Глава 7. "Когда я даю Лили доллар, Лили тратит два доллара".

Составление последней воли и завещания в Рио-де-Жанейро и в лучшие времена может оказаться сложным упражнением в бюрократии. Если же вас поразила неизлечимая болезнь, и вы спешите, как Эвелин Сигельманн Коэн осенью 1992 года, то эта работа становится просто непосильной.

Публичное завещание", как его называют на португальском языке, тщательно печатается клерком на бланке с гербом штата Рио-де-Жанейро, страницы должным образом нумеруются и подписываются пятью свидетелями, каждый из которых должен поклясться, что знает завещателя, и подтвердить, что то, что они свидетельствуют, - чистая правда. Все это, включая набор текста, происходит в присутствии нотариуса, который затем помещает документ, украшенный печатью и множеством штампов, в официальный фолиант в кожаном переплете.

За месяц до смерти Эвелина, бледная, слабая и легко утомляемая, в сопровождении пяти свидетелей буквально притащилась в нотариальную контору в центре Рио, чтобы составить свое завещание. Это было последнее желание умирающей женщины, и никто не посмел ей отказать. Эвелину волновало не то, что произойдет с домом Гавеа или деньгами с сайта , которые она унаследовала от Клаудио, хотя в завещании она предусмотрела все эти активы. В конечном итоге Эвелина отправилась в мрачный, лишенный воздуха офис в центре Рио, где взяла номер телефона и приготовилась диктовать посмертные инструкции, - это ее свекровь, Лили.

За год, прошедший с тех пор, как у нее диагностировали редкую форму рака, Эвелин переживала за Лили. Именно тревога, а не рак, мешала ей спать, разрывала внутренности, рассказывала она друзьям. В частности, она беспокоилась о том, что будет с ее пятилетним сыном Габриэлем после ее смерти. Она не сомневалась, что Лили любила мальчика так же, как и других своих внуков. Возможно, она даже испытывала к Габриэлю особую симпатию, потому что он был сыном ее любимого Клавдио. Но Эвелина беспокоилась о будущем Габриэля. Ее беспокоила властная натура Лили, ее потребность контролировать всех вокруг. Она знала, что у Лили есть свои идеи относительно его воспитания, среди которых не было возможности позволить ребенку остаться в Бразилии, рядом с привычной обстановкой, друзьями и семьей, которых он полюбил. Может быть, она отправит его в английскую школу-интернат, как это было сделано с мальчиком Альфредо, Карлосом, в 1969 году? И как отреагирует Габриэль, оставшийся сиротой после ее смерти, на то, что его отправят в другую страну?

Эвелина не могла смириться с тем, что, по ее мнению, Лили контролирует ее. Разве не Лили вмешалась в первый брак Клаудио с Мими?

Однажды Эвелин пошутила с подругой, что, по ее мнению, Монако следит за каждым ее шагом.

"Было общеизвестно, что за домом следили из штаб-квартиры в Монако", - говорит друг Эвелины, не пожелавший назвать свою фамилию. "Когда стало ясно, что Эвелин умрет, Лили начала брать ситуацию под контроль".

Не было никаких сомнений в том, что она умирает. Менее чем через год после смерти Клаудио у Эвелины диагностировали мезотелиому перикарда - крайне редкую форму рака, поражающую мембрану вокруг сердца . В первые дни болезни она отправилась в Нью-Йорк на операцию, три месяца восстанавливалась и говорила себе, что худшее позади. Но рак вернулся, и к сентябрю 1992 года она поняла, что жить ей осталось недолго. Поэтому в своей последней воле и завещании она оговорила условия воспитания Габриэля. Возможно, она понимала, что этот юридический документ - слабый жест, хлипкое оружие в борьбе с Лили. Но для молодой женщины, которая за несколько коротких лет потеряла почти все - младшую сестру, мужа и сына, - это был окончательный расчет, попытка упорядочить хаос, убедительное подтверждение ее желаний.

С лихорадочной быстротой Эвелина продиктовала клерку свои инструкции: Родительские обязанности будут разделены между ее невесткой Адрианой и Антонио Негрейросом, часто безработным актером и хореографом, который стал ее ближайшим компаньоном после смерти Клаудио. Она называла Антонио, который когда-то работал ее личным тренером, "отцом" Габриэля. Вскоре после смерти Клаудио Антонио переехал в дом в Гавеа вместе с Эвелиной и помогал ей воспитывать сына.

Габриэль будет проводить свои школьные каникулы с Антонио, а в шестнадцать лет ему будет позволено выбирать, где и с кем он хочет жить. Если его увезут в другую страну, об этом должны будут сообщить бабушка и дедушка по материнской линии и Антонио. "Разлука между Габриэлем и Антонио должна быть постепенной", - писала Эвелин. "Всегда говорите Габриэлю правду, никогда - полуправду. Когда Габриэль чувствует себя одиноким, действуйте с ясностью и состраданием, не пытаясь избежать этой темы. В конце концов, у него уже было много разлук".

Окончательное расставание с матерью произошло 17 октября 1992 года, в день смерти Эвелины. Несмотря на все ее усилия и заботы, планы и условия, которые она так тщательно разрабатывала для будущего своего сына, фактически умерли вместе с ней.

"Эвелина умерла в пятницу, а я рассказал Габриэлю о смерти его матери в субботу утром", - вспоминает Антонио. Габриэль зашел на сайт , сел на колени Антонио и крепко обхватил ногами своего суррогатного отца.

Антонио был полон решимости исполнить последнее желание Эвелины. Но, оглядываясь назад, он говорит, что был наивен и должен был предвидеть, что произойдет. Лили не собиралась позволять какому-то мелкому актеру/персональному тренеру из Рио-де-Жанейро иметь что-либо общее с ее внуком, особенно теперь, когда Габриэль стал единственным наследником отцовской доли семейного состояния.

Когда Лили начала выходить из года глубокого траура по сыну, они с Эдмоном продолжали путешествовать между домами в Нью-Йорке, на юге Франции и в Швейцарии. Хотя они занимались филантропией, устраивая пышные вечеринки в поддержку добрых дел на двух континентах, они также получали огромное удовольствие от своих внуков, приглашая их на летние каникулы в La Leopolda. После смерти Клаудио Лили удвоила свои усилия в работе с Габриэлем и Эвелиной, побуждая ее часто навещать маленького мальчика.

НА ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ после смерти Эвелины Антонио отправился помочь семьям Блох и Сигельманн с подготовкой к похоронам. Он оставил Габриэля в доме в Гавее с няней, пообещав ему, что скоро вернется. Когда он вернулся через несколько часов, дом был пуст.

Позже Антонио узнал, что за ребенком и няней заехал шофер Марио и отвез их в дом "дяди Уоткинса". В данном случае дядей Уоткинсом был брат Лили Дэниел, на которого всегда возлагались самые сложные задачи в семье. Неизвестно, удосужилась ли Лили прочитать завещание Эвелины. Несомненно, она была уверена, что заботится об интересах Габриэля, которые явно не включали воспитание мальчика вечно безработным актером. Неважно, что это была последняя воля Эвелин. По мнению Лили, Эвелина не могла быть в здравом уме , когда писала завещание, ведь зачем ей было доверять своего единственного сына этому незнакомцу?

После того как Габриэль отправился жить к родственникам, Антонио пытался всеми возможными способами увидеться с мальчиком. Но его усилия наталкивались на ледяное безразличие. Каждый день в течение нескольких недель Антонио ждал, что Габриэль выйдет из популярной американской школы в Рио в районе Гавеа, где он учился. Но мальчик уже исчез из его жизни. Спустя несколько месяцев после смерти Эвелины Антонио договорился о поездке во Флориду, где Габриэл собирался отдыхать со своими двоюродными братьями в Диснейленде. Антонио пытался убедить Адриану, которая теперь была законным опекуном Габриэля, что Габриэлю будет полезно встретиться с ним на нейтральной территории. Как и у ее матери, у Адрианы было несколько домов по всему миру, в том числе роскошная квартира в Рио-де-Жанейро. На часть денег, которые Эвелина оставила ему по завещанию, Антонио купил билет до Майами и договорился об аренде машины для поездки в Орландо. Но в последний момент Адриана отменила поездку без объяснения причин.

Неизвестно, какие оправдания приводились Габриэлю по поводу внезапного отсутствия Антонио в его жизни, но, судя по всему, в попытках помешать ему видеться с Антонио также принимали участие его бабушка и дедушка по материнской линии в Рио-де-Жанейро.

Всегда говорите Габриэлю правду, никогда - полуправду.

Антонио задумался о "полуправде", которую слышал маленький мальчик. Говорили ли ему, что его суррогатный отец отказался от него? Что он тоже попал на небо, как и его родители и старший брат Рафаэль?

Антонио так и не смог его расспросить. В последний раз он видел мальчика на следующий день после смерти Эвелины, и тогда же, по словам Антонио, Габриэль наконец назвал его папой.

Но, несмотря на опасения Антонио и Эвелины, Габриэль процветал под присмотром тети и бабушки по отцовской линии. Он жил в окружении любящей семьи в роскошных домах на трех континентах. Несмотря на опасения матери, он никогда не забывал о своих бразильских корнях и поддерживал хорошие отношения с бабушкой и дедушкой по материнской линии в Рио. Возможно, Лили и Адриана не разрешали Габриэлю поддерживать отношения с Антонио, потому что не доверяли его мотивам. Возможно, они опасались, что он попытается каким-то образом претендовать на наследство маленького мальчика.

Хотя Антонио утверждал, что ему никогда не нужны были деньги, Сафра были в этом не уверены. Деньги были нужны всем, и они просто не могли рисковать, создавая себе потенциальные проблемы, особенно если речь шла о беззащитном маленьком мальчике.

1980-е и начало 1990-х годов были, безусловно, одними из самых сложных в жизни Эдмонда и Лили. Помимо смерти Клаудио, Рафаэля и Эвелины, Эдмонд пытался возместить свои финансовые потери и, что, возможно, самое важное для него, свою репутацию, пострадавшую после клеветнической кампании American Express. После судебных побед над компанией Эдмон, без сомнения, с радостью удалился бы в свои дома по всему миру и вернулся бы к работе в своих банках, где он проводил долгие часы, часто ужиная простой едой из творога и фруктов, приготовленной его личным поваром. Он бы с удовольствием держался подальше от международных тусовок. "Я стараюсь оставаться неизвестным, насколько это возможно", - радостно сообщил он журналисту. Но Лили это не устраивало. Теперь, когда она стала частью светской тусовки на двух континентах, она не собиралась сбавлять обороты. Во многом именно в 1990-е годы Сафры проявили наибольшую социальную и филантропическую активность.

За несколько месяцев до смерти Эвелины, в апреле 1992 года, Эдмонд вместе с Тургутом Озалом, президентом Турции, был отмечен на гала-ужине в нью-йоркском отеле Plaza - пышном мероприятии, устроенном друзьями Эдмонда и Лили Ахметом и Микой Эртегун.

На вечере чествовали появление евреев-сефардов в Турции и мирное сосуществование евреев и мусульман в этой стране, а средства с были направлены в Фонд Квинченниаль США, турецко-американскую группу, способствующую взаимопониманию между евреями и мусульманами. "Очень важно, чтобы мир знал, что в Турции уже 500 лет мирно сосуществуют евреи и мусульмане", - сказал Ахмет Эртегун, который является мусульманином. "За последние 500 лет еврейская община сефардов внесла свой вклад в искусство, культуру и общество".

Специальный гость Эли Визель, переживший Холокост и нобелевский лауреат, вручил Эдмонду специальную гуманитарную награду за его "выдающееся лидерство в международном еврейском сообществе". Спустя годы он решил почтить память Эдмонда еще одним способом - как один из ораторов на его похоронах.

На гала-ужине, собравшем более пятисот приглашенных гостей, присутствовали все - от Генри и Нэнси Киссинджер до бывшего генерального секретаря ООН Хавьера Переса де Куэльяра и его жены Марселы. Даже братья Эдмона - Джозеф и Мойзе - приехали из Сан-Паулу, чтобы увидеть, как их брата чествуют за его филантропию.

Но пока Эдмонда чествовали, звездой вечера стала Лили - "красавица вечера, восхитительная в белом топе и полосатой шелковой юбке от Givenchy, с белокурыми волосами в ореоле крошечных косичек". Фотография позже появилась в журнале Women's Wear Daily, свидетельствуя о том, что Лили окончательно укрепила свои позиции в нью-йоркском обществе.

Она была одной из "Дам, которые обедают", и светская пресса обожала ее и ее изысканный вкус в одежде, искусстве и интерьерах. Через несколько месяцев после турецкого гала-вечера, на летней светской свадьбе в Кап-Ферра Памелы Лоуренс, дочери легенды рекламного бизнеса Мэри Уэллс Лоуренс и руководителя авиакомпании Хардинга Лоуренса, именно Лили, казалось, затмила невесту. По словам обозревателя Эйлин Меле, которая также присутствовала на свадьбе, она произвела "фурор". На ней был "розово-красный шифон от Valentino, а ее шелковистые светлые волосы были заплетены в длинную косу, переплетенную лентами. Вот это выход!"

Не желая уступать никому, Лили теперь планировала мероприятия с размахом . В 1993 году она организовала прием для Эдмонда в Кнессете, законодательном органе Израиля в Иерусалиме. "Джозеф Сафра только что устроил грандиозную вечеринку по случаю бар-мицвы своего сына в Сан-Паулу, и Лили была полна решимости превзойти его", - рассказал один из деловых партнеров Эдмонда, не пожелавший назвать свою фамилию. "Что может быть лучше, чем устроить грандиозную вечеринку в Кнессете?"

Вечеринка была посвящена Международному фонду сефардского образования (ISEF), который Эдмонд и Лили основали вместе с женой Уолтера Вайнера, Ниной, в 1977 году. Эта организация выделяет университетские стипендии нуждающимся студентам в Израиле. Планирование приема было настолько сложным, что для его проведения потребовалось голосование в Кнессете. Но, несмотря на все свои старания произвести впечатление, Лили не смогла этого сделать. Как раз накануне вечеринки в Швейцарии умер старший брат Эдмона, Эли, и все мероприятие было немедленно отменено, поскольку клан Сафра мобилизовался на похороны.

Лили с ее претензией на величие, должно быть, беспокоило то, что, какими бы экстравагантными ни были ее вечеринки или элегантной одежда, она всегда будет считаться приезжей среди старой денежной элиты в Европе и особенно в Нью-Йорке. В своих мемуарах "Шикарные дикари" Джон Фэйрчайлд, бывший издатель журнала Women's Wear Daily, назвал Сафра воплощением Нувельского общества, "частью социальной истории жадных восьмидесятых".

По словам Фэйрчайлда, Nouvelles - категория, в которую он включил Сафра, Трампов, Гетти, Крависов, Таубманов и других - любили "сложную отделку и старинную мебель в гигантских апартаментах, царственные развлечения с цветами, доставленными из Англии, путешествия на частном самолете или на "Конкорде", одежду от кутюр по ценам, достаточным для строительства небольшого летнего коттеджа".

Как заметил сам Эдмонд в разговоре с Фэйрчайлдом: "Когда я даю Лили доллар, Лили тратит два доллара", - сказал он. "Это наша большая проблема в современном мире. Мы все тратим деньги, которых у нас на самом деле нет". В книге "Шикарные дикари" Фэйрчайлд описывает ужин в Риме с Сафрасами на элегантном ужине, устроенном дизайнером Валентино в его экстравагантно украшенном палаццо на Аппиевом пути - сам по себе яркий пример декадентских 1980-х годов с бассейном "достаточно большим для постановки номера Эстер Уильямс" и садом "прямо из "Бен Ура"". Лили только что закончила покупать свой гардероб на сезон у Valentino и сказала Фэйрчайлду, что возвращается в Нью-Йорк - "мое любимое место", - призналась она. "Это столица мира". Или, как выразился Фэйрчайлд, "столица нувельского общества".

Фэйрчайлд вспомнил другие званые вечера Сафры в их многочисленных домах. "Когда Nouvelles ужинают, это формальное мероприятие", - вспоминает он. Petrus, одно из самых дорогих французских бордо, льется как вода, а икра накладывается кучей". Банкир Эдмонд Сафра и его жена Лили на одном из ужинов подали столько икры, что один из гостей, который останется безымянным, вообще отказался от тостов и попросил ложку, чтобы съесть двойную порцию "иранского золота". На прощание каждому гостю подарили изысканную фоторамку из слоновой кости".

На другой вечеринке Лили, всегда щедрая на своих друзей, подарила каждой из женщин по паре туфель Manolo Blahnik, которые обычно продаются по цене более 500 долларов за пару.

Другие вспоминали абсурдные разговоры между Эдмондом и Лили.

"Дорогая, сегодня я купил тебе самолет", - сказал Эдмонд в разговоре, подслушанном одним из их хороших друзей в Рио. По словам друга, Лили стала расспрашивать Эдмонда о том, правильно ли он выбрал самолет, перечисляя все достоинства последней модели Gulfstream, только что появившейся на рынке.

По словам Фэйрчайлда, семьи со старыми деньгами "пренебрежительно отзываются о Nouvelles за спиной, но никогда не отказываются от их приглашений" - особенно когда на вечеринке предлагаются такие роскошные подарки.

Но иногда ужин с Сафра мог быть нервирующим, особенно после того, как Эдмон решил, что семье нужна небольшая армия телохранителей для их защиты. "Число телохранителей, вероятно, превышает число гостей", - заметил один житель Ривьеры, описывая шквал "интимных" ужинов - не более сорока гостей за раз, - которые пара устраивала вскоре после покупки и ремонта La Leopolda.

Неясно, когда Эдмонд решил, что ему и Лили нужна охрана. Еще в 1978 году, когда он консультировался со своим архитектором Эли Аттиа по поводу планов расширения Республиканского национального банка Нью-Йорка, Эдмонд настаивал на создании самой современной системы безопасности. Аттиа связал Эдмонда с израильской фирмой в Женеве, которая в итоге обеспечивала его безопасность по всему миру. В банке резиденция Сафры на двадцать девятом этаже была недоступна для посетителей. Гости должны были выходить на двадцать восьмом этаже и подниматься на этаж выше в сопровождении вооруженного охранника.

Эдмон, должно быть, удвоил усилия по обеспечению безопасности после похищения своего племянника Эзекиля Эдмона Нассера в Сан-Паулу в 1994 году. Эзекиль, сын сестры Эдмона Эвелины, работал в банковской сфере на своих дядей Эдмона в Нью-Йорке и Жозефа в Сан-Паулу. На момент похищения он был преуспевающим владельцем банка Banco Excel в Сан-Паулу. Насер провел семьдесят пять дней в руках похитителей, которые держали его в крошечной подвальной комнате, где играла громкая музыка и круглосуточно горел свет. В конце концов его освободили, когда его семья заплатила неизвестный выкуп. Но пережитое повредило ему. В течение следующих трех лет он стал виртуальным затворником, отказываясь покидать свой дом.

Похищение напугало весь клан Сафра. В Сан-Паулу Мойзе и Джозеф увеличили штат своей охраны и привлекли бывших агентов Моссада для обучения бразильской команды. Они также отказались участвовать в дорожном движении в Сан-Паулу, где они были бы беззащитны перед хорошо обученными похитителями. В Бразилии многие жертвы похищений - в основном это состоятельные руководители и дети богатых и знаменитых - были похищены, когда ехали на работу. Братья Сафра решили купить вертолеты и построить вертолетные площадки у своих огромных домов в элитном районе Морумби в Сан-Паулу. Таким образом, они могли бы каждый день летать на работу и избегать безумных часов пик на улицах Сан-Паулу, города с населением более 20 миллионов человек.

Хотя Эдмонд уже давно был одержим идеей личной безопасности, он наверняка испытывал повышенное чувство паранойи вскоре после того, как в середине 1990-х годов у него диагностировали болезнь Паркинсона. Помимо неподвижности и неконтролируемого дрожания, другие симптомы, связанные с болезнью Паркинсона, включают тревожность и снижение когнитивных функций. Другими словами, Эдмонд мог не очень ясно мыслить, воспринимать реальные опасности, а не паранойю, вызванную болезнью Паркинсона.

В 1996 году, перед тем как они с Лили переехали в новую квартиру в Монако - "такую великолепную и безупречную во всех деталях, что, возможно, именно так выглядит рай", - Сафра создал мини-крепость. Проконсультировавшись со специалистами в Женеве, он заказал стальные окна и двери для квартиры площадью 10 000 квадратных футов, где они будут проводить большую часть зимы. Как и в Нью-Йорке, его резиденция находилась на верхнем этаже здания, в котором на авеню д'Остенде располагалось отделение Республиканского национального банка Монако.

Сэмюэль Коэн, начальник службы безопасности Эдмона во Франции и Монако, помогал создавать систему безопасности в пентхаусе в Монте-Карло. "Система безопасности была основана на нескольких вещах", - сказал он. "Окна были пуленепробиваемыми, имелись камеры, сигнализация от взлома и пожарная сигнализация. Все системы были связаны с Monaco Sécurité. Если одна система не работала, имелась резервная вторая. Если одна система не регистрировалась, ее подменяла другая". В пентхаусе было пятнадцать камер наблюдения, десять из них - снаружи, с подключенной сигнализацией.

Единственная проблема с продуманной системой безопасности заключалась в том, что она ничего не могла сделать, если потенциальный злоумышленник уже находился внутри квартиры. Усиленные двери и окна также не позволяли жильцам покинуть квартиру в экстренной ситуации. Как отметил сам Коэн: "Нет никакой системы безопасности, если кто-то изнутри решит причинить вред. Вы ничего не сможете сделать. Если кто-то завладеет доверием людей, а вы окажетесь внутри, то ущерб, который вы можете нанести, не будет ограничен".

Спальня Эдмонда была самой безопасной частью двадцатикомнатной двухуровневой квартиры. Спальня, оборудованная тревожными кнопками и стальными дверями и ставнями, была названа экспертами по безопасности "неприступной ячейкой для выживания".

Коэн прошел подготовку в Моссаде в Израиле. Он был "в прекрасной физической форме, жесткий, не знающий жалости парень, обученный искусству защиты", - отметил журналист Vanity Fair Доминик Данн. Коэн командовал еще одиннадцатью телохранителями, все они были высококвалифицированными бывшими элитными военнослужащими израильской армии, и все они жили в La Leopolda, в двадцати минутах езды от пентхауса в Монако. Коэн, которого сотрудники ласково называли Шмуликом, сам получал 1000 долларов в день за то, что руководил охраной Эдмона.

С началом болезни Паркинсона Эдмонд удалился в безопасные бункеры по всему миру. К тому времени, когда он начал шаркать по комнате, невнятно говорить и неконтролируемо пускать слюни, Эдмонд ограничил свои публичные выступления и часто вел свои дела из своей спальни. После того, как в июле 1998 года Эдмонд объявил о своей болезни, к его персоналу было добавлено несколько медсестер, чтобы обеспечить ему круглосуточный уход. В заявлении, опубликованном для прессы, Эдмон признал, что страдает от болезни, но заверил своих деловых партнеров и инвесторов, что продолжит тесно сотрудничать со своими братьями Моисеем и Жозефом, чтобы управлять своей банковской империей. В то же время он выделил 50 миллионов долларов на создание фонда для поддержки исследований этого заболевания.

Несмотря на болезнь, филантропическая деятельность Эдмонда продолжалась полным ходом именно потому, что он был тяжело болен и был полон решимости оставить после себя неизгладимое наследие. Как и его отец, Якоб, который помогал многим еврейским и нееврейским организациям в Ливане и Сирии, Эдмонд также уделял большое внимание филантропии. По всему миру существуют медицинские исследовательские центры, религиозные и образовательные фонды, которые носят имя семьи. Только в Гарвардском университете имя Сафра особенно заметно. Здесь есть профессор еврейской истории и сефардской цивилизации Джейкоб Э. Сафра и двор Джейкоба Сафры в Гарвардской школе милосердия, который Эдмонд финансировал в честь своего отца. В 1986 году Эдмонд и корпорация Republic of New York также учредили в колледже должность приглашенного профессора латиноамериканских исследований имени Роберта Ф. Кеннеди, позволяющую ученым, бизнесменам и художникам из Латинской Америки преподавать в Гарварде в течение одного семестра.

В какой-то момент Эдмонд решил, что ему нужна собственная синагога, и попросил архитектора Эли Аттиа, работавшего над башней Republic, разработать планы молельного дома за углом от одной из его квартир на Пятой авеню и Восточной Шестьдесят третьей улице. Синагога также была задумана для группы сефардов Верхнего Ист-Сайда, которые молились в мрачном подвале на Шестьдесят второй улице. Хотя величественный храм Эману-Эль расположен всего в трех кварталах от него на Восточной Шестьдесят пятой улице и Пятой авеню, это в основном ашкеназский и реформистский храм. Эдмонд и его небольшая группа сефардских прихожан - все они были ортодоксальными евреями - никогда не могли чувствовать себя желанными гостями в общине храма Эману-Эль.

Вероятно, Эдмонду казалось, что синагога, названная в память об отце, завершит его благотворительную деятельность в Нью-Йорке. Аттиа нашел старый таунхаус в 100 ярдах от дома Эдмонда на Пятой авеню и начал разрабатывать планы и добиваться разрешения на строительство синагоги площадью 25 000 квадратных футов, состоящей из пяти этажей и двух подвалов, рассчитанной почти на четыреста прихожан. "Как и в случае с рядом проектов Аттиа для Сафры, соглашение было заключено с помощью рукопожатия".

Но синагога Эдмонда, которую назвали Бейт Яков в память о Якове Сафре, с самого начала оказалась проблемной. Аттиа, работавший с Эдмондом и его братьями с 1978 года, пришел в ярость, "потому что Эдмонд и Лили постоянно меняли свое мнение о том, чего они хотят".

Работа над проектом, серьезно начавшаяся в 1991 году, затянулась до 1993 года. Но кульминация наступила, когда Эдмонд и Лили отказались оплатить счет Аттиа за работу над синагогой и реконструкцию участков для захоронения двух сефардских раввинов в Израиле. Сафры утверждали, что Аттиа выполнил лишь малую часть работы, но выставил счет так, как будто работа уже была завершена. Счет Аттиа был оценен более чем в 600 000 долларов. В результате финансового дефицита он не смог заплатить своим сотрудникам. Он подал иск против Эдмонда в окружной суд США в Нью-Йорке после того, как Эдмонд уволил его в 1993 году. Аттиа потерял так много денег на застопорившемся проекте синагоги, что в середине судебного процесса он уже не мог платить своим адвокатам.

"Он [Эдмонд] сказал мне, что за счета отвечает община Бейт Яаков", - сказал Аттиа в интервью New York Post. "Но он и Лили наняли меня, и во всех смыслах и целях они и есть община".

На первых порах община "Бейт Яков" состояла из членов семьи Эдмонда и его сотрудников. Одним из попечителей был Жаки Сафра, племянник Эдмонда, сын его старшего брата Эли и кинопродюсер, работавший над несколькими фильмами с Вуди Алленом. Президент Republic Дов Шлейн и Натан Хассон, заместитель председателя Republic, также входили в число попечителей синагоги. Уолтер Вайнер, один из самых доверенных советников Эдмонда, председатель совета директоров и главный операционный директор корпорации Republic of New York, входил в исполнительный комитет синагоги.

Но в судебных документах Эдмонд пытался утверждать, что у него не было подписанного контракта с Аттиа и что Аттиа выполнил только 10 процентов работы и требовал более 70 процентов оплаты - это утверждение Аттиа отверг. Аттиа утверждал, что Эдмонд оказывает на него давление по другим причинам. Помимо синагоги, Аттиа в то время занимался проектом в Израиле. Центр "Шалом" был крупнейшим объектом недвижимости в истории страны. Давид Азриэли, канадский архитектор и застройщик, нанявший Аттиа для работы над проектом, хотел разделить с ним заслуги в проектировании и якобы удерживал гонорар Аттиа до тех пор, пока тот не согласился. Аттиа начал арбитражное разбирательство в Израиле, чтобы получить причитающиеся ему 1,5 миллиона долларов. Но Аттиа тогда не знал, что банк Эдмонда в Израиле, Первый международный банк Израиля Лтд. (FIBI), участвовал в конкурсе на финансирование центра "Шалом". Согласно юридическим документам, "в ходе пятимесячных арбитражных слушаний стало ясно, что решение Сафры в январе 1993 года заставить Аттию уйти из проекта синагоги было попыткой оказать давление на Аттию, чтобы заставить его отказаться от борьбы с Азриэли, которая препятствовала шансам Азриэли (и FIBI) развивать очень прибыльный проект центра "Шалом"".

Эдмонд отверг все обвинения. Разъяренный и разочарованный Аттиа подал в суд на Эдмонда лично. "Я всегда отдавал вам все, что мог отдать - свой талант и свое время", - писал Аттиа в рукописном заявлении об увольнении от 15 января 1993 года, которое было представлено в качестве доказательства в суде. "Телефонный разговор, состоявшийся вчера вечером, заставил меня понять, что вы, к сожалению, видите наши отношения в ином свете". По словам Аттиа, за всю свою "преданность и самопожертвование" он получил "финансовое удушение, оскорбление и, более всего, недоверие".

Суд отклонил ходатайство Эдмонда о прекращении дела, и в итоге в октябре 1996 года иск был урегулирован во внесудебном порядке. Но трещины между Сафрасами и сефардской общиной уже начались. После женитьбы Эдмонда на Лили они всегда были на поверхности. Не только братья и сестры Эдмонда не одобряли Лили, но и многие представители сефардской общины, близкие к Эдмонду, были нетерпимы к его показной жене. В течение многих лет Эдмонд и его братья поддерживали сефардские организации и синагоги по всему миру. Но после его женитьбы на Лили она начала перенаправлять их пожертвования в другие благотворительные организации. Возможно, лидеры сефардской общины знали о том, что Лили не интересуется их делами, и поэтому относились к ней с ледяным безразличием. А возможно, ее просто не принимали из-за ашкеназского происхождения.

"Мы ужинали с Лили и Эдмоном в отеле Pierre ho tel в Нью-Йорке, когда Лили спросила меня о еврейской общине", - вспоминает Альберт Насер. "Она спросила меня, почему сирийские евреи, живущие в Бруклине, так ее ненавидят. Я ответил ей, что это потому, что каждый отец в Бруклине надеялся выдать свою дочь замуж за Эдмона Сафру, а она их всех опередила. Лили истерически рассмеялась".

Какова бы ни была причина их неприязни к ней, Лили не обращала на это внимания, и почти сразу после свадьбы с Эдмондом она начала, поначалу тихо, перенаправлять их благотворительные взносы на искусство и образование. Подарки сефардской общине в Бруклине просто не создавали той шумихи на высшем уровне, которую любила Лили. Они не попадали на светские страницы раздела "Стиль" газеты New York Times, и им не было места в журнале Women's Wear Daily.

В сентябре 1996 года Сафрасы устроили роскошную вечеринку в честь щедрого подарка, который Эдмонд и Лили сделали Музею Израиля в Иерусалиме. Эдмонд передал в дар семьдесят две страницы рукописи, написанной Альбертом Эйнштейном в 1912 году, в которой ученый впервые изложил свою теорию относительности. Рукопись была приобретена на аукционе Sotheby's за нераскрытую цену, хотя предварительная оценка составляла 4 миллиона долларов.

"Вечеринка... была празднованием великолепного подарка на миллион долларов от супербогатого и суперщедрого международного банкира Эдмонда Сафра рукописи Альберта Эйнштейна, в которой он впервые излагает свою теорию относительности и ее знаменитую формулу E=MC2", - отмечает обозреватель W. "Эдмонд и его прекрасная жена Лили прилетели с целым самолетом друзей и фуа-гра и дали один из своих роскошных ужинов в украшенном цветами шатре под пустынным небом. Рай". Это был последний раз, когда весь клан Сафра, включая братьев Жозефа и Моиза, был вместе с Эдмоном.

Осенью 1998 года Лили сделала перерыв в благотворительной деятельности супругов, решив, что хочет упростить свою жизнь и избавиться от контрольного пакета акций компании Ponto Frio в Бразилии. Но как раз в тот момент, когда она готовилась к продаже, случилась трагедия. Ее пасынок, Карлос, попал в страшную аварию на гоночной трассе Имола в Италии. Карлос, серьезный коллекционер и гонщик старинных спортивных автомобилей , потерял контроль над винтажным Ferrari, за рулем которого он находился, на том же повороте, где в 1994 году погиб чемпион Формулы-1 Айртон Сенна. Для Лили эта авария стала ударом. После аварии Лили, которая практически не общалась с Карлосом после его женитьбы на Изис в конце 1980-х годов, теперь судорожно звонила семье, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Карлос провел несколько недель в больнице, восстанавливаясь после травм, и потратил тысячи долларов на пластические операции, чтобы исправить изуродованное тело. В результате аварии его лицо было частично парализовано, и он не мог нормально пережевывать пищу.

По словам одного из наблюдателей, который был близок к ней в то время, Лили была в смятении после аварии. Возможно, она также беспокоилась о том, как авария повлияет на продажу компании, но очевидно, что приоритет был за ее пасынком. В конце концов, не авария Карлоса стала причиной срыва сделки. Продажа не состоялась, потому что они просто не смогли получить хорошую цену за свои акции.

Когда сделка по продаже Понто-Фрио провалилась, Лили направила свои силы на то, чтобы придать благотворительности Сафры новое направление. В 1999 году, в год своей смерти, Эдмонд был отмечен за вклад в развитие искусства в Соединенных Штатах. Попечители Национальной галереи искусств в Вашингтоне, округ Колумбия, вручили Эдмонду и Лили, среди прочих, медаль "За выдающиеся заслуги". По этому случаю банки Эдмонда профинансировали выставку рисунков итальянского художника эпохи барокко Аннибале Карраччи в музее.

Помимо искусства, направление их благотворительности теперь имело явно королевский уклон. Критики Лили говорят, что новое направление филантропии пары - в основном благотворительные фонды, управляемые британскими королями, - было просто плохо замаскированной попыткой продвинуть ее собственное социальное продвижение. Другие же просто восхваляют ее щедрость. Очевидно, что Лили нравилось внимание и возможность получить доступ к британским королям.

Поначалу королевские пожертвования носили спорадический характер. В мае 1985 года супруги устроили в своем доме в Женеве вечеринку по сбору средств для Всемирного фонда дикой природы, а принц Филипп, королевский покровитель благотворительной организации, стал их почетным гостем. Но в 1999 году Лили посетила целый шквал королевских мероприятий в Нью-Йорке и Лондоне. В бордовом бархатном жакете и шелковой юбке от Ив Сен-Лорана она посетила благотворительный концерт Зубина Меты в Букингемском дворце в марте, а также прием в пользу Фонда принца. В апреле она была в числе избранных, в том числе миллиардера Майкла Блумберга и косметического деятеля и филантропа Эвелин Лаудер, на обеде в отеле Carlyle на Манхэттене для Фонда Клода Моне Живерни. Основным докладчиком была принцесса Майкл Кентская.

Лили и Эдмонд также считались близкими и дорогими друзьями принца Чарльза и Камиллы Паркер Боулз. Они были в числе избранных гостей Букингемского дворца в июне 1999 года - это был первый случай, когда королевская чета устроила совместное мероприятие в официальной резиденции Елизаветы II. Это был прием для американских членов Фонда принца. На следующий день избранная группа была приглашена на обед в официальную резиденцию принца Уэльского в Хайгроув, а затем вернулась в Лондон на вечеринку с напитками в честь виконта Линли, племянника королевы, занимавшегося дизайном мебели. Позже они собрались выпить пимму в Бленхеймском дворце, где родился Уинстон Черчилль.

Королевский уик-энд летом 1999 года стал последним появлением Эдмонда на светском рауте.

За несколько месяцев до смерти Эдмонд готовился произвести на свет новость иного рода. Он снова потряс мировые финансовые рынки продажей одного из своих любимых "детей".

За несколько недель до того, как Эдмон продал свои пакеты акций Republic банку HSBC, что стало крупнейшей бизнес-сделкой в его карьере, фотографии начали исчезать. Это были интимные семейные снимки - счастливые моменты жизни клана Сафра на бар-мицве или свадьбе любимого племянника в Сан-Паулу. Исчезли снимки сестер Сафра на пляже в Пунта-дель-Эсте, а также фотографии Моисея и Иосифа и выцветшие черно-белые снимки патриарха семьи, Якова.

Неизвестно, заметил ли Эдмон, находясь под сильным воздействием лекарств, что картины исчезли из квартиры в Монако или с виллы La Leopolda, на которую у него больше не было ни желания, ни сил. В течение нескольких месяцев, прошедших с тех пор, как он приехал в Вашингтон, чтобы получить награду от Национальной галереи искусств, и посещал королевские приемы в Лондоне, Эдмон уединился в квартире в Монако, где его обслуживала небольшая команда медсестер, которые принимали лекарства, помогали ему принимать пищу и ходить в туалет.

Судя по всему, его здоровье продолжало ухудшаться, и он становился все более изолированным от своей семьи в Бразилии. В лучшие времена Эдмонд ежедневно общался с Жозефом, Моисеем или обоими. Но весной 1999 года межконтинентальные телефонные разговоры прекратились. Сем Алмалех, управляющий банком, который работал с Эдмондом на протяжении четырех десятилетий, сказал, что Эдмонд "звонил братьям по несколько раз в день, но возникла проблема, и они разошлись" незадолго до смерти Эдмонда. В последние месяцы жизни в Монако Эдмонд общался только с несколькими доверенными сотрудниками, своими медсестрами и, конечно, Лили, которая теперь контролировала все аспекты его жизни.

Друг семьи Альберт Нассер объясняет разрыв Эдмона с братьями семейной ссорой из-за нераскрытых финансовых вопросов. Возможно, братья Сафра не могли понять, почему Эдмон решил продать свои пакеты акций Republic банку HSBC, особенно после объявления в прессе в прошлом году, в котором ясно говорилось, что Эдмон, несмотря на свою болезнь, будет тесно сотрудничать со своими младшими братьями, чтобы контролировать свои банки.

"Я понял, что Эдмонд не разговаривал с братьями в течение года до своей смерти", - вспоминает Нассер.

Жозеф, похоже, подтвердил это много лет спустя, когда заявил в суде Монако, что не видел Эдмона в течение года до его смерти, и что действительно было "несколько проблем", хотя он был уверен, что они снова встретятся. За месяц до смерти Эдмона он даже разговаривал с ним по телефону, вспоминал Жозеф.

"Он был братом - настоящим братом, а также отцом", - говорит Джозеф. "Он был главой семьи. Я обожал его и до сих пор обожаю".

Тем не менее Насеру и другим друзьям казалось странным, что между Эдмондом и его братьями произошел такой глубокий раскол. Он также не мог понять, почему Лили резко сменила самого доверенного врача Эдмонда. Эдмунд Х. Зонненблик, новаторский нью-йоркский кардиолог, был одним из врачей Эдмонда на протяжении тридцати лет, говорит Нассер, который также был пациентом Зонненблика до самой смерти кардиолога в 2007 году. Зонненблики были настолько близки к клану Сафра, что Энни Зонненблик, дочь кардиолога, до своей смерти от септицемии в 1984 году работала помощником казначея в Republic National Bank в Нью-Йорке.

"Лили прервала его работу после тридцати лет и начала присылать в Монте-Карло других врачей, чтобы они заботились об Эдмоне", - говорит Нассер. "Доктор [Зонненблик] был тем же человеком, который заботился о братьях Сафра в Сан-Паулу. Джозеф отправлял его в Сан-Паулу, когда ему нездоровилось".

По словам близких Эдмонда в то время, Лили была настолько обеспокоена состоянием Эдмонда, что постоянно обращалась к новым врачам. Весной 1999 года он настолько переборщил с лекарствами, которые каждый новый врач рекомендовал для борьбы с болезнью Паркинсона, что его начали одолевать жестокие галлюцинации. Эдмонда госпитализировали в Нью-Йорке, но когда команда юристов и бухгалтеров сообщила ему, что госпитализация приведет к налоговым проблемам, поскольку он превысит шестимесячный срок пребывания в США, Лили приняла решение отправиться на лечение через границу в Канаду. Сафры вместе со своей свитой помощников переехали в отель Four Seasons в Торонто на несколько недель, пока Эдмонд восстанавливался после сильных припадков и глубокой депрессии.

Была ли его депрессия вызвана лекарствами, которые он принимал, - судя по ежедневной карте лекарств, он принимал препараты для контроля уровня холестерина и болезни Паркинсона, - или отчуждением от братьев и предстоящей продажей банка, или всем этим вместе, сказать трудно. Но к тому времени, когда осенью он вернулся в свою квартиру в Монако, Эдмонд принимал мощный коктейль антидепрессантов, включавший ежедневные дозы ксанакса, самира, клозарила и депакота. Хотя большинство этих препаратов назначаются пациентам с болезнью Паркинсона, чтобы сдержать тревогу, связанную с этим заболеванием, врачи, которые регулярно лечат болезнь Паркинсона, были озадачены тем, почему Эдмонд принимает депакот. Известно, что этот препарат, используемый для лечения биполярного расстройства, вызывает тремор и мог свести на нет действие других лекарств, которые принимал Эдмонд. Он также мог привести к тяжелой депрессии.

Аналогично, перед смертью в 1969 году Альфредо Монтеверде принимал мощную смесь антипсихотических препаратов, включавшую карбонат лития, который используется для лечения шизофрении, а также триптизол и нардил - мощные антидепрессанты, которые нарушали его когнитивные функции.

Именно во время пребывания в Торонто Сафры познакомились с Брюсом Саттоном, местным психиатром, который помог Эдмонду пережить кризис. Саттон стал настолько важной фигурой во вселенной Сафры, что Лили прилетала с ним и его семьей на отдых в Ла-Леопольду, где он помогал Эдмонду справиться с депрессией.

Бразильская ветвь семьи Сафра предоставила мало подробностей о разрыве, произошедшем после смерти Эдмонда. Также неясно, приказал ли Эдмон убрать семейные фотографии из своего дома, или они были удалены без его ведома. Принял ли он сознательное решение прекратить общение с братьями, или это решение было просто принято за него, когда они позвонили и сказали, что он нездоров? Неужели его рассудок настолько помутился из-за принимаемых им лекарств, что он стал параноиком в отношении своей семьи в Сан-Паулу? Каковы были их истинные намерения, когда они помогали ему контролировать свои банки? Были ли они честны с ним? Возможно, именно эти вопросы сейчас задавал себе Эдмонд. И все же трудно поверить, что братья Сафра преследовали только интересы Эдмона. Это был их любимый старший брат, который сыграл важную роль в создании банковской империи Сафра на трех континентах. Их отношения всегда были полны доверия.

Какой бы ни была причина раскола семьи, он стал необратимым, когда Эдмонд, слабый здоровьем, начал вести переговоры о крупнейшей сделке в своей финансовой карьере - продаже корпорации Republic New York компании HSBC, которая оценивалась более чем в 10,3 миллиарда долларов, когда о ней было объявлено в мае 1999 года.

"Приобретения, о которых мы объявили сегодня, объединят две взаимодополняющие франшизы частного банковского обслуживания", - сказал сэр Джон Бонд, председатель правления HSBC. "Одним росчерком пера мы удваиваем размер наших потребительских банковских операций в Соединенных Штатах и удваиваем размер нашего частного банковского бизнеса по всему миру".

Но хотя продажа стала огромным благом для HSBC, она фактически положила конец банковской карьере Эдмона. Как отметила газета New York Times в статье на первой полосе, сделка "ознаменовала конец независимости банковского бизнеса, основанного более трех десятилетий назад Эдмоном Сафра, еврейским бизнесменом ливанского происхождения, который считается выдающейся фигурой в банковском мире".

Если Жозеф и Моиз и увидели в сделке с HSBC следы неудачной авантюры Эдмона с American Express, они не смогли выразить свой протест. Они проиграли битву, когда не смогли даже связаться с ним по телефону или навестить его дома. Переговоры о продаже Republic проходили без мудрого совета его братьев. Переговоры вели Бонд и руководитель Republic Джеффри Кейл, который много лет назад подтолкнул Эдмонда к заключению злополучной сделки с American Express. Кейл был очень близок к Лили, и в отсутствие братьев Эдмонда Кейл фактически стал одним из ближайших доверенных лиц больного банкира.

Однако за несколько недель до подписания сделки возникли проблемы, так как финансовую проверку Republic проводили бухгалтеры из группы HSBC . В итоге Мартину Армстронгу, крупному клиенту фьючерсного брокера Republic и председателю хедж-фонда Prince ton Economics International, были предъявлены обвинения в обмане японских инвесторов на сумму около 1 миллиарда долларов. Армстронг, который решительно отрицает обвинения, якобы продавал активы, известные как ноты Princeton, обещая своим инвесторам, что эти ноты обеспечены Republic. Поначалу компания Republic не фигурировала в расследовании предполагаемой мошеннической схемы Армстронга. Однако Republic начала собственное расследование скандала, что отложило голосование акционеров по сделке с HSBC.

Позже власти Нью-Йорка раскрыли сговор между некоторыми сотрудниками Republic и Армстронгом, который начал с открытия тридцати шести брокерских счетов и внес в банк 350 миллионов долларов в 1995 году. К тому времени, когда осенью 1999 года HSBC начал анализировать банк, Армстронг разместил на 450 счетах более 3 миллиардов долларов. Согласно судебным документам, инвесторы Армстронга получали заверения в том, что он вложил их деньги в государственные ценные бумаги США. Но на самом деле Армстронг использовал эти инвестиции для спекуляций на товарных рынках, теряя при этом миллионы долларов. Схема Понци развивалась по мере того, как он начал терять деньги на спекуляциях и якобы использовал доходы от продажи новых инвестиционных векселей Prince ton, чтобы расплатиться со старыми инвесторами Prince ton по мере наступления срока погашения их счетов. Когда два руководителя Republic обнаружили эту схему, они согласились помочь Армстронгу, выпустив поддельные выписки по счетам.

Этот инцидент едва не сорвал сделку с HSBC, пока Эдмонд не согласился понести личные убытки в размере 450 миллионов долларов и снизить цену продажи Republic с 10,3 миллиарда долларов до 9,85 миллиарда долларов. "Я предпринимаю эти действия, потому что считаю, что быстрое завершение сделки пойдет на пользу клиентам, акционерам и сотрудникам Republic, которым была посвящена вся моя жизнь", - говорится в заявлении Эдмонда, опубликованном в ноябре.