерон должен будет отдать се Тиридату.

Парфянин был невероятно рад заключить такое соглашение, видя, что достигает господства над этой страной без трудов и мог делает римлян своими должниками за весьма немалую любезность. И, так как он услышал, что Корбулон (к которому Пет непрерывно посылал, пока не был окружен) приближается, он отпустил осажденных римлян, сначала заставив их построить для него мост через реку Арсаний. Мост ему в самом деле был не нужен, так как ранее он переправлялся вброд, но он хотел показать им, что сильнее их. В любом случае, он отступил не по мосту даже тогда, но переправился на слоне, в то время как остальные прошли так же, как прежде[491].

22. Договор был почти заключен, когда Корбулон с небывалой быстротой достиг Евфрата и там поджидал отступающее войско. Когда оба войска встретились, глубокое отличие между армиями и их полководцами привлекло внимание всякого: первое было веселым и радовалось своей стремительности, последнее было опечаленным и пристыженным из-за заключенного договора.

Вологес послал Монаэса к Корбулону с требованием, чтобы тот оставил укрепление в Месопотамии. Так эти двое имели продолжительные переговоры как раз на мосту через реку, предварительно разобрав середину сооружения. Корбулон соглашался покинуть страну, если парфяне также оставят Армению, и оба эти условия временно будут выполняться до тех пор, пока Нерон не изучит принятых обязательств и не примет второго посольства, посланного Вологесом[492].

Ответ, данный им императором, состоял в том, что он пожаловал бы Армению Тиридату, если бы этот царевич прибыл в Рим[493]. Пет был отстранен от командования, а воины, бывшие с ним, разосланы по разным местам, но Корбулон был вновь назначен для войны против тех же самых противников. Нерон намеревался самолично выступить в поход, но упал, совершая жертвоприношение, так что не рискнул отправиться, но остался дома.

23. Корбулон вследствие этого для вида готовился к войне против Вологеса и послал к нему центуриона, предлагая отступить из страны, но частным образом он советовал царю послать своего брата в Рим, предложение, которому тот последовал, так как у Корбулона, как казалось, было более сильное войско. Соответственно, Корбулон и Тиридат имели переговоры в Ранде[494], месте, удовлетворившем обоих: царя, потому что здесь его войска разбили римлян и отпустили их на условиях, видимое доказательство оказанной им милости, и Корбулона, так как он рассчитывал, что его люди избавятся от дурной славы, которую они приобрели здесь ранее.

В самом деле, ход переговоров не ограничивался только беседами, но было построено возвышение, на которое были поставлены изображения Нерона, и в присутствии толпы армян, парфян и римлян Тиридат приблизился и оказал им знаки почтения; затем, совершив им жертвоприношение и поприветствовав хвалебными именами, он снял со своей головы венец и надел на них. Монобаз и Вологес также прибыли к Корбулону и дали ему заложников[495]. В честь этого события Нерона некоторое время приветствовали императором. И он справил триумф, вопреки тому, что было ранее.

Корбулон тогда, хоть и располагал многочисленным войском и снискал немалую славу, так что легко мог бы сделаться императором (поскольку люди совершенно презирали Нерона, но все разными способами проявляли восхищение им), никогда не возглавил какого-либо мятежа и не был обвинен в том, что поступает так. В самом деле, тогда он вел себя осторожнее, чем всегда. Например, он добровольно послал в Рим своего зятя Линия, действовавшего как его заместитель[496]; это было сделано с показной целью, чтобы Анний мог бы сопровождать гам Тиридата, но в действительности с тем, чтобы дать в руки Нерона заложника. Следует отметить, что император был так твердо убежден, что его полководец не восстанет, что Корбулон получил своего зятя в заместители даже до того, как тот стал претором.

Юний Торкват, потомок Августа, был подвергнут каре по замечательному обвинению. Он промотал свое имущество скорее из расточительства, то ли следуя природной наклонности, то ли с обдуманным намерением не быть слишком богатым. Нерон вследствие этого заявил, что, так как он испытывал нужду во многих вещах, он должен был бы жаждать богатства других, и потому побудил выдвинуть против него вымышленное обвинение в стремлении к императорской власти[497].

24. Сенека, однако, и Руф, префект, и некоторые другие выдающиеся мужи составили заговор против Нерона; ибо они не могли больше выносить его безобразного поведения, его распущенности и его жестокости[498]. Они желали, поэтому, избавить себя от этого зла и в то же время освободить от него Нерона — в чем Сульпикий Аспер, центурион, и Субрий Флавий, военный трибун[499], оба принадлежавшие к телохранителям, открыто признались самому Нерону. Аспер, когда император допрашивал его о причинах его покушения, ответил: «Я хотел помочь тебе, и не было другого способа». А ответ Флавия был: «Я и любил, и ненавидел тебя больше всех людей. Я любил тебя в надежде, что ты окажешься хорошим императором, я ненавидел тебя, потому что ты поступал так. Я не могу быть рабом возницы и кифареда»[500].

Против этих людей был сделан донос, и они были казнены, и многие другие подобным же образом по этой причине. Ведь все, что угодно, могло быть выдвинуто в качестве обвинения против кого угодно из-за чрезмерной радости или горя, из-за слов или жестов, ему давали ход и в него верили; и ни одному из таких обвинений, даже неправдоподобных, не было отказано в доверии ввиду действительных поступков Нерона. Тогда неверные друзья и домочадцы некоторых людей стали чрезмерно процветать. ибо, хотя люди естественно остерегаются чужаков и недругов по причине своих подозрений, они непременно обнажают свои мысли близким, хотят они того или нет.

25. Было бы непомерной задачей рассказать обо всех прочих погибших, но о судьбе Сенеки скажем в нескольких словах. Его желанием было закончить жизнь его жены Паулины одновременно с его собственной; ведь он заявил, что убедил её как презирать смерть, так и оставить мир вместе с ним. Так он вскрыл её вены одновременно со своими. Но так как он умирал тяжело, его конец был ускорен воинами; и она была ещё жива, когда он скончался, и таким образом выжила.

Он, однако, не покончил с собой, пока не просмотрел написанную им книгу и не поместил другие свои книги у некоторых друзей, опасаясь, что в ином случае они могли бы оказаться в руках Нерона и быть уничтоженными.

Таким образом умер Сенека, несмотря на то, что ранее под предлогом нездоровья он оставил общество императора и отдал ему все свое имущество, якобы для оплаты построек, которые тот возводил. Его братья, кроме того, погибли вслед за ним[501].

26. Подобным образом Трасея и Соран[502], бывшие среди самых выдающихся по родовитости, богатству и всяческим достоинствам, встретили свою смерть не потому, что обвинялись в заговоре, но потому, что были такими, какими были. Против Сорана Публий Эгнатий Келер, философ, дал ложное свидетельство. Обвиняемый имел двух близких, Кассия Асклепиодота из Никеи и этого Эгнатия из Берита. Тогда Асклепиодот, столь далекий от того, чтобы дать показания против Сорана, в действительности засвидетельствовал его благородные качества, и за это он был отправлен в то время в изгнание, хотя позже возвращен при Гальбе. Публий в награду за свое лжесвидетельство получил деньги и почести, как и другие, занимавшиеся тем же ремеслом, но впоследствии он был изгнан[503]. Соран тогда был умерщвлен но обвинению, что занимался каким-то колдовством при посредстве своей дочери; основанием для этой истории стало то, что когда Соран заболел, она совершила некое жертвоприношение[504].

Трасея был казнен, потому что не являлся, когда положено, в сенат, показывая таким образом, что ему не нравятся проводимые меры, и потому что он никогда не хотел слушать императорское пение и игру на лире, и не приносил жертвы Божественному Голосу Нерона, как делали другие, и не участвовал ни в каких публичных представлениях, и при этом было отмечено, что в Патавии, на своей родине, он сыграл в трагедии, следуя одному древнему обычаю, на празднестве, справлявшемся каждые тридцать лет. Когда он сделал надрез на артерии, он поднял руку, воскликнув: «Тебе, Юпитер, покровитель свободы, совершаю я это возлияние кровью!»[505].

Следовало ли удивляться, что такие обвинения были выдвинуты против них, зная, что один человек был предан суду и казнен за то, что жил возле Форума и сдавал внаем некоторые лавки, чтобы в них принимали друзей, а другой за то, что имел изображение Кассия, убийцы Кесаря?[506]

27. Поведение одной женщины по имени Эпихарида также заслуживает упоминания. Она участвовала в заговоре, и все его подробности были доверены ей без исключения; и все же она не выдала ни одной из них, хотя была подвергнута пыткам всеми способами, какие способности Тигеллина могли изобрести[507]. И зачем перечислять размеры средств, выплаченных преторианцам по случаю этого заговора, или чрезмерные почести, проголосованные Нерону и его друзьям?[508] Достаточно сказать, что Руф Мусоний, философ, был изгнан в связи с этими событиями[509].

Сабина также погибла в это время из-за поступка Нерона; то ли случайно, то ли намеренно он пнул её ногой, когда она была беременна[510].

28. Крайнюю роскошь, которую позволяла себе эта Сабина, я обозначу в кратчайших словах. Она требовала, чтобы у мулов, которые везли её, были позолоченные подковы, и чтобы пять сотен только что ожеребившихся ослиц ежедневно доили для того, чтобы она могла купаться в их молоке. Ибо она прилагала огромнейшие усилия доя красоты и блеска своей особы, и именно поэтому, когда она однажды заметила в зеркале, что её внешность уже не так привлекательна, она молилась, чтобы она могла умереть раньше, чем пройдет её молодость.

Нерону так недоставало её после её смерти, что, узнав о женщине, похожей на неё, он сначала послал за ней и овладел ею; но затем он приказал оскопить мальчика одного вольноотпущенника, которого он обычно называл Спором, так как тот был очень похож на Сабину, и обходился с ним во всем как с женой. В надлежащее время, хотя уже и «вышедший замуж» за Питагора, вольноотпущенника, он по всем правилам женился на Споре, и назначил мальчику положенное приданое, согласно договору; и римляне, также как и другие, публично отметили их свадьбу[511].

Когда Нерон взял Спора, евнуха, в жены, один из его приближенных в Риме, занимавшийся изучением философии, будучи спрошенным, с одобрением ли он относится к упомянутому браку и сожительству, ответил: «Ты прав. Кесарь, добиваясь общества таких женщин. Вот если бы и твой отец имел такие же устремления и жил с такой же супругой!» — намекая, что если бы это было так, Нерон не родился бы, и государство было бы свободно от великого зла[512].

Это, однако, было позже. Во время же, о котором идет речь, многие, как я сказал, были приговорены к смерти, а многие другие, выкупившие свои жизни у Тигеллина за дорогую цену, были освобождены.

29. Нерон продолжал совершать многие нелепые поступки. Так, по случаю одного праздника[513] он при всем народе поднялся на орхестру театра, где прочитал несколько коротких стихов на троянские темы собственного сочинения, и в честь этого были совершены многочисленные жертвоприношения, как и в случая всего остального, что бы он ни делал.

Тогда он начал приготовления к написанию эпоса, повествующего обо всех свершениях римлян; и еще до того, как написал хотя бы одну строчку, принялся обсуждать надлежащее количество книг, советуясь, среди прочих, с Аннеем Корнутом, известным в то время своей ученостью[514]. Этого человека он едва не приговорил к смерти и сослал на остров, потому что, когда некоторые побуждали его написать четыре сотни книг, Кор нут сказал, что это слишком много и никто не прочитает их. А когда кто-то возразил: «Но Хрисипп, которого ты хвалишь и которому подражаешь, оставил гораздо больше[515]» — тот ответил: «Но они были полезны для человеческой жизни». Так Корнут навлек на себя изгнание за это. Лукану, с другой стороны, было запрещено писать стихи из-за больших похвал, полученных за его сочинения[516].

1. В консульство[517] Гая Телесина и Светония Паулина[518] одно событие великой славы и другое, глубокого позора, имели место. С одной стороны, Нерон соревновался среди кифаредов и после того, как Менекрат, учитель этого искусства, отпраздновал за него триумф в Цирке, он появился как колесничий.

С другой стороны, Тиридат лично появился в Риме, приведя с собой не только собственных сыновей, но также детей Вологеса, Пакора и Монобаза. Их продвижение по всему пути от Евфрата напоминало триумфальное шествие.

2. Сам Тиридат был на вершине своей славы по причине возраста, красоты, рода и ума; и вся его свита служителей со всеми знаками царского достоинства сопровождала его. Три тысячи парфянских всадников и, кроме того, многие римляне следовали в его поезде. Их принимали празднично украшенные города и люди, выкрикивавшие многочисленные приветствия. Снабжение выделялось им бесплатно, таким образом ежедневные затраты в двести тысяч денариев на их обеспечение были возложены на государственное казначейство[519].

Так неизменно продолжалось в течение девяти месяцев, которые заняло их путешествие. Царевич покрыл все расстояние до пределов Италии на коне, и на нем же ехала его супруга, одетая в золотой шлем вместо покрывала, так, чтобы не пренебречь обычаями своей страны, открыв лицо. По Италии его везли в запряженной двойкой колеснице, посланной Нероном, и он встретил императора в Неаполе, куда прибыл по дороге из Пицена. Он отказался, однако, последовать предписанию снять свой кинжал, когда приблизится к императору, но прикрепил его к ножнам шпильками. И все же он стал на колени на землю и со скрещенными руками назвал его господином и выказал повиновение.

3. Нерон пришел от него в восторг за этот поступок и развлекал его многими способами, в частности, дав гладиаторские бои в Путеолах. Они были под руководством Патробия, одного из вольноотпущенников, который постарался устроить их самым блестящим и дорогостоящим образом, что можно было видеть из обстоятельства, что в один из дней никто иные как эфиопы — мужчины, женщины и дети — появились в театре. Оказывая Патробию надлежащие почести, Тиридат стрелял в диких зверей со своего возвышения и — если можно верить в это — пронзил и убил двух быков одной стрелой.

4. После этого Нерон привел его в Рим и возложил на его голову венец. Весь город был украшен огнями и гирляндами, и огромные толпы народа можно было видеть повсюду. Форум, однако, был особенно полон. Середину занимали граждане, расположенные согласно сану, облаченные в белое и держащие лавровые ветви; в других местах повсюду были воины, одетые в блестящие доспехи, с оружием и значками, вспыхивавшими подобно огням. Черепица кровель на всех строениях поблизости была полностью скрыта из вида зрителями, взобравшимися на крыши. Все было приготовлено таким образом за ночь, а на рассвете Нерон, одетый в триумфальное облачение, в сопровождении сената и преторианцев вошел на Форум. Он поднялся на ростры и сел в курульное кресло. Следом Тиридат и его свита прошли между рядами тяжеловооруженных воинов, выстроенных с каждой стороны, остановились возле ростр и выказали повиновение императору, как они делали ранее.

5. При этом поднялся большой шум, настолько обеспокоивший Тиридата, что некоторое время он стоял оцепеневший в страхе за свою жизнь. Затем, когда всех призвали к молчанию, к нему вернулось присутствие духа и. смирив свою гордость, он сделался по случаю и по необходимости раболепным, мало заботясь о том, насколько униженно говорит, виду выигрыша, который надеялся получить.

Его слова были таковы: «Господин, я потомок Арсака, брат царей Вологеса и Пакора, и твой раб. И я пришел к тебе, мой бог, служить тебе, как я служу Митре. Доля, какую ты предназначаешь мне, будет моей, ибо ты — моя добрая и злая судьба».

Нерон ответил ему следующим: «Хорошо, что ты явился сюда лично, чтобы, встретившись со мной лицом к лицу, ты мог бы воспользоваться моей милостью. Ибо то, что ни твой отец не оставил тебе, ни твои братья не дали и не сохранили для тебя, дарую тебе я. Я ныне провозглашаю тебя царем Армении, чтобы и ты, и они могли понять, что я имею власть отбирать царства и жаловать их».

В заключение этих слов он повел ему подняться на возвышение, специально возведенное перед рострами для этого случая, и когда Тиридат был усажен у его ног, возложил венец ему на голову[520]. При этом, конечно, там было много выкриков всякого рода.

6. По особому постановлению там было также празднество в театре. Не только сцена, но и все внутреннее помещение было кругом вызолочено, и все принесенные театральные принадлежности были украшены золотом, так что народ дал самому этому дню название «золотой». Натянутая вверху завеса от солнца была из пурпура, а посреди неё было вышито изображение Нерона, правящего колесницей, с золотыми звездами, мерцающими повсюду вокруг него.

Таковым было это событие; и по ходу у них был роскошный пир. Затем Нерон при всех спел под лиру, и также управлял колесницей, облаченный в наряд зеленых и надевший шлем возницы. Это заставило Тиридата презирать его, но он хвалил Корбулона, в котором находил только один недостаток: что тот мог сносить такого господина. В самом деле, он не скрывал такого взгляда даже перед самим Нероном, но однажды сказал ему: «Господин, ты имеешь в Корбулоне хорошего раба». Но это замечание упало в непонимающие уши.

Во всем остальном он льстил императору и вознаградил себя самым ловким образом, получив в конечном счете все виды подарков, которые, как говорят, стоили пятьдесят миллионов денариев, и добился позволения отстроить Артаксату. Больше того, он взял с собой из Рима многих ремесленников, часть из которых получил от Нерона, а часть соблазнил обещаниями большого жалованья. Корбулон, однако, не позволили ему увести в Армению всех, но только тех, кого ему дал Нерон. Это заставило Тиридата как восхищаться им, так и презирать императора больше, чем когда-либо.

7. Царь возвращался не тем путем, которым следовал при прибытии через Иллирик и северную часть Ионийского моря — но вместо этого отплыл из Брундисия в Диррахий. Он осмотрел также города Азии, что послужило усилению его изумления силой и красотой Римской империи.

Тиридат как-то смотрел состязания в панкратионе, на которых одного из борцов после того, как он упал на землю, продолжал избивать его противник. Когда царь увидел это, он крикнул: «Бой нечестный. Нечестно, чтобы упавшего человека били».

Тиридат отстроил Артаксату и назвал её Нерония. Но Вологес, хоть и часто приглашаемый, отказался прибыть к Нерону, и, наконец, когда последние приглашения стали докучать ему, отправил назад письмо по этому поводу: «Гораздо легче тебе, чем мне, пересечь такое большое водное пространство. Поэтому, если ты прибудешь в Азию, мы можем договориться, где мы смогли бы встретиться друг с другом». Таково было послание, написанное в конце концов парфянином.

8. Нерон, хоть и разгневался на него, не отплыл против него, также как и против эфиопов или к Кавказским Воротам, как некогда намеревался. Он, правда, среди прочего, послал разведчиков в оба эти места, но, увидев, что покорение этих областей требовало времени и труда, понадеялся, что они, возможно, подчинятся ему по своей собственной воле.

Он переправился в Грецию[521], но вовсе не так, как Фламиний или Мумий, либо как Агриппа и Август, его предки, некогда сделали это[522], но с целью управлять колесницами, играть на лире, произносить речитативы и играть в трагедиях. Рим, кажется, был для него недостаточно велик, ни театр Помпея, ни Большой Цирк, но он желал также заграничного похода с тем, чтобы стать, как он говорил, победителем в Большом Обходе[523]. И множество не только августианцев, но также и иного люда было взято с ним, достаточно большое, чтобы, если бы там было враждебное войско, подчинить и парфян, и другие народы. Но они были того рода, какого, как ты ожидаешь, и должны были быть Нероновы воины, и оружием, какое они несли, были лиры и плектры, маски и котурны. Одержанные Нероном победы были приличествующими такого рода войску, и он одолел Терпна, Диодора и Паммена[524] вместо Филиппа, Персея или Антиоха. Вероятно, что целью, с которой он принудил Паммена также соревноваться, несмотря на его возраст (расцвет того приходился на правление Гая), было то, чтобы он смог одолеть его и дать выход своей неприязни, изуродовав воздвигнутые тому некогда статуи[525].

9. Сделай он только это, он был бы предметом насмешек. Ведь как можно было стерпеть, хотя бы услышав, только увидев римлянина, сенатора, патриция, верховного жреца, Кесаря, императора, Августа, называемым в списке состязающихся, упражняющим голос, исполняющим разные песни, носящим длинные волосы на голове, когда его подбородок был гладко выбрит, набросившим тогу па плечи во время скачек, расхаживающим с одним или двумя спутниками, искоса смотрящим на своих соперников и постоянно отпускающим по их поводу едкие замечания, охваченным страхом перед распорядителями игр и заправилами ристаний, щедро раздающим им втайне деньги, чтобы не быть занесенным в книгу и наказанным?[526]

Статилия Мессалина, третья жена Нерона. Римский бюст I века н. э.

Нерон был пятым мужем Статилии, а после его гибели на ней собирался жениться Отон. Источники сообщают о многочисленных пороках Отона и его крайней развращенности, к тому же, он предал Нерона, переметнувшись на сторону Гальбы, свергнувшего этого императора. Однако, когда Отон, в свою очередь, сверг Гальбу и сам захватил власть, Статилия была готова выйти за него замуж, но Отон тоже был свергнут. Несмотря на свои связи с опальными императорами, Статилия сохранила блестящее положение в обществе благодаря своей красоте и богатству.

А он делал все это, и, хоть и выигрывая соревнования кифаредов, трагических актеров и глашатаев, сделал очевидным свое поражение в состязании Кесарей. Какие проскрипции[527] могли быть более беспощадными, чем эти, в которые не Сулла вносил имена других, но Нерон внес свое собственное имя? Какая победа могла быть более странной, чем та, за которую он получал венок из дикорастущей оливы, лавра, сельдерея или сосны[528] и терял венец государя?

И должно ли было сетовать только на эти его поступки, видя, как он возносил себя на высокие котурны только для того, чтобы пасть с престола, и, надевая маску, сбрасывал с себя достоинство государя, чтобы побираться в одежде беглого раба, быть ведомым как слепец, беременным ребенком, тяжко трудиться, оказаться безумным или блуждать изгнанником в своих любимых ролях Эдипа, Тиеста, Геракла, Алкмеона и Ореста?[529]

Маски, которые он надевал, частично напоминали представляемые им характеры, а частично имели сходство с ним самим, но все женские маски были выполнены с чертами Сабины с тем, чтобы, хоть и покойная, она могла бы участвовать в представлении. Все положения, которые обычные актеры изображали своей игрой, он также воспроизводил словами или действиями, в равной мере как и все унижения, предусмотренные их ролями — кроме лишь того, что золотые цепи употреблялись, чтобы связывать его: ибо, по-видимому, полагали неподобающим для римского императора быть закованным в железные кандалы[530].

10. Все эти выходки, тем не менее, были наблюдаемы, терпимы и одобряемы, и не только толпой вообще, но также воинами. Они провозглашали его пифийским победителем, олимпийским победителем, победителем Большого Обхода, всеобщим победителем наряду со всеми обычными выражениями, и по случаю присоединяли к этим именам звания, относящиеся к императорскому достоинству, так что каждое из них имело «Кесарь» и «Август» в качестве заключительного слова.

Он невзлюбил одного человека, потому что, когда он говорил, этот человек хмурился и не рассыпался в похвалах; и потому он выгнал его и не позволял ему появляться в своем присутствии. Он настаивал на своем отказе оказать ему прием, и когда этот человек спросил: «Куда же я должен идти?» — Феб, вольноотпущенник Нерона, ответил: «В преисподнюю!».

Никто из них не мог решить, то ли жалеть, то ли ненавидеть этого никчемного человека. Один из воинов, конечно, увидев его в оковах, возмутился, встал и освободил его[531]. Другой в ответ на вопрос: «Что делает император?» — ответил: «Он в трудах», — ибо Нерон тогда представлял Канаку[532]. Никто из них не вел себя образом, во всем достойным римлянина. Вместо этого, поскольку так много денег попало в их кошельки, они возносили молитвы за то, чтобы он мог дать побольше таких представлений с тем, чтобы они могли получить еще больше.

11. Если бы это было всем, что он тогда творил, эти дела, хоть и были источником позора, могли бы считаться безвредными. Но случилось так, что он опустошил всю Грецию, точно как если бы был послан вести войну, несмотря на то, что он объявил страну свободной[533]; и он убил большое число мужчин, женщин и детей. Сначала он приказал, чтобы дети и вольноотпущенники казненных оставляли ему половину имущества после их смерти, а самим жертвам было позволено оставлять завещания с тем, чтобы не могло показаться, что он убивает их из-за денег. Он неизменно забирал все, что было завещано ему, или, во всяком случае, большую часть, а если кто-нибудь оставлял ему или Тигеллину меньше, чем они ожидали, их завещания признавались недействительными. Позже он забирал все имущество казненных и отправил в изгнание всех их детей одновременно одним указом[534]. Но он не удовлетворился даже этим, но погубил также немало тех, кто жил в изгнании. Что касается имущества, отобранного им у оставшихся в живых, и приношений по обету, украденных им прямо из римских храмов, никто не мог их все даже перечислить.

В самом деле, посланцы сновали взад и вперед, не доставляя ничего другого, кроме сообщений: «Предай этого человека смерти!» — и: «Такой-то и такой-то мертвы», — ибо не частные послания, но только известия от государя отправлялись туда и сюда. Нерон, кажется, забрал многих самых выдающихся людей в Грецию под предлогом, что нуждался в их помощи, просто с тем, чтобы они могли быть погублены там.

12. Что касается людей в Риме и Италии, он отдал всех их на милость некоего Гелия, императорского вольноотпущенника. Этому человеку была вручена полная власть, так что он мог отбирать имущество, отправлять в изгнание и приговаривать к смерти в равной степени простых граждан, всадников и сенаторов, даже до того, как ставил в известность Нерона.

Таким образом. Римская держава оказалась в то время рабыней двух императоров одновременно, Нерона и Гелия; и я не могу сказать, кто из них был худшим. Во многих отношениях они вели себя совершенно одинаково, с тем единственным различием, что потомок Августа подражал кифаредам и трагическим актерам, тогда как вольноотпущенник Клавдия изображал из себя Кесаря.

Что касается Тигеллина, я считаю его просто придатком Нерона, так как он постоянно находился с ним; но Поликлейт[535] и Капьвия Криспинилла[536], отдельно от Нерона грабили, опустошали и разоряли все, что только можно было ограбить. Первый был близок к Гелию в Риме, а последняя — к «Сабине», известной как Спор. Кальвии было доверено попечение о мальчике и вместе с тем надзор за носильным платьем, хотя она была женщина и высокого положения, и благодаря этому все оказались раздетыми догола.

13. Тогда Нерон называл Спора Сабиной не только потому, что вследствие их схожести он оказался превращен в скопца, но также потому, что мальчик, подобно женщине, торжественно сочетался с ним браком в Греции: Тигеллин вывел новобрачную, как предписывал закон. Все греки справили празднества в честь этой свадьбы, произнося полагающиеся пожелания, вплоть даже до того, что молились за законное потомство, которое родилось бы от них.

Так как Нерон имел одновременно двух сожителей, Питагор играл для него роль мужа, а Спор — жены. Последнего, в дополнение к другим способам обращения, называли «владычица», «государыня» и «госпожа».

И все же кто мог удивляться этому, видя, как Нерон заставлял привязывать к столбам обнаженных мальчиков и девочек, а затем, напялив шкуру дикого зверя, набрасывался на них и удовлетворял свою животную похоть под видом того, что пожирает части их тела?[537] Таковы были непотребства Нерона.

Когда он принимал сенаторов, он одевался в короткую затканную цветами тунику и шелковый шейный платок; ибо и в части одежды также происходила порча нравов, зашедшая так далеко, что на людях носили неподпоясанные туники. Отмечается также, что члены всаднического сословия в его правление впервые использовали чепраки во время их ежегодного смотра.

14. На Олимпийских играх он упал с колесницы, которой управлял, и едва не разбился до смерти, и все же был увенчан как победитель. В знак признательности за расположение он дал элланодикам двести пятьдесят тысяч денариев, которые позже Гальба потребовал у них назад[538].

Тот же император дал сто тысяч денариев пифии, чтобы она дала некоторое предсказание, удовлетворявшее его; эти деньги возвратил Гальба. Но у Аполлона, с другой стороны, то ли из досады на бога за некие неприятные пророчества относительно него, или потому, что просто потерял рассудок, он отобрал земли Киры и отдал их воинам[539].

Он также упразднил оракул, после того как убил некоторых людей и бросил их в расшелину, из которой поднимаются священные испарения. Он соревновался в каждом городе, где бывали какие-нибудь состязания, всегда используя Клувия Руфа[540], бывшего консула, в качестве глашатая всякий раз, когда требовались услуги глашатая. Двумя исключениями были Афины и Спарта, оказавшиеся единственными местами, которые он не посетил. Последний город он избегал из-за законов Ликурга, стоявших на пути его замыслов, а первый — из-за рассказов о богинях мщения[541].

Всегда делалось объявление: «Нерон Кесарь выиграл это состязание и увенчал римский народ и обитаемый мир, который его». Таким образом, хоть и обладая миром, согласно его собственному утверждению, он, тем не менее, выходил играть на лире, декламировать и исполнять трагедии.

15. Он так жестоко ненавидел сенат, что испытывал особое удовольствие от Ватиния[542], который всегда говорил ему: «Я ненавижу тебя, Кесарь, из-за твоего сенаторского достоинства» (я привожу его подлинные слова).

Как сенаторы, так и все прочие подвергались тщательнейшему учету того, куда они ходили, откуда выходили, какие позы принимали, какие жесты делали и что выкрикивали. Тех людей, которые составляли постоянное общество Нерона, внимательно слушавших его и шумно ему рукоплескавших, хвалили и удостаивали почестей, остальных и бесчестили, и наказывали. Некоторые из-за этого, будучи не в состоянии дождаться конца представления, так как зрители часто должны были находиться в напряжении с утра до вечера, притворялись упавшими в обморок, и их выносили из театра как мертвых[543].

16. В качестве дополнительного достижения, связанного с его пребыванием в Греции, он возымел желание прорыть канал через Пелопоннесский перешеек, и в самом деле начал работы. Люди уклонялись от этого, так как случилось, что когда первые рабочие коснулись земли, из нее хлынула кровь, были слышны стоны и вопли, и появились многие призраки. Вследствие этого Нерон сам взялся за кирку и, отбросив в сторону немного земли, надлежащим образом убедил остальных последовать за ним[544]. Ибо для этой работы он вызвал огромное число людей также из других народов.

17. Для этого и для других целей он нуждался в больших денежных средствах, и так как он был одновременно грандиозен и в своих предприятиях, и в своих дарах, и в то же время боялся заговора против себя за такое поведение со стороны самых влиятельных лиц, он погубил многих превосходных людей. О большинстве из них я опущу какой-либо рассказ, принимая во внимание, что совокупностью обвинений, по которым они приводились на его суд, были выдающиеся достоинства, богатство или родовитость, и все они или убили себя или были убиты другими.

Я, впрочем, упомяну Корбулона и двух Сульпикиев Скрибониев. Руфа и Прокула. Двое последних были братьями примерно одного возраста, и никогда ничего не делали порознь, объединенные как рождением, так и наклонностями и судьбой; они долгое время вместе управляли обеими Германиями, а тогда явились в Грецию по вызову Нерона, притворившегося, будто для чего-то нуждается в них. Обвинения того рода, какими изобиловало то время, были выдвинуты против них, но они никогда не были выслушаны или хотя бы допущены к Нерону, и так как это послужило причиной того, что всякий пренебрегал ими подобным образом, он стали искать смерти, и так встретили свою кончину, вскрыв вены.

Я упоминаю Корбулона, потому что император, после того как отправил к нему самое любезное приглашение, неизменно называя его, среди прочих обращений, «отцом» и «благодетелем», затем, когда этот полководец сошел на берег в Кенхреях, приказал, чтобы он был убит еще до того, как появился бы перед ним. Некоторые объясняют это, говоря, что Нерон должен был появиться как кифаред и не мог стерпеть мысли, что Корбулон увидит его одетым в долгую неподноясанную тунику. Приговоренный, как только понял приказ, выхватил меч и нанес себе сильный удар, выкрикнув: «Я этого заслужил!». Тогда в самом деле он впервые убедился, насколько ошибся и в том, что пощадил кифареда, и в том, что пришел к нему безоружным.

18. Это произошло, когда он прибыл в Грецию.

Стоит ли добавлять, что Нерон приказал Парису, танцору-миму, покончить с собой, потому что император захотел научиться у него танцевать, но не имел способностей? Или что он отправил в изгнание Кекину Туска. правителя Египта за то, что он помылся в бане, специально построенной для предполагаемого посещения императором Александрии?[545]

В Риме в течение того же времени Гелий совершил множество чудовищных поступков. Среди прочего он предал смерти одного из выдающихся мужей, Сульпикия Камерина[546], вместе с его сыном; обвинение против них состояло в том, что они не отказались от прозвания «Пифийские», полученного от предков, чем проявили непочтительность к пифийским победам Нерона, используя такое же прозвание. И когда августианцы предложили сделать изваяние императора весом в тысячу фунтов, все всадническое сословие принудили помочь в покрытии понесенных ими расходов. Что же до деяний сената, было бы немалым трудом описать их во всех подробностях, ибо было объявлено так много жертвоприношений и дней благодарения, что на все их не хватило целого года.

19. Гелий некоторое время слал Нерону многочисленные послания, призывая его вернуться как можно быстрее, но когда обнаружил, что на них не обратили никакого внимания[547], сам отправился в Грецию за семь дней и запугал того сообщением, что в Риме против него составлен обширный заговор[548]. Этот доклад заставил Нерона тут же отплыть в Италию. Тогда, впрочем, появилась надежда на его гибель во время бури, и многие обрадовались, но напрасно, так как он в безопасности сошел на берег, и для некоторых само обстоятельство, что они молились и надеялись, что он мог бы погибнуть, послужило причиной смерти.

20. Когда он вступил в Рим, часть стены была разрушена, и в ней пробиты ворота, поскольку некоторые утверждали, что каждый из этих обрядов обычно справлялся при возвращении увенчанных победителей[549]. Первыми вошли люди, которые несли выигранные им венки, а за ними другие, с деревянными таблицами, которые несли вверху на копьях, и на них были записаны названия игр, вид состязаний и утверждение, что Нерон Кесарь первым изо всех римлян с начала мира выиграл их. Затем следовал сам победитель в триумфальной колеснице, одной из тех, на которых Август некогда отпраздновал свои многочисленные победы; он был облачен в пурпурное одеяние, расшитое золотом, увенчан ветвями дикорастущей оливы и держал в руке пифийский лавр. Рядом ехал кифаред Диодор.

Проехав таким образом через Цирк и через Форум в сопровождении воинов, всадников и сената, он поднялся на Капитолий и затем проследовал во дворец. Город был весь увешан гирляндами, сиял огнями и дымился благовониями, и все население, сенаторы пуще всех, выкрикивали хором: «Здравствуй, олимпийский победитель! Здравствуй, пифийский победитель! Август! Август! Здравствуй, Нерон, наш Геркулес! Здравствуй, Нерон, наш Аполлон! Единственный победитель большого обхода, единственный с начала времен! Август! Август! О, Божественный Голос! Благословенны те, кто слышал тебя!»[550].

Я, конечно, может быть многословен, но почему бы не привести их собственные высказывания? Выражения, которые они употребляли, не бесчестят моей истории, скорее, обстоятельство, что я ничего не скрываю, украшает её.

21. Когда он закончил эти обряды, он объявил ряд скачек и, принеся в Цирк эти венки, также как и другие, полученные за свои победы в состязаниях колесниц, поместил их вокруг египетского обелиска. Их количество составило тысячу восемьсот восемь. И, сделав это, он выступил как возница.

Тогда некий Ларкий Лид, приблизился к нему с предложением ста пятидесяти тысяч денариев, если он сыграет для него на лире. Нерон, однако, не взял денег, считая ниже собственного достоинства делать что-либо за плату (впрочем, Тигеллин забрал их как цену того, что не предал Ларкия смерти), но, тем не менее, явился в театре и не только играл на лире, но и выступал в трагедии. Что до конных состязаний, он никогда не упускал случая поучаствовать в них. Иногда он даже добровольно позволял победить себя, с тем, чтобы сделать более правдоподобными свои победы в большинстве случаев.

И он навлек бессчетные несчастья на многочисленные города.

22. Такова была жизнь, которую вел Нерон, и таким способом он правил. А сейчас я расскажу, как он был свергнут и лишен своего престола.

Когда Нерон был еще в Греции, открыто восстали иудеи, и он послал против них Веспасиана[551]. Также и жители Британии и Галлии, угнетенные налогами, стали более раздраженными и возбужденными, чем обычно.

Там был один галл по имени Гай Юлий Виндекс, аквитанец, происходивший из царственного рода и в силу положения своего отца римский сенатор[552]. Он был могуч телесно и проницательного ума, сведущ в военном деле и полон дерзновения на всякое великое предприятие; и он имел пламенную любовь к свободе и большое честолюбие. Таков был человек, вставший во главе галлов.

Гальба. Римский бюст I века н. э.

Сервий Сульпиций Гальба, свергнувший Нерона, на момент прихода к власти был настолько искалечен подагрой, что не мог подолгу носить обувь и даже держать в руках свиток. Кроме того, у нег был мясистый нарост на правом боку, который с трудом сдерживала повязка. Гальба предпочитал мужчин женщинам: даже когда Икел принёс ему весть о смерти Нерона, Гальба не только нежно расцеловал Икела при всех, но тотчас попросил приготовиться к объятиям, а потом увёл.

Этот Виндекс созвал вместе галлов, которые и ранее уже страдали от многочисленных насильственных поборов, и тогда испытывали притеснения от рук Нерона. Поднявшись на возвышение, он произнес долгую и подробную речь против Нерона, говоря, что они должны восстать против императора и присоединиться к выступающему в нападении на того, «поскольку — как он сказал — он разорил весь римский мир, поскольку он истребил весь цвет сената, поскольку он совратил и затем убил собственную мать и не сохранил даже подобия властителя.

Многие убийства, грабежи и насилия, это правда, часто совершали и другие, но что касается поступков, совершенных Нероном, как найти подходящие слова, чтобы описать их? Я видел его, друзья мои и союзники поверьте мне, — я видел его (если „он“ — это тот, кто сочетался браком со Спором и сожительствует с Питагором) на сцене театра, на орхестре, временами держащего лиру и одетого в свободную тунику и котурны, и еще облаченного в обувь на толстой подошве и маску. Я часто слышал его поющим, выступающим глашатаем и играющим в трагедиях. Я видел его в оковах, избиваемого как злодея, беременного ребенком и даже в муках родов — короче, говорящего, слушающего, испытывающего и делающего всё, что предписано пьесой.

Мог бы кто-нибудь представить такой особу Кесаря, императора и Августа? Никогда. Никому не позволено глумиться над этими священными званиями. Их носили Август и Клавдий, тогда как этого малого следовало бы величать Тиестом, Эдипом, Алкмеоном или Орестом, ведь это роли, представляемые им на сцене, и именно эти звания ему следует присвоить вместо других. Потому встанем же наконец против него, придем на помощь себе и римлянам, освободим весь мир!»[553]

23. Такие слова, произнесенные устами Виндекса, встретили всеобщее одобрение. Тогда Виндекс трудился не для того, чтобы доставить императорское звание себе, но избрал Сервия Сульпикия Гальбу на это место; этот муж выделялся своим безупречным поведением и воинским искусством; он был правителем Испании и располагал немалыми военными силами[554]. И он был провозглашен воинами императором.

24. Руф, правитель Германии[555], выступил на войну с Виндексом; но когда он достиг Весонтиона[556], то занялся осадой города под предлогом, что его туда не впустили. Но Виндекс пришел на помощь городу против него и стал лагерем неподалёку; тем временем они взад и вперед слали друг другу послания и, наконец, имели между собой встречу, на которой не присутствовал никто другой, и, как предполагается, пришли к взаимному соглашению против Нерона[557].

После этого Виндекс выступил со своим войском, якобы чтобы занять город, а воины Руфа, узнав об их приближении и подумав, что войско движется прямо на них, вышли в свою очередь по собственному почину и, набросившись на тех, когда они были застигнуты врасплох и находились в замешательстве, убили многих из них. Виндекс, увидев это, пришел в такое отчаяние, что покончил с собой.

В то время, как восстание продолжалось, Виндекс покончил с собой; ибо он был охвачен чрезмерным отчаянием из-за гибели своих воинов и раздосадован на Судьбу, поскольку оказался неспособен добиться своей цели столь большого величия, а именно, свержения Нерона и освобождения римлян.

Такова правда об этом, но после многие нанесли раны на его тело, и это создаю ложное впечатление, что они сами убили его.

25. Руф очень оплакивал его смерть, но отказался принять звание императора, хотя его воины часто требовали от него этого, и он легко мог его достичь. Ведь он был энергичным человеком и располагал большими и хороню обученными военными силами, а его воины сбросили и разбили изображения Нерона и назвали Руфа титулами Кесаря и Августа. Когда он не обратил на это внимания, один из воинов вслед за тем быстро написал эти слова на его знаменах. Он стер эти слова, однако, и не без труда призвал людей к порядку и убедил их передать вопрос о престоле сенату и народу.

Трудно сказать, то ли это было просто от того, что он не считал воинов имеющими право вручать верховную власть кому бы то ни было (ибо он объявил, что это должно быть полномочиями сената и народа), или потому, что имел возвышенные помыслы и не предназначал себя для императорского звания, во имя которого другие готовы были совершить что угодно и когда угодно[558].

Нерону сообщили о восстании Виндекса, когда он смотрел гимнастические состязания в Неаполе, сразу после завтрака; но, далекий от того, чтобы проявить какую-нибудь досаду, он спрыгнул со своего сиденья и стал состязаться в мастерстве с каким-то атлетом.

Он не поспешил назад в Рим, но просто послал письмо сенату, в котором просил извинить его за то, что он не прибыл, оправдываясь воспалённым горлом и подразумевая, что рад был бы даже в этих обстоятельствах петь перед ними. И он продолжал уделять ту же заботу и внимание своему голосу, своим песням и своей игре на лире, и не только при том положении дел, но и позже. Из-за этого он не произносил ни слова громким голосом, и если в какое-то время был принужден обстоятельствами, в которых теперь оказался, выкрикнуть что-либо, тут же кто-нибудь напоминал ему, что он должен петь под лиру, и таким образом сдерживал и ограничивал его[559].

Утверждают, что когда Нерон установил цену в десять миллионов сестерциев за голову Виндекса, последний, услышав это, заметил: «Тому, кто убьет Нерона и принесет мне его голову, я взамен дам мою». Такого рода человеком был Виндекс[560].

26. Вообще, Нерон по-прежнему вел свой обычный образ жизни и испытывал удовольствие от доставляемых ему новостей, поскольку рассчитывал в любом случае одолеть Виндекса и полагая, что теперь уж точно имеет основания для денежных поборов и убийств[561]. Он продолжал роскошествовать, и устроил освящение гробницы Сабины, которую завершил и великолепно отделал, сделав на ней надпись, что женщины построили это для божественной Сабины-Венеры. Тогда он сказал правду по этому поводу, так как сооружение было возведено на деньги, по большей части украденные у женщин; но он совершил также многие мелкие выходки, из которых я хочу упомянуть только одну, опустив прочие.

Как-то ночью он внезапно созвал в спешке виднейших сенаторов и всадников, словно чтобы сделать им сообщение, касающееся состояния государственных дел, а затем сказал им (я привожу его собственные слова): «Я нашел способ, как водный орган сможет производить более громкий и более мелодичный звук». И такими шуточками он доставлял себе удовольствие даже в это время.

Его мало озаботило, что двое дверей, мавзолея Августа и его собственной опочивальни, открылись сами по себе в одну и ту же ночь, или что в области албанов пролилось так много крови, что она реками текла по земле, или что море отступило на большое расстояние от Египта и накрыло большую часть Ликии.

27. Но когда он услышал, что Гальба провозглашен императором воинами и об измене Руфа, его охватил большой страх, и он не только сам занялся приготовлениями в Риме, но также послал против повстанцев Рубрия Галла и некоторых других[562].

Услышав, что Петроний, которого он послал главным против мятежников с большей частью войска, также поддержал дело Гальбы, Нерон больше не возлагал надежд на оружие[563].

Обнаружив тогда, что он таким же образом покинут всеми, он стал обдумывать замыслы перебить сенаторов, сжечь город и отплыть в Александрию[564]. Он сделал следующий намек относительно своего будущего направления: «Даже если нас отстранят от власти, все же это небольшое дарование поддержит нас там». Он в самом деле дошел до такой степени безумия, что верил, будто сможет когда-нибудь жить частным лицом, в частности, кифаредом.

Члены сената, когда услышат это, вступили в переговоры с преторианцами и другими войсками, охранявшими двор принцепса, и убедили их присоединиться к ним и предъявить права на римское господство. И когда эти войска согласились с замыслом сенаторов, они тут же убили Скипула, начальника лагеря, и оставили свои места императорских охранников[565].

Он готов был уже претворить эти меры в жизнь, когда сенат отозвал окружавшую его охрану и затем, прибыв в лагерь, объявил его врагом и избрал Гальбу на его место.

Но когда он осознал, что его оставили также его телохранители (он в это время спал в одном из садов), он обратился в бегство. Соответственно, он надел потрепанную одежду, сел на лошадь, не лучшую, чем его наряд, и с закутанной головой поскакал, пока еще была ночь, в имение Фаона, императорского вольноотпущенника, в сопровождении самого Фаона, Эпафродита и Спора[566].

28. Когда он был в пути, произошло страшное землетрясение, так что можно было подумать, что весь мир разрывается на части, и все души погубленных восстали, чтобы наброситься на него.

Его узнали, несмотря на его переодевание, и приветствовали как императора некоторые, встретившиеся ему[567], он свернул в сторону с дороги и спрятался в зарослях тростника. Там он дождался рассвета, вытянувшись на земле с тем, чтобы избежать малейшей возможности быть обнаруженным. Всякого проходящего он подозревал, что тот пришел за ним; он вздрагивал от каждого голоса, думая, что это должен быть кто-то, разыскивающий его; если где-нибудь лаяла собака или кричала птица, или куст, либо ветку качало ветром, он очень тревожился.

Эти звуки не давали ему покоя, и он не осмеливался сказать слова никому из тех, кто был вместе с ним из страха, что кто-нибудь еще может услышать; но самому себе он жаловался и сетовал на свою судьбу, обсуждая среди прочего, как гордился некогда столь многочисленной свитой, а сейчас прячется от взглядов в обществе трех вольноотпущенников. В том и состояла драма, приготовленная ему тогда судьбой, что он не должен был больше играть роли других матереубийц и бродяг, но только, наконец, свою собственную, и тогда он раскаивался в собственных злодеяниях, как будто мог устранить какое-то из них. Такова была трагическая роль, которую играл тогда Нерон, и эта строка постоянно крутилась у него в голове:

Супруга и отец мне предлагают смерть[568].

Спустя долгое время, так как не показалось никого, кто искал бы его, он пришел в пещеру, где, будучи голодным, поел такого хлеба, которого прежде никогда не пробовал, и, испытывая жажду, попил такой воды, какой никогда не пил прежде. Это повергло его в такое уныние, что он сказал: «Вот мой знаменитый прохладительный напиток»[569].

29. Когда он оказался в таком положении, римский народ принялся совершать жертвоприношения и ошалел от радости. Некоторые даже надели колпаки вольноотпущенников, обозначавшие, что они теперь стали свободными. И они проголосовали Гальбе все полномочия, принадлежавшие императорскому званию.

Они принялись убивать тех, кто был могущественным при тиране, и сбрасывать его статуи и изображения, как если бы таким образом расправлялись с самим деспотом. Римский сенат объявил его врагом и постановил, что он должен быть подвергнут каре, налагаемой на тех, кто совершил тяжкие преступления, находясь на должности, каковая имела следующую природу: предписывалось, чтобы преступник был отведен в тюрьму нагим с деревянной рогаткой на шее, и затем, после того, как его тело было жестоко высечено, он должен был быть сброшен со скалы[570].

Что касается самого Нерона, они назначили розыск во всех направлениях и некоторое время не имели сведений, куда бы он мог отправиться. Когда они, наконец, узнали, они послали против него всадников. Он, когда понял, что те приближаются, приказал своим спутникам убить и его, и самих себя. А когда они отказались, как из-за отсутствия мужества, так и оправдываясь заботой о его погребении, он был очень подавлен и застонал.

Затем он пожелал убить Спора, но потерпел неудачу и в этом намерении вследствие бегства того. Тогда[571] он проронил стон и сказал: «У меня одного нет ни друзей, ни врагов». К тому времени всадники были совсем рядом, и так он убил себя, произнеся часто приводимое замечание: «Юпитер, какой актер во мне погибает!» И так как его агония затягивалась, Эпафродит нанес ему последний удар[572].

Он прожил тридцать лет и девять месяцев, в течение которых правил тринадцать лет и восемь месяцев[573]. Из потомков Энея и Августа он оказался последним, как было ясно указано тем обстоятельством, что лавры, посаженные Ливией, и потомство белых кур погибли незадолго до его смерти.

Тиберий (урожденный Тиберий Клавдий Нерон, официальное имя — Тиберий Юлии Кесарь) родился 16 ноября 42 г. до н. э.

Его отец, Тиберий Клавдий Нерон, был квестором Гая Юлия Кесаря — диктора, во время гражданских войн поддерживал республиканцев, затем Марка Антония, позже перешел к Сексту Помпею, потом снова к Антонию, в 39 г. до н. э. вернулся в Рим, где в следующем году вынужден был развестись с матерью Тиберия Ливией Друзиллой, вышедшей замуж за Августа, умер в 33 г. до н. э.

В дом отчима. Августа, Тиберий попал после смерти отца, девятилетним. Следующие годы были для него временем успешной карьеры в 23 г. до н. э. он получил квестуру, в 16 — претуру, в 13 г. до н. э. стал консулом, в 9 г. до н. э. за завоевание Паннонии удостоился овации, в 8–7 гг. руководил походами в Германию, за которые справил триумф, консул 7 г. до н. э., в 6 г. до н. э. облачен трибунской властью на пять лет. Однако, в том же году из — за проектов Августа сделать преемником внука Гая удалился на Родос, где пробыл (последние годы — фактически в ссылке) до 2 г. н. э.

После смерти внуков, Лукия (во 2 г.) и Гая (в 4 г.). Август актом от 26 июня 4 г. усыновил пасынка с одновременным усыновлением Тиберием своего племянника Германика. Одновременно Тиберий вновь получил трибунскую власть. В 4–6 и 10–11 гг. возглавлял походы в Германию, в 6–9 подавлял восстание в Далматии и Паннонии. В 13 г. получил проконсульскую власть с продолжением трибунской власти.

Ту же характеристику Тиберия в сокращенном виде приводит Секст Аврелий Виктор: «Он был лукав и очень скрытен: притворно проявлял враждебность к тому, чего больше всего хотел, и коварно высказывал склонность к тому, что было ему ненавистно» (Aur. Vict. De Caes., II. 1); «…Он был суров, жаден, коварен, притворно показывал, что желает того, чего совсем не хотел, проявляя враждебность к тем. кому особенно благоволил, а к тем людям, которых ненавидел, относился как бы явно с расположением» (Aur. Vict. Ехс., 11,4).

Август скончался в городке Нолы 19 августа 14 г. Там же находился срочно вызванный матерью из Иллирии Тиберий. В Нолах Тиберий принял командование преторианскими когортами, а затем и присягу от консулов Секста Помпея и Секста Аппулея.

Светоний сообщает, что глаза Тиберия обладали «удивительной способностью видеть и ночью, и в потемках, но лишь ненадолго и тотчас после сна, а потом их зрение вновь притуплялось» (Suet Tib., 68, 2).

Это обсуждение произошло на заседании сената, созванном 17 сентября 14 г. На нем рассматривался вопрос о посмертных почестях Августу и было зачитано завещание покойного. О показном нежелании Тиберия принимать единоличную высшую власть ср. Веллея Патеркула: «Все государство превратилось в театральную сцену, на которой сенат и римский народ сражались с Цезарем, [добиваясь] чтобы он наследовал отцовское место, а тот — чтобы ему было дозволено быть гражданином, равным другим, а не принцепсом, возвышающимся над всеми. Наконец, он был побежден скорее доводами разума, чем влечением к должности, поскольку мог видеть, что невзятое им под защиту погибало. И он — единственный, кто отказывался от принципата едва ли не дольше, чем другие бились с оружием, чтобы его захватить» (Veil. Pal.. II, CXXIV, 2).

Гай Асиннй Галл (род. до 54 г. до н. э. — 33 г.) — сын Гая Асиния Поллиона (75 до н. э. — 4 н. э.), известного деятеля времен Юлия Кесаря — диктатора и Августа, консула 40 г. до н. э., консул 8 г. до н. э.

В 11 г. до н. э., после того как Тиберий был разведен с любимой им женой Випсанией Агриппиной, последняя была беременной выдана замуж за Асиния Галла.

Германик Юлий Кесарь (урожденный Нерон Клавдий Друз Германик) — родился 24 мая 16 или 15 г. до н. э., сын брата Тиберия Друза Старшего и Антонии Младшей, племянницы Августа, в 4 г по решению Августа усыновлен Тиберием. Не позже следующего гола женился на Юлии Агриппине Старшей (род 14 г. до н. э.), внучке Августа; в 12 г. — консул, в 13 назначен командующим германскими легионами.

Агриппа Постум, Марк (род. 12 г. до н. э.) — внук Августа, младший из детей Юлии от Внпсания Агриппы. В 4 г. усыновлен дедом одновременно с Тиберием, однако, три года спустя Август «от Агриппы за его низкий и жестокий нрав… отрекся и сослал его в Соррент» (Suet. Aug., 65, I).

Согласно Светонию приказ о его убийстве был отослан еще до объявления о смерти Августа: «Неизвестно было, оставил ли этот приказ умирающий Август, чтобы после его смерти не было повода для смуты, или его от имени Августа продиктовала Ливия, с ведома или без ведома Тиберия» (Suet. Tib., 22) Тацит сообщает, что с Агриппой, «застигнутым врасплох и безоружным, не без тяжелой борьбы справился действовавший со всею решительностью центурион» (Тас. Ann., I, 6)

В Паннонии были расквартированы VIII Августов, IX Испанский и XV Аполлонов легионы. Подробное описание мятежа паннонских легионов приведено у Тацита (Тас. Ann., I, 16–30).

Друз Младший (Друз Юлий Кесарь, род. 13 г. до н. э.), сын Тиберия, был направлен в Паннонию с двумя усиленными преторианскими когортами, преторианской конницей и рядом высших римских сановников, среди них, между прочим, находился префект преторианцев Лукий Элий Сеян. Упомянутое лунное затмение, вероятно, соответствует затмению 26/27 сентября 14 г.

В Германии стояли восемь легионов; I Германский, V Жаворонковый, XX Валериев Победоносный, XXI Стремительный (в Нижней Германии) и II Августов, XIII Сдвоенный, XIV Сдвоенный Марсов Победоносный, XVI Галльский (в Верхней Германии) Мятеж начали V и XXI легионы, к которым примкнули I и XX (Тас. Ann., I, 31). Германик в момент начала мятежа находился в Бельгике. Подробное описание событий содержится у Тацита (Тас. Ann., 1, 31–45).

Гай (Гай Юлий Кесарь Германик Калигула, будущий император) родился 31 августа 12 г., следовательно, в гот момент был ребенком в возрасте между 2 и 3 годами. Речь идет о действиях солдат I и XX легионов. Тацит и Светоний излагают этот эпизод по — иному: в их версии легионеры, когда узнали, что Германик отправляет семью под защиту германского племени треверов, «потрясенные раскаянием, схватив и удержав повозку, стали умолять не наказывать их такой немилостью» (Suet Cal., 9; ср. Тас. Ann, I, 75).

Согласно Тациту (Тас. Ann., 1, 78) двадцатилетний срок службы был восстановлен в 15 г. под предлогом финансовых трудностей.

Ср. Suet. Tib.. 30–31.

Ср.: Тас… Ann. 1. 75.

Ср. Suet. Tib., 26,2; Tac. Ann., I, 72.

В оригинале: «Δεσπότης μἐν τῶν δούλων, αὐτοκράτωρ δὲ τῶν στρατιωτῶς, τῶν δὲ δὴ λοιπῶν πρόκριτός εἰμι». «Господин» (δεσπότης) соответствует латинскому dominus. «командующий» (αὐτοκράτωρ) — imperator, «первоприсутствующий» (πρόκριτός) — princeps.

То есть, подпадали бы под действие Lex laesae maiestatis populi Romani (закона об оскорблении величия римского народа). Этот закон по некоторым сведениям содержался еще среди Законов Двенадцати Таблиц (451/450 гг до н. э), в дальнейшем был восстановлен Сатурнином в 103 г. до и. э. (Lex Appuleia), затем вновь принят Суллой около 80 года (Lex Cornelia), а затем Августом.

Сам текст закона не сохранился, но Тацит пишет о нем следующим образом: «…Закон об оскорблении величия… нося в былое время то же название, преследовал совершенно другое: он был направлен против тех, кто причинял ущерб войску предательством, гражданскому единству — смутами и, наконец, величию римского народа — дурным управлением государством; осуждались дела, слова не влекли за собой наказания. Первым, кто на основании этого закона повел дознание о злонамеренных сочинениях, был Август…» (Tac. Ann., I, 72).

Согласно Тациту речь идет о триумфальной арке близ храма Сатурна на Форуме, римских храмах Фортуны, Либера, Либеры и Кереры, Флоры, Януса и о родовом святилище Юлиев в Бовиллах (Tac Ann., II, 41; 49).

В частности, Тиберий резко порицал Маркия Гортала, потомка знаменитого оратора, уже получившего в свое время помощь от Августа, и хотя, в конце концов, выдал его детям 800 тысяч сестерциев, в дальнейшем отказывал этой семье в воспомошествовании (Tac. Ann., II, 37–38: Suet. Tib., 47).

Ср. Эмилии Рект был префектом Египта в 15 г. В греческом тексте Диона противопоставление κείρεσθαί — ἀποξύρεσθαι Э. Кэри исходит из значения глагола κειρω, «коротко стричь», и предлагает для второго причастия перевод «shaven», «обритыми». Однако в аналогичном латинском тексте Светония читаем: «boni pastoris esse tondere pecus, non deglubere», «хорошие пастухи стригут овец, а не сдирают с них шкуры» (Suet. Tib., 32, 2), откуда Э. Гро переводит соответствующее слово «ecorche», «ободранный». По всей вероятности здесь κείρεσθαί имеет значение «пожранные, истребленные».

Тоже сообщает Светоний (Suet Tib, 32, 2).

Suet. Tib., 27.

Согласно Светонию Тиберий даже убавил жалование актерам и сократил число гладиаторов (Suet Tib., 34)

Ср.: Тас. Ann., IV. 57.

Эти предложения высказывались в сенате осенью 14 г., во время обсуждения посмертных почестей Августу.

Историю ссоры Тиберия с матерью подробнее излагает Светоний: «Она все время уговаривала его зачислить в судейские декурии одного человека, только сто получившего гражданство, а он соглашался лишь с тем условием, чтобы в списке было помечено: „По настоянию матери“. Тогда она в негодовании вынула из заветного места и огласила некоторые давние письма от Августа, где тот жаловался на его жестокость и упрямство. Он безмерно был оскорблен тем, что эти письма хранились так долго и были обращены против него так злостно, некоторые даже полагают, что это и было едва ли не главной причиной его удаления» (Suet. Tib., 51, 1).

Ср. Светоний: «Друз был противен ему своими пороками, так как жил легкомысленно и распущенно» (Suet Tib., 52, 1). По свидетельству, приводимому Тацитом: «Распоряжаясь на гладиаторских играх, даваемых им от имени его брата Германика и своего собственного, Друз слишком открыто наслаждался при виде крови, хотя и низменной; это ужаснуло, как говорили, простой народ, и вынудило отца выразить ему свое порицание» (Тас Ann, I, 76).

15 г. н. э.

Тот же анекдот приводит Светоний (Suet. Tib., 57, 2).

Согласно Тациту мероприятия против наводнений были поручены Атею Капитону и Лукию Аррунтию (Тас. Ann., I, 76).

16 г. н. э.

Соответствующее постановление было предложено Кв Гатерпем и Октавием Фронтоном (Тас Ann., II, 33).

«По — гречески всегда говорил он легко и охотно, однако, не везде: особенно он избегал этого в сенате» (Suet. Tib., 71).

Лукий Скрибоннй Либон Друз по отцу был внучатым племянником Скрибонни, первой жены Августа, а по матери — правнуком Гнея Помпея Магна (вероятно, внуком его дочери). Тацит называет его «недальновидным и легковерным юношей», заговорщические действия которого сводились главным образом к совещаниям с гадателями, магами и снотолкователями; его письма тот же источник характеризует как «глупые и вздорные, а если отнестись к ним снисходительнее — в высшей степени жалкие». Доносчиками и обвинителями Либона выступили его друг Фирмий Кат вместе с Фулькинием Трионом. В ходе судебного разбирательства в сенате Либон 13 сентября 16 г. совершил самоубийство (Tac. Ann., II. 27–31). C’p. Веллей Патеркул: «С какой основательностью Цезарь провел дело [Друза Либона] — как сенатор и судья, а не как принцепс [и правитель], проявив скорее пунктуальность, чем суровость. С какой быстротой неблагодарного, замышлявшего переворот… подавил!» (Vell. Pat., II. CXXIX, 2).

Некий Гай Вибий выступал в качестве одного из обвинителей Либона Друза.

Очевидно, что речь идет не о супруге знаменитого оратора: Публилии, на которой тот вторым браком женился в 45 г. до н. э., было тогда около 20 лет, следовательно, в 16 г. н. э. — примерно 80. Скорее всего, имеется в виду жена сына, а возможно и внука Цицерона.

С Трасиллом Тиберий познакомился еще во время своего пребывания на Родосе, где тот будто бы предугадал не только будущее Тиберия, но и его замысел сбросить самого Трасилла в море на обратном пути из жилища Тиберия. После этого Трасилл вошел в число ближайших друзей Тиберия (Тас Ann., VI, 21).

Преследования астрологов и магов были предприняты в связи с заговором Либона Друза.

Вероятно, речь идет о Гнее Кальпурнии Писоне, консуле 7 г. до н. э. Тацит называет его «человеком неукротимым, неспособным повиноваться» (Тас. Ann., II, 43).

Клемент был захвачен двумя клиентами Саллюстия Криспа, непосредственного организатора убийства Агриппы Постума. которые притворились его сторонниками. После допросов он был тайно убит во дворце Тиберия, а тело его также тайно похоронено (Тас. Ann., II, 40).

Консульство Гая Келия (в тексте Диона ошибочно — Кайкилия) и Лукия Помпония Флакка — 17 г.

Получать деньги на Новый год считалось добрым предзнаменованием.

Тот же анекдот приводит Светоний (Suet. De gramm, 22). Атей Капитон, консул — суффект 9 г., был известным правоведом. Марка Помпония Маркелла Светоний называет «докучнейший блюститель латыни» (Suet De gramm., 22).

Архелай Филопатор Ктист происходил из семьи наследственных верховных жрецов святилища в Комане Понтийской, потомков Архелая, полководца Митридата Эвпатора. В 36 г. до н. э. стал царем Канпадокии по воле Марка Антония, затем перешел на сторону Августа, сохранившего за ним власть. Тиберий в молодости представлял интересы Архелая в суде в Риме, однако во время фактической ссылки Тиберия на Родос тот «не оказал ему никакого внимания. Поступил же Архелай, таким образом, не из надменности, но вследствие предостережения приближенных Августа, ибо пока был в силе Гай Цезарь, посланный тогда на Восток для устроения дел, дружба с Тиберием считалась небезопасной» (Тас. Ann.. II, 42). Архелай отказался оказать помощь Тиберию «Тиберий заманил Архелая написанным Августой письмом, в котором, не умалчивая о нанесенных сыну обидах, она предлагала ему милость, если он прибудет» (Ibidem). По одним сведениям Архелай умер в Риме от старости, по другим — покончил с собой.

В результате этого землетрясения пострадали 12 городов на западе Малой Азии. Все они были на 12 лег освобождены от налогов, а Сардам и Магнесии, кроме того, было выделено по 10 миллионов сестерциев; миссию по оказанию помощи возглавил преторий М. Атей (Тас. Ann., II, 47).

Походы Германика против хаттов, херусков и ангривариев состоялись в 15 и 16 гг Их подробно описывает Тацит (Тас. Ann, I, 55–71; II, 5–26).

Юлия Старшая (39 г. до н. э. — 14 г.) — дочь Августа, вдова М. Клавдия Маркелла и М. Випсания Агриппы, в 11 г. до н. э. по воле отца выдана замуж за Тиберия, во 2 г. до н. э. обвинена в прелюбодеянии и сослана на остров Пандатерию, затем в Регий у Мессинского пролива.

Тиберий, «достигнув власти извел ее — ссыльную, обесславленную и после убийства Агриппы Постума потерявшую последние надежды — лишениями и голодом, рассчитывая, что ее умерщвление останется незамеченным вследствие продолжительной ссылки» (Тас. Ann., I, 53), «если отец заточил ее в городе, то он вдобавок запретил ей выходить из дома и встречаться с людьми; даже выделенною ей отцом имущества, даже ежегодного содержания он ее лишил» (Suet. Tib., 50, 1).

Ср. Suet. Tib., 26,2. Согласно данным Светония сенаторы собирались переименовать сентябрь в «тиберий», а октябрь — в «ливий».

19 г.

Речь идет о ссылке на Сардинию 4 тысяч вольноотпущенников — иудеев и высылке из Рима остальных, не сменивших религию (Suet Tib., 36; Тас. Ann., II, 85).

Перевод в соответствии с версией Э. Гро («II fut du petit nombre de ceux qui, de memoire d’homme, ne firent pas dc; laut a leur fortune et ne se laisserent pas corrompre par elle»); Э. Кэри предлагает другое толкование греческого текста: «In a word, he was one of the few men of all time who have neither sinned against the fortune allotted to them nor been destroyed by it» («Одним словом, он был одним из немногих людей всех времен, кто не погрешил против уготованной ему судьбы и не был ею погублен»).

Германик. справивший 26 мая 17 г. триумф над германцами, осенью того же года был назначен правителем восточных провинций с особыми полномочиями. В течение 17–19 гг. он посетил Грецию, Азию, Каппадокию, Армению, Сирию, Египет, весной 19 г, вновь вернувшись в Сирию. Летом того же года Германик заболел и 10 октября 19 г. умер в Антиохин на Оронте. Сам Германик обвинял посланного одновременно с ним в качестве наместника Сирии Гнея Кальпурния Писона и его жену Мунатию Планкину в том, что они его отравили (Suet. Cal., 1–3; Tib., 52, 3; Гас. Ann., II. 69–72). Имеющиеся в нашем распоряжении источники не дают оснований для определенных выводов о его смерти, Э. Баррет замечает: «Вполне возможно, что в его смерти не было ничего зловещего. Сирия была общеизвестно нездоровым местом, и примерно столетием позже Траян должен был умереть от болезни, которой заразился там. Сама Агриппина была больна перед тем, как уехала, и даже Мартина, предполагаемая отравительница, умерла в Брундизии на обратном пути» (Barrett A. A. Caligula: the corruption of power. London and New York: Taylor & Francis, 2001. P. 15).

О суде над Писоном и его самоубийстве см.: Tac. Ann., III, 10–18.

У Германика и Агриппины Старшей было девять детей, из которых выжили шестеро: сыновья Нерон (родился в 6 г. н. э.), Друз (родился в 8 г. н. э.), Гай (родился в 12 г. н. э.) и дочери — Юлия Агриппина (родилась в 15 г.), Юлия Друзилла (родилась в 16 г.) и Юлия Ливилла (родилась в 17 г.).

Сервий Сульпикий Гальба родился в 3 г. до н. э., стал императором в 68 г. Тот же анекдот приводят Светоний (Suet. Galba, 4, 1) и Тацит (Tac Ann., VI, 20)

Сумма в денариях («διακόσιαι καὶ πεντήκοντα αύτῷ μυριἀδες»). В переводе Э. Кэри она указана в сестерциях: «ten millions» («десять миллионов»).

Лукий Элий Сеян (род. ок. 20 г. до н. э.) — сын римского всадника из Вольсиний Лукия Сея Страбона, в дальнейшем усыновленный Лукием Элием Галлом. В юности состоял при Гае Кесаре, внуке Августа, в 14 г. назначен помощником отца, со 2 г. и э. начальствовавшего над преторианцами, с 16/17 г., после назначения Сея Страбона префектом Египта — единоличный префект преторианцев, в 20 г. получил преторские знаки отличия (ornamenta praetoria). Между 21 и 23 гг. провел реформу преторианской стражи, сведя преторианские когорты в один корпус, расквартированный в Риме у Виминальских ворот. Тацит приводит следующую характеристику Сеяна: «Тело его было выносливо к трудам и лишениям, душа — дерзновенна; дела свои он таил ото всех, у других выискивал только дурное, рядом со льстивостью в нем уживалась надменность, снаружи — притворная скромность, внутри — безудержная жажда главенствовать, и из — за нее — порою щедрость и пышность, но чаще усердие и настойчивость — качества не менее вредоносные, когда они используются для овладения самодержавной властью» (Tac. Ann., IV. I).

Пример панегирической оценки Сеяна можно найти в сочинении Веллея Патеркула, написанном ок. 30 г.: «Человек старинной суровости, жизнерадостной веселости, активности, внешне подобной праздности, ничего для себя не добивающийся и в силу этого получающий все, ценящий себя меньше, чем его ценят другие, внешностью и жизнью безмятежный, но неусыпный разумом» (Vell. Pat.. II. CXXVII. 4).

Тиберий был в 13 г. до н. э. консулом совместно с Квинтилием Варом, павшим в 9 г. в битве в Тевтобургском лесу, с Гн. Кальпурннем Писоном в 7 г до н. э., с Германнком в 18 г.

Постановление об изгнании актеров и мимов было принято сенатом по предложению Тиберия в 23 г. (Tac. Ann., IV, 14).

Друз Младший умер 1 июля 23 г. «Полагая, что нужно поторопиться с выполнением задуманного. Сеян избирает яд, действие которого — медленное и постепенное — создавало бы подобие случайного заболевания. Он был дан Друзу евнухом Лигдом …» (Tac. Ann., IV, 8).

Супругу Друза Младшего Клавдию Юлию Ливию (род 13 г. до н. э.) обычно называют уменьшительным именем Ливия Ливилла. Она была дочерью Друза Старшего, сестрой Германика и Клавдия, и вдовой Гая, внука Августа.

Слух о причастности Тиберия к смерти сына приводит также Тацит (Тас. Ann.. IV, 10–11), впрочем, считая его неправдоподобным.

До того сыновья Германика Нерон и Друз находились на попечении Друза Младшего, доброжелательно относившегося к юношам (Тас Ann., IV, 4).

Тацит приводит следующий рассказ такого рода: «…Ватиен был привлечен за оскорбительные высказывания о Кесаре, и свидетель Эмилий, человек военный, усердствуя в желании изобличить обвиняемого, докладывает все, как оно было, и, несмотря на шум, поднятый сенаторами, чтобы его заглушить, продолжает свои показания, так что Тиберию пришлось выслушать все поношения, которым его подвергали в тесном кругу; это настолько его задело, что он вскричал, что немедленно или в ходе следствия опровергнет возводимые на него обвинения» (Тас. Ann, IV. 42)

Согласно Тациту Гай Фонтей Капитон, консул 12 г… в дальнейшем проконсул Азии, обвиненный в 25 г. Вибием Серенном, был оправдан (Тас. Ann., IV, 36).

Полномочия Августа были формально даны ему сенатом в 27 г. до н. э. на 10 лет и в дальнейшем подтверждались заново.

«…Привлекается к судебной ответственности Кремутий Корд по дотоле неслыханному и тогда впервые предъявленному обвинению, за то, что в выпущенных им в свет анналах он похвалил Брута и назвал Кассия последним римлянином» (Тас. Ann, IV, 34). Обвинителями были клиенты Сеяна Сатрий Секунд и Пинарий Натта. Кремутий уморил себя голодом.

Ср: Тас. Ann, IV, 36.

Речь идет о римском всаднике Фалании, которого обвинили в том, что, «продав сад, он уступил вместе с ним в собственность покупателю и статую Августа». Тиберий, когда ему стало известно об этом, написал консулам, что «его отец признан небожителем не для того, чтобы это воздаваемое ему почитания было обращено на погибель гражданам» (Тас. Ann., I, 73). У Тацита события отнесены к 15 г. н. э.

Гнея Корнелия Лентула (ум 25 г.), консула 18 г. до н. э., Вибий Серен — младший обвинил в 24 г. в причастности к заговору, будто бы составленному его отцом, находившимся в ссылке Вибием Сереном — старшим Нелепость обвинения, как и корыстные мотивы обвинителя, были всем очевидны (Тас Ann., IV, 29).

Тиберий покинул Рим в 26 г. Со следующего года он поселился на острове Капреа (Капри).

Речь идет о катастрофе 27 г. в Фиденах близ Рима, где под тяжестью зрителей развалился наспех построенный деревянный амфитеатр. Впрочем, указываемое Светонием и Тацитом число пострадавших в 20 и даже 50 тысяч человек (Suet. Tib., 40; Тас. Ann., IV, 62–63) очевидно завышено.

Римский всадник Титий Сабин был близок к Германику и оказывал поддержку его сыновьям, чем вызвал враждебность Сеяна. Провокацию против него устроили претории Луканий Латиар, Поркий Катон, Петилий Руф и Марк Опсий. Последние трое спрятались на чердаке в доме Латиара, пока тог вел с Сабином разговор, осуждавший Тиберия (Тас. Ann., IV, 68–70). Казнь Сабина показалась особенно зловещей, гак как была совершена в первый день нового 28 г.

Ливия скончалась в 29 г., вероятно, в первой половине года.

Светоний пишет, что Тиберий «заставил напрасно ждать себя, когда она умерла, так что тело ее было погребено лишь много дней спустя, уже разлагающееся и гниющее» (Suet Tib., 52, 2).

Речь идет о событиях второй половины 29 или 30 г. Упомянутый здесь Галл — Гай Асиний Галл.

Ср. Светоний: Смерть казалась Тиберию слишком легким наказанием: узнав, что один из обвиненных, по имени Карнул, не дожил до казни, он воскликнул: «Карнул ускользнул от меня». Когда он обходил застенки, кто — то стал умолять его ускорить казнь — он ответил: «Я тебя еще не простил» (Suet. Tib., 61,5).

Сына Германика. Его женой была Эмилия Лепида.

Этим Кассием мог быть консул 30 г. Г. Кассий Лонгин или его брат Лукий. В дальнейшем Друз был объявлен сенатом врагом государства и заключен в подземелье Палатинского дворца (Suet. Cal., 7; Tib., 54, 2).

По всей видимости имеется в виду не Юлия, дочь Друза Младшего, а его вдова, дочь Друза Старшего, чье полное имя было Клавдия Юлия Ливия и к которой Сеян неудачно сватался в 25 г, (Tac. Ann, IV, 39–40) Далее (LVIII, 11) Дион указывает, что женой Сеяна была именно Ливия Ливилла. Сеян в 20 г. уже попытался вступить в свойство с императорской семьей через брак своей дочери Юниллы с Друзом Клавдием Нероном, сыном Клавдия, но жених — подросток погиб вследствие несчастного случая через несколько дней после помолвки (Suet. Div. Claud., 27; Tac. Ann., Ill, 29).

Сеян был консулом совместно с самим Тиберием с 1 января по 31 мая 31 г.

Гай Фуфнй Гемин, консул 29 г, был близок к Ливии Августе. Тацит пишет, что он «обладал привлекавшими женские сердца качествами и к тому же, будучи острословом, имел обыкновение задевать Тиберия едкими шутками» (Tac. Ann., V, 2).

То есть 1 января 31 г.

О заговоре, будто бы составленном Сеяном, Тиберию сообщила Антония, мать Германика, в письме, написанном ее служанкой Кенидой и переданном на Капрею через вольноотпущенника Палланта (Ios Fl. Ant. Iud. XVIII. VI, 6; Dio, LXV, 14). Тацит вскользь сообщает, что о заговоре Сеяна донес его клиент Сатрий Секунд (Tac Ann., VI, 47).

Согласно Светонию Гай, сын Германика, был назначен авгуром, «но еще до посвящения возведен в сан понтифика» (Suet. Cal., 12, 1). По данным нумизматики, однако, он еще в 37 оставался авгуром (Barrett A. A. Caligula … Р. 27; 260. note 43). Сеян и его старший сын Лукий Страбон были включены в коллегию понтификов, гораздо более важную и почетную.

Квинт Невий Корд Суторий Макрон был ранее префектом городской стражи, он вошел в Рим в ночь на 18 октября 31 г.

Светоний пишет: «Обольстив Сеяна надеждой на родство и на трибунскую власть, он вдруг выступил против него с обвинительной речью, постыдной и жалкой: в ней, не говоря об остальном, он умолял отцов — сенаторов прислать за ним, одиноким стариком, которого — нибудь из консулов, чтобы тот доставил его в сенат под какой ни на есть вооруженной охраной» (Suet. Tib., 65).

Сеян был казнен 18 октября 31 г. Аналогичный рассказ о его падении приводит Ювенал:

Ср.: Suet. Tib., 61,5: Тас. Ann., V, 9. У Сеяна и Апикаты было трое детей: Лукий Элий Галл Страбон, Гай Атей Капитон Элиан и Элия Юнилла.

Показания относительно убийства Друза были даны под пыткой врачом Ливии Ливиллы Эвдемом и евнухом Лигдом (Тас. Ann., IV, 11)

1. То же сообщают Светоний и Тацит (Suet. Tib., 65, 2; Тас. Ann., VI, 23). Однако, падение Сеяна не привело к освобождению Друза.

Имеется в виду Гай Фульвий Плавтиан (ум 205) — двоюродный брат, префект претория (197–205) и временщик в царствование императора Септимия Севера. Дион пишет о нем в книгах LXXIV–LXXV.

Светоний сообщает: «В один день двадцать человек были так сброшены в Тибр, среди них — женщины и дети» (Suet. Tib., 62, 4). О том же массовом избиении содержавшихся в тюрьме по обвинению в сообщничестве с Сеяном, которое произошло в 33 г., пишет Тацит: «Произошло страшное избиение, и на Гемониях лежало несметное множество убитых обоего пола, всякого возраста, знатных и из простого народа…» (Тас. Ann., VI, 19).

Ср: Тас. Ann, VI, 29.

Речь идет о налоге на распродажи, который был введен Августом в размере 1 процента от стоимости проданного. Поступления от него были одним из главных источников покрытия расходов на содержание армии. В 17 г. ставка налога была снижена до полупроцента, однако, как следует из сообщения Диона, в 31 г. был восстановлен прежний размер обложения (см.: Тас. Ann., 1, 78, II, 42).

32 г.

Это предложение внес некий Тогоний Галл. Тиберий «в сдержанных выражениях» отклонил его (Tac Ann., VI, 2).

Ср.: Tac. Ann, VI, 3.

Тацит приводит речь Терентия того же смысла, но в несколько иных выражениях: «Мы почитали не Сеяна из Вульсиний, но того, кто породнился с Клавдиями и Юлиями, с которыми он был связан свойством, твоего, Кесарь, зятя, твоего товарища по консульству, исполнявшего в государстве общие с гобою обязанности. Не нам обсуждать, кого ты вознес над другими и по каким причинам ты это сделал: боги вручили тебе верховную власть, а наша слава — лишь в повиновении твоей воле» (Tac. Ann., VI, 8).

Лукий Кальпурний Писон (ок. 58 г. до н. э. — 32 г. н. э.) — понтифик, консул 15 г. до н. э., в 12–32 гт префект Рима Тацит пишет, что это был человек, «ни разу по собственному почину не внесший раболепного предложения и неизменно, когда возникала необходимость, призывавший к благоразумной умеренности» (Tac. Ann., VI, 11).

Витрасий Поллион был префектом Египта в 31–32 гг.

Гней Домитий Агенобарб (ум. 40 г.) женился на Агриппине Младшей в 82 г.

Это произошло в 33 г. Из дочерей Германика Друзилла была выдана за Лукия Кассия Лонгина, а Юлия — за Марка Виникия (Tac. Ann., VI, 15). Юлия, дочь Друза, «унизила себя до брака с Рубеллием Бландом», происходившим из всаднического сословия (Ibidem, VI, 27).

Тацит называет его Вибуленом Агриппой и относит его смерть к 36 г. (Тac. Ann.. VI, 40).

Коккей Нерва покончил с собой в 33 г. Согласно Тациту: «Знавшие его мысли передавали, что чем ближе он приглядывался к бедствиям Римского государства, тем сильнее тревога и негодование толкали его к решению обрести для себя, пока он невредим и его не тронули, достойный конец» (Tac. Ann, VI, 26)

В 33 г. в Риме произошел финансовый кризис, вызванный стремлением Тиберия ограничить ростовщичество. Были изданы указы о погашении всех долгов в течение полутора лет с обязательным вложением ⅔ взысканных с должников сумм в покупку земли. Предполагалось, что это приведет к повышению цен на землю и позволит должникам рассчитаться с заимодавцами. В действительности, однако, кредиторы потребовали немедленной уплаты долгов, должники принялись распродавать землю и цена на нее упала, в то же время, кредиторы удерживали наличность, ожидая дальнейшего удешевления земли. В результате, в Риме возникла нехватка денег Кризис был преодолен через создание Тиберием заемного фонда в 100 миллионов сестерциев, деньги из которого предоставлялись под залог земли (Tac. Ann., VI, 16–17).

О старческом разврате Тиберия см.: Suet. Tib., 43–45: Tac. Ann., VI. 1.

По утверждению Тацита император казнил С. Мария, чтобы прибрать к рукам богатейшие медные и серебряные рудники, которыми тот владел в Испании (Тас. Ann, VI, 19) Это произошло в 33 г.

Агриппина Старшая была сослана на остров Пандатерию еще в 29 г., где пережила самоубийство старшего сына Нерона; «когда она стала роптать, то побоями центурион лишил ее глаза» (Suet. Tib., 53, 2). Младший сын, Друз, заключенный в Риме в подземелье Палатинского дворца, был уморен голодом в начале осени 33 г., он «поддерживал себя жалкою пищею, поедая набивку своею тюфяка, и угас лишь на девятый день» (Tac. Ann., VII, 23); после этого и Агриппина уморила себя (или была уморена) голодом, она умерла 18 октября 33 г. (Tac. Ann., VI, 25).

Тиберий Гемелл родился п 19 г. н. э.

Ср.: Тас. Ann, VI, 46.

Имеется в виду Гай Асиний Галл, с 30 г. содержавшийся в заключении Тацит сообщает: «Что он умер от голода, не подлежит сомнению, но но доброй ли воле или но принуждению — считалось неустановленным» (Тас. Ann., VI, 23).

В 34 г.

Жену Лабеона звали Паксея (Тас. Ann., VI, 29).

Согласно греческой мифологии Атрей, царь Микен, изгнал брата Тнеста, совратившего его жену; Тиест подговорил сына Атрея Плейстарха убить отца, но тот сам убил сына, не узнав его в ночной стычке, а затем, заманив Тиеста на пир, накормил плотью его сыновей, убитых по приказу Атрея; в дальнейшем он женился на дочери Тиеста Пелопии и был убит ее сыном Эгистом (Apoll. Epit., II, 10–14).

Аякс (Аянт), сын Теламона, в мифах о Троянской войне в припадке безумия перебил вместо неприятелей отару овец, придя в себя, закололся от стыда (Ibid., V, 6)

По сведениям Тацита Скавр обвинялся кроме того в занятиях зловредной магией (Тас. Ann., VI, 29).

Согласно Тациту этот юноша «взошел на корабль, будто бы направляясь в Италию», после чего его следы затерялись (Тас Ann., V, 10).

35 г.

За Гая была выдана Юния Клавдилла, дочь ближайшего сотрудника Тиберия Марка Юния Силана.

Лукий Фулькиний Трион, консул — суффект 31 г., был главным обвинителем по делам Либона Друза и Гнея Писона. «В оставленном им предсмертном письме высказал все, что думал о многочисленных злодействах Макрона и виднейших вольноотпущенников Тиберия, бросив и ему самому жестокий упрек, что на старости лет он ослабел разумом и удалился из Рима будто в изгнание» (Тас Ann., VI, 38)

Согласно Тациту Попией Сабин, консул 9 года, умер естественной смертью (Тас. Ann., VI. 39).

Речь идет о парфянском царе Артабане II (10—ок. 38).

Арташес III (Зенон), сын Полемона Понтийского, в 18 г. был возведен на армянский престол Германиком

Инициаторами мятежа против Артабана II, начатого в 35 г., были Синнак, Абдагез и евнух Абд. Правители важнейших внутренних областей Парфянского царства не поддержали Тиридата, что и стало причиной его падения. Подробнее эти события описаны у Тацита (Тас. Ann., VI, 31–37, 41–44).

36 г.

Об этом пожаре сообщают также Светоний и Тацит (Suet. Tib., 48; Тас Ann, VI, 45).

Согласно Тациту возвращение феникса произошло в 34 г. (Тac. Ann., VI. 28).

37 г.

Гнея Домигия Агенобарба, мужа Агриппины Младшей. Его обвиняли в оскорблении величия, разврате и кровосмесительстве с сестрой (Suet. Nero. 5).

Указанной женщиной была Альбукилла, жена доносчика времен Сеяна Сатрия Секунда, «ославленная своими бесчисленными любовными связями»; она предприняла неудачную попытку самоубийства (Тас, Ann., VI, 47 48).

Лукий Арруитий, консул 6 г., историк, заявил, что «предвидит еще более жестокое порабощение и торопится уйти как от прошлого, так и от будущего» (Tac Ann., VI, 48).

Весной 37 года семидесятивосьмилетний Тиберий во время путешествия но Италии простудился и слег в небольшом городке Мисене, где после нескольких дней болезни 16 марта скончался. По Риму ходили разные слухи о смерти императора. Сенека позже писал, что Тиберий, вернувшись в сознание, «вдруг кликнул слуг, но не получил ответа, тогда он встал, но возле самой постели силы его оставили, и он рухнул наземь» (Suet. Tib.,73,2).

Более красочную версию приводит Тацит: «В семнадцатый день апрельских календ дыхание его прервалось; казалось, он уже достиг смертного срока. Вот уже, окруженный тьмой поздравляющих, входит Гай Цезарь Калигула, чтобы принять власть, как — вдруг приходит весть, что к Тиберию вернулись голос и зрение, и он зовет, чтобы ему принесли поесть для подкрепления сил. Ужас охватывает всех, люди бросаются врассыпную кто куда, каждый изображает скорбь или неведение, Гай, в безмолвии, за высшим своим часом ждет последнего. Но Макрон, не утративший самообладания, приказывает задушить старика, набросив на него ворох одежды, и уйти за порог его спальни» (Tac. Ann..VI, 50).

В дальнейшем развитии этого повествования уже Гай «своими руками стиснул Тиберию горло», и, сверх того, оказался отравителем предшественника (Suet. Cal., 12, 2), но такие рассказы появились, вероятно, уже в правление самого Калигулы или даже после его смерти.

Согласно Тациту Макрон «…никогда не пренебрегал расположением Гая Цезаря, но теперь искал его с возрастающим день ото дня усердием … и побудил свою жену Эннию прельстить юношу, изобразив страстную влюбленность в нею, и связать ею обещанием жениться на ней, а тот ни от чего не отказывался, лишь бы добиться владычества» (Tac. Ann..VI. 45).

Так Тиберия назвал его учитель красноречия Теодор из Гадары (Suet. Tib., 57, I).

Ср. Светоний: «Смертным преступлением стало считаться, если кто — нибудь перед статуей Августа бил раба или переодевался, если приносил монету или кольцо с его изображением в огхожес место или публичный дом …» (Suet. Tib., 58).

Так Тиберия прозвали в начале его службы в легионах (Suet. Tib.. 42. 1).

См. Светоний: «Прозвищем „Калигула“ („Сапожок“) он обязан лагерной шутке, потому что подрастал он среди воинов, в одежде рядового солдата» (Suet. Cal.,9.1). Закрытый сапог (caliga) отличал легионеров от гражданских лиц, носивших сандалии.

Сенат признал Гая императором 18 марта 37 г. Согласно Светонию завещание Тиберия не было исполнено не столько вследствие интриг Гая и Макрона, сколько из — за вмешательства римского плебса: «…Когда Гай Калигула вступил в Рим, ему тотчас была поручена высшая и полная власть по единогласному приговору сената и ворвавшейся в курию толпы, вопреки завещанию Тиберия…» (Suet. Cal.,14).

Ср. Suet. Cal.,9,1: «Подарки по завещанию Тиберия, хотя оно и было объявлено недействительным, и даже по завещанию Юлии Августы, которое Тиберий утаил, он отсчитал и выплатил честно и без оговорок».

«Всенародные раздачи он устраивал дважды, по триста сестерциев каждому» (Suet. Cal.,17,2).

В сестерциях соответствующие суммы составляют два миллиарда двести восемьдесят миллионов и три миллиарда триста миллионов. Согласно Светонию состояние Тиберия, растраченное Гаем, составляло два миллиарда семьсот миллионов сестерциев (Suet. Cal.,37,3).

«Должностным лицам он разрешил свободно править суд, ни о чем его не спрашивая» (Suet. Cal..l6.2).

Имеется ввиду звание «Отца Отечества» (Pater Patriae), неприличное для Гая ввиду его возраста. Впрочем, по данным эпиграфики Гай получил его 21 сентября того же 37 г. (Barrett A. A. Caligula: the corruption of power… P. 70).

«…в сенатском постановлении он сразу назначил бабке своей Антонии все почести, какие воздавались когда — либо Ливии Августе…» (Suet. Cal., 15,2).

Известна монета Калигулы, на аверсе которой помещен бюст императора, а на реверсе изображения его сестер в образе богинь Securitas («Безопасность»), Concordia («Согласие») и Fortuna («Удача») (Абрамзон М. Г. Монеты как средство пропаганды официальной политики Римской империи. М, 1995. С.294, 375).

«Тотчас затем он отправился на Пандатерию и Понтийские острова, спеша собрать прах матери и братьев: отплыл он в бурную погоду, чтоб виднее была его сыновняя любовь, приблизился к их останкам благоговейно, положил их в урны собственными руками; с не меньшей пышностью, в биреме со знаменем на корме, он доставил их в Остию и вверх по Тибру в Рим. где самые знатные всадники сквозь толпу народа на двух носилках внесли их в мавзолей» (Suet. Cal.,15,1). Урна, в которой хранился прах Агриппины Старшей, до настоящего времени находится в римском Палаццо Консерваторов. Между прочим, коллега Калигулы по консульству, его дядя Клавдий «едва не лишился должности за то, что недостаточно быстро распорядился приготовить и поставить статуи Нерона и Друза, братьев Цезаря» (Suet. С1.,9,1). Впрочем, почитание памяти родителей приобретало у Гая своеобразные формы: «Гай Кесарь разрушил очень красивую виллу возле Геркуланума потому, что его мать некогда была заключена там, и именно это деяние разгласило её несчастья» (Sen. De ira. III, 21,5).

Источник Светония не столь категоричен в обвинении Калигулы по поводу причастности к смерти Антонии Младшей: «Бабку свою Антонию, просившую у него разговора наедине, он принял только в присутствии префекта Макрона. Этим и подобными унижениями, а по мнению некоторых — и ядом, он свел ее в могилу» (Suet. Cal.,23,2). Следует помнить, что Антонии в момент смерти было семьдесят четыре года, и умереть она могла и без яда. Кроме того, смерть Антонин произошла I мая 37 года, всего через полтора месяца после провозглашения Гая принцепсом, так что на систематические унижения, которые довели бы его бабушку до смерти, у него просто не было времени.

Светоний в этом случае вновь излагает более благоприятную для Гая версию: «Тиберия он с горькими слезами почтил похвальной речью перед собранием и торжественно похоронил» (Suet. Cal.. 15.1).

T. е. закон об оскорблении величия римского народа.

Компания императора была для этого самого Апеллеса не всегда приятной: «… Он (Калигула — В Т.) однажды встал возле статуи Юпитера и спросил трагического актера Апеллеса, в ком больше величия? А когда тот промешкал с ответом, он велел хлестать его бичом, и в ответ на его жалобы приговаривал, что голос у него и сквозь стоны отличный» (Suet. Cal..33).

«Театральные представления он давал постоянно, разного рода и в разных местах, иной раз даже ночью, зажигая факелы но всему городу» (Suet. Cal.. 18.2).

«Гладиатор и возница, певец и плясун, он сражался боевым оружием, выступал возницей в повсюду выстроенных цирках, а пением и пляской он так наслаждался, что даже на всенародных зрелищах не мог удержаться, чтобы не подпевать трагическому актеру и не вторить у всех на глазах движениям плясуна, одобряя их и поправляя» (Suet. Cal.,54.1).

Ср. у Светония: «Однажды за полночь он вызвал во дворец трех сенаторов консульского звания, рассадил их на сцене, трепещущих в ожидании самого страшного, а потом вдруг выбежал к ним под звуки флейт и трещоток, в женском покрывале и тунике до пят, проплясал танец и ушел» (Suet. Cal.,54,2).

Это выступления Гая в сенате состоялось 28 или 29 марта 37 г., в день его вступления в Рим или на следующий.

Вероятно он был консулом — суффектом 31 г. Тацит сообщает о некоем Помпонии Секунде, привлеченном в конце 31 г. к суду по делу о заговоре Сеяна: «Помпоний, отличавшийся большой изысканностью в образе жизни и блестящими дарованиями, спокойно претерпев удары судьбы, пережил Тиберия» (Tac. Ann.,V,8).

Ср. Светоний (Suet. C’al.,15,4): «В той же погоне за народной любовью он помиловал осужденных и сосланных; по всем обвинениям, оставшимся с прошлых времен, объявил прошение: бумаги, относящиеся к делам его матери и братьев принес на форум и сжег…».

Ср Suet Cal., 17,2. Калигула увеличил официальный срок Сатурналии с трех до пяти дней (17–21 декабря).

Сигилларии (от sigillum, «фигурка, статуэтка») — «праздник фигурок», последние дни Сатурналий, когда римляне обменивались подарками в виде фигурок.

Ординарными консулами 37 года были Гней Акерроний Прокуд и Гай Петроний Понтий Нигрин.

Храм Августа был построен еще Тиберием, но не мог быть освящен из — за отсутствия императора в Риме. Освящение состоялось в конце 37 г. Сохранился медальон — сестерций с изображением этого празднества.

??? Примечание отсутствует???

Первый консулат Гая Калигулы длился с 1 июля по 12 сентября 37 г.

Согласно данным Филона Александрийского Гай заболел на восьмом месяце правления, то есть около середины октября 37 г. (Philo. Leg., 14). Какова именно была болезнь Калигулы неизвестно, однако, она крайне отрицательно повлияла на его центральную нервную систему. «Помрачение своего ума он чувствовал сам, и не раз помышлял удалиться от дел, чтобы очистить мозг, — пишет Светоний, — По ночам он не спал больше, чем три часа подряд, да и то неспокойно… Поэтому, не в силах лежать без сна, он большую часть ночи проводил то сидя на ложе, то бесконечно блуждая по переходам и вновь и вновь призывая желанный рассвет» (Suet. Cal.,50,2).

В Риме был распространен слух, что причиной болезни Гая стало приворотное зелье, будто бы приготовленное его будущей женой Кесонией из нароста на лбу новорожденного жеребенка; об этом, в частности, пишет Ювенал:

Princeps Iuventutis, глава всадников.

Светоний приводит несколько иные обвинения против Тиберия Гемелла: от него будто бы «пахло лекарством, словно он опасался, что брат его отравит» (Suet. Cal,23,3), при этом, «собираясь казнить брата, который будто бы принимал лекарства из страха отравы, Калигула воскликнул: „Как? Противоядия — против Цезаря?“» (Suet. Cal., 29, 1).

Согласно Светонию все произошло очень быстро и неожиданно: «Своего брата Тиберия он неожиданно казнил, прислав к нему внезапно войскового трибуна» (Suet Cal,23,3). Некоторые подробности гибели Тиберия Гемелла известны из Филона Александрийского «Говорят, кроме того, что этот юноша, когда ему приказали покончить с собой собственными руками, в то время как центурион и тысячник ждали не зная, как убить себя, ибо никогда не видел, как кого — нибудь другого умерщвляли, и не имел никакого опыта в обращении с оружием, что было обычным упражнением в обучении детей, которые воспитывались с намерением, что станут вождями и правителями, ввиду войн, которые им придется вести, сначала призывал тех военных, которые пришли к нему, самим убить его, подставив им свою шею, но когда они не осмелились сделать это. он сам. взяв меч, стал расспрашивать, вследствие своего неведения и недостатка опыта, какое место самое смертельно опасное, с тем, чтобы правильно направленным ударом он смог бы оборвать свою несчастливую жизнь, и те, как наставники в несчастий, вели его по этому пути, и показали ему точку, в которую он должен был вонзить свой меч; и он, выучив таким образом свой первый и последний урок, стал, столь несчастный, своим собственным убийцей но принуждению» (Philo. Leg.. 30–31).

Антиох и Агриппа были провозглашены царями в 37 году. Антиох был сыном Антиоха, царя Коммагены, небольшого царства в Северной Сирии, упраздненного Тиберием после смерти Антиоха — отца в 17 году н. э. Согласно Светонию, восстановив Антиоха, Гай выплатил Антиоху все подати и доходы с Коммагены за прошедшие 20 лет, что составило 100 миллионов сестерциев (Suet Cal,16,3). Киликией до того времени коммагенские цари не владели.

Агриппа (Герод Агриппа), о котором идет речь, — сын Аристобула, внук иудейского царя Герода (Ирода) Великого Царство Герода после его смерти было разделено Августом на три части, из которых южные области (Иудея, Самария и Идумея) уже в 6 г. н. э. оказались присоединенными непосредственно к римским владениям, в 33/34 г. в состав провинции Сирия оказались включенными и северо — восточные территории Батанея, Трахонея и Гавлонитида. Сам Агриппа никаких владений не имел и подвизался в надежде на императорскую милость при дворе Тиберия. где свел дружбу с Гаем. Заключению его подвергли за то, что в разговоре с Гаем он выразил надежду, что тот скоро станет императором, и посоветовал в случае смерти Тиберия убить Тиберия Гемелла (Ios, Ant. XVIII, 6,5–10) В 37 году Агриппа получил только Батанею, Трахонею и Гавлонитиду, к которым была присоединена Абилисена в Заиорданьс. В 39 году ему были переданы также Галилея и Перея, отобранные у его дяди, Герола Антипы (Ios, Ant. XVIII,7,2).

Восстановление Гаем зависимых восточных царств шло вразрез с курсом Августа и Тиберия на их включение в состав провинции. Такая политика диктовалась, прежде всего, необходимостью уменьшения затрат на оборону этих областей (доходы с них, как правило, были меньше соответствующих расходов), кроме того, лично обязанные принцепсам цари служили императорам поддержкой в противостоянии с сенатом.

Ср. Светоний: «Того, кто поклялся отдать жизнь за него, но медлил, он отдал своим рабам — прогнать его по улицам в венках и жертвенных повязках, а потом во исполнение обета сбросить с раската» (Suet. Cal,27,2).

Согласно Светонию этот человек все — таки остался в живых: «От человека, который обещал биться гладиатором за его выздоровление, он потребовал исполнения обета, сам смотрел, как он сражался, и отпустил его лишь победителем, да и то после долгих просьб» (Suet. Cal.,27,2).

Калигула «тестя Силана заставил покончить с собой, перерезав бритвою горло». В вину ему вменялось то, что он уклонился от сопровождения императора, когда тот отплыл на острова для оказания почестей останкам матери и брата (Suet. Cal.,23,3). Согласно Филону император казнил своего бывшего тестя в ответ на попытки последнего влиять на императора в качестве старшего родственника (Philo. Leg., 62–65). Прозвище «златорунный баран» согласна Тациту имел другой Марк Юний Силан (Tac. Ann. XIII, 1).

По Тациту и Светонию Юния Клавдилла умерла от родов еще при жизни Тиберия (Tac. Ann..VI.45: Suet. Cal.. 12.2).

Светоний называет ее Ливией Орестиллой и добавляет некоторые подробности этого происшествия: «Говорят, что на самом свадебном пиру он, лежа напротив Писона, послал ему записку: „Не жмись к моей жене!“ (Noli uxorem meam premere!), а тотчас после пира увел ее к себе и на следующий день объявил эдиктом, что нашел себе жену по примеру Ромула и Августа» (Suet. Cal.,25,1).

Ординарными консулами 38 года были Марк Аквила Юлиан и Публий Ноний Аспренат.

Речь идет о существовавшем со времен Августа порядке, когда в новый год вступившие в должность высшие должностные лица присягали быть верными распоряжениям действующего принцепса и его предшественников.

«В честь своих сестер он приказал прибавлять ко всякой клятве: „И пусть не люблю я себя и детей моих больше, чем Гая и его сестер“» (Suet Cal.,15,3)

При Августе магистратов избирало народное собрание, частично — по рекомендации принцепса Тиберий в первый же год своего принципата (14 год) передал право избрания магистратов сенату «Тогда впервые избирать должностных лиц стали сенаторы, а не собрания граждан на Марсовом поле, ибо до этого, хотя все наиболее важное вершилось по усмотрению принцепса, кое — что делалось и по настоянию триб. Народ, если не считать легкого ропота, не жаловался на то, что у него отняли исконное право, да и сенаторы, избавленные от щедрых раздач и унизительных домогательств, охотно приняли это новшество, причем Тиберий взял на себя обязательство ограничиться выдвижением не более четырех кандидатов, которые, впрочем, не подлежали отводу и избрание которых было предрешено» (Tac. Ann.,1,15) Возвращение права магистратских выборов народному собранию уменьшало влияние сената.

Речь идет о введенном Августом налоге на распродажи, составлявшем от 0,5 до 1 процента выручки. Этот налог шел непосредственно в императорскую казну. В честь его отмены была выпущена специальная серия монет.

Светоний рассказывает об этом несколько по — иному: «Когда вздорожал скот, которым откармливали диких зверей для зрелищ, он велел бросить им на растерзание преступников; и, обходя для этого тюрьмы, он не смотрел, кто в чем виноват, а прямо приказывал, стоя в дверях, забирать всех „от лысого до лысого“» (Suet Cal,27.1).

Ср. Светоний: «Один римский всадник, брошенный диким зверям, не переставал кричать, что он невиновен, он вернул его, вырезал ему язык и снова прогнал на арену» (Suet. Cal.,27,4).

Собственно, в Сэпте (Saepta), специально отгороженном месте для народных собраний на Марсовом поле.

Макрон погиб в начале 38 г., фактически не вступив в должность префекта Египта. «…Говорят, что несчастный был принужден убить себя собственными руками; и его жена также испытала то же несчастье, хотя одно время считалось, что она находилась в отношениях самой нежной близости с Гаем, но они говорят, что никакие соблазны любви не вечны и не надежны, ибо это страсть, которая быстро вызывает пресыщение» (Philo. Leg., 61) Данные папирусов указывают на причастность к его смерти одного из вождей александрийских греков Исидора (Barrett A. A. Caligula: the corruption of power… P. 79–80).

Марк Эмилий Лепид был вторым мужем Друзиллы; в первый раз. еще Тиберием. она была выдана за Луцнй Кассия Лонгнна (Tac. Ann.,VI,15; Suet. Cal.24,1). Кроме того, он приходился правнуком Скрибонии, первой жене Августа. Светоний пишет об отношениях Гая и Друзиллы: «Он отнял ее у мужа, открыто держал как законную жену, и даже назначил ее во время болезни наследницей своего имущества и власти» (Suet. Cal.,24,1). Впрочем, из дальнейшего изложения Диона (LIX, 22) следует, что преемником Гай назначил все — таки Марка Лепнда, а не его супругу.

Друзилла умерла 10 июня 38 года (Fasti Ostienses) в возрасте 22 лет. Светоний сообщает, что Калигула, «не в силах вынести горя… внезапно ночью исчез из Рима, пересек Кампанию, достиг Сиракуз и с такой же стремительностью вернулся, с отросшими бородой и волосами» (Suet Cal.,24,2)

Обожествление Друзиллы состоялось 23 сентября 38 г… «Свидетельство» о её вознесении высмеивает сатира на смерть Клавдия: «… Сиростс человека, видевшего Друзиллу, переносимую в небеса… Он сторож на Апииевой дороге, этим путем, ты знаешь, и Тиберий, и Август отравились к богам. Спроси его, он расскажет тебе басню наедине; перед многими он нем. Ты видел, как он клялся в сенате, что видел Друзиллу, возносящуюся в небеса, и всё, что он получил за эту его добрую весть, так это то, что всякий стал почитать его лжецом: с тех пор. в чём бы он торжественно не клянется, он никогда больше собирается свидетельствовать о том, что видел, даже если он увидел человека, убитого на рыночной площади» (Apocolocynt., 1).

«Когда она умерла, он установил такой траур, что смертным преступлением считалось смеяться, купаться, обедать с родителями, женой и детьми» (Suet. Cal.,24,1).

«Лоллию Паулину, жену Гая Меммия, консуляра и военачальника, он вызвал из провинции, прослышав, что ее бабушка была когда — то красавицей, тотчас развел с мужем и взял в жены, а спустя немного времени отпустил, запретив ей впредь сближаться с кем бы то ни было» (Suet. Cal,25,2)

Любопытные сведения об этой женщине и ее семье приводит Плиний Старший: «Я видел Лоллию Паулину, жену императора Гая (и это не был большой праздник, торжественная церемония, это был просто обед в честь помолвки), я видел ее, говорю, покрытой переплетенными изумрудами и перлами, которые сияли, чередуясь, они были у нее на голове, в волосах, в ушах, на шее, на пальцах: все это стоило 40 миллионов сестерциев, и она была в состоянии немедля подтвердить квитанциями, что такова была их стоимость. И это не были подарки расточительного принцепса, но сокровища ее деда, которые являлись добычей из провинций. Вот к чему ведут взятки. Марк Лоллий был опозорен на весь Восток из — за подарков, которые он вымогал у царей, впал в немилость у Гая Цезаря, сына Августа, и вынужден был отравиться для того, чтобы его внучка показалась при свете факелов, обвешанная 40 миллионами сестерциев» (Plin. Hist. Nat..IX, 117) После смерти Калигулы Лоллия рассматривалась как возможная супруга Клавдия и была убита в 49 году по проискам Агриппины Младшей (Tac. Ann..XII, 1–2,22; Suet. Claud.,26,3).

Итурейская Аравия (Итурея) — область между хребтами Ливана и Антиливана. современная долина Бекаа в Ливане.

Котис и Реметалк (III) были родными братьями, детьми убитого в 19 году фракийского царя Котиса III и Антонии Трифены, правнучки Марка Антония. Полемон, сын Полемона — братом Трифены, следовательно, все они являлись родственниками Калигулы. Реметалк и Котис после смерти отца под опекой римлян правили Южной Фракией, а их мать в 21/22 г. н. э. унаследовала власть над Понтнйским царством на юго — восточном побережье Черного моря, где жила с младшим сыном, Полемоном (II), и соседней Малой Арменией. Вероятно для того, чтобы избежать раздоров во Фракии, Калигула в 38 году радикально перетасовал владения своей родни: вся Фракия была передана Реметалку III, а для Котиса из царства Антонии Трифены выделена Малая Армения. Одновременно Полемон, сын Полемона. был утвержден царем Великой Армении, где ранее царствовал его брат Зенон — Арташес (умер ок. 34 г), вместо Митридата, брата иберийского царя Фарасмана, в 36 г. при поддержке римлян изгнавшего оттуда парфянского ставленника Аршака Известна фракийская монета со сценой коронации Реметалка Калигулой и упоминанием Котиса.

Имеется в виду победа Тита Флавия Веспасиана в гражданской войне 68–69 гг.

Гай вторично был консулом в январе 39 года.

Префект Рима (Praefectus urbi) при Юлиях — Клавдиях назначался из сенаторов и возглавлял городскую стражу. Квинт Санквиний Максим уже был консулом — суффeктом предположительно 23 года (Tac. Ann..VI,4.7).

«Когда чернь в обиду ему рукоплескала другим возницам, он воскликнул: „О если бы у римского народа была только одна шея!“» (Suet Cal.,30,2).

«Столько же устроил он и роскошных угощений для сенаторов и всадников и даже для их жен и детей. При втором угощении он раздавал вдобавок мужчинам нарядные тоги, а женщинам и детям пурпурные повязки» (Suet. Cal., 17,2).

О трагикомическом случае на таких торгах сообщает Светоний: «…Однажды Апонний Сатурнин задремал на скамьях покупщиков, и Гай посоветовал глашатаю обратить внимание на этого бывшего претора, который на все кивает головой; и закончился торг не раньше, чем ему негаданно были проданы тринадцать гладиаторов за девять миллионов сестерциев» (Suet. Cal..38,4).

«…гладиаторам — мирмиллонам он убавил вооружение; а когда один из них, по прозвищу Голубь, одержал победу и был лишь слегка ранен, он положил ему в рану яд, и с тех пор называл этот яд „голубиным“ — по крайней мере, так он был записан в списке его отрав» (Suet. Cal.,55,2).

На скачках в Риме в каждом заезде участвовали четыре колесницы с возницами, одетыми в белое, зеленое, красное и синее, зрители делились на приверженцев каждого цвета. Наиболее влиятельными партиями были «синие» и «зеленые».

Ту же самую скандальную историю о коне Инкитате («Incitatus», «Борзой») приводит Светоний: «Своего коня Быстроногого он так оберегал от всякого беспокойства, что всякий раз накануне скачек посылал солдат наводить тишину по соседству; он не только сделал ему конюшню из мрамора и ясли из слоновой кости, не только дал пурпурные покрывала и жемчужные ожерелья, но даже отвел ему дворец с прислугой и утварью, куда от его имени приглашал и охотно принимал гостей; говорят, он даже собирался сделать его консулом» (Suet. Cal.,55,3).

Дорожные магистраты — quattuorviri viarum curandum, коллегия, осуществлявшая надзор за дорогами. Бывший претор Гней Корбулон выдвинулся в качестве доносчика еще при Тиберии. Тацит сообщает о его «дорожных заботах»: «Корбулон, повсюду крича о том, что из — за злоупотреблений подрядчиков и нерадивости магистратов дороги в Италии по большей части совершенно разбиты и приведены в непроезжее состояние, охотно взялся навести в этом деле порядок, что не принесло большой пользы обществу, но оказалось гибельным для весьма многих, с чьим добрым именем и имуществом он беспощадно расправился посредством осуждений и продаж с торга» (Тас. Ann., III, 31).

См. книгу LVIII. 3–11.

Вероятно, именно эту речь Гая в сенате имеет в виду Светоний, когда пишет: «Не раз он обрушивался на всех сенаторов вместе, обзывал их прихвостнями Сеяна, обзывал предателями матери и братьев, показывал доносы, которые будто бы сжег, оправдывал Тиберия, который, по его словам, поневоле свирепствовал, так как не мог не верить стольким клеветникам» (Suet. Cal., 29, 2).

Речь идет о золотом щите с изображением императора (см. Suet. Cal., 16, 4).

Овация — «1малый триумф», когда полководец вступал в город не на колеснице, а пешком или верхом, и приносил в жертву не быка, а овцу (ovis, откуда ovatio).

О том же понтонном мосте между Бавлами и Путеолами подробно сообщает Светоний (Suet. Cal., 19,1–3) и упоминает Аврелий Виктор (Лиг. Vict. Нхс. de imp.,III,8). Длина моста завышена: 26 аттических стадиев составляют 4,6 километра, фактическое расстояние между Бавлами и Путеолами — 3,6 км. Аврелий Виктор приводит данные, близкие к Диону — 3 мили или 4.4 километра.

Мальчик Дарий из семьи Аршакидов, возможно, был одним из сыновей парфянского царя Артабана II, об отдаче которых в заложники в Рим в 37 году Дион говорит в главе 27 этой книги. Впрочем, он мог принадлежать к семье царя Вонона, свергнутого в 12 году и бежавшего в пределы Римской империи.

Ср. Светоний: «В Путеолах при освящении моста … он созвал к себе много народу с берегов и неожиданно сбросил их в море, а тех, кто пытался схватиться за кормила судов, баграми и веслами отталкивал в глубину» (Suet. Cal.,32,1).

Персидские цари Дарий и Ксеркс строили понтонные мосты через Дарданеллы соответственно во время войны со скифами (между 515 и 512 гг. до н. э.) и во время похода в Грецию в 480 г. до н. э. Ширина Дарданелл в самом узком месте — 1,3 километра, так что хвастовство Калигулы имело под собой некоторые основания.

Подробнее об этом сообщает Светоний: «Изгнанника, возвращенного из давней ссылки, он спрашивал, чем он там занимался; тот льстиво ответил: „Неустанно молил богов, чтобы Тиберий умер, и ты стал императором, как и сбылось“. Тогда он подумал, что и ему его ссыльные молят смерти, и послал по островам солдат, чтобы их всех перебить» (Suet. Cal.,28).

Гай Кальвисий Сабин — ординарный консул 26 года, в 32 г. обвинялся в связи с близостью к Сея ну, но был оправдан (Тас. Ann.,V 1,9), Повеление Корнелии было не столь невинно, как описывает источник Диона: «…жена легата Кальвисия Сабина … загорелась грязным желанием во что бы то ни стало посмотреть, как устроен военный лагерь; она сумела пробраться туда ночью, переодевшись легионером, постыдным этим переодеванием распалила страсть солдат ночной стражи и обнаглела наконец до того, что стала заниматься любовью на главной площади лагеря. В преступлении этом обвинили Тита Виния и по приказу Гая Цезаря заковали в кандалы; но вскоре времена изменились, Виния выпустили, и он стал продвигаться по службе…» (Tac. Hist., 1.48).

Домитий Афр в 26 году выступил обвинителем Клавдии Пульхры, вдовы известного Квинтилия Вара, двоюродной сестры и подруги Агриппины Старшей. «Этот Афр, недавно закончивший срок преторских полномочий, не занимавший видного положения, но жаждавший известности и ради нее готовый на любое преступление, обвинил Пульхру в прелюбодеянии с Фурнием, а также в ворожбе и злоумышлениях против принцепса. Агриппина, всегда горячая и несдержанная, а тогда к тому же взволнованная грозной опасностью, нависшей над ее родственницей, отправляется к Тиберию и застает его за принесением жертвы отцу. При виде этого она вскипела и сказала, что не подобает одному и тому же человеку заниматься закланием жертв божественному Августу и преследованием его потомков» (Tac. Ann., 1V,52). Тацит пишет о дальнейшей карьере Афра: «Выступая обвинителем или защитником подсудимых, он добыл себе славу, более благоприятную для его красноречия, чем для нравов, но в глубокой старости красноречие Афра значительно потускнело, так как при поблекшем уме он сохранил неумение хранить молчание» (Tac. Ann.. IV,52). Умер Домитий Афр в 59 голу.

В соответствии с законом консулом можно было стать только по достижении 43-летнего возраста.

Античные авторы, тем не менее, единодушно признают за Гаем ораторские способности. Так, Иосиф Флавий свидетельствует: «Между прочим, Гай был отличным оратором, одинаково хорошо владевшим греческим и латинским языками. При этом он сразу схватывал все; пока другим приходилось соображать и сопоставлять, он сразу находил, что ответить, и тем далеко оставлял за собой любого оратора в любом деле» (Ios. Ant, XIX. 2,5) О том же пишут Тацит: «Даже у Гая Цезаря помрачение ума не ослабило силы красноречия» (Tac. Ann.,XIII,3), — и Светоний: «В гневе он легко находил и слова, и мысли, и нужную выразительность, и голос: от возбуждения он не мог стоять на одном месте, и слова его доносились до самых дальних рядов» (Suet. Cal.,53,1).

Речь идет о знаменитом римском философе — стоике и писателе Луции Аннее Сенеке — младшем (4 до н. э. — 65 н. э.), будущем воспитателе Нерона.

«Консулов, которые забыли издать эдикт о дне его рождения, он лишил должности, и в течение трех дней государство оставалось без высшей власти» (Suet. Cal.,26,3). Имена этих консулов — суффектов 39 года неизвестны Упомянутый здесь Домитий — Домитий Корбулон.

«Он запретил торжественно праздновать актийскую и сицилийскую победы как пагубные и гибельные для римского народа» (Suet. Cal.,23,1). Мотивы Гая были не столь уж необоснованны: и та, и та были победами в братоубийственной гражданской войне.

Возможно, Каррината Секунда.

Имеется в виду Лукий Кальпурний Писон, сын Гнея Кальпурния Писона, которого обвиняли в отравлении Германика. отца Калигулы.

Гай отбыл из Рима в начале осени 39 г.

Согласно источнику Светония распродажу убранства старого двора Калигула устроил после осуждения сестер и распродажи их имущества (Suet. Cal.,39,2).

Светоний пишет об играх в Лугдунуме (современный Лион, центр римской Галлии) следующее: «Здесь происходило также состязание в греческом и латинском красноречии, на котором, говорят, побежденные должны были платить победителям награды и сочинять в их честь славословия, а тем, кто меньше всего угодили, было велено стирать свои писания губкой или языком, если они не хотели быть битыми розгой или выкупанными в ближайшей реке» (Suet Cal.,20). Еще Ювенал упоминал о риторах, «бледнеющих, словно им приходится говорить перед лугдунским жертвенником» (Iuv.,1.44).

Светоний связывает тот же эпизод с другими обстоятельствами: «Однажды он уступил свою очередь следующему игроку, вышел в атрий дворца и, увидев двух богатых римских всадников, проходящих мимо, приказал тотчас их схватить и лишить имущества, а потом вернулся к игре, похваляясь, что никогда не был в таком выигрыше» (Suet. Cal.,41,2).

Источник Светония не сомневается в реальности заговора легата Верхней Германии Гнея Корнелия Лентула Гетулика, консула 26 года (между прочим, поэта и автора исторического сочинения о Гае Калигуле), в пользу Марка Эмилия Леппда, который в качестве зятя и официально назначенного преемника Гая должен был унаследовать принципат (Suet. Cal.,24,3, Div. CI.,9,1). Найденная в Риме надпись сообщает о благодарственном обряде, проведенном жреческой коллегией Арвальских братьев 27 октября 39 г. в связи с тем, что был «раскрыт нечестивый заговор [nefaria consilia] Гнея Лентула Гетулнка против Гая Германика» (Barrett A. A. Caligula: the corruption of power… P. 104).

По сведениям Сенеки Лепид был зарезан центурионом Декстером (Sen. Epist., 4. 7). О соучастии Агриппины Младшей сообщает Тацит: она, «соблазненная надеждою на господство еще в годы девичества не поколебалась вступить в сожительство с Лепидом» (Тас. Ann., X1V,2). Вина сестер Гая ycyгyблялась тем, что обе были замужем: Агриппина — за Гнем Домитием Агенобарбом, Юлия Ливилла — за Марком Виникием.

Понтийские острова — три небольших островка у побережья Лация.

«Когда после раскрытия заговора Лепида и Гетулика он (Клавдий — В Т) с другими посланцами поехал в Германию поздравить императора, то едва не погиб: Гай был в диком негодовании и ярости оттого, что к нему нарочно прислали его дядю, словно к мальчишке для надзора, и некоторые даже сообщают, будто его, как он был, в дорожной одежде бросили в реку. И с тех пор в сенате он всегда подавал голос последним из консуляров, так как в знак бесчестья его спрашивали позже всех» (Suet. Div. С!.. 9. 1–2).

Ср Светоний: «Кесонию, не отличавшуюся ни красотой, ни молодостью, и уже родившую от другого мужа трех дочерей, он любил жарче всех и дольше всех за ее сладострастие и расточительность зачастую он выводил ее к войскам рядом с собою, верхом, с легким щитом, в плаще и шлеме, а друзьям даже показывал ее голой» (Suet. Cal.,25,3). Впрочем, и в отношении к Кесонии проявлялись особенности характера Гая: «И не раз он грозился, что ужо дознается от своей милой Кесонии хотя бы под пыткой, почему он ее так любит» (Suet. Cal.,33).

Гай Софоний — в будущем префект преторианских когорт при Нероне (с 62 года) и активный соучастник преступлений последнего, казнен в 69 году.

Агриппа Иудейский находился при императоре до января 41 года. Антиох Коммагенский в 40 г. был низложен по приказу Гая

Коллегой Гая Калигулы по ординарному консульству 40 года был Гай Леканпй Басс.

По римским поверьям получить деньги на новый год было добрым предзнаменованием.

Птолемей был сыном Юбы от Клеопатры Селены, дочери Антония и Клеопатры VII Филопатры, следовательно, родственником Калигулы. О его смерти источник Светония сообщает с полуанекдотическими подробностями: «Птолемея он и пригласил из его царства и принял в Риме с большим почетом, а умертвил только потому, что тот, явившись однажды к нему на гладиаторские бон, привлек к себе все взгляды своим пурпурным плащом» (Suet. Cal.,35,1).

Поход в Британию был начат но призыву Админия, сына Кунобеллина, изгнанного отцом с острова (Suet. Cal.. 44. 2).

Аналогичный рассказ приводит Светоний (Suet. Cal..46).

Cp. Светоний: «Теперь всю свою ненависть он обратил на сенат; он осыпал сенат угрозами, жалуясь даже на то, будто ему было отказано в законном триумфе, между тем как незадолго до того сам под страхом смерти запретил назначать ему почести» (Suet. Cal..48.2). Калигула вернулся в Рим 31 августа 40 года

Ср Светоний: «…деньги в немалом количестве он бросал в народ с крыши Юлиевой базилики несколько дней подряд» (Suet. Cal.,37,1).

Эти прозвища соответствовали титулам Imperator (присваивавшийся войском победоносному полководцу), Gcrmanicus («Победитель Германии»), Britanicus («Победшгель Британии»),

В оригинале — Бетилин Басс. Бетиллиены Бассы занимали видное положение со времен Августа. Некий Публий Бетиллиен Басс был в 11 г. до н. э. одним из последних триумвиров — монетариев (магистратов, чеканивших монету от имени сената, Абрамзон М. Г. Монеты… С.67). О его казни сообщает также Сенека: «Только недавно Гай Кесарь сек розгами и пытал Секста Папиния. чей отец был консулом, и Бетилиена Басса, своего собственного квестора и сына своего прокуратора, и других римских сенаторов и всадников, и всех в один день — и не для того, чтобы получить сведения, но для развлечения. Затем он был так нетерпелив с отсрочкой своего удовольствия — удовольствия столь великого, что его жестокость беспрестанно требовала его — что обезглавил некоторые из своих жертв при свете светильников, в то время как сам прогуливался с некоторыми знатными женщинами и сенаторами на террасе садов своей матери, которая идет между портиками к реке» (Sen. De ira. III. 18, I). По всей видимости о нем же сообщает Светоний: «Своего квестора, обвиненного в заговоре, он велел бичевать, сорвав с него одежду и бросив под ноги солдатам, чтобы тем было на что опираться, нанося удары» (Suet Cal.,26,2).

Имеются в виду префект преторианцев Клемент и префект Рима Санквиний Максим. О том же их разговоре с Калигулой пишет Светоний: «Они уже были оговорены в причастности к одному заговору, и хотя это была клевета, они чувствовали подозрение и ненависть Гая: тогда он тотчас отвел их в сторону, поносил жестокими словами, обнажил меч с клятвой, что готов умереть, если даже в их глазах он достоин смерти, и с тех пор не переставал обвинять их друг перед другом и ссорить» (Suet. Cal.,56, 1).

Светоний несколько по иному рассказывает о записях, которые Гай называл своими «мечом» и «кинжалом»: «В его тайных бумагах были найдены две тетрадки, каждая со своим заглавием — одна называлась „Меч“, а другая — „Кинжал“; в обеих были имена и заметки о тех, кто должен был умереть» (Suet. Cal.,49,3).

Рассказ об этом случае у Светония также отличается в деталях: «Замыслив разорвать на части одного сенатора, он подкупил несколько человек напасть на него при входе в курию с криками: „Враг отечества!“, пронзить его грифелями и бросить на растерзание остальным сенаторам, и он насытился только тогда, когда увидел, как члены и внутренности убитого проволокли по улицам и свалили грудою перед ним» (Suet. Cal.,28).

Подробный рассказ об этом случае приводит Иосиф Флавий: «Был некий Помпедий, имевший звание сенатора и занимавший почти все государственные должности, впрочем, он был эпикурейцем и вел праздный образ жизни. На него его враг Тимидий донес, будто он позволил себе неприличные отзывы о Гае; при этом он призвал в свидетельницы актрису Квинтилию, отличавшуюся большой красотой и имевшую множество поклонников, в том числе Помпедия Женщина эта отказалась лжесвидетельствовать против него и тем навлечь смерть на своего возлюбленного Тогда Тимидий потребовал для нее пытки. Гай в исступлении приказал Херее немедленно пытать Квинтилию; он охотно использовал Херею для приведения в исполнение смертных приговоров и вообще во всех тех случаях, когда требовалась известная жестокость. Он рассчитывал на особую безжалостность Хереи, который, конечно, постарается избежать обвинения в чрезмерной мягкости. Когда Квинтилию повели на пытку, она наступила на ногу одному из своих поклонников, побуждая его тем самым мужаться и не бояться за нее во время пытки, которую она намеревалась перенести со стойкостью Тогда Херея стал жестоко пытать ее … Затем, когда она так ничего и не сказала, он представил ее Гаю. Квинтилия своим истерзанным видом вызвала у всех присутствующих ужас. Сам Гай почувствовал при виде ее жалость, оправдал и отпустил ее и Помпедия, причем наградил ее даже денежным подарком в утешение за испытанные страдания и в награду за проявленную стойкость» (los. Ant, XIX, 1,5). Согласно Светонию Гай «дал в награду восемьсот тысяч сестерциев одной вольноотпущеннице, которая под самыми жестокими пытками не выдала преступления своего патрона» (Suet. Cal.,16,4). Различия в деталях, кажется, указывают, что эти рассказы основаны на слухах.

Ср. Светоний: «По ночам, когда сияла полная Луна, он неустанно звал ее к себе в объятья и на ложе» (Suet Cal.,22,4)

В оригинале μέγα παραλήρημα, букв, «великий вздор».

Одеваться в шелк мужчинам было запрещено при Тиберии. О шокировавших римлян переодеваниях Гая пишут Светоний и Аврелий Виктор: «Одежда, обувь и остальной его обычный наряд был недостоин не то что римлянина и гражданина, но и просто мужчины и даже человека. Часто выходил он к народу в цветных, шитых жемчугом накидках, с рукавами и запястьями, иногда — в шелках и женских покрывалах, обутый то в сандалии, то в котурны, то в солдатские сапоги, а то и в женские туфли; много раз он появлялся с позолоченной бородой, держа в руке молнию, или трезубец, или жезл — знаки богов. — или даже в облачении Венеры. Триумфальное одеяние он носил постоянно даже до своего похода, а иногда надевал панцирь Александра Великого, добытый из его гробницы» (Suet. Cal.,52); «он появлялся, изображая богов, объявляя себя то Юпитером, совершающим прелюбодеяние, то Либером, окруженным хороводом вакхантов» (Aur. Vict. De Caes., 111,9). Ср.: Philo. Leg., 77–80, 93–110.

Лукий Вителлий, консул 34 года, наместник Сирии в 35–39 годах, отец будущего императора Авла Вителлия. Тацит гак характеризует его: «… Об этом человеке в Риме ходила дурная слава и он оставил по себе позорную память, но провинциями он управлял с поистине древнею доблестью» (Тас. Ann.,VI.32), Светоний также называет Лукия Вителлия «человек честный и дельный» (Suet Vit.,2,4).

Имеется в виду поход Артабана II в Армению в 34 году, после смерти Зенона — Арташеса (Тас Ann.,VI.31).

Переговоры Артабана с Вителлием произошли весной 37 года, после прихода Калигулы к власти: парфянский царь «вышел на переговоры с консульским легатом и, перейдя через Евфрат, воздал почести римским орлам, значкам легионов и изображениям Цезарей» (Suet. Cal., 14,3). Светоний, однако, подчеркивает, что Артабан не предпринимал никаких враждебных действий, наоборот, стремился установить дружественные отношения с новым принцепсом. и ничего не говорит о выдаче заложников Возможно, Дион сообщает еще об одной, из других источников неизвестной стычке Вителлия с парфянами.

Речь, по всей видимости, идет о парфянском царе Вононе, свергнутом с престола в 12 г.: «Его доступность, ласковость и доброжелательность — добродетели, неведомые у парфян, — были, на их взгляд, не более, чем пороками; и поскольку все это было несходно с их нравами, они питали равную ненависть и к дурному, и к хорошему в нем» (Tac. Ann.,11,2).

Ту же характеристику Лукию Вителлию дают Светоний и Тацит: «Отличался он и удивительным искусством льстить Гая Цезаря он первый начал почитать как бога: вернувшись из Сирин, он, чтобы приблизиться к нему, окутал голову, подошел, отвернувшись, и простерся на полу» (Suet. Vit.,2,5); «он из страха перед Гаем Цезарем и из — за близости к Клавдию впал в гнуснейшее раболепие и слыл у потомков образцом омерзительнейшей льстивости, так что ранние заслуги его поблекли перед позднейшими подлостями и деяния его молодости запятнала постыдная старость» (Tac. Ann, VI.32).

Речь идет о знаменитом святилище Аполлона в Дидимах близ Милета. Страбон говорит о нем: «…Милетяне воздвигли храм, самый большой из всех храмов, который остался без крыши из — за своей величины; действительно, окружность священной ограды вмещает пространство целого поселка; внутри и вне священной ограды — великолепный парк» (Slrabo. XIV, 1,5). Гай Калигула достроил это сооружение (Suet. Cal.,21.1).

Cp. у Светония: «В Олимпии статуя Юпитера, которую он приказал разобрать и перевезти в Рим, разразилась вдруг таким раскатом хохота, что машины затряслись и работники разбежались» (Suet. Cal.,57,1).

Более рационалистическое изложение происшедшего находим у Иосифа Флавия: «Он даже распорядился перевезти в Рим статую почитаемого греками Зевса Олимпийского работы афинянина Фидия Впрочем, это его намерение не было приведено в исполнение, так как архитекторы сказали Манлпю Регулу, которому была поручена перевозка статуи, что изваяние сломается, если его вздумают сдвинуть с места. Говорят, что Манлнй по этой причине, а также потому, что во сне ему явились необыкновенные знамения, отказался от своего намерения и написал Гаю извинение, что не может выполнить его поручения» (Ios.,Ant. XIX, 1,1).

«Палатинский дворец он продолжил до самого Форума, а храм Кастора и Поллукса превратил в его прихожую, и часто стоял там между статуями близнецов, принимая божеские почести от посетителей» (Suet. Cal.,22,2).

«…Он посвятил своему божеству особый храм, назначил жрецов, установил изысканнейшие жертвы В храме он поставил свое изваяние в полный рост и облачил его в собст венные одежды. Должность главного жреца отправляли поочередно самые богатые граждане, соперничая из — за нее и торгуясь. Жертвами были павлины, фламинго, тетерева, цесарки, фазаны, — для каждого дня своя порода»(Suet. Cal.,22,3).

Слова из «Илиады»:

Согласно Сенеке Калигула обратился с этими словами к небу, когда гроза помешала ему досмотреть представление пантомимы (Seneca. De ira. I, 20).

«Налоги он собирал новые и небывалые — сначала через откупщиков, а затем, так как это было выгоднее, через преторианских центурионов и трибунов. Ни одна вещь, ни один человек не оставались без налога. За все съестное, что продавалось в городе, взималась твердая пошлина; со всякого судебного дела заранее взыскивалась сороковая часть спорной суммы, а кто откупался или договаривался без суда, тех наказывали; носильщики платили восьмую част ь дневного заработка; проститутки — цену одного сношения; и к этой статье было добавлено, что такому налогу подлежат и все, кто ранее занимался блудом или сводничеством, даже если они с тех пор вступили в законный брак» (Suet. Cal.,40). Следует отметить, что эти налоги не были изобретением Калигулы: в Египте они изымались со времен Птолемеев (в том числе налог на проституток, tjTCuptKov). Император просто частично распространил эту систему на Италию.

Подробнее об этом рассказывает Светоний: «А чтобы не упустить никакой наживы, он устроил на Палатине лупанар: в бесчисленных комнатах, украшенных и обставленных с блеском, достойным дворца, предлагали себя замужние женщины и свободнорожденные юноши, а по рынкам и базиликам были разосланы глашатаи, чтобы стар и млад шел искать наслаждений; посетителям предоставлялись деньги под проценты, и особые слуги записывали для общего сведения имена тех, кто умножает доходы Цезаря» (Suet. Cal..41.1).

«…Обуянный страстью почувствовать эти деньги на ощупь, он рассыпал огромные кучи монет по широкому полу и часто ходил по ним босыми ногами или катался по ним всем телом» (Suet Cal.42)

«Налоги такого рода объявлены были устно, но не вывешены письменно, и по незнанию точных слов закона часто допускались нарушения; наконец, по требованию народа Гай вывесил закон, но написал его так мелко и повесил в таком тесном месте, чтобы никто не мог его списать» (Suet. Cal.,41,1).

В версии Иосифа Флавия это выступление произошло в январе 41 года, в начале Палатинских игр: «…В этот раз народ приступил к Гаю с настоятельной просьбой об ослаблении поборов и облегчении налогового бремени. Гай не согласился, а так как народ слишком бурно выражал свои желания, он распорядился схватить крикунов и безотлагательно казнить их. Так повелел Гай, и приказание его было исполнено, тут погибла масса народа. Чернь перестала кричать и с ужасом смотрела на это, убедившись воочию, насколько легко их просьбы могут привести к их смерти» (Ios. Ant.,XIX, 1,4).

Согласно Иосифу Флавию, к январю 41 г. сложилось три заговора с целью убийства Калигулы: один из них составил выходец из испанской Кордубы Эмилий Регул, другой — Аппий Минутиан, друг казненного ранее Эмилия Лепида, а третий — Кассий Херея. В заговоре Хереи первоначально участвовали также трибун прегорианцев Папиний и их префект Климент, позже к ним присоединились Корнелий Сабин, Минутиан со своими соучастниками, а впоследствии даже Каллист (Ios. Ant.,XIX, 3, 6–9).

Ср. у Светоння: Suet. Cal.,56,2.

Речь идет о Палатинских играх, учрежденных Ливией в честь Августа, которые начинались 17 января. Э. Баррет толкует данные Диона таким образом, что убийство Гая произошло в первый из дополнительных дней, тогда это будет 22 января (Barrett A. A. Caligula: the corruption of power… P. 170). Однако, Светоний указывает, что покушение произошло за 9 дней до февральских календ, около 7 часа (Suet. Cal.,58,1), то есть, 24 января 41 г., между 12 и 13 часами При этом, согласно Иосифу Флавию заговорщики привели свои замыслы в исполнение в последний день игр, который, правда, у него оказывается четвертым (los Ant.,XIX, 1, 12; 13). Если допустить, что Иосиф правильно указал, что собьпие произошло в последний день игр, но продолжительность игр, в отличие от Диона, указал неправильную (возможно ту, какую они имели во время написания его труда), то и у Диона, и у Светоння мы имеем одну и ту же дату: 24 января.

Ординарными консулами 41 года являлись сам Гай Цезарь и Гней Сентий Сатурнин, Квинт Помпоннй Секунд был ближайшим назначенным консулом — суффектом.

Согласно Иосифу Флавию заговорщики торопились, так как им было известно намерение Калигулы по окончании игр выехать из Рима в Александрию Египетскую, где он оказался бы недосягаемым для них (los. Ant.,XIX, 1. 12).

Наиболее обстоятельно убийство Калигулы описано Иосифом Флавием: «…Гай был в нерешительности, оставаться ли ему до конца игр в театре, так как это был завершающий день, или пойти искупаться и позавтракать, а затем вернуться назад. Тогда сидевший выше Гая Минутиан, опасаясь, как бы опять время не было потеряно попусту, и увидев, что Херея встал и пошел к выходу, поспешил к нему, чтобы ободрить его, но в эту минуту Гай любезно удержал его за край одежды, спросив: „Куда же ты, милейший?“

Тогда Минутиан, по видимости из уважения к императору сел на свое место (на самом деле он испугался), а немного спустя опять поднялся. Теперь Гай уже не препятствовал его уходу, полагая, что он делает это по нужде. Между тем Аспренат, также участвовавший в заговоре, стал советовать Гаю по примеру предыдущих дней пойти выкупаться и позавтракать, а затем уже вернуться. Этим он думал ускорить выполнение задуманного плана. Херея со своими товарищами занял известные точки, и каждый должен был стараться по мере возможности не покидать своего места.

Между тем, они тяготились проволочками и постоянным затягиванием дела, тем более, что наступил уже девятый час дня. При нерешительности Гая Херея готов был уже броситься на него в ложе и покончить с ним. Он, впрочем, понимал, что тогда должно будет произойти большое кровопролитие, так как присутствовало большое количество сенаторов и всадников; вместе с тем, он готов был рискнуть на все, считая, что цена всеобщей безопасности и свободы не будет слишком велика, даже если будет перебито столько народа.

Но вот поднялся шум, потому что Гай встал со своего места. Народ столпился у входа в театр, однако заговорщики стали отгонять и оттеснять толпу, уверяя, что такое скопление рассердит Гая, на самом же деле потому, что желали наверняка совершить покушение и для того должны были наперед по возможности отдалить от Гая его защитников. Перед Гаем шли его дядя Клавдий, его зять Марк Виникий и Валерий Асиатик, которых из — за их высокого положения никак нельзя было удалить от императора; за ними следовал сам Гай с Павлом Аррунтием.

Когда он вошел во дворец, то миновал главный вход, где были выстроены прислуживавшие ему рабы и через который прошли Клавдий и его спутники, и свернул в узкий и темноватый проход, ведший в ванную комнату. Тут он вместе с тем хотел взглянуть на мальчиков, прибывших из Азии, которые должны были во время устраиваемых им мистерий петь гимны или выступать в театре в качестве танцовщиков.

Здесь его встретил Херея и спросил у него пароль; когда же тот опять ответил насмешкой, Херея, не задумываясь, произнес проклятие по адресу Гая, вынул меч и нанес тому жестокий, впрочем, не смертельный, удар.

Гай, терзаемый болью (меч проник между плечом и горлом, и его остановила на пути ключица), даже не вскрикнул в первое мгновение и не позвал никого из своих друзей, потому ли, что не доверял им, или просто потому, что не догадался. Застонав от страшной боли, он попытался бежать. Тут его встретил Корнелий Сабин, который уже приготовился к этому. Он толкнул его, Гай упал на колени, и гут по данному знаку заговорщики окружили его и принялись рубить его мечами, ободряя друг друга. Известно, что последний, окончательно смертельный удар нанес ему Аквила» (Ios. Ant..XIX. 1.13–14).

Параллельная версия содержится у Светония; «Дело было в восьмой день до февральских календ около восьмого часа. Он колебался, идти ли ему к дневному завтраку, гак как еще чувствовал тяжесть в желудке от вчерашней пищи; наконец, друзья его уговорили, и он вышел. В подземном переходе, через который ему нужно было пройти, готовились к выступлению на сцене знатные мальчики, выписанные из Азии. Он остановился посмотреть и похвалить их; и если бы первый актер не сказался простуженным, он уже готов был вернуться и возобновить представление.

О дальнейшем рассказывают двояко. Одни говорят, что, когда он разговаривал с мальчиками, Херея, подойдя сзади, ударом меча глубоко разрубил ему затылок с криком: „Делай свое дело!“ — и тогда трибун Корнелий Сабин, другой заговорщик, спереди пронзил ему грудь, Другие передают, что когда центурионы, посвященные в заговор, оттеснили толпу сопровождающих, Сабин, как всегда, спросил у императора пароль; тот сказал: „Юпитер“; тогда Херея крикнул: „Получай свое!“ — и когда Гай обернулся, рассек ему подбородок. Он упал, в судорогах крича: „Я жив!“ — и тогда остальные прикончили его тридцатью ударами — у всех был один клич: „Бей еще!“; некоторые даже наносили ему удары клинками в пах (Suet. Cal..58. 1–2)».

Кесония была убита в тот же вечер по решению заговорщиков преторианским трибуном Юлием Лупом, родственником префекта Климента: «Придя во дворец. Луп нашел вдову Гая Кесонию возле трупа убитого, лежащего на земле, совершенно не удостоившегося того, что закон предписывает оказывать мертвому.

Кесония была покрыта кровью, вытекшей из ран ее покойного мужа, и представляла картину полнейшего несчастья и отчаяния, а рядом на полу лежал ее дочь. Женщина твердила только одно: она упрекала Гая, что он не захотел послушаться ее, когда она его неоднократно уговаривала.

Когда Кесония увидела приближающегося Лупа, она указала ему на труп Гая и со слезами и стонами попросила подойти поближе. Когда же она увидела, что Луп явился вовсе не из сострадания к ней и не для того, чтобы оказать ей поддержку, она сразу поняла причину его прихода и с полной готовностью обнажила шею, умоляя его в полном отчаянии готового к смерти человека не медлить дольше и исполнить то, что было ему поручено. Таким образом, Кесония мужественно пала от руки Лупа и вместе с ней погибла также ее дочь» (los. Ant.,XIX, 2,4). Светоний добавляет натуралистическую деталь гибели Друзиллы Младшей: «Вместе с ним погибли и жена его Кесония, зарубленная центурионом, и дочь, которую разбили об стену» (Suet. Cal.,59).

Труп Гая находившийся при его дворе Агриппа Иудейский снес в опочивальню Палатинского дворца (los. Ant.,XIX. 4,1). Затем «тело его тайно унесли в Ламиевы сады, сожгли наполовину на погребальном костре и кое — как забросали дерном. Потом уже его вырыли, сожгли и погребли возвратившиеся из изгнания сестры» (Suet Cal,59).

Согласно Иосифу Флавию германские телохранители убили заподозренных в соучастии в убийстве Гая сенаторов Иония Аспрената, Норбана и Антея, а затем окружили театр, где все еще шли игры, и угрожали устроить резню зрителей. Остановило их только официальное объявление о смерти Гая, сделанное сенатором Павлом Аррунтием (Ios. Ant..XlX. 1.15–18).

Несколько по — иному этот эпизод освещает Иосиф Флавий: «Как сенаторы, так и народ занялись дознанием, кто убийцы Гая, причем народ взялся за это дело вполне серьезно, а сенат лишь делал вид, будто также серьезно заботится об этом. Между тем бывший консул Валерий Асиатик явился к народу, шумевшему и очень недовольному тем, что убийцы императора еще не найдены. Когда все набросились на него с вопросом, то Валерий рискнул сказать: „Вот если бы это был я!“» (Ios. Ant..XIX.l,20).

Квинт Помпоний Секунд, принявший должность, предложили упразднить принципат и приняли командование над когортами городской стражи (Ios Ant., XIX, 2, 2–3). Однако окружившая Капитолий толпа требовала назначить нового принцепса: «Произошел разлад во взглядах народа и сенаторов. Последние добивались прежней власти, пользуясь представившимся случаем, хотели свергнуть с себя иго, которое наложили на них насилия тиранов. Народ, между тем, относился к этому недоброжелательно, так как понимал, что в лице императора имел сдерживающее начало против притязаний знати…» (Ios. Ant., XIX, 3, 3). Решение сенаторами так и не было принято.

Полуанекдотические подробности провозглашения Клавдия императором приводит Светоний: «Когда, готовясь напасть на Гая, заговорщики оттесняли от него толпу, будто император желал остаться один, Клавдий был вытолкнут вместе с остальными и скрылся в комнату, называемую Гермесовой; оттуда при первом слухе об убийстве он в испуге бросился в соседнюю солнечную галерею и спрятался за занавесью у дверей. Какой — то солдат, пробегавший мимо, увидел его ноги, захотел проверить, кто там прячется, узнал его и вытащил…» (Suet. Cl.,10,1–2).

Аврелий Виктор сообщает даже, что «один уроженец Эпира из когорт, которые заняли все выходы из Палатинского дворца, обнаружил спрягавшегося в постыдном месте Тиберия Клавдия» (Aur. Vict. De Caes., Ill, 15).

В версии Иосифа Флавия преторианцы наткнулись на Клавдия в каком — то темном углу. «Тут его увидел Грат, один из дворцовых охранников, и так как он не мог разглядеть в темноте его лица, думал, что имеет дело с человеком злонамеренным, подошел к нему поближе и, когда Клавдий попросил его удалиться, стал наступать на него Схватив его, он, однако, признал Клавдия и, обращаясь к товарищам, воскликнул: „Да это Германик, давайте провозгласим его императором!“ Когда же Клавдий увидел, что воины собрались насильно увести его, он испугался, как бы его не постигла участь Гая, и стал молить о пощаде, напоминая солдатам о том, что он никогда никого не притеснял и вообще находится в полном неведении о случившемся» (Ios. Ant., XIX, 3, 1). Воины «посадили его на носилки, и так как носильщики разбежались, то сами, поочередно сменяясь, отнесли его к себе в лагерь, дрожащего от ужаса, а встречная толпа его жалела, словно это невинного тащили на казнь» (Suet. Div. Claud.,10,2).

Трибунами, посланными в ночь с 24 на 25 января к находившемуся в лагере преторианцев Клавдию, были Вераний и Брокх (Ios. Ant., XIX, 3, 4). По Светонию «он отвечал, что его задерживают сила и принуждение» (Suet. Div. Claud, 10,3) После ухода сенатских посланцев Клавдий, однако, принял присягу преторианцев и поспешил им раздать по 5 (или 15) тысяч сестерциев на человека (los. Ant., XIX. 4, 2; Suet. Div. Claud, 10,4) Тогда же он заменил на посту префекта преторианцев Клемента на Рубрия Поллиона.

Узнав об ответе Клавдия, консулы после полуночи 25 января вновь созвали срочное заседание сената в храме Юпитера Виктора, но на него собралось только около 100 сенаторов (примерно шестая часть всего состава). Охранявшие сенат когорты городской стражи потребовали избрать императора, в сенате начались раздоры между Марком Виникием, зятем Калигулы, и Декимом Валерием Асиатиком, которые оба претендовали на власть. Тем временем, на рассвете 25 января находившиеся ранее в распоряжении консулов войска, вопреки увещаниям Хереи, присоединились к преторианцам. После этого сенат признал Клавдия принцепсом (Ios. Ant.,XIX, 4, 3–5).

Клавдий (урожденный Тиберий Клавдий Друз) родился 1 августа 10 г. до н. э.

Подозрения в умственной полноценности Клавдия — ребенка высказывал еще Август (Suet. Div. Claud.,3, 4–5); впрочем, в одном из писем жене он отмечал: «… В предметах важных, когда ум его тверд, он достаточно обнаруживает благородство своей души» (Ibidem. 4.5).

Согласно Светонию наставником Клавдия в историописании был сам Тит Ливий. Он написал по — латыни римскую историю после победы Августа в 43 книгах, автобиографию в 8 книгах, трактат «В защиту Цицерона против писаний Асиния Галла» и трактат об игре в кости, а по — гречески — этрусскую историю в 20 книгах и карфагенскую — в 8‑ми (Suet. Div. Claud., 33, 41–42).

См. сатирическое описание внешности и голоса Клавдия: «…Он показался чем — то напуганным, так как беспрестанно тряс головой; он тянул правую ногу. Они спросили его. из какого он народа; он ответил что — то невнятным шамкающим голосом: его язык они не поняли. Это был не греческий, не латинский и не какой — нибудь известной расы… Геркулес… увидел этот новый род существа с неимоверной походкой и голосом не земной твари, но таким, какой можно услышать у чудовищ из бездны, сиплым и нечленораздельным» (Apocolocynt.. 5).

Ср. Светоний: «В течение всего детства и юности он страдал тяжелыми и затяжными болезнями, от которых так ослабел умом и телом, что в совершенных летах считался неспособным ни к каким общественным или частным делам» (Suet. Div. Claud., 2, 1).

«В нескольких коротких речах он уверял, будто нарочно притворялся глупцом при Гае, так как иначе не остался бы жив» (Suet. Div. Claud., 38, 3).

Клавдий не допускался ни к каким общественным делам вплоть до смерти Тиберия; «он жил в обществе самых низких людей, усугубляя позор своего тупоумия дурной славой игрока и пьяницы» (Suet. Div. Claud., 5).

Ср.: Suet. Div. Claud.. 35.

Херея заявил перед преторианцами после убийства Калигулы, «что будет ужасно, если они после полоумного передадут власть слабоумному» (Ios. Ant. lud.. XIX. 4. 4). Казнь Хереи, Юлия Лупа и «ряда других римлян» состоялась между 25 января и 13 февраля 41 г.

«Суд он правил и в консульство и вне консульства с величайшим усердием, даже в дни своих и семейных торжеств, а иногда и в древние праздники и в заповедные дни» (Suet. Div. Claud.. 14).

«Бабке своей Ливни назначил он божеские почести и колесницу в цирковой процессии, запряженную четырьмя слонами, как у Августа» (Suet. Div. Claud., 12, 2). Известны монеты с изображением такой колесницы.

В послании александрийцам Клавдий писал; «Учреждение верховного жреца для меня лично и сооружение храмов запрещаю, не желая вести себя вызывающе по отношению к моим современникам» (Select Papyri II (ed. A. S. Hunt and G. C. Edgar). 1934. Pp. 78–89).

Т. е. на серебряном денарии.

Лукий Юний Силан (род. между 26 и 30 гг.) по линии матери, Эмилии Лепиды, был праправнуком Августа; он был только помолвлен с малолетней дочерью Клавдия Клавдией Октавией.

Гней Помпей Магн был сыном Марка Ликиния Красса Фруги, консула 27 г., и Скрибонии, дочери Скрибония Либона, обвинявшегося в заговоре против Тиберия, праправнучки Гнея Помпея Магна. За него была выдана Клавдия Антония (род. 30 г.), дочь Клавдия от Элин Истины.

Вигинтивиры — члены коллегии двадцати, выступавшей как низшая судебная инстанция и ведавшей дорогами, чеканкой монеты и общественными работами, праздничные префекты — распорядители праздничных игр: городскими префектами назначались знатные молодые люди во время краткосрочного отсутствия в Риме консулов.

В Неаполе Клавдий присутствовал на играх, данных в память Германика (Suet. Div. Claud.. 11,2).

Иосиф Флавий приводит письмо Клавдия городам, колониям и муниципиям: «Пусть поэтому иудеи, живущие на всем протяжении нашей славной империи, невозбранно соблюдают свои исконные обычаи, причем я, по своему великодушию позволив им это, требую, чтобы они держали себя спокойнее, не глумились над религиозными обрядами иноверцев и соблюдали в точности собственные законы» (Ios. Ant. lud., XIX, 5, 3)

В отношении радикальных иудейских сект, среди которых считались и христиане. Клавдий занимал более жесткую позицию: «Иудеев, постоянно волнуемых Христом, он изгнал из Рима» (Suet. Div. Claud.. 25. 4).

Антиох IV после восстановления в 41 г. царствовал в Коммагоне до 72 г., когда был низложен Веспасианом (Ios. Bell. lud., VII. 7. 1–3).

Митридат, брат царя Иберии Фарасмана, был в 36 г. возведен римлянами на престол Великой Армении; в 38 г. вызван в Рим и заключен Гаем в тюрьму (Тас. Ann. XI. 8).

Митридат III (VIII), сын Аспурга и Гипеперии, праправнук Митридата Эвпатора. был признан царем Боспора в 39/40 г., однако, не позже следующего года права на Боспор были переданы родственнику Калигулы Полемону II, царствовавшему с 37 г. в Восточном Понте совместно с матерью, Антонией Трифеной (его самостоятельное правление началось с 49/50 г.).

Агриппа I получил от Клавдия в дополнение к прежним владениям также Иудею с Иерусалимом, Самарию и Абилисену, а его брат Герод — сирийскую Халкиду (Ios. Ant. lud., XIX. 5. 1; 8. Г). Он умер в 44 г.

Валерия Мессалина (род. между 20 и 23 гг.) была дочерью Валерия Мессалы Барбата и Домитии Лепиды: оба ее родителя являлись по женской линии внучатыми племянниками Августа, при этом мать — двоюродной сестрой Клавдия. Брак Клавдия с Мессалиной, заключенный в 37 или 38 г, был его третьей по счету женитьбой.

Речь идет о Юлии Ливилле, дочери Германика, жене Марка Виникия; возвращенная в 41 г. Клавдием из ссылки, в которую ее отправил Гай, она была вновь сослана на остров Пандатерия, где умерла в изгнании в 42 г.

Война в Мавретании вспыхнула после убийства в Риме в 40 г. царя Птолемея, закончилась она при Клавдии: «Римская армия вела впервые войну в Мавретании при императоре Клавдии, когда вольноотпущенник Эдемон пытался отомстить за царя Птолемея, убитого Гаем Кесарем» (Plin. Hist. Nat., V, 11).

По этому случаю была отчеканена серия монет — дупондиев с надписью «Знамена возвращены победами в Германии» (Абрамзон М. Г Монеты как средство пропаганды официальной политики Римской империи. М, 1995. С.272). П. Габиний Секунд получил почетное прозвище «Хавк» (Suet. Div. Claud., 24. 3).

В 42 г.

Гай Светоний Паулин, «первый из римских полководцев вышедший на несколько миль за пределы Атласа, дал сведения о его высоте… Светоний Паулин добрался до горы после десяти дней пути, и дальше он шел до реки, которая называется Гер, через пустыни черно песка, где выступали иногда выжженные скалы, через места, необитаемые из — за жары, хотя стояла зима» (Plin. Hist. Nat., V, 14, 15).

Формально провинции Тингитанская и Кесарейская Мавретании были учреждены еще Гаем (Plin. Hist. Nat., V. 2).

Консульство Клавдия и Кекины Ларга — 42 г.

Обычное число преторов при Империи составляло 18.

«Когда со снабжением начались трудности из — за непрерывных неурожаев, и однажды его самого среди форума толпа осыпала бранью и объедками хлеба, так что ему едва удалось черным ходом спастись во дворец, — с тех пор он ни перед чем не останавливался, чтобы наладить подвоз продовольствия даже в зимнюю пору. Торговцам он обеспечил твердую прибыль, обещав, если кто пострадает от бури, брать убыток на себя, а за постройку торговых кораблей предоставил большие выгоды для лиц всякого состояния: гражданам — свободу от закона Папия — Поппея, латинам — гражданское право, женщинам — право четырех детей» (Suet. Div. Claud., 18. 2). Эти установления подтверждает юрист Гай в «Институциях» (1, 32с).

Ср.: Suet. Div. Claud.. 20, 3 Окончательно гавань Остии была достроена при Нероне.

«За Фукинское озеро он взялся в надежде не только на славу, но и на прибыль, так как были люди, обещавшие взять расходы по осушению на себя, чтобы получить за это осушенные поля. Местами перекопав, местами просверлив гору, он соорудил водосток в три мили длиной за одиннадцать лет, хотя тридцать тысяч работников трудились над ним без перерыва» (Suet. Div. Claud., 20. 2). Однако, вскоре канал пришел в негодность и был восстановлен при Траяне и Адриане.

Светоний выставляет здесь Клавдия в менее благоприятном свете: «У тех, кто отказывался от сенаторского достоинства, он отнимал и всадническое» (Suet. Div. Claud., 24. 1).

Возможно, речь идет о Лукии Корнелии Сулле Феликсе, консуле 33 г.

Кроме того, Клавдий дал в преторианском лагере гладиаторские игры, «но без диких зверей и богатого убранства» (Suet. Div. Claud.. 21,4).

Сын Клавдия от Мессалины Тиберий Клавдий Кесарь Германик родился 13 или 14 февраля 41 г. (Suet. Div. Claud., 27, 2).

Cp Светоний: «Гладиаторские бои показывал он много раз и во многих местах», «на гладиаторских играх, своих и чужих, он всякий раз приказывал добивать даже тех, кто упал случайно… Звериными травлями и полуденными побоищами увлекался он до того, что являлся на зрелища ранним утром и оставался сидеть даже когда все расходились завтракать» (Suet. Div. Claud., 21.4: 34. 1–2).

«…На зрелищах, им устроенных, он вместе со всеми вставал и приветствовал их криками и рукоплесканиями», «на играх такого рода держался он всего доступней и проще: даже когда победителю отсчитывали золотые монеты, он вытягивал левую руку и вместе с толпой громко, на пальцах, вел им счет. Много раз он приглашал и призывал зрителей веселиться, то и дело называя их „хозяевами“ и отпуская натянутые и деланные шутки…» (Suet. Div. Claud.. 21. 5).

Наиболее влиятельными вольноотпущенниками в правление Клавдия были Марк Антоний Паллант, ведавший денежными делами императора (ведомство а rationibus), его брат Феликс, с 48 г. прокуратор Самарии, а в 52–60 гг. — всей Иудеи, Тиберий Клавдий Наркисс, заведовавший императорской корреспонденцией (ведомство ad epistulis), Гай Юлий Полибпй, руководитель ведомства по ученым делам (a studiis), Гариократ и евнух Посид (Suet. Div. Claud., 28), кроме того, ведавший правовыми делами и прошениями Гай Юлий Каллист (ведомство a libellis). Другие источники называют также Мирона, Амфея и Феронакта (Apocolocynt.. 13).

Гай Аппий Юний Силан, консул 28 г., в 33 г. обвинялся в оскорблении величия, но был оправдан.

Тот же рассказ приводит Светоний (Suet. Div. Claud., 37, 2).

Лукий Анний Виникиан был сыном консуляра Г. Анния Поллиона и Виникии, сестры М. Виникия, зятя Калигулы. Вместе с отцом он обвинялся по тому же делу об оскорблении величия, что и Аппий Силан (Tac. Ann.. VI. 9).

Гней Фурий Камилл Аррунтий Скрибониан, консул 32 г.

Тацит пишет: «Восстание Скрибониана против Клавдия было подавлено, когда весть о нем достигла Рима» (Tac. Hist., I, 89). По сведениям того же автора Камилла Скрибониана убил некий Волагиний. легионер, который вследствие этого «возвысился и дошел до самых высоких должностей» (Ibidem, II, 75) Согласно Светонию Камилл был убит на четвертый день мятежа (Suet. Div. Claud., 13, 2). Остров Исса, на котором он погиб — современная Лисса.

«Камилл, начиная мятеж, был уверен, что Клавдия можно запугать и без войны: он отправил ему письмо, полное надменных оскорблений и угроз, с требованием оставить власть и частным человеком удалиться на покой, — и действительно, Клавдий, созвав первых лиц в государстве, стал делиться с ними сомнениями, не послушаться ли ему Камилла» (Suet. Div. Claud., 35, 2).

Речь идет о легионах, расквартированных в Иллирии.

Кекина Пэт был консулом 37 г. Во время мятежа Скрибониана он находился в Иллирии, и после его провала был доставлен в Рим на суд императора; Аррия последовала за ним, и хотя ее не преследовали, после нескольких неудачных попыток самоубийства закололась вместе с приговоренным к смерти мужем (Plin. Sec. Hpist.. III. 16. 6–13: Martial. Epigr.. I. 13).

Одиссея. XVI, 133.

В 43 г. совместно с Лукием Вителлием.

Ср: Suet. Div. Claud., 25, 3.

То же: Suet. Div. Claud.. 16, 2 Впрочем, у Светония лишенный гражданства не назван ликийцем.

В известной сатире на смерть Клавдия Клото, перед тем, как прервать нить его жизни, говорит: «Я, пожалуй, дала бы ему еще часик — другой, пока он сделал бы римскими гражданами еще с полдюжины тех, кто до сих пор иноземцы (он вынашивал этот замысел, ты знаешь, видеть в тоге весь мир, греков, галлов, испанцев, британцев и всех)» (Apocolocynt., 3).

Катоний Юст был префектом претория в 41–43 г. Сатира на смерть Клавдия сообщает о его умерщвлении по приказу императора (Apocolocynt.. 13).

В то время Юлия, дочь Друза, была замужем за Рубеллием Бландом. В сатире на смерть Клавдия разгневанная тень Августа заявляет: «Он убил двух Юлий, моих праправнучек, одну холодной сталью и другую голодом» (Apocolocynt.. 10).

Вероятно, речь идет о римском всаднике, обвиненном в подготовке убийства Клавдия: он подстерегал императора у выхода из театра с кинжалом в палке (Suet. Div. Claud., 13, 1).

Авл Плавтий Сильван Элиан, консул — суффект 29 г.

Берик (Верика) был вождем племени атребатов, проживавших в современном Бeкингемшbре, Беркшире и Оксфордшире.

Имеются в виду разведывательные походы римлян 55 и 54 гг. до н. э.

Кунобеллин, сын Таскнована, вождь катувеллаунов, заселявших территорию современного Герфордшира; ок. 9 г подчинил себе также триновантов, занимавших нынешний Эссекс. К началу 40‑х гг. возглавлял обширное племенное объединение, включавшее, помимо катувеллаунов и триновантов, также атребатов, добуннов (в современном Глостершире и Уилтшире) и кантиев (нынешний Кент). Его сыновьями были Админий, Тогодумн и Каратак. Админий, правивший кантиями, в 40 г. был изгнан отцом, и бежал в Рим.

Бодунны — по всей вероятности искаженное написание этнонима добунны. Упоминаемая здесь река — Медуэй.

Тит Флавий Веспасиан (род. 9 г.) в то время командовал легионом (Suet. Vesp., 4).

Т е. Темзе.

После гибели Тогодумна сопротивление бриттов возглавил его брат Каратак.

В походе участвовали 4 легиона, что вместе со вспомогательными войсками составило около 50 тыс. человек. Путь Клавдия оказался достаточно опасным: он дважды попал в шторм у побережья Лигурии и у Стойхадских (Йерских) островов близ Массилии (Suet. Div. Claud.. 17, 2).

Колчестер.

1. Клавдий отплыл в Британию из Гезориака (Булонь) (Suet. Div. Claud., 17, 2).

2. О связи Мессалины с Мнестером упоминает также Тацит (Тас. Ann. XI, 28).

В 44 г.

«Посмотреть на это зрелище он пригласил в столицу не только наместников провинций, но даже некоторых изгнанников. На фронтон своего палатинского дворца он среди остальной взятой у врагов добычи повесил и морской венок рядом с городским в знак того, что он пересек и как бы покорил океан. За его колесницей следовала жена его Мессалина в крытой двуколке, следовали и те, кто в этой войне получили триумфальные украшения, все пешком и в сенаторских тогах — только Марк Красс Фруги, удостоенный этой почести вторично, ехал на разубранном коне в тунике, расшитой пальмовыми ветвями» (Suet. Div. Claud., 17, 3).

Руфрий Поллион был префектом преторианцев с 41 г. совместно с Катонием Юстом. В дальнейшем он был умерщвлен по приказу Клавдия (Apocolocynt., 13).

Т. е. сделал их из императорских провинций сенатскими (Suet. Div. Claud., 25, 3).

Котгий — наследственный правитель лигуров в западных Альпах, ум. в 56 г.

В 51 г. «свобода» (т. е. самоуправление и освобождение от налогов) была возвращена родосцам по ходатайству Нерона (Suet. Div. Claud., 25, 3).

45 г.

Полное затмение Солнца 1 августа 45 г. произошло утром, оно достигло максимума в 10 ч. 15 мн. но среднеевропейскому времени.

Консульство Декима Валерия Асиатика и Марка Юния Силана — 46 г.

М. Виникий, муж Юлии Ливиллы, сестры Калигулы, консул 30 и 45 гг.

Гай Асиний Галл — сын Асиния Галла, умершего в 33 г. в заключении, и Випсании Агриппины, первой жены Тиберия. Светоний называет участником заговора также Статилия Корвина, возможно, консула предыдущего года Т Статилия Тавра Корвина, а также «множество императорских отпущенников и рабов» (Suet. Div. Claud., 13, 2). Возможно именно с причастностью к этому заговору была связана смерть императорских вольноотпущенников Мирона, Гарпократа, Амфея и Феронакта (Apocolocynt.. 13).

Ср.: Suet. Div. Claud., 25, I.

Ср.: Suet. Div. Claud., 15, 2 Клавдий только возобновил практику вынесения судебных решении in absentia, предусмотренную еще «Законами XII Таблиц».

В тексте перепутаны Мигридат Иберийский (который был царем не в Иберии, а в Великой Армении), и Мигридат Боспорский. Последний по данным нумизматики правил до 44/45 г.

Следующие далее отрывки из сочинения Диона традиционно объединяются в главы 29–31 книги LX. однако в издании «The Loeb Classical Library» (Dio’s Roman History. Vol. VIII., London — New York, MCMXXV. P. 2–33) они выделены как часть сокращения книги LXI.

47 г.

Деким Валерий Асиатик, консул 46 г, шурин Лоллин Паулины, разведенной жены Калигулы, был по наущению Мессалины обвинен Публием Суиллнем Руфом в подготовке мятежа, задержан префектом преторианцев Руфрием Криспином в Байях и доставлен в Рим. По сведениям Тацита, «сенат не был допущен к рассмотрению этого дела; оно слушалось келейно п покоях принцепса». При этом Вителлин на вопрос Клавдия, не помиловать ли подсудимого, «предложил ему самому избрать для себя род смерти»; Асиатик вскрыл себе вены (Tac. Ann. XI, 1–3).

Подробнее обстоятельства гибели Гнея Помпея Магна неизвестны, Светоний упоминает, что «Помпей был заколот в объятиях любимого мальчика» (Suet. Div. Claud., 29, 2). Были умерщвлены также его родители, консуляр Марк Красс Фруги и Скрибония, и некоторые другие родственники (Apocolocynt., 11).

В Критском море, на месте взорвавшегося в древности вулкана Санторин.

Ср. Светоний: «Ввел он также новый род ссылки, запретив некоторым лицам отлучаться от Города дальше, чем на три мили» (Suet. Div. Claud., 23, 2).

Ср: Suet. Div. Claud., 25, 2.

Ср.: Suet. Div. Claud.. 24, 3.

Гней Домитий Корбулон был назначен в Нижнюю Германию после смерти консуляра Квинта Санквиния Максима, в период безначалия в провинции хавки во главе с римским перебежчиком Ганском совершили несколько набегов на северную Галлию. Подробнее о войне Корбулона против хавков повествует Тацит: Tac. Ann. XI, 18–20.

Фавст Корнелий Сулла Феликс, будущий консул 52 г., был сыном Фавста Корнелия Суллы, потомка диктатора, и Домитии Лепиды, матери Мессалины.

Среди вольноотпущенников, казненных Клавдием, Полибий назван в сатире на смерть императора (Apocolocynt., 13).

Ср Тацит: Мессалина «была поглощена своей новой и близкой к помешательству влюбленностью. Ибо она воспылала к Гаю Силию, красивейшему из молодых людей Рима, такой необузданной страстью, что расторгла его брачный союз со знатной женщиной Юнией Силаной, чтобы безраздельно завладеть своим любовником… Мессалина не украдкою, а в сопровождении многих открыто посещала ею дом, повсюду следовала за ним по пятам, щедро наделяла его деньгами и почестями, и у ее любовника, словно верховная власть уже перешла в его руки, можно было увидеть рабов принцепса, его вольноотпущенников и утварь из его дома» (Tac. Ann. XI. 12). Стараниями Мессалины Г. Силий был назначен консулом на 49 г.

Согласно Тациту во время отъезда Клавдия в Остию Силий и Мессалина в присутствии свидетелей заключили формальный брак (Tac. Ann. XI, 26–27; ср, Iuven. Saturae, X. 329–349). По сведениям Светония их свадьба состоялась, когда Клавдий еще был в Риме, при этом «на свадьбе Мессалины с ее любовником Силием он сам был в числе свидетелей, подписавших брачный договор: его убедили, будто это нарочно разыграно, чтобы отвратить и перенести на другого опасности, возвещенные ему какими — то знамениями» (Suet. Div. Claud.. 29. 3).

Наложниц, сообщивших Клавдию о браке Мессалины с Силием, согласно Тациту, звали Кальпурния и Клеопатра, затем Наркисс обвинил Мессалину и Силия в заговоре с целью убийства принцепса. Клавдий срочно явился в Рим, и хотя Мессалина на личной встрече пыталась вымолить у него пощаду, в лагере преторианцев объявил о заговоре. В тот же день были казнены Гай Силий и еще девять его сообщников.

Относительно Мнестера Тацит пишет: «Разорвав на себе одежду, он принялся кричать, призывая Кесаря взглянуть на следы от плетей и вспомнить о данном им самим повелении неукоснительно выполнять приказания Мессалины… На Кесаря эти слова произвели впечатление, и он склонялся было помиловать Мнестера, но был удержан вольноотпущенниками: истребив стольких именитых мужей, незачем жалеть какого — то лицедея…» (Tac. Ann. XI. 36).

Мессалина, которая укрылась в садах Лукулла, ранее принадлежавших Валерию Асиатику, была заколота военным трибуном по приказу Наркисса (Ibidem, XI, 37–38). Это произошло в 48 г.

Юлия Агриппина Младшая (род 7 ноября 15 или 6 ноября 16 г.), дочь Германика и Агриппины Старшей, правнучка Августа, к тому времени побывала замужем за Гнеем Домнтием Агенобарбом (ум. 40 г.) и Гаем Пасспеном Криспом (ум, 47 г.), известным оратором, консулом 27 и 44 г. Слухи обвиняли Агриппину в причастности к смерти второго мужа (Suet. Pass. Crisp). Агриппину поддерживал Паллант, тогда как Наркисс предлагал Клавдию сойтись со своей второй женой Элией Истиной, а Каллист предлагал взять бывшую супругу Калигулы Лоллию Паулину (Тас. Ann. XII. 1–2).

Лукий Юний Силан был назначен претором на 48 г. Лукий Вителлий, исполнявший обязанности цензора, в сговоре с Агриппиной обвинил Силана в кровосмесительной связи с сестрой, Юнией Кальвиной, в прошлом невесткой Вителлия. 27 декабря 48 г. Силан был исключен из сенаторского сословия, отстранен от претуры и совершил самоубийство в день свадьбы Клавдия и Агриппины (Suet. Div. Claud., 29, 2; Тас. Ann. XII. 4; 8).

Антония Старшая, племянница Августа, мать Гнея Домития Агенобарба, тетка Клавдия по матери.

Эту речь Вителлия излагает Тацит (Тас. Ann. XII, 5–6). Свадьба Клавдия и Агриппины состоялась в начале 49 г.

О разрешении вступать в брак с племянницами см. Suet. Div. Claud., 26. 3; Тас. Ann. XII. 7.

Ср. Тацит: «Всем стала заправлять женщина, которая вершила делами Римской державы отнюдь не побуждаемая разнузданным своеволием, как Мессалина; она держала узду крепко натянутой, как если бы та находилась в мужской руке» (Тас. Ann. XII. 7).

В 49 г. Нерон был только помолвлен с Октавией (ей было всего 7 лет); свадьба состоялась в 53 г., усыновление Нерона произошло в 50 г. (Тас. Ann. XII. 9: 25–26; 58).

Лукий Анней Сенека (род ок. 4 г. до н. э.) был квестором в 33 г., с 41 г. находился в ссылке на Корсике; к тому времени он был уже известным философом — стоиком и писателем; возвращенный в Рим, он получил претуру на 49 г.

В 49 г. Лоллия Паулина была обвинена в обращении к магам и халдеям; по приговору сената она была изгнана из Италии с конфискацией имущества, в дальнейшем принуждена к самоубийству (Тас. Ann. XII. 22).

Дион вновь смешивает Митридата Иберийского и Митридата Боспорского. Митридат Боспорский, свергнутый с престола в 44/45 г., попытался воспользоваться уходом с Боспора части римских войск. Он установил свою власть над дандарами в азиатской части Боспора и заключил союз с правителем сарматского племени сираков Зорсином, однако потерпел в дальнейшем поражение в войне против Котиса, которого поддерживал римский отряд во главе с Юлием Аквилой и правитель другого сарматского племени, аорсов, Эвнон. Митридат сдался Эвнону, который передал его римлянам на условии, что побежденный не будет казнен или проведен в триумфе (Тас. Ann. XII, 15–21). Митридат VIII прожил в Риме до 68 г. и был казнен за участие в заговоре Нимфидия Сабина против Гальбы (Plut. Galba, 13, 15).

Это произошло в 50 г. (Тас. Ann. XII. 26).

Согласно Тациту Кальпурния в 49 г. была только сослана, через 10 лет Нерон вернул ее из изгнания (Тас. Ann. XII. 22. XIV. 12).

В марте 51 г. (Тас. Ann. XII, 41). Нерону в то время шел только 14‑й год, тогда как обычно подростки надевали мужскую тогу в 16-летнем возрасте. О землетрясении в этом году сообщает также Тацит (Тас. Ann. XII. 43).

Согласно Тациту поводом стало то что Британник назвал уже усыновленного Нерона Домитием Агенобарбом (Suet. Nero, 7, 1; Тас. Ann. XII, 41).

В 51 г. Префекты преторианцев Лусий Гета и Руфрий Криспин были ставленниками Мессалины; их заменил Секст Афраний Бурр, «выдающийся военачальник, о котором шла добрая слава, но которому, однако, было известно, кому он обязан своим назначением» (Tac. Ann. XII, 42).

Это очередное изгнание астрологов было связано с состоявшимся в 52 г. процессом по обвинению Марка Фурия Камилла Аррунтия Скрибониана (сына главы мятежа 42 г.) в том, что он «якобы вопрошал халдеев, когда умрет Кесарь» (Tac. Ann. XII. 52).

Другая редакция того же рассказа содержится у Петра Патрикия: Правитель британцев Каратак был взят в плен и отослан в Рим Он был судим Клавдием, облаченным в хламиду и восседающим на возвышении; но он получил прощение и жил в Италии с женой и детьми. Бродя как — то по городу и захваченный его величиной и блеском, он воскликнул: «Почему же вы, получившие так много и таких прекрасных владений, заритесь на наши хижины?» (Exc. Vai. 42. P. 208Mai).

Каратак, сын Кунобеллина, после поражении, понесенных в 43–44 гг. ушел в южный Уэльс, где возглавил местные племена силуров Назначенный в 50 г. пропретором Британии Публий Осторий Скапула, подавив волнения в провинции, в следующем году предпринял поход против Каратака; в битве в северном Уэльсе, в области ордовиков. Каратак потерпел поражение и бежал в северную Англию, в область бригантов Правительница этого племени Карти выдала Каратака римлянам. Будучи доставленным к Клавдию, Каратак будто бы сказал, между прочим: «Моя казнь вскоре будет забыта, но если ты оставишь мне жизнь, я навеки стану примером твоего милосердия» (Tac. Ann. XII. 33–37).

Это гладиаторское сражение на воде (навмахия) было дано в 52 г. по случаю спуска Фукинского озера.

Согласно Светонию в сражении участвовали по 12 трирем с каждой стороны, «а знак подавал грубою серебряный тритон, с помощью машины поднимаясь из воды» (Suet. Div. Claud., 21,6). По сведениям Тацита в бою участвовали 19 тысяч человек (Тас. Ann. XII, 56).

Ср Светоний: «Клавдий долго колебался, не расправиться ли с ними огнем и мечом, но потом вскочил и, противно ковыляя, припустился вдоль берега с угрозами и уговорами, пока не заставил их выйти на бой» (Suet. Div. Claud., 21, 6). Тацит приводит более благоприятную для императора версию событий: «…Хотя сражение шло между приговоренными к смерти преступниками, они бились как доблестные мужи, и после длительного кровопролития оставшимся в живых была сохранена жизнь» (Tac. Ann. XII, 56).

Согласно Тациту устье водостока было заложено слишком высоко, выше половинной глубины озера (Tac. Ann. XII, 57). Кроме того, канал оказался чересчур узким, и Клавдий, устроивший на его берегу пиршество, «едва не утонул, когда хлынувшая вода вышла из берегов» (Suet. Div. Claud., 32).

Юний Килон был прокуратором провинции Вифиния и Понт. Именно он доставил в Рим Митридата Боспорского,

Это указание позволяет отнести описанные события к 53 г. Об играх, данных в этом году Нероном за здоровье Клавдия, сообщает также Светоний (Suet. Nero. 7. 2).

О намерении Клавдия объявить единственным наследником Британника пишет также Светоний (Suet. Div. Claud., 43–44). Агриппину будто бы особенно встревожили слова Клавдия о том, что «все его жены были безнравственны, но не были безнаказанны» (Suet. Div. Claud., 43; ср.: Tac. Ann. XII, 64).

Согласно Светонию существовали разные версии смерти Клавдия: «Одни сообщают, что сделал это евнух Галот, проверявший его кушанья за трапезой жрецов на Капитолии; другие — что сама Агриппина за домашним обедом поднесла ему отраву в белых грибах, его любимом лакомстве

Что случилось потом, также рассказывают различно. Большинство сообщает, что тотчас после отравления у него отнялся язык и он, промучившись целую ночь, умер на рассвете. Некоторые же передают, что он впал в беспамятство, потом от переполнения желудка его вырвало всем съеденным, и отраву ему дали вновь, то ли подложив в кашу, будто ему нужно было подкрепиться после рвоты, то ли введя ее с промыванием, чтобы этим якобы облегчить его от тяжести в желудке» (Suet. Div. Claud., 44, 2).

Отличную от Диона версию со ссылкой на «писателей того времени» передает Тацит: «…Яд был примешан к изысканному грибному блюду; что Клавдий был отравлен, распознали не сразу из — за его беспечности или, может быть, опьянения; к тому же приступ поноса доставил ему видимое облегчение.

Пораженная страхом Агриппина… обращается к ранее предусмотренной помощи врача Ксенофонта. И тот, как бы затем, чтобы вызвать рвоту, ввел в горло Клавдия смазанное быстродействующим ядом перо …» (Тас. Ann. XII, 67).

Версию об убийстве повторяют Псевдо — Сенека, Плиний Старший, Ювенал и Марциал. Автор сатиры на смерть Клавдия придерживается точки зрения о естественном характере его смерти (Apocolocynt., 4); впрочем, иного в сочинении, восхваляющем Нерона, быть не могло. Иосиф Флавий приводит сведения об отравления Клавдия женой как «слух, распространившийся между некоторыми лицами» (Ios. Ant., XX, 8. Г).

Согласно Тациту Наркисс по собственной воле отправился на лечение в Синуэссу (Тас. Ann. XII. 66).

Тацит приводит другую версию гибели Наркисса: «Брошенного в темницу, его, против воли принцепса… жестоким обращением и лишениями довели до смерти» (Тас. Ann. XIII, 1).

Ср.: Suet. Div. Claud.. 46: Тас. Ann. XII, 64. Согласно Тациту в 54 г. умерли квестор, эдил, народный трибун, претор и консул — суффект.

Ср.: Suet. Div. Claud.. 45: Nero. 9: Тас. Ann. XII, 69. В дальнейшем Нерон отменил обожествление Клавдия, вновь восстановленное Веспасианом.

По-гречески «apocolocyntosis», слово, образованное по аналогии с «apotheosis». Фрагментом этого сочинения принято считать латинский текст, озаглавленный «Ludus de morte Claudii».

В другой редакции этот фрагмент приведен у Петра Патрикпя: Нерон сделал остроумное замечание по поводу Клавдия. На каком — то пире были принесены грибы, и когда кто — то заметил, что грибы были пищей богов, он ответил: «Очень даже правильно: мой отец сделался богом, отведав гриб» (Exc. Vat. 4. P. 209Mai). Ср. Свегоний. …белые грибы он всегда с тех пор называл «пищей богов», потому что в белых грибах Клавдию поднесли отраву (Suet. Nero, 33. 1).

Текст, традиционно объединяемый в главы 1–11,1 книги LXI, в издании «The Loeb Classical Library» (Dio’s Roman History. Vol. VIII. P. 34–59) приведен как вторая часть сокращения книги LXI.

Ср. Светоний: Нерон родился «на рассвете, так что лучи восходящего солнца коснулись его едва ли не раньше, чем земли» (Suet. Nero, 6, I)

Ср: Tac Ann, XIV, 9.

Согласно Светонию Домитий «в ответ на поздравления друзей воскликнул, что от него и Агриппины ничто не может родиться, кроме ужаса и горя для человечества» (Suet. Nero. 6. 2).

Ср.: Suet. Nero, 6, 4.

Нерон родился 15 декабря 37 г.

Смерть Клавдия, произошедшая в ночь с 12 на 13 октября 54 г., некоторое время скрывалась, и только в первый час пополудни 13 октября Нерон в сопровождении Бурра вышел к преторианцам, охранявшим Палатинский дворец, затем был доставлен на носилках в лагерь преторианцев, а после — в сенат (Suet. Div. Claud., 45, Nero. 8: Tac. Ann.. XII. 68).

Содержание речи Нерона перед сенатом пересказано у Тацита (Tac. Ann., XIII, 4). Она была произнесена уже после похорон Клавдия.

Ср: Suet Nero. 9.

Ср: Tac. Ann., XIII. 5.

Аврелий Виктор пишет: «Траян с полным основанием часто повторял, что управление всех принцепсов намного уступает этому пятилетию Нерона» (Avr. Vict. De Caes.. V.2).

Дорифора (ум. 62) Тацит называет «одним из виднейших вольноотпущенников» Нерона (Tac. Ann., XIV, 65).

Ср. Светоний: «К скачкам его страсть была безмерна с малых лет…» (Suet Nero, 22).

На скачках в каждом заезде участвовали 4 колесницы с возницами, одетыми в красное, белое, голубое и зеленое. Зрители делились на приверженцев каждого цвета. Авл Фабрикий был одним из преторов 55 г.

Марк Юний Силан был старшим братом Лукия Юния Силана, жениха Октавии, и также, как и он, праправнуком Августа. По сведениям Тацита яд ему дали всадник Публий Келер и вольноотпущенник Гелий, ведавший имуществом принцепса в провинции Азия (Tac. Ann., XIII. 1)

Смена командующего войсками в Армении вероятно была связана с активизацией парфян, изгнавших оттуда в конце 54 г. дружественного Риму Радамиста (Tac. Ann., XIII. 6).

«С вольноотпущенницей Актой он чуть было не вступил в законный брак, подкупив нескольких сенаторов консульского звания поклясться, что она была из царского рода» (Suet. Nero, 28, 1).

Ср: Tac. Ann., XIII. 12–13.

Выделенный курсивом отрывок из Зонары редакторы лебовского издания не включают в текст Диона, Тацит (Tac. Ann., XIII, 14) приводит аналогичные мотивы убийства Британника.

Согласно Светонию и Тациту было предпринято две попытки отравить Британника. но в первом случае яд, приготовленный уже известной Локустой, оказался недостаточно сильным, и жертву только прослабило. Вторая попытка была предпринята на обеде у Нерона, в котором по обычаю участвовал Брнтанник. «…Так как его кушанья и напитки отведывал выделенный для этого раб, то, чтобы не был нарушен установленный порядок или смерть обоих не разоблачила злодейского умысла, была придумана следующая уловка. Еще безвредное, но недостаточно остуженное и уже отведанное рабом питье передается Британнику; отвергнутое им как чрезмерно горячее, оно разбавляется холодной водой с разведенным в ней ядом, который мгновенно проник во все его члены, так что у него разом пресеклись голос и дыхание» (Тас. Ann., XIII. 16).

Это произошло за несколько дней до 14-летия Британника, то есть, в 10‑х числах февраля 55 г. Э. Баррет высказывает мнение, что подросток действительно мог умереть от сильного приступа эпилепсии (Barrett A. Agrippina: Sex, Power, and Politics in the Early Empire., Yale, 1996. P. 170–172).

После смерти Британника Агриппина была обвинена в подготовке заговора с целью замены Нерона Рубеллием Плав том, в связи с этим Нерон готов был сместить её выдвиженца Бурра, и лишь благодаря Сенеке тот сохранил свой пост. Агриппина, впрочем, вскоре на время примирилась с сыном (Тас. Ann., XIII, 19–22).

«Попустительством и даже прямым поощрением Нерон превратил необузданные выходки зрителей и споры между поклонниками того или иного актера в настоящие битвы, на которые взирал, таясь, а чаще всего открыто» (Тас Ann., XIII, 25).

В конце 55 г. (ср.: Тас. Ann., XIII, 25). Впрочем, Тацит весьма положительно оценивает этот акт.

О том же сообщает Тацит (Тас. Ann., XIII, 18); кроме того, Агриппина была переселена из Палатинского дворца в дом Антонии. Автор «Анналов» относит это к первой половине 55 г., времени после смерти Британника.

Речь идет о т. н. фессалийской тавромахии

Тот же рассказ приводят Светоний и Тацит (Suet. Nero, 26, 2; Тас. Ann., XIII, 25). Согласно Тациту Юлий Монтан был laticlavus, т. е., молодой человек сенаторского сословия, еще не занимавший должности.

О водном сражении с морскими животными упоминает Светоний (Suet. Nero, 12.1).

Согласно Тациту в 58 г. П. Суиллий Руф, известный доносчик времен Клавдия, близкий к Мессалине, высказал в отношении Сенеки «жалобы и поношения», близкие по содержанию к тексту Диона; впрочем, обвинения в связи с Агриппиной Тацит не называет. Сенека в свою очередь обвинил Суиллия, и тот был приговорен к изгнанию (Тас. Ann., XIII, 42–43).

Речь идет о сочинении Сенеки «Consolatio ad Polybium» («Утешение Полибию»).

Цитрусовое дерево — вид туевого дерева, произраставший в Атласских горах в Мавретании; изделия из каповых наростов на его корнях считались драгоценными. Плиний Старший указывает, что отдельные диски крупного диаметра стоили во времена Ранней Империи 1–1,3 миллиона сестерциев, цену большого поместья (Plin Hist Nat., XIII, 91–92).

Возможно, речь идет о выдвинутом в 55 г. против Палланта и Бурра обвинении в заговоре в пользу Фавста Корнелия Суллы, внука Клавдия (Тас. Ann., XIII, 23).

Текст, традиционно объединяемый в главы 11–21 книги LXI. в издании «The Loeb Classical Library» (Dio’s Roman History. Vol. VIII. P. 608I) приведен как первая часть книги LXII.

Марк Сальвий Отон (род 28 апреля 32 г.) был сыном Лукия Сальвия Отона, видного деягсля времен Тиберия и Клавдия, консула — суффекта 34 г. Тацит упоминает его как «блестящего молодого человека» (Tac. Ann., XIII, 12). Светоний дает молодому Огону резко отрицательную характеристику: «С ранней молодости он был такой мот и наглец, что не раз бывал сечен отцом, говорили, что он бродил по улицам ночами и всякого прохожего, который был слаб или пьян, хватал и подбрасывал на растянутом плаще. После смерти отца он подольстился к одной сильной при дворе вольноотпущеннице и даже притворился влюбленным в неё. хоть она и была дряхлой старухой. Через неё он втёрся в доверие к Нерону и легко стал первым из его друзей из — за сходства нравов, а по некоторым слухам — и из — за развратной с ним близости» (Suet. Otho, 2, 1–2).

После гибели Нерона Отон стал императором, процарствовав с 15 января по 16 апреля 69 г.

Поппея Сабина (род. 31 г.), дочь Тита Оллия и Поппеи Сабины, внучка известного полководца, консула 9 г. Гая Поппея Сабина. Её отец был казнён в связи с близостью к Сеяну, мать покончила с собой в 47 г., обвиненная в причастности к заговору Валерия Асиатика. Тацит пишет о Поппее: «У этой женщины было все, кроме честной души. Мать её, почитавшаяся первой красавицей, передала ей вместе со знатностью и красоту; она располагала средствами, соответствовавшими достоинству её рода; речь её была любезной и обходетельной, и вообще она не была обойдена природной одарённостью Под личиной скромности она предавалась разврату» (Tac. Ann, XIII, 45). Её первым мужем был Руфрий Криспин, префект преторианцев при Клавдии.

Ту же версию отношений Нерона, Отона и Сабины приводит Светоний, добавляя, что Поппею Отон «не только соблазнил, но и полюбил настолько, что даже Нерона не желал терпеть своим соперником» (Suet Otho, 3, 1). По Тациту, наоборот. Отон имел неосторожность представить Нерону красавицу — жену, в которую тот влюбился (Тас Ann, XIII, 46). В любом случае, в 58 г. Отон был разведён с супругой и отправлен наместником в Лузитанию, где и находился до смерти Нерона.

В оригинале глава 11.2–4 повторена дважды, глава 12 отсутствует. Перевод гл. 12 мой. Agnostik.

В изложении Тащгга Агриппину попытались убить, обрушив на неё специально устроенную и отягчённую свинцом кровлю каюты, но «Агриппину с Акерронией защитили высокие стенки ложа. Не последовало и распадения корабля, так как при возникшем на нём всеобщем смятении очень немногие непосвященные в тайный замысел помешали тем, кому было поручено привести его в исполнение. Тогда гребцам отдается приказ накренить корабль на один бок и таким образом его затопить, но и на этот раз между ними не было необходимого для совместных действий единодушия, и некоторые старались наклонить его в противоположную сторону, так что обе женщины не были сброшены в море внезапным толчком, а соскользнули в него. Но Акерронию, по неразумию кричавшую, что она Агрипинна и призывавшую помочь матери принцепса, забивают насмерть баграми, веслами и другими попавшимися под руку корабельными принадлежностями, тогда как Агриппина, сохранявшая молчание и по этой причине неузнанная (впрочем, и она получила рану в плечо), сначала вплавь, потом на одной из встречных рыбачьих лодок добралась до Лукринского озера и была доставлена на свою виллу» (Тас. Ann., XIV, 5).

Этим посланцем был вольноотпущенник Агриппины Лукий Агерин (или Агерм). Нерон приказал подбросить Агерину кинжал и затем схватить его как подосланного убийцу, а в подготовке покушения обвинил Агриппину с тем, чтобы в дальнейшем заявить, будто, разоблаченная, она покончила с собой (Suet. Nero, 34, 3; Тас Ann., XIV.7).

Когда Нерон сообщил Сенеке и Бурру о намерении умертвить мать, Бурр ответил, что «преторианцы связаны присягою верности всему дому Кесарей и, помня Германика, не осмелятся поднять руку на его дочь» (Тac. Ann., XIV, 7).

Ср.: Тас. Ann., XIV, 8 Убийцами Агриппины наряду с Аникетом были триерарх Геркулей и флотский центурион Обарит.

Ср.: Suet. Nero, 34, 4 Тацит сомневается в правдивости этого рассказа (Тас Ann.. XIV, 9).

2. Ср.: Тас. Ann., XIV, 10; Suet. Nero, 34,4.

Публий Клодий Трасея Пет — консул — суффект 56 г., видный философ — стоик.

«С поразительным соревнованием в раболепии римская знать принимает решение о свершении молебствий во всех существующих храмах, о том, чтобы Квинкватры, в дни которых было раскрыто злодейское покушение, ежегодно отмечались публичными играми, чтобы в курии были установлены золотая статуя Минервы н возле неё изваяние принцепса, наконец, чтобы день рождения Агриппины был включен в число несчастливых» (Тас. Ann., XIV, 12). Впрочем, смерть Агриппины была отмечена серией монет с изображением погребальной повозки и надписью «Памяти Агриппины».

Но римскому закону матереубийц зашивали в кожаный мешок вместе с собакой, змеей, петухом и обезьяной и топили в море.

Орест, сын микенского царя Агамемнона, согласно мифу убил мать Клитемнестру; Алкмеон, сын аргосского правителя Амфиарая, убил свою мать Эрифилу (Apoll. Epit., VI, 24–25; Apoll. Bibl., II, 7, 5).

Речь может идти о полном солнечном затмении 30 апреля 59 г. О нем сообщает также Тацит (Тас. Ann., XIV, 12).

Полуанекдотические подробности смерти Домитии, содержащиеся у Свегония (Suet. Nero, 34, 5) — Нерон будто бы приказал дать страдавшей запором старухе чрезмерную дозу слабительного — заставляют сомневаться в правдивости этого сообщения: Тацит его не приводит.

Речь идет, по всей видимости, об упомянутых Тацитом публичных играх в связи с избавлением Нерона от опасности со стороны матери (см. примечание 15,2).

Имеются в виду Лукий Эмилий Павел, победитель македонского царя Персея, Лукий Муммий, взявший и разрушивший Коринф, Марк Клавдий Маркелл, захвативший Сиракузы, Аппий Клавдий Слепой, организатор победы над эпирским царем Пирром, Лукий Корнелий Скипион Эмилиан Азиатский, победитель Антиоха III, его брат Публий Корнелий Скипион Эмилиан Африканский и Нумантинский, победитель испанских иберов, и их приемный отец Публий Корнелий Скипион Африканский, победитель Ганнибала.

Ср.: Suet. Nero, 11,2.

В честь посвящения рынка Macellum Augusti («Мясные ряды Августа») была отчеканена специальная монета — дупондий. На ее реверсе изображен сам рынок: большое здание с круглой центральной частью, перекрытой куполом, к которой примыкают два крыла с колоннадой в два этажа (Абрамзон М. Г. Монеты как средство пропаганды официальной политики Римской империи. С. 525).

Ювеналии были отпразднованы в 59 г.

Другие источники не сообщают о каких — либо заговорах и казнях в Риме в 59 и 60 гт.

Ср. Светоний: «…Голос у него был слабый и сиплый» (Suet. Nero, 20, 1).

Согласно Светонию и Тациту в «августианцы» были набраны молодые люди из числа всадников и плебса, они не состояли на военной службе, хотя получали жалованье от принцепса (Suet. Nero. 21, 2; Tac. Ann.. XIV, 15). Прозвание произошло будто бы оттого, что по возвращении Нерона из Греции «позади, как в овации, шли его хлопальщики, крича, что они служат Августу» (Suet. Nero, 25, I).

Первые Неронии состоялись в 60 г.

Ср.: Tac. Ann, XIV, 47.

Текст, традиционно объединяемый в главы 1–29 книги LXII, в издании «The Loeb Classical Library» (Dio’s Roman History. Vol. VIII. F. 82–138) приведен как вторая часть этой книги.

Описываемые события произошли в 61 г. На самом деле были разрушены три города: Камулодун (Колчестер), Веруламий (Сент — Олбанс) и Лондиний (Лондон), но третий не имел статуса колонии или муниципия. Тацит оценивает число погибших с римской стороны в 70 тыс. человек (Tac. Ann. XIV, 32–33).

Будуика (у Тацита — Боудикка) была вдовой Прасутага, царя икенов, населявших современный Норфолк. Её муж завещал свое имущество в равных долях Нерону и двум дочерям; однако, наследство, причитавшееся семье покойного также захватили римляне, а сама Боудикка за какую — то провинность была подвергнута порке. Восставших икенов поддержали жившие южнее тринованты (Tac. Ann.. XIV, 31).

В речи перечисляются безрезультатные походы римлян в Британию в 55 и 54 гг. до н. э. и не достигшие острова морские экспедиции Друза Старшего в 11 г. до н. э. и Калигулы в 40 г.

Андраста — вероятно, искаженное написание имени Андарты (далее упомянутой как Андата), кельтской богини войны, известной также в надписях из Южной Галлии и Альп; ее можно сопоставить с «богиней на колеснице» кельтского пантеона.

Текст упоминает распространенные в античности исторические мифы о женщине — фараоне Нитокриде и ассирийской царице Семирамиде.

Гай Светоний Паулин был наместником Британии с 59 г. Мона — современный остров Мэн.

Повстанцы сначала захватили и разрушили Камулодун (следы преднамеренного разрушения выявлены археологическими раскопками), затем нанесли поражение IX Испанскому легиону под командованием Петиния Кереала, после чего заняли и разорили Лондиний и Веруламий (Тас Ann., XIV, 32–33). Прокуратор Декиан Кат бежал на материк; неудачи римлян были настолько серьезны, что Нерон обсуждал вопрос о выводе легионов с острова (Suet. Nero. 18).

Согласно Тациту в распоряжении Паулина находились части XIV Сдвоенного и XX Валериева Победоносного легионов в количестве около 10 тыс. человек (Тас. Ann., XIV, 34).

Описание сражения приводит также Тацит (Тас. Ann., XIV, 36–37) По его данным потери британцев составили чуть менее 80 тысяч человек Современные историки полагают, что оно произошло в местности Уотлинг — Стрит (Watling Street).

Согласно Тациту после понесенного поражения «Боудикка лишила себя жизни ядом» (Тас. Ann., XIV, 37).

Нерон развелся с Октавией весной 62 г. под предлогом её бесплодия; в дальнейшем она была обвинена в прелюбодеянии с префектом Мисенского флота Аникетом (убийцей Агриппины) и сослана на остров Пандатерию, а затем умерщвлена 9 июня 62 г. (Suet. Nero, 35, 2; 57, I; Тас. Ann., XIV, 60–64).

Выделенные курсивом слова, содержащиеся у Зонары, редакторами лебовского издания не включены в текст Диона.

Т. е. от Бурра. В отравлении Бурра Нерона обвиняет также источник Светонпя (Suet. Nero, 35, 5). Согласно Тациту у Бурра был рак гортани, хотя и он приводит слух, что вместо лекарства префекту будто бы смазали горло ядом (Тас. Ann., XIV, 51). Смерть Бурра произошла в начале 62 г., она предшествовала разводу Нерона с Октавией.

Родовое имя Тигеллина в разных источниках приводится по — разному: Sophonius и Ophonius. Написание Sophronion у Иоанна Ксифилина является, по всей видимости, ошибкой переписчика. Тацит приводит следующую характеристику Тигеллина: «Человек темного происхождения, молодость провёл в грязи, а старость — в бесстыдстве. Поняв, что подлость — более короткий путь к должностям, которые даются обычно в награду за доблесть, он достиг их и стал префектом городской стражи, префектом претория, занимал и другие посты, отличаясь на первых порах жестокостью, потом жадностью и, наконец, погрузился в постыдные мужские пороки. Развратив Нерона, он вовлек его в бесчисленные преступления, но многое делал и за его спиной…» (Тас. Hist, I, 72).

Вторым префектом преторианцев был назначен популярный среди плебса Фений Руф.

Тот же рассказ, не называя имени допрашиваемой, приводит Тацит (Тас. Ann., XIV, 60). Тигеллин пытался получить показания о прелюбодеянии Октавии с неким флейтистом Эвкером, александрийцем.

Гай Рубеллий Плавт (род. ок. 34 г.) был правнуком Тиберия и праправнуком Августа, вследствие чего представлял опасность для Нерона. В 60 г. по настоянию принцепса он вынужден был уехать из Рима в Азию. В первой половине 62 г. Нерон отправил в Азию евнуха Пелагона с отрядом из 60 воинов для умерщвления Плавта; последний был предупреждён своим тестем Л. Антистием Ветером, но ничего не предпринял для собственного спасения и был убит центурионом.

Тацит объясняет поведение Плавта надеждами на то, что император более милостиво отнесется к его жене и детям, если не будет раздражен оказанным сопротивлением (Тас. Ann.. XIV. 59). Детей Рубеллня Плав га Нерон действительно пощадил: Ювенал упоминает некоего Рубеллия Бланда, своего современника, жившего во времена Траяна и Адриана, называя его «надутым на родословном дереве Друзов», «рожденным от блестящего семени Юла» и «родней Нерону» (Iuven. Saturac. VIII, 39–40, 42, 72–73) По всей видимости, этот человек (Ювенал говорит о нем как о «юнце») был внуком или правнуком Рубеллия Плавта.

Об отравлении Палланта в 62 г. сообщает также Тацит (Tac. Ann., XIV, 65).

Речь идет о происходившем в 62 г. суде над претором Антистием Сосианом, обвиненном в «писании стихов в поношение принцепсу»; по предложению Трасеи большинство сената проголосовало не за казнь, а за изгнание (Tac. Ann., XIV, 48–49).

Тот же пир, данный на пруду Агриппы, описывает Тацит (Tac Ann., XV, 37)

Обвинение Нерона в поджоге Рима безоговорочно поддерживает Светоний: «…Он поджег Рим настолько открыто, что многие консуляры ловили у себя во дворах его слуг с факелами и паклей» (Suet. Nero, 39, 1). Тацит придерживается мнения, что причина пожара неизвестна (Tac. Ann., XV, 38).

Пожар начался 19 июля 64 г. и продолжался шесть дней (Suet. Nero. 38. 2; Tac. Ann., XV, 40,41).

Речь идет о сожжении Рима галлами — сенонами в 390 г. до н. э.

Тацит расценивает эти сведения как сплетню (Tac. Ann., XV. 39) На самом деле в момент начала пожара Нерон находился в Антиуме и прибыл в Рим тогда, когда огонь стал угрожать его дворцу. Согласно этому автору император, «когда дворец был охвачен огнём… без охраны носился ночью то туда, то сюда…» (Tac. Ann., XV, 50)

Согласно Тациту из 14 городских кварталов 3 выгорели полностью и 7 серьезно пострадали (Tac. Ann., XV, 40). По археологическим данным эти сведения преувеличены.

О разорительных денежных поборах, наложенных после римского пожара на Италию и провинции, сообщают Светоний и Тацит (Suet. Nero, 38, 3; Tac. Ann., XV, 45). Кроме того, была проведена денежная реформа, уменьшившая вес золотого ауреуса на ¹/₉ и серебряного денария на ⅛, при этом содержание серебра в монете было снижено с 87,5 до 85 процентов (Абрамзон М. Г. Монеты как средство пропаганды официальной политики Римской империи. С. 49).

Гней Домитий Корбулон в 60 г. был назначен наместником Сирин.

Вологес (Валагш) I, сын Вонона II, стал царем Парфии в 50/51 г. Его младший брат Тиридат впервые захватил власть в Армении в 51 г., затем правил в ней в 54–58 и 59–60 гг. Средний из братьев. Пакор. был правителем Мидии.

Это произошло в 60 г.

Ср.: Tac. Ann., XIV, 23–25.

Тигран (VI) был внуком каппадокийского царя Архелая, а по женской линии — праправнуком царя Иудеи Герода Великого; «длительное пребывание в Риме заложником воспитало в нём рабскую приниженность» (Tac. Ann., XIV, 26). В 60 г. он был назначен Нероном царем Великой Армении.

Адиабена (Хадаййаб) — область к северо — западу от Тигра со столицей в г. Арбела (Эрбиль). Монобаз II правил в ней с 58 г.

Поход Монобаза и Монаэса к Тигранокерте состоялся в 62 г. При Тигране VI находились 1 тыс. легионеров, 2 союзнические когорты и 2 отряда вспомогательной конницы. Кроме того, на помощь ему Корбулон отправил 2 легиона (Tac. Ann., XV, 3).

Лукий Кесенннй Пет был консулом 61 г. В его подчинение в 62 г. были переданы IV и V Македонские и XII Молниеносный легионы вместе со вспомогательными войсками из Понта, Галатии и Каппадокии, в то время как III Галльский, VI Железный и X Сдвоенный легионы остались в подчинении Корбулона (Тас Ann., XV, 7)

Зимой 62/63 г. Пет имел при себе IV и XII легионы.

Позднейший Харберд (Харпут) к югу от реки Мурад (Арацани).

Военные действии между Вологесом и Петом подробно описывает Тацит (Тас. Ann.. XV, 7–15).

Ср.: Тас. Ann., XV, 17.

Посольство парфян прибыло в Рим ранней весной 63 г. Согласно Тациту приведенный у Диона ответ был дан для вида, на самом деле в Риме была начата подготовка к новой войне с парфянами, все силы на Востоке были переданы в подчинение Корбулона, кроме того, в Сирию дополнительно перебросили XV Аполлонов легион (Тас Ann.. XV. 25).

Как следует из данных эпиграфики, к этому времени Рандея была вновь занята римлянами; по крайней мере, в 64 г. в ней стоял III Галльский легион (Dess. 232).

Ср: Тас. Ann., XV, 27–31. Согласно Тациту Вологес в переговорах не участвовал; Тиридат специально ездил к брату в Экбатаны для обсуждения условий, предложенных Корбулоном.

Линий Виникиан был исполняющим обязанности легата V легиона (Тас Ann.. XV. 28).

Деким Юний Силан Торкват, консул 53 г., был праправнуком Августа и старшим братом Лукия Юния Силана, жениха Октавии. В ходе судебного разбирательства он покончил с собой в 64 г.

Речь идет о раскрытом в апреле 65 г. заговоре с целью убийства Нерона и замены его Гаем Кальпурнием Писоном, консулом — суффектом 48 г. В заговор были вовлечены, в частности, Л. Анней Сенека, его племянник М. Анней Лукан, племянник завоевателя Британии и назначенный на 66 г. консул Плавтий Латеран, друг юности Нерона Клавдий Сенекнон, ряд видных всадников и преторианских командиров, в том числе второй префект преторианцев Фений Руф. Замыслы заговорщиков и историю раскрытия заговора подробно описывает Тацит (Тас. Ann., XV’, 48–71).

Преторианского трибуна — заговорщика согласно Тациту звали Субрий Флав. Он еще до заговора дважды замышлял убийство Нерона (Тас. Ann., XV, 51).

Ср.: Тас. Ann., XV, 67–68. У Тацита Флав будто бы ответил Нерону: «Я возненавидел тебя. Не было воина, превосходящего меня в преданности тебе, пока ты был достоин любви. Но я проникся ненавистью к тебе после того, как ты стал убийцей матери и жены, колесничим, лицедеем и поджигателем». Согласно Тациту Аспер будто бы сказал Нерону, что другого способа пресечь его гнусности не было, а согласно Светонию — что «только смертью можно было помочь человеку, запятнанному всеми пороками» (Suet. Nero. 36.2).

Ср: Тас. Ann., XV, 60–64. Упомянутые братья Сенеки — Лукий Анней Юний Галлион и Анней Мела, отец Лукана. Тацит сообщает о самоубийстве последнего (Тас. Ann, XVI, 17); что касается Юния Галлиона, он. хоть и обвинялся в причастности к заговору, не был осужден (Гас. Ann., XV, 73).

Квинт Маркий Барея Соран, консул — суффект 52 г., в правление Нерона наместник Азии. Ему вменяли в вину дружеские отношения с Рубеллием Плавтом и доброжелательное отношение к провинциалам, будто бы свидетельствовавшее о намерении произвести государственный переворот (Tac. Ann., XVI, 23, 30–33) Об Эгнатии Келере упоминает Ювенал:

В 70 г., в правление Веспасиана (Tac. Hist, IV, 40).

Дочь Сорана Сервилия также была приговорена к смерти (Tac. Ann., XVI, 33).

Ср.: Tac. Ann., XVI, 21–22, 24–29, 34–35.

Речь идет о консуле 51 г. Сервии Корнелии Скипионе Сальвидиене Орфите, казненном в 66 г. «за то, что сдал внаймы послам от вольных городов три харчевни в своем доме близ Форума» (Suet. Nero, 37,1), и Гае Кассии Лонгине, консуле — суффекте 30 г., наместнике Азии в 40–41 гг. и Сирии с 45 г., к 65 г. ослепшем. Его обвинили в том, что он поставил в доме статую своего предка, убийцы Кесаря, с надписью «Вождю партии» (Tac. Ann., XVI, 7–9). Кассий в 65 г. был сослан на Сардинию, а его племянник Силан Торкват — младший по пути в изгнание убит центурионом.

Ср. Тацит: «Женщина, вольноотпущенница, в таком отчаянном положении оберегавшая посторонних и ей почти неизвестных людей, явила блистательный пример стойкости, тогда как свободнорожденные, мужчины, римские всадники и сенаторы, не тронутые пытками, выдавали тех, кто каждому из них был наиболее близок и дорог» (Tac. Ann., XV, 57)

Преторианцам было роздано по 2 тысячи сестерциев на человека, кроме того, они были освобождены от платы за хлеб; отличившиеся в раскрытии заговора консуляр Петроний Турпилиан, избранный претор Коккей Нерва и Тигеллин удостоились триумфальных отличий (Tac. Ann., XV, 72). Кроме того, апрель, когда был раскрыт заговор, был переименован в неронии.

Гай Мусоний Руф. известный философ — стоик, учитель Эпиктета. был в 65 г. сослан на остров Гиар, в дальнейшем — на каторжные работы. Во время гражданской войны присоединился к армии вителлианцев и с ними вернулся в Рим (Тас Ann.. XV. 71: Hist. III.81).

Это случилось в 65 г. «Ее он убил, ударив ногой, больную и беременную, когда слишком поздно вернулся со скачек, а она встретила его упреками» (Suet. Nero. 35,3).

Это произошло летом 64 г.; ср: Tac. Ann., XV, 37.

Ср.: Suet. Nero, 28, 1. Впрочем, в 66 г. Нерон вступил в брак со Статилией Мессалиной, вдовой консула 65 г. Вестина Аттика, казненного по его приказу.

Речь идет, вероятно, о вторых Нерониях, состоявшихся в 65 г.

Лукий Анней Корнут, вольноотпущенник Сенеки, филосов — стоик, ритор и поэт, учитель Персия и Лукана.

Хрисипп (ок. 280 г. до н. э. — ок. 204 г. до н. э.) — один из виднейших представителей стоической школы, написал около 700 сочинений (Suet. Pers., 6).

В сокращении Диона указана причина враждебности Лукана к Нерону и опущен рассказ о его умерщвлении в связи с раскрытием заговора Писона.

Текст, традиционно объединяемый в главы 1–21 книги I. XIII, в издании «The Loeb Classical Library» (Dio’s Roman History. Vol. VIII. P. 138–171) приведен как заключительная часть книги LXII.

66 г.

Ту же цифру приводит Светоний (Suet. Nero. 30. 2).

Ср.: Suet. Nero. 13. 1–2. Светоний добавляет красочную подробность: «День его [Тиридата] появления перед народом был объявлен эдиктом, потом из — за пасмурной погоды отложен до самого удобного срока» (Suet. Nero. 30, 2).

Нерон отбыл в Грецию во второй половине 66 г.

Имеются в виду Тит Квинктий Фламинин, консул 198 г. до н. э., командовавший римскими войсками во II Македонской войне, и Лукий Муммий, консул 146 г., победитель в войне с Ахейским союзом. Август высаживался в Греции дважды во время войны с Брутом и Касспем в 42 г. до н. э. и во время войны с Антонием в 31 г. до н. э., на этот раз с Агриппой.

Букв, periodonikes. Так назывался атлет, одержавший победы на Олимпийских, Пифийских, Немейских и Истмийских играх.

Терпна Светоний называет «лучшим в то время кифаредом» (Suet. Nero. 20. 1). Его и Диодора позже высоко ценил Веспасиан (Suet. Div. Vesp., 19, I).

«А чтобы от прежних победителей нигде не осталось ни следа, ни памяти, все их статуи и изображения он приказывал опрокидывать, тащить крюками и сбрасывать в отхожие места» (Suet. Nero, 24.1).

Ср.: Suet. Nero. 23. 2–3.

Проскрипции (pro-scriptio, «внесение в список») — объявление лица лишенным защиты закона путем внесения в особый список; впервые были осуществлены Суллой, в дальнейшем практиковались вторым триумвиратом.

Венок из оливы был наградой на Олимпийских играх, из лавра — на Пифийских, из сельдерея — на Немейских, из сосны — на Истмийских.

Светоний указывает, что Нерон выступал в трагедиях «Роды Канаки», «Орест — магереубийца», «Ослепление Эдипа», «Безумный Геркулес».

Ср.: Suet. Nero. 21,3.

Светоний приводит чуть отличающийся вариант этого анекдота: «…Один новобранец, стоявший у входа, увидел его в роли безумного Геркулеса по ходу действия в цепях и венках и бросился на сцену спасать его» (Suet. Nero, 21,3).

Канака — в греческой мифологии дочь бога ветров Эола. От родного брата Макарея родила ребенка, убитого Эолом, после чего покончила с собой.

Греция была объявлена свободной (т. е. самоуправляющейся и не платящей налогов) в 67 г., на Истмийских играх; взамен Нерон передал под управление сената Сардинию (Paus. VII, 17, 2; Suet. Nero. 24. 2).

«Дети осужденных были изгнаны из Рима и убиты ядом или голодом» (Suet. Nero, 36.2).

Поликлейт в 61 г. направлялся в Британию для обследования положения там после подавления восстания Боудикки (Тас. Ann., XIV, 39); Тациг указывает на его стяжательство (Тас. Hist, I, 37; II, 95).

О Криспинилле Тацит пишет: «В свое время Криспинилла устраивала для Нерона постыдные развлечения… Позже она, однако, приобрела уважение всего города: вышла замуж за консуляра, сумела уцелеть при Гальбе, Отоне и Вителлии и пользовалась большим влиянием благодаря богатству и бездетности» (Тас Hist. I, 73).

Ср.: Suet. Nero, 29.

Олимпийские игры (211 по счету), которые должны были состояться в 65 г., были из — за Нерона то ли отсрочены, то ли повторены в 66 г. (Suet. Nero, 23,1). О том же происшествии в Олимпии сообщает Светоний: «Здесь он был выброшен с колесницы; его вновь туда посадили, но продолжать скачки он уже не мог и сошёл с арены, однако, несмотря на это. получил венок». За это кроме денежной награды судьям — элланодикам было предоставлено римское гражданство (Suet. Nero. 24, 2). В дальнейшем записи об этой олимпиаде были уничтожены (Paus., X, XXXVI, 4).

Павсаннй добавляет: «Суждено было святилищу испытать на себе бессердечие ни перед чем не останавливающегося Нерона, который отнял у Аполлона пятьсот медных изображений, без разбора, и богов, и людей» (Paus.. X. VII, 1). Причиной враждебного отношения Нерона к Дельфам возможно стало то, что «оракул дельфийского Аполлона велел ему боя ться семьдесят третьего года» (Suet. Nero. 40. 3).

Марк Клувий Руф. консул — суффект 45 г., предполагаемый автор исторического сочинения, на которое опирается Кассий Дион. Несмотря на близость к Нерону, Клувий сохранил доброе имя: «Ни свой прекрасный ораторский талант, ни свое огромное богатство ни разу не использовал во времена Нерона кому — нибудь во зло» (Тас Hist, IV, 43).

Нерон опасался, что Эриннии, обитавшие по преданию в Афинах, будут преследовать его за матереубийство. Ср. Светоний: «…На элсесинских таинствах, где глашатай велит удалиться нечестивцам и преступникам, он не осмелился принять посвящение» (Suet. Nero, 34.4).

«Этот Ватнний был одним из наиболее чудовищных порождений императорского двора: выросший в сапожной лавке, уродливый телом, площадной шут, он сначала был принят в окружение принцепса как тот, кого можно сделать всеобщим посмешищем, но с течением времени, возводя обвинения на лучших людей, обрел столько силы, что влиятельностью, богатством, возможностью причинять вред превзошел даже самых отъявленных негодяев» (Тас. Ann., XV. 34).

Ср. Светоний: «Когда он пел, никому не дозволялось выходить из театра даже по необходимости. Поэтому, говорят, некоторые женщины рожали в театре, а многие, не в силах более его слушать и хвалить, перебирались через стены, так как ворота были закрыты, или притворялись мёртвыми, чтобы их выносили на носилках» (Suet. Nero, 23, 2).

Ср.: Suet. Nero. 19, 2.

Ср.: Suet. Nero, 35, 5. Гай Кекина Туск, сын кормилицы Нерона, был префектом Египта в 63–65 гг.

Квинт Сульпикий Камерин, консул — суффект 46 г.

На призывы Гелия император будто бы ответил: «Ты советуешь и желаешь, чтобы я поскорее вернулся, а лучше было бы тебе убеждать и умолять меня вернуться достойным Нерона» (Suet. Nero. 23. 2).

Возможно, речь идет о заговоре зятя Корбулона Виникиана, который упоминает Светоний (Suet. Nero, 36,1). Впрочем, его центром был не Рим, а Беневент.

Таким же образом Нерон по дороге из Греции вступал в Неаполь, Антиум и Альбан (Suet. Nero, 25, 1).

Ср.: Suet. Ncm, 25, 1–2.

Восстание в Иудее (Иудейская война) началось в мае 66 г., к сентябрю восставшие овладели Иерусалимом (Ios. Bell. lud.. И, 14.4; 17. 8).

Гай Юлий Виндекс был при Нероне пропретором Лугдунской Галлии (Suet. Nero, 40, 1). Восстание в Галлии началось в середине марта 68 г. (Suet. Nero. 40.4).

Ср. Светоний: «Виндекс обозвал его [Нерона] дрянным кифаредом» (Suet. Nero, 41. I).

Сервий Сульпикий Гальба (род. 24 декабря 3 г. до н. э.) в 31 г. был пропретором Аквитании, в 33 — ординарным консулом, в 39–41 — легатом Верхней Германии, с 61 г. — наместником Тарраконской Испании Виндекс будто бы просил в письме Гальбу «принять власть и примкнуть к сильному телу, ищущему головы» (Plut. Cialba, 4). Гальба присоединился к Впндексу после того, как перехватил приказ Нерона о собственной казни (Suet. Galba. 9. 2).

Лукий Вергиннй Руф (род. 14 г.), консул 63 г., происходил из всадников, родился в Комуме близ Медиолана, был близок к семье известных писателей Плиниев. С 67 г. — легат Нижней Германии

Современный Безансон.

Согласно Иоанну Антиохийскому Руф будто бы договорился с Виндексом, что первый будет управлять Галлией, второй — Испанией, а остальным — Гальба (Ioann. Ant. Гг. 91 Muell. v. 10–22). Впрочем, Иоанн Антиохийский, кажется, путает Вергиния Руфа с Рубрием Галлом.

Согласно Плинию Младшему перед смертью, последовавшей в 97 г., Вергиний Руф составил автоэпитафию:

«Ради сохранения голоса он даже к солдатам всегда обращался лишь заочно или через глашатая» (Suet. Nero, 25, 3).

Параллельный вариант этого отрывка приводит Петр Патрикий: Сенат, узнав о направлении Виндекса и Гальбы, провел против Виндекса все обычные постановления против мятежников, а Нерон назначил награду в десять миллионов сестерциев тому, кто убьет Виндекса и принесет ему его голову Виндекс, услышав это, ответил тем, кто сообщил ему об этом: «А я со своей стороны тому, кто принесет голову Домития, отдам свою в обмен на нее» (Exc. Vat. 70. р. 215 Mai).

«Могло даже показаться, что он радовался случаю разграбить богатейшие провинции по праву войны» (Suet. Nero, 40, 4). В течение 8 дней принцепс не предпринимал никаких мер для подавления мятежа.

Гальба был провозглашен императором в Новом Карфагене воинами находившегося в его распоряжении легиона. Против восставших Нерон отправил консула 61 г. Публия Петрония Гурпилиана и Рубрия Галла. Кроме того, в Риме был сформирован корпус из морских пехотинцев, в Италию вызваны предназначенные для похода в Закавказье войска, набранные в Германии, Британии и Иллирии (Tac. Hist, I, 6).

Положение самого Гальбы в Испании было очень неустойчивым и после гибели Виндекса он готовился покончить с собой (Suet. Galba, 10, 5–11).

Suet. Nero, 43, 1.

Согласно Тациту преторианцы «Нерона свергли не столько по собственному побуждению, сколько поддавшись уговорам и настояниям» (Tac. Hist, I. 5). О Тигеллине он пишет, что тот «покинул и предал Нерона» (Tac. Hist. I. 72), что касается второго префекта преторианцев — Нимфидия Сабина — тот будто бы вынашивал замысел самому стать принцепсом и даже распускал слухи, что является побочным сыном Калигулы (Tac. Ann., XV, 72).

Светоний говорит о четырех спутниках Нерона.

«Конь шарахнулся от запаха трупа на дороге, лицо Нерона раскрылось, какой — то отставной преторианец узнал его и отдал ему честь» (Suet. Nero. 48. 2).

Строка из несохранившейся трагедии об Эдипе — изгнаннике.

Decocta — кипяченая вода, охлажденная в стеклянном сосуде, помешенном в снег. Согласно Плинию Нерон был первым, кто стал охлаждать воду таким образом (Plin. Hist. Nat., XXXVI, 40)

Этот отрывок, содержащийся у Иоанна Антиохийского (Fr. 91 Muell. v. 74–77), не включен редакторами лебовского издания в текст Диона

Эти слова, содержащиеся в рукописях Зонары и Иоанна Антиохийского, редакторами лебовского издания не включены в текст Диона.

Ср. Светоний: «То он уговаривал Спора начинать крик и плач, то просил, чтобы кто — нибудь примером помог ему встретить смерть, то бранил себя за нерешительность такими словами: „Живу я гнусно, позорно — не к лицу Нерону, не к лицу — нужно быть разумным в такое время — ну же, мужайся!“

Уже приближались всадники, которым было поручено захватить его живым Заслышав их, он в трепете выговорил:

и с помощью своего советника по прошениям, Эпафродита, вонзил себе в горло меч. Он ещё дышал, когда ворвался центурион, и, зажав плащом его рану, сделал вид, будто хочет ему помочь. Он только и мог ответить: „Поздно!“ — и: „Вот она, верность!“ — и с этими словами испустил дух. Глаза его остановились и выкатились, на них ужасно было смотреть» (Suet. Nero. 49. 3–4).

Самоубийство Нерона произошло 9 июня 68 г.