Вода была ледяная. Казалось, его тело пронзили тысячи кинжалов, угрожая исполосовать кожу, пресечь дыхание. Холод, когда он достигает предела, становится обжигающим; жгучие языки стужи буквально опалили его лицо — щеки, лоб, губы. Это было так неожиданно, что он невольно открыл рот, куда мгновенно хлынула тинистая вода; он успел ее нахлебаться, прежде чем задержал дыхание. Все произошло мгновенно. Грузный рабочий в башмаках, которые были едва ли не шире хлипкого мостика. Подгнившие доски, скользкие, плохо пригнанные друг к другу. В какой-то миг мужчина свистнул, желая привлечь внимание молодой женщины, проходившей по другому берегу Гаронны.

Миг — и несчастный случай.

Нога скользнула вперед, тело запрокинулось назад, и раздался испуганный недоверчивый вопль — он до сих пор отдается эхом в ушах.

— О, господи! Это же Шовье!

Все окаменели. Однако, порасспроси их кто, каждый стал бы утверждать, что боялся именно такой беды. Да-да, причем с самого начала стройки! Хотя Пауэлс заверял, что строительные леса вполне надежны, никакого риска, а построить этот мост проще простого, детские игрушки. И все поверили. Точнее, всем было удобно в это поверить. Кроме того, Пауэлс щедро платил за работу. Здесь, в Бордо, он считался одним из лучших предпринимателей. Люди гордились, что работают на этой стройке. В газетах писали, что такой мост — целиком из металла! — революционное изобретение[1]. В городских кафе и на улицах прохожие окликали рабочих, чтобы разузнать о нем побольше:

— Ну-ка, что вы нам расскажете?

— Скоро его откроют, этот ваш мост?

Рабочим льстил всеобщий интерес, они чувствовали себя участниками знаменательного события. К тому же и молодой инженер — всего-то двадцать шесть лет! — вдохновлял их своим примером: не жалел сил и времени, приезжал на стройку первым и уезжал последним, самолично закрывая барьеры, как только все уходили. Он бурлил идеями и энергией, этот Эйфель[2]. Конечно, его фамилия звучит слегка по-немецки, хотя сам он называет себя бургундцем. Впрочем, его подчиненным это безразлично: на стройке не думают о происхождении, главное, чтобы люди честно трудились.

Вот и Шовье работал не за страх, а за совесть. Он был в числе самых увлеченных этим проектом. Эйфель сразу выделил его из общей массы, прислушивался к его суждениям, доверял его врожденному чутью. И не кто иной как Шовье предупредил инженера о ненадежности этого мостка:

— Надо укрепить его дополнительными досками, знаете ли… Хорошо бы сказать об этом мсье Пауэлсу, он ведь тут хозяин.

— Ладно, я этим займусь, — обещал Эйфель.

Увы, его предложение встретило решительный отпор.

— Даже речи быть не может! — отрезал Пауэлс, не дослушав аргументов инженера.

— Но если произойдет несчастный случай, вы первый будете виноваты!

— Да бросьте! Каждый обязан сам заботиться о своей безопасности, дорогой мой. А, кроме того, ответственность за нормальный ход работы лежит целиком на вас. Эта стройка и без того обходится мне дорого. Кстати, хочу напомнить, что вы тут получаете самую высокую зарплату.

Эйфель вернулся к рабочим не солоно хлебавши, но никто не стал его упрекать.

— Ладно, вы хотя бы попытались убедить хозяина, и на том спасибо, — утешил его Шовье.

— Постарайтесь быть осторожнее, ладно, Жиль?

— Да мне-то бояться нечего! — усмехнулся рабочий. — Я не тяжелей миноги.

И надо же было такому случиться: именно он, Шовье, с отчаянным криком рухнул с мостков в реку и скрылся под водой.

Все произошло так быстро, что Эйфель не успел трезво оценить ситуацию. Иначе разве он прыгнул бы следом?

Но инженер бросился в воду, даже не скинув обувь.

В первый момент его парализовал холод, но он собрался, и ему удалось разглядеть в мутной, темной воде Шовье. Им повезло: в это время года Гаронна, как всегда, обмелела. В считаные секунды Эйфель обхватил могучее тело рабочего, который был намного крупнее, чем он, и, напрягшись, оттолкнулся ногой от речного дна. Ему повезло во второй раз: нога уперлась в доску, свалившуюся в реку с мостков в первые дни строительства.

Эйфелю казалось, что их подъем длился целую вечность. Говорят, в такие предсмертные мгновения у человека проносится перед глазами вся жизнь. Однако Эйфель решительно отогнал воспоминания: некогда подводить итоги, поскорей бы всплыть на поверхность, чтоб не задохнуться.

Воздух, ворвавшийся наконец в легкие, причинил им обоим жгучую боль, словно они глотнули раскаленной лавы, которая тут же изверглась вместе с рвотой, едва спаситель и спасенный выбрались на берег.

Их окружила толпа подбежавших рабочих, все хотели помочь им отползти подальше от реки.

Шовье перевернулся на спину и с улыбкой посмотрел в небо.

Эйфель, распростертый на песке, устремил взгляд на рабочего.

— Значит, не тяжелей миноги, да?

Шовье разразился хриплым смехом, хотя его била дрожь.

— Каждый может ошибиться, господин Эйфель. Но я одно скажу: вы герой, настоящий герой.

Гюстав пожал плечами и закрыл глаза. Никогда еще воздух не казался ему таким сладостным.

— Господин Эйфель, в глазах Соединенных Штатов Америки вы настоящий герой!

Какой любопытный акцент… Мягкий, тягучий, а местами вдруг резкий. Эйфель часто размышлял о том, как рождаются акценты. Может, они связаны с местным климатом или рельефом? Может, некоторые гласные более чувствительны к солнцу, а согласные — к дождю? Вот этот американский акцент — не родился ли он от слияния английских, ирландских и голландских говоров? Вполне вероятно, но в таком случае все они легли на язык, который предшествовал их появлению, на некую древнюю структуру.

«Как плоть, облегающая скелет…» — думает Эйфель, глядя на мясистые губы человека, произносящего этот комплимент.

Да, именно так: вот уже полвека он посвящает свою жизнь скелетам, остовам, каркасам, забыв ради них о семье, о любовных похождениях, об отдыхе — забыв почти обо всём во имя этой страсти к костякам. О, конечно, эти «бедренные» и «берцовые» кости выплавлены из металла, из стали. Но разве гигантская зеленая женщина, которая высится перед собравшимися в своей нелепой задрапированной тунике, не истинная дочь Эйфеля — и она тоже?! Ведь именно ему она обязана своим скрытым, никому не видимым остовом[3].

— Гюстав, что с тобой? — шепчет Жан. — Ты так смотришь, будто увидел Пресвятую Деву.

— Деву? Недолго же ей таковой оставаться…

Эйфель возвращается на грешную землю, вспомнив, где он находится, перед кем и почему.

Посол Миллиган Мак-Лейн ничего не заметил, он продолжает произносить, все с тем же кошмарным акцентом, свой панегирик перед изнывающими от скуки слушателями в крахмальных воротничках, с нафабренными усами.

«Вы скромно утверждаете, что являетесь всего лишь создателем каркаса статуи Свободы. Но именно эта структура обеспечивает и будет обеспечивать ее незыблемую устойчивость!»

Несколько стариканов оборачиваются и восхищенно взирают на Эйфеля. Ему ужасно хочется показать им язык, но он обещал Компаньону[4] вести себя прилично. Тот просто умолял его об этом:

— Гюстав, пойми, это часть твоей миссии!

— Ты прекрасно знаешь, что мне плевать на почести.

— Но не мне, не нам, не «Предприятию Эйфеля»! Если уж не можешь воздержаться ради себя самого…

— …сделай это ради меня! — договаривает его дочь Клер, войдя в кабинет, где он пытается завязать галстук-бабочку. — Дай-ка я тебе помогу, папа, не то ты сомнешь свой крахмальный воротник.

Эйфель — человек простой, не светский. Он всегда терпеть не мог всех этих «придворных» с их пируэтами, интригами в министерских кабинетах и утехами в посольствах.

Но, пожалуй, Компаньон прав: нужно уметь играть и в эти игры. А, кроме того, почему бы не доставить удовольствие своей дорогой дочке?

«Эта статуя устоит против любых ветров и бурь, она будет выситься на своем постаменте и через сто лет!»

— Очень надеюсь на это, кретин! — бормочет Эйфель, достаточно громко, так что Компаньону приходится больно ткнуть его в бок.

Но инженер, шагнув вперед, с улыбкой поправляет, обратившись к послу:

— Больше! Гораздо больше, чем сто…

Весь ареопаг кашляет, чтобы скрыть хихиканье: этот Эйфель остёр на язык.

Гюстав оглядывает публику с притворным добродушием. Немного же ей нужно, чтобы развеселиться…

Дождавшись, когда герой дня вышел вперед, посол подходит к нему с медалью в воздетой руке.

Эйфель удивлен: что ж она такая маленькая? За долгие годы работы он получил кучу всяких наград — государственных, региональных, колониальных; все они свалены в ящик стола, откуда ребятишки обожают выгребать их на третьей неделе Великого поста. Теперь и эта попадет туда же и пополнит коллекцию.

«И только-то — за все это?», — думает Эйфель, повернувшись к «своей» статуе. Но может ли он считать ее своим творением? Ее облик, ее чары, ее взгляд, ее величие — всё это дело рук Бартольди, скульптора. Путешественники, прибывающие в порт Нью-Йорка, отныне прежде всего проплывут перед ней. Она станет первой американкой, которую они увидят. Но кому они припишут ее авторство — скульптору или инженеру? И кто из них двоих художник, истинный ее создатель? Разве искусство не заключается в том, что скрыто от глаз, что никому не показывают? И как назвать все мосты, воздушные переходы и виадуки, построенные Эйфелем за последние тридцать лет, — произведениями искусства или простыми изделиями? Не пора ли ему создать такой костяк, такой каркас, который будет существовать только благодаря ему одному, во славу его одного?! И который станет реваншем и триумфом «костяка»?

Эйфеля привел в себя легкий укол в грудь справа. Уж не нарочно ли посол сделал это? Может, рассеянный вид награжденного заставил его вонзить острую булавку медали в его лацкан глубже, чем следует? Однако американец сделал вид, что ничего не заметил, и Эйфель сдержал гримасу боли.

— От имени американского народа и его идеалов, я присваиваю вам звание почетного гражданина Соединенных Штатов Америки. God Bless America![5]

— God Bless America! — повторяют хором все присутствующие.

Француз похлопал бы его по плечу. Но посол обнимает Эйфеля и целует в обе щеки. Эйфель съежился: старая немецкая кровь не допускает таких фамильярных проявлений. Решительно, эти американцы чересчур эмоциональны. И, кроме того, этот запах изо рта, о Господи!

«Вы что, лягушек наелись, господин посол?»

Разумеется, он не произнес этого вслух, но как же хотелось…

 — От него так несло чесноком, от этого янки, просто жуть!

— Вот-вот, у тебя это было написано на лице… Надеюсь, больше никто не заметил…

Эйфель обводит взглядом собравшихся — улыбающиеся гости смакуют шампанское.

— Кто, эти? Да они все слепые и глухие…

Какой-то дряхлый академик бросается к Эйфелю и горячо пожимает ему руку, бормоча комплименты, которые отсутствие зубов делает совершенно неразборчивыми.

— Может, и глухие, но не немые, — добавил Компаньон, когда старикашка в зеленом одеянии, пошатнувшись, отошел.

— Ну, ладно, с меня хватит, — заключает Эйфель, направляясь в вестибюль.

— Гюстав, подожди!

— А чего мне ждать? Все эти люди только и умеют, что болтать, а ты прекрасно знаешь, как я ненавижу пустую болтовню…

Но Компаньон не ослабляет бдительности, он боится, как бы поведение Эйфеля не навредило им обоим. Вот уже много лет он сглаживает углы, «подчищает» за ним. Неблагодарное это занятие: ведь он всего лишь его сотрудник, а не хозяин. Но Эйфель не осознает этого. Их дружба — ибо они и впрямь друзья, — зиждется на странном сочетании взаимной зависимости и дружеских чувств. Как у слепого с паралитиком.

Взять хотя бы сегодняшний день: конечно, Гюставу не следовало бы вести себя так развязно. Компаньон предупредил его об этом, когда они поднимались по ступеням, ведущим к дверям посольства Соединенных Штатов на улице Фобур-Сент-Оноре. Там ведь соберется весь высший свет Парижа. Иными словами, будущие заказчики.

— Да не нужны нам эти заказчики!

— Заказчики нужны всегда! Сразу видно, что не ты занимаешься нашими счетами.

— Ну да, именно поэтому я с тобой и сотрудничаю. Для меня цифры — это размеры, а не банковские билеты.

Тем не менее Компаньон прав: нынче вечером под американским флагом собрались все: и власть имущие, и горожане. А это неподходящий момент, чтобы распускать хвост.

— Все только и говорят, что о Всемирной выставке, представляешь? А ведь она состоится уже через три года. Можно сказать, завтра…

Гюстав притворяется, будто не слышит, хватает бокал шампанского с подноса и, отпив, брезгливо кривится:

— Ты заметил? Оно теплое! Нет, решительно, эти американцы…

Компаньон хватает Эйфеля за плечо и довольно грубо запихивает в угол, под старинную картину с изображением городка Кейп Винсент на озере Онтарио. На полотне он выглядит таким же дряхлым и унылым, как призраки, бродящие по комнатам посольства.

Жан указывает Гюставу на высокого мужчину, стоящего к ним спиной: тот нетерпеливо переминается с ноги на ногу, словно куда-то спешит.

— Видишь вон того верзилу? Он из Кэ д’Орсэ[6]. Говорит, что Фрейсине[7] нужен монумент, который мог бы представлять Францию на Всемирной выставке 1889 года.

— Монумент?

— Да. И они хотят возводить его в Пюто[8], у ворот Парижа. Но для этого им придется построить подземную железную дорогу, как в Лондоне. Чтобы поезда проходили под Сеной.

Эта идея наконец пробуждает интерес Эйфеля.

— Так это же хорошо, это просто замечательно!

Компаньон чувствует, что он наконец достиг цели.

— Вот видишь, значит, мы пришли сюда не напрасно! Нужно бы связаться с министерством и предложить им проекты, планы.

— Планы метро? Ты прав. Разузнай-ка это поподробнее.

— Нет, не метро, Гюстав. Планы монумента.

Но когда Эйфель упрется, его ничто не может разубедить.

— Метро — это далеко не новая идея. И кроме того, над проектом метро уже работают другие люди, — добавляет Компаньон.

— Ну и много они там наработали? — спрашивает Эйфель, надевая пальто.

Компаньон вынужден признать, что это ему неизвестно.

Инженер с ухмылкой отдает легкий поклон и машет нескольким гостям, заметившим, что он уходит. Видя, что кое-кто хочет подойти, он, пятясь, выбирается во двор посольства. Компаньон следует за ним, не отставая ни на шаг. А Гюстав уже поглощен мыслями о новом проекте. Метро! Нужно сделать его лучше, чем англичане! Ему уже грезятся туннели, металлические конструкции, весь скелет этого гигантского подземного змея!

— Наведи справки, прошу тебя. Монумент… да кому он нужен?! А вот метро — это прекрасный проект. Настоящий проект!

Пауэлс не знал, что его разозлило сильнее — несчастный случай с Шовье, отчаянный поступок Эйфеля или собственная скупость, которая едва не привела к трагедии.

Когда он подбежал к «утопленникам», лежавшим на берегу, рабочие отошли в сторонку — то ли с осуждением, то ли из почтения. Все-таки Пауэлс был их хозяином.

— За кого вы себя принимаете, Господи боже мой! Как вы могли броситься в воду?!

Эйфель попытался приподняться, и Пауэлс — скорее непроизвольно, чем по доброте душевной — протянул ему руку, помогая встать на ноги.

— Я предупреждал вас, господин Пауэлс. Будь у нас больше досок, мы бы расширили мостки, и никто не падал бы с них в реку…

Рабочие дружно закивали, хотя не посмели подать голос. Кто его знает, можно ли безбоязненно поддерживать инженера…

— Я вам уже двадцать раз говорил, что не могу выйти из бюджета!

Люди затаили дыхание, предчувствуя схватку. А Эйфель, указав на них, спокойно возразил:

— А я вам говорю, что мне нужны мои рабочие, все до одного…

Пауэлс попал в сложное положение. Он не хотел, чтобы его упрекали в скупости, но, с другой стороны, если сейчас уступить, то бюджет непомерно распухнет. А ведь он тоже обязан отчитываться перед вкладчиками.

Подойдя к Эйфелю, он дружески приобнял его, словно они в гостиной, и прошептал, как заговорщик, указав на Шовье:

— Ну, будет вам, ведь не погиб же он, ваш парень.

А рабочий все еще лежал на песке, глядя в небо и улыбаясь, словно благодарил доброго боженьку за то, что тот подарил ему отсрочку.

Эйфель неохотно кивнул.

— Ну вот и хватит приставать ко мне с этими дурацкими досками.

— В таком случае, я займусь этим сам! — пригрозил Гюстав.

— Вы сами? Еще чего придумали!

Но Эйфель, даже не взглянув на Пауэлса, завернулся в одеяло и пошел прочь.

— Куда вы? Разотритесь, по крайней мере, Господи боже мой! Сейчас неподходящий момент для простуды!

Если бы Пауэлс увидел лицо своего инженера, он обнаружил бы на нем хищную, довольную усмешку. Эйфель любил такие схватки и сейчас был готов вступить в борьбу. Почему бы и нет? Сегодняшний день начался совсем неплохо: он спас утопающего. В сравнении с этим одержать победу над самым богатым человеком города Бордо было легче легкого.

— Эйфель, вернитесь! — крикнул Пауэлс, забыв о самолюбии. — Умоляю вас, не делайте глупостей!

Эйфель любил шум. Не журчание салонных бесед, не шепотки будуаров, а здоровый, бодрый шум большого скопления людей, которые громко чокаются, бахвалятся, галдят. Это напоминает ему атмосферу строек и мастерских. Там люди занимаются непосредственно своим ремеслом, поглощены очередной насущной задачей, стремлением вырвать у небытия нужную массу, нужную форму. То есть хотят сделать реальным, ощутимым то, что он, Эйфель, вообразил. Воображение — вот в чем суть, оно позволяет видеть дальше других, иначе, чем другие. А это возможно только в неумолчном шуме, сменяющем долгий, безмолвный сон вдохновения, которое всегда было для инженера предметом восхищения и ужаса. Пока инженер остается один на один со своими идеями, пока нетерпеливо подстерегает искру творческого озарения, которое подскажет ему первые эскизы, он испытывает страх. Ему чудится, будто он маленький мальчик, что он оказался в сумерках на опушке леса и не знает, с какой стороны появится свирепый волк. Но этот оборотень никогда не появляется. Напротив, именно в тот миг, когда боязнь становится совсем необъяснимой, совсем зловещей, в нем вспыхивает творческая фантазия; он должен достичь дна тревоги, сомнения, чтобы затем всплыть на поверхность, к настоящей, новой идее. Именно поэтому «Предприятие Эйфеля» стало таким, каким его нынче знают, а его хозяин прослыл гением железа, поэтом металла. Да, именно так: железа и металла, что рождаются в оглушительном шуме, в грохоте литейных цехов и кузнечных молотов, под руками рабочих, пропотевших насквозь, насупленных, ни на миг не теряющих бдительности. Да, именно так — в шуме. Снова и опять в дорогом его сердцу шуме. В котором он чувствует себя как дома.

Почему Гюставу так хорошо в цехах, где царят вечные споры? В этих муравейниках, где люди орут во всю глотку, окликая друг друга, задирая друг друга, есть что-то успокаивающее. После разгрома семидесятых[9] рабочей силы заметно прибавилось. Сколько эльзасцев нашли убежище в Париже, спасаясь от гидры в остроконечной прусской каске! Они предпочли подавать пиво драгунам Республики, а не солдатам Бисмарка. Шукрут[10] будет французским — или его не будет вовсе!

— Прикажете еще кружку, мсье Эйфель?

— Именно! И принесите еще дюжину устриц.

— Фин де Клер?[11]

— Ну разумеется!

— Заказ принят.

— Папа, ты ведь еще не доел первую дюжину…

— Ну ты же меня знаешь, я всегда беру про запас.

— И не глотай их так быстро, не то подавишься!

— Слушаюсь, мамочка…

Клер недовольно кривится. Она не любит, когда отец так разговаривает с ней. О, конечно, она заботится обо всей семье, но только как старшая дочь и сестра. После смерти матери девять лет назад она стала настоящей хозяйкой дома. Но все-таки пусть не называет ее мамочкой, это уж слишком. И совсем не смешно — ни ей, ни ему. Впрочем, Эйфель осознает свой промах и гладит руку Клер своей рукой с йодистым запахом моря:

— Прости меня, милая… Мне иногда недостает деликатности.

Клер не может устоять перед отцовской улыбкой, ее обида мигом рассеялась. Отец и дочь обожают друг друга. «Эти двое — не разлей вода», — говорят служащие «Предприятия Эйфеля» в Леваллуа-Перре, когда Клер заходит проверить, не забыл ли отец надеть шарф, или приносит ему корзинку с обедом. Гюстав — ее отец, ее идеал, ее идол. Она говорит о нем с неизменным восторгом. «Да ты в него прямо влюблена!» — подшучивают над Клер друзья. Но она лишь пожимает плечами, ее это нисколько не шокирует.

— В каком-то смысле, да. Он — мужчина моей жизни. По крайней мере, в данный момент.

Именно поэтому она и захотела встретиться с ним нынче вечером. И даже сама назначила встречу на бульваре Сен-Жермен, в ресторане «На рейнских берегах», зная, что это излюбленное заведение отца. Ибо она хочет сообщить ему нечто важное, требующее его внимания и одобрения. И лучше, чтобы это произошло в привычной для него обстановке.

— Папа, я хочу сказать тебе…

Эйфель благосклонно поглядывает на дочь, но мыслями он явно далеко. Он заглатывает одну устрицу за другой, втягивая их в рот с вульгарным шумом, который всегда приводил в ужас его супругу. «Гюстав, ты похож на осьминога!» — говорила она, готовая выбежать из комнаты. Клер унаследовала от матери это отвращение, но сегодня ей придется потерпеть: неподходящий момент, чтобы делать отцу выговор.

— А ну-ка, давай, я угадаю, — отвечает он, проглотив очередную устрицу. — Ты решила бросить юриспруденцию ради школы Изобразительных искусств?

— Я хочу выйти замуж…

Клер сама себе не верит: неужели она все-таки вымолвила это?! Все ее тело словно наэлектризовано, но это замечает только она одна. В зале стоит такой шум, что отец не расслышал ни слова.

— Как ты сказала?

Клер заставляет себя улыбнуться и повторяет, отчеканивая каждый слог:

— Я-хо-чу-вый-ти-за-муж.

Эйфель невозмутимо пожимает плечами и надолго припадает к пивной кружке, которую принес официант.

— Ну, разумеется, это когда-нибудь произойдет, — отвечает он, отирая с усов пивную пену. — А пока бери-ка, ешь устрицы! Йод очень полезен для здоровья. И для роста. В общем, для всего.

— Папа…

Неужели отец издевается над ней? Иногда он ведет себя как озорной мальчишка, заслуживающий хорошей порки. Вот тогда он получил бы право называть ее мамочкой…

И Клер готовится снова пойти в наступление, как вдруг около них возникает тень…

Подумать только: Клер рассказала Компаньону, что собирается обедать здесь с отцом, более того: призналась в своих планах, умоляя не раздражать его сегодня. Особенно сегодня, это важно как никогда. Но предают нас самые близкие… Вот уже десять лет, как инженер и бывший плотник работают так дружно, что Жан давно считается членом их семьи. По крайней мере, так думала Клер.

Увы, Компаньон уже не тот добрый дядюшка, каким был прежде. Сейчас он — именно компаньон, притом сильно озабоченный. Не взглянув на Клер, он раскладывает на столе деловые бумаги, прямо на мокрых разводах от устриц и пивных кружек.

— Ты обедал? — спрашивает Эйфель и, не дожидаясь ответа, командует: — Дюжину Фин-де-Клер для господина! — Потом выхватывает газету, которую Компаньон держал под мышкой. — Ну-ка, что там пишут о моей американской медали? Фотографии есть?

— А я думал, тебе плевать на почести.

— На почести — да, плевать. Но не на рекламу. С этим-то, надеюсь, ты не будешь спорить?

Клер съёживается, пока ее отец внимательно просматривает каждую страницу «Фигаро». Компаньон наконец обращает на нее внимание, вспоминает о ее просьбе и притворяется огорченным. А Клер не сводит глаз с отца:

— Папа, мы можем наконец поговорить?

Отец ее уже не слышит: Компаньон протянул ему папку с бумагами на подпись, и он их подписывает, лист за листом.

— Извини, Клер, дорогая, — смущенно бормочет Компаньон, — но ты же понимаешь…

— Конечно, понимаю.

Клер прекрасно знает это правило несокрушимой собранности, которой отец прожужжал ей все уши. «Будьте предельно сосредоточены на том, кто вы есть и что делаете. Никогда не отвлекайтесь от своего занятия, понятно вам, дети?» — «Да-а-а-а, пап…»

Внезапно Эйфель бесцеремонно швыряет одну из бумаг Компаньону:

— С Пуларом тебе нужно будет поторговаться, на этих условиях я платить не собираюсь.

Подписав еще с полдюжины документов, Эйфель откидывается на спинку диванчика, словно атлет после тяжкого усилия; он снова безмятежен и одним глотком выпивает сразу полкружки пива.

Клер уже не хочется продолжать затеянный бой. У ее отца прямо-таки талант портить любую семейную встречу.

Тем временем Компаньон, слегка смущенный тем, что омрачил их ужин, никак не решится уйти и, чтобы не выглядеть трусом, спрашивает Эйфеля:

— А все же: ты подумал о Всемирной выставке? О монументе?

Эйфель пренебрежительно отмахивается:

— Только не начинай всё сначала. Меня интересует метро и только метро.

Он кладет ладонь на руку дочери и командует:

— Клер, скажи ему, что метро — это символ прогресса!

Клер печально и покорно повторяет, как попугай: «Жан, метро — это символ прогресса», но Эйфель не замечает иронии в голосе дочери. Напротив, радостно кивает, крайне довольный ее поддержкой.

Клер съеживается на стуле и, подмигнув Компаньону, добавляет:

— Впрочем, монумент тоже может быть впечатляющим.

Эйфель удивленно смотрит на дочь, а Компаньон подхватывает её фразу на лету:

— Поверь мне, монумент стоит того, чтобы заключить на него договор. Вот на чем можно завоевать репутацию.

Еще одно слово, которое раздражает Гюстава… Репутация — скажите, пожалуйста!

— А ну-ка, объясни мне, какой интерес возводить сооружение, которое ничему не служит и которое придется затем сносить?

— А что, разве оно будет временным? — удивленно спрашивает Клер.

— Ну, каких-нибудь двадцать лет, — бурчит ее отец. — Для вечности — все равно, что секунда.

Компаньон стискивает зубы, но не считает себя побежденным.

— А ты помнишь проект Кёхлина и Нугье?

Эйфель делает вид, будто роется в памяти. На самом деле он прекрасно знает, о чем речь. Та башня показалась ему безобразной донельзя, и он приказал своим подчиненным подготовить другие проекты[12].

— Ты имеешь в виду тот торчок, который они уже много месяцев пытаются нам всучить? Надеюсь, ты шутишь?

— Но их башня действительно стоит того, чтобы ты еще разок на нее посмотрел.

Эйфель пожимает плечами.

— Башня… Кому она нужна, эта башня!

— Может, и не нужна, зато видна отовсюду.

Услышав это, Эйфель замолчал и призадумался. Клер встает из-за стола.

— Я вас, пожалуй, оставлю…

Эйфель ласково улыбается дочери.

— Ты уверена, дорогая?

— Уверена… в чем?

— Что ничего не собиралась мне сказать?

Нет, отец действительно невозможен! Как же ей хочется, чтобы мама вернулась из царства мертвых и всыпала ему по первое число!

— Не беспокойся, — бормочет Клер, скрывая свои чувства.

Несмотря на злость, она целует отца, и запах его туалетной воды слегка разгоняет ее обиду. Она даже заставляет себя улыбнуться и бросает напоследок, пробираясь между столиками, заставленными шукрутом и пивными кружками:

— Я потом поговорю с тобой, папа.

— Когда только захочешь, милая!

Клер исчезает за тяжелой вращающейся дверью, Компаньон смотрит ей вслед, но видит главным образом мужчин, которые любуются ее фигуркой, соблазнительным, несмотря на строгий костюм, изгибом бедер. Трое за соседним столиком даже беззастенчиво указывают на нее друг другу пальцами.

— Она очень похорошела, твоя дочь.

— Ты находишь?

— Да, теперь она стала настоящей женщиной…

При этом замечании Эйфель отрывается от своих устриц: он искренне поражен.

— Женщиной? Не может быть!

Пауэлс прав: заболеть сейчас никак нельзя. И, кроме того, к Бурже невозможно явиться в рабочей одежде. Поэтому пришлось быстренько забежать домой, надеть сухой костюм, привести в порядок волосы и даже побриться. Его отец носил бороду, но сам Гюстав считал делом чести щеголять чисто выбритым волевым подбородком, на который весьма благосклонно поглядывали молоденькие жительницы Бордо, когда он после трудового дня располагался на террасе кафе.

Однако сегодня Эйфель собирался не в кафе. Он был намерен прийти — не будучи приглашенным! — в один из самых красивых особняков города, расположенный чуть в стороне от центра. Особняки, возведенные еще при Старом режиме, принадлежали нескольким местным аристократам, а после Революции их раскупили, большей частью за бесценок, богатые торговцы. Бывшие владельцы закончили дни в изгнании, а то и на гильотине, так что для нуворишей наступили благие времена. Эйфель не знал, каким образом Бурже нажили свое состояние, но оно было колоссальным. И вполне соответствовало облику этого величественного фасада, роскошным цветникам, бескрайнему парку и множеству слуг, которые усердно и расторопно хлопотали по хозяйству, словно муравьи в муравейнике.

Навстречу человеку, подходившему по центральной аллее к решетчатой ограде дома, поспешил дворецкий — низкорослый субъект с чопорной осанкой и блеклыми глазами, говоривший с нарочитым британским акцентом.

— Чем могу служить?

— Я хочу поговорить с господином Бурже.

Дворецкий удивленно окинул взглядом незнакомца, словно оценивая его внешность и степень элегантности костюма.

— Вам назначено?

— Нет, но дело срочное, — нетерпеливо отвечал Эйфель. — Это касается моста…

— Моста? — удивленно переспросил дворецкий.

— Да, моста через Гаронну. Я работаю вместе с господином Пауэл сом.

Лицо слуги прояснилось, и он знаком предложил Гюставу следовать за ним.

В ту же минуту появились другие гости — молодая чета явно богатых жителей Бордо, которым дворецкий, в ответ на их небрежное: «Здравствуйте, Жорж!», почтительно отвечал: «Добрый день, господин граф; добрый день, госпожа графиня!», когда они поднимались на парадное крыльцо.

Но Эйфеля Жорж повел к черному ходу. Им пришлось пройти через прачечную, буфетную и кухню, где суетились озабоченные горничные, слуги с подносами, официанты; никто из них даже не подумал ответить на его вежливые приветствия.

Наконец они вышли к просторному холлу (зачем только понадобился такой длинный обходной путь?!), и Гюстав услышал знакомый голос — низкий и хриплый, больше подходящий крестьянину, чем богатому буржуа. Голос барышника. И хотя человек стоял спиной к Эйфелю, тот сразу же узнал высокую, кряжистую фигуру, какой мог бы похвастаться скорее грузчик с оптового рынка или ярмарочный силач, нежели толстосум из Бордо. Луи Бурже трижды приезжал взглянуть на строительство моста, для которого он поставлял лес. Об этом дельце, о его состоянии, о его методах работы ходило множество слухов. Но как бы о нем ни судачили, он явно был баловнем судьбы, судя по ошеломляющей роскоши этого жилища.

Луи Бурже стоял в центре вестибюля, между двустворчатой входной дверью и великолепной лестницей, ведущей наверх. Он бурно жестикулировал и громко кричал:

— Ты опять за свое! Молодые женщины не должны ходить в брюках!

— Но папочка, чем они тебе мешают?

— Ты прекрасно знаешь, что это неприлично!

В ответ прозвенел хрустальный смешок.

— Ну что ж, придется вам навещать меня в тюрьме…

И тут Гюстав увидел стройную фигурку, показавшуюся из-за великана; девушка взбежала вверх по лестнице легко, как фея. Казалось, она едва касается ногами ступенек. Внезапно она остановилась, схватившись за перила, устремила вниз, на отца, пристальный взгляд своих зеленых кошачьих глаз. И улыбнулась ему дерзкой, торжествующей улыбкой.

— Адриенна, я тебя прошу, будь благоразумна…

— Но я благоразумна, папочка! — ответила она, снова засмеявшись, и исчезла из виду.

Бурже пожал плечами, ругнулся, потом взглянул на свои карманные часы. И только тут заметил незнакомца.

— А вам что здесь нужно?

Но тот не ответил; его взгляд был все еще устремлен на лестницу, по которой упорхнула фея… увы, слишком быстро.

— Жорж, это еще кто такой?

Дворецкому пришлось легонько толкнуть Гюстава в бок, чтобы привести его в чувство. Массивная голова Бурже нависала прямо над ним, и он ощутил тяжелое дыхание этого раскормленного богача.

— Я пришел по поводу мостков…

Бурже переспросил:

— Каких мостков?

— Тех, что на Гаронне, где строят мост.

Теперь в глазах Бурже промелькнуло понимание.

— Ах, мост… А вы кто такой?

— Эйфель.

Услышав это имя, Луи Бурже мгновенно преобразился: казалось, он стал выше и стройнее. Расплывшись в улыбке, он горячо пожал руку Гюстава.

— А, герой дня?! О вас сегодня только и разговоров, с самого утра.

Но Гюстав явился вовсе не за лаврами героя.

— Именно так, господин Бурже. Но нам не хватает досок. И я пришел как раз за этим. Нам нужно много досок, гораздо больше, чем нынче…

Его разъяснения показались Бурже не стоящими внимания, в ответ он пожал плечами:

— Ну, это пустяки, я договорюсь с Пауэлсом, — сказал он, состроив озабоченную мину делового человека.

— Нет. Мне нужны доски прямо сейчас…

Фигура хозяина снова обмякла; казалось, вялая физическая оболочка вступила в противоречие с острым умом своего обладателя. Однако через миг Бурже улыбнулся и зорко оглядел Гюстава, в точности, как мажордом при его появлении. Инженер почувствовал себя учеником, сдающим экзамен.

— Вот как? — сказал Бурже. — Ну, ладно, тогда оставайтесь, будете обедать с нами! По крайней мере, мы сможем поговорить спокойно. Согласны? Жорж, велите поставить еще один прибор.

Ну до чего же настырны эти богачи! Терпеть не могут, когда им противоречат: задают вопросы и сами же на них отвечают. Вот потому-то с ними бесполезно торговаться: они всегда и во всем правы a priori.

Гюстав уже собрался было повторить, что он явился за досками, как вдруг двери столовой распахнулись настежь. Гости уже сидели за столом, и возглас: «Ну, наконец-то, папочка!» прозвучал в ушах Гюстава райской музыкой.

— Так что, вы идёте? — нетерпеливо спросил Бурже.

Эйфель нерешительно последовал за хозяином.

— Друзья мои, у нас сегодня неожиданный гость!

И Эйфель тотчас нашел среди гостей зеленые кошачьи глаза.

Вот она, башня — на широком письменном столе красного дерева, затерянная между папками, документами на подпись, стаканами с карандашами, чашками с засохшей кофейной гущей. Оба служащих стоят навытяжку, поодаль, оробевшие. А их хозяин прохаживается вокруг стола, пристально разглядывая макет. Его зоркие глаза выявляют малейшие детали, острый ум позволяет преобразить модель в подлинно гигантское сооружение. Но сейчас он похож скорее на хищника, который вот-вот настигнет добычу. И опрокинет ее одним ударом лапы.

Наконец Эйфель останавливается и окидывает взглядом обоих инженеров.

Его приговор беспощаден:

— Заурядно…

Нугье вздрагивает, а Кёхлин начинает жалобно объяснять, что у башни четыре опоры, и это позволило бы…

— Мне плевать, сколько их там у вас, четыре, шесть или двенадцать. Раз я говорю, что это заурядно, значит, так и есть!

Оба инженера сникают, потрясенные, раздавленные. Не далее как вчера Компаньон срочно вызвал их к себе и потребовал, чтобы они снова представили проект этой башни, который Эйфель уже отверг в прошлом году. Более того, он приказал им изготовить макет, дав на это всего несколько часов.

— Может быть, это главный шанс вашей жизни, друзья мои. Если башня приглянется хозяину, считайте себя богачами!

Всю ночь напролет инженеры мастерили эту красивую металлическую башенку и едва успели поставить ее утром на стол патрона к тому моменту, когда он переступил порог «Предприятия Эйфеля». И вот теперь их героические усилия сведены на нет этим коротким приговором: заурядно.

Стены кабинета Эйфеля сделаны из стекла, он похож на аквариум. Коллеги Кёхлина и Нугье, сидящие в соседних помещениях, могут видеть все, что там происходит. Склонившись над своими чертежами, компасами и расчетами, они, тем не менее, исподтишка наблюдают за этой сценой. Кёхлин, преодолев робость, возражает:

— Мы всё рассчитали: башня может достигнуть двухсот метров в высоту…

— Тогда как высота обелиска Вашингтона всего сто шестьдесят девять метров[13], — подхватывает Нугье.

Эти доводы только усиливают раздражение Эйфеля. Инженеры кажутся ему мальчишками, которые пытаются обосновать свое вранье. Ей-богу, его младшие дети, Альбер и Эглантина, и те ведут себя куда разумнее!

— Ну и что же, вы затеяли соревнование — кто построит выше?

— Да! И хорошо бы это были мы!

Эйфель разглядывает Кёхлина со смесью раздражения и симпатии. Он любит, когда ему бросают вызов. Ничто его так не злит, как безропотность. Но у Кёхлина уже ноги подкашиваются от страха, и он жалобно лепечет:

— Когда я говорю «мы»… я имею в виду Францию…

— Францию? — усмехается Эйфель. — Ишь ты, значит, всего-навсего Францию!

Кёхлин постепенно воодушевляется: подойдя к макету, он указывает на медиану основания башни:

— Самое сложное — возвести первый уровень, мы признаём. Зато остальное будет детской игрой.

Эйфель чувствует, как растет его интерес к этому сооружению. Неужели эта металлическая паутина может на что-то сгодиться? Его мозг выдает новые варианты, анализирует, рассчитывает. Но когда он мысленно размещает «это» на берегу Сены — скажем, в Пюто, — картина как-то не складывается. Тем не менее он бросает взгляд на Компаньона, который упорно молчит, стоя поодаль, у стеклянной перегородки, хотя сам подослал инженеров и обрек их на головомойку. Сейчас он совершенно невозмутим, ибо давно уже понял, что Гюстав ведет непрерывную мысленную борьбу с самим собой, со своими сомнениями и противоречиями. Мосты и виадуки в Гараби, Хероне, Марии Пиа, Кюбзаке, Сулевре и Вердене[14] — результат всё той же борьбы инженера с его собственным дерзновенным талантом. И если этой башне суждено появиться на свет, ей придется одолеть такой же тяжкий путь.

Однако Эйфель хватает модель и сует подчиненным. Компаньон чувствует, как тает его уверенность.

— Слишком она примитивна, эта ваша штука. В ней нет тайны, нет очарования. А мне нужна не только техника, но еще и поэзия, черт подери! Мы работаем, чтобы поразить публику и заставить ее мечтать. Так что забирайте этот обрубок и возвращайтесь к работе!

Кёхлин и Нугье, бледные, как смерть, покидают кабинет хозяина, унося свое мертворожденное творение. Служащие в соседних боксах сочувственно поглядывают на них.

— Ты слишком жесток, Гюстав, — говорит Компаньон и, придвинув стул, почти падает на него.

Эйфель, погруженный в размышления, положив перед собой лист бумаги, чертит на нем какие-то фигуры и линии.

— Жесток не я — жестоко наше время. Конкуренция безжалостна, так что сейчас главное — не дать оттеснить себя на обочину. Мечтателям здесь не место!

Компаньон слушает вполуха: он прекрасно знает, что хозяин кривит душой. Без своих грёз, без своих видений тот никогда не смог бы создать столько прекрасных мостов. Не зря же его прозвали поэтом железа! Но сейчас Гюстав отметает поэтические слюни:

— Хороший проект — это реальный проект, который ты способен осуществить, нечто полезное, демократическое…

— …то, что останется после нас… — договаривает Компаньон, наизусть знающий девиз своего друга. — Я помню.

Эйфель понимает, что тот подшучивает над ним, и снисходит до улыбки. Что делать: такие дискуссии — единственный возможный способ освоить новую идею, припаяв ее к доводам разума, как припаивают одну железную деталь к другой.

— Ты уже разузнал что-нибудь? — спрашивает инженер.

— Насчет чего?

Эйфель терпеть не может собеседников, которые не улавливают ход его мыслей, даже если он и не высказывает их вслух.

— Насчет метро, Жан! Я говорил с тобой о метро…

— Это сложный вопрос. Парижская мэрия и правительство никак не придут к соглашению. Каждая сторона держится своего, и в результате проект заморожен…

Ну, это для Гюстава не препятствие. Ему приходилось покорять и не такие бури, ураганы и неприступные вершины; неужели какая-то жалкая административная возня помешает ему достичь цели?!

— От какого органа это зависит? Кто руководит проектом Всемирной выставки?

— Министерство промышленности и торговли.

— То есть Эдуард Локруа! Ну что ж, значит, нужно как-то подобраться к нему.

Иногда Гюстав ведет себя как малый ребенок. Он давно привык к тому, что Компаньон расчищает ему дорогу…

Эйфель встает и направляется к вешалке в дальнем углу кабинета. Попутно он бросает взгляд на помещения за стеклом. Несмотря на дождь, в его маленьком улье кипит работа. Подсобники таскают металлические брусья, архитекторы бегают из комнаты в комнату, поставщики подъезжают, один за другим, в конных фургонах, и все они как будто спешат наверстать потерянное время. «Спешите опередить время хотя бы на долю секунды, даже когда спите», — твердит он своим людям. «Не позволяйте никому опередить себя», — это второй девиз, а сколько еще у него в запасе!.. Бедные дети Гюстава уже изнемогают под этим потоком изречений.

«Папа, дай нам дух перевести!» — частенько просит его Клер, на самом деле не сердясь на отца. Она знает, что мягкость ему несвойственна, но он преданно любит свою семью, — это его опора и защита. Однако Эйфель — человек требовательный и строже всего спрашивает с самого себя. И никогда не дает себе поблажки. Добиться встречи с министром торговли? Пара пустяков!

Вытащив из кармана пальто газету, он разворачивает ее, раскладывает на большом столе и указывает на подпись под одной из статей.

— Это он?

Компаньон надевает пенсне. Статья повествует о Всемирной выставке, и автор, похоже, прекрасно знает материал.

— Кто — он?

— Тебе эта фамилия известна?

Компаньон наклоняется пониже.

— Антуан де Рестак? Да, это один из самых известных репортеров последних лет.

— Так вот: мы с ним учились вместе на подготовительном, в Сент-Барб[15].

Компаньон крайне удивлен.

— Стало быть, ты с ним знаком?

— Ну, я не знаю, тот ли это Рестак, но этот тип, похоже, очень близок к министру.

Жан кивает и берет газеты, чтобы внимательней ознакомиться со статьей.

— Это я тебе точно говорю. Рестак всё узнаёт раньше всех. Проныра, каких мало. Его побаиваются даже в верхних эшелонах власти. Похоже, он разнюхал много чего интересного о многих людях…

Компаньон чувствует, как в нем просыпается смутный страх; он аккуратно складывает газету и снова садится.

— Вы были хорошо знакомы? Я хочу сказать: дружили?

Эйфель опять смотрит в окно. В извивах облаков ему чудятся образы давно прошедших юных лет. Хорошо ли он знал Рестака? Да, можно сказать, хорошо. Так же хорошо, как молодежные гулянки, веселые выходки школяров, бессонные ночи…

— Если говорить о девчонках и пиве, то мы с ним сходились во вкусах. — Он насмешливо щурит глаза и облизывается, как сытый кот. — Мы даже ухитрялись развлекаться прямо в интернате…

— Что — с девицами?!.

Эйфель разражается смехом.

— Нет, с девицами мы имели дело за его стенами…

Компаньон его уже не слушает. Чем бы там ни занимались в юности эти два весельчака, их обязательно нужно свести вместе. И сегодня это важно как никогда.

— Ладно, я организую тебе эту встречу…

Обед был прекрасный; вдобавок за столом царило приятное непринужденное веселье. Густаву вспомнились вечерние трапезы в Дижоне, у местных богатых буржуа, куда его приводили родители. Это было тяжкой повинностью для юноши; он с трудом сдерживал зевоту, вынужденный слушать нудных жеманных дам, беседующих о вышивании и садоводстве. Здесь ничего такого и в помине не было. Луи Бурже нравилось окружать себя молодежью, от которой веяло радостью жизни; Гюстав понял со слов гостей, что эти обеды устраивались ежедневно для друзей и близких родственников хозяина. Гости — а их было около дюжины, — расположились за столом, со вкусом украшенным цветами. Бурже восседал на хозяйском месте, величественный, как римский сенатор. Его супруга, сидевшая напротив, поглядывала на собравшихся со сдержанной благожелательностью. Темноволосая, одетая с изысканным вкусом, она выглядела моложе своих лет, но держалась чопорно, как все покорные супруги, хотя ее зоркий хозяйский глаз не упускал ни одной мелочи. Присутствующие, видимо, были здесь частыми гостями и держались свободно, как у себя дома. Но, главное, здесь была Адриенна — фея с кошачьими глазами…

Она сидела как раз напротив Гюстава, но поскольку стол был очень широк, беседовала только со своими соседями. Он пытался привлечь к себе внимание девушки, а она с легким злорадством притворялась, будто не замечает этого. Тем временем патриарх направлял беседу в нужное русло, подбрасывая гостям темы для разговора, как вбрасывают фишки на игровое поле при игре в гусёк.

— Браво, Эйфель, вы геройски вели себя нынче утром! — торжественно объявил он, когда подали спаржу. — Прыгнуть в Гаронну, при таком течении!

Сосед Адриенны, молоденький хлыщ, каких Эйфель часто встречал на улицах Бордо, пренебрежительно хмыкнул:

— Не стоит преувеличивать. В это время года течение не такое уж сильное.

— Хотел бы я поглядеть, Эдмон, что сталось бы в этом течении с вашими зализанными волосами, — усмехнулся Бурже. — Вот Эйфель бросился в воду, ни секунды не раздумывая!

Уязвленный Эдмон покраснел и только было собрался ответить, как его опередила Адриенна:

— Неужели вы действительно бросились в Гаронну? — спросила она, глядя в упор на инженера. — Оказывается, здесь все в курсе, и только я одна ничего не знаю… — Девушка на миг умолкла, потом с жадным интересом попросила: — Расскажите же нам!

«Новый экзамен», — подумал Эйфель и весь сжался. Сейчас ему казалось, что вытащить человека из ледяной воды куда проще, чем выставлять себя героем перед публикой, ожидавшей нового развлечения. А главное, он чувствовал необъяснимую робость перед этой юной женщиной, которая не спускала с него глаз.

— На стройке, — начал он, откашлявшись, — нам не хватает леса для мостков. Представьте себе, что там больше рабочих, чем досок, по которым они ходят; мостки слишком узки для них. Так вот, сегодня утром один из моих людей упал в воду.

— Один из ваших людей? — переспросила Адриенна.

Эйфель объяснил — тоном, который и сам посчитал самодовольным, — что он инженер, ответственный за сооружение металлического моста.

Гости мигом оживились: наконец-то они поняли. Общеизвестно было, что Луи Бурже поставляет лес для этого строительства, за которым с интересом следил весь город.

— Прямо-таки металлическое кружево! — воскликнул граф, которого Эйфель встретил в парке. — Я его видел, это просто чудо!

Однако молодая женщина, сидевшая возле Адриенны, возразила: она считала этот мост в высшей степени уродливым.

— Он современный! — отрезал Бурже. — И этот проект выбрал наш мэр.

Хозяйка дома, сощурившись, разглядывала своего неожиданного гостя с легкой неприязнью. Гюстав кожей чувствовал враждебность этой женщины, скрытую под учтивыми манерами хозяйки дома.

— Такой грандиозный проект для такого молодого инженера…

— Это не мой проект, мадам. Я всего лишь руководитель строительства.

— К тому же очень прогрессивный руководитель! — провозгласил Бурже. — Пауэлс мне рассказывал, что этот молодой человек применяет поистине революционные методы работы, к примеру, гидравлические домкраты.

Лица гостей слегка омрачились: им надоели технические подробности. Они предпочли бы порассуждать о чудесных явлениях в Лурде, случившихся в начале года. Или о последствиях покушения на императора в январе — поистине, Франция идет к гибели? В сравнении с этим какие-то гидравлические домкраты…

Одна лишь Адриенна не потеряла интереса к Гюставу, буквально пожирая его глазами. Она уже собралась заговорить с ним, но ее опередила мать:

— Это первая спаржа в нынешнем сезоне. Притом, фиолетовая![16]

Гости радостно встрепенулись и принялись за угощение.

— Так объясните же нам, что это такое! — потребовала Адриенна так, словно они сидели за столом лишь вдвоем.

Госпожа Бурже собралась было вмешаться, но супруг знаком велел ей молчать и, обернувшись к Эйфелю, дал ему слово.

— Это очень простая система, — начал тот, чувствуя, как к нему возвращается уверенность. — Она позволяет внедрить мостовые опоры в ложе реки так, чтобы они прочно держались там, несмотря на легкость металлической конструкции.

Внимание слушателей мигом ослабело. Но Адриенна пришла Гюставу на помощь:

— Значит, вы инженер?

— Да.

— И умеете строить всё на свете?

— Ну, не всё, но много чего…

Эдмон, которому давно уже не терпелось уязвить гостя, воспользовался короткой паузой, чтобы насмешливо спросить:

— А где вы научились плавать?

Гости оживились, услышав этот вопрос.

— В коллеже Сент-Барб, в Париже.

— И чем же вы там занимались?

— Готовился к поступлению в Политехническую школу. Но в результате был принят в Центральную…[17]

Эдмон, уязвленный этими престижными названиями, осведомился с подчеркнутой иронией:

— Стало быть, они там, в Центральной, набирают хороших пловцов?

В другое время Гюстав оставил бы эту наглость без внимания. Но он видел, как жадно слушает его Адриенна, и ему не хотелось спасовать перед Эдмоном.

— Ну, если хотите знать, мой спасательный порыв окончился неудачей. Человек, которому я хотел помочь, тонул, погибал…

Гости вздрогнули, не понимая, куда метит этот молодой человек. Бурже грозно нахмурился.

— Но, к счастью, они там, в школе, оценили мои способности ныряльщика, поняли, что руки у меня надежные, и приняли…

Теперь общее недоумение достигло предела. Госпожа Бурже перестала улыбаться; тем временем ее супруг поедал спаржу, исподтишка следя за реакцией присутствующих.

Поэтому смех Адриенны прозвучал особенно неожиданно. И этот каскад хрустальных звуков мигом разрядил тягостную атмосферу. А сам Гюстав чувствовал себя как канатоходец, потерявший равновесие.

— Забавно, — объявил Бурже, проглотив спаржу. — А он остряк, наш инженер!

— И, кроме того, вы заткнули рот Эдмону, — добавила Адриенна, смерив взглядом своего уязвленного соседа. — В общем, ясно: вы герой дня!

Гюстав понял, что выиграл эту партию, и, дождавшись, когда стихнут смешки гостей, поспешил использовать свое — весьма шаткое — преимущество:

— Господин Бурже, мостки и в самом деле слишком узки. Именно поэтому наш рабочий сегодня утром и свалился с них в реку. Нам действительно требуется больше леса…

— Папа, вы слышали? — подхватила Адриенна. — Если несколько лишних досок смогут уберечь жизни людей, вы тоже попадете в герои.

В ответ Бурже только добродушно кивнул, — рот у него был набит спаржей. И все присутствующие облегченно вздохнули, возомнив себя участниками этого доброго дела, которое им ничего не стоило.

А Гюстав видел одну только Адриенну.

Ничто не сравнимо со студенческой дружбой. Ей чужды зависть, недоброжелательность и уязвленное самолюбие, свойственные людям зрелого возраста. Невзирая на пролетевшее время, она сохраняет свежесть. Когда люди еще молоды и неиспорченны, они принимают всё. Ищут себя, ищут другого, других, и эти поиски подобны розыску скрытых сокровищ, ибо для юности нет ничего запретного. Молодых извиняет сам возраст, неопытность, и они безоглядно пользуются этим преимуществом. Что касается последнего, то Антуан и Гюстав, можно сказать, осушили кубок наслаждений до дна. И, однако, оба оставались при этом усердными студентами. Поступить в престижнейшую Политехническую школу в начале 1850-х годов было не так-то просто. Абитуриенты съезжались в Париж со всех концов Франции, и конкуренция была весьма суровой. Подготовительный курс Сент-Барб считался далеко не лучшим, но туда приняли этого юного восемнадцатилетнего дижонца, только-только оторвавшегося от материнской юбки. Легко себе представить, как возгордилась его семья и как возрос ее престиж на улицах бургундской столицы.

— Наш Гюстав едет в Париж! — рассказывала его матушка. — Он будет учиться в Политехнической школе!

— Он готовится к поступлению в Политехническую, — поправлял ее супруг.

Но рыночные торговцы и виноградари не видели большой разницы в этих утверждениях. Они были готовы верить обоим — и мадам Эйфель, и месье, которых очень уважали в городе. Впрочем, истинной главой семьи была именно мадам, это она создала настоящую маленькую империю, весьма успешно торгуя углем. Ее супруг прошел школу наполеоновской армии, где усвоил искусство подчинения: теперь его императором стала жена. Гюстав вынес из всего этого уважение к честно сделанной работе, к данному слову, к усердию, тем более прочное, что оно относилось к матери, — и это в те времена, когда жизнь женщины, как правило, ограничивалась кухней и гостиной. Единственное, что огорчало дижонцев, это их фамилия. Они именовали себя Эйфелями, но все знали, что на самом-то деле семья носит фамилию Боникхаузен. И пусть они уже целый век прожили во Франции, факт оставался фактом: они происходили из рейнской области, а точнее, из района Эйфель[18]. Иными словами, были не совсем такие, как местные жители. Хоть и маленькое, но различие.

Однако это различие Боникхаузены, сиречь Эйфели, сумели обернуть себе на пользу. Несходство с местными жителями делало их сильнее — так сказать, «обязывало», — и отец семейства был уверен, что когда-нибудь официально закрепит за собой новую фамилию. Вот почему они были безупречными, неуязвимыми. И вот почему школьные успехи маленького Гюстава послужили еще одним доказательством совершенства и прочной интеграции. Он должен был стать больше французом, чем настоящие французы.

Можно ли было считать его успехи блестящими? С точки зрения Дижона — несомненно.

Разумеется, Гюстав усердно занимался, готовясь к конкурсу, однако ночи, которые он проводил в тавернах квартала Мон-Сент-Женевьев, имели весьма косвенное отношение к занятиям! Да и спал ли он хоть изредка за эти два года? Вряд ли он мог бы ответить утвердительно. Единственное, что осталось у него в памяти, это похмельные пробуждения в измятых постелях, рядом с буйными шевелюрами, скрывающими хорошенькие личики, которые ровно ничего ему не говорили. В те времена они с Антуаном опрокидывали кружку за кружкой и… девицу за девицей. О, эта радость жизни, это юное безумие, этот мир всех и всяческих возможностей! Его держали под колпаком целых восемнадцать лет, и вот наконец пришло время разгуляться вовсю! И Антуан де Рестак, его товарищ с первых же дней в интернате, был неизменным участником всех его безумств.

Увы, эти утехи нанесли тяжкий удар юношеским надеждам. Непрерывные гулянки затмевают разум, лишают сил. И приводят к краху. Родители не поверили своим ушам, когда сыну пришлось сознаться, что он провалил экзамен в Политехнической:

— Письменный-то я сдал, а вот на устном засыпался…

Он скромно умолчал о том, что накануне экзамена провел бессонную ночь в объятиях Камиллы, миленькой молодой женщины, встреченной на площади Контрэскарп, и что наутро ей пришлось чуть ли не силой вытолкать его за дверь, чтобы он успел на свой устный.

— Зато меня приняли в Центральную…

Но родители ничего не желали слышать: для них это название — «Школа в области инженерии и науки» — было пустым звуком. И разочарование стало таким же сильным, как былые надежды. А главное: что они скажут своим соседям, своим родным, собратьям по торговле?! И как только их маленький Гюстав мог сыграть с ними такую скверную шутку?!

Не из этого ли инцидента родилось упорство Эйфеля? Его прямота, его выдержка — не были ли они результатом скорби, омрачившей лицо матери? Скорби, которую он будет пытаться стереть долгими годами труда. Ему понадобится создать много мостов, виадуков и переходов, чтобы Катрин Эйфель перестала считать Гюстава неудачником. Даже на торжественных открытиях его творений, когда люди подходили к ней, чтобы поздравить с успехами сына, она бормотала: «Да-да, вообще-то, он способный мальчик. Но если бы он учился в Политехнической…»

Гюстав молчал: его оскорбляли сожаления матери, но он понимал, что сам виноват.

— Ты хочешь сказать, что мать на тебя рассердилась?

Антуан де Рестак не может прийти в себя от удивления. Вот уже целый час Гюстав рассказывает ему, как он жил после того, как отучился в Сент-Барб, и они расстались; суровость этой женщины поразила его до глубины души.

— Я уже не был ребенком, которого она знала…

Рестак прыскает со смеху. В таверне не продохнуть: собеседники едва видят друг друга сквозь трубочный дым и алкогольные пары; вокруг пьяно бранятся, орут во весь голос, вызывая официанта и объявляя во всеуслышание, что хотят есть или пить, требуя «косяк», жаркое, женщину.

Ни тот, ни другой не бывали здесь с 1852 года!

— Тридцать пять лет, ты только подумай! — восклицает Гюстав, оглядывая зал.

— И ровно ничего не изменилось, — добавляет Рестак, осушив пятую кружку пива, такого же теплого, как в старину, зато вызывающего приятные воспоминания.

— Да нет, кое-что изменилось — мы! — отвечает Эйфель, поглаживая седеющую бородку. — Помнишь, тридцать пять лет назад мы были здесь самыми молодыми. А теперь…

Антуан де Рестак машинально проводит рукой по макушке: вот уже несколько лет, как волосы на ней редеют со страшной силой.

— Да, теперь мы тут патриархи…

Студенты, сидящие за соседними столиками, насмешливо поглядывают на них.

— Ну что, господа, вы развлекаетесь вовсю?

— Хотите, мы вам одолжим какую-нибудь, на выбор? — спрашивает один из молодых, указывая на девицу, сидящую у него на коленях.

Эта довольно вульгарная красотка — рыжая, полуобнаженная — разглядывает обоих пятидесятилетних мужчин и выкрикивает, облизываясь с видом лакомки:

— Не откажусь! Такие старички, как бекасы — когда они с душком, то лучше на вкус…

Вся компания взрывается хохотом, а старички переглядываются и пожимают плечами. Разве они сами не отпускали такие же шуточки в бытность свою студентами?! А ведь это было на заре второй Империи, страной правил Баденге, барон Османн еще не успел разорить Париж[19], но дух насмешки был все тот же. Хмельному веселью не страшны никакие режимы, оно бессмертно. Наполеон III или генерал Буланже — какая разница, у каждого времени свои кумиры и свои предметы насмешек. А студенты — они и есть студенты, что с них взять, их заботят только они сами, только их свобода и развлечения.

— Ну а ты, Антуан? Чем ты занимался эти тридцать пять лет?

Рестак откинулся на спинку стула и неопределенно пожал плечами, пыхнув толстой сигарой.

— Я, конечно, не так знаменит, как ты. Родился боязливым, таким и остался.

— Прекрасное определение, прямо хоть в газету.

Эти слова вызывают у Рестака усмешку, но он сохраняет серьезность.

— О, разумеется, моя семья богата. Мне не пришлось бороться за существование. Я выбрал для себя легкий путь. Мои связи, мое жизнелюбие, моя благообразная внешность вот уже много лет открывают мне двери в самые престижные салоны и министерства. Я самый информированный человек в Париже. Честно говоря, для меня остается тайной только один человек — моя супруга.

— Так ты женат?

— А почему это тебя удивляет? Да, я женат. И, представь себе, уже давно.

— И сколько же у тебя детей?

Рестак помрачнел, услышав этот вопрос, закусил губу и жестом велел хозяину принести две новые кружки пива. Затем спросил, так и не ответив:

— А у тебя сколько?

— Четверо…

Рестак опять мрачно покривился. И Эйфель увидел на его лице мимолетную, но жгучую зависть, которую тут же сменило выражение грустной покорности судьбе.

— О, это, наверно, прекрасно — иметь четверых детей. А их мать?

Настал черед Эйфеля сжаться от вопроса друга. Рестак увидел, как он побледнел.

— Маргарита умерла девять лет назад.

Наступило долгое молчание. Они сидели в горьком замешательстве, сознавая, что каждый из них вызвал зависть другого, тогда как на самом деле оба несли свой крест.

Наконец Рестак стукнул кулаком по столу, словно хотел разбить лед отчуждения:

— Тридцать пять лет, старина! Тридцать пять…

— А тут всё так же полкружки пены, — со смехом откликнулся Эйфель, выпив залпом пиво, поданное хозяином.

За соседним столиком прозвучал новый взрыв хохота, и студенты хором затянули «Возвращался я с парада».

Гюстав отставил кружку, взгляд его затуманился. Пиво вернуло его на землю. Он пришел сюда не для того, чтобы вызывать из небытия призраки прошлого, вспоминать молодость. Нынче он — Гюстав Эйфель, блестящий инженер, глава фирмы «Предприятие Эйфеля», и попал он сюда не по воле случая, а ради встречи с журналистом Антуаном де Рестаком.

— Скажи, ты знаком с Эдуардом Локруа?

Рестака удивил этот вопрос и заговорщический тон старого товарища.

— С министром промышленности и торговли? Да, я его знаю. Очень хорошо знаю.

— Отлично…

— А почему ты спрашиваешь?

— Мне необходимо с ним встретиться. Притом срочно.

Преимущество, завоеванное юным Эйфелем, оказалось недолгим. Сразу по окончании обеда гости вышли в сад и вернулись к привычному непринужденному общению «между своими». Бурже беседовал с супругой, граф взял под руку свою графиню, Эдмон что-то нашептывал на ушко какой-то молодой даме, а та хихикала и смотрела на него с притворным ужасом. Даже Адриенна теперь вела себя как полагается благовоспитанной дочери хозяина дома — награждала всех гостей улыбками и играла свою роль с тем совершенством, которое дается лишь строгой муштрой и долгой привычкой.

Эйфеля это ничуть не удивило. Он хорошо изучил эту касту. Дома, в Дижоне, он всегда предпочитал навещать старых аристократок, представительниц уничтоженного класса, которые, тем не менее, сумели сохранить куртуазные манеры — наследие былого режима. В отличие от них, буржуа, которым не терпелось «пометить свою территорию», вели себя как неотесанная деревенщина, вдвойне чванливо обходясь с окружающими, лишь бы те забыли, из какой грязи появились на свет эти нувориши.

Гюстав понимал, что на этом его роль закончена. Он выполнил свою миссию: теперь Бурже будет поставлять им больше леса.

Но его уязвляло сознание, что Адриенна так и осталась недостижимой. Он уже не существовал для нее, да и что он такое — всего лишь какой-то подрядчик.

«Такая же безмозглая кукла, как все остальные…» — подумал он, отдав издали сдержанный прощальный поклон господину Бурже.

Хозяин дома, занятый беседой с графиней, не дал себе труда проводить нежданного гостя. Он лишь небрежно кивнул ему и продолжал разговор. Инженер мог уходить.

Уязвленный, Гюстав направился к воротам. Гости дружно игнорировали его, никто не заметил, что он направился к выходу из парка.

Но едва он подошел к ограде, как услышал позади хруст гравия и торопливые шаги.

— Вы уже уходите?

Он обернулся: перед ним стояла запыхавшаяся Адриенна.

— Да, возвращаюсь на стройку.

Девушку явно смутил его резкий тон. Откуда вдруг такая враждебность? Он даже не дал себе труда поклониться ей!

— Что ж, вы правы; я забыла, что некоторые в этом мире работают. — В этой реплике прозвучала такая детская обида, что она потеряла всю свою колкость. Адриенна слишком вошла в роль.

Когда ее рука сжала руку Эйфеля, инженер вздрогнул.

— Вы приедете на мой день рождения?

Вот уж чего Гюстав совсем не ожидал! Застигнутый врасплох, он промямлил: «Н-не знаю…»

— Не бойтесь, вам будет хорошо. Обещаю, что будет и древесина, и металл.

Эйфель подавил нервный смешок, услышав это нелепое обещание.

— Вы имеете в виду: столы и ложки с вилками?

— В том числе и это.

— Ну, в таком случае приду.

Адриенна искренне обрадовалась.

— Итак, в следующее воскресенье, в четыре часа пополудни, — вам подойдет?

— А Эдмон тоже пожалует? — спросил он с ехидной улыбочкой.

Девушка притворилась непонимающей:

— Какой Эдмон? Не понимаю, о ком вы говорите.

Гюставу безумно захотелось поцеловать ее в щеку, и он буквально заставил себя выйти за ограду.

— До воскресенья, Адриенна.

Он уже отвернулся, как вдруг она проворно догнала его и посмотрела в глаза. Сейчас она уже не выглядела легкомысленной бабочкой, ее лицо почти внушало страх.

— Я была там нынче утром.

— Были… где? — Гюстав ничего не понимал.

— Я проходила по другому берегу. Это мне ваш рабочий свистел перед тем, как сорваться в реку. И я видела, как вы спасли этого человека.

Не сказав больше ни слова, она побежала к гостям.

— Все в порядке, Рестак организует мне встречу с Локруа.

— Интервью?

— Нет, гораздо больше — ужин! Завтра вечером…

Компаньон с трудом скрывает радостное возбуждение.

— Успокойся, Жан, не тряси мой стол…

Эйфель говорит, не поднимая головы. Он, как обычно, подписывает страницу за страницей, заверяя счета, заказы, поставки, планы, платежные ведомости. Но сегодня он действует торопливо, не так, как обычно, лишь бы отделаться поскорей.

— Не торопись, Гюстав. Твоя подпись стала совсем неразборчивой.

Расписавшись на последнем листке, архитектор откидывается назад, словно на него налетел ураган. Только теперь Компаньон видит его лицо — серое, застывшее, глаза налиты кровью.

— Да сегодня весь день какой-то бестолковый, с самого утра…

Эйфель смачивает платок водой из стакана и трет им виски. Компаньон давно не видел его в таком состоянии.

— Похоже, вы с Рестаком слишком бурно отпраздновали встречу. Верно, засиделись допоздна?

— Допоздна? Скажи лучше, до утра! Но мне уже не двадцать лет. Такое старичье, как я, следовало бы вовсе не пускать в таверны. Мне пятьдесят четыре года, я уже не в том возрасте…

Жан смеется от души, хотя лицо его компаньона сейчас напоминает лежалую телятину.

Эйфель замечает служащего, пришедшего в бюро одним из последних, — этот молодой человек, принаряженный, но робкий, постоянно снует мимо его кабинета, — и знаком подзывает его к себе:

— Слушайте, новичок, принесите-ка мне соды!

Новичок заливается краской, бормочет: «Сию минуту, господин Эйфель!» и бежит к аптечке.

И тут в кабинет Эйфеля врывается Клер — врывается и садится напротив отца.

— Папа, мне нужно с тобой поговорить…

Эйфель, у которого малейшее движение вызывает жестокую мигрень, шепчет почти беззвучно:

— Да-да, я помню, ты хочешь выйти замуж…

Успокоенная Клер подмигнула Компаньону, который сидит тут же, в углу кабинета. Эйфель ничего не замечает; он зажмурился и массирует затылок, урча при этом, как старый тигр.

— Выйти замуж… Знать бы еще, за кого…

Он открывает глаза — новичок протягивает ему поднос с графином и металлическим стаканчиком. Инженеру кажется, что это официант. Молодой человек явно чувствует себя неловко, пауза слишком затянулась.

— Ну-с, Клер, и кто же этот счастливчик? — наконец спрашивает Эйфель.

— Адольф, — отвечает Клер, словно это само собой разумеется, и Эйфель приходит в полную растерянность.

— Адольф? Но я не знаю никакого Адольфа.

Компаньон с трудом сдерживает смех, глядя на новичка, застывшего в позе официанта.

— Адольф Саль, — повторяет Клер, щелкнув пальцами перед носом отца, словно помогает ему выйти из гипноза.

Апатия Эйфеля сменяется раздражением:

— Да я понятия не имею, кто такой Адольф Саль! И что это за дурацкая фамилия — неужели ты хочешь называться мадам Саль?![20]

Компаньон кусает губы, сдерживая смех и слушая, как Гюстав повторяет «мадам Саль» на все лады, насмешливым фальцетом.

— Прекрати, папа!

Эйфель хорошо знает свою дочь. При всей своей кротости она способна вмиг обернуться разъяренной тигрицей. Однако сейчас она смотрит почему-то не на отца, а на злополучного новичка, который по-прежнему стоит в угодливой позе, красный, как рак.

Эйфель наконец вспоминает, зачем он здесь, берет с подноса стаканчик, залпом выпивает соду и вопросительно смотрит на парня:

— Ну, и чего он тут торчит, этот?..

— Это он, папа.

— Кто — он?

Нет, решительно, сегодня выдался трудный день. Если весь мир решил играть с ним в загадки, то он, Эйфель, лучше уйдёт домой и поспит!

— Это он, — настойчиво повторяет Клер, указывая на новенького.

Эйфель поднимает голову и оглядывает молодого служащего:

— Кто вы, собственно, такой?

— Адольф.

— Как, вы тоже Адольф? Надо же, похоже, сегодня все здесь сплошные Адольфы…

Эта сцена грозит обернуться театром абсурда. Наконец Эйфель понимает, в чем дело.

— Вот этот новенький? — восклицает он, разглядывая Адольфа Саля. — Ты хочешь выйти за новенького? Но… но зачем?

Этот вопрос, заданный с таким искренним, детским недоумением, повергает всех в растерянное молчание. Наконец Клер отвечает — тем ласковым, материнским тоном, который неизменно укрощает ее отца:

— Папа, если бы я тебе сказала, что влюблена в кого-то, ты наверняка нанял бы его на работу, чтобы испытать, верно?

— Ну разумеется! — поддакивает Компаньон.

— Так вот, как видишь, мы просто выиграли время. Адольф работает у тебя уже семь месяцев…

Эйфель растерян донельзя:

— Да ты просто чертовка!

При этих словах Адольф не может сдержать усмешки, и Эйфель хлопает его по плечу с такой силой, что тот едва не роняет поднос.

— Вы женитесь на дьяволице, молодой человек, берегитесь же!

После короткой паузы все от души расхохотались. Но кто же он — этот Адольф? Откуда взялся? Чем занимаются его родители? И главное, будет ли он хорошим мужем? У Эйфеля впереди достаточно времени, чтобы узнать получше своего будущего зятя. Ибо когда Клер действительно чего-то хочет, приходится уступить: в этом она истинная дочь своего отца. Инженер спрашивает, хлопнув в ладоши:

— А ну-ка, новичок… зятюшка… или как вас величать, вы знаете, где у нас тут коньяк?

— Да, патрон.

— Вы слышите, он меня зовет патроном! Ладно, сходите за бутылкой и не забудьте три рюмки, надо же спрыснуть такое событие, верно?

Клер бросается к отцу, изо всех сил обнимает его и чмокает в щеки, как маленькая девочка.

— Ох, она меня задушит! Ну, вы меня сегодня замучили! А мне к завтрашнему вечеру нужно выглядеть прилично.

И Гюстав, глядя на дочь повлажневшими глазами, твердит, как считалочку:

— Мадам Саль… Клер Саль… Ну что за дурацкая фамилия…

Гюстав не сразу разыскал оранжерею. Она была в другом конце парка, за огородом, на опушке рощицы, такой густой, что казалась дремучим лесом. Около полусотни молодых людей смеялись, танцевали, уединялись, чтобы посекретничать, осушали бокалы с шампанским, расхватывали маленькие пирожные с подносов, которые приносили слуги. И все это под звуки пианино, которое установили в центре лужайки. Видно было, что гости веселятся уже давно, и Гюстав пожалел, что явился с опозданием.

— Эйфель! — фамильярно воскликнула Адриенна и бросилась к нему, не успев отдышаться после танца.

Несколько гостей обернулись, удивленно глядя на незнакомое лицо, но тут же вернулись к своим разговорам.

А девушка, схватив на бегу бокал с подноса, протянула его Гюставу.

— Я надеялась, что вы придете пораньше, господин инженер.

Эйфель поморщился. Ему были неведомы правила этого нового мира. Но Адриенна, заметив его смущение, успокоила:

— Я пошутила, Гюстав. Это обычный семейный праздник, здесь все свободны.

— Лично я свободен только работать, — ответил он, раздражаясь от собственной скованности. — Перед тем как идти сюда, я заглянул на стройку.

Адриенна была искренне удивлена.

— Работать? В воскресенье?

— Там наверняка был еще один утопленник, требующий немедленного спасения, — произнес рядом чей-то голос.

Гюстав узнал Эдмона, которому, видимо, очень хотелось взять над ним реванш. И ему это явно удалось, так как Адриенна расхохоталась и решительно взяла под руки обоих.

— Эдмон, сегодня я объявляю всеобщее перемирие! — сказала она, подводя их к роскошному буфету. Эйфелю редко приходилось видеть такое обилие лакомств, к которым никто из гостей не притрагивался, словно все они были красивой, но несъедобной декорацией.

Неподалеку, на лужайке, Бурже беседовал с какой-то пожилой парой. Отвлекшись на минуту, богач заметил инженера, прищурился, стараясь определить, он ли это, но, так и не поняв, пожал плечами и продолжал разговор.

Гюстава вполне устраивала короткая память хозяина — он пришел сюда лишь ради Адриенны.

Внезапно музыка смолкла. Все замерли. И когда пианист с бешеной энергией заиграл галоп «Орфей в аду»[21], праздник превратился в подлинный шабаш. Адриенна схватила Эйфеля за рукав и так дернула, что он едва не облился шампанским.

— Ну, иди же!

Это фамильярное «ты» воспламенило его.

Десятка полтора молодых людей забегали вокруг пустых стульев. И Гюстав вспомнил эту игру своего детства — она называлась «музыкальные стулья». Он даже представить себе не мог, что взрослые люди могут предаваться таким забавам! Не спуская глаз с Адриенны, он вошел в круг; они почти касались друг друга.

Когда музыка оборвалась, все кинулись к стульям. Гюстав оказался рядом с Адриенной, которая хохотала взахлеб. Только одному юноше не хватило стула, и он стоял посреди лужайки с убитым видом, неловкий и нелепый.

— Проиграл! — закричала Адриенна. Убрали еще один стул.

Сколько времени продолжалась эта игра? Гюстав не смотрел на часы, наслаждаясь веселой детской забавой. Он уже много лет не знал столь беспечного веселья. В других обстоятельствах он, конечно, ушел бы, но здесь была Адриенна. Она была душой этого праздника, феей, которая, словно мановением волшебной палочки, оживляла его участников. Без нее все эти нарядные, лощеные молодые люди походили бы на автоматы или восковые фигуры, взять того же Эдмона, который не спускал с Гюстава ревнивых глаз. У Адриенны были свои придворные, как у маленьких девочек — свои куклы; ей хватало одного взгляда, одного переливчатого смешка, чтобы вдохнуть в них жизнь и веселье. И Эйфель был уже готов принять странные правила этого чуждого ему мира, в который он попал с черного хода. Но разве не всё в жизни происходит именно так? В один прекрасный день человека повышают в звании, и неважно, как это произошло: с достигнутой высоты жизнь кажется такой прекрасной, что трудности восхождения мигом забываются. Впрочем, Эйфель не углублялся в эти мысли: он вертелся, танцевал, бегал, стремясь лишь к одному — быть рядом с Адриенной. Когда она кидалась к свободному стулу, он выбирал соседний; когда она спотыкалась, подхватывал ее, а стоило ей уронить какую-нибудь мелочь — платок или бантик, как он ловил его на бегу, не выходя из игры.

Каждый жест преображался в ласку. Казалось, эта детская нелепая беготня отворяет ему дверь в волшебный сад, куда более благоуханный, более таинственный, чем этот обширный буржуазный парк. Временами ему чудилось, будто он — единственный гость на этом празднестве, и Адриенна смотрит только на него одного. Ее кошачьи глаза, ее бархатная, такая нежная кожа, которой он касался на бегу, и эта странная, загадочная, временами пугающая улыбка, — всё наводило на мысль о Медузе горгоне[22]. А миг спустя это юное, стройное, грациозное тело, увенчанное огненной шевелюрой, казалось ему телом феи. «Или колдуньи», — подумал он в тот миг, когда она снова успела занять свободный стул.

Давненько же его не чаровали юные женщины… Сколько лет Эйфель так истово работал, так безжалостно подгонял себя? И теперь ему казалось, что он на краткий миг, пока длится этот праздник, вновь обрел свою беспечную молодость — ту самую молодость, которую украли у него годы учебы. Но разве можно сравнить ночные гулянки в обществе Рестака с неземной чистотой нынешнего празднества?! Внезапно Адриенна стала несравненной, несравнимой. Ни с кем. Единственной в мире.

Когда группа играющих почти растаяла и им пришлось бороться за последний стул, Гюстава вдруг одолела робость, и он помедлил, чтобы уступить победу Адриенне.

— Нет, Гюстав, мы с вами ex aequo[23]. Вы останетесь…

Ну вот, она снова обращается к нему на «вы». Значит, конец мечте?

Инженер покорно отступил на три шага и поклонился, словно танцор, благодарящий даму за подаренный вальс. На какое-то мгновение их взгляды встретились, слились, — казалось, она умоляет его не отдаляться, — но ее тут же увлек буйный вихрь игры. И все же ее смех стал еще звонче, лицо — еще прекраснее, а силуэт — еще светозарнее.

Инфернальный танец Оффенбаха продолжал звучать, а Гюстав подошел к буфету, где нос к носу столкнулся с Бурже. Тот жадно поедал лимонный торт, пачкая кремом губы; теперь он узнал инженера:

— Ах, это вы, Эйфель!

— Великолепный праздник.

— Рад вас видеть. Ну-с, как дела? Надеюсь, вам сегодня никого не пришлось вытаскивать из воды?

Ох уж этот юмор богачей!

— По воскресеньям я только рыбу ловлю, — ответил Гюстав, подцепив кусок торта метким жестом рыболова, подсекающего добычу.

Бурже рассеянно усмехнулся и отошел, пробормотав напоследок:

— Ну-ну, развлекайтесь, юноша. Пользуйтесь случаем.

«Потому как долго вам развлекаться не суждено», — мысленно закончил Эйфель, глядя на грузную фигуру хозяина, уходящего к «взрослым» гостям, для которых отвели другую часть лужайки. Тут и госпожа Бурже узнала молодого инженера и, не спуская с него глаз, что-то шепнула мужу на ухо. Наверно, спросила: «Разве ты его приглашал?»

Ее супруг пожал плечами и что-то ответил, скорее всего: «Даже и не думал. Это очередная прихоть Адриенны…»

— Ванильное, фисташковое или шоколадное? — спросила Адриенна, протянув Гюставу три рожка с мороженым; мелкие кудряшки на ее лбу, взмокшие от пота, сейчас были просто очаровательны.

— Нет, спасибо, — ответил он и снова смущённо съёжился.

— Разве вы не любите мороженое?

— Не очень…

Бросив быстрый взгляд на толпу гостей и едва удержавшись от хохота, Адриенна швырнула все три рожка в ведерко со льдом для шампанского. Потом взяла Гюстава под руку.

— Мужчина, который не любит мороженое… Ох, до чего же вы серьезны!

— А вам это не нравится?

Гюстав было остановился, но Адриенна еще крепче прижала к себе его руку.

— По-моему, вы меня боитесь.

Эйфель заставил себя улыбнуться, но при этом невольно окинул взглядом окружающих. Что-то подсказывало молодому инженеру, что ему здесь не место: это не его мир, не его жизнь. Но на очаровательном лице Адриенны застыл вопрос.

— Нет, не боюсь, — наконец ответил он, стараясь шагать в ногу с девушкой. — Вы же знаете, я хорошо плаваю.

Адриенна расхохоталась. Теперь она снова походила на фею.

— Давайте пройдемся еще немного, здесь так жарко.

Антуан де Рестак вздрагивает, потом чихает. Эхо улетает вдаль и теряется где-то между деревьями парка. Вот уж неподходящий момент для простуды! Он уже целых двадцать минут вышагивает взад-вперед у подъезда министерства торговли. Ему пришлось буквально рыть землю носом, нажать на все закулисные рычаги политического Парижа, чтобы раздобыть приглашение на этот ужин. И всё ради того, чтобы выполнить обещание, данное старому другу в пьяном виде, после трех литров пива. Нет, не нужно хранить верность своей юности!

В сумерках перед ним появляется тень во фраке и цилиндре. Антуан узнаёт Гюстава.

— Слава богу, наконец-то!

— Прости, дружище, дети никак не желали укладываться спать…

Извинение раздражает Рестака, но он так рад приходу старого товарища, что не стал его бранить.

— Ну и задал же ты мне страху, старина! Министр уже спустился из своих апартаментов и ждет там вместе с начальником кабинета. Его присутствие — хороший признак для нас. Очень хороший!

Гюстав неловко поднимается по ступеням и горячо пожимает руку друга.

— Ох и налакались же мы в тот вечер!

— И не говори! — хихикает Рестак. — Как ты, не мандражируешь?

— Я никогда не мандражирую. А ты?

Лицо Антуана радостно вспыхивает:

— Это мой самый любимый момент — тот, который предшествует схватке.

— Тогда вперед! — провозглашает Гюстав и, обогнав друга, входит первым в вестибюль министерства.

Адриенна и Гюстав долго шли молча. Вскоре звук фортепиано заглушили голоса леса — птичий щебет, шорохи в зарослях папоротника, порывы теплого ветерка, ласково трепавшего листву деревьев. Гюстав почувствовал облегчение. Он всегда предпочитал общение с глазу на глаз. Среди людей ему было легко только на работе. Руководить стройкой, отдавать приказы, запрещать, принимать решения — все это он умел. Но попадая в атмосферу близких личных отношений, Эйфель неизменно смущался, терял дар речи.

— Вы что-то очень уж молчаливы.

— Я мог бы упрекнуть в том же и вас.

— О, я ведь женщина, мне не нужны слова, я объясняюсь с помощью вещей, — уклончиво ответила она.

— И вы считаете, что мужчины на это неспособны?

Адриенна остановилась и, прислонившись к стволу могучей сосны, подняла глаза к ее ветвям.

— Вы видели Эдмона: как вы считаете, он способен проникнуться поэзией этого места?

— Эдмон не мужчина, он идиот.

Адриенна усмехнулась, потом сдвинула брови: ей было интересно, как далеко зайдет откровенность Гюстава.

— Наконец-то вы высказались откровенно. Ну, а мой отец? Вы ведь не находите, что у него поэтичная душа, у моего отца?

— Нет, не поэтичная, — осторожно ответил Эйфель, теряя уверенность в себе. — Он… богач.

Адриенна сжалась, ее лицо на миг помрачнело, но тут же озарилось улыбкой. А Гюстав ощутил глухую тревогу, словно эта лесная прогулка готовила ему какую-то западню. Однако Адриенна тут же стала прежней, и его беспокойство улетучилось. Какая странная девушка! И какой странный день…

— Вы правы, деньги всё опошляют… Я охотно обошлась бы без них, если бы могла.

Гюстав запретил себе малейшую вольность, которая могла оказаться неуместной или ложно понятой. Он слишком мало знал Адриенну, и ему приходилось действовать вслепую. И вот они сидят у подножия сосны, плечом к плечу, на пышной траве, благоухающей весной и жизнью.

— Держите, — сказал Гюстав, вынув из внутреннего кармана пиджака пакет.

Адриенна схватила его с жадным любопытством.

— Ну да, нынче же мой день рождения!

Но обнаружив в пакете сугубо специальную книгу по инженерии, девушка не смогла скрыть разочарования.

— Вы, наверно, предпочли бы веер? Или платок?

Не спуская глаз с книги, Адриенна раскрыла ее и начала разрезать страницы острой шпилькой, вынутой из волос, машинально повторив: «Платок…»

Она долго вертела ее в руках, словно ларчик с украшениями, который страшновато открыть. Потом прочла вслух первую страницу, хмуря брови и забавно гримасничая, когда попадались особенно трудные слова и технические термины.

Гюстав был на вершине блаженства. Вот он наконец тот миг, которого он ждал с самого утра, готовясь к этому празднику, куда его никто не приглашал — кроме этой юной девушки, которую он и видел-то всего лишь раз, на обеде. Но теперь Адриенна наконец принадлежала ему, только ему. Смотреть, как она трудится над первой главой, пытаясь разобраться, — такое стоит всех вальсов в мире. Да что там вальсы — это зрелище куда более захватывающее и более редкостное, чем даже поцелуй. Ибо все вокруг принадлежит только им двоим — и этот свет, проникающий сквозь листву, и эта птица на низкой ветке, прямо у них над головами, которая поет, радуясь солнцу.

— Я в восторге от вашего подарка! — объявила наконец Адриенна, положив книгу на траву; непривычный язык книги утомил ее.

— Правда?

— Она не похожа на обычный подарок. Так же, как и вы.

— Как я?

— Да. Вы… вы другой… совсем другой…

Эти слова пронзили его, как стрела, пущенная прямо в сердце.

Вдруг Адриенна порывистым, почти детским движением придвинулась к нему и поцеловала в щеку.

Гюстав окаменел от изумления. Внезапно все вокруг преобразилось: птица запела громче, деревья ласково зашелестели, ветерок обернулся музыкой, такой же гармоничной, такой же ликующей, как галоп «Орфея». Для Эйфеля все это было открытием Адриенна увлекала его в новый неведомый мир — так рука тонущего властно тянула его на дно реки. Но сейчас ему не грозила гибель в воде. Эйфель дышал полной грудью, свободно, как никогда. Ему чудилось, что лес наполняет его легкие своими ароматами.

И он, сочтя порыв Адриенны естественным, нагнулся к ней, чтобы вернуть поцелуй.

Лицо девушки исказил внезапный испуг. Она побледнела, отшатнулась и, вскочив на ноги, принялась отряхивать платье.

— Ох, я, кажется, измяла платье!

Гюстав сидел в полной растерянности, не в силах говорить. Он судорожно подыскивал извинения, желая оправдать свой порыв, который считал вполне естественным. Но не мог вымолвить ни слова. В отчаянии от собственного бессилия, он нашел выход в бегстве. И кинулся, как безумец, в чащу леса, надеясь, что ему удастся оттуда выбраться. Главное — больше не встречаться лицом к лицу с этой девушкой. Никогда!

Адриенна была потрясена не меньше Гюстава. И начала приходить в себя лишь после того как инженер умчался прочь через заросли папоротника.

— Постойте!

Но Эйфель уже исчез в лесу, в той стороне, откуда светило солнце.

— Адриенна! — позвал чей-то голос от оранжереи.

— Я здесь! — откликнулась она, чуть помедлив.

— Именинный пирог!

— Иду!

Адриенна, глядя в лужицу, как в зеркало, поправила прическу. Потом заставила себя беззаботно улыбнуться и побежала задувать свечки.

Локруа не обманул: его креветки были восхитительны на вкус. Шеф-повар министерства учился в Люцерне, у Эскоффье[24], и блестяще оправдал свою репутацию.

Вдобавок было интересно смотреть, как гости — такие элегантные, такие нарядные, с такими изысканными манерами — руками очищают креветки.

Впрочем, это занятие отнюдь не мешало им обсуждать животрепещущую тему: какое сооружение достойно прославить Францию на предстоящей Всемирной выставке? 1889 год — дата непростая: страна будет отмечать столетний юбилей Французской революции, иными словами, Республики. Республики, так скверно управляемой за истекший век, так тяжко пострадавшей от Реставрации, двух Империй, войн, осады Парижа, наглой аннексии своих территорий — не счесть, сколько унижений выпало на ее долю! Вот почему нынешняя Республика, третья по счету, должна выйти из этих испытаний облагороженной, возвеличенной. Бывшая доселе колоссом на глиняных ногах, она давно нуждается в символах, которые на весь мир возвестят о том, что отныне она незыблема. Трехцветная блистательная Франция есть и будет маяком, озаряющим весь мир!

Берар напоминает о возможности сооружения высокой колонны, однако Локруа не одобряет этот проект:

— Гранитная колонна, я бы сказал, будет выглядеть мрачно. Хватит с нас Бастилии и Вандомской площади.[25]

Гости дружно кивают, не отрываясь от своих креветок.

— Мы должны превзойти все, что было, — продолжает Локруа, делая знак официанту, чтобы подлил в бокалы поммара[26]. — Нужно придумать нечто дерзкое, блестящее…

И гости снова кивают, одобряя не то его слова, не то слуг, наполняющих бокалы.

Эйфель ни разу не раскрыл рта с самого начала трапезы. Он с сухой усмешкой озирает стол, словно эта картина поражает его своим убожеством. Рестак то и дело пытается привлечь внимание инженера, но тот ничего не замечает. Его глаза вспыхивают лишь в те мгновения, когда встречаются с глазами Адриенны, сидящей по другую сторону большого стола. Однако Эйфель считает неприличным задерживать на ней взгляд, хотя ему безумно хочется изучить каждую черточку ее лица. Никто не должен заметить его смятения. Никто!

— Эйфель!

Гюстав вздрагивает, решив, что его разоблачили.

— Гюстав, как всегда, унесся мыслями вдаль, — шутит Рестак, спеша оправдать друга. — Он возводит свои сооружения на большой высоте, поэтому часто витает в облаках.

Новое общее кудахтанье: общество оценило эту остроту. Одна лишь Адриенна возводит глаза к небу, разозленная пошлостью шутки; никто, кроме Гюстава, этого не заметил.

— Слушаю, господин министр! — откликается наконец Эйфель.

— Рестак говорил мне, что у вас полно всяких идей на этот счет…

Эйфель радуется перемене темы.

— Антуан наверняка сообщил вам, что я сторонник сооружения подземной железной дороги, такой, как в Лондоне или в Будапеште.

Министр разочарованно кривится и взывает к гостям:

— А, пресловутое «метро»? Но оно совсем не романтично, не правда ли?

Новое дружное подтверждение под хруст креветочных скорлупок.

— После разгрома при Седане[27] Франции требуется что-то не менее впечатляющее, чем то, что вы создали для американцев.

И министр довольно комичным жестом воздымает руку с бокалом, пытаясь уподобить его факелу.

— Статуя Свободы — какой великолепный символ!

Эйфель изображает скромность, чуточку наигранную:

— Это творение Бартольди, господин министр.

Локруа ставит бокал, затем, после недолгого колебания, снова берет его и осушает до дна. Его взгляд по-прежнему сверкает победоносной решимостью.

— Ах, оставь, Гюстав, всем известно, что эта фигура стоит так незыблемо лишь благодаря тебе, — замечает Рестак.

Супруга министра Локруа — видная сорокалетняя дама с лукавыми глазами, доселе позволявшая себе говорить лишь шепотом, — обращается к госпоже де Рестак:

— А вы, Адриенна? Что вы об этом думаете?

Эйфель вздрагивает. Их взгляды снова встречаются, и Гюставу становится страшно. Сейчас он услышит ее голос.

— Я согласна с Эдуардом, — отвечает Адриенна, вперив в супругу министра большие кошачьи глаза. — Метро — это что-то унылое, невидимое, подземное…

Потом, медленно повернувшись к Эйфелю, добавляет голосом, в котором звучит нарастающая решимость:

— Нужно стремиться ввысь. Быть свободнее. Дерзновеннее…

Это последнее слово пронзает память инженера подобно острой шпаге. Эйфель холодеет, услышав его. Он выдерживает взгляд Адриенны, враждебно нахмурившись. А она пожимает плечами и, взяв свой бокал, одним глотком осушает его.

— Забудьте о метро! — приказывает Локруа. — Создайте нам монумент. Настоящий, прекрасный, великий. Нечто такое, что послужит Франции реваншем над Историей.

— Реваншем, и никак иначе? — повторяет Эйфель, снова глядя в упор на Адриенну. — Вы полагаете, что реванш необходим… после стольких лет?

Этот вопрос возмущает министра.

— Вы шутите? Речь идет всего-то о пятнадцати годах! В сравнении с тысячелетней историей нашей страны это просто капля в море!

В столовой воцаряется тягостное безмолвие. Гости застыли в недоумении: в программе ужина явно не предусмотрен «тихий ангел». Никто из присутствующих не осмеливается нарушить молчание, разбить лёд, вызвав гнев хозяина. А сам Локруа насупился, спрашивая себя, с какой стати Рестак надоедал ему, уговаривая пригласить этого наглеца.

Эйфеля забавляет эта сцена. Наконец-то здесь хоть что-то происходит! Он чувствует, как в нем поднимается радостное возбуждение, хотя, судя по виду Рестака, тот боится, как бы этот ужин не окончился скандалом. И Гюстав посылает ему ободряющий взгляд, словно говоря: «Успокойся, я знаю, что делаю». Затем чуть улыбается Адриенне и наконец тихо, почти беззвучно произносит, словно опытный оратор, умеющий привлечь внимание аудитории:

— Башня…

— Что, простите? — переспрашивает Локруа.

— Башня высотой триста метров.

Министр заметно приободрился.

— Триста метров? Ну у вас и размах! И, конечно, металлическая?

— Полностью металлическая.

Рестак испуганно смотрит на Гюстава: что за игру тот затеял? Но Локруа уже попался на удочку.

— Вот теперь вас интересно послушать, Эйфель.

Журналист тотчас переходит от испуга к воодушевлению:

— Ну вот, говорил же я, Эдуард! Гюстав — потрясающий человек…

— Вижу, вижу, — откликается министр, смакуя поммар. — Ну-с, что еще скажете, Эйфель?

— У меня есть одно условие, — продолжает инженер.

Министр разражается смехом:

— Ага, я так и знал, что речь зайдет о деньгах!

Но Эйфель пренебрежительно пожимает плечами. Адриенна не упускает ни слова из их диалога.

— Придется забыть о Пюто и вообще о предместьях.

— То есть?

— Я хочу поставить свою башню в самом центре Парижа. Хочу, чтобы все — и рабочие, и буржуа — могли ее видеть и посещать.

Это заявление прозвучало так агрессивно, что министр вздрогнул. И все-таки его увлек пламенный порыв инженера.

— Хочу, чтобы там нашлось место и для знатных семей, и для простого люда. Именно уничтожение классовых границ станет признаком нового, современного общества. Вы ведь хотели прославить Французскую революцию, не правда ли?

И тут осознает, что произнес эту краткую речь, не отрывая взгляда от Адриенны, чьи глаза восторженно вспыхнули.

— Ну, если вы обещаете не рубить головы, я полностью на вашей стороне, Эйфель!

Гости аплодируют и шумно чокаются бокалами с поммаром. Адриенна сияет улыбкой, широкой, как Сена.

Антуан де Рестак ликует (не без помощи поммара) — кажется, он непрерывно улыбается до самого конца ужина. Если эта трапеза началась не слишком весело, то результат привел его в полный восторг. Теперь у министра есть желанный проект, у Гюстава — работа, а сам он — интриган, заговорщик, кукловод — успешно сыграл свою роль, дергая за нужные веревочки. Нет, решительно, парижская жизнь — такая восхитительная!

— Ну, Гюстав, с тобой не соскучишься, — говорит он, помогая супруге надеть пушистое манто.

Слуга выпускает гостей на крыльцо, где их лица тотчас обжигает ледяной ветер. Адриенне приятно его холодное дыхание, она блаженно жмурится, наслаждаясь. Гюстав держится в сторонке, не решаясь подойти и кляня себя: не нашел более удобного момента, чтобы покинуть дом Локруа!

— Мы шли сюда с твоим метро, а уходим с башней. Поздравляю: ты просто маг и волшебник!

Новый взрыв смеха, не умолкающий, пока они, все трое, идут по дорожке, усыпанной гравием, к воротам на улицу. Их окутывает ночная тьма — сухая, леденящая. Голые древесные кроны угрожающе раскачиваются над их головами. Несколько звездочек робко проглядывают сквозь облака, и Гюстав говорит про себя: «С моей башни они будут видны куда лучше».

Инженера выводит из задумчивости неожиданный тычок Антуана в спину, такой сильный, что он едва устоял на ногах.

— Вот он всегда был такой, наш Эйфель! — объявляет Рестак жене. — Непредсказуемый! Я его обожаю!

Адриенна, поёжившись, украдкой бросает взгляд на Эйфеля; с той минуты, как они остались втроем, она не решается смотреть на него открыто.

Тусклые газовые рожки льют на мостовую бледный, как в виварии, свет. Османновские новые дома давно уже спят. Где-то вдали ржет лошадь.

— Подвезти тебя, Гюстав?

— Нет, благодарю, я лучше пройдусь…

Он лжет, хотя и понимает, что в такой поздний час ему вряд ли удастся найти свободный фиакр. Но у него нет больше сил.

— Ну, позволь хотя бы продемонстрировать тебе мой автомобиль! Это опытная модель. Ты увидишь: она великолепна…

Не успел Эйфель отказаться, как Антуан уже исчез в темноте, насвистывая: «Часовые, не стреляйте, эта птичка к нам из Франции летит…»

Гюстав боялся именно такой ситуации; он сделал все возможное, чтобы ее избежать. Ну, делать нечего, осталось потерпеть еще несколько тягостных минут, и все будет кончено.

А что Адриенна? Может быть, она думает точно так же? Эйфель остерегается выяснять, он стоит к ней спиной, словно она Медуза Горгона. Главное, не оборачиваться, не глядеть на нее! Смотреть только вдаль, в темноту, вот на звезду над куполом собора Инвалидов.

— Посмотри на меня…

Ее голос разбил ночное безмолвие. Гюстав не шевельнулся. Конечно, этого следовало ожидать.

— Посмотри на меня! — настойчиво повторила она, подходя.

Он чувствует ее близость. Несмотря на тьму и холод, ему кажется, будто рядом вспыхнул пожар. Удушающее пламя! И когда рука Адриенны ложится на его плечо, ожог становится нестерпимым. Однако ему удается отступить — не грубо, а мягко, как в фигуре танца.

Он делает над собой усилие, чтобы заговорить.

— Честно говоря, я надеялся, что никогда больше не увижу вас.

Эта фраза поражает Адриенну, как выстрел в сердце, но она держится достойно. Изображает светскую, высокомерную непринужденность и, отвернувшись, стоит неподвижно.

Но вот наконец подъехал автомобиль, и она облегченно вздыхает.

Антуан гордо выпрыгивает из странной машины, которая сотрясается и ревет на всю округу.

— Куда он подевался? — спрашивает он удивленно.

Адриенна, придя в себя, оглядывается. Эйфель исчез.

День тянулся долго. На стройке царило напряжение: один из рабочих начал препираться с Пауэлсом из-за премии. Дело дошло до рукопашной, и Гюставу пришлось их разнимать.

— Вы держите сторону своих рабочих, Эйфель, но мы-то знаем ваши предпочтения, — проворчал Пауэлс, вытягивая из рукавов манжеты, словно собрался их отгладить.

Его оскорбила дерзость этого выскочки, который самолично обратился к поставщику древесины, но больше всего он был уязвлен тем, что Бурже выполнил эту просьбу и, рассыпаясь в похвалах молодому инженеру, посоветовал Пауэлсу укрепить леса. С той поры он начал побаиваться Эйфеля, словно шпиона.

А Эйфель только ухмылялся: плевать он хотел на интриги. Хотя Пауэлс здорово повеселился бы, если бы видел, как он ломился через подлесок и колючие кусты, обдирая одежду; как он перелезал через стену и бежал прямиком через поля, в забрызганном грязью парадном сюртуке, лишь бы не встретиться взглядом с юной красавицей, чьи намерения он не так понял. После того праздника инженер думал только о своей стройке, о своих досках, о безопасности рабочих, и больше ни о чем… Особенно об Адриенне Бурже…

Гюстав иногда даже оставался ночевать в деревянном домике, стоявшем неподалеку от реки. Домик служил ему конторой, а также хранилищем чертежей и измерительных приборов. Вид из окошка здесь был куда приятнее, чем из комнаты убогого дома в центре Бордо. По крайней мере, тут он мог любоваться мирно текущей Гаронной и очаровательными деревянными мостками, уходившими в воду, на которых часто сидел вечерами, свесив ноги в пустоту и созерцая в реке отражение луны.

Вот и сейчас луна явилась ему. Последние несколько ночей погода была пасмурной, облачной, но нынче вечером белый диск ночного светила выплыл из-за горизонта, словно бледный воздушный шар, и воспарил в небо. Гюстав взглянул на него, словно желал спокойной ночи кому-то близкому перед тем, как нырнуть в постель, потом зашагал к своей хижине. Внезапно он ощутил озноб, вздрогнул и обхватил себя руками.

— Добрый вечер…

Эйфель отшатнулся. Этот голос… И эти кошачьи глаза, совсем желтые в лунном свете…

— Добрый вечер, — ответил он, стараясь говорить бесстрастно.

Она стояла у двери, кутаясь в шаль.

— Вы озябли, — сказал он, отпирая дверь ключом на тяжелой связке. — Входите…

Адриенна разглядывала хижину так внимательно, словно отыскивала какую-то подсказку, подбирала ключ к ее хозяину. Это было рабочее помещение, однако она заметила стопку одежды, бритву, помазок и расческу, тюфяк с тремя скомканными одеялами. Эйфель чувствовал себя так, словно его раздевают догола, но это его почти не смущало. Она судила о нем по этим раскиданным вещам. Он, конечно, мог бы оправдаться, сказать, что у него есть жилье в городе, но зачем?

Инженер переложил вещи на большой стол, и без того загроможденный рисунками, чертежами, линейками, и указал гостье на единственный стул.

— Благодарю, я не устала, — сказала она, встряхнув пышными кудрявыми волосами.

Подойдя к столу, девушка наклонилась над чертежами моста. Свет, исходивший от простой керосиновой лампы, которую зажег Гюстав, был таким тусклым, что ей пришлось сильно нагнуться; в полумраке эта поза выглядела двусмысленно. Гюстав стоял как раз позади, в шаге от нее, и смотрел на соблазнительный, зовущий силуэт.

— Знаете, я ее прочитала, вашу книгу, — сказала Адриенна, не оборачиваясь.

— Вот как…

— Я не всё поняла, но я ее прочитала.

Эйфель с трудом сдерживался, чтобы не протянуть руку, не коснуться того, что было так близко…

— Там был примерно такой же рисунок, — добавила она, проведя пальцем по наброску одной из опор. — Да-да, я узнаю этот столб; а для чего он служит?

Она распрямилась с невыразимой грацией и обернулась к Гюставу. В каморке сразу стало светлее.

— Адриенна, зачем вы здесь?

Опершись ладонями на край стола, девушка приняла еще более соблазнительную позу. Однако ее лицо выражало прямо противоположные чувства — робость, растерянность.

— В тот раз… на моем дне рождения…

Эйфель отступил, но не отвел взгляда. И сухо ответил:

— Я сожалею. Мы не поняли друг друга…

— Да нет же! — сердито воскликнула она. — Это всё я… То есть я хочу сказать: это я сожалею… и я прошу у вас прощения…

Гюставу странно было видеть Адриенну такой потерянной. Он привык, что она невозмутима, безразлична, недоступна. А она ведет себя, как провинившийся ребенок.

— Мне не за что вас прощать, Адриенна. Мы оба виноваты, в равной степени.

Девушку явно оскорбила его сдержанность. Не для того она пересекла весь город, сбежав из дому ночью, чтобы ее встретили так холодно. Она этого не заслужила.

— Вы… смеетесь надо мной, — прошептала она; ее губы задрожали, глаза наполнились слезами.

Это зрелище могло бы растрогать Эйфеля, но он слишком хорошо знал, какой умелой комедианткой была Адриенна. И все-таки она стояла здесь, перед ним, едва удерживаясь от слез.

— Да нет же, — вздохнул он, — и не думал. Вы, — он помолчал, подыскивая слово, — вы просто очаровательны.

Уж лучше бы он дал ей пощечину.

— Просто очаровательна, — повторила она.

Гюстав с опозданием понял, что смертельно обидел её, и постарался успокоить:

— Адриенна, мы ведь совсем не знаем друг друга. Мы и видимся-то всего в третий раз…

— А мне хватило даже первого!

Услышав этот крик души, Эйфель почувствовал, что его оборона рушится. Девушка подошла к нему вплотную, лицом к лицу, дерзко отметая его наигранное безразличие. Но она уже не разыгрывала соблазнительницу, как в день своего рождения. Теперь перед ним стояла настоящая Адриенна Бурже. С праздником, с мадригалами было покончено. Сегодня сюда пришла юная женщина, готовая принадлежать ему.

Но поздно. Поздно и бесполезно. Он мог сорвать эту обольстительную красоту, точно созревший плод, но давно перерос тот возраст, когда в любовь играют, как в прятки.

Собрав все свое мужество, он с трудом отошел на другой конец комнаты и принялся наводить порядок в шкафчике, самыми обыденными жестами, как аккуратный хозяин.

— У вас будет еще много праздников, Адриенна, с такой же музыкой, с рожками мороженого. А потом появится мужчина, который совершит кругосветное путешествие на воздушном шаре. И он покажется вам «другим, особенным». И вы его пригласите на свой день рождения, и опять будут игры. И вы будете такой же…

— Какой? — спросила Адриенна у него за спиной.

Гюстав решил, что будет трусом, если не скажет ей это в лицо, и повернулся.

— Очаровательной избалованной девочкой.

Адриенна смертельно побледнела. Она застыла, как статуя, словно жизнь разом покинула ее тело. Только глаза блестели от непролитых слёз.

— Так вот что вы обо мне думаете!

Гюстав стоял в полной растерянности, он не хотел обидеть девушку. Ему безумно захотелось обнять ее, погладить по голове, успокоить, сказать, что все будет хорошо. Но он знал, что это бесполезно.

— Я не хочу играть вами, — произнёс он с болью в душе, сам себе не веря. В нем говорила совесть, но не сердце.

Адриенна приняла этот удар, не дрогнув. Она лишь слегка пошатнулась, направляясь к двери. Еще миг, и она исчезла в ночной темноте, еще сгустившейся из-за нависших облаков.

— Дурак! — прошептал Эйфель, до боли сжав кулаки.

И вздрогнул, услышав снаружи скрип дерева.

— Адриенна, куда вы?..

Ответа не было; только со стороны реки донесся звук неуверенных шагов.

«О, господи, мостки», — в панике подумал он и опрометью кинулся наружу.

— Адриенна! Что вы делаете?!

— Играю, — ответил приглушенный голос.

Луна выплыла из-за облаков, и он ее увидел. Это было похоже на явление призрака. На одну из фантасмагорий, до которых так охочи немцы.

Казалось, Адриенна парит в воздухе — там, перед ним, на краю мостков, с раскинутыми руками, горящим взглядом и странной, обреченной улыбкой приговоренных к смерти. И, однако, в этой улыбке чувствовалась душевная сила, неукротимая, дерзкая свобода.

Замедленное падение… Тело опрокидывается, легкое, как перышко… Глаза не отрываются от глаз Эйфеля, несмотря на ночную тьму. А потом вода радушно расступается и принимает ее в свои манящие, ласковые людоедские объятия.

Вновь увидеть Адриенну. Эйфель исступленно думает об этом уже не первую неделю…

Стоит ему оторваться от своих чертежей, оставить в покое наброски трехсотметровой башни, которую он — из хвастовства! — подрядился возвести в городе, как перед ним встает ее образ. Ее сияющая улыбка, ее кошачьи глаза и это ее высокомерие — веселое, ироничное и презрительное. Какой была ее жизнь в прошедшие годы? Какая она теперь? Что с ней произошло? Где она познакомилась с Рестаком? По какой сумасшедшей случайности они наконец встретились, — встретились, связанные каждый узами своего брака? Гюстав не хочет этого знать. Лучше бы их жизненные пути никогда не пересекались, пора запрятать свои воспоминания в самый дальний угол памяти. Выбросить из головы ее имя, целиком, до единой буквы. И все же…

И все же зачем он так часто приходит в парк Монсо, к которому всегда относился с подчеркнутым пренебрежением?!

— Это зверинец богатеев! — повторял он; ему куда больше нравится демократичная атмосфера Монсури или Бютт-Шомон.

Квартал Плен-Монсо слишком явно кичится своим богатством, и Гюстав относится к нему скептически. По правде говоря, в этом есть некоторая доля лицемерия: в Дижоне родители воспитывали его отнюдь не в нищете, они были вполне преуспевающими буржуа; да и сам он живет в комфорте, ни в чем не уступая этим чванливым семействам, гуляющим по аллеям парка. Няни-англичанки напоминают тех, что возили в колясочках сперва Клер, затем Эглантину и Альбера… И нынешние элегантные, слегка чопорные пары так похожи на юных супругов Эйфель, которые некогда прохаживались под ручку, тогда еще бездетные, по этим аллейкам. При воспоминании о Маргарите у Гюстава сжимается сердце. Будь она жива, она бы его защитила. Напомнила бы о его обязанностях, о его принципах. Увы, теперь он старик, утомленный жизнью; он чувствует себя неприкаянным. С кем он может поговорить по душам?! Компаньон его, конечно, не поймет. Клер? — Нет, она слишком молода. И уж, конечно, не Рестак, — это было бы полным безумием. И «поэт металла» печально бродит под деревьями, то и дело с бьющимся сердцем присаживаясь на скамейки, словно усталый пилигрим, все еще лелеющий надежду на чудо.

Вот он, их дом, прямо перед ним. Один из роскошных особняков, окружающих парк Монсо. Эйфель знал, что Рестак богат, но поселиться в самом роскошном квартале Парижа… — такое даже представить себе трудно! Он сразу понял, что супруги живут не просто в квартире: вот уже три недели, как он приходит сюда, и часто видит их за окнами дома, то в бельэтаже, то наверху, где живут слуги. Иногда Антуан распахивает окно и выглядывает на улицу. А иногда и она, опершись на оконную раму, задергивает портьеры, все теми же изящными движениями, все с той же странной, небрежной грацией.

— Похоже, я околдован…

Гюстав произнес это вслух, и сухонькая пожилая дама, которая сидит на другом конце скамейки и бросает крошки голубям, изумленно оглядывает его.

И тут перед ним возникает тень.

— Дружище, что ты делаешь в нашем квартале?

Гюстав вздрагивает: ну, конечно, этого следовало ожидать. Нечего было разыгрывать шпиона — вот он и попался в собственные сети. Однако в удивленном вопросе Рестака звучит искренняя радость:

— Надо же, не виделись целых тридцать лет, а сейчас встречаемся на каждом шагу!

— Да я… я сижу взаперти почти все время. Вот и решил, что будет полезно прогуляться.

Сконфуженный Гюстав встает и протягивает руку старому товарищу. Но Рестак горячо обнимает его.

— Знаешь, я как раз здесь и живу! — объявляет он, указав на особняк, за которым его друг следит уже три недели.

Вот дурацкая ситуация! Эйфель чувствует себя ребенком, пойманным на шалости. А ведь куда проще было бы послать супругам Рестак карточку с приглашением. Он не видел Антуана с того самого ужина у Локруа, хотя именно журналист не пожалел сил, чтобы заставить газеты трубить о «проекте Эйфеля». И это вполне понятно: такая благодатная тема — «Трехсотметровая башня Эйфеля» — способна восхитить публику куда скорее, чем забастовки в каком-нибудь Деказвиле[28] или декларации Буланже, нового военного министра.

— Ты убедился, какие богатые плоды принес наш скромный заговор? — спрашивает Рестак, хлопнув Гюстава по спине.

— Не беспокойся, я работаю не покладая рук, — с трудом выдавливает Эйфель. — Локруа получит свою башню в срок.

— Охотно верю! Ну, вот что, мой милый, раз уж ты здесь, мы должны это отметить. Зайдешь к нам, чтобы выпить за успех?

Эйфель слишком удивлен, чтобы отказаться.

Гюстав дрожит, как наэлектризованный. Благоразумие требует не идти за Антуаном, не входить в этот дом, не отдавать свое пальто чернокожему лакею, который почтительно кланяется гостю. Напрасный труд… Инстинкт сильнее разума, и он ему уступает. Все его силы уходят на то, чтобы скрыть смятение, сделать вид, будто он живо интересуется рассуждениями своего друга, который с напускной скромностью извиняется за недостаточно стильное оформление интерьера.

— Наш дом, наверное, покажется тебе чересчур консервативным, буржуазным, но, должен признаться, мы находим его очень уютным, — объявляет он, распахнув двери большой гостиной.

Странное ощущение: Гюставу чудится, что он попал в зазеркалье. Вот уже несколько недель он рассматривает эту комнату под другим углом, извне. И теперь легко узнаёт этот фикус в горшке, эту восточную фреску, краешек которой — верхнюю половину восточной танцовщицы-альмеи — видел из парка. А сейчас ему видна из окна та скамейка в парке, на которой он так часто сидел в последнее время. Старая дама, окруженная скопищем голубей, так и не двинулась с места.

— Должен тебе сказать, вид отсюда чудесный! — бормочет Антуан, распахивая окно. — Именно это и соблазнило Адриенну…

Гюстав вздрагивает. У него взмокла шея.

— Она… здесь?

— Адриенна? — спрашивает Антуан, раскупоривая бутылку коньяка. — Нет, она ушла. По средам она часто ходит в музеи с приятельницами…

Гюстав не может понять, что он чувствует — облегчение или разочарование. Несомненно, и то и другое.

— Ну, за твою башню! — провозглашает Антуан, подняв рюмку.

— Да услышит тебя Бог! — со смехом отвечает Эйфель, объятый каким-то странным ликованием.

Рестак плюхается на диванчик.

— А ты знаешь, что Адриенна восхищается тобой?

— Неужели? — вздрогнув, отвечает Эйфель, со страхом спрашивая себя, не испытывает ли его старый друг. И спешит объявить, что он с ней почти незнаком.

— Это мне известно, но она прочитала одну из твоих книг. Притом что-то ужасно техническое.

— Она купила ее после нашего ужина с министром?

— Вовсе нет. Эта книжка уже долгие годы стоит в ее библиотеке.

У Эйфеля бешено бьется сердце.

— Адриенна вообще удивительная женщина, — продолжает Рестак, не замечая смятения гостя. — Она интересуется всем на свете. И могла бы многого достичь, если бы не…

Антуан замолкает, услышав звонок в передней. В комнату входит дворецкий:

— У месье была назначена встреча…

Антуан хлопает себя по лбу:

— Вот идиот! Совсем из головы вон!

Он встает и подходит к Эйфелю:

— Извини, мне страшно неудобно, но я должен принять этого зануду. Он ждет меня наверху, в моем кабинете. Ты не обидишься?

Гюстав вздыхает с облегчением:

— Нет-нет, мне уже пора.

— Да ты не торопись, — говорит Антуан и толкает Гюстава, уже успевшего встать, обратно на диван. — Посиди, отдохни, подлей себе коньячку; уйдешь, когда захочешь. Я бы с удовольствием попросил тебя дождаться меня, но вспомнил, что Адриенна пойдет в гости, на ужин, не заходя домой; мы с ней там и встретимся. А ты останься, будь, как дома!

При этих словах Эйфель бросает взгляд на низкий столик возле дивана: там лежит маленький медальон. С него пристально смотрит пара кошачьих глаз; Адриенна улыбается Гюставу.

Эйфелю почудилось, что он вновь переживает ту давнюю сцену, всю до мельчайших подробностей. Вода, туго сжимающая тело, беспощадный холод, гулкие удары сердца. С одной лишь разницей: сейчас была ночь.

Его руки судорожно обшаривали черную воду в поисках Адриенны, но встречали только пустоту; взгляд не различал белого силуэта девушки.

Как же он все-таки нашел ее? Каким чудом его рука вдруг ухватилась за женское плечо? Откуда у него взялись силы вытащить на поверхность это тело в тяжелых намокших юбках? Эйфель не смог бы ответить — ему было некогда раздумывать. Инстинкт выживания вытеснил всё: главное — то, что воздух хлынул в легкие, когда он выплыл на поверхность.

Адриенна страшно закричала. Её хриплый вопль разорвал ночную тьму, напомнив Эйфелю крики их соседки в Дижоне, которая рожала летней ночью при открытых окнах. Потом она обмякла в руках своего спасителя, превратилась в груду мокрой одежды.

И только когда он вынес ее на грязный, топкий берег, который луна волшебно преобразила в песчаный пляж, она начала плакать. Точнее, это были судорожные, бесслезные всхлипы, сухие, как пустыня.

— Вы просто обезумели! Неужели вы всерьез хотели умереть? Хотели, чтобы мы утонули вдвоем? Это что — ваша новая игра?

Сейчас Гюставом владели самые разнообразные чувства — гнев, страх, какая-то странная покорность судьбе и непонятное, сладостное и болезненное ощущение, что Адриенна одержала над ним верх.

— Простите… простите, — хрипела она, корчась и сотрясаясь от спазмов.

Гюстав подобрал кусок холстины, валявшийся на берегу, и закутал Адриенну. Помог ей встать на ноги.

— Идемте…

Но Адриенна была не в силах двинуться с места. Казалось, на нее напал столбняк.

Гюстава била крупная дрожь, но у него хватило сил взять девушку на руки.

Когда они оказались в домике, он подумал: какая же она легонькая, Адриенна!

На «Предприятии Эйфеля» кипит работа. Объявить о проекте трехсотметровой башни, конечно, приятно, но это лишь начало, и работы невпроворот.

— Я-то думал, что Локруа дал добро, и все в порядке! — удивляется Компаньон, глядя, как его партнер ночи напролет вычерчивает план за планом этого сооружения, совершенствует его, пытается придать ему более грациозный, поэтический облик.

— Министр хотел от меня предложения, и я, конечно, теперь у него в фаворитах… Но мне все-таки придется защищать свой проект перед Парижским советом[29]… А там будут и мои конкуренты с другими проектами… Более того, это будет конкурс!

Жан не может прийти в себя от изумления.

— Конкурс? Я полагал, что ты никогда не хотел участвовать ни в каких конкурсах…

Эйфель отвечает, размахивая одним из рисунков:

— Некоторые проекты заслуживают определенных жертв. Кроме того, Рестак взялся привлечь на нашу сторону прессу. Так вот, я тебе говорю: это будет не конкурс, а плебисцит.

Жан Компаньон удивлен спокойной уверенностью инженера. Гюстав, который обычно терзается сомнениями, сейчас трудится над этой башней с каким-то яростным, лихорадочным подъемом, словно это самое любимое его детище.

Оба они едва не забыли, что этот проект еще не является собственностью «Предприятия Эйфеля» и что недурно было бы оформить его как таковую.

Нугье и Кёхлин сперва решили, что Эйфель хочет их разыграть, — ведь он с таким презрением отнесся к их «пилону», счел его таким убогим.

— Ну да, да, я его у вас покупаю!

— Это правда, патрон?

Когда он им предлагает изменить условия продажи патента, проставив в нем одну сотую от стоимости строительных работ, оба архитектора быстро производят мысленный подсчет — башня высотой в триста метров, сотни рабочих, стройка займет как минимум два года, — и понимают, что им вряд ли еще представится второй такой случай!

— И не беспокойтесь, ваши имена будут стоять рядом с моим… — Эйфель дружески обнимает их за плечи и указывает на чертеж: — Это будет наша башня, друзья мои…

Гюстав выходит из магазина и смотрит на себя в большое зеркало рядом с витриной на улице.

Рестак усмехается: его забавляет кокетство друга.

— Не беспокойся, ты великолепен!

Но инженер не спускает глаз со своего отражения, придирчиво оценивая покрой костюма, линию плеч, элегантность силуэта, качество материи. В зеркале он видит прохожих, они идут по Бургундской улице, не обращая на него никакого внимания. Гюстав несколько уязвлен: почему люди не останавливаются, чтобы расхвалить его новый наряд? Но тут же понимает причину: все они одеты точно так же, как он. Вернее, наоборот: это он теперь одет так же, как они.

— В последний раз я ходил к портному еще при жизни Маргариты, — задумчиво признается он, поглаживая лацканы пиджака. — А теперь моей одеждой заведует Клер, она даже не просит меня сопровождать ее. Знаешь, она настоящая хозяйка дома.

Рестак дружески похлопывает его по плечу, и они оба с легкой меланхолией созерцают себя в зеркале.

— Ты только глянь на этих двух студентов! — шутит журналист. — Типичные буржуа — вот в кого мы превратились!

Эйфель приосанился, но украдкой все же продолжает сравнивать себя с прохожими — с мужчиной, который ведет под руку даму и, миновав его, сворачивает на улицу Лаказ; с тремя господами, которые пересекают площадь перед Бурбонским дворцом и входят в здание Ассамблеи, — наверняка депутаты. Да, Рестак прав: эта эпоха поймала их в свои сети и хорошенько обработала на свой манер. Теперь они — типичные представители нового времени.

— Покупааайте «Фигарооо»!

Им навстречу бежит маленький продавец газет.

— Ну-ка, ну-ка, посмотрим! — говорит Антуан, купив газету у мальчишки в каскетке, который подсовывает ему вдобавок три газеты-конкурентки; это запрещено, но паренек, подмигнув покупателю, называет ему «оптовую цену», за всё чохом.

— Даже этот умеет вести дела, — смеется Антуан, разворачивая «Фигаро». — Ага, вот она, вышла!

Он протягивает газету другу, и тот видит статью на развороте, целиком посвященном «Эйфелю и его башне». Плотные колонки текста сопровождаются фотографией инженера в полный рост, стоящего перед виадуком в Гараби, и одним из эскизов башни, слегка приукрашенным Стефаном Совестром.

Инженер не может скрыть восторга. Он ведет себя как человек, увидевший любимую девушку в конце улицы.

— Ты должен быть доволен, Гюстав. Статья подписана Палу — это лучший репортер «Фигаро».

Эйфель на седьмом небе от счастья; он жадно читает и перечитывает некоторые особенно лестные фразы — так знатоки смакуют ликер «шартрез».

— Браво, друг! — наконец говорит он, торжествующе улыбаясь.

Рестак благодушно пожимает плечами:

— При чем тут я? Это твоя башня, не моя.

Но Эйфель с восторгом хлопает его по плечу.

— Все равно, спасибо тебе…

Журналист не отвечает: его внимание уже привлекла другая газета. Теперь они стоят на площади Бурбонского дворца, прислонившись к решетчатой ограде статуи Правосудия. А мимо них, по Бургундской улице, неторопливо едут фиакры, прохожие заглядывают в цветочную лавку на углу — все эти избранные, обитатели этого аристократического квартала неспешной чередой проходят мимо них. Но друзья поглощены чтением статьи, которая (и Рестак предупреждал об этом Гюстава) очень похожа на рекламу.

— Вот и этот тоже постарался! — радостно объявляет Рестак, демонстрируя Гюставу разворот газеты «Время». — Даже и не помню, что я ему посулил в награду.

Заглянув через плечо друга, Эйфель обнаруживает еще один дифирамб в адрес своего проекта для Всемирной выставки.

— Ты подкупаешь собратьев по перу, чтобы они писали обо мне? — шепчет Эйфель; он уже понял тактику Рестака, но откровенность журналиста все-таки слегка шокирует его. Он часто предпочитает не смотреть правде в лицо.

Антуан складывает газету и кивком указывает на Палату депутатов, которая высится перед ними.

— Чтобы подкупить Францию, нужны огромные деньги. Я тебе еще не всё говорю. Но одно несомненно: мы выиграем его, этот конкурс!

Развернув две последние газеты — «Энтранзижан» и «Голуа», — они находят в них всё те же дифирамбы.

— Прекрасно! — заключает Рестак. — Мне кажется, это отличное начало. А тебе известно, что Альфан, генеральный подрядчик Выставки, на твоей стороне?

— Тем лучше, — бормочет Гюстав; он уже начинает опасаться, что чересчур назойливая газетная компания в пользу его башни возымеет обратный эффект. — Но и конкурс нельзя сбрасывать со счета. Первым делом я должен привлечь на свою сторону всех членов комиссии, они соберутся у меня в кабинете к трем часам дня…

Рестак поворачивается к фронтону Ассамблеи, чьи монументальные часы показывают время Республики. Затем, отступив на шаг, внимательно оглядывает своего друга с головы до ног.

— Не волнуйся, ты их соблазнишь, всех до единого.

— Но в Совете состоят только мужчины.

Рестак выдерживает многозначительную паузу.

— Верно, но все они прислушиваются к своим супругам. Я, например, не принимаю ни одного решения, не посоветовавшись с Адриенной, ясно?

Эйфель стиснул зубы, словно укололся чем-то острым, но все же заставил себя улыбнуться. Потом поглядел на башенные часы и подозвал фиакр.

— Поехали, не стоит опаздывать…

— Я всего лишь человек, выдвинувший более смелую идею, чем…

Двенадцать лиц, обрамленных бородками, не дрогнули. Члены комиссии, застыв, как восковые фигуры, бесстрастно слушают инженера.

— …и я прошу вас только об одном — позволить мне донести ее до…

У Эйфеля бешено бьется сердце. Несмотря на газетную шумиху, развязанную Рестаком, он знает, что сейчас главное — эта речь в защиту проекта башни. Сегодня, как никогда прежде, решается её будущее. Вот почему он пригласил двенадцать членов комиссии Парижского совета сюда, в Леваллуа, в свои мастерские. Некоторые из этих господ противились, предпочитая, чтобы он выступил в Парижской ратуше, но интерес к его проекту все-таки победил. И теперь он должен поразить, зачаровать их. Начав со слов. С тех слов, которые Эйфель столько раз повторял дома, перед зеркалом, в присутствии Клер, затем перед Рестаком, затем перед всей своей командой. Кстати, самые близкие сейчас находятся здесь, у него за спиной, словно штабные при генерале. Компаньон, застывший и оробелый; Клер, которая едва удерживается, чтобы не прижать к себе руку Адольфа; дальше Кёхлин, Нугье, Совестр — первые родители проекта; и, наконец, Рестак — он присел на краешек консоли и наблюдает за этой сценой с таким видом, будто смотрит водевиль. А сотрудники в прилегающих мастерских, за стеклом, могут только видеть, как хозяин произносит речь, поскольку он закрыл все двери.

— Эта башня, господа, будет создана не во славу одного человека или его репутации; она станет символом Парижа! Его светочем, его местом в мире и, быть может, его душой.

Один из советников шепчет соседу, что этот Эйфель — просто поэт, настоящий лирик. Однако посмотрим, что он нам покажет.

— Представьте себе башню, устремленную к небесам, притягивающую к себе все взгляды! Башню, бросающую дерзкий вызов силе тяжести, стихиям, самим условиям человеческого существования!

Если бы советники посмотрели на Клер, они увидели бы, как шевелятся ее губы, повторяя каждое слово этого панегирика. Но они смотрят только на Эйфеля, зачарованные его энтузиазмом.

— Эта башня — символ вновь обретенного доверия нации, которая поднимает голову после стольких лет крови и слёз.

Сей патетический пассаж производит должный эффект, и оратор с облегчением видит, как лица советников зарделись от республиканской гордости.

Тем не менее один из них поднимает палец, словно ученик в классе:

— А вы не боитесь, что этот трехсотметровый мастодонт отпугнет туристов от Парижа?

Эйфель уверенно отвечает:

— Наоборот! Туристы будут приезжать тысячами! И из Европы, и из Нового Света… — Четким военным шагом он проходит перед шеренгой советников, заглядывая каждому в глаза, и добавляет: — А кроме того, на ней можно будет поужинать и даже потанцевать.

Одним чиновникам нравится эта мысль, другие хмурятся, шокированные его игривым тоном.

— А как вы собираетесь решить проблему грунта? — спрашивает самый старший из них, ткнув пальцем в основание башни на чертеже, который выставлен в центре комнаты. — Если вы поставите это ваше «великое чудо» рядом с Сеной, оно вполне может провалиться…

— …и подвергнуть опасности прилегающие здания, — добавляет другой советник, вызывая обеспокоенные взгляды своих коллег.

Но Эйфель предвидел этот вопрос. Щелкнув пальцами, он велит Саллю заменить изображение башни чертежом с гидравлическими кессонами.

— Что касается основания, мы зондировали почву каждые три метра на протяжении ста пятидесяти футов[30]. Со стороны Военной школы[31] она представляет собой надежный известняковый пласт, поэтому никакой опасности нет…

Советники подходят к чертежу.

— …зато со стороны Сены, как вы справедливо заметили, есть проблема: прежнее русло реки размыло почву, и это несколько осложнит наши работы.

Инженер стал разъяснять подробности, обращаясь к своему чертежу и описывая систему кессонных камер. По мере того как строители будут углублять котлован, в него начнет проникать вода. Однако система компрессоров поможет снизить ее уровень так, чтобы рабочие могли лопатами сбрасывать в нее лишнюю землю и строительный мусор, таким образом, фундамент будет укреплен в высшей степени надежно.

Все двенадцать советников восхищены и в то же время растеряны. Эти технические подробности превосходят их понимание, для них они — звук пустой. Один из них даже не понимает, что подземный кессон можно осушить с помощью компрессора:

— Но разве… разве это не опасно?

В ответ Эйфель сообщает, что двадцать лет назад его первое сооружение в Бордо поставило строителей перед той же проблемой.

— Это был металлический мост, по которому вы наверняка проезжали в поезде, отправляясь на юг.

С этими словами Эйфель, подмигнув Компаньону, передает ему слово.

— Господа, макет башни установлен внизу, — объявляет тот. — Подробный осмотр позволит вам самолично убедиться в ее надежности.

Советники спешат за Жаном Компаньоном с такой готовностью, словно он предложил им прокатиться на «русских горах».

— Браво, папа! — шепчет Клер, на ходу чмокнув отца в аккуратно подстриженную бородку.

— Погоди, это еще не победа, — отвечает Эйфель, глядя вслед маленькому отряду, который неуклюже спускается по узкой винтовой лестнице, цепляясь за перила.

Сам он и журналист замыкают шествие.

— А ты мне не рассказывал, что работал в Бордо, — заметил Рестак.

Эйфель старается выглядеть равнодушным:

— Да, какое-то время, пока строил там мост.

— Сколько же тебе было лет?

Эйфелю не по себе: не думал он, что Антуан заговорит на эту тему, особенно в такой день!

— То ли двадцать семь, то ли двадцать восемь, уж и не помню…

Рестак производит мысленный подсчет и спрашивает как о чем-то вполне очевидном:

— Так ты наверняка был знаком с семьей моей жены, их фамилия Бурже.

Эйфель напрягся. Только не выдать себя! Сейчас главное — башня, важнейший проект в его карьере.

— Нет, не помню, — бормочет он.

И, ускорив шаг, почти сбегает по ступенькам узенькой лестницы.

Макет выглядит великолепно! Башня, высотой в два с лишним метра, выполнена точно из того же металла, какой пойдет на реальное сооружение. Эйфель установил ее в центре помещения, на столе. Советники разглядывают его детище со смесью восторга и сомнения, пытаясь вообразить, как это будет выглядеть в натуральную величину, в самом центре Парижа, на краю Марсова поля. Каждый из них видит башню по-своему. Сторонники проекта уже считают ее триумфальным сооружением, горделивым и величественным, как сама Франция. Скептики, напротив, представляют себе, как эта железная великанша разрушит половину города, если рухнет!

Двое мужчин в белых халатах задергивают шторы, и комната погружается в темноту.

— Ну прямо как в аттракционе «Волшебный фонарь», — шутит один из советников.

Остальные стараются держаться подальше от башни, словно боятся, что этот колдун Эйфель сотворит что-нибудь ужасное.

Инженер молчит. Он стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за этой сценой, словно режиссер, долгие недели готовивший актеров к выступлению.

Третий «белый халат» подвозит к макету столик на колесиках, на котором стоит какая-то машина.

— Это генератор, не так ли? — спрашивает один из советников.

Эйфель подавляет усмешку. Надо же, и среди чиновников кто-то разбирается в физике! Хлопнув в ладоши, он обращается к зрителям:

— Господа, в целях безопасности прошу вас отойти подальше!

Двенадцать человек бледнеют, это видно даже в полутьме. Клер замечает, как один из них хватается за плечо соседа. Она в полном восторге прижимается к Адольфу, который сейчас напряжен не меньше Компаньона. И только Рестак, стоящий в сторонке, по-прежнему ухмыляется и с жадным любопытством следит за ходом спектакля.

По знаку Эйфеля инженеры в белых халатах включают генератор. Когда широкая голубоватая вольтова дуга пересекает комнату и ударяет в шпиль башни, все двенадцать советников вздрагивают. На какой-то миг все подумали, что в «Предприятие Эйфеля» ударила молния. В помещении распространяется запах гари, Эйфель приказывает открыть окна.

Советники, успокоенные тем, что пожара не будет, с боязливым любопытством подходят к макету и к генератору.

— Громоотводы погружены в горизонт грунтовых вод. Так что молния может ударять сколько угодно…

Советники, завороженные экспериментом, уже не скрывают восхищения. Клер толкает локтем Адольфа. Компаньон подмигивает Гюставу.

А тот, убедившись в победе, держится теперь вполне уверенно и знаком подзывает к себе нового ассистента.

— После испытания огнем — испытание воздухом и водой.

Тугая струя безжалостно ударяет в башню. Советникам никогда еще не доводилось видеть такой напор: вода вылетает из этого простого шланга с силой пушечного ядра. Но макет не сдвигается с места ни на миллиметр.

— Эта струя по силе эквивалентна порыву ветра, имеющего скорость триста пятьдесят километров в час. Ажурная металлическая конструкция способствует тому, что башня почти не принимает его на себя.

Новое восхищенное молчание, которое наконец прерывает один из советников:

— Простите мой каверзный вопрос, но если вы монтируете опоры раздельно, то есть ли гарантия, что башня будет стоять строго вертикально?

Эйфель скрывает недовольную гримасу. Действительно, вопрос коварный! Это, вероятно, Буглаш, бывший архитектор и единственный член совета, открыто ратующий за проект его конкурента Бурде, который спланировал огромную гранитную башню.

В ответ Эйфель невозмутимо указывает на трубу под одной из опор макета.

— Каждая из четырех опор имеет внизу, под собой, провизорный гидравлический домкрат, и каждое наклонное стропило опирается на поршневой контрфорс.

Одиннадцать советников снова совершенно растеряны, и только Буглаш понимает доводы инженера.

— Эти контрфорсы управляются снизу, — продолжает Эйфель, пуская в ход ручной насос, выкачивающий воду из шахты, — а сверху туда добавляют песок.

Эйфель вытаскивает пробочку из пробирки, оттуда сыплется мелкий песок, и опора принимает нужный уклон.

Советники дружно испускают восторженный вздох.

— Таким образом мы регулируем горизонтальное и вертикальное положение башни, как и уровень воды.

Эйфель ликует: он заметил удовлетворение на лице Буглаша. Тот говорит уже вполне доброжелательно:

— Браво, Эйфель, у вас на всё есть ответ.

Эйфель, на миг обернувшись к друзьям и родным, которые восхищенно следят за этой сценой, оглаживает плавно изогнутую грань макета, как гладят лошадь после демонстрации искусной вольтижировки.

— Жизнь научила меня остерегаться сюрпризов…

Влюбленные глядели в окно, упираясь подбородками в подоконник, словно два щенка. Перед ними простирались крыши Бордо, черепичные крыши прелестного ярко-красного цвета. Солнце ласкало их лица, еще не остывшие после объятий. Веял легкий ветерок, ласковый, словно любовный поцелуй.

— Боже, как хорошо! — промолвила Адриенна, томно вздохнув и прикрыв глаза.

Гюстав, не мигая, дерзко смотрел прямо на солнце. Когда-нибудь он построит такую лестницу, чтобы подняться к нему! Пока рядом с ним Адриенна, он готов на любой подвиг. Эта девушка разрушила все преграды, помогла ему взглянуть на мир совсем иначе — более осмысленно, более зорко, а главное, с той пламенной энергией, которая, что ни день, переполняла его при одном только ее появлении. Как он мог прожить двадцать семь лет, не зная ее? Иногда этот вопрос заставлял Гюстава сомневаться в собственном прошлом. Словно годы, что предшествовали их встрече, прошли впустую, да и были ли они? Когда он говорил об этом Адриенне, она весело хохотала, но остерегалась признаться, что чувствует ровно то же самое. Есть вещи, которых не выразишь словами, — о них говорят только глаза, только тело. И от такого диалога они никогда не уставали…

— Все-таки здесь лучше, чем в твоей хижине на стройке…

Гюстав ощутил мгновенную ностальгию, словно уже тосковал по первым часам их любви. Неужто райская невинность тех первых объятий осталась в прошлом? Нет, напротив; но магия той первой ночи — спасение от гибели в реке, жар печки и два тела, познающие друг друга, — такое случается лишь раз в жизни.

— А мне было бы приятно заглянуть туда, — ответил Гюстав, провожая взглядом голубя, который влетал в окошко часовни, стоявшей в нескольких улицах от его дома.

Адриенна распрямилась, словно отпущенная пружина, с размаху упала на широкую кровать, и ее сорочка задралась до самых бедер.

— Нет уж, я предпочитаю тонуть в этой постели!

Гюстав сделал шаг к кровати, но она вскочила и демонстративно одернула сорочку.

— Я проголодалась! — объявила она и подошла к шкафу у двери единственной комнаты Гюстава.

Гюстав растроганно смотрел, как она там роется, — он предпочел бы снова заключить ее в объятия.

Адриенна взмахнула коробкой бисквитов.

— У тебя больше ничего нет?

— Увы!

Пожав плечами, Адриенна открыла коробку и начала жадно, как голодная школьница, одно за другим уничтожать печенья.

— Ну и аппетит у тебя!

— Я же сказала, что проголодалась, — и она, не переставая жевать, с полным ртом уселась на кровать.

Гюстав погладил ее тыльной стороной руки по набитым щекам. Кожа ее была нежной, как персик.

— Вкусное печенье?

— Вовсе нет, — со смехом ответила она, роняя крошки на простыню.

Гюстав смахнул их с постели и уселся, поджав под себя ноги, напротив нее.

— Когда-нибудь я подарю тебе… всё что захочешь.

— Правда? — спросила она заинтересованно.

— Ну, скажи, чего ты хочешь?

Адриенна, отставив шутки в сторону, серьезно задумалась.

— Всё.

— Всё? — теперь и Гюстав стал серьезным.

— Знаешь, я хочу на тебе жениться.

Лицо Адриенны вспыхнуло от радости.

— Я хочу того же!

И они сплелись в объятии, смеясь от счастья.

Потом влюбленные долго лежали, не двигаясь, задумчиво глядя в окно, на солнце, медленно плывущее в небе. Как быстро все произошло! После их первой ночи в хижине на берегу Гаронны Адриенна стала неотъемлемой частью жизни Гюстава. А он — ее жизни. И она не побоялась объявить об этом с ошеломляющей, дерзкой прямотой и друзьям, и родителям.

Девушка так лучилась счастьем, так твердо шла к своей цели, что неизменно обезоруживала всех, кто вставал на ее пути.

Эйфель с удивлением признал, что супруги Бурже при всей консервативности своих убеждений выказали в данной ситуации удивительную терпимость. Когда их дочь в первый раз привела Гюстава к ним домой, открыто держа за руку, родители всего лишь слегка нахмурились, но скоро их глаза подобрели.

«Вот видишь», — шепнула Адриенна, когда все они уселись в гостиной, и Луи Бурже поднес им арманьяк, который специально для него изготавливали в Гаскони. Очень скоро Эйфель почувствовал себя членом этого семейства.

— Гюстав, что вы сейчас читаете?

— Эйфель, как вы расцениваете это высказывание императрицы?

— Дружок, помогите мне приготовить фруктовый салат…

— Ну-ка, скажите, господин инженер, — у вас ведь глаз-алмаз! — вам не кажется, что эта крыша должна быть более пологой?

Словом, Эйфель почувствовал, что его приняли в семью. Адриенне это казалось совершенно нормальным. Однако для ее молодого избранника такое отношение было столь неожиданным, что временами его одолевало смятение.

— Твои родители вроде бы искренне меня полюбили, — иногда говорил он, когда влюбленные уединялись в прелестной спальне Адриенны, пожелав доброй ночи ее родителям, которые вполне благосклонно смотрели, как молодые люди поднимаются наверх.

— Я вижу, тебя это удивляет?

— Ты самая красивая девушка в наших местах, за тобой ухаживают все здешние молодые люди, я тут никто и звать никак, а твои родители относятся ко мне, как к родному сыну!

— Так чего же тебе не хватает?

Гюставу не хватало только самой малости — похвал. Разумеется, он обладал многими прекрасными качествами — был красив, умен, честолюбив и безумно влюблен в Адриенну. Могла ли семья Бурже найти для дочери лучшую партию?!

Но отдать ему ее руку… До этого было еще далеко.

Сколько людей приглашено на церемонию? Адриенна представляла ее себе как прием для избранных, но в залы министерства промышленности и торговли набилось не менее трехсот человек — все хотели увидеть эти умопомрачительные макеты.

— Здесь и приличное общество, и всякое отребье, — заметила она и, узнав в толпе знакомых, поприветствовала их беглой улыбкой.

Ее супруг, притворяясь шокированным, шепнул ей на ухо:

— Не будьте снобом, мадам де Рестак!

Адриенне явно не по себе. Она не хотела приезжать сюда, но Антуан так настаивал…

— Там объявят результаты конкурса. И ты сможешь увидеть все представленные проекты, это же потрясающе!

В каком-то смысле многолюдная толпа устраивает Адриенну. В толпе легче уклониться от встречи, раз уж ее заставили прийти. И Адриенна зорко оглядывает собравшихся, боясь — и надеясь — заметить его…

Вот уже несколько недель она терпит эту пытку: Антуан говорит только об Эйфеле. Эйфель и его башня. Эйфель и его проекты. Эйфель и его гений. Эйфель, которого он знал совсем молодым, неотёсанным, и который ныне наверняка наслаждается всеми благами мира. Эйфель живет, спит и ест вместе с ними, хотя после памятного вечера в министерстве полтора месяца назад они больше не встречались. Но когда Антуан увлекается, он забывает обо всем на свете. И Гюстав Эйфель стал в их супружеской жизни постоянной величиной, невидимым призраком, фантомом, хотя бедняжка Антуан и не знает, что Адриенна была в него влюблена.

«И никогда не узнает», — думает она, оглядывая толпу.

И вдруг видит его. Хуже того: видит их. Ну, конечно, ей следовало бы догадаться, ведь у него есть семья. Адриенна запретила себе расспрашивать мужа и в результате ничего не знает об Эйфеле, кроме его башни. Об остальном Антуан молчит, словно оберегая старого друга. Но, увидев эту сплоченную маленькую группу, она понимает, что после всего и Эйфель тоже продолжал жить. Эта юная женщина с сияющим лицом — вылитый Гюстав. Так же, как и трое остальных детей, помладше, они не отходят от старшей сестры. Адриенна удивлена: а где же его жена? Неужели осталась дома?

— Ага, вон они! — восклицает Рестак, явно собираясь окликнуть Эйфелей через весь зал.

Но Адриенна резко останавливает его:

— Оставь их в покое, они, наверное, и без того оробели…

— Пожалуй, ты права…

— Давай пока пройдемся. Я же тебя знаю, стоит тебе подойти к ним, и ты уже не оставишь в покое «старину Гюстава».

Антуан разражается смехом.

— Любовь моя, ты, как всегда, прозорлива!

И он целует жену в шею с фамильярностью, от которой ее передергивает. Она бросает взгляд на Гюстава, боясь, что он видел эту сцену. Но нет. Эйфель стоит бледный, напряженный и что-то шепчет на ухо старшей дочери, поглаживая по голове самого младшего из детей.

— А где его жена?

— Чья жена?

— Эйфеля.

— Жена Гюстава? Она умерла, — непринуждённо отвечает Антуан.

Адриенна холодеет, услышав этот беспечный ответ.

— Умерла? От чего?

Рестак не понимает испуга жены.

— Дорогая, ты так смотришь, словно увидела призрак. Понятия не имею, от чего. Наверное, от какой-нибудь болезни. Но это случилось много лет назад. А Гюстав, ты же знаешь, женат скорее на своей профессии…

— Нет, не знаю! — И Адриенна, передернувшись, устремляется к макетам.

Рестак пожимает плечами. Ну вот, жена опять вышла из себя. У нее раздражительный нрав, она то и дело взрывается без всякого повода. Но сегодня он не позволит такому взрыву испортить торжество. Догнав Адриенну, он берет ее под руку, и супруги направляются к выставленным макетам.

До чего же странны некоторые из них! Например, гигантская гильотина, призванная отметить столетие Революции.

— Ну, если это должно напоминать нам о 1789 годе… — содрогнувшись, говорит Адриенна.

— А главное, чем она прославилась, кроме того, что обезглавила тысячи людей? — подхватывает Рестак.

Адриенна поднимает глаза к небу, не в силах сдержать усмешку: ее муж всегда был заядлым реакционером, даром что водит дружбу с властями Республики. И это при том, что добрая половина его предков закончила жизнь на эшафоте, а сам он — потомок единственной ветви Рестаков, которой хватило благоразумия эмигрировать в Англию.

Супруги идут дальше, от стола к столу, иногда невольно толкая людей, как это бывает перед буфетом с угощением. Некоторые макеты до того малы, что их можно рассмотреть только вблизи.

И вот они стоят перед тем, что обещает стать гранитной колонной, сверху донизу украшенной балкончиками, дверными и оконными проемами; она покоится на более широком цокольном основании, гордо именуемым «Военный госпиталь для легких наших солдат».

— Так для кого же этот госпиталь — для солдат или для их легких? — на полном серьезе спрашивает молоденькая дама у своего спутника.

— Я полагаю, солдаты будут оставлять там свои легкие для врачевания, а сами будут ждать их у себя дома.

Дама восхищенно вздыхает:

— Боже, до чего все-таки дошла наука!

Чета Рестаков, не в силах удержаться от смеха, переходит к следующему проекту. Это огромный сфинкс, подобный каирскому.

— Не понимаю, какое отношение он имеет к Парижу? — удивляется Антуан.

Адриенна почти не смотрит на изваяние, она погружена в свои мысли. Впрочем, задумчивость лучше, чем раздражение, думает ее муж. Она очнулась только у следующего экспоната — статуи женщины во фригийском колпаке, которая перешагивает через Сену. С нелепым названием «Марианна речная».

— Леон, смотри, она же совсем голая! — возмущается все та же дама; она упорно ходит по пятам за супругами Рестак. Ее спутник, однако, ничуть не шокирован. В глазах у него вожделение, он словно бы представляет себе, как проплывет на пароходике между ног этой «речной Марианны».

— Этот господин любит шпагаты, — шепчет Рестак на ухо Адриенне; та смеется и говорит:

— Сделайте всё, чтобы Париж избежал этого безобразия!

Затем они подходят к эффектному каменному обелиску, несколько напоминающему памятник на площади Бастилии. Это многоэтажное сооружение с колоннами на каждом уровне увенчано гигантским маяком.

— Проект Бурде, главного соперника Гюстава, — поясняет Рестак.

Адриенна смотрит на макет с отвращением:

— Какое уродство!

— Может, ты и права, но у этой башни много сторонников. Бурде уже построил дворец на площади Трокадеро, на другом берегу Сены. Так что его колонна имеет полное право стоять напротив, на Марсовом поле. А главное, наверху маяк, который осветит весь Париж. Согласись, идея хорошая.

Адриенна неприятно удивлена тоном мужа.

— Ты одобряешь этот проект….

— Бурде — талантливый архитектор.

— А что же Гюстав? Ты переметнулся к его сопернику?

Рестак просто обожает свою жену! С виду она как будто не от мира сего, а на самом деле мыслит куда острее, чем он.

— Гюстав — совсем другое дело: он победит.

Этот ответ вызывает яркий румянец на щеках Адриенны. Ее муж так уверен в себе. Придвинувшись к ней, он снова касается поцелуем, совсем легким, ее шеи за ушком.

— Бурде я люблю именно потому, что питаю слабость к побежденным. Это объясняется «реакционной» стороной моего характера…

Гул в зале усилился, словно люди почуяли приближение опасности.

— Что случилось? — спрашивает дама.

— Сейчас жюри объявит результаты конкурса.

Услышав это, Антуан хватает жену за руку.

— Стой здесь! Остальное досмотрим потом…

По другую сторону макетов стоит семейство Эйфелей, ожидая решения жюри.

У Адриенны сжимается горло.

Но отступать поздно.

Как изобразить спокойствие, как не смотреть друг на друга?! Их взгляды притягиваются, словно намагниченные, а нужно создать видимость безразличия, чтобы никто ничего не заподозрил. И почему сегодня — именно сегодня! — Рестак пришел с ней? Разве что так захотела сама Адриенна — это очень на нее похоже, она решила отомстить ему за холодность, которую он выказал на приеме у Локруа. Впрочем, нет, она испугана не меньше, чем он. Он ведь знает ее наизусть. Её взгляд не обманывает, он выдает растерянность и страх. Наверняка Антуан заставил ее прийти, а она не посмела отказаться. Что ж, остается только показать себя безупречным, безгрешным, учтивым и бесстрастным. Нынешний день посвящен будущему — вот этой высокой башне, его заветной мечте, а не воспоминаниям, которые и тот, и другая похоронили навсегда.

— Даже Адриенна нервничает! — объявляет Рестак, чувствуя, как судорожно жена вцепилась в его плечо.

Эйфель силится улыбнуться, но на лице Адриенны отразилось столько разных чувств. И смятение — самое слабое из них. К ним подходит Клер.

— Скоро начнется, папа? — И замечает, как пристально смотрит на нее эта женщина.

— Позвольте представить: Клер, моя дочь и верная помощница. Клер, это Адриенна, супруга Антуана…

— Здравствуйте, мадам, — с легким поклоном говорит Клер, смущенная странным взглядом больших кошачьих глаз.

— Вы, должно быть, сейчас очень гордитесь своим отцом, мадемуазель.

Её голос много мягче взгляда. У него теплый, ласкающий тембр.

— Да, — сдержанно отвечает Клер.

— А я горжусь ею всегда, — говорит Эйфель, обняв дочь за плечи. — Клер — мой талисман.

Он целует дочь, и Адриенна на миг отводит от них взгляд.

— Вы очаровательны, Клер. Можно называть вас Клер?

— О, конечно, — отвечает девушка, стараясь говорить как можно любезнее: на самом деле эта женщина пугает ее.

Однако атмосфера в зале накалена до предела. И пока публике не объявят результат конкурса, любое сказанное слово прозвучит фальшиво. Поэтому лучше молчать и ждать в тишине.

Клер, не попрощавшись, отходит от них и спешит к трем детям, которые бродят вокруг буфета со стаканами оранжада в руках.

Гюстав грустно улыбается.

— Хотел бы я быть таким же беззаботным, как мои детишки…

— Ты прекрасно знаешь, что тебе нечего бояться! — Рестак хлопает его по плечу.

Но Эйфель по-прежнему мрачен: он терпеть не может праздновать победу до срока. Не из суеверия, а из почтения к великой неопределенности событий. Эйфель — человек точных цифр, расчетов и статистики.

— Может, ты и прав, но проект Бурде привлек очень многих. Хотя его башня неустойчива: такая огромная масса потребует гигантского стилобата, и это обезобразит весь окружающий квартал.

Рестак с легким злорадством напоминает Эйфелю, что башня Бурде — его главная соперница. И добавляет:

— К тому же президент Карно восхищается дворцом Трокадеро…

Антуан видит, как потемнело лицо друга; Адриенна ущипнула мужа за руку, и он, спохватившись, добавляет:

— Впрочем, не стоит обращать на это внимание, ты ведь тоже можешь установить на верхушке своей башни прожектор.

Однако этот совет ничуть не успокаивает инженера. Напряжение в залах министерства растет с каждой минутой. Лицо Эйфеля подергивает нервный тик; он прячет в карманах судорожно сжатые кулаки и всеми силами старается избежать взгляда Адриенны. Но когда их глаза все же встречаются, она читает в его взгляде мольбу: «Уходи, заклинаю тебя!» Увы, стоило ей повернуться, как муж хватает ее за руку:

— Ты куда?

— В буфет… за шампанским, — пробормотала она первое, что пришло в голову.

Рестак отпускает ее и указывает на монументальную дверь в конце зала, которая только что отворилась.

— Ты опоздала. Стой тут, сейчас начнется!

Появившийся распорядитель церемонии торжественно объявляет:

— Дамы и господа, жюри!

Гюставу кажется, что сейчас у него разорвется сердце.

Эйфель так напряжен, что не сразу узнаёт их. Ему кажется, будто он видит отряд близнецов, похожих друг на друга, как две капли воды; они неловко всходят по лесенке на большую эстраду, постепенно заполняя ее собой. Одинаковые бородки, одинаковые сюртуки, одинаковые орденские ленточки… Такие же, как во всех посольствах, в Ассамблее, в Парижском совете…

Публика придвигается к эстраде, а эти господа усаживаются на складные стулья, свысока глядя вниз, на зрителей. Эйфель, увлекаемый толпой, оказался в передних рядах, почти под сценой. И вдруг его овеяло тонким ароматом духов и чей-то голос шепнул:

— Все будет хорошо.

Инженер ощущает близость Адриенны: их плечи, их бедра соприкасаются. Он находит глазами Антуана: тот стоит поодаль, у колонны, и что-то пишет в блокноте. Затем поднимает голову и ободряюще подмигивает старому товарищу. Его поддержка слегка успокаивает Гюстава. Да, все еще может рухнуть, но в теплых лучах доброжелательности Адриенны его страхи тают. Он чувствует себя защищенным.

Наконец, входит последний член жюри — председатель.

Гюстав узнаёт пышные усы министра Локруа. Локруа с удовлетворением озирает толпу — политические деятели живут лишь отражением известности, читаемой на лицах публики, — и его взгляд лишь на долю секунды, не задержавшись, остановился на лице Эйфеля и скользнул дальше.

— Дамы и господа, — начинает министр торговли, громко откашлявшись.

Эйфель ощущает растущее напряжение. Почему министр не улыбнулся ему? Дурной знак? Да и заметил ли его Локруа?

Почувствовав его смятение, Адриенна прижимается к нему теснее. Ее близость обжигает Гюстава. Их руки соприкасаются. Гюставу чудится, что он летит в пропасть.

— Девятью голосами против трех, — продолжает Локруа, — жюри поддержало проект… — министр делает безжалостную паузу, и по залу пробегает нервный смешок. Гюстав Эйфель бледен, как смерть.

— …проект трехсотметровой башни, выдвинутый «Предприятием Эйфеля».

Дождь роз. Ливень фиалок. Облако ликования заволакивает зал, город, умы. Внезапно все становится простым и понятным, как в детской игре.

Зал дружно выдыхает, и это ясно свидетельствует о том, кто был фаворитом публики. Клер бросается на шею к Адольфу Саллю, который до сих пор скромно стоял в сторонке. Компаньон пляшет, как сумасшедший, схватив за руки троих ребятишек, забывших о своем оранжаде.

А потом — этот взгляд. Взгляд, который они уже и не надеялись устремить друг на друга. Заговорщический, влюбленный, проникновенный. Несмотря на пролетевшие годы, несмотря на боль разлуки, на разочарования и душевные раны, они сегодня здесь, вместе, рядом. Кто мог предсказать, что в день, когда Эйфель достигнет вершины своей карьеры, ему доведется разделить свое ликование с единственной женщиной, которая…

Он запрещает себе думать дальше. Да и слова излишни. Касание ее пальцев, сплетенных с его собственными, делает ненужными любые речи, любые клятвы. Адриенна сжимает его руку так, будто ничто в мире уже не сможет их разъединить.

Ничто… кроме одного взгляда.

Только одна пара глаз видит этот жест, внешне вполне невинный. И мир для Антуана рушится. Чего он не понял? Какая мелочь ускользнула от его острого взгляда? А ведь его ремесло в том и состоит, чтобы наблюдать, разгадывать; его статьи имеют успех именно благодаря этой безжалостной зоркости. И вот теперь, у него под носом… Нет, это невозможно! Ему почудилось, с ним сыграло жестокую шутку всеобщее ликование. Антуан де Рестак с трудом пробивается сквозь толпу и видит, что их руки все еще сплетены. И разжимаются лишь, когда Локруа спускается с эстрады.

— Эйфель! Я очень рад за вас!

— О, не больше, чем я, господин министр.

Локруа узнаёт Адриенну и целует ей руку.

— А где же ваш супруг? Без него успех Эйфеля был бы невозможен.

— Я здесь, Эдуард, — говорит подошедший Рестак, кланяясь министру со своей всегдашней непроницаемо-светской улыбкой. Антуан — порождение мира, где люди умеют скрывать свои чувства. Затем, даже не взглянув на Адриенну, он поворачивается к Гюставу и заключает его в объятия.

— Вот видишь, друг мой, я сдержал свое обещание…

Гюстав слишком опьянен своим триумфом, чтобы уловить иронию в этих словах.

— Спасибо тебе! — выдыхает он с искренней благодарностью.

А Рестаку кажется, что он обнимает змею.

— Эта победа по праву принадлежит вам! Только благодаря вам «Предприятие Эйфеля» произвело этот несравненный, доселе невиданный опыт!

Настал черед Гюстава выйти на эстраду и произнести речь перед публикой. Он любил такие моменты. Ему претили пустые болтуны, записные ораторы, но как же приятно читать на лицах прохожих восхищение и непонимание, когда они смотрят на его конструкции. Когда он построил виадук Гараби — металлическое кружево его арки предвосхитило будущую башню, — его спрашивал едва ли не каждый житель Рюина:

— Господин Эйфель, как вам это удалось?

— Господин Эйфель, но ведь такое сооружение не устоит!

А Гюстав лишь загадочно молчал, словно фокусник, у которого спрашивают, как ему удалось достать кролика из шляпы.

Кто знает, устоит ли эта трехсотметровая башня, которую он взялся построить меньше чем за два года во славу Франции?!

Он обязан верить в успех, — только при этом условии его команда пойдет за ним. Вот они — все тут, толпятся в главном дворе «Предприятия Эйфеля». И, конечно, он должен устроить им праздник, увенчавший долгие месяцы исследований и работы… а главное, предвещающий тяжелую, изнурительную стройку! Ему хочется отметить этот момент, подбодрить их, воодушевить. И он лезет на вагонетку, размалеванную экзотическими названиями — Тонкин, Сенегал, Бразилия, — которую выкатили на середину двора.

— Еще никто в мире не предпринимал того, что мы собираемся сделать. И я заверяю вас: ваши дети и дети ваших детей будут с гордостью вспоминать, что вы работали на этой стройке, на вашей стройке…

Это слово — ваша — вызывает у рабочих взрыв энтузиазма.

— Мы построим мечту! — провозглашает инженер. — Вы и я, вместе!

Толпа восторженно ревет, мужчины подбрасывают в воздух каскетки, обнимаются, хлопают друг друга по спинам.

Гюстав спрыгивает с вагонетки легко, как юноша; нельзя терять ни минуты.

Пока рабочие допивают алжирское вино, Гюстав знаком велит сотрудникам следовать за ним. Жак Компаньон, Адольф Салль, Нугье и еще несколько человек подбегают к нему, удивленные, почему он так резко прервал их праздник.

— Ты мог бы дать нам спокойно допить, Гюстав, — упрекает его Компаньон, утирая губы обшлагом куртки.

— У нас всего два года! В следующий раз мы будем пить на высоте трехсот метров, не раньше.

Все с улыбкой переглядываются, так забавен трудовой пыл инженера. А тот быстрым шагом идет по заводу — ни дать ни взять, генерал в сопровождении штабных офицеров.

— Детали будут отливать в этих цехах и доставлять на стройку, чтобы собирать уже на месте. Придется нам утроить производственные мощности завода.

— Утроить? — переспрашивает Компаньон. — Но, Гюстав, я…

— И разошли запросы на лифты. В первую очередь, конечно, в фирму Ру, но также и в американские.

— Записал, — хмуро отвечает Компаньон; впрочем, он давно привык к порывам хозяина.

— А что касается молний, — продолжает Эйфель, обращаясь к другим сотрудникам, — обратитесь в Академию, а потом к Беккерелю[32].

Подчиненные записывают его распоряжения на ходу: Эйфель отдает их, продолжая обход завода.

— А вы… Я к вам обращаюсь, зять!

— Да, патрон? — встрепенулся Адольф Салль.

— Вам поручается набор рабочих…

Адольф, гордый тем, что ему доверили такую сложную задачу, приостанавливается и смотрит на план башни.

— Нам понадобится как минимум тысяча человек.

— Триста! И ни одним больше!

Эта цифра беспощадна, как нож гильотины.

Присутствующие тревожно переглядываются, а Гюстав улыбается, глядя на их удивленные лица.

— Мне нужны монтажники и плотники высшей категории, притом самые отважные. Савояры, эквилибристы, краснокожие, кто угодно. Лишь бы не боялись высоты и согласились работать по доброй воле, — объявляет он, продолжая идти вперед. — А какие-то особые навыки мне не потребуются.

Размахивая листком, испещренным цифрами, Эйфель объявляет: расчеты инженеров так упростили процедуру монтажа, что башню сможет собрать пятилетний ребенок.

— Пятилетний? Уж конечно! — мрачно ворчит Компаньон.

Эйфель не удостаивает его ответом и поворачивается к Нугье.

— Поручите четверым разным инженерам еще раз проверить все расчеты. Привлеките одного из Политехнической школы, второго из Центральной, третьего из Высшей горной, четвертого — из управления дорог и мостов. Я не допущу на стройке ни одной оплошности.

Нугье, бледный как смерть, поспешно записывает. Он, конечно, счастлив оттого, что получит богатое вознаграждение за свой патент, но начинает сомневаться в том, что его имя когда-нибудь прозвучит в связи с этой башней, хоть он и был ее первым создателем. Эйфель слишком страстен и жаден, чтобы не присвоить себе славу этого проекта. А впрочем, разве этим не страдают все визионеры?

— …габариты каждой детали — в натуральную величину… И в каждом конструкторском бюро должен стоять макет в пропорции один к ста, который будет расти вместе с настоящей башней.

И Гюстав Эйфель еще раз напоминает: все проблемы должны решаться тут, на заводе, а не возникать там, на стройке.

Присутствующие кивают; они согласны, что, несмотря на сложность задачи, это самое мудрое решение.

— Но наиглавнейшее из главного — это бе-зо-пас-ность! Строителям грозят падения рабочих инструментов, холод и ветер: им нужны защитные сетки и теплые тулупы. Я не допущу на моей стройке ни одного смертельного случая.

Выдохшись, он наконец прекращает свой бег и опирается на лестничные перила, словно марафонец, пересекший финишную прямую. И обращается к Компаньону:

— Теперь твой черед. Ты все это наладишь…

«Генеральный штаб» на миг испуганно замирает, словно у каждого нашлись возражения. Но Эйфель уже далеко…

— Хочет жениться на моей дочери? Этот Эйфель?! Вы серьезно?

Луи Бурже задохнулся от возмущения. Вскочив с тяжелого кожаного кресла, он стал мерить большими шагами кабинет, словно пытаясь убежать от проблемы.

— Эйфель просил меня поговорить с вами. Я говорю…

Действительно, Пауэлс не шутил. Чтобы обратиться к Бурже с этой дерзкой просьбой, Эйфель выбрал его. Четверть часа тому назад Пауэлс позвонил в дверь особняка Бурже, а тот подумал, что ему хотят заказать дополнительную партию леса. Пауэлсу было неловко, он прятал глаза, стараясь не встречаться взглядом с хозяином дома. Не привык он к столь щекотливым поручениям!

— Нет… за кого он себя принимает! — вскричал Бурже, яростно распахнув окно.

Окна кабинета выходили в парк, и в этот момент на опушке, как нарочно, показались Адриенна и Гюстав. Они держались за руки. При виде влюбленных Бурже побагровел и едва удержался, чтобы не окликнуть наглеца и не выгнать вон. Увы, он слишком долго, несколько месяцев, терпел у себя в доме молодого инженера, поскольку ни в чем не мог отказать обожаемой дочери. Вдобавок Адриенна, как правило, увлекалась молоденькими безмозглыми хлыщами, а Гюстав Эйфель был человеком совсем иного склада: с ним Бурже вел увлекательные беседы об архитектуре, о технике будущего и о прочих вещах, которые надлежит обсуждать настоящим мужчинам по вечерам, сидя у камина в гостиной. И теперь Луи Бурже был вынужден признать, что он симпатизирует Эйфелю, а это никак не упрощало ситуацию. Он, конечно, очарователен, этот Эйфель, — талантливый, многообещающий, амбициозный. И потом, последние полгода Адриенна ходит такая счастливая. То есть появление Гюстава внесло некое благостное спокойствие в жизнь этой семьи, на которое родители уже и не надеялись. Адриенна повзрослела, созрела, хотя внешне и осталась все той же легкомысленной очаровательной барышней. Инженер проявлял к ней особое внимание — такого до сих пор не выказывал никто из молодых людей, которых супруги Бурже видели подле своей дочери. Знакомство с Гюставом Эйфелем стало для Адриенны благословением божьим, она переживала настоящую метаморфозу. Ее родители нередко обсуждали это вечерами у себя в спальне. Отношения между супругами Бурже тоже улучшились: прежде они часто спорили из-за дерзкого характера дочери, внушавшего им серьезные опасения. Теперь же они признавали, что Гюстав Эйфель благотворно влияет на Адриенну; однако сделать его своим зятем… Нет, ни за что!

Тем временем влюбленные в парке начали целоваться, и разъяренный Бурже отвел от них взгляд.

— Но почему он прислал ко мне вас, именно вас? Мог бы и сам прийти и откровенно со мной обсудить все это, разве нет? Недаром же говорится, что каждый солдат носит в своем ранце маршальский жезл!

Услышав эти воинственные слова, Пауэлс даже растрогался.

— Вероятно, он боялся, что вы ему откажете.

— Еще бы, конечно, откажу! — воскликнул Бурже, плюхнувшись в кресло.

Затем, раскурив толстую сигару, которую он сжимал дрожащими пальцами, добавил:

— А он, небось, думал, что вам будет легче меня уломать? Странно: мне казалось, что у вас с ним испортились отношения после той истории с утопленником…

Бурже был прав: Эйфель действительно раздражал Пауэлса. Его самоуверенность, несносный характер, привычка всегда защищать своих рабочих, когда надо и не надо…

Но при этом Эйфель был превосходным инженером, что безоговорочно признавали все окружающие. А Пауэлс неизменно ставил на первое место интересы дела, личные же чувства — на второе.

— Вы прекрасный отец, господин Бурже, но притом еще и опытный предприниматель, не так ли?

Хозяин уловил какую-то хитринку в глазах гостя. Интуиция подсказывала ему, что это сватовство может еще и послужить к очень выгодной сделке.

— Объяснитесь, Пауэлс, — ответил Бурже и выпустил изо рта два густых клуба дыма, которые проплыли по комнате и развеялись, встретив на пути надкаминную картину с «сельской идиллией» — парочкой влюбленных, очень похожей на красивую пару, что гуляла сейчас под окнами.

— Как вы могли заметить, Гюстав Эйфель — типичный сангвиник, иногда он легко впадает в ярость…

И Пауэлс, бросив взгляд на влюбленных в парке, добавил, что, если он откажет Эйфелю в руке дочери, тот вполне способен бросить строительство на произвол судьбы.

— А мне позарез нужно, чтобы мост был достроен.

Бурже не мог понять, куда клонит его собеседник.

— И поэтому я должен отдать за него свою дочь?

— Ну, конечно, нет, — замявшись, ответил Пауэлс. — Речь о другом: нам нужно выиграть время. А как только строительство закончится, вы объявите Эйфелю, что передумали, или что передумала ваша дочь…

Но Бурже оставался при своих сомнениях:

— Вы понимаете, что это может разбить сердце одному из них?

Пауэлс пожал плечами.

— Эйфелю? Ну и что?

— Я вам толкую о моей дочери!

И Бурже с такой силой ударил по ручке кресла, что Пауэлс подскочил. От грома его голоса три птицы испуганно взлетели с дикого винограда, обвивавшего стену. Даже влюбленные на лужайке услышали шум и обернулись к дому.

— У вас есть дети, Пауэлс?

— Нет.

— Тогда понятно…

И Бурже со скрытой яростью затянулся сигарой.

И тут Пауэлс, который никак не мог позволить себе эту роскошь — лишиться Эйфеля, выложил свой последний козырь:

— Вы же прекрасно понимаете, что это дело принесет выгоду и вам.

Лицо Бурже слегка просветлело:

— Это как же?

— До сих пор у меня было три поставщика леса — вы, братья Бод и семейство Юэрве.

На лице толстяка-хозяина заиграла хитрая усмешка. В его голове уже закопошились цифры.

— Я стану вашим единственным поставщиком?

Пауэлс кивнул, а Бурже встал, чтобы предложить ему сигару.

— Одним-единственным. — И успокоенный и повеселевший Пауэлс устроился поуютнее в кресле, любуясь кольцами дыма роскошной сигары.

Бурже встал и снова открыл окно.

— Адриенна! Гюстав! А ну-ка сюда! Похоже, вы решили играть со мной в прятки? К счастью, этот добрый человек, Пауэлс, согласился стать вашим ходатаем…

Гюстав схватил Адриенну за руку, и влюбленные побежали к дому.

Сады министерства великолепны. Конец весны подарил им богатую симфонию цветов, ароматов, красок. Палатки, расставленные по всему газону, соответствуют розарию: их пастельные тона служат выгодным фоном для красоты дам и элегантности мужчин. Буфеты, как всегда, ломятся от роскошного угощения. Эдуард Локруа умеет устраивать праздники! Не будь министр таким эстетом, разве выбрал бы он проект Эйфеля? Ведь не склонилось же его сердце к дурацкой колонне Бурже или к той нелепой гигантской гильотине! Теперь Гюстав может над ними посмеяться. Он остался в гордом одиночестве и смело поведет свой корабль к намеченной цели. Да ему уже и не терпится взяться за работу. Все эти светские забавы имели право на существование ДО конкурса; теперь же, когда он стал единственным избранником Республики, у него есть дела поважнее, чем целовать ручки дамам и красоваться перед публикой. Если бы не уговоры Рестака, он, Эйфель, спокойно сидел бы сейчас у себя в кабинете…

— Гюстав, Локруа организует этот прием специально в твою честь… Ты — герой дня! Так не будь же неблагодарным!

— При чем тут героизм или неблагодарность! У меня жесткие сроки, и я должен их соблюдать. Нынче середина июня, а строительство должно начаться уже первого января. Значит, в моем распоряжении всего шесть месяцев, за которые я должен всё выверить, обеспечить, пересчитать, предусмотреть… Думаешь, у меня есть время распивать шампанское?

— Ничего, как-нибудь успеешь, у тебя нет выбора, — отрезал Рестак.

И добавил, что явится на торжество вместе с женой.

Как он и опасался, инженер тотчас согласился.

Антуан ни словом это не прокомментировал, но его подозрения оправдались.

И вот Эйфель бродит по парку министерства, сторонясь назойливых гостей и поджидая приезда Рестаков. Он уже полчаса терпит поздравления всяких незнакомцев, которые дивятся его угрюмости: нет, решительно, эти люди искусства… Даже Локруа заметил его угнетенное состояние:

— Что ж это такое, Эйфель: я устроил этот праздник специально для вас, а вы ходите с похоронным видом…

— Прошу меня извинить, господин министр, но я так погружен в свои расчеты, что мне трудно от них отвлечься.

В ответ Локруа дружески похлопывает инженера по спине и протягивает ему бокал шампанского.

— Выпейте, господин инженер! «Вино разгоняет печаль» — кажется, так поют в Гранд-опера?

— Я вовсе не печален…

— А я пою фальшиво!

С этими словами министр торговли устремляется к другим гостям и зна́ком просит их оставить Эйфеля в покое.

Но вот они появляются…

Гюстав поражен красотой Адриенны. С годами эта красота окончательно оформилась и стала еще более изысканной. Многие женщины с горьким смирением подчиняются безжалостному ходу времени, но, похоже, над Адриенной оно не имеет власти. Память не подвела Эйфеля, когда он, думая об Адриенне, воплощал ее образ в своей башне. Вот она — все тот же силуэт, тот же взгляд, та же уверенность и та же прямая, напряженная, как у танцовщицы, спина. Даже ее волосы, и те стали еще пышнее, еще мягче. Невозможно представить себе, что Адриенна де Рестак — ровесница всех этих вульгарных баб, которые облепили буфеты и набивают рты кремовыми пирожными. И однако при виде их супругов Эйфель констатирует, что эти господа — ровесники Рестака и его самого. Так в чем же секрет Адриенны? Колдовство? Она любила похваляться колдовством тогда, в Бордо, и глаза ее горели. Эйфель не верит в колдовство, но факт остается фактом: с тех пор прошло двадцать семь лет, а малышка Бурже стала еще красивее, чем в первый день их знакомства.

— Гюстав! Я знал, что ты придешь, — говорит Рестак, подойдя ближе. И, обернувшись к супруге, добавляет с усмешкой, что Эйфель «вроде бы с виду бирюк, а на деле самый светский из всех парижан»…

Эта реплика раздражает Гюстава; ему кажется, что с некоторых пор Антуан относится к нему холодно и смотрит невесело. Может быть, журналист достиг своей цели — обеспечить победу проекту башни Эйфеля — и ему надоела эта затея? Значит ли это, что теперь он будет реже видеть супругов Рестак? С одной стороны, это его утешает: наконец-то он сможет спокойно трудиться над своим детищем. И все же при мысли об этом у него больно сжимается сердце.

Что до Адриенны, то она верна себе — абсолютно бесстрастна, непроницаема. А Гюстав до сих пор чувствует тепло ее руки в своей. Это было две недели назад…

Она поворачивает голову, смотрит на центральную лужайку, и ее кошачьи глаза восторженно вспыхивают:

— Смотрите, там оркестр!

И действительно, с десяток музыкантов, поднявшись на маленькую эстраду, настраивают свои инструменты.

— Друзья мои! — объявляет Локруа, хлопнув в ладоши. — Музыка!

Звучат первые такты вальса, и министр обращается к почетному гостю со смесью строгости и благоволения:

— Эйфель, сегодня вы открываете бал!

Гюстав в полном замешательстве — он всегда презирал танцы. Но все с нетерпением ждут, когда герой дня выйдет на площадку, чтобы последовать за ним. Он чувствует, что краснеет.

— Ну же, Гюстав, я ведь не прошу у вас луну с неба! Хотя вам, кажется, это было бы легче…

Деваться некуда; Эйфель поворачивается к Адриенне, которая встрепенулась при первых же звуках вальса.

— Вы позволите, мадам? — спрашивает он с преувеличенным почтением.

Адриенна мельком взглянула на мужа, испрашивая его согласия, и тот, побледнев, кивнул. Ни Гюстав, ни Адриенна не замечают его испепеляющего взгляда, пробираясь к танцплощадке сквозь веселую, беспечную толпу.

— Адриенна сегодня особенно прекрасна, — не без зависти заметил Локруа. — Тебе повезло, такая очаровательная жена…

Рестак не отвечает, только прячет в карманах судорожно сжатые кулаки. И приглашает танцевать ближайшую к нему даму.

Гюстав и Адриенна не разговаривают, донельзя смущенные и взволнованные этой короткой близостью, позволяющей им у всех на виду соприкасаться и приникать друг к другу, как того требует танец. Они сразу узнали знаменитый вальс Эмиля Вальдтейфеля «Конькобежцы», который за несколько лет облетел весь мир. Ни один праздник, ни один ужин не обходится без того, чтобы кто-нибудь не напел его, не насвистел, не наиграл на пианино. Вот и им сейчас чудится, будто они скользят вдвоем на коньках по этой светлой деревянной дорожке; их ноги дружно двигаются в такт музыке, бедра соприкасаются, тела кружатся с легкостью, изумляющей обоих.

— Я и не знала, что ты танцуешь, — шепчет Адриенна. Невольно оглянувшись, она встретилась глазами с мужем, пригласившим какую-то даму; Антуан держится так, словно вальсирует с тряпичной куклой.

— У меня было достаточно времени, чтобы научиться… двадцать семь лет…

Адриенна вздрогнула, услышав его ответ. Почувствовав, как она напряглась, он сильнее прижимает её к себе. Рука его опускается с ее талии ниже, к бедрам; он ощущает растущий жар её тела…

— Гюстав, на нас смотрят.

Но Эйфелю это безразлично. Адриенна здесь, в его объятиях, живая как никогда, такая же юная, такая же настоящая, как прежде, в Бордо. Даже аромат духов всё тот же — смесь амбры и розы. А её кожа, такая нежная, едва тронутая временем, кажется, распускается, как цветок, ощутив прикосновение его пальцев. И, наконец, её дыхание, которое он распознал бы среди тысяч других, напоенное ароматом ежевики и малины. Да и все ее тело источает такой же соблазнительный фруктовый аромат. Гюстав чувствует, как в нем просыпается желание, от которого перехватывает дух и сводит тело. Его пальцы судорожно вцепляются в талию Адриенны, и та, вздрогнув, еле слышно умоляет:

— Давайте остановимся.

Она кладет руку ему на грудь, чтобы отстранить, но тем лишь распаляет его. Эйфель дрожит, как в лихорадке, у него трясутся губы. Теперь они смотрят друг на друга в упор, словно затеяли поединок. И не замечают, что Антуан вальсирует совсем рядом и следит за ними с ужасом и недоумением. То, что он видит, приводит его в полную растерянность: Адриенна, погладив Густава по груди, еще теснее приникает к нему.

Эта пара не сознаёт, что делает; им безразлично, как они выглядят со стороны. Однако никто из танцующих ничего не замечает. Почти никто — кроме Рестака. Остальные, опьяненные музыкой Вальдтейфеля, заняты собой, самозабвенно выписывая фигуры вальса.

Адриенна приходит в себя, лишь когда их задевает одна из танцующих пар.

— Может быть, поболтаем? — спрашивает она притворно светским тоном.

После минутной паузы Гюстав осведомляется с такой же светской улыбкой:

— Как здоровье ваших родителей?

Адриенна стискивает зубы.

— Не знаю. Я с ними больше не вижусь.

Густав прячет довольную усмешку. Он редко кого ненавидел так, как этих людей — весь круг их общения, всю их касту. И мысль о том, что Адриенна вырвалась из своей среды, приводит его в восторг.

Тут они наконец замечают Антуана, который, все еще вальсируя со своей дамой, через силу улыбается им.

— Ты его любишь?

Гюставу кажется, что Адриенна застыла в его объятиях. Ее лицо бесстрастно, но стоило Эйфелю сильнее обнять ее, как она содрогнулась всем телом, от живота до губ, словно от удара молнии.

— Ты дрожишь, — сказал Эйфель.

— Остановись!

Но они продолжают этот нескончаемый вальс, эту мучительную и сладкую пытку.

А когда зазвучали последние такты, когда танцующие ускорили темп, готовясь к финальному галопу, Эйфель нагнулся к Адриенне и бессвязно зашептал ей в ухо, стараясь, чтобы она расслышала его сквозь скрипичные пиццикато:

— Слушай… послушай меня… в Батиньоле есть одно заведение… «Акации»… его нетрудно найти. Приходи туда… когда захочешь… я буду тебя ждать…

Для Адриенны это уже чересчур.

— Довольно! — Не дождавшись заключительного аккорда оркестра, она вырвалась из объятий партнера так резко, что тот наверняка упал бы, если бы его не подхватил высокий господин с длинными светлыми усами, польщенный тем, что послужил опорой герою дня.

Музыка стихла, и пары разделились, обменявшись поклонами и комплиментами.

Эйфель низко склонился перед Адриенной, застывшей, точно статуя.

— Все кончено, Гюстав, — прошептала она. — Это нелепо, это бессмысленно. У меня своя жизнь, у меня муж. Оставь меня…

Она резко отвернулась и подошла к мужу, который поджидал ее с бокалом шампанского.

Министру страшновато. Он, конечно, молчит, но у него душа ушла в пятки, когда он начал спускаться по перекладинам в эту металлическую трубу. И чем ниже они его ведут, тем сильнее страх сжимает горло.

— Эй, парни, к нам в гости сам Локруа пожаловал! — раздается голос у него под ногами… еще очень далеко внизу.

— Вы уж их простите, — тотчас вступается Эйфель, которого эта фамильярность только позабавила. — Понимаете, мои рабочие проводят под землей по двенадцать часов в день, так что иногда забывают о почтительности…

— Ничего, ничего, — бормочет Локруа, глядя на Эйфеля, который спускается вместе с ним в шахту.

Эдуарду Локруа наплевать на почтение. Он и сам не понимает, почему согласился именно сейчас посетить эту стройку, которая началась несколько месяцев назад, в жуткие февральские холода. Эйфель мог бы пригласить его и попозже, когда первые опоры покажутся из-под земли. Министр вообще не жалует подземелья, он предпочитает горные пейзажи и не испытывает страха перед высотой; ему нравится, когда вольный ветер хлещет по лицу. Зато он всегда ненавидел погреба и пещеры. Более того, он терпеть не может лифты. Однако сейчас нужно превозмочь себя: там, наверху, его поджидает целая армия представителей прессы, которым не терпится забросать господина Локруа вопросами и сфотографировать после спуска под землю.

«Если я вообще оттуда выберусь…», — думает Локруа, чувствуя, как нога повисла в пустоте.

— Съезжайте вниз, господин министр!

Двое рабочих хватают его за ноги и помогают утвердиться на полу кессона.

На полу? Нет, это скорее грязь, липкая глинистая жижа, такая же влажная, как удушливый воздух в этом полутемном закуте.

Сколько же их тут? Похоже, десятка два. Большинство не обращает никакого внимания на господина в галстуке и в болотных сапогах, которые странно смотрятся с его визиткой. Здесь каждый рабочий выполняет свою задачу. Одни копают землю, другие вывозят ее на тачках, третьи засыпают в ведра — их вытягивают на поверхность через центральную шахту.

Локруа щурится, привыкая к полумраку, который с трудом разгоняет одна-единственная ацетиленовая лампочка. Все заняты, никто не разговаривает. Да и как тут поговоришь, когда машины работают с таким адским шумом!

Эйфель спрыгивает наземь рядом с министром и начинает разъяснять ему устройство гидравлического кессона, уснащая свою речь техническими терминами, на которые Локруа решительно наплевать. Он хочет только одного — подняться наверх.

— А что если кессон провалится, — кричит он, — разве это не опасно?

— Опасно, но другого способа нет. Просто нужно копать быстрее, чтобы опередить погружение.

Заметив, что министр напрягся, Эйфель крутит пальцем у шеи.

— Глотайте почаще слюну! Здесь очень сухой воздух.

«Ничего себе — сухой!» — думает Локруа, глядя на размокшую, зыбкую почву под ногами.

— Скоро у нас будут две такие камеры со стороны Сены, — бодро объявляет Эйфель; судя по всему, инженер в полном восторге от своей стройки.

— Почему от нее такой адский шум, от вашей машины? Оглохнуть можно!

— Это от избыточного давления…

Внезапно раздается крик, начинается суматоха, люди тревожно переглядываются, поворачиваются к Эйфелю. Он совершенно спокоен. Взяв за руку министра, ведет его на другой конец камеры, где находится нечто вроде небольшой эстрады, и приказывает:

— Стойте тут!

Локруа кажется, что он видит кошмарный сон. Со всех сторон начинает прибывать вода! Эйфель невозмутим, зато рабочие, как замечает министр, едва сдерживают страх, глядя на ноги, уже по лодыжку в прибывающей воде.

— Вода Сены, — в ужасе шепчет он.

Эйфель спокойно подходит к манометру и осторожно увеличивает давление.

Вода тотчас перестает прибывать. Рабочие приободрились.

— И так каждый день: пора бы уж привыкнуть, а все равно боязно, — шепчет один из рабочих министру так, словно они знакомы всю жизнь. Потом, вытащив из кармана штанов фляжку, спрашивает:

— Глотнете для храбрости?

Локруа молча хватает фляжку и осушает ее в три глотка.

— Вот это да! Видать, от политики в глотке сохнет!

— Ох, простите, виноват, — шепчет министр.

— Да ладно, я не в обиде. Господин Эйфель, надо бы поднять министра наверх, что ли!

Локруа с признательностью смотрит на рабочего, который уже снова взялся за лопату. И приходит в себя, лишь когда они с Эйфелем начинают карабкаться вверх по железным перекладинам.

— Н-да, зрелище не очень-то ободряющее, скажу я вам. Кстати, я уже начал получать письма от парижан: люди обеспокоены. Особенно те, что живут возле Сены…

Эйфель и представить себе не мог, что разговор с Локруа состоится в этом темном колодце.

— Пусть себе высказываются…

— Эйфель, их жалобы требуют серьезного отношения! — настаивает Локруа.

Небо Парижа кажется министру преддверием рая. Пусть сейчас оно серое и на Марсово поле сыплется мерзкая смесь дождя со снегом, для министра ничего нет слаще. Чистый воздух! Наконец-то!

К нему бросаются журналисты.

— Господин Локруа, каковы ваши впечатления?

— Что вы видели там, внизу, господин министр?

— Вы уверены, что эта башня выдержит близость Сены?

— Расскажите нам о гидравлических кессонах!

Локруа, к которому уже вернулось министерское высокомерие, с удовольствием оглядывает журналистскую братию.

— Это чисто технический вопрос, на который вам сможет ответить только господин Эйфель.

И он оборачивается к инженеру, который выбрался из колодца за ним следом. Эйфель собирается ответить, как вдруг его прерывает молодой репортер:

— А как вы относитесь к жалобам горожан? Например, к той петиции, которую вам направили люди искусства, ведь все они против строительства этой башни!

Лицо Локруа мрачнеет; он оборачивается к инженеру, и тот ясно читает в его глазах упрек: «Ну, что я вам говорил?»

Толпа замерла от восторга. Этот пешеходный мост — подлинный шедевр! Люди долго следили за его сооружением издали, проходя мимо стройки. Но сегодня, в это жаркое августовское воскресенье, жители Бордо могут наконец не торопясь насладиться его видом, и мост привел их в полное восхищение.

— Господин Пауэлс, это великолепно!

— Ну прямо как кружево!

— Вы настоящий художник!

Пауэлс сияет, переходя от одной группы зрителей к другой и принимая тут и там охапки цветов. Все местное высшее общество при полном параде собралось здесь, на торжественном открытии моста, под тяжелым, грозовым августовским небом.

В ту минуту, когда предприниматель выслушивал очередной комплимент, один из рабочих заметил:

— Вы уж не взыщите, но настоящий-то художник тут господин Эйфель!

И он указал на инженера, который скромно стоял поодаль, иронически наблюдая за этой светской суетой.

— Эйфель? А кто это — Эйфель?

Пауэлс, состроив любезную мину, щелкнул пальцами, приглашая Гюстава подойти ближе.

— Да, конечно! Гюстав Эйфель — мой главный инженер. Молодой человек, очень талантливый, с большим будущим.

Эйфель поклонился и тронул Пауэлса за плечо. Казалось, его снедает глухое беспокойство. Сегодня с самого утра инженера что-то мучило, он и сам не мог определить, что именно. Скорее всего, причина в непрерывных августовских грозах. Он был так угнетен, словно над ним нависла неведомая опасность.

— Бригада прибыла? — спросил Гюстав.

— Да, все здесь.

— Вместе с женами?

— Похоже, что так.

— А мэр?

— Только что приехал, — ответил Пауэлс. — Смотрите: вон он там, у буфета, пьет пиво. Видимо, его мучит жажда.

— Что ж, по такой жаре… вполне его понимаю, — ответил Эйфель, оттянув тугой накрахмаленный воротничок.

Пауэлс обратил внимание на лихорадочное волнение инженера.

— Что-то не так, Гюстав? Вам сегодня полагалось бы выглядеть счастливым. Наконец-то он готов, ваш мост. И я прекрасно понимаю, что все комплименты, которые мне здесь расточают, относятся к вам.

Эйфеля удивила откровенность Пауэлса. Уж не кроется ли за ней что-то иное?

А гости вокруг чокались, поздравляя друг друга; рабочие и буржуа смешались в общей толпе. Да, прекрасная получилась инаугурация! Один только Гюстав выглядел мрачным и настороженным.

Какой-то низкорослый усатый человечек громко хлопнул в ладоши:

— Дамы и господа, пора сфотографироваться! Мне нужно, чтобы вся рабочая бригада выстроилась на берегу, у первой опоры моста!

Началась суматоха: рабочие отдавали свои стаканы женам, сожительницам и подружкам, чтобы собраться у самой Гаронны. Женщины с гордостью смотрели на своих мужчин.

Пауэлс дружески похлопал Эйфеля по спине:

— Присоединяйтесь к ним, Гюстав. Эта фотография обойдет всю Францию…

Однако Эйфель упрямо стоял на месте, тоскливо глядя на ворота строительной площадки, куда больше никто не входил.

— Ну, что с вами? — нетерпеливо спросил Пауэлс. — Вы видите, они ждут только нас!

— Эту фотографию нельзя делать без семьи Бурже!

Пауэлс пытался выглядеть спокойным, но это ему не вполне удалось. Его лицо потемнело, глаза забегали.

— Идемте же, я вас прошу…

Значит, Эйфель прав: что-то пошло не так.

— Почему у вас такой вид? Что-нибудь случилось? Где семейство Бурже?

Пауэлс не знал, куда деваться. Именно этого объяснения он и боялся, но не думал, что оно произойдет здесь, в день открытия моста. Да, Луи Бурже не облегчил ему задачу! Несколько дней назад Пауэлс обедал в парке его огромного имения, под широким навесом, по-семейному. Бурже обходился с Гюставом как со своим будущим зятем, и никто не подозревал, что это чистая комедия, — внешне между мужчинами царило полное согласие. У богатого бордолезца не было сына, и он обращался с Эйфелем по-отечески. Что касается его супруги, то эта дама, которая могла быть такой высокомерной и холодной, сейчас относилась к Гюставу с удвоенной любезностью и расточала ему медовые улыбки. Тем не менее и Пауэлс, и эта супружеская чета прекрасно знали исход дела. Правда, через несколько недель Луи Бурже как будто забыл об их уговоре, так что Пауэлс засомневался: неужто старик передумал? С одной стороны, для Пауэлса это было не так уж страшно: мост почти готов, а остальное — их дело. Кто знает, может, этот богач в конечном счете решил, что молодой Эйфель — хорошая партия для его дочери, которая сияла от счастья, сидя рядом с ним. Увы, нет… Отсутствие семьи Бурже на открытии моста ясно показывало, что ситуация не изменилась. Триумф Гюстава обернулся предательством. И Пауэлсу предстояло нанести первый удар.

Он сжал плечо Гюстава.

— Идемте фотографироваться, Эйфель, умоляю вас.

Но инженер не трогался с места. Он вымолвил только одно слово:

— Адриенна…

Пауэлсу нечем было его утешить; он снял руку с плеча инженера и пристыженно пробормотал:

— Мне очень жаль, Гюстав…

Эйфель поник и, шатаясь, пошел к выходу со стройки.

Еще один изнурительный день! Всю зиму шли дожди, что отнюдь не помогало делу, но люди хотя бы работали под землей. А теперь, с приходом лета, стройка вышла на поверхность и очутилась под жгучим, словно в аравийской пустыне, солнцем. Рабочим приходится то и дело обливаться холодной водой, осушать фляжки, выжимать свои каскетки, буквально пропитанные потом. Когда присутствия Гюстава не требуется на стройке, он работает в маленькой дощатой будке рядом с северо-западной опорой, где скрупулезно выверяет всё подряд — расчеты, размеры и стыковку отдельных деталей. По сложности конструкции эта башня превосходит самые хитроумные механизмы; она хрупка, словно карточный домик, который может разрушить малейшая неточность. Именно это волнует парижан, живущих на берегах Сены. Пока работы шли невидимо для них, люди еще уповали на чудо. Но когда башня начала расти на краю Марсова поля, стало понятно: оно будет существовать, это гигантское сооружение, которое Республика воздвигает против их воли перед их окнами. Прощай, прекрасная панорама — вид на деревья, широкий обзор до самого Трокадеро и Военной школы! Не говоря уже о том, что эта уродина погрузит их дома в тень. Украдет у них солнце.

Каждый день, приезжая на стройку и покидая ее, Эйфель сталкивается с разъяренными горожанами, которые подстерегают его у ворот. За решеткой неизменно торчат один-два протестующих с плакатами в руках, они бурно выражают свой гнев. В зависимости от настроения, хорошего или скверного, Эйфель говорит с ними учтиво или круто, но неизменно выпроваживает вон. Тогда они начинают писать письма протеста, тысячи писем…

— Сегодня не меньше двухсот, — озабоченно констатирует Компаньон, вываливая эти послания из джутового мешка на рабочий стол Эйфеля.

Гюстав переодевается за маленькой ширмой, — вернувшись домой, он не хочет обнимать детей, пока на нем рабочая одежда, пыльная и грязная.

— Ну, процитируй что-нибудь коротенькое…

Стиснув зубы, Компаньон вскрывает первое попавшееся письмо.

— Позорный торшер…

Гюстав посмеивается, завязывая галстук.

— Недурно! Еще что?

— Бородавка на теле Парижа…

Эйфель пожимает плечами.

— Это мы уже слыхали. Люди повторяются, как ни жаль.

Легкомысленное отношение Гюстава к общественному мнению тревожит Жана Компаньона. Инженер явно не принимает его всерьез. Застегнув пиджак, Эйфель подходит к груде писем и с комической гримасой перебирает их, как скупец — золотые монеты. Затем, выбрав одно наугад, распечатывает его и начинает читать. Компаньон видит, как он бледнеет; Гюстав комкает письмо и швыряет в корзину.

— Я не очень-то популярен, — заключает он, снимая пальто с вешалки.

— А тебе известно, что люди, живущие у реки, требуют не только остановки работ, но и полного демонтажа всего, что было построено за эти полгода?

— Ничего у них не выйдет, — говорит Гюстав и, водрузив шляпу на голову, разглядывает себя в маленьком зеркале, проверяя, все ли в порядке.

— Не строй иллюзий! Они уже составили список всех вредных и опасных последствий, заверенный математиками и геологами. Более того, определили количество погибших в случае, если башня рухнет!

Новая скептическая усмешка Эйфеля — похоже, эти угрозы его ничуть не трогают.

— Тебе следовало бы почаще читать газеты, — настаивает Компаньон.

При этих словах Эйфель мрачнеет. Газеты… Спору нет, парижская пресса долго поддерживала его. Гюстав считал Рестака всемогущим, но едва проект башни вошел в силу, как журналист отстранился от друга юности. С прошлого года они почти не виделись. В каком-то смысле это устраивало инженера: ему нужно было сосредоточиться, положить все силы на создание своего металлического монстра. Кроме того, когда он занят башней, ему кажется, что и она тут, рядом. И все же одна только мысль об Адриенне выводит его из равновесия. Конечно, он думает о ней, думает каждый день; мысль о том, что она здесь, в Париже, в одном с ним городе, и успокаивает и будоражит его, придает уверенности и вместе с тем угнетает. Но что он может сделать? Молодость давно прошла. Любовные печали должны кануть в прошлое. Сейчас главное в его жизни — эта безумная архитектура, эта «бородавка», этот «позорный торшер»… И никакая оскорбительная писанина не заставит его отказаться от своей миссии!

— Еще одно, — продолжает Компаньон. — Ко мне приходил Менье: рабочие требуют прибавки…

Гюстав вздыхает, беспомощно пожав плечами:

— Ты не хуже меня знаешь, что это невозможно…

— Они грозят устроить забастовку… Говорят, что рискуют жизнью, работая на высоте.

Нет, решительно, сегодня на него обрушились все неприятности разом.

Густав отворяет дверь своей будки и знаком просит Жана выйти, чтобы запереть ее. Здесь хранятся все планы башни и ее драгоценный макет. Не хватает еще, чтобы к этому потоку неприятностей добавилось ограбление…

— Они с самого начала знали, что придется работать на высоте.

— Одно дело знать и совсем другое — проводить дни напролет в таком подвешенном состоянии…

Мужчины одинаковым движением поднимают головы к гигантскому нагромождению подмостков. Какая величественная картина! Четыре опоры, словно четыре стороны света, уже выросли из-под земли. Они напоминают скелеты доисторических животных, о которых ничего неизвестно: то ли это свидетельства мифической эпохи, то ли продукт измышлений безумного ученого, вздумавшего воплотить в них зарю человечества. Эти четыре кружевные конструкции, пока еще готовые лишь наполовину, смотрят в небо; скоро они соединятся в одно целое, чтобы образовать первый этаж башни. И как же это будет прекрасно! Иногда при этой мысли у Гюстава выступают слезы на глазах. Знать, что он, скромный инженер из Дижона, через несколько лет подарит Парижу, Франции самое высокое сооружение в мире… такое стоит нескольких ругательных писем, разве нет? Эти протесты — как блохи на голове льва. Сущая мелочь…

Однако Компаньон неизменно напоминает ему о реальной стороне проекта — стоимости работ.

— Не забывай о постановлении Парижского совета, Гюстав: в случае двадцатидневной остановки работ мы обязаны всё демонтировать за свой счет, без всяких поблажек. Так что нужно любыми средствами избежать забастовки…

— Не волнуйся, мы ее избежим, — бормочет Эйфель, ласково оглаживая металлическую балку. Он не хочет думать о неприятностях. Это прерогатива Жана. А ему самому нужно одно — его башня, только его башня!

— Да, и вот ещё что…

Эйфелю начинает это надоедать.

— Ну, что?

— Против нас выступает Ватикан.

Гюстав разражается хохотом. Он всегда терпеть не мог попов, — одни только порки и покаяния во времена учебы в коллеже чего стоили….

— Ну, это скорее хорошая новость.

— Папа заявил, что высота нашей башни — оскорбление собора Парижской Богоматери.

Эти слова безмерно развеселили инженера, и он бодрым шагом покидает стройку. Погода великолепная: жара к вечеру спала, и небо Парижа приняло нежный розоватый оттенок летних сумерек.

— Папе следовало бы поблагодарить нас: эта башня приблизит людей к Богу…

Порой Компаньон приходит в отчаяние от упрямства своего партнера. Если Гюстав в чем-то убежден, его не разубедишь. Иногда он попросту не желает считаться с реальностью.

— Ты, конечно, можешь упираться, но в конце концов это принесет нам несчастье…

Эйфель смотрит на Компаньона с искренним сочувствием. Сколько лет они знают друг друга, работают вместе. А Жан совсем не меняется: все такой же нытик, паникёр и педант.

— С каких пор ты стал суеверным?

— Гюстав, ты не понимаешь. Против твоей башни восстал весь Париж. Вспомни, какую петицию написали люди искусства еще зимой…

— Люди искусства? Тоже мне эксперты…

— Среди них Гуно, Сарду, Дюма, Коппе, Мопассан и даже твой любимый Шарль Гарнье. Да, я называю их людьми искусства!

Гюстав Эйфель мрачнеет. Легко пренебрегать глумлением простонародья, но эта безжалостная, в высшей степени официальная петиция, которая распространялась в парижских артистических кругах с января, поразила его до глубины души. О чем говорить, если даже старые друзья, даже Шарль Гарнье, осудили проект трехсотметровой башни! Полемика растянулась надолго: у государства было множество других забот — растущее влияние генерала Буланже, франко-немецкий кризис, но в парижских салонах башню живо обсуждали. Вот только странно, что на сей раз Антуан, который прежде так умело обезоруживал оппозицию, теперь упорно молчит…

— Странно они рассуждают, эти «люди искусства»! Им кажется, что если инженер строит что-то солидное, то он ничего не смыслит в красоте. Неужели они не понимают, что правила механики всегда подчиняются законам гармонии?

— Да ты не меня убеждай, Гюстав, ты убеди в этом их! — указывает он на груду плакатов, оставленных у ворот стройки протестующими.

Гюстав наклоняется и поднимает один из них: «Париж не продается!» И швыряет на другой, гласящий: «Башню — на свалку железного лома!»

— Куда он смотрит, твой Рестак? Ведь именно он должен заниматься всем этим: прессой, защитой нашей репутации. Напоминаю тебе, что пока мы не завершим монтаж первого этажа башни, все расходы идут из нашего кармана. И только после этого государство возьмет на себя финансирование…

Вот теперь Гюстав побледнел. Эту мысль он отгоняет от себя уже много недель. Ему всегда претило клянчить деньги у других. Кроме того, он прекрасно знает, чем может окончиться встреча с Рестаком. Но есть ли у него выбор?

— Ты прав. Я поговорю с Антуаном…

Ох уж эти автомобили… есть ли у них будущее? Вот уже несколько лет их видят на парижских улицах, где они забавляют зевак и пугают лошадей. Сколько суматохи вносят они в городское движение, сколько несчастных случаев из-за них произошло!

«Таков прогресс, господин Эйфель!» — часто слышит он и даже готов согласиться, но с одним условием: автомобили должны быть более быстрыми, менее шумными и не столь громоздкими. Пока же это всего лишь любопытная техническая новинка, игрушка для богачей.

Казалось бы, журналисту такая роскошная игрушка не по карману. Но Эйфель помнит квартиру Антуана в доме у парка Монсо. Ее обстановка ясно свидетельствует о значительном состоянии владельца, чтобы не сказать: о богатстве. Вот и этот автомобиль, в котором он везет своего гостя на прогулку в Венсенский лес, тоже предмет роскоши, наряду с множеством остальных.

— Ну признайся, что это прекрасно! — восклицает Рестак, вцепившись в руль своей трясущейся машины.

Но Гюстав в это погожее июльское утро предпочитает любоваться цветущими аллеями. Несмотря на яркое солнце, в парке еще немноголюдно. Люди гуляют, влюбленные парочки целуются, семьи рассаживаются на траве, чтобы позавтракать. Да, это настоящий лес у ворот Парижа, и Гюстав думает: надо бы почаще наведываться сюда. Он, привыкший к Булонскому лесу, находит этот — Венсенский — более демократичным. Те редкие прохожие, которые идут по этой аллее, испуганно шарахаются от автомобиля, а в Булонском лесу к ним все уже привыкли.

— Ничего себе! — восклицает какой-то паренек, указывая на машину своему товарищу.

И оба тычут в нее пальцами, не понимая, что за зверь такой.

Рестак, зардевшись от гордости, улыбается Эйфелю. Это его первая улыбка с момента их встречи — до сих пор Антуан держался холодно и говорил только о своей машине. Гюстав надеялся, что Антуан пригласит его к себе домой, но тот предпочел встретиться на площади Нации. И это больно укололо Гюстава. Еще одним разочарованием стало то, что, когда машина затормозила у тротуара обширной круглой площади, в ней не было Адриенны. Хотя с какой стати она стала бы сопровождать мужа? Ведь Эйфель сказал Рестаку, что хочет поговорить с ним о своей работе.

Посадив его в автомобиль, Антуан повел себя крайне холодно, почти враждебно. Гюстав был слишком самолюбив, чтобы спрашивать его о причинах. Неужели Адриенна что-то сказала мужу? Эйфель был уверен, что нет. Да и что могла она сказать? Вспомнить любовную интрижку тридцатилетней давности? Вряд ли, к чему ворошить грустные воспоминания. И Гюстав решил, что Рестаку просто наскучила эта затея; Эйфель со своей башней больше его не интересует. Но инженеру очень нужен журналист. И сегодня больше чем когда-либо. Он начинает рассказывать Антуану о своих трудностях, но тот обрывает его:

— Никто больше не желает вкладывать в твою башню ни одного су. Тебе придется финансировать ее из своего кармана…

— Ты действительно так думаешь?

— Они боятся скандала.

Гюставу казалось, что это абсурд.

— Какой скандал? Никакого скандала нет.

Рестак взглянул на него и сказал почти весело:

— Похоже, ты восстановил против себя весь свет…

— Да, банки бросили меня на произвол судьбы, — признал инженер.

— Ну ты ведь с самого начала знал, насколько это рискованное предприятие.

Откуда в нем эта холодность, это нежелание протянуть руку помощи? Достаточно было бы нескольких газетных статей, чтобы общественное мнение изменилось в пользу Эйфеля, стало более благосклонным. Люди, они ведь как бараны…

— Антуан, я сейчас на краю пропасти. Малейшая проблема на стройке — и меня ждет полный крах…

Рестак сокрушенно кривится с видом покорности судьбе и трет руль так старательно, словно хочет отполировать до блеска.

— Согласен, все это очень неприятно…

Нет, решительно, Антуан глух к его доводам. Но Гюстав не желает признавать себя побежденным. Приняв такой же огорченный вид, он обводит взглядом лесные заросли. И успевает заметить обнявшуюся парочку, которая появляется из чащи, но тут же ныряет обратно. Помолчав, он спрашивает напрямик:

— Ты можешь чем-нибудь помочь?

Рестак пристально, не отрываясь, смотрит вперед, на дорогу, словно заметил там привидение.

— Я многое могу, — говорит он тихо, почти беззвучно, словно врач, объявляющий больному скверную новость.

Гюстав вздрогнул, услышав это, но не успел он ответить, как мотор внезапно глохнет, и машина останавливается.

— О, черт! — воскликнул Рестак и, выпрыгнув, растерянно смотрит на капот. — Эти автомобили… не угадаешь, чего от них ждать!

Гюстав тоже выходит, чтобы помочь ему, но он ничего не смыслит в таких механизмах. В эту минуту набежавшее облако закрывает солнце, и местность сразу мрачнеет. Деревья теперь кажутся не такими приветливыми, воздух дышит угрозой. И, главное, вокруг не видно ни души.

— Не бойся, — угрюмо говорит Антуан. — Если набегут бандиты, у меня есть чем обороняться.

С этими словами он откидывает полу пиджака, и Гюстав видит револьверный ствол.

— Ты разъезжаешь с этим по городу?

Рестак не отвечает, глядя на Гюстава с холодной враждебностью. Затем, подняв капот, разглядывает внутренности автомобиля.

— Ага… кажется, я понял, что случилось…

— Ты думаешь, поедет? — с тревогой спрашивает Эйфель.

Антуан пожимает плечами и протягивает инженеру какую-то рукоятку.

— Надеюсь. Сейчас попробуем. Ты крути, а я попытаюсь завести мотор.

Гюстав только теперь понимает, как трудно управляться с этими автомобилями. Ему приходится раз пятнадцать крутануть рукоятку, вставленную в переднюю часть машины; это требует таких усилий, что он едва не вывихнул плечо. Когда мотор наконец завелся, Эйфель с трудом переводит дыхание, у него ломит руку. Он отступает, чтобы дать дорогу машине, и машина отъезжает. Рестак не тормозит.

— Антуан, подожди меня!

Но автомобиль набирает скорость, а водитель даже не обернулся.

Гюстав еще мог бы догнать его, но к чему?

Теперь всё ясно: Антуан де Рестак знает.

Бурже стоял на крыльце дома, точно людоед перед своим замком. Он знал, что Эйфель должен прийти, и готовился сыграть свою роль, не испытывая при этом никакой радости. Его все еще пробирала дрожь при воспоминании о вчерашнем объяснении с Адриенной. Но сегодня он не должен выказывать слабость: поздно, скандал состоялся, пути к отступлению отрезаны.

Финансовые условия соглашения с Пауэлсом вдруг стали выглядеть такой мелочью, почти неприличной, в сравнении с тем, что произошло. Бурже давно уже принял решение, а события понуждали его к скорейшим действиям — неприятным, но разумным. Да и то сказать: Адриенна заслуживает лучшего. Она — его единственная дочь, так неужели какому-то Эйфелю достанется его дом, его предприятие и, конечно, положение, которое Бурже занимал в высшем обществе города Бордо? Каким бы обаятельным ни был этот молодой инженер — Бурже теперь горько упрекал себя в том, что относился к нему, как к родному сыну, — его жизнь будет проходить в вечных разъездах, он не усидит на одном месте. Адриенна заслуживает лучшей доли, чем судьба Пенелопы. Тем не менее старому богачу было не по себе, его преследовали отзвуки вчерашнего объяснения, безутешное горе Адриенны… Ни один отец не пожелает такого родной дочери! Однако же необходимо проявить твердость, более того, держаться как можно враждебнее…

За решетчатой оградой появился силуэт Эйфеля, он открыл калитку и побежал по центральной аллее.

Инженер бежал так быстро, что уже не мог кричать. В голове у него все смешалось, и он уже не пытался уловить логику происходящего. Согнувшись и хватая ртом воздух, на полпути к дому он с трудом выдохнул:

— А… Адриенна…

Бурже застыл, точно статуя командора.

Эйфель распрямился, стряхнул травинки, прилипшие к одежде во время сумасшедшего бега через поля, и заставил себя дойти до крыльца.

Эта сцена выглядела печально символической: Бурже стоял на верхней площадке, словно в карауле, а Гюстав смотрел на него снизу.

— Где Адриенна?

Толстяк упорно смотрел вдаль, словно хотел различить что-то на опушке парка. Жалкое ухищрение: он просто боялся встретиться глазами с Эйфелем.

— Где Адриенна, ради всего святого! — взмолился Гюстав, поднявшись на одну ступеньку.

— Ее здесь нет. Уехала…

Одним прыжком Гюстав, бледный, как смерть, взлетел по лестнице, и Бурже испуганно отшатнулся.

— Уехала? Но в чем дело… Куда уехала?

Бурже много раз представлял себе эту сцену и со вчерашнего дня со страхом думал о ней. Он надеялся, что эту тяжкую миссию возьмет на себя Пауэлс, избавив его от мучительных объяснений. Вдобавок ко всему из-за дома вышел дворецкий Жорж.

— Добрый день, господин Эйфель! — сказал он с радостной улыбкой. — Поздравляю вас с вашим мостом!

Бурже знаком велел ему убираться, и Жорж исчез.

— Куда уехала? — повторил Гюстав с угрожающим видом.

— В путешествие. Нынче утром. С друзьями.

Эйфель не поверил своим ушам. Еще позавчера он ужинал здесь, и они, все вместе, говорили о свадьбе.

— Я… я не понимаю, — вымолвил он наконец, чувствуя, как ярость перерождается в безнадежное отчаяние.

— Да вы с первого дня ничего не понимали.

Бурже говорил убийственно ровным тоном. Как судебный секретарь. Так ему было легче: на самом деле он готов был сорваться на крик.

Эйфель стоял перед холодным, бесстрастным дельцом, каким он знал Бурже в самом начале стройки.

— Вы попались на ту же удочку, что и все прочие, — продолжал Бурже с наигранным сочувствием. — Но теперь эта забава ей надоела.

— Забава?

Бурже сочувственно потрепал Гюстава по плечу.

— Она раздумала выходить замуж. Просто ей не хватило храбрости объявить вам об этом…

Эйфель резко отстранил его. Адриенна не могла такого сделать! Она никогда не нарушила бы их клятвы. А в противном случае сама сказала бы ему правду, для этого она была достаточно благородной, достаточно гордой.

— Нет! — вскричал он. — Вы лжете!

Его вопль всполошил слуг: Бурже увидел, как они выглянули из окон, из-за угла дома.

— Адриенна! — закричал Гюстав, сложив ладони рупором. — АДРИЕННА!!!

Бурже махнул рукой, приказывая слугам исчезнуть, и они повиновались, тревожно взглянув на гостя, взволнованные его отчаянием.

— Ее здесь нет, говорю я вам… Может, вы желаете обыскать дом?

И Гюстав понял, что всё кончено. О, как ему не хотелось в это верить! Адриенна не могла исчезнуть вот так, без единого слова, точно призрак!

Бурже исчерпал все свои доводы.

— Всё, уходите отсюда! Я же сказал: игра окончена…

Это было уже слишком. Гюстав в приступе бессильной ярости бросился на Бурже. Тот в своем почтенном возрасте не ожидал нападения, но будучи на две головы выше, одним могучим ударом оттолкнул его, и Эйфель, споткнувшись, покатился вниз с крыльца.

Падая, он ударился лбом об острое ребро ступени и расцарапал лицо о гравий дорожки. Когда он поднялся на ноги, его глаза заливала текущая со лба кровь. Бурже не сдвинулся с места, чтобы помочь. Бросив на инженера ледяной презрительный взгляд, он повернулся и вошел в дом.

— Уходите, господин Эйфель, — шепнул старый Жорж, спеша на помощь к Гюставу.

— Адриенна… — пробормотал молодой человек, с трудом держась на ногах.

— Мадемуазель нет дома, — огорченно ответил слуга.

Гюстав с трудом улыбнулся старику, сочувственно глядевшему на него.

— Ничего, я буду ее ждать…

— Еще чаю?

— Спасибо, я пока не допила этот.

Сколько раз он задавал этот вопрос? И сколько раз она ему так отвечала? Но разве это не извечное свойство супружеской пары — система, прочно внедренная социальным миметизмом с тех самых пор, как человек превратился в двуногое существо? Невзирая на войны, эпидемии, достижения науки, супружеская пара вечно пребудет только супружеской парой. О, конечно, дети могли бы изменить эту ситуацию. Они вносят в жизнь семьи перемены, которые могут обернуться для нее раем или адом. Но Адриенну постиг «несчастный случай», и Антуан смирился с этим.

— Невозможно иметь всё, дорогая, — говорил он ей, утешая, когда они видели из окна матерей, гуляющих с детьми по аллеям парка Монсо.

— Да, конечно…

— Мы живем в прекрасном месте, нам не грозят никакие беды, мы знаемся с чудесными людьми. И мы любим друг друга вот уже двадцать лет…

Адриенне приходилось соглашаться с этими убедительными доводами. Её муж говорил чистую правду. Но временами она ощущала странную пустоту, которая завладевала ею, душила…. Она объясняла ее тем самым несчастным случаем, который все еще вызывал боль, несмотря на прошедшие годы.

И вот теперь Гюстав вернулся…

Она знала, что он дружил с Антуаном во время учебы, но как-то упустила это из вида. Ей нужно было прочно забыть о нем — и обо всей своей прошлой жизни. Той, где у нее были родители, юная невинность, тело и сердце, не знающие боли. Со временем она все забыла, и Антуан никогда ей не напоминал.

Увы, башня всё изменила. Она вновь увидела Гюстава; ощутила, как смятение овладело ими обоими с первой же встречи; узнала, что он вдовец, что он свободен, что он еще красивее, чем прежде. А главное, поняла, что он сулит ей выход в иной мир, в иную жизнь, так непохожую на удушающее прозябание, которое длится уже четверть века…

Но Адриенна понимает, что все это — лишь прекрасные мечты. Вокруг неё другие люди, у неё другая жизнь, репутация, упроченная долгими годами брака.

А главное, у неё муж, которого она искренне любит, держась за эту любовь, как за спасательный круг, чтобы не кануть в бездну отчаяния.

Но вправду ли она еще любит Антуана?

Вот он — сидит напротив нее, погруженный в чтение газет…

Любовь — такая зыбкая наука. Когда она облекается в одежды рутины, ее красота блекнет. Что поделаешь — это свойство любого долговременного союза. Сердце не может вечно трепетать, чувства теряют остроту, огонь желания гаснет. Ее прекрасный жених давно стал старым мужем, рядом с которым она вот уже четверть века просыпается по утрам, и он каждое утро предлагает ей чай, когда она его уже выпила.

Адриенна разглядывает Антуана так пристально, словно ей чего-то в нем не хватает. Склонившись над «Фигаро», он читает, но она ясно чувствует, как он изменился.

Она сразу поняла, что у него возникли подозрения. После приема у Локруа в прошлом году Антуан впервые проявил беспокойство:

— Ты заметила, как он на тебя смотрел?

— Тебе это должно льстить: значит, я еще нравлюсь мужчинам.

— Не в том дело. Он вел себя так, будто давно тебя знает…

— Я никогда не встречалась с этим человеком, Антуан.

— Да, конечно…, но, может быть, он с тобой встречался…

Странная фраза… Адриенна предпочла не отвечать. Главное — не выдать себя. Антуан ничего не знал об этой юношеской любви и драме, которая за ней последовала. Он познакомился с Адриенной уже тогда, когда она порвала все отношения с родителями и выздоравливала после несчастного случая. Вот уже двадцать пять лет ей удается не давать воли воспоминаниям. Но теперь, если Гюстав появится снова и будет принят у них в доме как старый друг, хватит ли ей сил изображать равнодушие?

На самом деле, если не считать объявления результатов конкурса и празднества в саду, устроенного министром, они больше не виделись. Но в тот день, в день вальса с Гюставом, Адриенна уловила взгляд Антуана: он явно что-то заподозрил, пусть и чисто интуитивно. Со временем супружеские пары, чувствующие взаимную симпатию, начинают дружить семьями. Однако после того дня ее муж ни словом не помянул Эйфеля — как будто считал свою миссию помощи выполненной. С тех пор прошел год. Но Адриенна думает о Гюставе каждый вечер…

— Ты читала? — спрашивает Антуан, оторвавшись от газеты. — Какой скандал поднялся вокруг строительства башни!

Неужели Рестак провоцирует жену?

Та отвечает рассеянным «да-да», но он не спускает с нее глаз, словно ждет, когда же она выдаст себя.

— Там началась забастовка, — продолжает он, повернув к ней газету.

И Адриенна смотрит на фотографию: рабочие, сидя рядом с недостроенными опорами, жуют бутерброды.

Она сохраняет спокойствие, но у нее бурно колотится сердце. Ее приводит в смятение не столько то, что она читает, сколько странная настойчивость Антуана, подстерегающего ее реакцию.

— Бедный Гюстав, — говорит он с наигранной озабоченностью, — он попал в серьезную передрягу… Это дело грозит обрушить его драгоценную башню.

— Но почему?

Адриенна отреагировала так быстро, что заинтригованный Рестак прищурился.

— Если забастовка продлится дольше положенного количества дней, это нарушит соглашение с Парижским городским советом и государством, и ему придется свернуть стройку… Он будет разорен, этот «поэт металла»!

— Можно подумать, это тебя радует! — выкрикнула Адриенна, разъяренная саркастическим тоном супруга.

— А тебя это, похоже, сильно огорчает, Адриенна. Можно узнать, почему?

Его жена бледнеет: никогда еще муж не высказывался так прямо. Кровь бешеными толчками бьется у нее в голове. Она что-то невнятно лепечет, начинает объяснять, что это было бы слишком несправедливо. Такой прекрасный проект… Такое знаменательное событие…

— А главное, все это благодаря тебе, Антуан! Без твоей поддержки ему это никогда не удалось бы. А сейчас ты как будто радуешься его провалу, готов бросить его на произвол судьбы…

— Я никого не поддерживаю и никого не бросаю, — ледяным тоном отвечает он. — Каждый сам несет ответственность за свои действия и свои неудачи.

И снова впивается глазами в жену, подстерегая ее реакцию. Но Адриенна наливает себе чаю и предлагает еще чашку супругу.

— Благодарю, я уже сыт, — отказывается он и снова берется за газету, словно желая, чтобы Адриенна претерпела эту пытку до конца. — Впрочем, похоже, его падение уже началось.

Адриенна не отвечает и молча пьет чай.

— Представь себе — он исчез!

— Исчез?

— Никто не знает, куда он подевался. Вот уже три дня, как его нет на стройке, которую он покинул после бурного объяснения с забастовщиками. Даже его дочери неизвестно, где он скрывается…

Адриенна теряет последние силы. Знать, что Гюстав остался один, загнанный, обреченный на разорение, тогда как ее дражайший супруг открыто ликует, радуясь этой беде…

Она встает, швырнув на стол салфетку.

— Почему ты так жесток к нему, Антуан?

Рестак пристально, с горьким смирением, глядит на жену.

— Я вовсе не жесток, я просто констатирую факты. А вот тебя, я вижу, это очень взволновало. Неужто он тебе небезразличен, этот жалкий жестянщик?

Вот это уже лишнее.

Не взглянув на мужа, Адриенна торопливо вышла в переднюю и надела пальто.

— Адриенна, куда ты?

— В Бордо.

Когда Рестак вбежал в переднюю, его жена уже захлопнула за собой дверь. Он упал в кресло, убитый, растерянный, ничего не понимающий, бессвязно повторяя:

— В Бордо?

Адриенна была так счастлива, что ей хотелось плакать от радости. Она танцевала в своей комнате, любуясь собой в зеркале; жадно, полной грудью, вдыхала душный воздух конца лета, приветствовала птиц, деревья, облака… Природа словно бы поздравляла ее. Жизнь поистине прекрасна! Так почему бы не признать это? И вдобавок, ей сказочно повезло — это совершенно очевидно. Можно даже «воздать благодарность Господу», по выражению отца Делькруа, который частенько являлся обедать к ее родителям после мессы — и выпивал в одиночку целую бутылку Пессакского вина!

— Адриенна, Господь отличил вас своею милостью; никогда не забывайте воздавать Ему благодарность…

И юная девушка воздавала Ему благодарность… на свой манер. Улыбаясь красоте мира, чудесам природы, радости жизни. Вот уже несколько месяцев все так прекрасно! Она собирается выйти замуж за человека, которого любит, в тот самый момент, когда он завершит свой первый шедевр.

— Адриенна, ты преувеличиваешь…

— Да нет же! Этот мост — настоящий шедевр! Все вокруг так говорят, и первый — мой отец.

— Ну, я надеюсь, что в дальнейшем у меня будет получаться ещё лучше.

— Конечно, будет все лучше и лучше. Потому что я буду рядом с тобой, как твоя муза.

Слыша это задорное заявление, Гюстав смеялся от всего сердца, но знал: Адриенна говорит искренне. Она безмерно восхищалась женихом и предчувствовала, что ему суждена блестящая карьера.

Завтра, примерно в это же время, она будет стоять с ним рядом, рука об руку, когда мэр Бордо разрежет ленту перед новым мостом. На это торжество соберется весь город. В том числе журналисты и прочие влиятельные люди. И все увидят, как они с Гюставом держатся за руки, словно родители на крещении первенца. Конечно, это всего лишь металлический мост, но Гюстав вложил в него всю свою душу, всю энергию, все силы. А кроме того, не будь этой великолепной конструкции, они никогда не встретились бы: этот мост — их амулет, залог их счастья.

Надев платье, Адриенна полюбовалась собой в зеркале шкафа, но вдруг усомнилась в своем выборе. Удачен ли он? Может, лучше надеть что-нибудь поскромнее? Или, наоборот, поярче? И вообще, как положено наряжаться для инаугурации?

И девушка выбежала в коридор, а оттуда на лестницу, громко окликая родителей:

— Мама! Папа!

Супруги Бурже сидели в столовой, заканчивая завтрак.

— Вы еще за столом?! А мне не сидится на месте, всё кажется, что это мой мост будут открывать завтра!

Родители молча переглянулись, их лица были непривычно суровы.

— Мне нужен совет по поводу праздничного наряда, — объявила девушка, кружась волчком. — Мама, что вы думаете об этом платье?

Мать через силу улыбнулась и попросила ее сесть: от этого вращения у нее мутится в голове. Луи Бурже тоже заставил себя состроить благожелательную мину, хотя она походила скорее на гримасу.

Адриенна пожала плечами. Ее родители частенько бывали не в духе, но сегодня им не удастся омрачить ее счастье, об этом даже речи быть не может!

— У меня идея! — объявила она, глядя в распахнутые окна на парк. — Я хочу венчаться во Флоренции! Это так красиво, так поэтично. Вы ведь там бывали, верно?

Бурже, все еще сидя за столом, развернул газету, словно не слышал. Его супруга встала и закрыла окна, ненатуральным голосом сказав:

— Сегодня утром довольно свежо, не правда ли? Чувствуется, что осень на подходе.

Адриенна ничего не понимала. Во-первых, за окнами царит удушающая жара, а, во-вторых, родители почему-то делают вид, будто не слышат ее вопросов.

— Ну что же вы молчите? — сказала она, звонко постучав серебряной ложечкой о графин с виноградным соком. — Мама, как вы относитесь к свадьбе во Флоренции?

Родители знали, что этот момент неизбежно наступит, и подготовились к нему. Но пытались оттянуть объяснение, о котором даже подумать страшно. Они много раз репетировали этот тяжкий разговор, но все равно чувствовали, что не готовы к нему. Никто не может хладнокровно разбить сердце собственного ребенка…

— Адриенна, дорогая моя, — начала было мать и осеклась, залившись слезами.

Девушку поразило это нежданное отчаяние. Обычно ее мать была такой сдержанной… В этой супружеской паре более сентиментальным, более ласковым был сам Бурже, ее отец. А его супруга всегда умела владеть собой, хотя втайне слегка ревновала Адриенну к мужу, который буквально боготворил дочь. Адриенна не входила во все эти тонкости, которые, тем не менее, служили цементом отношений между тремя членами семьи.

— Господи, мама, что случилось?

Девушке стало страшно. Она испугалась за мать: неужели произошло какое-то несчастье, которое от нее скрывают? Вскочив с места и обняв госпожу Бурже, она начала ласково гладить ее по голове, словно утешала ребенка. Это еще больнее ранило ее родителей. Мадам Бурже, проливая горькие слезы, передала объяснение в руки супруга. Бурже прочистил горло и, отодвинувшись от стола вместе с креслом, скрестил руки на объемистом животе.

— Адриенна, никакой свадьбы не будет. Ни во Флоренции, ни в другом месте…

Адриенна ничего не поняла. Эти слова достигли ее слуха, но все ее существо отвергало их. Это невозможно! Хуже того — противоестественно!

Отец всеми силами пытался выглядеть более жестоким, чем был на самом деле, — он видел, как помертвела дочь.

— Но папа… мост… его же завтра открывают… и мы там будем, чтобы поздравить Гюстава… мы же теперь одна семья. Моя семья…

Бурже помотал головой, не отрывая взгляда от поджаренной тартинки, на которой масло застыло какими-то странными подтеками.

— Мы тут как следует поразмыслили — твоя мать и я… Ты не можешь выйти замуж за этого человека…

Нет, Адриенна не ослышалась. Это не бред. Ее родители не играют комедию, они понимают, что говорят. Более того, они это хорошенько обдумали. И наверняка обдумывали долго. Может, даже с самого начала, кто знает?

— За этого человека? — повторила она, отшвырнув попавшийся ей под руку стул, который с треском врезался в стену.

— Честно говоря, моя дорогая, — подхватила мадам Бурже, откашлявшись, — ты заслуживаешь гораздо лучшего жениха, чем он. И, мне кажется, сама это понимаешь. Он не… то есть мы не… ну, словом, тебе ясно, что я имею в виду…

О да, ей все ясно! Теперь она прекрасно понимала, в чем дело. А сейчас они, ее родители, поймут, в чем дело, сейчас они всё узнают.

И она встала напротив них, лицом к столу, прямая, как статуя, как стоят на дуэли. Она прожгла их презрительным взглядом, от которого чета Бурже пришла в полную растерянность. Боже, какой кошмарный день!

— От этого человека… я жду ребенка!

Мадам Бурже подавила испуганный вопль, а ее супруг зажмурился и долго не открывал глаз, словно хотел раз и навсегда забыть об этой истории.

— Неправда! — Он наконец поднялся на ноги. — Ты лжешь, Адриенна!

Но его дочь не утратила спокойствия. Она дивилась собственной выдержке; разговор был болезненный, ее родители не ожидали такой новости.

— Да, я беременна. Гюстав еще ничего не знает, но завтра, после открытия моста, я ему расскажу. Это будет мой сюрприз. Мой… свадебный подарок…

И тут Бурже взорвался:

— Ступай в свою комнату! Немедленно!

Но в тот же миг он увидел яростно вспыхнувшие глаза дочери. Что это — безумие, решимость, безрассудство? Или железная воля?

Одним прыжком она оказалась перед застекленной дверью, распахнула ее и бросилась бежать.

— Адриенна, куда ты? — завопила ее мать.

А отец застыл на месте, словно не зная, что делать.

— Луи! Беги за ней, умоляю тебя! Ты же знаешь — она способна на всё!

Да, Бурже это отлично знал. Более того, он с ужасом предвидел то, что может случиться. Собравшись с силами, он ринулся вслед за дочерью в парк.

Адриенна любит гулять по Парижу одна. Идти, куда глаза глядят, не зная, куда приведет ее дорога, никому ни в чем не отчитываясь. В ее хорошо отлаженной жизни, расписанной по минутам, такие прогулки — редкие моменты свободы, которые ей удалось отстоять, хотя супруг относится к ним крайне неодобрительно. Он, конечно, не боится, что она встречается с мужчинами, просто Адриенна любит выбирать для своих прогулок места, куда менее безопасные, чем окрестности парка Монсо. Она часто добирается до фортификаций, до холмов Бельвиля, даже до улочек Чрева Парижа. Но и там у нее никогда не бывает опасных встреч, словно ее опекает кто-то невидимый. Несомненно, при виде этой красивой женщины с кошачьими глазами люди сразу понимают, что она не похожа на них и вовсе не принадлежит к их миру, а явилась откуда-то из иной жизни и вернется туда же. Так кто же она? Адриенна де Рестак и сама этого не знает, но ей давно уже чудится, что она живет какой-то параллельной жизнью, уклонившись от ясно предначертанного пути и заплутав в лесу собственных противоречий. И, однако, сегодня ей почему-то кажется, что она возвращается назад, в прошлое. Не то чтобы она двинулась вспять уже проторенной дорогой, — нет, в глубине души она чувствует, что наконец отыскала путь, ведущий к былой жизни, к той волшебной лужайке, которую она никогда не должна была, да и не хотела покидать. Какая-то странная уверенность заставляет ее идти вперед, с ясным лицом и широко распахнутыми глазами. Ничто не говорит ей, что она найдет Гюстава. Прошел уже год с тех пор, как он, в вихре вальса, на празднике министерства торговли, шепнул ей этот адрес, словно доверил заветную тайну. Пансион «Акации», улица Батиньоль. Она не забыла. Тем более что это совсем недалеко от ее дома. Всего только пройти вдоль бульвара, потом мимо железной дороги, а там свернуть налево, в тесный квартальчик, так непохожий на ее собственный. Здесь не увидишь ни красивых домов, ни роскошных отелей, ни картинных галерей. Это простонародный Париж, который Золя описывает в своих книгах; Антуан их презирает, зато Адриенна жадно глотает каждый очередной том. Квартал ремесленников, торговцев, шатких лачуг, мокрого шоссе, парней в каскетках, всяких подозрительных типов, нагло пялящих на вас глаза, темных закоулков, окон с выбитыми стеклами, но все это дышит энергией, добродушием, радостью жизни, каких никогда не найдешь на чистеньких, безупречно прямых аллейках парка Монсо.

— Простите, мадам, я ищу пансион «Акации».

Старуха пристально оглядывает эту явно знатную особу. И отвечает с двусмысленной ухмылкой:

— Такая прекрасная дама, как вы — и пансион мадам Гула́? Вы, случайно, не обознались?

— Вы знаете, где это?

Старая женщина пожимает плечами и покрепче берется за ручки тяжелой кошелки, набитой овощами.

— Еще бы не знать… Вон тот домик, справа, на задах улицы. Видите решетку и ветки над ней? Так это там…

— Благодарю вас, мадам.

— Ну-ну, не очень-то спешите с благодарностью…

Странная женщина! Но Адриенна давно уже привыкла к встречам с самыми странными личностями во время своих одиноких прогулок.

Пансион «Акации» — очаровательный дом, словно перенесенный сюда из какой-нибудь деревни. Впрочем, он, вероятно, и был деревенским в те далекие годы, когда этот квартал был дальним предместьем Парижа, что раскинулось на холмах над долиной Сены. Ржавая садовая решетка, запущенный палисадник с одичавшими цветами, шиповник, оплетающий фасад и дверной косяк… а вот и вывеска — «Пансион „Акации“».

И ничего тут нет подозрительного! Та женщина, видно, хотела ее припугнуть, но напрасно старалась.

Адриенна звонит в дверь, долго ждет и, наконец, слышит голос: «Иду, иду…» Дверь отворяется.

Сколько же ей лет — этой мадам Гула? Адриенне трудно это определить. Старуха похожа на колдунью, размалевавшую себе лицо для бала. Посторонившись, она пропускает Адриенну в переднюю, завешанную непристойными рисунками.

— Мой муж был художником, — извиняется хозяйка. — Эти картинки ничего не стоят, вот я и оставила их себе. Он помер во время Коммуны…

Адриенна заставляет себя улыбнуться и разглядывает маленькую гостиную, в которую ведет дверь из передней. Там сидит около десятка человек, мужчин и женщин всех возрастов; одни играют в карты, другие молча читают.

— Если вы насчет комнаты, то у меня всё занято…

— Нет-нет, не волнуйтесь, комната мне не нужна.

— Да я и не собираюсь волноваться.

Решительно, это малоприятная особа.

— Я пришла повидаться с господином Эйфелем.

— С господином… как вы сказали? — бормочет хозяйка, отвернувшись, словно старая собака, которая уже ничего не слышит.

— Эйфель…

— Тут таких нет…

— Ну а господин… Боникхаузен?

Неожиданно лицо хозяйки светлеет, с нее слетает вся враждебность.

— Вы хотите сказать — мсье Гюстав?

У Адриенны бурно колотится сердце.

— Так он здесь?

— Еще как здесь! Чуть ли не самый постоянный клиент. Приходит обычно к ночи, всегда один, и торчит у окна, с мечтательным видом, будто поджидает кого-то.

Адриенна вздрагивает.

— Но вот уже три дня, как он здесь, а ведь никогда так надолго не задерживался. И ни шагу из своей комнаты! Попросил меня оставлять поднос у двери, снаружи, а сам почти ничего не ест. Надеюсь, он не болен…

И мадам Гула осеклась, испугавшись, не сказала ли чего лишнего.

— А вы-то хоть приличная женщина? Я у себя в пансионе держу только таких, знаете ли…

— Не волнуйтесь, — отвечает Адриенна, с ходу придумав объяснение. — Я его сестра.

— Ах вот оно как! — облегченно вздыхает хозяйка. — То-то я смотрю, вы с ним похожи!

И она указывает на узкую лесенку напротив входной двери.

— Поднимайтесь сами: третий этаж, номер 16, дверь справа.

— Благодарю вас, мадам.

Адриенна долго стоит перед дверью, не решаясь войти. Ее обуревают сомнения. Верную ли дорогу она выбрала? Действительно ли он наступил — этот миг, которого она так истово ждала целых двадцать пять лет? Или же это новая иллюзия, очередная насмешка судьбы? Но Адриенна Бурже никогда не отступает. И, не раздумывая, без стука она входит в комнату.

Первое, что ее поражает, это запах. Едкий запах табачного дыма, к которому примешиваются другие, столь же неприятные, — алкоголя и немытого мужского тела.

В комнате так темно (ставни закрыты, лампы погашены), что ее глаза только через несколько минут начинают что-то различать во мраке.

И она видит его.

Вернее, сперва она видит огонек его сигареты, слабый, как мерцание светлячка в сумерках; затем различает его силуэт — он полулежит в большом кресле, вокруг валяются пустые бутылки.

Это зрелище внушает ей страх: она уже раскаивается в том, что пришла сюда; не лучше ли было бы сохранить сожаление о прошлом, печаль, ту волшебную сокровищницу воспоминаний, которые до сих пор помогали ей жить?! А теперь уже поздно: Адриенна слишком далеко зашла. И перед ней совсем другой Эйфель — слабый, поверженный, взлохмаченный, с тусклым взглядом, который она наконец поймала в полутьме.

— Гюстав, — шепчет она дрожащим голосом.

В ответ раздается горький смешок.

— Ты все-таки пришла. Ну, хорошо…

Он пытается встать на ноги, но не может. Адриенна видит, как он с трудом выбирается из кресла и тут же падает обратно.

Чиркнув спичкой, он зажигает погасшую сигарету. Мгновенная вспышка освещает его измученное лицо, но Адриенна успела разглядеть еще и другое — кротость его взгляда, в котором сквозит радость от того, что она здесь, и горечь всех этих долгих лет, прошедших в разлуке.

— Видишь, я не забыла адрес, — говорит она, стараясь, чтобы ее слова звучали весело. Потом опускается перед ним на колени: — У меня это заняло целый год…

Гюстав хмурится и качает головой:

— Нет, Адриенна. Ты должна была прийти двадцать пять лет назад…

Адриенна пытается ответить, но слезы мешают ей говорить.

Не думать. Не пытаться понять. Дышать глубже. Заставить себя бежать, не спотыкаясь. И главное: избавиться. Избавиться от этой касты, от этих людей, от их чванства и глупости. А, впрочем, что такое она сама, неужели она заслуживает лучшего? И чем же именно? Она ведь такая же богатая, респектабельная мещанка, как ее отец. И проведет свой век, год за годом, постепенно увядая, как ее мать, в этой скучной и сытой мещанской жизни. Задыхаясь от строгих правил и принципов, изнывая от скуки на местных празднествах и на тоскливых обедах со знатными персонами и дорогими винами, погружаясь в это провинциальное болото, такое же гиблое, как глубинные воды Гаронны… Нет, никогда! Но чтобы избавиться от этого, нужно бежать — бежать к парковой ограде, последнему препятствию на пути к свободе.

— Адриенна! — кричит отец, безнадежно отставший от дочери.

Она не оборачивается, боясь замедлить бег. Нужно держаться как можно дальше от него. Не допустить, чтобы он ее схватил. К счастью, толстяк Луи Бурже, едва пробежав пять метров, приостановился на лужайке, чтобы перевести дух.

А у Адриенны кровь неистово бьётся в висках, обжигая мозг. Пот заливает лицо. Вдобавок, её уже несколько дней мучит вязкая тошнота, но это как раз ей в радость. Завтра она преподнесет Гюставу этот чудесный сюрприз. Хотя почему завтра — нынче же вечером!

Теперь, когда она убежала из дому, их никто не разлучит. Она найдет убежище у него в доме. Или в той хижине на стройке, с которой связаны самые прекрасные их воспоминания. Ее родители не смогут ей помешать, она уже не ребенок, да и Гюстав способен дать им отпор. Гюстав… ее мужчина, ее возлюбленный, ее герой.

Но когда она добежала до ворот, ее ждал неприятный сюрприз.

— Закрыто, — выдохнула она, отчаянно тряся железные створки, запертые на замок с толстой цепью.

Каждое утро Жорж неизменно отпирал ворота. Но не сегодня. По какой несчастной случайности он именно этим утром не дошел до выхода в парк?

— Что ж, тем хуже, — пробормотала Адриенна и начала карабкаться вверх по решетке.

— Адриенна! Не делай глупостей! — завопил ее отец, и она услышала, как он побежал еще быстрее… Вот-вот будет совсем близко.

Она уже поднялась до середины решетки. Еще немного, и она будет на самом верху, но там придется быть особенно осторожной. Железные прутья заострены на концах не хуже шпаги — даже голуби часто напарывались на них к великому ужасу мадам Бурже.

При воспоминании об этом Адриенну пронзила дрожь, но она взобралась-таки на самый верх.

— Адриенна, боже мой… Спускайся! Это очень опасно!

Измученный, задохнувшийся отец стоял внизу, весь в поту, надрывно дыша и содрогаясь от страха.

Каким же ничтожным казался отсюда, сверху, папаша Бурже! Адриенну одолел нервный смех, отчего она пошатнулась и едва не потеряла равновесие. А сейчас следовало быть особенно осторожной: её ноги стояли между остриями железных прутьев, и малейшее движение могло стать роковым.

— Адриенна, дорогая моя, спускайся! — взывал отец. — Умоляю тебя…

Но дочь молча, с презрительной усмешкой смотрела на него сверху вниз. Наконец-то Бурже получил по заслугам.

— Спускайся и давай успокоимся и всё обсудим, — вкрадчиво продолжал он. — Мы с твоей матерью, наверное, немного поторопились. Я уверен, что теперь мы придем к соглашению…

Адриенна застыла от изумления:

— К соглашению? Вы хотите сказать, что готовы поторговаться со мной? — Отец прикусил язык: его дочь опасно балансировала на верху решетки. — Я не отношусь к числу ваших клиентов, папа. Мне известно, что у вас все продается, но не я. — И, указав на свой живот, добавила: — И уж точно не это…

Бурже совсем растерялся. Ему казалось, что этот кошмар никогда не кончится. Он уже исчерпал все свои аргументы. И в приступе бессильной ярости он начал карабкаться вверх по решетке. Это выглядело до того нелепо, что Адриенну снова обуял нервный хохот. Толстяк, не нащупав опоры, съехал вниз, ободрав лицо о замковую цепь. Его дочь громко хохотала.

— Адриенна, хватит, прекрати, наконец! — Бешеным усилием он все-таки вскарабкался наверх и схватил дочь за ногу.

Это была роковая ошибка. Все произошло мгновенно.

Адриенна качнулась, подалась вперед, но ее что-то задержало, словно птицу, подстреленную на взлете.

— Адриенна! — кричал Бурже, забрызганный кровью своей дочери.

— Этот несчастный случай погубил нашего ребенка… и всех других. У меня больше не могло быть детей…

Гюстав потрясен — такое ему и в голову не могло прийти. И никто ничего ему не сказал. Все было покрыто тайной…

Он проводит пальцами по шраму, который показала ему Адриенна, окончив свой рассказ. Странная розовая бороздка, почти красивая, рассекает ее живот от пупка до лона. За окном уже темно. Адриенна говорила долго, с мучительными подробностями, возвращаясь назад во времени, не скрывая от Гюстава ничего. Ведь это их общая история. С улицы доносился стук колес фиакров, ржание лошадей.

— Я наверняка умерла бы, если бы не врачи в Бордо; они совершили чудо.

— Чудо… — повторяет Гюстав; он стоит на коленях перед Адриенной, проводя пальцем по ее лбу, щекам, губам, шее. — Чудо — это то, что мы здесь вместе, ты и я, наконец-то… — И сдавленным голосом признается, словно борясь со слезами: — Я ни с кем не мог поговорить о тебе. Я не знал, где ты. Я чувствовал себя преданным, брошенным…

Адриенна, в свой черед, нежно гладит Гюстава по лицу.

— А я следила за твоей жизнью. Читала все, что про тебя писали: статьи, книги, интервью… Недели не проходило, чтобы я не нашла какое-нибудь упоминание о тебе. Ты даже не представляешь, как я гордилась… как я горжусь тобой…

И она умолкает — ей не хватает слов, не хватает сил. Она всю жизнь старалась забыть об этом. Никогда и никому не рассказывала. Даже Антуану, с которым познакомилась, когда выздоравливала после того трагического события. Он знал только, что нелепый несчастный случай лишил Адриенну возможности иметь детей, но все-таки женился на ней, даже понимая, что у него никогда не будет наследников…

Да разве Адриенна захотела бы иметь ребенка от кого-то другого? Впрочем, с тех пор прошло двадцать пять лет, и этот вопрос уже не имеет смысла. Вот он перед ней, ее первый возлюбленный — с измученным, морщинистым лицом, седеющей бородой, запавшими глазами… но в нем еще горит то внутреннее пламя, та энергия, которые покорили ее с первой их встречи.

И когда Гюстав встает и берет Адриенну за руку, она подчиняется. Медленно, очень медленно они подходят к постели. Неужто все должно произойти именно так? Не лучше ли сохранить воспоминания о прошлом нетронутыми? Не слишком ли поздно? И не слишком ли они стары для этого?

Но память тел сильнее всех препятствий. И пока он бережно освобождает ее от одежд, она вспоминает прошлое. Нет, не так: скорее, прошлое и настоящее сливаются воедино, преображаясь в абсолютное, ближайшее время. Мужчина, который заключает ее в объятия, кладет на кровать и бережно обнимает, уже не юный пылкий инженер двадцати шести лет и не знаменитый пятидесятилетний деловой человек. Это просто Гюстав. Ее Гюстав. Как и она сейчас — просто Адриенна. А главное, они здесь вместе, вдвоем…

И когда Адриенна содрогается от нахлынувшей волны наслаждения, какого не испытывала уже много лет, Гюстав шепчет ей на ухо:

— Я больше никогда тебя не отпущу. Никогда!

— Говорю вам: Эйфель просто издевается над нами!

Зычный голос оратора разносится по всей стройке. Рабочие, собравшиеся у подножия импровизированной трибуны, дружно кивают. Этот Гренишо всегда считался самым крикливым из них, самым задиристым. Но при всем том, он был человеком честным и справедливым. Тех, кто его уважал, он никогда не предал бы. Однако стоит его задеть…

— Мы до сих пор не получили ни гроша прибавки, которую требовали, а теперь еще вот это…

Взобравшись на груду металлических балок, сваленных на землю, Гренишо размахивает бумажными листками под улюлюканье всей бригады.

Он почти случайно обнаружил их нынче утром. Похоже, эта находка лишний раз подтверждает справедливость забастовки, которая вот уже шесть дней тормозит строительство. Теперь у подножия башни царит полный хаос. Как только бригада объявила о прекращении работ, Гюстав Эйфель, вместо того, чтобы взять быка за рога, как все они ожидали, готовясь пойти на уступки, потому что любили патрона и восхищались им, бесследно исчез. Что это — случайность? Совпадение? Несчастье какое-нибудь? Или хозяин попросту сбежал, убоявшись ответственности? Никто ничего не знает, кроме того, что стройка встала, и уж, конечно, не этот бедолага Компаньон заставит их вернуться к работе. Они требуют, чтобы им увеличили зарплату: ведь чем выше они работают, тем больше рискуют. Все четыре опоры растут день ото дня. Еще несколько недель, и они объединятся, образовав первый этаж башни. Но какой ценой? За такие вот жалкие гроши?! А тут еще, вдобавок, документы, которые Бренишо обнаружил в будке Эйфеля у подножия северо-западной опоры. Сегодня он забрался в нее, чтобы пошарить там и разузнать побольше, а главное, выяснить, куда запропал их хозяин. Но ему хватило этих нескольких листков… Они непреложно доказывают, что забастовка не просто прихоть, она необходима.

— Вы только гляньте, что это такое — «Предприятие Эйфеля»! Официальное предупреждение о просрочке! Если через два месяца первый этаж не будет закончен, стройку свернут!

Толпа рабочих объята гневом, люди переглядываются, не понимая, что происходит, чувствуя себя обманутыми. Да, но кто их обманул?

— А это значит, что не будет ни башни, ни стройки, ровно ничего! И куда нам тогда деваться? Что с нами будет?

— Он прав!

На стройке мгновенно воцарилась тишина. Есть такие голоса, властные от природы, которые заставляют толпу молчать. И среди этого внезапного безмолвия, неожиданно утешительного, сквозь толпу рабочих идет Гюстав Эйфель.

Казалось бы, его появление должно было привести людей в ярость, но их поразило его просветленное лицо. Да, другого слова не подберешь: Эйфель сияет.

Он взбирается на балки и, оказавшись рядом с Бренишо, смотрит на крикуна так доброжелательно, что тот теряется. И хотя Эйфель еще не начал говорить, все, непонятно почему, вдруг успокаиваются и чувствуют себя в безопасности.

— Всё это правда, — начинает Эйфель, дружески похлопав Бренишо по плечу. Тот кривится: хозяин лишил его успеха у публики. — Повторяю: это правда. Бренишо не соврал, мы все по уши в дерьме… — Эйфель сознаёт, что должен держать аудиторию в узде, словно лошадей, готовых понести, и выражается крайне осторожно. — Мы не можем увеличить зарплату никому. — Рабочие мгновенно вскипели. — Никому — в данный момент… — Ропот снова утих.

Теперь рабочие готовы слушать хозяина, но их лица мрачны. Гюстав смотрит на зачатки четырех башен, поднимающихся в небо Парижа. В то самое небо, которым он любовался сегодня утром из окна своей каморки в «Акациях». Как же им было хорошо там, как все было чудесно и очевидно! Отныне его жизнь обрела новый драгоценный смысл.

— Первый этаж, — повторяет инженер, простерев руку к небу, — мы должны возвести не за два месяца, а за две недели!

В ответ раздается всеобщий злобный смех. Уважение рабочих к инженеру мгновенно падает до нуля. Он что — издевается над ними?

— Вы шутите? Так-таки за две недели? — восклицает Бренишо, яростно глядя на хозяина. — И как же вы собираетесь это сделать?

Эйфель пожимает плечами, словно это вполне очевидно, и указывает на пилон слева от себя:

— По одному подъемнику на опору, и каждый станет ходить по рельсам будущих лифтов. Таким образом, вы сможете доставлять стройматериалы наверх без лишних усилий и без малейшего риска. А главное, значительно быстрее…

Рабочие снова приходят в растерянность. Ни один из них не подумал о такой возможности.

— Так что через две недели все будет сделано.

Рабочие щурятся, хмурят брови, деловито разглядывают пресловутую опору, и Эйфель чувствует, как доверие к нему возвращается. Один только Гренишо не собирается так легко сдаваться:

— Оно так, но мы… нам-то что с этого?

Эйфель снова похлопывает Бренишо по плечу:

— Мы — это вы и я! Потому что все мы вместе трудимся над этим проектом! И проблем у нас будет много — этих и других, завтра и послезавтра. Сегодня у меня нет денег, чтобы увеличить вам зарплату. Но завтра они будут!

Новое неловкое молчание: рабочие не могу решить, чью сторону лучше принять. Некоторые работают на Эйфеля уже больше десяти лет; они знают, что инженер человек честный и никогда никого не обманывал. Но сейчас они дошли до крайности, им не до сантиментов: верность кончается там, где начинается реальная нужда, реальный риск.

— Так как же будет с безопасностью-то? — спрашивает один из рабочих, выйдя из толпы и приблизившись к груде металлических балок, — о ней-то вы подумали?

Гюстав усмехнулся. Он знал, что ему придется пройти через это; он должен любой ценой заслужить уважение и доверие своих людей. Он спрыгивает с груды балок на землю — резво, как молодой, и добирается на четвереньках до подножия опоры. Застыв от изумления, рабочие смотрят, как он снимает пиджак и, бросив его наземь, начинает карабкаться вверх, перехватывая металлическую балку голыми руками.

Рабочие не верят своим глазам. Железные поверхности скользкие, а инженер вдобавок в городской обуви.

И когда на высоте более чем десяти метров его нога соскальзывает и он едва не падает, один из рабочих испуганно кричит:

— Господин Эйфель, вы поосторожней там!

Этот сочувственный возглас придает Гюставу сил. Вот он — взбирается на свою башню с обезьяньей ловкостью, дивясь собственной дерзости. Сейчас он кажется себе прежним — молодым, двадцатишестилетним, и это делает его непобедимым.

Добравшись до середины опоры и вцепившись в нее покрепче, он повисает на руках над пустотой. Отсюда, с высоты, он не различает выражения лиц — только общую их массу, загорелых, обветренных до красноты; и вся эта толпа замерла, боясь шевельнуться.

— Когда мы доберемся до первого этажа, я удвою вам зарплату, согласны?

В первый момент толпа безмолвствует. Потом кто-то из рабочих кричит: «Идет!», и это слово тут же с восторгом подхватывают все.

— Эта башня принадлежит Франции, но в первую очередь вам! Мне и вам!

Теперь рабочие чувствуют беспредельное доверие к этому человеку. Они нуждались в нем, в его присутствии. Без него они чувствовали себя брошенными, но вот Эйфель появился и зарядил их такой энергией, что сейчас они готовы добраться хоть до луны.

— Мы вместе начали возводить эту башню, вместе ее и достроим!

Их ликующие возгласы долетают до него; несколько рабочих даже лезут следом за ним, цепляясь за балки. Но Гюстав уже не глядит вниз. Его глаза устремлены вдаль, сердце бурно бьется; он улыбается солнцу, спрашивая себя, чувствует ли сейчас Адриенна, связанная с ним любовной близостью, такое же опьяняющее счастье.

Был ли когда-нибудь Гюстав Эйфель счастливее, чем теперь? Испытывал ли он прежде такую же полноту чувств? Ему чудилось, что безумный вихрь, захвативший его около полувека тому назад, не только не улегся, но преисполнился новой силы, стал чудесной реальностью.

Вновь найти Адриенну, вновь завоевать ее… это вовсе не значит, что он вторично переживает свою молодость, возрождает забытое прошлое или предается ностальгии. Нет, он просто продолжает их прерванную историю.

Жизнь Гюстава, его брак, его дети ни в коем случае не были суррогатом или, хуже того, лекарством, помогавшим держаться все эти годы. Но сейчас, заключая Адриенну в объятия, он испытывал такой мощный прилив сил, такой всплеск жизненной энергии, словно эта женщина воплощала в себе золотое сечение, столь любезное сердцам архитекторов.

И то же самое ощущает она, его бывшая невеста. Адриенна словно родилась заново. Годы, проведенные под колпаком, в душном коконе благополучия, заботливо созданного беднягой Антуаном — мужем-тюремщиком в доме-тюрьме, — вытравили из ее памяти волшебную остроту настоящей жизни. Искренность… это простое, даже глуповатое слово обретает свой истинный смысл, когда Адриенна тонет в бездонных глазах Гюстава.

О, конечно, прошло столько лет; конечно, они постарели; но любовь обладает одним великим свойством: она зачеркивает возраст, превозмогает время, возносит влюбленных в сказочный рай, где нет места хронологии. Где существуют лишь логика страсти, нежная музыка ощущений, разделенное счастье и взаимное согласие, — чувства, которые никому не дано понять, кроме них самих, ибо они сами их и сотворили.

И есть еще это острое, до боли радостное удивление в тот миг, когда они просыпаются, лежа рядом; оно прекрасно, как грёза, не растаявшая после сна. Одна из тех грез, что наделяют жизнь особым смыслом.

Но несмотря на опьяняющий восторг новой встречи, любовникам все же приходится помнить о реальной жизни. Гюстав Эйфель — один из самых знаменитых строителей во Франции. Адриенна де Рестак — супруга одного из самых видных газетных хроникеров. Нужно соблюдать осторожность, не попадаться на глаза, не дать себя обнаружить. Речи быть не может, чтобы их счастье было разрушено еще раз. Больше их никто не разлучит!

— Мы как школьники-пансионеры, которые встречаются после отбоя, — говорит Гюстав Адриенне как-то вечером, когда она приходит к нему в Батиньоль.

— Меня не отдавали в пансион, — возражает она, выкладывая на столик снедь для ужина: хлеб, котлеты, которые нужно зажарить в камине, и бутылку поммара (после несчастного случая она никогда не пила бордо).

— И слава богу! — говорит Гюстав, нежно обнимая ее и увлекая к постели. — Иначе в тебя влюбились бы все пансионеры до единого.

Адриенна громко смеется.

— Всегда мечтала о том, чтобы за мной ходила толпа воздыхателей, и потом…

Эйфель закрывает ей рот ладонью, не позволяя закончить фразу.

— Ну нет, я решил больше ни с кем тебя не делить.

И он срывает с нее одежды, не обращая внимания на то, что оторванные пуговицы с сухим треском сыплются на паркет.

Так проходят их вечера, их ночи, неделя за неделей. А в дневное время Гюстав работает на стройке. Клер не задает отцу вопросов и уже не удивляется, что в его комнате полный порядок, а постель так и не расстелена, когда она приходит с младшими детьми пожелать ему доброго утра.

— А где же папа?

— Он часто ночует на стройке, около башни.

— А почему он так много работает?

— Ну… вы же знаете, башня — его самая большая любовь.

— А разве не мы?

— Да, конечно, и мы тоже, но у всех творческих людей есть еще их искусство, а это совсем другое дело…

Верит ли Клер в то, что говорит? Неужели она ничего не подозревает? Нет, конечно. Она о многом догадывается, но предпочитает оставаться в неведении; она видит сияющее, счастливое лицо отца и уважает это бьющее через край чувство. Тем более что его радость передалась и рабочим, которые теперь трудятся, не жалея сил, заразившись энтузиазмом хозяина.

— Господин Эйфель, вы как будто тридцать лет скинули!

— Эта башня подарила мне вторую молодость! Сколько лет я мечтал о ней, а теперь вижу воочию: от этого немудрено взбодриться!

От чего «от этого»? Гюстав и сам не знает, о башне ли он говорит…

Ох, как трудно ему молчать, хранить свою тайну!

Ему хочется говорить об Адриенне, выкрикивать во весь голос ее имя, воспевать с юношеским пылом ее красоту, ее прелесть. Он то и дело одергивает себя, чтобы не рассказать обо всем Компаньону. А тот не скрывает любопытства:

— Гюстав, что происходит? Я тебя никогда еще таким не видел. Ты почти перестал браниться.

— Можно подумать, ты этим недоволен!

— Да ведь я привык, что ты ругаешься!

Гюстав с веселым смехом награждает его тычком в спину и карабкается по лесам на еще не законченный первый этаж башни, который они надеются достроить через несколько дней.

Словом, все складывается так удачно, встает на свои места так надежно, что Гюставу просто не верится. Он создает безупречный шедевр, воплощение своих самых заветных грез — и в то же время обладает женщиной своей жизни.

В каком-то смысле, именно Адриенна «опускает его на землю».

— Иначе ты проводил бы все дни напролет на Марсовом поле, а все ночи — со мной, — говорит она, принося ему свежие газеты, литературные новинки, очерки видных ученых.

— Да плевать мне! — Он брезгливо размахивает книжкой «Орля», которую подарила ему Адриенна. — Мопассан — предатель, он подписал прошлой зимой ту знаменитую петицию. Как бы он ни пыжился, он попросту сумасшедший развратник. Я его частенько встречал…

Адриенна нежно обнимает любовника и сладко-ядовито шепчет:

— А тебе разве не нравится развратничать?

И Гюстав успокаивается, хотя никто не разубедит его в том, что авторы злополучной петиции его вероломно предали.

— Спасибо хоть Гюго и Золя не участвовали в этом маскараде, — говорит он, указав на книжную полку; там стоят томики «Что я видел», «Земля» и другие новинки, которые принесла в «Акации» Адриенна, а он так и не прочитал.

— Верно. Но и не защищали тебя.

— Они оставили за собой право сомневаться и ждут, когда моя башня «встанет на ноги», если можно так выразиться. А те «гении» судят о вещах, не видя их и ровно ничего не понимая… Ненавижу!

За пределами их идиллического мирка, как ни грустно, атмосфера сгущается. Адриенна регулярно приносит Гюставу дурные вести о том, что творится в большом мире. Франция по-прежнему на ножах с Германией: оккупация Эльзаса и Мозеля — незаживающая рана. В апреле разразился конфликт по поводу шпионажа — весьма сомнительная история. Популярность генерала Буланже, прозванного генералом реванша, растет как на дрожжах. По мнению «партии населения», только он один может вернуть Франции ее гордость и достоинство. И хотя в стране процветают наука и техника — башня Эйфеля прекрасное тому доказательство, — Франция по-прежнему остается «сломленной и униженной». А Буланже возбуждает реваншистские настроения так энергично и успешно, что правительство начинает всерьез паниковать. Поэтому генералу пытаются заткнуть рот и отстранить от политики, приписав участие в темных махинациях с наградами, хотя ничто не доказывает, что он замарал руки в этом деле.

— Этот человек слишком уж ретив, — замечает Гюстав. — Ему не терпится ввергнуть нас в новую войну.

— А ты, конечно, боишься, что эта война прервет твою стройку? — спрашивает Адриенна; она хорошо знает своего Гюстава.

И Эйфель признаётся: да, он так счастлив, и в стране всё так прекрасно, но это долгожданное равновесие так легко нарушить!

— При чем тут страна? — смеется Адриенна; ей нравится всеобъемлющий эгоизм любовника.

— Страна? Я много отдал ей. И теперь хочу посвятить всего себя только тебе.

— Мне… и твоей башне, верно?

— Ты прекрасно знаешь, что это почти одно и то же.

Резкий свет пробивается между ветвями облетающих деревьев. Воздух напоён запахами ноября: пахнет пожухлой листвой всех оттенков коричневого, мокрой корой, стылой прудовой водой.

Когда Адриенна предложила лесную прогулку, Гюстав сперва заартачился: в лесу будет холодно, ведь осень в этом году ранняя, под деревьями мокро, и они наверняка простудятся.

— Ну, конечно, дедуля! — рассмеялась она, потрепав его по щеке.

И он не нашелся с ответом.

А теперь, когда они лежат под странно теплым солнцем, на сухой траве, усыпанной коричневыми листьями с горьковатым, дурманным запахом, Гюстав понимает, что ни за какие блага в мире не хотел бы очутиться в другом месте.

— Я похитила тебя у твоей бригады, — говорит Адриенна, щекоча лицо Гюстава сухим стебельком.

Он смеется, вертит головой, поудобнее пристраивая ее на коленях возлюбленной, и шепчет:

— Как же здесь хорошо! Так красиво, так спокойно…

Адриенна сказала правду: он дал своим рабочим день отдыха в благодарность за то, что они все-таки дошли до первого этажа. И уложились в сроки, записанные в государственном контракте. После забастовки все они истово трудились, не жалея сил. Эйфель тогда заявил, что нужно уложиться в две недели, — в действительности им понадобилось полтора месяца, но они все-таки избежали банкротства. Бригада честно заслужила этот выходной посреди рабочей недели.

— Мы увидимся завтра на празднике, мсье Эйфель? — спросил Бренишо.

— Я думаю, мне лучше отоспаться, — ответил инженер. — Да и вам советую сделать то же самое. После такого рабочего дня, как последний, хороший сон никому не повредит.

— Последний день? — усмехнулся Бренишо. — Вы, верно, хотели сказать: последняя неделя? Или последний месяц!

Рабочий был прав: нынешней осенью жизнь внезапно ускорила свой бег. И Гюстав, лежа в зарослях папоротника, опять думает об этом. За последние недели он словно бы прожил не одну, а двадцать разных жизней. Как ни странно, в каждой он чувствовал себя самим собой. Одному только Богу известно, как часто он ходил по краю пропасти. Он не только остановил забастовку, ему еще пришлось в середине сентября объясняться со своими кредиторами на заседании правления банка «Лионский кредит», когда дряхлые встревоженные банкиры грозили лишить его субсидий. Это старичье боялось вовсе не за устойчивость башни, а за ее рентабельность! Никто из них не верил, что зеваки захотят карабкаться на трехсотметровую высоту, чтобы полюбоваться оттуда Парижем. Из чистой бравады — Компаньон чуть сознание не потерял! — Эйфель тут же решительно порвал все деловые отношения с «Лионским кредитом»; более того, закрыл в нем свой личный счет и счета всех своих филиалов! Легко представить себе переполох в банке, не ожидавшем столь решительного разрыва.

Гюстав переменился: он больше не желал идти на уступки и с чисто подростковым упрямством предпочел доверить свои средства маленькому Франко-египетскому банку, отдав под залог все свое имущество, лишь бы не прерывать строительство башни.

— Я буду ее строить, даже если мне придется влезть в долги на тысячу лет вперед, понятно? — крикнул он потрясенному Компаньону.

— Нет, непонятно…

Теперь, когда достроен первый этаж, Гюстав знает, что поступил правильно. Он никогда не был игроком, никогда не надеялся на везение, но сейчас победил, поверив в свою счастливую звезду.

— Ты мой талисман, Адриенна! — Он, приподнимается, чтобы дотянуться до ее губ.

Она улыбается и нежно целует его.

— Ах, если бы так было всегда, — говорит она, откинувшись к стволу бука, приютившего их этим утром. Вокруг разбросаны остатки их пикника и кое-какие одежки, которые они забыли надеть, когда решили закусить после объятий.

— Всегда жить здесь, на траве? — с улыбкой спрашивает Гюстав.

— Да, здесь, на траве и в счастье…

Гюстав гримасничает, потягиваясь.

— Нам это скоро надоело бы. Во-первых, ломота. Во-вторых, муравьи.

Адриенна звонко смеется и гладит его по седеющим волосам.

— Тебе надоело бы, — поправляет она.

— Тебе тоже. И потом, здесь нет реки, в которую можно броситься.

При этом воспоминании улыбка Адриенны на мгновение гаснет, словно ей вспомнилось пролетевшее время; но к ней тут же возвращается нынешнее счастье, похожее на тихую мудрость, на сладостное доверие.

— Я так горжусь тобой, любимый…

Она тоже прожила тысячу жизней с той ночи в «Акациях». Гюстав, как только появляется возможность, приводит ее на стройку, дождавшись ухода рабочих. Ночь стала их сообщницей: Адриенна никогда в жизни не решилась бы подняться по этим хлипким ступенькам, таким ненадежным, если взглянуть на них днем. А в темноте она послушно идет вслед за Эйфелем, иногда оступаясь и едва не падая, но он всегда успевает ее подхватить. И как же им хорошо там, наверху, наедине, будто на вершине горы или на носу корабля, где осенний ветер нещадно хлещет по лицу. Иногда Адриенна ловит в глазах Эйфеля такую великую, всепоглощающую страсть, что ей трудно скрыть удивление.

— Ты смотришь на нее такими глазами…

— На кого?

— На твою башню.

— А ты ревнуешь?

Эйфель смеется, но не отрицает своей всепоглощающей страсти к этому безумному творению. Оно венчает собой всё, во что он истово верит, всё, что он создал с начала своей карьеры. И Адриенна стала краеугольным камнем этого сооружения, венцом его трудов, оправданием долгих, упорных лет работы. Ревность Адриенны — преходящее чувство. Оно свойственно всем женам творческих людей, вынужденным делить мужей с их искусством. Эйфель так пылко, так красиво говорит о башне, что она поневоле заражается его страстью. А в те ночи, когда они не поднимаются на башню, он ведет ее к себе в мастерские, показывает макеты, проекты, фотографии уже готовых сооружений, рассказывает обо всем, что сделал после бегства из Бордо двадцать семь лет тому назад. И Адриенна жадно слушает его, не стесняясь задавать любые вопросы, но неизменно возвращаясь к башне. Она пытается понять идею этого революционного замысла, прекрасного и причудливого, который до сих пор вызывает на парижских ужинах бурные дебаты, доходящие до скандалов. Когда эта тема возникает в присутствии Адриенны, она всегда уклоняется от обсуждения. Разумеется, она ведет себя осторожно, нигде не показывается в сопровождении Гюстава, тщательно обдумывает каждое свое слово, но все-таки Париж есть Париж. А она, вдобавок, видная парижанка, замужем за одним из самых беспощадных газетных хроникеров. Профессия Антуана часто побуждает его распространять слухи, поощрять клеветнические нападки, разве не так? Вот почему Адриенну сейчас больше всего тревожит поведение мужа… Уже несколько недель Антуан выказывает странную апатию. Он больше не спрашивает жену, где она была, откуда пришла. Встречает равнодушной беглой улыбкой, но не удостаивает ни единым словом. В каком-то смысле такая безучастность гораздо тягостнее, чем откровенная злобная ревность. Единственное, что позволяет себе Рестак, это ехидная усмешка, когда он застает Адриенну за чтением какой-нибудь статьи о башне или когда имя Эйфеля мимоходом звучит на каком-нибудь парижском ужине. А в остальном — ничего. Ни упреков, ни ссор. Антуан и Адриенна живут под одной крышей как два чужих человека.

— Знаешь, иногда он меня просто пугает!

— Но он что-нибудь говорит?

— Нет, и это хуже всего. Он просто смотрит на меня; он знает, но молчит…

Гюстав вздрагивает. Он давно знаком с Антуаном. И еще в молодости иногда подмечал огонек безумия, мелькавший в его голубых глазах. Это был взгляд акулы; глаза, которые заволакивает тонкая пленка в тот миг, когда хищник бросается в атаку.

— Он может причинить тебе зло?

Адриенна на миг задумывается.

— Мне — нет…

Молчание. Гюстав боится заговорить. Ему не хочется, чтобы Антуан де Рестак омрачал сладостные минуты их свидания, когда они так счастливы. Но он не может удержаться от вопроса:

— Ты хочешь, чтобы мы расстались?

Адриенна, умиротворяюще улыбнувшись, целует Гюстава в лоб, в кончик носа, в щеки, подбородок, шею. Только не в губы, которые нарочно пропускает, насмешливо прищурившись.

— Какой же ты глупый!

Но Эйфель не шутит:

— Значит, ты хочешь, чтобы мы расстались?

Адриенна распрямляется и умолкает, откинувшись к стволу граба. Внезапно наверху, над ними, дятел начал долбить кору, и она с удивлением думает: надо же, как поздно, ведь уже не сезон. В детстве она целыми днями бродила по лесу возле родительского дома, и ничто ее так не радовало, как голоса и шорохи зеленой чащи.

— Я поговорю с ним, — тихо сказала она.

— Когда?

— Сегодня вечером. Когда мы вернемся в Париж.

У Эйфеля бешено колотится сердце, голова кружится еще сильнее, чем в те минуты, когда он, словно канатоходец, ступал по балкам, теперь уже соединившим четыре опоры на первом этаже его башни.

— Ты уверена в себе?

Адриенна смотрит на него огненным, пронизывающим взглядом:

— А ты, Гюстав? Ты уверен?

Вместо ответа он привлекает ее к себе и целует так страстно, что она едва не задохнулась.

Адриенна вернулась домой раньше обычного, еще до прихода мужа. Ей известно, что по средам Антуан пьет пиво с друзьями-репортерами в ресторанчике «Маргери» на Бульварах; обычно он возвращается оттуда с запасом свежих сплетен. Она решила принять ванну и долго лежала в горячей воде — не потому, что хотела очиститься от этого дня, проведенного в лесу, а для того, чтобы разогреть себя перед этой схваткой, одна мысль о которой наводит на нее леденящий ужас.

Гюстав убеждал ее, что время терпит и можно немного подождать; что в этой тайной любви есть свое юношеское очарование, магия тайны. Но Адриенна твердо решила: это будет сегодня.

И вот она сидит у горящего камина, в просторной гостиной, где уже царит темнота, которую едва разгоняют языки пламени.

Теперь она оглядывает эту большую комнату с удивлением, словно впервые видит. Всё ей кажется громоздким, безвкусным, вычурным. Как она могла жить столько лет среди этого уродства? И находить в нем красоту, считать идеальным, радоваться ему? Эти стены стали для нее чужими. Она смотрит на них, как на театральную декорацию. Но Адриенна больше не желает играть в этой пьесе, где она целых двадцать шесть лет прозябала между двумя актами. Теперь она вырвется в реальную жизнь. Адриенна вспоминает лицо Гюстава, запах его тела, уверенную силу его движений, непреклонную волю, отличающую его характер, и ее удобное буржуазное прозябание кажется ей жестокой насмешкой судьбы.

— Прощай, Адриенна! — напевает она, бросая в огонь найденную в ящике фотографию, на которой она сидит рядом с Антуаном.

В глубине души она понимает, что это бесполезная жестокость. Антуан давно уже умер для нее, они живут бок о бок, как чужие; он проводит ночи в «Ле Шабанэ» или у одной из своих поклонниц — дешевки, которой нравится его остроумие, а пуще того его кошелек. И все же ей приятно видеть, как лицо ее супруга на фотографии вздувается, теряет форму, чернеет и, превратившись в какой-то безобразный пузырь, рассыпается в прах. Впрочем, та же судьба постигает и ее собственное лицо на раскаленных углях камина. Но Адриенна уже решилась. Саламандра избежала огня, кошка обрела новую жизнь. Осталось одно — прояснить ситуацию, то есть сказать всё вслух.

Адриенна смотрит на стенные часы: уже половина десятого, а муж до сих пор не вернулся. Ну почему он опаздывает именно тогда, когда она решила с ним объясниться?! Жизнь вечно подбрасывает такие вот ехидные сюрпризы.

Желая облегчить себе ожидание, Адриенна листает только что вышедшую книгу Жип, которая произвела фурор в светских салонах; в этот вечер ее название — «Супружеские радости» — звучит крайне иронически. Но ей удается прочесть не больше трех фраз: слова начинают танцевать перед глазами, а мысли уносят ее вдаль, к набережным Сены, к подножию башни. Она придет туда завтра вечером. И встретится с Гюставом — свободная, счастливая. Вот тогда-то все и начнется по-настоящему.

В десять входная дверь, распахнувшись, с грохотом затворяется. Адриенна вздрагивает: она задремала. Дрова в камине почти догорели. Тлеющие угли едва освещают гостиную, придавая ей вид пещеры, и, когда Антуан входит туда, яркий свет из передней больно слепит глаза.

— Надо же, ты дома!

Антуан явно удивлен, увидев жену. Пошатываясь, он идет к бару и неверной рукой открывает его.

«Он напился», — съежившись, думает Адриенна: это обстоятельство не облегчит их разговора. Пьяный Антуан может быть грубым, даже жестоким. Ей приходилось видеть, как он дает волю рукам, дерется, точно землекоп, прямо на улице, с людьми, которые не оказали ему должного уважения. И хмель пройдет нескоро, тем более что Антуан наливает себе дрожащей рукой полный стакан абсента. Плюхнувшись в кресло напротив жены, он хватает толстое полено и швыряет его в камин. Угли еще раскалены, а полено сухое, и пламя мгновенно вспыхивает снова.

И при свете этого пламени они ясно видят друг друга.

Адриенна разглядывает этого мужчину с искаженными чертами осунувшегося лица и мутным, блуждающим взглядом пьяного. Антуан смотрит на женщину, которую больше не узнаёт, незнакомку, имеющую касательство к его жизни не больше, чем посетительница ресторана за соседним столом. О, конечно, ему следовало бороться за нее, но у него не хватило сил. Он не хотел верить сплетням. Он позволил ей делать что угодно, говорить что угодно. Он и сам пользовался независимостью, предоставив Адриенне право жить своей жизнью, выбирать себе приятельниц, ходить, куда вздумается. Но теперь, когда от него прячут глаза, когда вокруг все чаще звучат намеки, когда его награждают позорными прозвищами, все изменилось. Увы, в те минуты, когда Антуан де Рестак остается лицом к лицу со своей супругой, его сковывает нечто похожее на боязливое почтение. Он всегда испытывал это чувство в ее присутствии, и теперь оно осталось последним свидетельством искренней любви, которую он питал к ней в первое время после женитьбы.

— Надеюсь, ты хорошо провела день? — спрашивает он, с трудом выговаривая слова; абсент обжег ему язык.

Адриенна равнодушно смотрит на него. В ее глазах нет ни намека на привязанность или хотя бы жалость — одно только усталое равнодушие и решимость выполнить задачу, которая никогда и никого не радовала.

— Я знаю, что ты знаешь, Антуан…

Рестак не реагирует. Адриенна пристально смотрит на него, но не замечает ни тени огорчения. Вместо ответа он берет каминные щипцы и отодвигает в глубь очага полено, скатившееся к решетке. Огонь снова ярко вспыхивает, озарив их лица.

Адриенне кажется, что она сейчас задохнется: молчание становится пыткой.

— Да скажи же хоть что-нибудь!

Но Рестак упорно, не мигая, глядит на языки пламени; так ведут себя кошки, застыв, словно загипнотизированные, перед грозящей им опасностью. Потом, очень медленно, поворачивается к супруге.

Адриенна леденеет: маска упала, она видит истинное лицо своего мужа — черное, безжалостное лицо хладнокровного убийцы.

— Почему ты ничего не сказала мне два года назад, когда я встретился с Гюставом?

Адриенна молчит, не находя ответа. Ее сковала странная робость, как ученицу на экзамене, и она неопределенно пожимает плечами, кляня себя за собственную трусость.

— А скандал? — продолжает он тихо, почти шепотом, — о скандале ты подумала?

Этот вопрос придает Адриенне храбрости. Вот чего он по-настоящему боится: Антуан де Рестак не обманутый муж, он прежде всего почтенный буржуа, дорожащий своим положением в обществе. Речь не о крушении любви, а о клевете, о сплетнях. Кто как не он знает в этом толк: иногда он анонимно, без подписи, публикует в газете ядовитые статейки просто ради удовольствия блеснуть каламбуром, неважно, что они могут погубить чью-то репутацию или разбить семью.

— Мне безразлично, будет ли скандал, Антуан.

Ее супруг подавляет едкий смешок и снова поправляет горящие угли каминными щипцами; так художник переписывает картину — не в поисках совершенства, а просто чтобы найти еще какую-то деталь, изобразить под другим углом.

— Значит, тебе безразлично. Впрочем, мне тоже…

Антуан откидывается на спинку кресла и со злобной усмешкой глядит на жену:

— Но что будет с ним, Адриенна?

— Гюстав меня любит.

Антуан вздрогнул. Никогда еще подобное признание не высказывалось с такой простотой, с такой убийственной искренностью, которая прожигает его сердце, как кислота. Ему и самому странно, что оно его так сильно задело. Неужто это ревность? Или уязвленное самолюбие? Или древний инстинкт собственника? Или же просто подтверждение того, что время прошло безвозвратно и жизнь осталась позади?

— Я тебе толкую не о любви, — произносит он наконец, налив себе новую порцию абсента. — Это вопрос репутации. И денег.

Адриенна, пораженная до глубины души, презрительно смотрит на мужа. Он облегчил ей задачу.

— Репутация и деньги… для тебя только это и важно?

Она видит на лице мужа злобную радость, словно он устроил ей ловушку.

— Если Гюстав намерен продолжать свою замечательную работу, он будет нуждаться и в том, и в другом! — Рестак откинулся в кресле и сложил руки на круглом животике, как довольный гурман. Глаза заблестели, на губах появилась улыбка — безрадостная улыбка, унылая, как руины. — Парижский совет намерен проголосовать за то, чтобы средства, отпущенные на сооружение башни, были выплачены не за первый этаж, а за второй.

Адриенна вмиг теряет уверенность: она понимает, что если Эйфель не получит долгожданные и, главное, давно обещанные фонды, ему грозит неминуемое банкротство. А Рестак, поняв, что он одержал верх, злорадно щурится.

— Парижский совет как раз испросил мое мнение по этому поводу. Тебе ведь известно, что эти господа ко мне прислушиваются…

Его жена в отчаянии. Так вот что он замышлял! Вот почему молчал! Предоставлял ей полную свободу, изображал сообщника Гюстава, а сам в это время тайком следил за ними и вынашивал планы своей мести с терпением пиротехника, готовящего фейерверк.

В довершение всего Рестак вынимает из секретера толстую папку и показывает жене. Там собраны статьи, списки, письма, визитные карточки. И все эти документы свидетельствуют о ненависти к Эйфелю и его «распроклятой» башне.

— Хочешь почитать петиции? Вот они, все здесь…

Адриенна с отвращением смотрит на него. Она и представить себе не могла, что ее муж способен на такую низость. Раньше она его просто не любила, но хотя бы не презирала, а сегодня он сделал всё, чтобы она не жалела об измене, не мучилась угрызениями совести. Теперь Антуан внушает ей отвращение.

— Я уже давно собираю это досье. Все мои друзья из всех газет, получив такие документы, пересылают их мне. Пока вы там миловались, я собрал целый гербарий!

Ликование Рестака вызывает гадливость. Адриенне кажется, что перед ней не человек, а омерзительное пресмыкающееся.

— С помощью этого, — продолжает он, злобно хихикая, — я утоплю твоего Гюстава в дерьме. Не желаешь ознакомиться?

Адриенна в отчаянии; в ее душе страх борется с презрением. Антуан способен на всё. Достаточно вывалить эти кучи грязи перед членами Парижского совета, и они тут же решат, что «шутка затянулась». И тогда для Гюстава все будет кончено, его ждут разорение, бесчестье и крах всех надежд.

— До чего ты мне отвратителен! — говорит она, встав с кресла. — И все-таки я буду жить с ним! Во второй раз нас никто не разлучит!

Рестак смертельно побледнел, у него трясутся руки, а Адриенна отступает к двери, постепенно сливаясь с темнотой. Он вскакивает на ноги и почти бегом пересекает комнату. Адриенне страшно, но бежать уже поздно. Муж стоит перед ней, почти вплотную, и она не смеет двинуться с места. На его лице ярость и жестокое торжество; он наслаждается своей властью над женой. Точно воин, вздымающий оружие, Антуан поднимает над ее головой папку и очень спокойно произносит:

— Подумай…

Боже, как прекрасна жизнь! Всякий раз, как Клер поднимается на башню, у нее дыхание перехватывает от восторга. Она всегда верила в своего отца, ее буквально зачаровывала его твердая, иногда доходящая до фанатизма воля; не так-то просто быть старшей дочерью Гюстава Эйфеля, особенно после смерти матери. И она теперь снова и снова восхищается его гениальным творением, глядя вниз с этой балюстрады, точно с балкона, вознесенного над Парижем.

— Жаль было бы, если ты упадешь отсюда сегодня. Потерпи, пока мы не достроим третий этаж, оттуда падение будет выглядеть куда эффектнее!

Клер хохочет, обернувшись к отцу: он сияет. Никогда еще она не видела его таким счастливым, таким уверенным в успехе. Как разительно он изменился за последние месяцы! Гюстав Эйфель редко выказывает свои чувства; после смерти Маргариты он сделал всё, чтобы оградить детей от жестокости окружающего мира, стараясь согреть их любовью — горячей, искренней, но не всегда проявляемой открыто. Зато рядом с ними неизменно была Клер — по-матерински нежная и любящая. Теперь пришел черед и самой Клер стать взрослой женщиной, а вскоре и матерью. Бедняга Альфонс совершил истинный подвиг, отработав три года на «Предприятии Эйфеля». Этот срок стал для него своего рода испытанием. Клер Эйфель — такую жену еще нужно заслужить, и Гюстав наконец признал, что «новичок» достоин его любимой дочери. Так что все сложилось прекрасно. Несмотря на препятствия, страхи, забастовки, сомнения, башня с каждым днем становится все выше, и Клер мечтает о свадьбе.

— Я думаю, что можно всё сделать в белых тонах, — говорит Клер отцу, который стоит рядом, перегнувшись через балюстраду; их плечи соприкасаются.

Эйфель следит за манипуляциями одного из рабочих, который соединяет две балки, балансируя с виртуозной ловкостью танцора на проволоке. Какое бесстрашие, с ума сойти! Как прекрасно воплощается его мечта!

— Ну, во-первых, мое платье, — продолжает Клер, мечтательно глядя вдаль, — но также и цветы, и прочая обстановка…

— Неглупо придумано — белое для свадьбы, — посмеивается Гюстав. — Какая оригинальная мысль, моя дорогая!

Клер с шутливой злостью хлопает отца по спине в наказание за иронию, но тот смеется еще громче.

Свадьба… А, собственно, почему бы и нет? Вот ведь вчера, когда они с Адриенной сидели в лесу, разве не были они похожи на помолвленных влюбленных в самом сердце благоволящей к ним природы? Теперь, когда Адриенна порвет с Антуаном и наконец вернется к нему, ничто не помешает им стать мужем и женой. Его малыши обретут наконец мать, а Клер вырвется на свободу и обустроит собственное семейное гнездо. Словом, все как будто складывается прекрасно — наподобие этих вот металлических частей, которые соединяются, состыковываются, идеально подгоняются одна к другой, образуя металлическую паутину, куда они двое угодили, как пара мух.

Гюстав нежно глядит на дочь.

— Твоя мать гордилась бы тобой. Ты стала настоящей женщиной…

Клер отворачивается, скрывая набежавшие слезы. Отец так редко поминает Маргариту.

— Как мне ее не хватает, — шепчет она, жадно вдыхая парижский воздух.

Эйфель обнимает дочь за плечи, и она прижимается к нему.

Впрочем, Клер, как истинная дочь своего отца, стыдится открытого проявления чувств и потому снова начинает делиться с ним матримониальными мечтами, предвкушая свадебную церемонию, наряды, буфет…

— Мне не хотелось бы, чтобы ты приглашал своих деловых знакомых, папа. Все-таки это свадьба, а не открытие моста.

Гюстав снова смеется.

— Ладно, обещаю, моя дорогая.

Ему вдруг приходит в голову, что можно совместить свое бракосочетание со свадьбой Клер. Почему бы и нет? Но он тут же отказывается от своей идеи. Не стоит лишать Клер такого торжественного дня. Эта мысль ободряет его; до сих пор он колебался, не решаясь представить Адриенну тем, кого любит больше всего на свете. Представить ее реально…

— Клер…

— Что, папа?

Эйфель как-то странно глядит на дочь. Он похож на мальчишку, готового признаться в шалости.

— Я хотел тебе сказать… — И умолкает.

— Что-нибудь важное, папа? — спрашивает Клер, скорее растроганная, чем обеспокоенная робостью отца.

— В моей жизни есть женщина…

Он говорит вполголоса, виновато. Но Клер смотрит на Гюстава с еще большей любовью. Неужели он считал ее такой наивной? Неужели думал, что никто ничего до сих пор не заметил? А эти ночные посещения стройки? А поздние возвращения домой? А женские волосы на отворотах его пиджака, когда она наводит порядок в его платяном шкафу?

— Ты увидишь, — продолжает Гюстав, схватив дочь за руку, — это необыкновенная женщина!

Клер кивает.

— Ну, конечно, папа, она удивительная. И очень красивая.

Гюстав застывает в изумлении, не решаясь продолжать. Неужели она знает? Или просто догадывается? Впрочем, какая разница! Какой же чудесный сегодня день, как это прекрасно — знать, что Адриенна разведется с Антуаном и придет к нему нынче вечером, чтобы никогда больше не расставаться, а теперь еще и услышать, что его любовь одобряют родные. Можно ли быть счастливее?

— Ты поможешь мне объявить об этом твоим братьям и сестре?

Клер так растрогана, что у нее на глазах снова выступают слезы. Она кивает и, отвернувшись, смотрит вниз. У подножия башни уже началось строительство павильонов Всемирной выставки 1889 года. Но ничто не может соперничать по красоте с самой башней — вожделенной, вымечтанной, претворенной в металле гением ее отца.

— Сегодня вечером она придет сюда, ко мне, — говорит Гюстав. — Мы будем жить с ней вместе. И вместе с вами, если вы захотите…

Пальцы Клер крепко сжимают руку отца, и она шепчет:

— Я рада за тебя, папа…

Наступила ночь. Рабочие давно разошлись, Гюстав остался на стройке один. Наедине со своей башней. Ему ужасно хочется хоть ненадолго продлить это счастье. Наконец-то все улаживается — с какой-то пугающей простотой. Через час главная женщина его жизни придет сюда к нему, чтобы никогда больше не расставаться. А пока, ожидая ее, он наслаждается иллюзией полета, едва не задыхаясь от счастья. Нынче вечером все в его жизни изменится. В каком-то смысле он сегодня прощается со своим прошлым. Но только не с молодостью — она-то как раз к нему вернулась. А вот долгие годы работы, упорства, ярости, достижения успеха — всё это позади. И он, не без легкой горечи, думает о том, что теперь его жизнь переменится. Нужно только перенести эту разлуку с прошлым, перенести с чистой и сладостной печалью, которая сопутствует любому уходу. Что это — он ли уходит вперед, прошлое ли остается позади? Или сама жизнь достигла поворота? Он не поверил бы, скажи ему об этом кто-нибудь еще два года назад.

Но теперь Адриенна здесь, с ним. И жизнь Гюстава начинается с заглавной буквы «А», похожей на силуэт его башни, устремленной в небо Парижа, готовой его пронзить.

Ночное безмолвие зачаровывает своей колдовской властью. Кажется, что город взял паузу. Металлический скелет возносится в темное небо, тает в нем — скоро он встретится со звездами. Гюставу вспоминается такая же ночь двадцать семь лет назад, когда он так же бродил по стройке. Там тоже текла река под названием Гаронна и тоже была женщина, которая пришла к нему. Потом она бросится в воду, но тогда он этого еще не знал. А сегодня — знает, и эта уверенность заставляет его сердце биться сильней, переполняет его ликованием, таким неистовым, что у него голова идет кругом, и он хватается за опору, чтобы не упасть. Приятно, конечно, чувствовать себя беспечным юнцом, но не следует все же забывать, что теперь он зрелый человек, потрепанный годами и жизненными испытаниями. Адриенна — та выглядит на удивление молодой, а вот он, Гюстав, давно уже перешагнул пятидесятилетний барьер, и врачи умоляют его не перетруждаться. Но Эйфель смеется над их советами! Его всегда переполняла энергия. Активная работа — его наркотик; он не смог бы жить без своих проектов, без пьянящего ощущения новизны и творческой дерзости, которая всю жизнь побуждала его быть лучшим, быть первым…

— Быть единственным, — шепчет он, одурманенный непомерной гордыней.

И тут же смеется над собой, над собственным тщеславием. А впрочем, здесь никто его не видит, и он беззаботно наслаждается последними мгновениями своей «первой» жизни.

Внезапно в темноте раздается шум. Гюстав жадно всматривается в темноту. Шум идет снизу, от дороги. Вот он уже совсем близко. Сердце Гюстава забилось сильнее: эти звуки — да, верно, это цоканье копыт и скрип рессор фиакра. Дрожа, как в лихорадке, он бежит к выходу со стройки. Там, за решеткой, неподвижно стоит фиакр.

Гюстав улыбается так нежно, словно перед ним сама Адриенна. Потом замирает на месте. Вот так он и представлял себе эту сцену — застывшую, почти как на картине. Гюстав по одну сторону решетки, Адриенна — по другую. А потом они идут сквозь тьму навстречу друг другу и встречаются на границе двух миров, двух жизней, словно путники, переходящие реку вброд, чтобы встретиться посередине. И тогда начнется их настоящая жизнь.

Но как странно… ничего не происходит.

Лошади шумно вздыхают, одна из них тихонько ржет. Кучер покуривает трубку, глядя в пустоту, вернее, на эту странную башню, что высится над его экипажем. И больше ничего. Шторки фиакра задернуты, но через их плотную материю Гюстав смутно различает какой-то огонек.

Проходит несколько минут, и его одолевает тревога. Что за шутку затеяла Адриенна? Может быть, это ловушка, рассчитанная на то, чтобы он сделал первый шаг, — так на дуэли одного из участников заманивают на территорию противника, хотя ему положено остановиться у барьера?

Внезапно раздается металлический лязг. Это дверная защелка. Дверца фиакра приоткрывается, Эйфель чувствует и облегчение, и тревогу. Эта комедия что-то затянулась. Но из фиакра никто не выходит.

Гюстав медленно направляется к решетчатой ограде, отворяет калитку и выходит со стройки. Пространство как-то странно искажается: фиакр отдаляется по мере его приближения. Но вот он подошел, в нос ему бьет запах лошадей, и к нему примешивается восхитительно знакомый аромат — аромат Адриенны.

Открытая дверца заслоняет внутреннее пространство фиакра, и Гюставу почему-то боязно заглянуть туда. Но он одергивает себя, не желая выглядеть смешным, поднимается на ступеньку… И сердце у него замирает.

— Добрый вечер, Гюстав…

Ему редко приходилось видеть столь беспощадные глаза. Антуан не просто глядит — испепеляет взглядом. Адриенна, сидя на банкетке рядом с мужем, упорно смотрит прямо перед собой, словно не желает участвовать в этой сцене, словно присутствует здесь по чужой воле.

Эйфель ничего не понимает. Что происходит? Почему они приехали вдвоем? Как расценить поведение Адриенны? А Рестак сверлит его взглядом, полным злорадной ненависти, как будто сыграл с ним подлую шутку…

— Адриенна!..

Она не отвечает. Не поворачивает головы. Сидит застывшая, как восковая фигура, и только ее рука в перчатке, лежащая на колене, слегка дрогнула.

— Садись, — командует Антуан, указав на противоположную банкетку.

Преодолевая тошноту, Эйфель поднимается в фиакр, и Антуан захлопывает дверцу.

— Ну вот, наконец-то все свои, — едко говорит он, подмигнув жене, которая с трудом сдерживает гримасу отвращения.

Гюстав потрясенно молчит. Все совсем не так, как он предполагал. План инженера вмиг рушится под издевательский смех Рестака.

— Чего ты хочешь, Антуан?

— Я? Я ничего не хочу. То есть ничего нового. Мне нужно, чтобы всё вернулось на круги своя, только и всего.

Теперь Эйфель видит: перед ним сидит не столько агрессивный, сколько глубоко оскорбленный человек. Что ж, если вспомнить всё, что произошло за истекшие месяцы, Рестак имеет все основания ненавидеть его. Но для чего он приехал — уж не для того ли, чтобы умолять Гюстава, хотя бы для проформы, отказаться от своих планов? Нет, вряд ли — в таком случае ему следовало бы явиться одному, для сугубо мужского разговора, а не навязывать Адриенне эту сцену, точь-в-точь как в дешевом водевиле.

— Ты не имеешь права разрушать жизнь людей просто так, за здорово живешь, Гюстав. Вы — инженеры, архитекторы — считаете себя выше нас, простых смертных. Вы уверены, что вам всё подвластно, но это не так, далеко не так… Жизнь не укладывается в формулы и уравнения.

Лицо Антуана искажено, ему нелегко даются эти признания. Но самое странное — это поведение Адриенны: она сидит все так же неподвижно, упорно глядя прямо перед собой, как будто ей запрещено смотреть на любовника.

— Я познакомился с Адриенной, когда она только-только вышла из больницы, где провела около года, не вставая, с располосованным телом.

И Рестак с неожиданной нежностью берет жену за руку. Самое удивительное — это реакция Адриенны: она не отталкивает его. Ее пальцы кажутся неживыми, вялыми, как пустая перчатка.

— Ей было одиноко, я оказался рядом…

Эйфель видит, как у Адриенны дрогнуло лицо, словно она только что очнулась.

— Я не строил ни мостов, ни башен, я просто полюбил ее и люблю до сих пор. Я вернул ее к жизни.

У Адриенны слезы на глазах и губы дрожат.

— Нельзя иметь всё сразу, Гюстав. Оставь нас в покое…

По прекрасному лицу Адриенны стекает крупная слеза — медленно, словно специально подчеркивая его безупречный овал. Эйфель потрясенно смотрит на нее.

— Адриенна… — хрипло бормочет он, но она отворачивается к окну, задернутому шторкой.

— Сегодня вечером мы уезжаем, — объявляет Рестак.

Гюстав вздрагивает. Нет… это неправда, это невозможно!

— Ты не можешь уехать, — хрипло произносит он.

— Это еще почему?

Лицо Рестака изменилось. Прямодушный человек, только что признавшийся в любви к своей жене, вновь надел маску холодного, расчетливого циника.

— Чем ты готов пожертвовать из любви к Адриенне? Только не говори о нашей дружбе, с ней покончено.

— Всем! — выдыхает Гюстав. — Всей своей жизнью!

Рестак издевательски хохочет над пафосом Эйфеля. Его глаза злобно сверкают.

— Нет, вы только послушайте! Он готов броситься в пропасть, лишь бы выглядеть нежным влюбленным! И это в твоем-то возрасте, Гюстав! Ну и ну!

Адриенна, не оборачиваясь, хватает мужа за плечо:

— Прекрати, Антуан!

Эйфель с облегчением переводит дух: наконец-то он услышал ее голос. Но Адриенна больше не произносит ни слова и опять застывает в пугающем оцепенении. Рестак похлопывает жену по руке, как заботливый врач, но все же сохраняет свой саркастический тон:

— Ты готов умереть за мою жену? Браво, это прекрасно! Глупо, но прекрасно. Какая замечательная новость для рубрики «Происшествия»! Знаешь, я даже верю, что ты способен совершить нечто подобное, ты достаточно безумен… Под твоей внешней сдержанностью скрывался такой пылкий нрав, о каком я и мечтать не мог. Ох, уж эти робкие натуры!..

И Рестак пинком распахнул дверцу фиакра. От удара затрясся весь экипаж, и они услышали тревожное лошадиное ржание. Потом ощутили холодный воздух, ворвавшийся внутрь. А следом увидели башню. Её металлический каркас обливал призрачный молочный свет луны. Фантастическое зрелище!

— А как быть с ней, Гюстав?

Эйфель непонимающе посмотрел на Антуана.

— Ею ты тоже готов пожертвовать? И ведь тебе придется это сделать, если государство откажется от твоего проекта и Парижский совет лишит тебя финансирования. Для такого решения достаточно всего лишь газетной компании…

И Рестак умолкает, зорко следя за реакцией Гюстава.

Эйфель оглушен, убит. Так вот к чему всё сводится — к вульгарному шантажу! Грязная, недостойная сделка! Он теряет дар речи. Он не знает, что ответить.

И тут наконец Адриенна поворачивается к ним. Она понимает, что творится в душе Эйфеля. Никому не пожелаешь оказаться перед столь жестоким выбором. Гюстав видит на ее лице отсвет глубокой, искренней любви. Но видит и другое — глубинную скорбь, признак отречения. Каждая черточка ее лица дышит горестной решимостью. Если кто-то и отдает себя в жертву, то это она, только она.

— Это мое решение, Гюстав. Не Антуана. И не твое.

К глазам Эйфеля подступают слезы. Как бы он хотел заключить ее в объятия, чтобы все происходящее исчезло, сгинуло в недрах памяти, как будто ничего не случилось, как будто они снова в Бордо, на берегу Гаронны, в той маленькой хижине, где впервые…

Но нет. Всё кончено. Прошли годы, их тела увяли, сердца очерствели. И настало время выбора, время безрадостных решений. Время самопожертвования. Сегодня каждый из них теряет нечто драгоценное. И каждый уйдет униженным, с тяжелым сердцем, с чувством непоправимой утраты, словно судьба безжалостно разбила все, что им осталось от прекрасной юной невинности.

— Это мое решение, — повторяет Адриенна и ловит руку Гюстава.

Рестак вжимается в спинку сиденья. Стиснув зубы, зажмурившись, он сидит, как больной, знающий, что мучительная операция почти закончена. Адриенна и Гюстав уже не видят его, они неотрывно смотрят друг на друга. Как они были счастливы! Как искренне верили, что все возможно, что им под силу победить время, бросить вызов жизни, сразиться с судьбой! От мужской руки к женской и обратно передается жгучий ток воспоминаний, словно их тела питаются общей кровью. Как же трудно разъединить руки! Гюстав пробует отнять свою, но пальцы Адриенны судорожно вцепились в нее. Они не произносят ни слова, но дышат в такт и неотрывно смотрят друг на друга.

А потом их руки бессильно падают, словно у тряпичных кукол.

Гюставу кажется, что земля уходит из-под ног. Так чувствует себя пассажир корабля, спустившись на берег после долгих недель плавания. Самое трудное — не оборачиваться. Не посылать вдогонку последний взгляд, который сделает разлуку еще мучительнее. Гюстав 1860 года поступил бы иначе: устроил бы осаду, сражался бы за счастье так же пылко, как в Бордо, в доме Бурже. Но Эйфель 1887 года давно повзрослел. Стал ли он лучше того, прежнего? Или хуже? Нет, он просто стал другим, и ничто не может изменить этого. Гюстав и Адриенна хотели победить время, возродить прошлое. Увы, счастливые мгновения эфемерны. А жизнь идет своим чередом, вот и всё.

Он ощущает это особенно остро, когда дверца отъезжающего фиакра захлопывается. Этот звук пронзает его, словно удар ножа в сердце. Эйфель отказывается верить в случившееся. Самопожертвование Адриенны, ее решение, избавившее его от тяжкого выбора, — можно ли найти более прекрасное свидетельство любви? У него сжимается горло; как он хотел бы заключить ее в объятия, покрыть поцелуями! Но всё кончено. Кончено навсегда. Эйфель слышит затихающий топот копыт, скрип рессор экипажа. Когда он проходит через ворота на стройку, шум удаляется и постепенно тает в ночной тишине. Гюстав Эйфель остался наедине со своей башней.

Видел ли он прежде свою башню такой прекрасной? Сейчас Гюставу кажется, что раньше он никогда к ней особо не приглядывался. Слишком властно она занимала его мысли. Он жил ею и ради нее; засыпал с мечтами о ней и улыбался ей, пробуждаясь; отдавал ей каждую секунду своей жизни. И вот теперь они стоят лицом к лицу, и он наконец-то видит ее такой, какая она есть, без прикрас, во всем ее дерзком совершенстве.

Толпа восторженно ревет. Зрители размахивают трехцветными сине-бело-красными флажками. Сотни людей собрались на Марсовом поле, пробравшись между соседними еще не достроенными сооружениями. Всемирная выставка открывается через месяц, большинство павильонов еще не готово. Минареты, пагоды, феодальные замки, оранжереи, шатры, — здесь, от Военной школы до самой Сены, раскинулся весь мир в миниатюре! За спинами зрителей Гюстав видит рабочих, которые усердно пилят, красят, измеряют, прыгают по крышам, бурно жестикулируют. Если они не закончат всё это ко дню открытия выставки, опозорена будет вся французская нация.

При этой мысли инженер вздыхает с облегчением: он-то как раз успел! Стоя на подиуме в парадном костюме, он оборачивается и еще раз смотрит на нее. Какая удачная идея — этот радостный алый цвет! Словно ее нарядили в самое красивое платье, как девушку, собравшуюся на первый бал. Эта окраска придает ее облику оттенок чувственности, особенно явный под ярким весенним солнцем. Им сегодня повезло с погодой. Все последние недели было пасмурно, и вдруг весна явилась во всем своем великолепии, как будто и ей захотелось отпраздновать крещение этой башни, что так ликующе вздымается к облакам.

Эйфель доволен, что власти ускорили церемонию открытия. Конечно, остались еще мелкие недоделки, но кто их сейчас заметит? Публика очарована, полна энтузиазма и уже не обращает внимания на клеветников, которые, впрочем, умолкали по мере того, как росла башня. Когда появился второй этаж, число ее противников сильно сократилось, осталась только кучка недовольных жителей ближайших домов. А когда дело дошло до третьего этажа, крики и вовсе смолкли, разве что это были возгласы радости, удивления, восхищения.

— Вот бы подняться наверх! — говорили детишки родителям, проходя у подножия гигантского сооружения.

— Нужно дождаться открытия выставки.

— А скоро это будет?

— В мае.

— И ты меня сюда сводишь?

— Возможно. Если будешь хорошо себя вести.

Сколько раз Гюстав слышал такие разговоры! Они согревали ему душу.

Хотя официальное открытие башни состоится сегодня, присутствующие смогут подняться на нее только после начала Всемирной выставки. На лестницах и в лифтах нужно еще как следует закрепить все детали. Так что нынче башню окрестят только номинально.

Мог ли Эйфель отказаться от этой преждевременной церемонии? И нужно ли было от нее отказываться? Ему не оставили выбора. Тут, как всегда, замешана политика. Генерал Буланже, с его хвастливыми декларациями и растущей популярностью, близок к тому, чтобы свергнуть Республику, пресса ежедневно — и нередко сочувственно — освещает его деятельность. Необходимо отвлечь внимание публики, заставить ее восхищаться не этим неудобным воякой, а истинным сыном Республики, объявив его железное детище национальной гордостью.

И это удалось. Последние несколько дней пресса трубила только о башне. Все ежедневные газеты посвящали первые страницы инженеру и его фантастическому сооружению, именуемому отныне Эйфелевой башней.

На Марсовом поле ликование. Публика перед трибуной, у ног Гюстава, башня у него за спиной… ему чудится, что он очутился между двумя мирами; впрочем, разве его жизнь не была всегда именно такой?

Его руку легонько сжимают чьи-то пальцы.

— Все хорошо, папа?

Клер глядит на него с горячей любовью. Другая ее рука лежит на животе, явственно округлившемся.

— Какой счастливый год! — шепчет Эйфель, коснувшись легким поцелуем волос дочери.

Не слишком подходящий момент, чтобы красоваться перед публикой, но публика мало интересуется инженером. Зеваки пытаются разглядеть и узнать людей, которые поднимаются на трибуну, где становится все теснее и теснее.

— Тот тип, случайно, не Сади Карно? — раздается голос в толпе.

— Нет, президента сегодня не будет. Он приедет только на открытие выставки.

— А этот, слева?

— Это Тирар, председатель Государственного совета.

— А тот, с пышными усами?

— Локруа, бывший министр.

— Ну, я смотрю, ты знаешь всех!

— Да нет, просто стараюсь разнюхать, что могу…

Гюстав с улыбкой слушает доносящиеся со всех сторон разговоры.

— А кто вон тот господин, что держит за руку молоденькую беременную женщину?

— Вот его как раз не знаю. Наверно, чей-нибудь секретарь или распорядитель, мелкая сошка…

Эйфель и его дочь с трудом подавляют смех. Но тут же принимают серьезный вид: раздались первые звонкие такты фанфары. С другой трибуны, по другую сторону толпы, звучит воинственная «Самбра-и-Мёза», подогревающая всеобщий энтузиазм. Собравшиеся бурно аплодируют, слышны возгласы: «Да здравствует Франция!», «Да здравствует Эльзас!», «Да здравствует президент Карно!» Политические деятели, стоящие рядом с Эйфелем, удовлетворенно переглядываются: церемония проходит на должном уровне!

Звучат нескончаемые речи. Эйфель слышит свое имя, благодарно улыбается, отдает поклоны, но все это чисто автоматически. Восхваления похожи как две капли воды, а он мыслями бесконечно далеко от этой толпы. Здесь он присутствует только физически, дух его витает там, наверху, в трехстах метрах над Парижем, рядом с той крошечной капсулой, что венчает его башню. Какой же долгий путь проделали они вдвоем — он и она! Как все это далеко от пилона Кёхлина и Нугье — проекта, в который он не верил! И сколько же событий произошло всего-то за три года! Эйфель мысленно проходит по этим годам безумия, воодушевления, страсти. И, конечно, страданий. Всякий раз, как в его памяти возникает некий призрак, он отгоняет его, как отгоняют горестные воспоминания. Слишком всё еще свежо, слишком больно! А ведь он сотворил все это лишь ради нее. И достиг успеха благодаря ей. Даже отсутствуя, она склонялась над ним, чутко ловила все его решения, вплоть до мелочей, и неслышно безошибочно подсказывала, нашептывала ему на ухо, каким путем идти дальше. В каком-то смысле он чувствовал себя защищенным, как те моряки, что уходят в плавание, получив благословение святого или доброй кудесницы. Вот почему его башня — это она, и только она, которая ожидала ее так же неистово, как он сам, с той же страстной верой в успех…

— Дорогой Эйфель, я думаю, что это самый прекрасный день в вашей жизни! Примите мои сердечные поздравления!

Эйфель снова улыбается и слышит собственные слова благодарности под ликующие крики толпы. Но их произносит не он. Или почти не он. Он сейчас далеко отсюда, он держит невидимую руку…

Больше он никогда не встречался с ней. Как и объявил ему Антуан, они уехали. Покинули Париж без единого слова прощания. И никто об этом не пожалел. О журналистах никогда не сожалеют. А что касается красивых женщин… что ж, их всегда будет много. Притом более молодых, более влекущих.

И тут взгляд Эйфеля притягивает нечто загадочное. Даже не силуэт, скорее, цветное пятно, пурпурная тень. Там, в толпе. Гюстав замечает ее именно потому, что она единственная не движется. Зрители вокруг беснуются, машут руками, задирают головы, глядя на верхушку башни, шепчутся друг с другом, жуют печенье или пляшут под звуки труб, которые все еще играют под сурдинку, несмотря на официальные речи, звучащие с трибуны.

А она стоит неподвижно, как статуя, в гуще толпы. В пурпурном платье, в вуалетке, скрывающей лицо. Гюстав видит только ее одну. В эту минуту берет слово Локруа, который напоминает собравшимся, что он уже не министр, но что именно ему удалось запустить этот замечательный проект. А Эйфелю кажется, что вокруг безмолвие, что над Марсовым полем нависла оглушительная тишина, из разинутых ртов не вылетает ни звука, люди двигаются бесшумно, рабочие беззвучно вколачивают гвозди. Он слышит лишь собственное дыхание и шорох вуалетки, которую приподнимают пальцы неизвестной.

Ее глаза не изменились; все те же кошачьи, огромные, всепоглощающие, они занимают всю площадь, и Гюставу кажется, что толпа бесследно растаяла. Этот взгляд обволакивает его восхищением, нежностью, любовью, стирая всё остальное — как публику, так и горечь, страдание, потери. Она здесь, несмотря ни на что, несмотря на других, несмотря на них обоих. И теперь, когда этот кошачий взгляд заволакивают слезы — слезы радости, слезы утешения, — Гюстав потрясен. Все внезапно становится живым. И это ощущение так сильно, что у него подкашиваются ноги.

— Что с тобой, папа?

Клер сжимает руку отца и с тревогой глядит на него. Последний раз она видела, как он плачет, на похоронах Маргариты. Почему же сегодня слезы? О, это, конечно, не громкие горестные рыдания, всего лишь две слезы; скатившись по щекам, они теряются в красивой полуседой бородке, которую он с ее помощью подстриг нынче утром.

— Все в порядке, милая.

Эйфель оглядывает площадь: пурпурная тень исчезла. Толпа по-прежнему радостно бурлит. Торжественные речи чиновников сменяют одна другую. А ее больше нет.

Боль, жестокая, почти невыносимая, стесняет ему грудь. Он замечает вдали, за трибуной музыкантов, среди недостроенных подмостков, женщину в пурпурном платье. Поравнявшись с аннамитской пагодой, она оборачивается — в последний раз. И Гюстав, несмотря на расстояние, видит эти кошачьи глаза. И эту улыбку — сияющую улыбку, которую он запомнит навсегда.

Еще миг, и Адриенна исчезла.

— А сейчас я предоставляю слово герою дня, одному из тех, кем по праву может гордиться наша родина, человеку, который прославил на весь мир Республику и Францию, — господину Гюставу Эйфелю!

Гюстав не реагирует. Он с трудом различает звуки, словно они доносятся к нему сквозь вату. И снова ему чудится, что он вырвался из телесной оболочки и, взлетев над Парижем, ласкает верхушку своей башни. На самом же деле он стоит на подиуме и, поцеловав дочь, вынимает из внутреннего кармана сюртука несколько листков бумаги.

Толпа затихла. Люди, которые слушали вполуха разглагольствования политиков, теперь полны внимания. Ведь они пришли сюда ради него, а не ради этих господ. Ради Эйфеля и его башни.

Гюстав слышит собственный голос, но ему это безразлично. Главное — то, что он увидел, несмотря на расстояние, несмотря на толпу; это придало смысл всему, что он сделал за все эти годы. И он счастлив. Его любовь отныне будет символом, навсегда впечатанным в землю и небо Парижа, — так влюбленные вырезают свои инициалы на стволе дерева.

Он слышит самого себя: он объясняет, как рождалась эта башня, какие перипетии, предпочтения, сомнения определили его выбор. И когда он оглашает цифры, которые отобрал для своей речи с тщанием пиротехника (нынче утром Клер заставила его прорепетировать речь), в толпе раздаются восторженные возгласы.

— Высота башни — ровно триста метров, вместе с флагштоком — триста двенадцать. Ширина и длина основания — сто двадцать пять на сто двадцать пять метров. Она состоит из восемнадцати тысяч тридцати восьми металлических деталей и двух с половиной миллионов заклепок. И насчитывает тысячу шестьсот шестьдесят пять ступеней от основания до верхушки…

Каждую цифру публика встречает восторженным ревом. И Гюстав продолжает говорить под оглушительные крики и аплодисменты слушателей.

Но есть одна подробность, о которой он умолчал. Это он оставил для себя, только для себя, как самую заветную тайну. Даже его дочь никогда не узнает о ней, ибо есть вещи, которые касаются только влюбленных. И Гюстав Эйфель, складывая листки своей речи под бурную овацию толпы, шепчет — неслышно и нежно, как посылают воздушный поцелуй прекрасному воспоминанию:

— У нее форма буквы А.