Одной из причин бурного развития социолингвистических теорий на Западе в последние десятилетия была отрицательная реакция на структуралистские положения об имманентности языка и существовании его в виде жесткой статической системы, которую надлежало изучать только в аспекте внутренних связей и отношений. Языковеды, поставленные перед необходимостью изучения «реальной речи реальных говорящих», не могли решать эти задачи на основе теорий, рассматривавших язык как нечто вполне единообразное, гомогенное и монолитное.

Новая отрасль науки о языке, выступавшая под различными наименованиями, поставила одной из своих главных задач показать, что в действительности эти вариации не «свободны», а обусловлены системными различиями в структуре общества. Развернулись интенсивные исследования ранее не свойственных лингвистике Запада проблем: соотношение между языком и социально-классовой структурой общества, взаимовлияние и взаимообусловленность языковых и социологических явлений.

В этих разысканиях наиболее объективно мыслящие ученые капиталистического Запада не могли пройти мимо марксистской теории общества и его развития. Однако значительная часть западных социолингвистов по-прежнему обращается главным образом к неогумбольдтианству и неопозитивизму. Последнее особенно стимулировалось тем обстоятельством, что в центре своего анализа знания неопозитивизм ставил возможности его выражения в языке.

Стремясь теснее связать исследование языка с социальными науками, зарубежные социолингвисты проявляли тяготение к ориентации

Одной из самых известных зарубежных социолингвистических теорий является «теория языковых кодов» английского ученого Бэзила Бернстайна. Отличительной ее чертой на протяжении последних двадцати лет было постоянное стремление доказать, что существующие формы пользования языком строго обусловлены определенными социальными структурами, которые Б. Бернстайн обычно именует «классами».

Само по себе стремление подчеркнуть связи языка с общественными явлениями вряд ли может вызывать возражения. Ведь и в марксистском языкознании одним из основных положений является понимание языка как общественного явления. В свое время советская лингвистика отбросила вульгаризаторские представления о делении общенародного языка на противопоставленные друг другу «классовые языки», однако она и сейчас продолжает признавать, что в языке классового общества не могут не находить известного отражения социальные моменты. Главное, однако, то, что социальные явления отражаются в языке не прямо, а через посредство многих промежуточных факторов. Результатом таких влияний могут быть, например, социальные диалекты или «разные социальные варианты литературного языка» (Жирмунский, 1969, 6). Исследование социальных аспектов функционирования и развития языка всегда стояло в центре внимания советских языковедов, но наше понимание этих проблем принципиально отличается от социолингвистических теорий, развиваемых в настоящее время на Западе, в частности от теории Б. Бернстайна.

Необходимо прежде всего иметь в виду, что термины «класс», «социальная структура» и другие понимаются Б. Бернстайном по-своему. Еще В.М. Жирмунский предупреждал, что слово классовый

Несмотря на то, что Б. Бернстайн в своих трудах нередко ссылается на К. Маркса, он так и не усвоил марксистского понимания общественных классов как

Вместо этого в качестве критериев выделения общественного класса Б. Бернстайн избирает далеко не определяющие и несущественные признаки – образовательный уровень, степень квалификации и др.

Следуя в русле традиционной буржуазной социологии, он замалчивает существование класса эксплуататоров и класса эксплуатируемых, равно как и антагонизм между ними. Он расчленяет рабочий класс, объединяя его квалифицированные слои вместе с мелкой и средней буржуазией (и, по-видимому, с интеллигенцией) в так называемый «средний класс». Слой крупной буржуазии при этом маскируется туманной формулировкой «ассоциированных со средним классом уровней» (или «групп»). Термином «рабочий класс» в работах Б. Бернстайна обозначаются только полуквалифицированные и неквалифицированные рабочие, причем автор не прочь включить сюда же и различного рода деклассированные прослойки.

В качестве базисной линии, от которой начинает возвышаться социальная структура «среднего класса и ассоциированных с ним групп», Б. Бернстайн принимает тип семьи, в которой хотя бы один из родителей имеет образование выше начального или обладает определенной квалификацией. В основном он относит к этой категории представителей умственных профессий, хотя признает, что

Ниже принятой им базисной линии располагается «рабочий класс», к которому причисляются также… группы уголовников, солдаты, уличные шайки подростков. Таким образом, к терминам, которыми Б. Бернстайн обозначает социальную принадлежность, следует относиться с большой осторожностью. Его «средний класс» – это далеко не только «мелкая и средняя буржуазия» (см: Швейцер, Никольский, 1978, 17), а «рабочий класс» в его толковании – это вообще что-то весьма бесформенное.

Не видя (вернее, не желая видеть) основного отличия между классами капиталистического общества – по их месту в общественном производстве, отношению к средствам производства и доли в распределении материальных благ, Б. Бернстайн усматривает чуть ли не главное различие между ними в психологии их представителей. Так, основными особенностями лиц, принадлежащих к «среднему классу и ассоциированным с ним группам», он считает предприимчивость, инициативность и целенаправленность действий. Представители этой «социальной структуры», по его мнению, осознают важность той зависимости, которая существует между применяемыми средствами и поставленными целями, и придают большое значение тем понятиям и оценкам, которые связаны с данными процессами. Им свойственна определенная дисциплина поведения, ориентирующая на определенные ценности и стимулирующая их достижение. Представители этого класса способны принимать меры к достижению отдаленных целей, организуя для этого рассчитанный, целенаправленный ряд мероприятий. В целом для них характерно активное отношение к окружающим социальным объектам и связям (Bernstein, 1971, 25). Представители «рабочего класса», в изложении Б. Бернстайна, лишены всех этих качеств. Они в основном поглощены окружающим их настоящим и не могут разрабатывать какие бы то ни было планы на будущее. Цели, которые их занимают, более близки и конкретны, а общее отношение к окружающим объектам якобы не творческое, а пассивное (non-instrumental).

Психология взрослых представителей тех или иных классов, согласно Б. Бернстайну, целиком обусловлена особенностями их воспитания. По его словам, ребенок из семьи «среднего класса» усваивает формы социального поведения («социализируется») в окружении формально расчлененной социальной структуры. Как его семья, так и он сам постоянно расценивает всякие внешние воздействия с точки зрения того, насколько они содействуют (или не содействуют) достижению отдаленных целей. В этих семьях существует четкая, последовательная система поощрений и наказаний, которая ориентирует поведение ребенка относительно различных целей и ценностей. Вся совокупность воспитательных мероприятий и эмоциональная обстановка нацеливают такого ребенка на будущее. Чуть ли не с самого рождения на него смотрят как на личность, имеющую определенные права. В результате тщательного и заботливого воспитания у него развивается ранняя индивидуализация.

Рабочая семья, в освещении Б. Бернстайна, напротив, менее организована и в воспитании детей не целенаправленна. Родительская власть здесь, как и в семьях «среднего класса», достаточно сильна, но она не может обеспечить ребенку такое окружение, в котором система ценностей и целей была бы четко упорядоченной. Права родителей по отношению к детям осуществляются чаще всего бессистемно и произвольно. Перед ребенком не ставятся отдаленные, долгосрочные цели, поэтому вся его деятельность (как и деятельность семьи) сосредоточена в настоящем. Относясь с интересом к друзьям и родственникам, эти дети не стремятся к знакомствам, которые могли бы обеспечить им связи, полезные для будущего (Bernstein, 1971, 32). В результате в семьях каждого из этих двух противостоящих типов воспитываются люди различной социальной ориентированности. Семья «среднего класса» стремится вырастить человека, направленного на достижение определенных целей, но в то же время способного их видоизменять по своему усмотрению. Из рабочей семьи, по мнению Б. Бернстайна, вырастают люди, лишенные подобной предприимчивости, инициативы и способности к социальному продвижению.

Б. Бернстайн стремится доказать, что упомянутые различия в ориентации детей вырабатывают у них и разную восприимчивость к окружающему. Дети рабочих якобы способны воспринимать преимущественно общее содержание объектов, тогда как их сверстники из «среднего класса» чувствительны также к структуре объектов и к их взаимоотношениям с другими объектами.

Все эти особенности, по глубокому убеждению Б. Бернстайна, должны неминуемо отражаться на использовании языка (language-use) представителями разных классов: каждая форма социальной организации – по терминологии Б. Бернстайна «класс» – пользуется собственной формой речи. Размежевание по этой линии тоже будто бы берет свое начало еще в детстве. Например, в соответствии со своей «упорядоченной структурой» семьи «среднего класса» обычно не поощряют слишком непосредственного или бурного выражения эмоций. Между их выражением и восприятием обычно стоит слово, языковая оболочка, причем большое значение в этих случаях придается именно характеру используемых языковых средств. Тип языковой структуры (определенные связи слов и предложений) порождается определенной структурированностью эмоциональных реакций, специфичной для данного общественного класса, и, в свою очередь, воздействует на эти реакции, организуя и направляя их надлежащим образом.

В этом четко проявляется следование Б. Бернстайна неогумбольдтианскому направлению в языкознании, представители которого, не отрицая коммуникативной функции языка, принижают ее и считают производной от главной – функции мыслеобразования. Сам Б. Бернстайн подтверждает, что на его концепции оказал большое влияние Э. Сепир, который, как известно, понимал язык

Не в меньшей степени теории Б. Бернстайна связаны и с учением Б. Уорфа о языке как средстве формирования человеком своего миропонимания и собственной личности.

Различия в восприятии мира, характерные для разных общественных классов, приводят к тому, что, по утверждению Б. Бернстайна, каждому из них свойственна собственная форма использования языка: рабочий класс пользуется так называемым общим языком (public language[1]), а «средний класс» – формальным языком (formal language). Первая форма описывается им довольно подробно:

В нем большую роль играют так называемые невербальные (т.е. неязыковые) способы выражения значений – жесты, мимика, телодвижения, модуляции голоса по тону, громкости и др. Как в содержании, так и в выражении эта форма речи содержит очень мало личного, индивидуального.

В «формальном» языке, напротив, Б. Бернстайн отмечает преобладание индивидуальных, личных характеристик выражения. С самого детства здесь уделяется внимание прежде всего построению высказывания, разнообразию средств связи слов и предложений, навыкам выражения мыслей своим личным, особым образом. Невербальные средства занимают здесь обычно незначительное, подчиненное место. Уже в ранние годы вырабатывается чувствительность к форме пользования языком – довольно сложным и тонким средствам изложения. Эта языковая форма действует, в свою очередь, как динамическая рамка, налагаемая на восприятие окружающего.

Поскольку эта концепция закрепляет за каждым «классом» свой особый способ использования языка, А.Д. Швейцер назвал ее «теорией изоморфизма языковых и социальных структур» (см.: Швейцер, Никольский, 1978, 17), но при этом он отмечает условность подобного обозначения:

Можно также добавить, что закрепленным, в освещении Б. Бернстайна, является лишь «формальный» язык, пользование которым составляет прерогативу «среднего класса», что же касается «общего» языка, то им могут пользоваться представители обоих классов.

Среди социолингвистов ФРГ теория Б. Бернстайна известна под названием «гипотезы недостаточности» (Defizit-Hypothese) (см.: Ziegler, 1975, 38), поскольку в ней одна из форм речи характеризуется недостаточностью средств выражения. Иногда эту теорию они называют также «концепцией языковых барьеров» на том основании, что носители более ограниченной формы речи менее интенсивно устанавливают социальные контакты с другими социальными группами (см. об этом: Домашнев, 1980; Яхнов, 1976, 228). Эти (и подобные им) обозначения тоже не отражают подлинной сущности обсуждаемой теории, которая состоит не в том, что формы речи, используемые различными классами, отличаются количественными параметрами или ролью в межгрупповом общении, а в том, что они социально обусловлены, непосредственно соотнесены с определенной социальной структурой («классом»).

Как пример различий в способе использования и восприятия языка Б. Бернстайн приводит обращение матери из «среднего класса» к расшалившемуся ребенку: Iʼd rather you made less noise, darling. «Ты бы меньше шумел, мой дорогой». Эта реплика воспринимается ребенком как вполне однозначное повеление прекратить шум. Слова rather и less понимаются им как ключевые, требующие немедленной реакции, и обычно оказываются весьма действенными.

Б. Бернстайн указывает, что если бы это же высказывание было обращено к ребенку из рабочей семьи, данные ключевые слова (как и все высказывание в целом) не оказали бы должного воздействия. Для него то же самое содержание было бы выражено более адекватным образом средствами «общего языка», например: Shut up! «Заткнись!» (Bernstein, 1971, 26). Последнее выражение было бы в равной степени значимым и для ребенка из «среднего класса», но важно то, что дети этой высшей социальной структуры научаются реагировать на обе эти формы обращения и при этом способны тонко дискриминировать структуру каждого из них. Ребенок из рабочей семьи, напротив, научается отвечать только на одну из этих речевых форм, которую якобы воспринимает нечленимо, как цельную команду. В том случае, когда к нему обратятся с высказыванием первого типа, то, если даже он его поймет, восприятие будет характеризоваться следующими особенностями: а) он не сможет определить качественное различие этих двух форм выражения; б) форма первого из них будет восприниматься им как показатель чужого, более высокого социального уровня; в) ребенок будет вынужден каждый раз переводить речевую форму «формального» языка на более близкую и понятную ему форму «общего». В тех случаях, когда такой перевод не удастся, он будет озадачен и просто не поймет, в чем дело (см.: там же, 27). Первую из указанных здесь особенностей нельзя не считать сомнительной, остальные вполне правдоподобны. Б. Бернстайну следовало бы, однако, указать, что ребенок рабочего в таких случаях будет вынужденным каждый раз переводить не только непривычное языковое выражение обращения, но и всю речевую ситуацию, соотнося ее с более знакомой, социально обусловленной обстановкой собственной семьи, где матери и некогда и незачем обращаться к детям столь велеречиво.

Б. Бернстайн перечисляет следующие лингвистические признаки «общего» языка:

1) Использование коротких, грамматически простых, зачастую незавершенных предложений; обилие «бедных» синтаксических конструкций; преимущественное использование глагольных форм действительного залога. Более частое использование именных конструкций по сравнению с глагольными, что якобы отражает бóльшую сосредоточенность внимания на предметах, чем на процессах.

2) Частое использование союзов so «поэтому», then «тогда, затем», and «и, а», because «потому что». Ограниченное применение других союзов и преобладание простых синтаксических конструкций, что сужает возможности выражения тонких оттенков значения, усиливает приблизительность передачи логических различий.

3) Частое использование коротких приказаний и вопросов.

4) Ограниченное и фиксированное употребление прилагательных и наречий, приобретающих при этом характер «социальных ярлыков». Это, в соответствии с представлениями Б. Бернстайна, крайне снижает возможности передачи индивидуальных характеристик объектов и процессов.

5) Редкое употребление в функции подлежащего безличных местоимений one, it, что, по мнению Б. Бернстайна, лишает говорящих важного средства объективации опыта. Вместо этого в «общем» языке безличность чаще выражается местоимениями we «мы» или you «вы», которые не являются адекватной заменой, поскольку относят высказывание к местному опыту и отношениям.

6) Использование вопросов, нуждающихся в подтверждении, например: Just fancy?; Itʼs only natural, isnʼt it?; I wouldnʼt have believed it? Усиливая аффективность речи, они в то же время ограничивают стимулы к продолжению диалога.

7) Частое использование императивных предложений, в которых «объединяются причина и следствие», например: Do as I tell you; Hold on tight; Youʼre not going out; Lay off that!

8) Предпочтение из общих ресурсов фразеологии самых аффективных и наименее мотивированных единиц, что также усиливает эмоциональное содержание речи за счет логического.

9) Преобладание среди используемых языковых знаков единиц более низкой степени обобщения.

10) Большая роль в структуре предложения имплицитного выражения индивидуальных характеристик. Этот последний признак Б. Бернстайн считает особенно показательным и определяющим. В отличие от «формального» языка, «общий» представляется ему преимущественно как «язык имплицитных значений» (Bernstein, 1971, 43). В целом же это, по его мнению, «в основном средство социальных, а не индивидуальных характеристик» (там же, 46).

Пользуясь «общим» языком, индивид якобы иначе воспринимает представляющиеся ему коммуникативные возможности.

«Общий» язык, к тому же, обеспечивает возможности только для описательного, но не аналитического восприятия объектов. Это форма речи, при которой

Таким образом, решающее отличие этих двух форм речи Б. Бернстайн видит в том, что в «формальном» языке обеспечиваются средства для тонкого и эксплицитного выражения субъективного содержания, для чего нет условий в языке «общем».

И снова, в согласии с неогумбольдтианскими установками, он доказывает, что формы использования языка воздействуют на сами социальные структуры. Отсутствие в «общем» языке возможностей для индивидуализации опыта накладывает будто бы свой отпечаток на психологию рабочего, у которого вследствие этого вырабатывается резкая враждебность (легко перерастающая в конфликт) к социальным группам, пользующимся другими формами речи, и, наоборот, солидарность с другими членами собственной социальной структуры. Подобная интерпретация действительно существующего, но обусловленного прежде всего социально-экономическими факторами классового антагонизма, по меньшей мере, наивна, если не лицемерна.

«Общий» язык, по утверждению Б. Бернстайна, обладает мощными средствами самосохранения и самоизоляции. Другие формы речи могут восприниматься его носителями только через посредство соответствующих собственных единиц, т.е. путем перевода на «общий» язык. Противоположный процесс истолкования выражений «общего» языка с помощью средств «формального», по его мнению, практически не наблюдается.

В «общем» языке Б. Бернстайн усматривает источник и целого ряда других качеств, приписываемых им рабочему классу. Так, он утверждает, что обреченность на пользование этой формой речи ограничивает у носителей любознательность, снимает интерес к будущему. Ориентированность языка на непосредственное настоящее, якобы свойственная рабочим, препятствует развитию у них способностей к размышлениям, рефлексии, а преимущественное сосредоточение высказываний в области характеристик объектов, а не процессов, способствует общему консерватизму мысли и действия, в частности неприятию каких-либо изменений. Нужно ли доказывать, насколько искажены и предвзяты эти заключения?

Б. Бернстайн отказывает рабочему даже в способности иметь свои личные эмоции и адекватно их выражать. Поскольку интимные чувства человека сугубо индивидуальны, то их выражение средствами «общего» языка, по его словам, наталкивается на большие трудности и к тому же (что самое главное) вызывает определенные аберрации в поведении индивидов. Сами эти чувства и связанные с ними субъекты и объекты получают у носителей «общего» языка, как правило, нарочито огрубленные обозначения. Психологическим следствием таких реакций является стремление лиц из этого социального слоя избегать интимных тем и ситуаций, проявлять по отношению к ним грубость, цинизм, в лучшем случае – стеснительность.

Он твердо уверен, что не только интимность эмоций, но вообще все индивидуальное имеет для носителя «общего» языка своим постоянным психологическим коррелятом изоляцию от своей социальной группы.

В языке же ищет Б. Бернстайн объяснение и тому, что дети из рабочих семей Англии нередко учатся в школах хуже и менее дисциплинированы, чем дети «среднего класса». Поскольку дети в семьях «среднего класса» в своем воспитании ориентированы на будущее (что отражается и в их употреблении языка), то у них, как правило, не бывает конфликтов со школой. Меньше всего он придает значение социальным факторам обучения, основными же причинами указанных явлений считает обусловленные «общим» языком психологические особенности:

Этим, в частности, пытается объяснить Б. Бернстайн и то, что процессы, связанные с выполнением обязанностей или заданий, часто получают у детей пренебрежительные наименования, тогда как слова, обозначающие уклонение от их выполнения, наоборот, имеют положительный оценочный оттенок. При этом, конечно, умалчивается, что для детей «среднего класса» такие явления также характерны.

«Формальный» язык, доминирующий в «среднем классе», в изображении Б. Бернстайна явно идеализируется. В этой социальной среде, по его словам, речь является объектом специальной апперцептивной деятельности, а к структурным возможностям организации предложения у говорящих существует особое «теоретическое отношение» (там же, 61). Данная форма речи облегчает выражение словесными средствами субъективного содержания, развивает чувствительность к раздельности и дифференциации опыта. Говорящий на «формальном» языке, по словам Б. Бернстайна, тонко чувствует структуру объектов, их место во взаимоотношениях с другими объектами, что отражается в сложности используемых синтаксических конструкций.

На определенном этапе Б. Бернстайн без каких-либо объяснений перестал пользоваться в своих работах терминами «общий» и «формальный» языки и положил в основу своей концепции в качестве определяющего понятия «языковый код». Как это нередко наблюдается в современном зарубежном языкознании, он при этом не дал себе никакого труда, чтобы как-то увязать новую терминологию с той, которая применялась им раньше. Ввиду этого и комментаторы его работ стали просто отождествлять новые термины с прежними (см. об этом: Домашнев, 1980), тем более, что «языковый код» Б. Бернстайна тоже является социально обусловленной формой речи:

Соответственно этому выделяется два кода – «сложный» (или «разработанный» – elaborated code) и «ограниченный» (restricted code). Критерием их выделения на этот раз служит не столько характер используемых языковых средств, сколько степень вероятности их применения:

В психологическом аспекте различие между сложным и ограниченным кодами определяется тем,

Как считает автор, в самом «чистом» виде ограниченный код является такой формой речи, лексика и конструкции которой полностью предсказуемы. Это можно наблюдать, например, в таких ритуальных процедурах, как регламентируемые протокольные мероприятия, культовые службы и действия, светские беседы на трафаретные темы и т.п. Все языковые средства в этих случаях фиксированы, индивидуальные коммуникативные намерения могут выражаться только невербальными признаками – интонацией, ударением, экспрессивными элементами. Чаще, однако, по словам Б. Бернстайна, встречаются виды ограниченного кода, при которых предсказуемым может быть только синтаксический уровень, лексика же (хоть и в довольно узких пределах) может варьироваться. Так же, как и в обсуждавшейся выше форме речи – «общем» языке, в ограниченном коде велика роль имплицитности значений, использование невербальных экспрессивных элементов. Здесь тоже отсутствует четкая дискриминация значений, распространена безличность в выражении действия.

Содержание речи чаще бывает конкретным, описательным и повествовательным, чем аналитическим или абстрактным. Языковое выражение индивидуального в ограниченном коде минимально, поэтому его основной функцией Б. Бернстайн считает «подкрепление формы социальных отношений» (там же).

Сложный код, наоборот, возникает из такой формы социальных отношений, которая усиливает индивидуальные стремления к отбору языковых средств, в связи с чем этот код служит средством передачи индивидуальных реакций на окружение. Такая функция способствует высокому уровню структурной организации речи и подбора лексики. Главной целью сложного кода является выражение относительно эксплицитных значений. Тогда как в случае пользования ограниченным кодом реакция слушающего на данное высказывание заранее принимается как сама собой разумеющаяся, при сложном коде этого не может быть; поскольку высказывание индивидуализируется, его производство обязано учитывать различные возможные реакции собеседника.

Б. Бернстайн допускает возможность перехода отдельных индивидов с одного кода на другой «в соответствии с формой социальных отношений» (Bernstein, 1971, 81), но в целом считает, что каждый из кодов жестко закреплен за определенным классом. Как ранее это утверждалось по отношению к «общему языку», ограниченный код, по мнению Б. Бернстайна, используется «нижними слоями рабочего класса, включая крестьянские группы» (the lower working class including rural groups. – там же), т.е. слоями, составляющими в настоящее время около 29% населения Англии. Сложный код (как ранее «формальный язык») связан со «средним классом и смежными социальными группами» (там же).

Такие колебания Б. Бернстайна относительно социальной закрепленности и обусловленности форм языкового использования вполне понятны. Слишком уж бросалось в глаза несоответствие действительному положению вещей, с одной стороны, созданной им ранее схемы взаимозависимости «общего» и «формального» языков и, с другой – обслуживаемых ими классов. Например, трудно отождествить применение ограниченного кода в таких (признаваемых им самим наиболее «чистыми») случаях, как ведение делового заседания или церковная служба, с использованием якобы того же кода в среде рабочих, а тем более уголовников, солдат, уличных мальчишек. Ни на грамматическом, ни на лексическом уровне найти что-либо общее между этими речевыми ситуациями невозможно.

Описывая лингвистические признаки кодов, Б. Бернстайн во многом повторяет то, что им говорилось раньше об «общем» и «формальном» языках, хотя в определениях появляется и кое-что новое. Так, он указывает, что являющиеся носителями сложного кода представители «среднего класса» используют подчинительные синтаксические конструкции, глагольные формы пассивного залога, конструкции с предлогом of, различные нешаблонные сочетания с прилагательными и наречиями. Они чаще используют по сравнению с другими личными местоимениями местоимение первого липа единственного числа я. Напротив, рабочие – носители ограниченного кода якобы предпочитают использование сочинительных конструкций, глагольных форм в активе, личных местоимений вы, они и т.д.

Можно встретить мнение, что Б. Бернстайн говорит здесь, по существу, лишь о различных применениях одного и того же общенародного языка. Так, У. Эверман утверждает, что в этой теории современный английский литературный («культурный») язык распадается на две подсистемы – стандартный, нормированный язык (formal language) и общий, обиходный (public language), которые он называет кодами (codes) (см. об этом: Домашнев, 1980, 16 – 18). На самом деле Б. Бернстайн далек от того, чтобы приписать рабочим владение «литературным», а тем более «культурным» языком. На словах он действительно иногда не прочь поиграть в объективность и признать обе формы речи равноправными.

Последнее замечание явно вводит в характеристику кодов оценочный момент, причем эта оценка их производится «обществом», что в устах Б. Бернстайна означает лишь высшие социальные слои. Да и вообще всей логикой своих характеристик и описаний обоих кодов он постоянно подчеркивает более «низкий» характер ограниченного кода как формы речи рабочих, его несовершенство как средства общения.

Смена кодов представляется им как исключительно трудно осуществимая задача.

Потребности в том или ином языковом коде зависят от роли говорящего в данном обществе.

Б. Бернстайну приходится признать, что переключения с кода на код в современном обществе вовсе не являются такой уж большой редкостью, но он пытается доказать, что они чаще совершаются в направлении от ограниченного кода к сложному, а не наоборот. С этим трудно согласовать упоминавшиеся выше его утверждения об общем консерватизме рабочего класса, его психологическом отчуждении и социальной замкнутости.

Теория «языковых кодов» Б. Бернстайна получила большой резонанс не только в западной лингвистике и социологии. Ее положения были восприняты как практическое руководство многими государственными учреждениями, ведающими вопросами образования и культуры, в Англии, США, ФРГ и др. На их основе был разработан ряд конкретных мероприятий, направленных на изменения в школьной системе: составлены новые учебные планы и программы, созданы экспериментальные классы и целые школы, введен дополнительный («компенсаторный») курс обучения для детей из низших социальных слоев. Среди деятелей науки и просвещения разгорелась вокруг всего этого бурная дискуссия. Сторонники Б. Бернстайна призывали к устранению «языковых барьеров», якобы создающих серьезные препятствия для социального продвижения и взаимопонимания. Одним из самых эффективных путей в этом направлении считалось дальнейшее совершенствование системы образования.

Наряду с этим, по адресу Б. Бернстайна был высказан и ряд весьма серьезных критических замечаний, отличающихся не только глубиной социолингвистическою анализа, но и остротой идеологических акцентов. Например, Ю. Циглер отметил в этой теории неприкрытое стремление к «увековечиванию среднего класса», отражение его идеологии и интересов. Именно этим ее классовым характером объяснил он необычайную популярность ее среди деятелей буржуазной системы просвещения. В своих описаниях функционирования языка в обществе Б. Бернстайн приукрасил языковое употребление, характерное для «среднего класса», и «идеализировал определенные способы его поведения» (Ziegler, 1975, 4 – 5).

Ю. Циглер также справедливо указал, что в формировании системы своих взглядов Б. Бернстайн не только полагался на Э. Сепира, но и непосредственно исходил из теории языковой относительности Б. Уорфа, в частности из выдвинутой последним дихотомии понятий «имплицитного» (или «наивного») и «эксплицитного» («научного») мировосприятия носителей данного языка, непосредственно отражающихся в использовании языковых средств. Но в то время как Б. Уорф трактовал эти два способа восприятия действительности диахронически – как обусловленные историческими факторами последовательные стадии, Б. Бернстайн отбросил тезис об исторической обусловленности языка и положил уорфовские понятия в основу синхронических «языковых кодов», закрепленных за социальными классами и существующих вне исторической перспективы. При этом «ограниченный» код оказался подчиненным «сложному»: носители «сложного» кода могут пользоваться и «ограниченным», но не наоборот. Рабочий класс, в освещении Б. Бернстайна, обречен на постоянную имплицитность, он лишен какого бы то ни было развития своих познавательных и языковых возможностей, ему не свойственно расширение опыта и даже участие в историческом процессе как таковом (Ziegler, 1975, 31).

Ю. Циглер подчеркивает и еще одно важное отличие взглядов Б. Бернстайна от послуживших им основой теорий Б. Уорфа: в то время как последний, рассматривая способы употребления языка, воздерживался от оценочных характеристик, у Б. Бернстайна всякое языковое использование как таковое уже содержит в себе нечто отрицательное. Язык как «мир возможностей», «мир свободы» постоянно противопоставляется им любой форме речи.

Идеальный говорящий и носитель кода находятся, таким образом (так же, как и сам язык и код), в отношении «рестрикции» друг к другу, причем эта рестрикция имеет чисто отрицательное значение.

Типичной чертой «теории языковых кодов», по признанию многих критиков, является ее четкая антиобщественная направленность. В ней постоянно противопоставляются индивид и общество, автономия и коллективность. Общественному способу существования противопоставлено «чистое» внеобщественное бытие индивида, находящегося в антиномии к обществу. В конечном счете выделяются две категориально противоположные группировки людей – полностью подверженных давлению общества «имплицитов» и обладающих определенной автономией и свободой индивидов в собственном смысле этого слова – «эксплицитов».

«Сложный» код Б. Бернстайна – это фактически способ выражения и общения, характерный для индивидов. К тому же в противопоставлении кодов ярко проявляется его мелкобуржуазная концепция «свободы», которая противопоставляет свободу и принуждение, полный контроль и полную автономию, игнорируя постоянную диалектическую взаимосвязь этих явлений. Индивид при этом фигурирует как «исключение», уже в самом его определении содержатся такие качества, как несравнимость, неповторимость, особенность.

Не понимая роли производственных отношений в жизни общества, Б. Бернстайн рассматривает неравенство среди его членов просто как различия, к которым им надлежит приспособиться. Процессы этой «социализации» протекают, согласно его теории, различно в разных социальных структурах: в рабочем классе – как бездумное, интуитивное усвоение коллективных норм, а в «среднем классе» – как основанное на индивидуальной автономии, рассчитанное и эгоцентричное приобщение к существующему порядку.

По Б. Бернстайну, человек является собственно человеком только вне общества, а его участие в жизни и деятельности общества – это всегда «рестрикция». В отличие от «среднего класса» представителям «низшего класса» не свойственно сознание обязательной ролевой организации общества, ввиду чего у них отсутствует готовность к смене ролей, а для многих проблема социальной роли как таковой якобы вообще не существует.

Ю. Циглер указывает, что в «теории кодов» явственно проявляется фетишизация языка как средства обеспечения общественного положения и социальной роли. В зависимости от того, пользуется говорящий «сложным» или «ограниченным» кодом, он либо сам владеет языком в такой степени, что обеспечивает этим себе свободу социальных действий, либо становится объектом языкового господства представителей противоположной социальной структуры. Только тот, кто владеет языком, владеет самим собой, только он свободен и может противостоять давлению общества, осуществляемому посредством языка.

В действительности, однако, речевая деятельность «среднего класса» вовсе не является идеальным способом пользования языком. В самом этом классе степень владения языком различна, как различна и позиция каждого его представителя в социальной иерархии. Точно так же далека от реальности нарисованная Б. Бернстайном картина использования языка рабочим классом. Как установил У. Лабов,

Кстати, и само понимание «свободы выбора» языковых средств в различных кодах у Б. Бернстайна явно противоречиво. Как отметил Й. Губер,

Ю. Циглер подчеркивает, что «теория языковых кодов» Б. Бернстайна всем своим содержанием направлена на утверждение существующих общественных отношений. Более того, она ставит своей целью предохранить это общество и его строй от каких бы то ни было перемен.

Не случайно в описании обоих кодов всячески осуждаются как раз те свойства, которые всегда приносили успех рабочему классу в его борьбе с угнетателями – классовое самосознание, солидарность, сознание общности интересов, непримиримость в классовых боях. Их-то Бернстайн и пытается представить в качестве главных причин униженного положения рабочих в современном капиталистическом обществе.

Последовавшая после опубликования работ Б. Бернстайна критика в его адрес, и в частности разоблачение идеологической сущности «теории кодов», вызвали у Б. Бернстайна раздражение и жалобы на то, что его не поняли. Но достаточно ознакомиться с его последующими работами, чтобы убедиться, что он по-прежнему не изменил своих взглядов и, как и ранее, продолжает

Исследуя ли различное отношение матерей различных классов к использованию игрушек в воспитании детей, выясняя ли, какое значение придают матери речевым средствам воздействия на детей в младенческом возрасте, он нигде не касается социальных условий, в которых происходит изучаемый им процесс, в связи с чем устанавливаемые им различия, как и раньше, находят свое объяснение лишь в лингвистических особенностях соответствующих языковых кодов. Когда он заявляет, что

то это не что иное, как перепевы прежних утверждений о различиях в психологии восприятия, якобы свойственных рабочим и представителям противоположного класса уже в силу одной их классовой принадлежности.

М.А. Халлидей в предисловии ко второму тому сборника «Класс, коды и контроль» делает попытку оправдать Б. Бернстайна, доказывая, что он, мол, вовсе не имел в виду объяснить все причины неэффективности обучения детей низших социальных слоев. Сущность его теорий якобы заключается вовсе не в этом, а в том, что это

Но если теория Б. Бернстайна действительно представляет собой столь всеобъемлющее учение об обществе, то почему же именно общественные причины исследуемых им явлений остаются нераскрытыми? Утверждая, что понимание «ограниченного кода» как более низкой речевой формы будто бы искажает подлинную сущность теории Б. Бернстайна, М.А. Халлидей в то же время признает, что никакие попытки свести дело к одним лишь различиям в форме использования языка не могут принести успеха, поскольку беды ребенка из рабочей семьи прежде всего обусловлены социально.

Уход от этих социально-классовых проблем и является основной ошибкой Б. Бернстайна.

В философском смысле теория языковых кодов носит открыто идеалистический характер. Продолжая линию гумбольдтианцев, следуя по стопам Б. Уорфа и Э. Сепира, Б. Бернстайн отстаивает идею формирующего и контролирующего воздействия языка на социальные отношения и структуры.

На самом деле язык, конечно, не может быть самостоятельным, автономным агенсом, который мог бы сам по себе воздействовать на общество, а тем более определять характер миропонимания его членов.

В начале нашего рассмотрения мы уже указывали на несостоятельность тех теорий, которые пытаются установить взаимнооднозначные связи между языком и социальными классами или группами.

Социальная дифференциация языка восходит к социальному расслоению общества лишь в конечном счете, через посредство целого ряда таких промежуточных факторов, как, например, функциональная роль той или иной подсистемы языка, социальная ситуация речевого акта, установка говорящего, местные исторические условия и многие другие (см.: Швейцер, Никольский, 1978, 16). Эта сложная опосредованная связь осталась непонятой Б. Бернстайном. Вне его внимания оказалась и роль речевой ситуации, от которой в значительной степени зависит использование языка в целом и его отдельных средств в частности.

А.И. Домашнев совершенно справедливо указал, что Б. Бернстайн не заметил еще одного важного различия: представители рабочего класса пользуются не «ограниченным кодом» общенационального языка, а

Таким образом, то, что представляется Б. Бернстайну оппозицией ограниченного и сложного кодов, в действительности отражает совершенно иного рода отношения – между языковыми разновидностями.

В работах Б. Бернстайна сделано немало интересных наблюдений в области специфики городского просторечия, можно найти кое-что полезное и в его анализе детской речи. Но большинство этих фактов истолковано им неправильно – как непосредственное и прямое порождение психологии социальных классов. Еще менее обоснованными оказались его попытки доказать, что описываемые им формы речи в какой-то мере могут определять социальное поведение говорящих.

Пытаясь связать языковые явления с психологией говорящих, Б. Бернстайн во многом исказил подлинную действительность, в частности приписал представителям рабочего класса ряд мнимых отрицательных качеств социально-психологического характера. Одновременно он идеализировал способы использования языка и речевого поведения представителей «среднего класса», поставив этим свою теорию на службу наиболее реакционным кругам господствующего класса капиталистического общества. Многие из рассуждений и наблюдений Б. Бернстайна, – в таком виде, как они изложены в его трудах, – способны лишь послужить материалом для буржуазной пропаганды, и, по-видимому, сами во многом ею подсказаны.

Генеративная (трансформационная) грамматика, основателем которой был Н. Хомский, в последние десятилетия занимает ведущее положение в языкознании США, оказывая значительное влияние на лингвистические исследования в других странах. Вызвала она и серьезную критику (см.: Адмони, 1971; Андреев, 1976; 1977; Кривоносов, 1977; Солнцев, 1976; Холл, 1978 и др.), которая, однако, была направлена, главным образом, против чисто языковедческих положений этой теории. Философские ее основы, в частности концепция «врожденных идей», привлекали к себе сравнительно мало внимания или рассматривались как нечто второстепенное, дополнительное, мало связанное с основным содержанием. Между тем сам Н. Хомский придает этой концепции большое значение, прежде всего подчеркивая ее философскую направленность. Всем своим содержанием она имеет непосредственное отношение не только к проблемам языка, но и к общей теории познания. Ввиду этого критический анализ философских положений теорий Н. Хомского представляется нам весьма необходимым.

Окончательно эта концепция сложилась в конце 50-х годов, но, по признанию самого Н. Хомского, имплицитно присутствовала в его трудах и раньше (См.: Chomsky, 1979, 111). Наиболее обстоятельно она изложена в его теории усвоения языка (language acquisition theory), которую Н. Хомский считает одним из основных разделов лингвистики:

В этом с ним вполне можно согласиться: от того, как мы будем понимать процессы усвоения языка человеком, толковать формирование и развитие его индивидуальной языковой системы, в значительной степени зависит и понимание сущности языка, его строения и функции.

Н. Хомский усматривает в усвоении языка ребенком некую закономерность, кажущуюся ему парадоксом: содержание и направленность этого процесса как будто состоят в том, что на основе ограниченного и несовершенного опыта у человека в этот период развивается необычайно богатая система знания. Ребенок, в представлении Н. Хомского, от самого рождения воспринимает от окружения «плохой язык» (буквально «bad language»), т.е. неправильные формы, ошибочные употребления единиц, обмолвки, искажения, нарушения последовательности изложения и т.п. Эти высказывания в своей совокупности не только «дефектные», но и фрагментарные, количественно ограниченные, скудные. Извлечь из столь незначительного объема некачественных данных достаточное знание языка путем индукции, т.е. используя сегментацию, идентификацию, обобщение, классификацию и т.д., по мнению Н. Хомского, немыслимо, тем более что усвоение осуществляется в «столь короткое время». Всякие доказательства возможности формирования языковых знаний из опыта общения ребенка со взрослыми им категорически отвергаются. Ведь у каждого ребенка этот опыт иной, каждый ребенок растет в ином окружении, языковые данные, воспринимаемые органами чувств, у каждого разные, и объем их тоже неодинаков, но, несмотря на это, все дети усваивают одну и ту же грамматику, причем якобы не обнаруживающую никаких индивидуальных отклонений от «правильности». Ни различия в умственных способностях детей, ни разный уровень владения языком у людей, их окружающих, не оказывают, по словам Н. Хомского, никакого влияния на складывающуюся у детей и развивающуюся языковую систему (см.: Хомский, 1972, 97).

Все это находит у него следующее объяснение: ребенок достигает, по его мнению, таких необыкновенных результатов в овладении языком благодаря тому, что ему как представителю определенного биологического вида уже в момент появления на свет были присущи «врожденные идеи» – внутренне заданные понятия о строении языковой системы и ее категориях. Именно они «определяют выбор грамматики на основе ограниченных и некачественных данных, доступных человеку» (Хомский, 1972, 38). Эти «врожденные идеи» не следует смешивать со способностями, как пытаются делать некоторые интерпретаторы Н. Хомского (ср.: Звегинцев, 1973, 47). Имеются в виду вовсе не физиологические свойства организма ребенка, которые создают предпосылки для усвоения языка (например, соответствующий аппарат органов речи, особенности нервной системы, строения мозга и т.п.), не особенности психической организации, образующие основу для развития тех или иных способностей. Н. Хомский указывает достаточно четко, что открытые им в сознании ребенка «врожденные идеи» представляют собой «принципы теории языка», даже более конкретно – «принципы универсальной грамматики», рассматриваемые как нечто «биологически данное», «входящее в биологическое строение (make-up) говорящего в качестве его части» (Chomsky, 1979, 111).

В то время, когда Н. Хомский создавал эту теорию, психологи и лингвисты представляли себе процесс усвоения знания ребенком как непрерывную цепь «процедур открытия» (discovery procedures). Такое понимание встретило с его стороны резкое возражение, поскольку оно

В отличие от этого, Н. Хомский рассматривал усвоение языка как процесс, в котором главную роль играют «процедуры оценки» (evaluation procedures), иначе говоря, сопоставление данных с врожденными принципами универсальной грамматики, свойственными сознанию ребенка.

Модель усвоения знания языка изображается Н. Хомским в следующем виде:

Классики марксизма-ленинизма, утверждая, что язык выполняет особо важную роль в жизни человека и общества, выделяли две его основные функции – коммуникативную и познавательную.

Основу советского языкознания составляет тезис о неразрывной связи языка как общественного явления с мышлением и культурой.

В силу того что в языкознании последних десятилетий определенное место отводилось использованию формальных методов исследования языкового материала, необходимо остановиться на их анализе с позиций марксистско-ленинской методологии, подвергнуть критике те формалистические изыскания, которые не приносят пользы ни теоретической, ни прикладной лингвистике.

Недостатки генеративной грамматики Н. Хомского, о которых много писалось в отечественном языкознании (см.: Филин, 1979; Ахманова, Минаева, 1979; Философские основы…, 1977), проявившиеся, в частности, в формализме, игнорировании смысловой стороны языка, в несоответствии основных выводов, к которым приходит эта теория, широковещательным декларациям, сделанным Н. Хомским относительно задач лингвистики, наконец, использование этой грамматикой методологического аппарата идеалистической философии – все это имеет корни в истории американской лингвистики и проявляется в работах других американских исследователей.

В последние десятилетия американские языковеды уделяли особое внимание выработке формализованных процедур анализа, имитирующих «строгостью» изложения описание моделей при математическом моделировании. Таковы работы З. Хэрриса, Ч. Хоккета, Дж. Гринберга и других в области синхронического изучения языков (в основном английского). Таковы же труды Г. Хенигсвальда, приспособившего дескриптивную методику описания языковых фактов в синхронии к анализу явлений в диахронии, даже к реконструкции определенных этапов в развитии языков, к объяснению некоторых «законов», выдвинутых еще младограмматиками (см.: Hoenigswald, 1960).

Большинство этих авторов сочетает выработку формализованных процедур описания языка с изучением его семиотических характеристик. Определенное влияние на эти работы оказывает и бихевиоризм, рассматривающий язык как речевой аспект поведения человека. Так, Дж. Гринберг в «Очерках по лингвистике» говорит о двух путях описания языка: 1) язык можно описывать как систему сигналов, подчиненную правилам, которые образуют грамматику этой системы; 2) его можно описывать как систему моделей поведения, охватывающую группу индивидуумов (см.: Greenberg, 1959, 1). Легко заметить, что первый путь отражает семиотический взгляд на язык как на знаковую систему («система сигналов»), второй же явно тяготеет к бихевиоризму («модели поведения»). Оба пути объединяет попытка рассматривать язык как систему.

Семиотический подход к языку, широко применяемый в современной (не только американской) лингвистике, оказался полезным для определенных аспектов теоретического и прикладного языкознания. Он позволил определить место языка как системы среди других знаковых систем (зоосемиотических, систем искусственных, алгоритмических языков и пр.), а в связи с этим дал толчок к возникновению лингвистики универсалий, выделяющей лингвистические константы, свойственные системе естественного языка и позволяющие противопоставлять ее другим семиотическим системам.

Выделение лингвистических универсалий – важная задача современного языкознания. Ее решение должно опираться не на схематическое использование готовых семиотических формул и выводов, не на искусственное сравнение языковых знаков со знаковым поведением животных, как это делает, например, Ч. Хоккет (1970, 45), а на серьезные типологические исследования, изучение естественных человеческих языков во всем их разнообразии и в противоречиях их структурной организации. Закономерности, обнаруженные при таком творческом отношении к языковому материалу, различные семантико-грамматические особенности, безусловно, обогатят семиотическую теорию, позволят обнаружить семиотические константы в структуре и семантике естественных языков.

Семиотический взгляд на язык (в частности, сравнение естественного языка с формальными) оказался полезным в прикладном аспекте для выработки некоторых процедур формализации языковой семантики с целью компрессионного сжатия, хранения и развертывания информации, а также для создания более «гибких» грамматик формальных языков, приближающихся в известной мере к грамматикам естественных языков, а тем самым более легких для запоминания и использования.

Однако в современной лингвистике налицо и издержки такого подхода к языку. Возникший отсюда взгляд на язык как на код обедняет лингвистику, сужая как ее задачи, так и возможности исследовательских процедур. Отношение к языку как к системному объекту[2] оказалось для языкознания полезным настолько, насколько полезна любая систематизация в науке. Однако последовательный подход к языку только как к системе, без учета явлений, остающихся за пределами определенных систем, или с попыткой «подогнать» эти явления под системные мерки, также обедняет и упрощает наши представления о языке, как это показал в своих исследованиях Р.А. Будагов (1978, 3):

Не следует забывать также, что системные отношения не образуют в языке жесткого каркаса. Структуру языковой системы нельзя свести к виду, полностью описываемому теорией множеств, потому что такой подход (при всей его кажущейся современности) схематизирует и искажает организацию языкового материала.

Детализированное изложение взгляда на язык как на семиотическую систему, многие стороны которой можно описать с помощью теории множеств, содержится в «Очерках по лингвистике» Дж. Гринберга (Greenberg, 1959). В этой работе он выступает как последователь Чарльза Морриса, одного из основоположников семиотики (см.: Morris, 1946). В самом начале своего исследования Дж. Гринберг проводит четкое разграничение системных и прагматических аспектов естественных языков, утверждает, что системные аспекты изучаются лингвистикой, а прагматические – психологией и социальными науками, «поскольку они имеют дело с вербальным поведением». Таким образом, провозглашается тезис о том, что лингвистика должна исследовать лишь репрезентативную сторону языка, оставив без внимания смысловую, содержательную.

Этот тезис, провозглашенный еще Ф. де Соссюром в его известном высказывании:

приводит большей частью к схематизму и формализму в лингвистических исследованиях, к попыткам создания различного рода формальных процедур, при которых семантика языковых объектов либо полностью исключается, либо (когда это удобно исследователю) протаскивается «между прочим», скороговоркой.

Рассматривая возможности выделения морфем с помощью формальных процедур, Гринберг вводит понятие квадрата. Квадрат существует, когда в языке имеются четыре значимые последовательности, принимающие форму АС, ВС, AD, BD, например, eats : eating :: sleeps : sleeping.

AC	eats	AD
eating		sleeps
ВС	sleeping	BD

Таким образом, каждый из углов квадрата соответствует определенной морфеме. В рассматриваемом квадрате это: sleep-, eat-, -s, -ing. Один из четырех элементов может выражаться нулем, например, в квадрате hand : hands :: table : tables, где выделяются морфемы hand, table, -s (морфема множественного числа) и нулевая морфема единственного числа. Здесь в качестве исходного материала служат слова, но исследование может начинаться и с бóльших единиц – последовательностей слов, применение к которым метода квадрата, по мнению Гринберга, позволит разделить их на слова, а затем и на морфемы.

Процедура, задуманная исследователем как чисто формальная, таковой не является, потому что иногда Гринбергу для определения правильности выделения квадратов приходится обращаться к значению, например, чтобы не выделять таких квадратов, где совпадающие по звучанию слова различны по смыслу и происхождению (hammer : ham :: badger : badge).

Такой же проверкой приходится заниматься и при выделении тех квадратов, которые Гринберг считает неполными. Одни из них недостаточны с формальной точки зрения, например, man : men :: boy : boys, другие – с семантической (deceive : receive :: deception : reception). Формальная недостаточность выражается в том, что морфема множественного числа, представленная в boys, в таком эксплицитном виде отсутствует в слове men. Для того чтобы ее обнаружить, автор привлекает «правильный» квадрат boy : boys :: lad : lads, с последующей заменой lad через man, a lads через men. Гринберг замечает, что при введении такого замещения могут образоваться семантически невероятные предложения. Однако его интересует лишь то, чтобы такая замена была «грамматически нормальной». В качестве недостаточного с формальной точки зрения приводится и квадрат sheep : sheep :: goat : goats. В sheep Гринберг выделяет две морфемы, одна из которых представлена нулем.

Кроме формально недостаточных, описываются и семантически недостаточные квадраты; в них, если возможно параллельное неавтоматическое варьирование, допускается членение на морфемы даже в тех случаях, когда морфам нельзя приписать определенных значений. По мнению Гринберга, ряды deceive «обманывать»: receive «принимать» :: deception «обман» : reception «прием» :: deceit «обман» : receipt «получение» оправдывают сегментацию de + ceive и re + ceive.

Легко заметить, что метод «перфектного» (полного, совершенного) квадрата Дж. Гринберга так же мало приложим к морфологическому анализу естественного языка, как {ΣF} грамматика Хомского к построению синтаксических конструкций. В любом языке может найтись достаточное количество квадратов, содержащих слова, звуковые оболочки которых совпадают, что позволяет предполагать наличие морфемных швов там, где их на самом деле нет, см., например, кран : краны :: буран : бураны. Такой квадрат позволяет выделять, наряду с реальной морфемой множественного числа, несуществующие «морфемы» к- и бу-. Можно привести огромное количество примеров выделения таких квазиморфем с помощью квадратов.

Но дело не только в появлении нереальных морфологических элементов. Метод квадрата чрезвычайно громоздок: даже для выделения реально существующих морфем его пришлось бы применять неисчислимое количество раз (в зависимости от лексического богатства того или иного языка). Таким образом, квадрат Дж. Гринберга – не удобная, компактная процедура, позволяющая достичь определенной четкости в проведении морфемного анализа, а некая игра в конструирование лингвистических «формализмов».

В основе методики выделения морфем с помощью квадратов лежит введенное Гринбергом представление о перфектной и имперфектной субконструкции. Субконструкция как единица языкового анализа не получает у него четкого определения. Единственное вразумительное истолкование этого понятия – указание на то, что она является частью конструкции («множество выражений данной длины, определенных как члены последовательных классов»). Таким образом, субконструкция Гринберга – понятие столь же неоднозначное, как и сегмент в дескриптивном анализе. Субконструкции, в которых все последовательности, включая члены последовательных классов, являются выражениями системы, называются «перфектными» («совершенными»), в противном случае они «несовершенны». Так, если в языке L субконструкция с длиной в два элемента состоит из одного элемента класса {a, b}, за которым следует элемент класса {с, d}, и если при этом встречаются все допустимые двухэлементные выражения (т.е. ac, bc, ad, bd), тогда можно сказать, что субконструкция совершенна. Если же отсутствует хотя бы одно из этих возможных выражений, она несовершенна.

Очевидно, что рассуждение о перфектных и имперфектных конструкциях может применяться при описании не только естественного языка, но и любой знаковой системы. Гринберг использует это рассуждение для обоснования метода перфектного квадрата.

В определении морфемы он видит три фундаментальные проблемы:

1) определение морфа (сколько морфов в данном выражении?);

2) установление границ морфов (сколько фонем относится к одной и той же морфеме?);

3) определение морфемы (какие морфы относятся к одной и той же морфеме?).

Для рассмотрения какой-либо формы в качестве морфемного комплекса он считает важными следующие пять критериев:

1) появление в перфектном квадрате;

2) распространение перфектного, «полного» квадрата: автоматически в качестве морфа выделяются такие элементы, которые не являются членами квадрата, например, huckle- в huckleberry, поскольку berry само в других случаях является морфом;

3) появление в формально неполном квадрате (см. примеры выше);

4) появление в семантически неполном квадрате (пример deceive : receive и др., см. выше);

5) появление в качестве нуля в перфектном квадрате (например, нулевые морфемы единственного и множественного числа).

Дж. Гринберг понимает, что трудно полностью игнорировать значение лингвистических форм. Анализ форм без значения, по его мнению, возможен только тогда, когда формация регулярна. Но он не объясняет, что следует считать таким регулярным образованием. Приводимый им пример возможного абсурдного выделения «морфем» из слов trip : sip :: trail : sail («морфемы» tr-, s-, -ip, -ail, не существующие в английском языке) ничего не проясняет, потому что с формальной точки зрения эти четыре слова так же легко «вписываются» в квадрат, как eats : eating :: sleeps : sleeping.

Для причисления фонем к тем или иным морфам Гринберг использует анализ таблицы глагольных форм (см. ниже) и вводит понятия «total communis» («полностью общее») и «partial communis» («частично общее»). Total communis – это общая часть всех форм в определенной строке или столбце, partial communis – общая часть некоторых форм в строке или столбце.

A	B	C	D	E
sleeps	sleep	sleeping	slept	slept
weeps	weep	weeping	wept	wept
keeps	keep	keeping	kept	kept
puts	put	putting	put	put
hits	hit	hitting	hit	hit
shakes	shake	shaking	shook	shaken
takes	take	taking	took	taken

На основании приведенной таблицы и встречающихся в ней total и partial communis Гринберг устанавливает группу правил для причисления фонем к морфам в перфектных квадратах (при этом решается вопрос, к начальной или конечной морфеме относится та или иная фонема).

Гринберг исходит, по-видимому, из молчаливой предпосылки, что каждая рассматриваемая в перфектном квадрате словоформа должна быть двучленной. Его квадрат разрешает наличие только двуморфемных (это «классическая» структура квадрата) или одноморфемных слов. Пример duke : king :: dukedome : kingdome свидетельствует о том, что если мы заведомо не берем равносоставных по количеству морфем словоформ (как это было в случае eats : sleeps :: eating : sleeping) , то будем иметь дело с такими словоформами, количество морфем в которых окажется разным. Такое различие в количественном составе словоформ могло бы оказаться значительным при использовании морфемного квадрата в русском или украинском языке, где существует большое количество многоморфемных слов.

Гринберг, не приводя никаких обоснований, рассматривает в качестве обычного английского слова двуморфную последовательность. Хотя он и предупреждает, что после расчленения словоформ методом квадрата следует проверить на односоставность или двусоставность каждый выделяемый элемент (т.е. проверить, не делится ли он еще на два элемента), но примеров такой проверки, которая дала бы положительный или отрицательный результат, он не приводит.

При применении этой методики выделения морфем к восточнославянским языкам, слова которых, как известно, могут иметь в своем составе несколько аффиксальных морфем, пришлось бы перебрать значительное количество квадратов, чтобы получить уверенность в том, что выделенные таким путем морфы действительно являются морфемами. Процедура была бы и длительной, и достаточно громоздкой, кроме того, она не давала бы надежности получения правильных конечных результатов.

Между тем Гринберг не ограничивает сферу применения своего квадрата только морфемным анализом английского языка. Перфектный квадрат можно рассматривать как аналитическую модель, предложенную не только для английского, но и для других языков. Есть все основания считать, что замысел Гринберга именно таков, потому что в работе «Квантитативный подход к морфологической типологии языков» (Гринберг, 1963), устанавливая критерии для типологической классификации языков мира, заметное место в которой, по его мнению, должны занять соотношения разновидностей морфем, он снова (для вычленения морфем) пользуется методом квадрата.

При исследовании того, можно ли считать данный метод универсальным или почти универсальным, т.е. можно ли использовать его в морфемном анализе пусть не всех, но многих языков, возникают такие сомнения:

1) Нужно ли перед тем, как анализировать словоформы в квадрате, сравнивать их между собой по длине с тем, чтобы не включать в один квадрат, если в их длине есть существенные расхождения? Если принять такое ограничение, то не сужается ли сфера применения квадрата (тем более, что даже членение на морфы одинаковых по размеру последовательностей придется проверять на многих других квадратах)?

2) Метод перфектного квадрата, по-видимому, в сомнительных случаях пришлось бы сочетать с методом дистрибутивного анализа; но его можно рассматривать и как особую разновидность подобного анализа – своеобразное применение выборочного метода при дистрибутивном анализе.

3) Применение метода квадрата нуждается в определенном предварительном сегментировании текста; для языка, рассматриваемого в письменной форме, предполагается пройденным этап деления на словоформы. Отсюда может последовать вывод, что использование этого метода при исследовании бесписьменных и неизученных (или слабо изученных) языков окажется еще более громоздким и неудобным, чем его применение к различным группам языков индоевропейской семьи.

4) Дж. Гринберг нигде не оговаривает того, что этот метод не должен использоваться при анализе заимствованных слов. Чтобы применить такое ограничение, нужно заранее знать, какие слова являются заимствованными. Это и не всегда возможно: некоторые из них уже давно утратили свой иноязычный облик (особенно старые, хорошо освоенные заимствования). В этой связи можно было бы сделать такое формальное ограничение: перфектный квадрат не должен применяться к изолированным формам. Под изолированностью можно понимать непродуктивность словоформы, отсутствие в языке других словоформ, непосредственно связанных с ней словообразовательно. Но при этом, конечно, невозможно обойтись без обращения к смыслу, заниматься только формальным сопоставлением словоформ, поскольку при таком сопоставлении трудно, например, представить, что в современном русском языке слово портмоне является изолированной формой, не связанной с такими словами, как портсигар или портшез и пр.

Однако путаница возникает не только при анализе изолированных заимствованных слов. Без привлечения значения в один квадрат попадут, например, сеть : сел :: петь : пел и многие другие слова. «Квадраты» дверь : двери :: зверь : звери или яд : яда :: взгляд : взгляда дадут «морфемы» д-, з-, -верь, -и, -яд, взг-, -а. И вообще при пользовании методом квадрата возможно появление большого количества каламбурных примеров, основанных на звуковом совпадении финальных частей слов. Проверка правильности выделения морфем с помощью этого метода требует и привлечения значения, и перебора многих квадратов (если не многих их десятков), без уверенности в том, что мы придем к правильному результату.

Сочетанием демонстративно формализованного подхода с негласной ориентировкой на значения характеризуется выделение Гринбергом не только морфемы, но и слова. Проблема определения слова, занимающая так много места в лингвистике прошлых периодов и в современной, подменяется у него проблемой выделения слова. По мнению Гринберга, правильно выделить слово в тексте уже значит дать ему определение. Оставив без критики всю дискуссионность этого утверждения, рассмотрим, как же решается им проблема выделения слова. Дж. Гринберг исходит из того реального соображения, что всякое слово состоит из целого числа морфем, поэтому определенные морфемные «швы» (т.е. границы между морфемами) оказываются одновременно и словесными. Таким образом, проблема выделения слова решается как установление системы процедур для определения словесных границ, а точнее, для установления того, какие морфемные границы одновременно являются словесными.

По мнению Гринберга, определение того, что считать словом, предусматривает соответствие таким требованиям: слово должно состоять из непрерывной последовательности фонем, при которой каждое выражение в языке можно разделить на конечное количество слов исчерпывающе (т.е. не будет фонемы, не относящейся ни к какому слову) и недвусмысленно (каждая фонема должна относиться к определенному слову).

Непрерывность слова означает, что оно определяется как последовательность фонем, внутри которой нельзя поместить другую последовательность. Гринберг понимает, что требование непрерывности нельзя считать основным при выделении слова, поскольку вполне возможны вставки внутри слов, состоящие как из отдельных фонем, так и последовательностей фонем (что, кстати, довольно часто используется при составлении каламбуров). Поэтому основным условием в его методике выделения слова является установление того, какой из морфемных швов служит одновременно словесным. Для этого он вводит в свой анализ новую единицу – ядро (nucleus), включая ее в формулу m ≥ n ≥ w, где m – число морфов, n – число ядер, w – число слов. Согласно этой формуле количество ядер в тексте может равняться количеству морфов или быть меньше его; в свою очередь, количество слов в тексте также может быть меньше количества ядер или равняться ему. В качестве операционной единицы для удобства анализа выделяется ядро. С его помощью исследуется возможность вставок не на всех морфемных границах, а только на тех, которые являются границами ядер. Возможная в неограниченном количестве вставка других ядер на границе ядра делает, по мнению Дж. Гринберга, эту границу словесной.

Для выяснения того, что считать ядром, он обращается к понятию морфозаместительного класса, определяемого как

«группа морфов, которые относятся к одному и тому же ограниченному классу и могут замещать определенный морф в анализируемом выражении»

(Greenberg, 1959, 29).

Кроме того, вводится и понятие «тематическая последовательность», обозначающее, по-видимому, определенные совокупности морфов, которые могут выступать вместо отдельных морфем, относящихся к тем или иным морфозаместительным классам. Тогда ядро может представлять либо определенный морфозаместительный класс, либо тематическую последовательность. И в «Очерках по лингвистике», и в других работах (в частности, в статье «Квантитативный подход к морфологической типологии языков») Гринберг приводит пример только одного предложения, в котором выделяются ядра: The farmer killed the ugly duckling. В этом предложении он находит девять морфем и семь ядер:

1) the – нерасширяемый морфозаместительный класс;

2) farmer – тематическое расширение, состоящее из двух морфозаместительных классов;

3) kill- – отдельный расширяемый морфозаместительный класс (по-видимому, в том смысле, что основа других глаголов, входящих в этот морфозаместительный класс, может состоять не из одного, а из нескольких морфов);

4) -ed – нерасширяемый морфозаместительный класс;

5) the – как в 1);

6) ugly – отдельный расширяемый морфозаместительный класс (такое «расширение» Дж. Гринберг находит в un- love -able);

7) duckling – тематическая последовательность, которая состоит из двух морфозаместительных классов.

Легко заметить, что выделение ядер отличается, с одной стороны, субъективизмом, с другой – постоянным, хотя и завуалированным, обращением к семантике. Таким образом, не может быть и речи о том, чтобы считать эту процедуру четкой, хорошо аргументированной и «отлаженной» (тем более, что в качестве примера приводится только одно предложение). Следовательно, нельзя считать удачным лингвистическим «формализмом» и всю методику выделения слова, целиком опирающуюся на эту процедуру.

Квазиформальные методы и процедуры выделения морфем и слов, представленные в «Очерках по лингвистике», служат основанием для выделения индексов той типологической классификации, которую Гринберг считает «квантитативной», т.е. количественной, построенной на строгом цифровом подсчете, учитывающем, в частности, соотношение тех или иных морфем внутри слова.

Необоснованные предпосылки, естественно, порождают необоснованные характеристики, которые Дж. Гринберг дает тому или иному языку. Он утверждает, что индекс синтеза, определяющий соотношение m/w, т.е. отношение количества морфем в тексте к количеству слов, основывается на использовании метода выделения морфем с помощью квадрата. Но не только для этого индекса, а и для большинства других основой является

«возможность сегментирования любого высказывания языка на определенное число значимых последовательностей, которые уже нельзя подвергнуть дальнейшему членению»

(Гринберг, 1963, 81).

По десяти выделенным индексам был рассмотрен ряд языков[3], в частности санскрит, англосаксонский, персидский, английский, якутский, суахили, вьетнамский и эскимосский. Для определения места каждого языка в типологической классификации были выбраны отрывки длиной в сто слов.

Таким образом, формализованная процедура типологической классификации языков, состоящая из вычислений десяти индексов, опирается на формализованную процедуру выделения слов, осуществляемую при оперировании полуинтуитивным понятием ядра, выделение которого, в свою очередь, опирается на анализ морфем, полученных с помощью схематического и полуинтуитивного метода перфектного квадрата.

Иными словами, мы имеем дело с тремя уровнями применения схематизма и полуосознанного обращения к семантике, которые, по мнению Гринберга, должны привести нас к точной классификации лингвистического материала. А проверка действенности этой «точной» классификации осуществляется для каждого языка на «значительном» материале в сто слов! Естественно, подобные выводы трудно признать научно обоснованными. Однако кажущаяся строгость теоретических построений трехуровневой морфологии Гринберга (уровень морфем – уровень ядер – уровень слов), такая же «четкость» типологических характеристик различных языков, получаемых с помощью индексов, могут показаться соблазнительными для некоторых приверженцев использования формальных методов в лингвистике.

Мы столь подробно остановились на анализе этих «строгих» формальных процедур, чтобы показать, что за такой «строгостью» нет не только глубокого лингвистического исследования, но даже той точности, ради которой эти формальные процедуры вводятся.

В основе генеративной грамматики Н. Хомского лежит метод непосредственно составляющих (НС) в «перевернутом» виде: задуманный как анализ предложения, он используется им для порождения фраз: вместо схемы «сведения дерева к корню» используется схема «отвода ветвей от корня»:

(T + N) – NP – S – VP – (V + NP – (T + N))

Этот метод представляет также формализованную процедуру, являющуюся синтаксическим завершением формализованных морфемных процедур, применяемых различными американскими лингвистами.

Естественно, что уже в методе НС можно обнаружить, как в зародыше, недостатки генеративной грамматики. Его формальность и кажущаяся логичность весьма примитивны: обычной формой любого предложения представляется оппозиция группы подлежащего группе сказуемого. В такую логико-синтаксическую схему плохо вписываются (точнее, вовсе не вписываются) безличные и неопределенно-личные предложения. Как только аппарат грамматики НС начинают применять для анализа флективных языков, обнаруживается его операционная ограниченность и громоздкость.

В «Синтаксических структурах» Н. Хомский использовал метод НС как базу для порождающей грамматики, назвав его уровнем этой грамматики и присоединив к нему еще два уровня – трансформационный и морфо-фонемный. В отечественной и зарубежной литературах было подвергнуто критике неправомерное разделение, собственно, одного уровня – синтаксического – на два: НС и трансформационный (см.: Карри, 1965, 112). Критиковалось также неумеренное увлечение некоторых лингвистов трансформационным методом, переоценка его роли в системе синтаксических исследований (см.: Филин, 1979, 25; Философские основы…, 1977, 265).

Теория порождающей грамматики Н. Хомского подверглась острой критике со стороны советских и зарубежных языковедов не только потому, что в ней использование всякого рода формальных процедур, вводимых под видом различных лемм, теорем, т.е. при демонстративном обращении к метаязыку математики, доведено до абсурда, но и потому, что этот абсурд выдается за высшее достижение лингвистической теории и самим Хомским, и его адептами. Н. Хомский считает, что его теория «дает нам процедуру для открытия грамматик» (Хомский, 1962, 458).

Тезисы порождающей грамматики, выдвинутые в «Синтаксических структурах», нашли развитие в других работах Н. Хомского, в частности в рассматриваемой выше монографии «Язык и мышление».

Положения генеративной грамматики Н. Хомского, ошибочные в философском и теоретико-лингвистическом аспектах, не дали ничего конструктивного и прикладной лингвистике: они оказались непригодными для решения задач машинного перевода, лингвистического обеспечения АСУ и пр. (см.: Котов, 1976).

Генеративная теория Н. Хомского, являясь логическим завершением систем формальных процедур, построенных американской дескриптивной лингвистикой, довольно выпукло обнаруживает ее отрицательные стороны: схематизм, формализм, отрыв содержания от формы, опору на идеалистические философские концепции.

Вред теории порождающей грамматики так же, как и вред формализованной «семиотической» грамматики Дж. Гринберга, не только в том, что эти концепции выдвигают ряд ошибочных тезисов (значительная часть которых уже проанализирована и отвергнута советской и прогрессивной зарубежной лингвистикой, см., напр.: Hall, 1977; Hagège, 1976), но и в том, что они создают представление о языке как о «строгой», логически четко построенной и в силу этого легко формализуемой системе, пытаются создать иллюзию того, что умелое манипулирование «точными» методами позволит без особого труда создать полное, адекватное и непротиворечивое описание любого естественного языка, которое можно будет легко использовать в прикладных целях.

После десятилетий «неприятия» семантики, отторжения ее от фонологических, морфологических и синтаксических исследований, американские лингвисты в 60-е и особенно в 70-е годы вновь обратились к ней. Перед ними встала, по образному выражению Р. Якобсона (цит. по: Firth, 1956, 103),

«задача открытия второго фронта – задача включения лингвистического значения в науку о языке».

Но на их семантических исследованиях сказался опыт представления лингвистических данных в виде формализованных структур, отразилась методика дескриптивизма с ее «подстановками» и «замещениями», а также философия бихевиоризма.

Г. Хенигсвальд (1970, 83) предложил рассматривать любое семантическое изменение как замещение:

«Подлинное языковое изменение непременно приводит к замещению».

Влияние бихевиоризма видно в таком его утверждении:

«…мерой постоянства языка служат обстоятельства, изменяющие шансы появления стимулов для возникновения одних высказываний и исчезновения других» (там же, 83).

Как известно, представители бихевиоризма в основном изучают в лингвистике те ситуации, в которых язык используется для побуждения к действию; из ситуации «слово – образ – действие» они исключают образ, считая, что значением слова является побуждаемое им действие.

Задачи, поставленные перед советской наукой «Основными направлениями экономического и социального развития СССР на 1981 – 1985 годы и на период до 1990 года», предусматривают широкое применение автоматических манипуляторов (промышленных роботов). В нашей науке идет речь о лингвистическом обеспечении таких роботов в будущем. Подобное обеспечение требует тщательного анализа и описания семантики, поскольку при этом предполагается использование семантических связей между понятиями окружающего мира.

При построении семантических «формализмов» для обеспечения систем искусственного интеллекта необходимо углубленное исследование лексической семантики с привлечением данных как психолингвистики, так, возможно, и нейрофизиологии. При этом тщательный и тонкий лингвистический анализ не должен подменяться декларативными утверждениями о задачах лингвистической теории, формалистическими процедурами типа «перфектного квадрата» Дж. Гринберга или С-маркеров Н. Хомского, переодеванием банальных утверждений в «точную» оболочку псевдоматематической терминологии. Лингвист не должен забывать о сложности и противоречивости исследуемого объекта – языка, не должен переоценивать в нем роль системных отношений, тем более пытаться строить из них некие реляционные каркасы. Представление о языке как о коде, перешедшее, как и практика описания языковых подсистем средствами теории множеств, в лингвистику из семиотики, примитивизирует и искажает языковую реальность.

Есть проблемы, при изучении которых, безусловно, полезен взгляд на язык как на знаковую систему, но при этом не следует забывать, что он представляет собой сложное многоаспектное явление, что знаковость – только один из языковых аспектов. Нужно помнить, что язык прежде всего «есть практическое… сознание» (Маркс, Энгельс, т. 19, 29). Но даже рассматривая язык как знаковую систему, нельзя забывать о сложности ее элементов – знаков.

«Языковой знак представляет собой очень сложное, диалектически противоречивое явление… Благодаря наличию языкового знака сам процесс познания объективной действительности также приобретает социальный, общественный характер. В этом, в частности, заключается одно из существенных различий между познавательной деятельностью человека и животных»

(Панфилов, 1979, 16).

Языковая семантика многослойна вследствие неодновременности формирования различных языковых элементов и их чрезвычайного разнообразия. Семантика любого естественного языка, даже исследуемого на протяжении длительного времени, как большинство индоевропейских языков, все же не может считаться хорошо изученной, поскольку ее тщательному анализу стали уделять внимание лишь в последние десятилетия. В настоящее время назрела необходимость внимательно рассмотреть вопросы анализа языковой семантики, поставленные как лингвистической теорией, так и практикой решения прикладных задач. К таким вопросам относятся: выделение семантических полей[4], описание соотношений между семантическими процессами и явлениями, выделение основных семантических единиц и установление принципов семантического структурирования языка. При решении этих важных проблем следует давать отпор всяким попыткам внести в советское языкознание бесплодные формалистические идеи, опирающиеся на чуждые нам философские концепции.

Одним из провозвестников лингвистической семиотики, очевидно, был Аврелий Августин (354 – 430 н.э.), более известный как автор богословских сочинений. В его сохранившемся лишь в отрывках сочинении «Septem artes liberales» (своего рода энциклопедии времен упадка Римской империи), а именно в книге «De grammatica», есть вполне лингвосемиотические (или семиолингвистические) определения: 1) verbum est signum «слово – это знак» и 2) signum est res signans et signata «знак – это вещь обозначающая и вещь обозначаемая» (Aurelii, 94). Через пятнадцать веков после Аврелия Августина этот тезис: единство обозначающего (le signifiant) и обозначаемого (le signifié) – был сформулирован Фердинандом де Соссюром:

Согласно ему, «языковой знак» состоит из «акустического образа» и «понятия» и

Нашей целью является не запоздалая критика общетеоретических идей зачинателя структурно-функционального языкознания Ф. де Соссюра, которому многим обязаны и выступившие после Великой Отечественной войны советские языковеды, – мы выступаем здесь против метафизического, следовательно, нематериалистического и недиалектического понимания в лингвистике двух центральных категорий, которыми для нас в настоящее время оказываются «знак» и «система знаков», или «знаковая система».

Фердинанд де Соссюр в своих лекциях по общему языкознанию (см.: Соссюр, 1977) близко подошел к правильному пониманию значения этих категорий для науки о языке, но не осмыслил их со стороны материалистической диалектики. В таком метафизическом виде они были усвоены его учениками и последователями. Это обстоятельство обнаружилось особенно наглядно на международном симпозиуме в Магдебурге на тему «Знаки и система языка» (Zeichen und System der Sprache. I Internationales Symposium. Magdeburg, 1964), где разгорелся спор адептов «односторонности» и «двусторонности» знаков – унилатералистов и билатералистов, несколько напоминающий древние споры сторонников physei или thesei в отношении названий «вещей» или аналогистов и аномалистов в отношении порядка или беспорядка в языке. Можно утверждать, что унилатералисты заняли более надежную позицию, убеждая противников в материальности знаков и в «идеальности» (психической природе) их значений. Однако в пылу семиотических споров унилатералистов и билатералистов как будто было забыто самое главное – то, что любой факт (соответственно – явление) объективной действительности может быть знаком только в знаковой, или семиотической ситуации, обычно являющейся частью коммуникативной ситуации, т.е. ситуации общения живых существ, пользующихся тем или иным «сигнальным кодом» или системой знаков, в случае общения людей – каким-либо человеческим языком. Не рассматривая здесь специально всевозможные заблуждения, какими бы интересными они ни были для истории вопроса, скажем, что из семиотического лабиринта нам помогает выбраться ариаднина нить материалистической диалектики и ленинской теории отражения.

Едва ли с полной достоверностью можно установить, кто и когда именно впервые дал классическое определение знака (signum): aliquid stat pro aliquo («что-то стоит вместо чего-то»), но, во всяком случае, оно многократно повторялось и в нашем XX веке, например в книге К.Л. Бюлера «Теория языка. Репрезентативная функция языка» (Sprachtheorie. Die Darstellungsfunktion der Sprache. Jena, 1934) в качестве одной из его четырех аксиом. В этом примитивном определении знака, конечно, нет еще указания на того, для кого «что-то» является знаком «чего-то», и на обстановку, в которой осуществляется связь «чего-то» с «чем-то». Это первое «что-то» еще не определено как материальное явление объективной действительности, а второе «что-то» не называется значением первого.

В семиотическом словаре Томаса Мальдонадо при определении «знака» (das Zeichen) дело не обошлось также без неопределенных местоимений:

Нельзя сказать, что это определение отличается полной ясностью, но в нем уже есть интерпретатор знака, т.е. тот, кто определенный факт объективной действительности понимает как знак. «Интерпретатор» объясняется как «организм, для которого что-то есть знак». Таким образом, у Т. Мальдонадо уже есть намек на знаковую ситуацию, но она не определяется в отношении языка как компонент коммуникативной ситуации.

В статье «Знак» «Философской энциклопедии» после общего определения:

– уже прямо сказано о «ситуациях», называемых «знаковыми». Здесь нет только указаний на связь знаковой ситуации с коммуникативной и упоминания о видах (= фазах) существования знаков. Кроме того, здесь не акцентировано различие между неязыковыми и языковыми знаками, между одиночным (= изолированным) знаком и знаковым текстом. Однако это нельзя назвать недостатком энциклопедической статьи, так как в ней речь идет о «знаках вообще», а не о собственно языковых знаках.

В словаре Жоржа Мунена (см.: Dictionnaire…, 1974, 299, 300) различаются «знак в наиболее общем смысле» и «языковой знак»[5]. Определение «знака вообще» только подразумевает существование знаковой ситуации и интерпретаторов знака, а определение «языкового знака» содержит прямую ссылку на соссюрианское понимание знака:

Попутно отметим, что в этом словаре отсутствуют статьи «système» и «système des signes». Ясно, что «наиболее признанное» определение («la plus généralement acceptée») оказывается половинчатым, т.е. игнорирующим физическую (= материальную) сторону «знака» в знаковой ситуации. «Акустический образ» может быть только результатом существования «акустического явления» (= факта) с физической основой, или субстратом. Реальное-физическое и идеальное-психическое, являясь двумя сторонами знаковой ситуации, определяют возможность использования «чего-то» в качестве обозначения других «чего-то» и «кого-то».

С утверждением «язык = знаковая (= семиотическая) система» можно согласиться только с необходимыми оговорками. Наиболее существенная из них та, что язык – это система особого рода и знаки, ее составляющие, также особого рода. В обоих случаях эти «особые роды» требуют общепонятного определения. Необходимо определить, что такое «знак вообще», что такое «система вообще» и чем от них отличаются «система языка» (соответственно – системы, составляющие максимальную языковую систему) и «знаки языка» (соответственно – знаки разных систем, составляющих эту «анизоморфную» и «анизотропную» систему систем, называемую человеческим языком).

Если говорить о «знаках вообще», то «знак» как универсальный термин, т.е. во всех областях знаний, сближается со словом «сигнал», образуя с ним синонимическую пару. Между прочим, лат. signum, фр. le signe, исп. el signo, итал. il segno в португальском соответствует o sinal, т.е. прямой аналог нашего «сигнал». С точки зрения физика,

Такое определение «знака-сигнала», конечно, только со множеством оговорок можно приспособить к знаку любого человеческого языка или языковому знаку. Здесь пришлось бы сказать, что «тело № 1» – это факт (= явление) объективной действительности, а «тело № 2» – это интерпретатор данного факта, т.е. тот, для кого данный факт ассоциируется с понятием (или представлением, образом) другого факта объективной действительности (= является знаком этого другого факта). Кроме того, надо было бы подчеркнуть, что «цепь причинной связи событий» (соответственно фактов) существует в уме (= памяти, психике) интерпретатора, а не во внешней – физической – действительности. Цитированное определение сигнала более всего подходит к знакам-симптомам, т.е. к неадресованным знакам (см.: Milewski, 1965, 20), а среди языковых знаков таких не может быть. Важным для лингвосемиотики в цитированном физическом определении сигнала (= знака) является то, что в нем акцентируется материальность сигнала как явления с физическим субстратом.

Билатералисты, следуя идее Ф. де Соссюра, упрекали унилатералистов в отрыве знака (физической субстанции = формы знака) от его значения.

Дискуссия тех и других не была бы бесплодной, если бы можно было обратить их внимание на непременное включение «знаков» в знаковую и коммуникативную ситуации (см. об этом далее). Надо сказать, что в лингвистической семиотике уже очень мало осталось от общей семиотики Чарлза Сандерса Пирса, хотя, конечно, он был зачинателем этой области исследований как математик и философ.

Кажется странным, что проф. Тадеуш Милевский в своем «Языкознании» нигде не упоминает ни об общей семиотике, ни о лингвосемиотике, хотя его учебник в основе своей является именно семиотическим, потому что язык трактуется у него как система знаков (см.: Milewski, 1965, 5 – 26). Вероятно, семиотика для него была равнозначна теории информации и теории коммуникации. Семиотический подход к языку обнаруживается и в том, что фонологическая (= диакритическая) и синтаксическая эндосистемы противополагаются семантической, заключающей в себе как парасистемы и морфологическую и лексическую системы. Следует сказать, что автор этого «Языкознания» – один из наиболее «энциклопедических» языковедов XX века, не только усвоивших, но и переработавших идеи Ф. де Соссюра.

В нашем определении «знак» (signum, sēmeion) – это факт[6] объективной действительности с непременным физическим субстратом, который в знаковой (семиотической) и коммуникативной ситуациях для его интерпретаторов соотносится (1) с другими подобными ему фактами в (2) тексте и в (3) системе и с другими непохожими на него фактами (4) объективной действительности.

В знаковой и коммуникативной ситуациях «знак» существует в четырех фазах – в двух физических, или объективных, и в двух психических, или субъективных:

1) фазе множества (полифаза), например многократное употребление какого-либо знака (повторение одного и того же слова и т.п.);

2) фазе образца множества (эпифаза) – из множества выделяется один элемент, которым можно обозначить все множество;

3) фазе детального образа (антифаза) – сохраняемый в памяти интерпретатора образ знака определенного множества знаков;

4) фазе обобщенного, или схематического, образа знака (метафаза), сохраняемого в памяти интерпретатора.

В языковом общении людей непрерывно происходит обновление психических фаз, существование которых стимулируется появлением физических фаз. Четвертая фаза выступает как самая главная в ассоциации образа с его значением (см. далее о значении знаков).

В своем «Курсе общей лингвистики» Ф. де Соссюр указал только на три главные особенности языковых знаков: произвольность, линейный характер означающего и изменчивость знака (см.: Соссюр, 1977, 10 – 103, 104 – 111).

Этих трех особенностей явно недостаточно для того, чтобы отделить языковые знаки от знаков прочих знаковых систем. Вряд ли можно вполне определенно перечислить все признаки знаков языка при всем их разнообразии (анизоморфизме). Если мы попытаемся их назвать, то необходимо будет учесть, что каждый из них, взятый отдельно от других, не окажется характерным только для языка. Принимая во внимание признаки, указанные Ф. де Соссюром (не будем сейчас делать оговорок), добавим к ним еще следующие:

1. Они социальные, а не индивидуальные,

2. Они специальные (в данном языке), а не универсальные (также в других языках).

3. Они могут сочетаться друг с другом (см. далее о знаках-дифференциалах и знаках-интегралах), из простых образуя сложные.

4. Они структурны, т.е. в каждом из них можно выделить компоненты.

5. Они неоднородны (ср. далее знаки, фигуры знаков, конфигурации знаков).

6. Они являются первичными для многих других знаковых систем (например, для других областей культуры).

7. Они легко воспроизводимы (без труда могут повторяться).

8. Они заменимы (устная речь и письмо и пр.).

9. Они относительно диффузны (не всегда четко отделяются друг от друга).

10. Они одновременно могут передавать логическую и эстетическую информации.

11. Они в своем наиболее распространенном виде являются звуками, колебаниями упругой среды.

12. Они в своих отношениях друг к другу не вполне регламентированы (например, возможности сочетания слов).

Относительно произвольности языковых знаков, их символического характера можно заметить, что, кроме символических, среди них, правда, теперь в незначительном количестве, есть мотивированные знаки – образные и звукоподражательные слова. На заре человеческой речи этих мотивированных знаков было, несомненно, гораздо больше, чем в лексике современных нам языков (это проблема идеофоники).

Линейность, наблюдаемая в графической фиксации речи, оказывается непоследовательной в звучащей речи, в которой знаки разных эндосистем выступают одновременно в состоянии взаимопроникновения (интерпенетрации).

Изменчивость языковых знаков в смысле изменения их звуковых форм и ассоциируемых с ними значений (понятий, информ, семантем), разумеется, наблюдается не только в диахронии, но и в синхронии. Она свойственна знакам динамических систем (см. далее о системах статических и динамических). Хотя заслуги Ф. де Соссюра в теоретическом языкознании не подлежат сомнению, его понимание языкового знака как связи образа одного явления объективной действительности с понятием о другом явлении нуждается в изменении (см. выше об определении знака и фазах существования знака). О знаке можно говорить, только учитывая его причастность к знаковой и коммуникативной ситуациям (см. о них далее).

Можно говорить о значении знаков вообще и о значении языковых знаков в частности. Согласно Ф. де Соссюру, значение следовало рассматривать как одну из сторон знака, состоящего из обозначающей стороны (le signifiant) и обозначаемой стороны (le signifié), причем обе стороны – это явления психические (субъективные), а не физические (объективные): образ физического явления в психике интерпретатора и ассоциируемое с ним понятие (идея) о другом явлении психофизической действительности. Значение знаков вообще составляет предмет общей семасиологии (семантики), а значение языковых знаков должно быть предметом лингвистической семасиологии. Эта последняя обычно ограничивается синхроническим и диахроническим исследованиями значений (= семантики) лексических элементов, оставляя в стороне семантику морфологических элементов и синтаксических схем. Из-за ограниченного объема мы не даем здесь характеристики сложнейшего комплекса семантических проблем, которыми все больше и больше интересуются не только современные языковеды, но и социологи, психологи, логики, философы, семиологи, специалисты по теории информации и коммуникации и представители так называемого инженерного языкознания.

Различие «значения» (la signification) и «стоимости», или «валентности» (la valeur), подразумевало сложение семантики языкового знака из его синтагматических (текстовых) и парадигматических (системных) связей с его референцией, соотнесенностью с явлениями объективной действительности. Остается только добавить, что референция знаков направляется по шкале абстракции от денотации (индивидуального факта) до десигнации (класса фактов), от изолированного признака до класса признаков и, наконец, до категорий, являющихся верхним пределом абстракций. В соответствии с делениями этой семантической шкалы можно различать денотаты – «указуемые» в коммуникативной ситуации факты и их признаки, десигнаты – классы фактов и их признаков, а также деноминаты (термин Т. Котарбинского) – факты и классы фактов человеческой фантазии (см.: Kotarbiński, s.а., 83 – 87).

Надо указать еще на противопоставление «словарных» и текстовых значений. При изъятии семантического сегмента из текстов и помещении его во главе словарной статьи семантика его, разумеется, предельно ограничивается в отношении возможных семантических дифференциалов. Текстовая семантика раскрывается его коннотацией в тексте (см.: Milewski, 1965, 97). Остается еще много невыясненного в проблемах установления семантических дифференциалов (так называемых сем – семантических «слагаемых», или компонентов, неправильно называемых также семантическими множителями) путем «компонентного анализа» и определения «лексико-семантических полей» (семантических тем).

Набор компонентов (элементов, величин, «единиц») того множества, которое мы называем системой языка, или языковой системой (см. с. 21 и далее), не является однородным. Это дает нам повод называть языковую систему анизоморфной – неединообразной в отношении форм ее компонентов – и анизотропной – неединообразной в отношении функций ее компонентов. Языковая система строится из элементов, находящихся в пределах этой системы в отношениях иерархической структуры, отношениях соподчинения, или субординации.

Рассматривая внутренние системы (эндосистемы) языка, можно увидеть, что тонемы (просодемы) являются неотделимыми дифференциалами фонем, фонемы – дифференциалами силлабем, силлабемы – морфем, морфемы – лексем, лексемы – полиномов, полиномы включаются как дифференциалы в синтаксические схемы. Таковы иерархические связи компонентов языковых систем.

В языке мы имеем дело не только с элементарными знаками, но и с их фигурами и конфигурациями. Здесь возникает вопрос: можно ли элементы, имеющие диакритическую функцию, т.е. назначение различать или отличать друг от друга более сложные знаки с семантической функцией, называть так же, как и эти последние, знаками? Выше мы назвали элементы диакритической системы дифференциальными признаками, или короче – дифференциалами семантических знаков-интегралов. Эти дифференциалы можно было бы определить и как знаки знаков. Однако такое определение требует существенных объяснений. Любой знак – это некий факт или явление объективной действительности. Большинство наблюдаемых нами явлений распознается по нескольким признакам. Собственно говоря, только умозрительно можно представить себе явление, определяемое лишь одним признаком, например, некую абсолютную точку. Конкретная точка, конечно, имеет несколько признаков, скажем, точка на плоскости, на листе бумаги, как знак пунктуации в письменном тексте. Так же, как явления объективной действительности, знаки семиотических систем характеризуются для их интерпретаторов не одним, а несколькими признаками: они имеют структурный характер. У знаковых дифференциалов есть свои «нижние» и «верхние» пределы. Нижний предел – это неотделимые признаки-дифференциалы. В человеческом языке ими являются тоны, или просодемы («суперсегментные» элементы): модификации высоты (= частоты), амплитуды (= «силы»), длительности звуковых волн.

Верхним пределом знаков со всеми их признаками можно назвать знаковый текст, содержащий для его интерпретаторов минимальную или максимальную информацию в зависимости от его размеров и сложности. Между этими пределами располагаются по степени «структурности» элементарные знаки – звуковые типы, или фонемы, фигуры знаков – слоги, или силлабемы (в тех языках, где слоги могут не иметь семантической функции, в отличие от языков, где каждый слог семантичен), конфигурации знаков – семантические сегменты текста (например, в нашем языке – морфемы, лексемы, «фразеологемы»). Так, в слове свобода различимы семь элементарных знаков, три знаковые фигуры и в целом оно является знаковой конфигурацией, семантика которой обнаруживается во множестве знаковых текстов, например:

Здесь свобода обозначает образ жизни цыган, определяемый естественным правом (ius naturale), в отличие от регулируемого гражданским правом (ius civile) образа жизни горожан.

Третья по порядку сложности после диакритической и семантической систем – это непременная во всех языках синтаксическая эндосистема.

В отличие от прочих основными величинами здесь являются не знаки, не фигуры и конфигурации знаков, а схемы соединения, разъединения, противопоставления и расположения, или размещения, знаков. На основании этих схем строятся информативные знаковые тексты. Эти схемы не в виде словесно сформулированных правил, а в виде текстовых образцов, хранящихся в памяти интерпретаторов, присутствуют в коммуникативной ситуации. Их можно классифицировать в зависимости от объема и предела передаваемой ими информации.

А. Инфрапредикативные схемы (иначе – высказывания, или коммуникаты). Они сами по себе не могут передавать информации, не зависящей от предыдущего и последующего текстов, а также ситуации речевого общения интерпретаторов. К ним относятся: 1) атрибутивная схема (жилой дом, дом отдыха), 2) дистрибутивная схема («определение + определяемое» или «определяемое + определение», «дополнение + сказуемое» или «сказуемое + дополнение» и т.п.), 3) композитивная схема (например, «наречие + глагол», «наречие + прилагательное», «наречие + наречие»), 4) детерминативная схема («сказуемое + прямое дополнение в винительном падеже», «предлог + существительное в косвенном падеже» и т.п.), 5) координативная схема (многоэтажный дом, многоэтажные дома). Иными словами – это известные из школьных учебников виды синтаксической связи – управление, примыкание, согласование (4, 3, 5), а также определительная (1) и распределительная (2) связи. Это схемы соединения знаков или их конъюнкции.

Б. Предикативная схема, т.е. предложение, минимальная: «подлежащее + сказуемое» (явление и выделяемый из него признак); максимальная: «группа подлежащего + группа сказуемого»; редуцированная: именные или безличные предложения (имплицитное сказуемое или имплицитное подлежащее). Это схема разъединения, или дизъюнкции. Она дает информацию, не зависящую от ситуации и предыдущего или последующего текстов.

В. Ультрапредикативные схемы: сочетания высказываний с предложениями и предложений друг с другом (периоды, абзацные единства).

Здесь мы имеем системы разной степени «открытости». Инфрапредикативные схемы данного языка являются закрытой системой: количество схем строго ограничено. Предикативные схемы гораздо более разнообразны и в зависимости от грамматического строя, или типа, языка предстают в различной степени открытости. Наконец, ультрапредикативные схемы оказываются почти открытыми при весьма разнообразных способах сочетания высказываний и предложений. Синтаксические схемы с использованием языковых знаков семантической системы, т.е. актуализированные этими знаками (ср.: S + P + О = предикативная схема и ее актуализация, например: поэт сочиняет поэму), становятся знаковыми текстами.

Учитывая сказанное здесь, важно понять, что несмотря на разнообразие и разнородность знаковых величин языковой системы, она от своего нижнего и до самого верхнего предела является очень сложной и своеобразной, но именно знаковой, или семиотической, системой. Всякие попытки, вроде экспериментов североамериканских «антименталистов», изучать знаки независимо от их значений и назначений так же обречены на неудачу, как и попытки последовательных структуралистов изучать только «реляционный каркас» языка, оставив в стороне «субстанции форм выражения и содержания». Тот, кто не понимает диалектических связей и диалектического единства компонентов столь сложной и подвижной знаковой системы, как человеческий язык, не сможет способствовать прогрессу науки о языке.

Обоснованная Ф. де Соссюром дихотомия «la langue» (язык = система) и «la parole» (речь = реализация системы, индивидуальная, а не социальная, свободная, а не фиксированная, являющаяся источником изменений системы), – две стороны полного противоречий феномена (le langage), не очень удачно называемого у нас «речевой деятельностью», – не может обойтись без компетентных комментариев.

Непосредственно наблюдаемым феноменом, конечно, оказывается «речь» (= текст в широком смысле слова: как звучащий, так и фиксированный с помощью письма). Она обеспечивает взаимопонимание общающихся благодаря лежащей в основе ее системе – организующего начала.

Противопоставление грамматики (= грамматической системы) и лексики, извлеченных из множества речевых актов (= текстов) данного языка, самим этим актам в дососсюровскую эпоху нашей науки нисколько не затрудняло исследователей. Разделение языка (le langage) на систему (la langue) и текст (la parole) создало иллюзию того, что систему можно изучать самое по себе, оставляя в стороне тексты, являющиеся только частичными «реализациями» системы. Эта иллюзия характерна для структурализма всех трех направлений (копенгагенского, пражского и североамериканского). Можно подумать, будто было предано забвению диалектическое единство в коммуникативной ситуации знаковой системы (= языка) и знакового текста (= речи). Очевидно, считать текст только индивидуальным осуществлением нельзя: он одновременно и социален и индивидуален. Необходимо учитывать социальную природу языка как важнейшего средства общения людей. Если бы текст (= речевой акт) был только индивидуальной реализацией системы, то общение людей было бы значительно затруднено. Следует признать, что множество речевых актов и единая система, извлекаемая из них, составляют диалектическое единство. Можно пользоваться разными терминами: la langue et la parole, le code et le message, the competence and the performance, система и текст, – но нельзя забывать о диалектическом единстве и невозможности раздельного изучения того и другого.

Нам уже приходилось говорить о необходимости различать функции языка в целом и функции его компонентов (эндосистем, парасистем, парадигм, диасистем, антисистем) (см.: Белецкий, 1979, 11 – 18). Можно повторить, что общая коммуникативная (символическая) функция языка, сопровождаемая в языковом общении экспрессивной (симптоматической) и импрессивной (сигнальной) функциями, подразумевает функции преобразования, хранения, передачи, измерения, использования информации (а эти подразумеваемые функции можно объединить под титулом познавательных, или когнитивных), а также дополнительную эстетическую функцию (выбор средств передачи информации). Кроме трех основных функций каждой из трех эндосистем – диакритической, семантической и синтаксической, – можно упомянуть еще о функциях антисистем: заменительной (субститутивной) у графической, перкуссионной, сибиляционной антисистем и сопроводительной (в случае языка глухонемых – также заменительной), или супплементарной, функции кинетической антисистемы. Что касается функций семантических сегментов текста в языковой коммуникации, то их можно классифицировать в зависимости от традиционных частей речи (partes orationis) как:

1) идентификацию (с подразделением на классификацию – нарицательные слова – и индивидуализацию – собственные имена и названия) – у существительных, прилагательных, глаголов;

2) ориентацию во времени и пространстве – у местоимений и образованных от их основ наречий;

3) нумерацию – у числительных;

4) конструкцию – у предлогов, союзов, относительных местоимений;

5) имитацию – у звукоподражательных и образных слов;

6) интеръекцию – у междометий и слов, выступающих в тексте с функцией, которую можно назвать также модально-экспрессивной.

В этом разнообразии функций языка и его компонентов обнаруживается анизотропный характер знаковой системы, а следовательно, еще одно отличие человеческого языка от других семиотических систем. И это еще одно обстоятельство, которое заставляет нас говорить о языке как о знаковой системе особого рода. При изучении знаковых систем возможно даже разделение науки на: 1) общую семиотику, 2) лингвосемиотику и 3) неязыковую семиотику (иначе – культурологическую семиотику).

Какой-то факт (соответственно – явление, квант) объективной действительности может быть знаком чего-то и для кого-то только в знаковой, или семиотической, ситуации, являющейся непременной частью коммуникативной ситуации, т.е. ситуации общения разумных существ посредством знаковых систем.

Знаковая ситуация, как ясно уже из самого названия, состоит из:

1) какого-то факта (кванта) объективной действительности с физическим субстратом, факта, который может существовать во всех своих четырех фазах (см. о фазах существования знаков в данной работе), и

2) его интерпретатора, который ассоциирует с этим фактом какое-то значение (см. выше о значении знаков) – вещественное («указуемое») или мыслимое (отвлеченное, абстрактное).

Коммуникативная ситуация – это ситуация общения людей (соответственно – разумных существ) при помощи знаков и знаковых систем. Существенной частью ее является знаковая ситуация (см. выше). Однако коммуникативная ситуация гораздо сложнее знаковой. Упрощенно ситуацию знакового общения можно представить в следующем виде:

Вся история языковедческой науки – от древнейших античных дискуссий о характере взаимоотношения между названием и предметом, который обозначается этим названием[7], и до современных споров по вопросу врожденности или неврожденности так называемых глубинных структур – это постоянный поединок между материализмом и идеализмом. Попытки провозгласить современную лингвистику единой наукой (см.: Степанов, 1975) недостаточно обоснованы, ибо

Каждая лингвистическая школа, течение или направление так или иначе обязательно сталкиваются с проблемой освещения природы языка. Существуют два прямо противоположных понимания языковой природы: те, кто стоит на философских основах материализма, считают язык объективно существующим материальным явлением, другие определяют языковую структуру как идеальную систему отношений, которая безразлична к звуковой (материальной) реализации, или же считают идеальные образы вещей первичными по отношению к их материальным проявлениям. Естественно, что в этом проявляется отношение ученых к кардинальному вопросу философии. Представители материализма заявляют о своих взглядах открыто. Однако идеалисты не всегда прямо и откровенно говорят о своей приверженности к идеализму и часто прячут свои убеждения за словесным жонглированием.

Правда, существуют и такие лингвистические направления, которые не только не делают тайны из своей зависимости от философии идеализма, а даже откровенно ее афишируют. Но от подобной откровенности они не становятся менее опасными. Любые свои теории идеалисты стремятся представить стоящими выше материализма и опирающимися на новейшие научные данные. К таким откровенно идеалистическим школам в языкознании принадлежит и неолингвистическая школа.

В исследованиях по истории лингвистики этому течению уделяют сравнительно мало внимания (ср.: Березин, 1975; Кондрашов, 1979) или же совсем его игнорируют. Так, Г. Гельбих в своей монографии о языкознании нового времени не только не находит места для характеристики неолингвистики и работ ее основных представителей, но даже не называет их имен (Helbig, 1973). Точно так же не рассматривает неолингвистики и В.И. Кодухов в очерке истории языкознания, который приведен в его учебнике по общему языкознанию (Кодухов, 1974).

Иногда в качестве причины для такого отношения к неолингвистике называют отсутствие единой теоретической платформы и эклектичность взглядов неолингвистов. В этом утверждении есть доля истины, так как представители неолингвистики, действительно, с одной стороны, разделяли мнение о языке как о духовной деятельности и художественном творчестве человека, а с другой – признавали основные положения лингвистической географии Ж. Жильерона и теории языкового смешения и языковой непрерывности Г. Шухардта. Однако, несмотря на очевидное влияние на них идей языковедов, стоявших на материалистических позициях, неолингвисты оставались на идеалистической точке зрения и для каждого языкового изменения пытались найти причину духовного порядка, ибо их исходная позиция определяла язык как исключительно духовную деятельность.

Неолингвистику вполне справедливо считают одним из критических выступлений против младограмматизма в языковедческой науке конца прошлого столетия. В свое время младограмматики выступили с критикой идеалистической теории Гумбольдта о «народном духе» как движущей силе развития языка, романтической концепции развития языка лишь в доисторический период и его упадка в исторический, а также «родословного древа» А. Шлейхера. Они выдвинули лозунг исследования новых языков на основе фонетических законов, которые, по их мнению, действуют без исключений. Признавая в языке, наряду с физической стороной, и сторону психическую, они подчеркнули роль аналогии как одного из проявлений ассоциативного свойства человеческой психики. Достижения младограмматиков общеизвестны. Следует подчеркнуть, что позиции материализма в языкознании были усилены стремлением младограмматиков открыть объективные закономерности функционирования и развития языков, а также их особым вниманием к материальной стороне языка, что в дальнейшем послужило базой для возникновения инструментальной фонетики и лингвистической географии.

Однако младограмматизм не был лишен и существенных недостатков: это и игнорирование теоретических вопросов лингвистики, и безразличие к отдельным разделам науки о языке, и общеизвестный атомизм исследований, и непонимание системности самого языка (см. об общетеоретических установках Г. Пауля в: Чикобава, 1959, 62 – 84). За это младограмматизм заслуженно был подвергнут критике, но сначала не слева, а справа. Первым поднял свой голос К. Фосслер, ставший вождем эстетической школы в языкознании, или неофилологии. Почти одновременно с ним начал свою критику младограмматизма Маттео Бартоли, возглавивший другое правое направление в языкознании – неолингвистику. Ученик известного младограмматика В. Мейера-Любке, он – в противовес младограмматикам – объявил себя неолингвистом. Эта автохарактеристика содержится в выступлении М. Бартоли против понятия «фонетические законы» – этого «самого выдающегося открытия в области лингвистики второй половины XIX столетия» (Georgiev, 1969, 214). Эпиграфом к своей статье «К истокам новолатинского» он поставил следующее:

В этой статье М. Бартоли, опираясь на высказанную уже до него Жильероном идею, что каждое слово языка обладает своей собственной историей (ср. также метод «слов и вещей» Мерингера и Шухардта), резко выступил против унаследованных от прошлого догм, в частности против «умело скомбинированных», но неубедительных и натянутых реконструкций.

К этому времени он уже был автором ряда серьезных работ, среди которых следует особо отметить монографию о далматинском языке. В упомянутой выше статье исследуется конкретный романский языковой материал и делается вывод о сосуществовании в языке фактов новых и архаичных, а также о зависимости соотношения между «новым» и «старым» от территориального распространения языковых фактов. Внимание к последнему аспекту было основой, на которой со временем неолингвистика получит название ареальной, или пространственной (спациальной), лингвистики (см.: Bartoli, Vidossi, 1943).

Одновременно с М. Бартоли или даже несколько раньше против переоценки фонетики в этимологических исследованиях и против младограмматического толкования фонетических законов выступил его младший коллега и единомышленник Джулио Бертони (см.: Bertoni, 1909).

Основные положения и идеи неолингвистики были изложены М. Бартоли и Дж. Бертони в нескольких работах (см.: Bertoni, 1923; Bartoli, 1925; Breviario, 1925), которые следует считать оформлением претендовавшего на самостоятельность нового лингвистического направления. Эти идеи нашли сконцентрированное изложение в известной работе Джулиано Бонфанте «Позиция неолингвистики» (Bonfante, 1947), сокращенный перевод которой дается в хрестоматии по истории языкознания В.А. Звегинцева (см.: Звегинцев, 1960, 298 – 319).

Неолингвисты в определенном смысле вернулись назад к некоторым идеям В. Гумбольдта. В теоретических основах неолингвистики ощущается непосредственное влияние идеалистического философского учения Б. Кроче с его пропагандой интуитивизма. Вслед за Гумбольдтом, считавшим язык «беспрерывной деятельностью духа» (см.: Звегинцев, 1960, 73), и Кроче, утверждавшим, что «язык – бесконечное творчество» (Кроче, 1920, 268) и что «философия языка и философия искусства суть одно и то же» (там же, 160), неолингвисты отстаивали мысль о том, что

Таким образом, неолингвисты были очень близки к фосслеровскому эстетизму, хотя сами не признавали этого, а М. Бартоли даже пренебрежительно отзывался о Фосслере. Поэтому представляется интересным различение понятий lingua и linguagio у Дж. Бертони, который вовсе не придерживался дихотомии langue – langage де Соссюра, а считал, что lingua – это общекультурный фактор или же средство взаимопонимания, а linguagio – индивидуальный стиль, отражающий духовную жизнь творца.

Выступая с критикой младограмматизма, неолингвистика свой основной огонь направила против материалистических основ его учения. Прежде всего был подвергнут сомнению материалистический тезис о физиологическом происхождении некоторых фонетических изменений:

Эта мысль развивается дальше следующим образом:

Вообще языковед, с точки зрения неолингвистов, должен с подозрением относиться к той области лингвистики, которая ближе всего изучает материальную сторону языка, – к фонетике.

Дж. Бонфанте вообще исключает фонетику из языкознания как чересчур материалистическую дисциплину:

Такой взгляд явно восходит к утверждениям философа-идеалиста Б. Кроче, для которого материальный элемент языка является избыточным (ср.: Иордан, 1971, 178).

Неолингвисты не могут также согласиться с положением младограмматиков о том, что язык – явление коллективное. Понятия «английский язык», «французский язык», «итальянский язык» перечеркиваются ими на том основании, что реальным якобы является только индивидуальный язык. Даже

Используя отдельные факты из истории языков, неолингвисты ставят под сомнение отстаиваемый младограмматиками взгляд на генетическое родство языков и провозглашают, что в результате языковых контактов языки могут изменять свою генетическую зависимость. Например, румынский язык, по их мнению, нельзя считать романским из-за испытанного им славянского влияния, ибо языки якобы «могут изменять свою вассальную зависимость и переходить из одной группы в другую, если новое влияние оказывается достаточно сильным». Однако, как пишет Г. Климов, при определении генетических связей языка «количественный критерий может вступать в противоречие с иерархической значимостью рассматриваемых элементов языка в его структуре» (Общее языкознание, 1970, 290). Таково же мнение и других ученых, считающих тезис неолингвистов об «изменении вассальной зависимости» языка по меньшей мере недостаточно аргументированным (см.: Ильяшенко, 1970, 46; Ткаченко, 1971, 9; Graur, 1960, 436; Tratat…, 1971, 538).

Совершенно чужд неолингвистам материализм младограмматической концепции языка. Именно поэтому они решительно осуждают внимание младограмматиков к собиранию языкового материала, предлагая решать лингвистические проблемы с помощью «живой искры человеческой идеи, которая выходит за пределы рассматриваемого вопроса» (Bonfante, 1947, 354). Дж. Бертони прямо выражал свои опасения в связи с тем, что младограмматики встали на

Чем же хотели заменить неолингвисты материалистическую концепцию языка? Прежде всего они подчеркивали, что язык – это «божественная деятельность человека», поэтому проблема происхождения языка якобы находится вне компетенции языкознания, ее может решить только богословие (см. : Breviario, 1925, 44. Ср. мнение В. Георгиева об этом тезисе: Общее языкознание, 1976, 85).

Неолингвисты целиком подменяют коммуникативную функцию языка экспрессивной. Не понимая диалектических взаимоотношений между общим и частным, они в качестве реального представляют только отдельное, индивидуальное (ср.: Breviario, 1925, 38) и таким образом превращают языкознание из науки о закономерностях языкового развития в архивариуса, коллекционирующего разнообразные индивидуальные языковые факты. Поскольку неолингвисты считают, что в действительности ничто не соответствует понятию того или другого национального языка, языки провозглашаются ими абстракциями или же огромнейшей совокупностью диалектов, изоглосс, переходов и разнообразных волноподобных движений – безграничным и бурным морем спорящих и конфликтующих сил и тенденций (см.: Bonfante, 1947, 348). В. Пизани следующим образом сформулировал свое понимание языка:

Онтологическая реальность праязыков, таким образом, отрицается (см.: Пизани, 1966, 8). В. Пизани утверждал, что

Вообще надо сказать, что неолингвистика подвергала сомнению генеалогический принцип классификации языков, который лежит в основе сравнительно-исторического языкознания (ср.: Общее языкознание, 1973, 67).

Неолингвисты решительно отрицали реконструированные формы и отказывались от рационального использования языковых фактов, расположенных в одной временнóй плоскости, для восстановления явлений, не засвидетельствованных текстами.

Конечно, к «восстановлению» явлений, не засвидетельствованных текстами, следует относиться с большой осторожностью. Но это не значит, что все реконструкции следует отрицать, как это делали неолингвисты (ср. пункт 38 о «формах под звездочкой» в программной работе Дж. Бонфанте «Позиция неолингвистики»). Кстати, многие из первоначально реконструированных «форм под звездочкой» латинского языка после обнаружения новых памятников оказались не «выдумкой» лингвистов, а блестящим доказательством правильности метода реконструкции.

А. Мейе писал:

Когда Мейе критически отзывался о реконструкциях, то это не означало, что он вообще отрицал возможность реконструкции. Но он выступал против возведения реконструкций к одной временнóй плоскости, якобы отражающей «общий язык», а также против того, что реконструкция дает полное и безошибочное представление об исчезнувшей форме. (Показательна в этом отношении и позиция О. Семереньи, см.: Семереньи, 1980, 45.) Соглашаясь с тем, что каждая реконструкция отражает только соответствующий уровень в развитии лингвистики, нельзя тем не менее не отметить, что она дает достаточно близкое и точное представление об исчезнувшей форме и при отсутствии памятников письменности может сослужить хорошую службу. Вот почему огульное отрицание неолингвистами «форм под звездочкой» надо считать проявлением агностицизма.

Что касается отказа от признания реальных границ между диалектами, то эту точку зрения поддерживал еще Фосслер (Vossler, 1954, 11), неолингвисты же пошли значительно дальше. Они не признают границ даже между отдельными языками. Эта идея «лингвистической непрерывности» также была выдвинута задолго до неолингвистов И. Шмидтом в его «теории волн» (ср.: Общее языкознание, 1973, 122). Реально, с точки зрения неолингвистов, существуют только индивидуальные языки отдельных лиц (индивидуумов). При этом нельзя не отметить, что такая позиция делает сомнительной возможность осуществления пункта двадцать первого неолингвистического манифеста, который призывает к установлению истории каждого отдельного слова:

Если каждое отдельное слово в каждом индивидуальном языке – это единица исследования, то лингвист попадает в такой лабиринт, из которого никогда не сможет выбраться.

Неолингвисты, как было отмечено, всячески отрицали коллективное начало в языке, сводя его исключительно к индивидуальной творческой деятельности. Здесь мы вновь сталкиваемся с непониманием диалектики общего и отдельного, существенного и второстепенного, необходимого и случайного. Неолингвисты игнорировали различия между главным и второстепенным в языке, утверждая, что все детали одинаково важны и им надо уделять одинаковое внимание (Breviario, 1925, 39). Но любая наука, тщательно изучая объективные факты, обязана их определенным образом классифицировать, отделяя главное, основное от второстепенного, несущественного, и на этой основе делать обобщения о закономерностях исследуемого объекта. Языкознание не представляет исключения из этого общего правила.

Все языковые изменения, по мнению неолингвистов, вызваны духовной деятельностью человека. Ссылаясь на то, что младограмматики не смогли назвать настоящие причины преобразования интервокальных глухих в звонкие согласные в части Романии, а только указывали на влияние интервокальной позиции, неолингвисты вообще отрицают физиологическое объяснение этого явления, считая, что подлинные причины лежат в духовности процесса лингвистических изменений (Bonfante, 1947, 346). В связи с этим А. Граур, напомнив, что интервокальная позиция все-таки способствует преобразованию глухого согласного в звонкий, не без оснований язвительно заметил: неолингвисты еще обязаны доказать, что все то, что не объясняется физиологией, следует объяснять духовной деятельностью (Graur, 1960, 502).

Правда, в вопросе о причинах языковых изменений у неолингвистов нет полного единства. М. Бартоли считал, что все изменения в языке объясняются заимствованиями (Breviario, 1925, 91 и сл.). По его мнению, одним из основных принципов неолингвистики есть признание того, что

По этой причине Бонфанте определяет французский язык как «латинский плюс немецкий» (франкский); испанский как «латинский плюс арабский»; румынский как «латинский плюс славянский»; русский как «славянский плюс финно-угорский» и т.д. (см.: Bonfante, 1947, 352). Как тут не согласиться с саркастическим замечанием Граура, что, если исходить из таких соображений, то кита следует считать млекопитающим плюс рыбой?!

Критикуя материалистические взгляды в языкознании, неолингвисты все же не смогли отбросить ряд фундаментальных положений этого рода. При всем своем пренебрежении к фонетике неолингвисты вынуждены были согласиться с тем, что звуковая сторона является важной частью языковой структуры. Они также были вынуждены признать связь истории языка с историей общества, хотя и пытались ее толковать в соответствии со своими индивидуалистическими построениями.

В своей практической деятельности неолингвисты часто отступали от собственных теоретических установок. Не признавая реальности общенародных языков, они тем не менее в своих исследованиях изучали языковые факты как принадлежащие тому или другому общенародному языку. В связи с этим следует уточнить утверждение авторов книги «Очерки по истории лингвистики» о том, что среди неолингвистов якобы только Пизани не отрицал звуковых законов (Амирова, 1975, 531). Хотя Бартоли и провозглашал себя противником «фонетических законов», сам он часто ими пользовался и даже формулировал новые (см.: Bartoli, 1925а; Bartoli, 1931).

При всей ошибочности основных теоретических принципов, языковедческие исследования неолингвистов содержат, однако, немало интересных наблюдений и ценных выводов, например, положение о постепенном распространении языковых инноваций на значительной территории из определенного центра иррадиации. Любая языковая область, как считал М. Бартоли, состоит из центра и периферии. Инновации возникают прежде всего в центре, постепенно они распространяются и в периферийных областях.

В связи с тем, что распространение языковых явлений занимает определенный промежуток времени, можно делать выводы относительно хронологии инноваций (естественно, относительной, а не абсолютной). Разрабатывая «технические критерии» неолингвистики, М. Бартоли постулирует пять типичных ситуаций:

1) наиболее изолированный ареал, как правило, сохраняет языковые фазы старшего периода;

2) латеральные ареалы также в большинстве случаев сохраняют явления предшествующих языковых фаз;

3) явления предшествующих языковых фаз сохраняются лучше в наибольшем по площади ареале;

4) предшествующая языковая фаза сохраняется лучше в младших по возрасту ареалах данного языка;

5) исчезнувшие ареалы также отражают более давние языковые факты.

Для объяснения терминов «изолированный», «латеральный», «младший» ареал воспользуемся иллюстрациями из романского языкового материала самого М. Бартоли и Э. Косериу. «Изолированным» считается, например, ареал сардского языка (остров Сардиния). В Сардинии сохранились более древние названия понятий завтра, дом, кобыла (Kras < cras; domo < domus; ebba < equa) по сравнению с центральной Италией (domani < demane; casa < casa; cavalla < caballa).

Боковым (латеральным) является, например, ареал Иберийского полуострова или прежней Дакии по сравнению с центром, представленным Галлией и Италией:

Изучение коммуникативной функции языка является одной из центральных проблем современной лингвистики. Исследования в этой области направлены на установление закономерностей в организации речевых актов, выделение прямых и косвенных номинаций, раскрытие внутреннего механизма взаимосвязи семантических, прагматических и логических аспектов высказывания. Высказывание и текст стали предметом исследования не только лингвистов, но и логиков, психологов. Существенное значение в сфере изучения коммуникативной функции языка имеют социолингвистические исследования, направленные на выявление общественной природы языка и форм его коммуникативного использования.

В советском языкознании, базирующемся на принципах марксистско-ленинской философии, основной функцией языка признается функция коммуникативная. Различные подсистемы и микросистемы языка, его отдельные составные элементы выполняют субфункции, подчиненные ей. Употребление языка в конкретных ситуациях определяется как эпифункция, представляющая собой реализацию основной коммуникативной функции языка (см.: Пазухин, 1979).

Коммуникативный подход к языку основывается на признании высказывания такой единицей языкового общения, которая

Поскольку функциональная целенаправленность языка предполагает объединение различных аспектов языковой коммуникации в единое русло, оправданным и правомерным представляется стремление лингвистов к комплексному изучению речевых актов, включающему исследование как грамматических, так и семантических и прагматических аспектов высказывания. Комплексное изучение высказывания в советском языкознании предполагает, однако, дифференцированный подход к уровням высказывания как основной единицы речевого общения. Изучение каждого уровня направлено на установление его роли в передаче содержания, которым обмениваются люди в процессе общения.

В изучении речевой деятельности мы исходим из того, что социальная природа языка обусловлена его функционированием в обществе и историческим развитием (см.: Будагов, 1978, 165). При этом советские лингвисты не противопоставляют социальные факторы факторам имманентным, а исходят из наличия глубокой, постоянной связи между ними. Это помогает глубже проникнуть в особенности функционирования языка как средства общения, вскрыть причины его изменений, всесторонне осветить внутренние и внешние причины его формальной и семантической вариативности. Говоря о связи социальных и чисто лингвистических факторов в функционировании языка, Р.А. Будагов справедливо отмечает, что социальные факторы в самом языке, а следовательно, и в теории языка, как общее правило, «действуют» сквозь призму самого языка, его системы. Поэтому, отнюдь не отождествляя понятия социального и лингвистического, исследователи вместе с тем должны стремиться показать их взаимодействие в процессе функционирования каждого конкретного языка или группы языков (см.: Будагов, 1978, 125 – 126). В исследовании социальных аспектов речевой деятельности в отечественном языкознании всегда учитывается различная степень воздействия социальных факторов на разные уровни языка, а также то, что такое воздействие во многом зависит от самого характера того или иного уровня языка. Как известно, лексический уровень в значительно большей степени, чем уровень грамматический, подвержен влиянию социальных факторов и других «внешних» явлений.

Основная задача изучения речевой деятельности заключается в исследовании отношений между языком, мышлением и реальной действительностью и в раскрытии механизма отражения. В этой связи важно подчеркнуть, что речевая деятельность рассматривается как активный процесс, базирующийся не только на готовых результатах познавательной деятельности человека, но и на конкретных условиях речевого акта, включающих социальные, культурные элементы, фоновые и энциклопедические знания коммуникантов и т.п. В каждом речевом акте происходит реализация этих данных в зависимости от коммуникативного задания, в каждом речевом акте экстралингвистические элементы определяют прагматическую характеристику высказывания.

Проблема изучения предложения связывается, таким образом, с необходимостью установления коррелятивности его аспектов как единицы языка с теми аспектами, которые оно приобретает как единица речи. Такой подход непосредственно связан с задачей создания коммуникативной лингвистики, которая рассматривает любую языковую единицу как элемент реальной коммуникации и требует не разложения этой единицы на ее элементы и свойства, а интегрального определения, «нацеленного на раскрытие единой сущности коммуникативного акта» (см.: Колшанский, 1979, 55).

В зарубежной лингвистике коммуникативный подход к языку в основном связывается с теорией речевых актов, разрабатываемой в работах Дж. Остина, Дж. Серля, Г. Грайса, Р. Райта, P.Т. Белла и других представителей оксфордской и примыкающих к ней школ лингвистов и философов. Мы остановимся здесь лишь на некоторых положениях этой теории, связанных с анализом косвенных речевых актов или, как их именуют зарубежные лингвисты, «разговорных импликаций».

Основной единицей речевой деятельности в работах лингвистов этого направления признается высказывание, определяемое как целенаправленный речевой акт, в состав которого входит три аспекта: 1) произнесение высказывания, 2) референция и предикация, 3) реализация коммуникативного намерения, или иллокутивный акт (см.: Searle, 1969, 47). Основные типы иллокутивных актов выделяются в зависимости от коммуникативной интенции говорящего и, естественно, являются отражением коммуникативного аспекта речевой деятельности индивидов. К ним относят: утверждение, вопрос, приказ, предупреждение, обещание, благодарность. Философы, занимающиеся вопросами речевой деятельности, подразделяют речевые акты на: 1) вердиктивы, 2) акты побуждения, 3) акты обязательства, 4) формулы социального этикета, 5) интродукции (см.: Austin, 1962, 150). Эта классификация носит разноплановый характер, что связано с использованием различных критериев. Формулы социального этикета, например, могут включать вердиктивы, акты побуждения и интродукции.

В основе классификации иллокутивных актов, по мнению Дж. Серля, лежат три главных признака:

1) Цель иллокутивного акта. Например, цель обещания – принять конкретное обязательство выполнить что-то, цель дескрипции – описать какой-то факт. При этом следует различать понятия иллокутивной силы и иллокутивной цели. Цель просьбы и приказа, например, одна и та же – заставить слушающего выполнить определенное действие, однако иллокутивные силы этих актов различны.

2) Соотнесенность слов и объектов внешнего мира. Утверждения, описания относятся к одному типу соотнесенности (их содержание согласуется с действительностью), просьбы и обещания относятся к другому типу высказываний, поскольку их цель – привести действительность в соответствие с ними.

3) Условия искренности. При выполнении иллокутивного акта говорящий выражает свое эмоциональное отношение к пропозициональному содержанию акта. Говорящий, который обращается с просьбой к A сделать P, выражает желание, чтобы A сделал P. Состояние желания, намерения, выраженное при выполнении данного иллокутивного акта, и является условием искренности этого акта.

Значение речевого акта формулируется Дж. Серлем в виде правил и ряда условий его реализации. Например, для того чтобы дать обещание, говорящий должен выразить пропозицию, обозначающую его будущее действие, причем таким образом, чтобы она была желательна для слушающего. Давая обещание, говорящий тем самым выражает намерение совершить желаемое для адресата действие. Предполагается, что говорящий не совершил бы обещанного, не связав себя словесным обязательством. Имеется в виду, что говорящий сознает, что обещание налагает на него обязательство, и он намеренно доводит это до сведения адресата. Последнее условие, по мнению Дж. Серля, является основной характеристикой акта обещания (см.: Searle, 1969, 57 – 61).

Стремление классифицировать и изучать высказывания в зависимости от цели иллокутивного акта, попытки связать семантику предложения с его прагматическими аспектами не могут не привлекать к себе лингвистическую мысль, поскольку данная сфера исследования речевой деятельности индивидов вскрывает специфику функционирования предложения в речи, где оно выступает не только как единица чисто лингвистического плана, обладающая определенной референцией и субъектно-предикатной основой, но и как такая единица, которая «обрастает» дополнительными значениями, часто противоположными тем, которые присущи предложению как единице языка; оно окружается рядом пресуппозиций, общих и частных импликаций, включает элементы, отражающие социальный статус коммуникантов, их коммуникативную компетенцию. Исследование речевых актов в таком ракурсе, естественно, имеет важное теоретическое значение, поскольку оно направлено на определение коммуникативной роли речевой деятельности. Тем не менее с целым рядом положений данной теории невозможно полностью согласиться ввиду того, что они отражают весьма субъективный, а нередко и идеалистический подход к языку как объекту научного анализа.

Это прежде всего относится к выдвигаемой зарубежными учеными модели дискурса, представляющей набор определенных правил его построения. Г. Грайс, например, настаивающий на строго регламентированном характере речевых актов, исходит из того факта, что дискурс представляет собой особую разновидность целенаправленного поведения и, подобно поведению, подчиняется определенным правилам построения. С его точки зрения,

В основе дискурса, по мнению Г. Грайса, лежит принцип сотрудничества (cooperative principle) и целый ряд правил, связанных с категориями количества, качества, отношения и способа. Категория количества проявляется в соблюдении следующих условий: а) в каждом коммуникативном акте высказывание должно быть достаточно информативным; б) высказывание не должно выражать больше информации, чем это требуется для данного коммуникативного акта. Категория качества сводится к требованию истинности высказывания:

Категория отношения сводится к правилу уместности высказывания, а категория способа включает требование ясности, краткости и последовательности в изложении мыслей (см.: там же, 45 – 47).

В целом стремление выделить в коммуникативных ситуациях типологические формы построения диалогических единств (а шире – диалогической речи) является актуальной задачей современной лингвистики. В советском языкознании, базирующемся на марксистско-ленинской философии, исследования в этой области, направленные на раскрытие сущностных характеристик высказывания в рамках коммуникативного текста, имеют своей целью: 1) установить универсальные типы языковой коммуникации, раскрыть типологические коммуникативные свойства языка как системно-структурного образования; 2) определить влияние социальных факторов на языковые формы общения; 3) выделить конкретные типы вербальной коммуникации в том или ином языке, определить ее идиоэтнические свойства.

Изучение вербальной коммуникации основано на признании диалектической связи номинативной и коммуникативной функций высказывания, на учете органического единства его семантических и прагматических аспектов.

В зарубежной лингвистике анализ коммуникативных ситуаций базируется не на исследовании языка в его реальном функционировании с учетом его органической связи с мышлением и реальной действительностью, а сводится к изучению речевых актов с позиций готовых схем, принципов и правил, лежащих, по мнению ряда лингвистов, в основе организации речевого общения. Теория речевых актов, возникшая в недрах философии, абстрагируется от конкретных речевых ситуаций и, как справедливо отмечает Д. Вундерлих, создает идеальную картину условий реализации речевых актов, игнорируя реальные явления коммуникации (см.: Wunderlich, 1972, 10). Объектом изучения становится не язык во всем многообразии его семантико-коммуникативных и грамматических функций, а отдельные речевые акты, которые нередко рассматриваются как изолированные единства (там же, 296).

При таком подходе к исследованию речевой деятельности, естественно, игнорируется национальная специфика языка, его типологические и идиоэтнические свойства, не получают должного освещения вопросы лингвистики текста, стратификационной и ситуативной вариативности языка. Здесь, несомненно, сказывается и влияние бихевиоризма, рассматривающего язык как поведенческий феномен, а речевые акты как «стандартизованный тип деятельности человеческого организма» (см.: Malinowski, 1967, 63 – 65), а также этнометодологии, которая, как известно, характеризуется подходом к речевой деятельности с готовыми моделями ее интерпретации, подходом, при котором «социальный мир познается через структуры готового знания» (см.: Швейцер, 1976, 22 – 25) или фонового ожидания (фоновых знаний коммуникантов). Влияние этнометодологии на теорию речевых актов проявляется, в частности, в том, что в некоторых работах буржуазных социолингвистов, занимающихся вопросами личной интеракции, акцент в интерпретации речевых актов делается не на социальных фактах или факторах внутриязыкового плана, а на субъективном подходе коммуниканта, который исходит в определении значений языковых единиц из критерия соблюдения / несоблюдения постулируемых правил организации речевых актов. Кстати говоря, сами правила организации речевых актов, требования, предъявляемые к высказываниям коммуникантов, нередко базируются скорее на интуиции коммуникантов, чем на объективных критериях. (Таково, например, правило достаточной информативности высказывания Г. Грайса.)

Ограниченность методологической базы данного подхода к изучению и интерпретации коммуникативных ситуаций и высказываний проявляется, таким образом, в том, что от внимания исследователя ускользает важный факт: ведь в определенных видах коммуникации «нарушение» правила дискурса является органическим свойством, «правилом» этого вида речевой деятельности. Правила ясности, последовательности, краткости в изложении мыслей в различных языковых подсистемах и речевых ситуациях не реализуются с одинаковой последовательностью и полнотой. Многое зависит здесь от социально-классовой принадлежности коммуникантов, их профессии, образования, возраста, рода занятий, правил этикета. Правила этикета, которые обычно относят к социальным факторам, нередко нейтрализуют действие других правил, например, правил краткости, точности и достаточной информативности высказывания. Коммуникативная компетентность говорящих имеет существенное значение в детерминировании конкретных форм речевого общения в различных коммуникативных ситуациях. P.Т. Белл рассматривает коммуникативную компетенцию как некоторого рода

Коммуникативная компетенция говорящих под воздействием той или иной интенции регулирует применение и нарушение правил в различных ситуациях общения. В следующем диалоге, например, «нарушены» правила краткости и достаточной информативности высказываний в речи одного из коммуникантов, пытающегося косвенно выяснить личность интересующей его женщины. Другой коммуникант избегает прямого ответа, его речь лаконична и не информативна:

В данной речевой ситуации разные интенции коммуникантов детерминируют, как видим, реализацию правил, выдвигаемых Г. Грайсом в качестве основных правил «говорения». В приведенном диалоге не соблюдается и условие наличия общей ближайшей цели коммуникантов, которая, по мнению Грайса, является первой предпосылкой осуществления речевой коммуникации:

Думается, что здесь правомернее было бы говорить не об общей ближайшей цели коммуникантов, а об общей ближайшей теме диалога. А общая тема диалога может, естественно, базироваться как на общих, так и на разных интенциях коммуникантов, либо на их взаимопонимании, либо на отсутствии такого взаимопонимания. Возможны, как известно, и такие формы диалогической речи, которые характеризуются отсутствием определенных коммуникативных целей у говорящих.

Ориентация на систему переменных правил, порождающих идеальную речевую ситуацию, прослеживается у ряда философов и лингвистов данного направления при анализе косвенных речевых актов и их скрытого значения (Дж. Серль, Г. Грайс и др.). Хотя Г. Грайс, например, указывает, что приводимая им модель речевого акта носит идеальный характер и, следовательно, отходит в большинстве случаев от реальных коммуникативных ситуаций (см.: Grice, 1975, 48 – 49), он, однако, опирается на данную модель при анализе косвенных речевых актов и игнорирует действие факторов социологического плана при исследовании особенностей речевой ситуации. Так, например, понятие разговорной импликации выводится им как производное внешней семантической иррелевантности высказывания в ответных репликах адресата речи. В диалогическом единстве типа:

– импликация выявляется в результате процедуры логического вывода, опирающегося на правило релевантности высказывания:

Однако по нормам социолингвистического плана данный речевой акт представляется вполне корректным, ответная реплика адресата вполне уместна, и никакого отклонения от нормы в построении дискурса не наблюдается. Здесь имеет место взаимное влияние участников речевой ситуации друг на друга. Известно, что если говорящий не задает прямого вопроса, а делает лишь намек на него путем определенного сообщения, адресат речи под влиянием говорящего также не ответит прямо на скрытый вопрос, а лишь намекнет косвенно о возможности реализации желаемого для адресата действия.

Ориентация на определенные правила ограничивает возможности интерпретации значений невыраженных звеньев дискурса, игнорирует явления вариативности и полисемии речевых актов. Интерпретация импликаций часто носит при этом интуитивный характер, как, например, в следующем диалогическом единстве, где скрытое содержание, по мнению Г. Грайса, сводится к суждению Smith has or may have a girlfriend in New York:

Здесь, на наш взгляд, возможна как импликация суждения Smith is busy, так и отсутствие какой-либо импликации вообще, если B сообщает A дополнительные сведения об обсуждаемом лице. В последнем случае речевой акт характеризуется конвергирующим поведением коммуникантов, стремящихся создать общее знание AB-события. Не вполне четко определяются виды и маркеры импликации в речевых актах подобного типа. Не разграничиваются импликации, устанавливающиеся на основе соотнесенности / несоотнесенности диалогических реплик, и импликации, возникающие в диалогических единствах типа Where does С. live? – Somewhere in the South of France, где значение косвенного иллокутивного акта вытекает из лексического значения компонента somewhere и импликация, таким образом, не базируется на межфразовой связи с предшествующим высказыванием.

Стремление выделить в косвенных речевых актах скрытое содержание, опираясь на критерий соотнесенности / несоотнесенности высказывания с постулируемыми правилами и требованиями идеального речевого акта, побуждает исследователей выделить два уровня высказывания, которые получают весьма расплывчатое толкование: уровень выражения the level of what is said, на котором прослеживается нарушение правил дискурса, и уровень импликации the level of what is implicated, на котором эти правила соблюдаются. Предложения тождества типа War is war и Women are women, по мнению Г. Грайса, характеризуются нарушением правила количества, поскольку они не передают никакой информации на уровне выражения, но информативны на уровне импликации, а их значение зависит от способности слушающего объяснить, почему говорящий выбрал именно данную конструкцию для передачи соответствующего значения.

В этой связи следует отметить, что в конкретных речевых ситуациях употребление высказываний – косвенных средств выражения тех или иных значений настолько стабилизируется, а разговорные импликации становятся настолько стереотипными и часто вообще не воспринимаются как импликации, что интерпретация таких речевых актов с точки зрения правил дискурса вряд ли правомерна, поскольку она не учитывает реальных фактов языковой действительности. Предложения тождества типа War is war с точки зрения реальной языковой действительности представляют особый, стабильный тип построения, не предусматривающий введения дополнительной информации путем расширения конструкции. Сжатость модели – показатель подчеркнутого качественного признака субстанции, а не результат нарушения правила достаточной информативности высказывания. Здесь импликация является «нормой» построения высказывания.

Далеко не всегда представляются правомерными применяемые сложные приемы декодирования значений в ситуациях косвенной номинации. В таких случаях опять-таки не учитываются факты стабилизации, стереотипности речевых ситуаций, а также их вариативность, игнорируются живые, конкретные факты языка. Применение схем декодирования, предлагаемых лингвистами и логиками этого направления, в целом ряде случаев не дает возможности дифференцировать стандартные и вариабельные ситуации, стандартные и вариабельные высказывания (см.: Верещагин, Костомаров, 1973, 95 – 102). Приведем пример. Одной из стандартных, с точки зрения социолингвистики, является такая ситуация, в которой отказ адресата от предложения говорящего вербально не выражен. Эксплицитно выраженное высказывание, объясняющее причину отказа, несогласия, невозможности принять предложение, является, таким образом, косвенным средством выражения отрицательной реакции адресата. Импликация отрицательного суждения прослеживается как в симметричных ситуациях, коммуниканты которых характеризуются одинаковыми социальными признаками, так и в ситуациях асимметричных, участники которых различаются по социальному положению, возрасту и другим признакам, хотя, видимо, скрытая ситуация отказа наиболее характерна для лица подчиненного, низшего по рангу. Нулевая форма суждения здесь социально детерминирована, ибо ее можно считать этикетной формой. Отсутствие прямого ответа на вопрос или предложение – это по нормам социального общения вежливый отказ или несогласие. Поэтому нам представляется, что социальный фактор в таком случае является вполне достаточным индикатором содержания импликации.

Рассмотрим, как объясняет Дж. Серль значение косвенного иллокутивного акта отказа от предложения пойти в кино (ситуация: A. Пойдем сегодня вечером в кино. B. Я должен готовиться к экзаменам). Значение косвенного речевого акта раскрывается путем реконструкции шагов, отражающих ход рассуждений слушающего, базирующихся на теории речевых актов, правилах говорения, фоновых знаниях коммуникантов:

Если адресат не получил желаемый (!) результат в ходе декодирования такого рода, то он, по мнению Дж. Серля, либо сделал ошибку в дедукции, либо высказывание его является неуместным и нерелевантным в приведенной речевой ситуации.

Данная схема декодирования, на наш взгляд, вряд ли воспроизводит реальный процесс раскрытия значения косвенного иллокутивного акта. Этот процесс, надо полагать, имеет автоматизированный характер, и модель декодирования скрытого значения может быть представлена в виде одного шага, если декодирование будет базироваться, например, на коммуникативной компетенции коммуникантов. Как уже говорилось выше, отсутствие ответа на предложение говорящего означает либо вежливый отказ, либо нежелание продолжать разговор.

Кроме того, следует отметить, что изложенная модель декодирования скрытого значения Дж. Серля не лишена внутренних противоречий. С одной стороны, она предполагает регламентированный подход к языку с готовыми моделями знаний; с другой стороны, допускает весьма субъективное толкование дедуктивных звеньев. Так, шаги 6, 8, 9 представляются весьма субъективными по своему содержанию; здесь, на наш взгляд, возможны и альтернативные суждения. Вывод о значении импликации может быть сделан на 6-м или 7-м этапе декодирования. Р. Райт справедливо отмечает, что реализация такой схемы декодирования связана с рядом трудностей. Прежде всего трудность возникает в связи с выбором самого объекта исследования; следует выделить тот языковой материал, который дал бы возможность сформулировать необходимые правила его анализа. Надо знать, как действуют эти правила. Кроме того, чтобы применять правила для раскрытия разговорных импликаций, исследователю приходится приписывать конвенциональным высказываниям статус неконвенциональных, что, естественно, ведет к искажению реальной картины функционирования языка и его единиц и нивелирует разницу между стабильными и нестабильными явлениями (Wright, 1975, 380).

Таким образом, ряд теоретиков речевых актов, причисляющих себя к социальному направлению в лингвистике, фактически отходят от принципов социолингвистического анализа при исследовании речевых актов.

Ошибочность методологической позиции у ряда представителей этого направления проявляется и в том, что акцент на речевую деятельность не всегда дает возможность установить системные связи иллокутивных актов в сфере косвенной номинации. Ряд лингвистов, анализируя косвенные речевые акты (косвенные директивы, просьбы и т.п.), полагает, что косвенное значение таких актов является значением (!) говорящего; оно не входит в значение предложения и не отражено в формах его синтаксической организации. Другие теоретики речевых актов причисляют косвенное значение речевых актов к прагматическим значениям высказываний и считают, что эти значения связаны с синтаксисом предложения. Онтологическая сущность категории импликации представляется не вполне ясной в связи с тем, что в нее включаются разнородные явления, а методы декодирования косвенных речевых актов остаются идентичными. На наш взгляд, небуквальные иллокутивные акты, анализируемые в работах зарубежных лингвистов и философов, представляют собой различные формы косвенной номинации, не сводимые к одной модели: их можно разделить на три основные категории, характеризующиеся различными признаками:

1) косвенные иллокутивные акты, значение которых определяется на уровне текста, на основе корреляции с другими высказываниями. Импликация возникает как результат семантической несовместимости высказываний и нередко индицируется социолингвистическими факторами (например, коммуникативной компетенцией говорящих);

2) косвенные иллокутивные акты, сущность которых раскрывается только на основе общей ситуации речевого общения, макроконтекста, поскольку лексико-грамматическая структура предложения сама по себе не индицирует скрытый смысл. В декодировании значения таких высказываний принимаются во внимание и факторы социолингвистического плана. Например, высказывание Itʼs cold in here при обращении герцога к дворецкому может обозначать Close the window (Gordon, 1975, 83);

3) особую группу составляют иллокутивные акты, включающие типизованные высказывания, имеющие определенную модель, а в ряде случаев и определенное лексическое наполнение. К таким единицам Дж. Серль относит предложения, выражающие косвенные просьбы, приказы, желание, угрозу: Can you reach the salt? Wonʼt you stop making that noise soon? I would like you to go now. I must have told you a dozen times not to eat with your mouth open (Gordon, 1975, 83). Косвенное значение таких высказываний потенциально содержится в самом высказывании.

В интерпретации значений речевых актов зарубежные лингвисты не всегда достаточно четко разграничивают семантические и прагматические аспекты высказывания, не уточняют роль пресуппозиций в организации речевой деятельности индивидов. В связи с этим не получает окончательного решения и вопрос о специфике косвенных иллокутивных актов и импликаций в сфере скрытой номинации.

Нельзя не отметить, что и в зарубежном языкознании все больше высказывается критических точек зрения на понимание речевых актов как регламентированного вида деятельности. Отмечается, что принципы и правила организации речевых актов не обладают той объяснительной силой, которая приписывается им в интерпретации значения высказывания. Лингвисты, занимающиеся изучением функциональных аспектов предложений, настаивают на необходимости четкого разграничения семантики и прагматики при интерпретации значения высказывания и его компонентов (см.: Sadock, 1978; Morgan, 1978; Holdcroft, 1978).

Подводя итоги, следует отметить, что поскольку теория речевых актов рассматривает речь как одну из форм, подчиненных правилам поведения, многие языковые процессы, в том числе и явления косвенной и скрытой номинации, объясняются не динамическими свойствами языка как средства общения, не его способностью к семантическому и формальному варьированию, а факторами отклонения от правил организации идеальных форм дискурса. Такой подход к изучению речевой деятельности ведет, в конечном счете, к экзистенционализму с его идеалистической основой, поскольку первоосновой здесь являются речевые акты как особый вид деятельности, упорядоченный характер которой не связывается с закономерностями объективной действительности. Коммуникация же, как известно, – это

Идеалистическая концепция теории речевых актов в зарубежной лингвистике проявляется, как было показано выше, и в трактовке скрытой номинации (конвенциональных и разговорных импликаций), которая, как известно, представляет собой один из характерных способов выражения различных категорий. Скрытое выражение значений в речевых актах определяется не как нарушение изоморфизма между содержанием и формой, когда часть элементов ситуации, передаваемой предложением, не получает вербальной оформленности. Имплицитность в рамках данной теории – это релятивная категория, представляющая собой либо производное от лингвистического значения высказывание, либо такое понятие, которое вытекает из отношения коммуникантов и основывается на их коммуникативной интенции, пресуппозициях, а также правилах организации и декодирования высказываний. Показательно в этом отношении определение разговорной импликации как частичного описания коммуникантов (см.: Sadock, 1978, 284).

Идеалистический подход к изучению речевой деятельности проявляется и в самом методе выделения и описания разговорных импликаций, ориентированном на критерий соблюдения коммуникантами определенных принципов речевого общения. Однако не отношения между «нормой» и «отклонениями» от нормы, как полагают теоретики речевых актов, порождают различные импликации в процессе речевого общения, а сам язык, обладающий богатейшими возможностями передачи информации, допускает такие формы организации высказываний, в которых он обходится «без звукового обнаружения категории» (Кацнельсон, 1972, 80).

Интенсивная разработка теории речевой деятельности в зарубежной лингвистике в значительной степени обусловлена стремлением философов и лингвистов противопоставить свою теорию концепции Н. Хомского, исключившего речевую деятельность из рассмотрения как явление неграмматичное и хаотичное (Швейцер, 1980, 11 – 12). Однако, критикуя Н. Хомского за игнорирование социального аспекта языка, представители данного направления в лингвистике допускают одностороннее, часто весьма субъективное толкование речевой деятельности и ее внутренних механизмов. По их мнению, объективно наблюдаемыми фактами могут быть лишь факты речи, рассматриваемые как один из видов поведения, и лишь они являются предметом языкознания. Совершенно очевидно, что если язык понимается как система взглядов исследователя на речь или как сама система его описания, то вопрос о языке как предмете языкознания решается с идеалистических позиций (Панфилов, 1979, 4). При таком подходе к определению языка и его сущностных характеристик не учитываются связи синтагматических и парадигматических аспектов языковых единиц, не всегда находит отражение причинно-следственная связь фактов языка и реальной действительности, игнорируются конкретные живые факты языка. В ряде исследований вопросы социальной детерминации речи уступают место анализу коммуникативных ситуаций с позиции идеальных речевых актов. Поскольку в центре внимания здесь отношения между коммуникантами, а не многообразие языковых форм выражения их мыслей, лингвисты и философы данного направления фактически ограничиваются изучением лишь диалогической речи. Монологическая речь в различных регистрах языка остается вне поля зрения этих исследователей.

Все эти факты одностороннего понимания и толкования сущности языка и его дифференциальных признаков, естественно, должны учитываться при оценке мировоззренческого аспекта теории речевой деятельности в зарубежной лингвистике.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 3.

Ленин В.И. Полн. собр. соч.

Проект ЦК КПСС к XXVI съезду партии. Основные направления экономического и социального развития СССР на 1981 – 1985 годы и на период до 1990 года. – Правда, 1980, 2 дек.

Адмони В.Г. Опыт классификации грамматических теорий в современном языкознании. – Вопр. языкознания, 1971, № 5.

Амирова Т.А., Ольховиков Б.А., Рождественский Ю.В. Очерки по истории лингвистики. М., 1975.

Андреев Н.Д. Квазилингвистика Хомского. – Вопр. языкознания, 1976, № 5.

Андреев Н.Д. Хомский и хомскианство. – В кн.: Философские основы зарубежных направлений в языкознании. М., 1977.

Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. М., 1966.

Ахманова О.С., Минаева Л.В. Еще раз о так называемой «теоретической лингвистике». – Вопр. языкознания, 1979, № 5.

Белецкий А.А. Семиотический аспект языковой системы. – В кн.: Структурная и математическая лингвистика, № 7. Киев, 1979.

Белл P.Т. Социолингвистика. Цели, методы и проблемы. М., 1980.

Березин Ф.М. История лингвистических учений. М., 1975.

Бехтерева Н.П., Бундзен П.В., Гоголицын Ю.А. Мозговые коды психической деятельности. Л., 1977.

Блумфилд Л. Язык. М., 1968.

Будагов Р.А. Борьба идей и направлений в языкознании нашего времени. М., 1978.

Будагов Р.А. Система и антисистема в науке о языке. – Вопр. языкознания, 1978, № 4.

Верещагин Е.М., Костомаров Б.Г. Язык и культура. М., 1973.

Гарднер М. Теория относительности для миллионов. М., 1965.

Гринберг Дж. Квантитативный подход к морфологической типологии языка. – Нов. в лингвистике, 1963, вып. 3.

Домашнев А.И. Западногерманские «языковые барьеры». – Вопр. языкознания, 1980, № 1.

Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка. – Нов. в лингвистике, 1960, вып. 1.

Жирмунский В.М. Марксизм и социальная лингвистика. – В кн.: Вопросы социальной лингвистики. Л., 1969.

Жирмунский В.М. Проблемы социальной дифференциации языков. – В кн.: Язык и общество. М., 1968.

Звегинцев В.А. История языкознания XIX и XX веков в очерках и извлечениях, ч. 2. М., 1960.

Звегинцев В.А. Очерки по общему языкознанию. М., 1962.

Звегинцев В.А. Предисловие к кн.: Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса. М., 1972.

Звегинцев В.А. Хрестоматия по истории языкознания XIX – XX веков. М., 1956.

Звегинцев В.А. Язык и лингвистическая теория. М., 1973.

Ильяшенко Т.П. Языковые контакты. М., 1970.

История лингвистических учений. Древний мир. Л., 1980.

Йордан Й. Романское языкознание. Историческое развитие, течения, методы. М., 1971.

Каверина Е.К. О развитии речи детей первых двух лет жизни. М., 1950.

Карри Г. Некоторые логические аспекты грамматической структуры. – Нов. в лингвистике, 1965, вып. 4.

Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

Кодухов В.И. Общее языкознание. М., 1974.

Колшанский Г.В. Некоторые вопросы семантики языка в гносеологическом аспекте. – В кн.: Принципы и методы семантических исследований. М., 1976.

Колшанский Г.В. Проблемы коммуникативной лингвистики. – Вопр. языкознания, 1979, № 6.

Кондрашов Н.А. История лингвистических учений. М., 1979.

Косериу Э. Синхрония, диахрония и история. – Нов. в лингвистике, 1963, вып. 3.

Котов Д.Г. Лингвистика и современное состояние машинного перевода в стране. – Вопр. языкознания, 1976, № 5.

Кривоносов А.Т. Открывает ли «трансформационная грамматика» новые горизонты в лингвистике? – Вопр. языкознания, 1977, № 6.

Кроче Б. Эстетика как наука о выражении и как общая лингвистика, ч. 1. Теория. М., 1920.

Леонтьев А.Н. Психика. – БСЭ, т. 21. 3-е изд. М., 1975.

Лосев А.Ф. Аксиоматика знаковой системы языка. – В кн.: Вопросы грамматики и лексики русского языка. М., 1973.

Мейе А. Сравнительный метод в историческом языкознании. М., 1954.

Общее языкознание. Хрестоматия / Сост. Б.И. Косовский. Под ред. А.Е. Супруна. Минск, 1976.

Общее языкознание. Методы лингвистических исследований. М., 1973.

Общее языкознание. Формы существования, функции, история языка. М., 1970.

Пазухин Р.В. Язык, функция, коммуникация. – Вопр. языкознания, 1979, № 6.

Панов Е.Н. Знаки, символы, языки. М., 1980.

Панфилов В.З. Марксизм-ленинизм как философская основа языкознания. – Вопр. языкознания, 1979, № 4.

Панфилов В.З. Философские проблемы языкознания. М., 1977.

Пизани В. К индоевропейской проблеме. – Вопр. языкознания, 1966, № 4.

Пизани В. Общее и индоевропейское языкознание. – В кн.: Общее и индоевропейское языкознание. М., 1956.

Питання тeopiï мови в зарубiжному мовознавствi. Киïв, 1976.

Семереньи О. Введение в сравнительное языкознание. М., 1980.

Современная буржуазная философия / Под ред. А.С. Богомолова, Ю.К. Мельвиля, И.С. Нарского. М., 1978.

Современное итальянское языкознание. М., 1971.

Солнцев В.М. Относительно концепции «глубинной структуры». – Вопр. языкознания, 1976, № 5.

Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию / Пер. с франц. под ред. А.А. Холодовича. М., 1977.

Степанов Ю.С. Принципы и методы современной лингвистики. М., 1975.

Степанов Ю.С. Семиотика. М., 1971.

Ткаченко О.Б. Питання мiжмовних контактiв i деякi тенденцiï ïх висвiтлення в зарубiжному мовознавствi. – Мовознавство, 1971, № 4.

Уфимцева А.А. Опыт изучения лексики как системы. М., 1962.

Филин Ф.П. Некоторые вопросы современного языкознания. – Вопр. языкознания, 1979, № 4.

Философская энциклопедия, т. 1 – 5. М., 1960 – 1970.

Философские основы зарубежных направлений в языкознании. М., 1977.

Хабаров И.А. Философские проблемы семиотики. М., 1978.

Хенигсвальд Г. Существуют ли универсалии языковых изменений? – Нов. в лингвистике, 1970, вып. 5.

Хоккет Ч.Ф. Проблема языковых универсалий. – Нов. в лингвистике, 1970, вып. 5.

Холл Р.А., мл. Критика теории Хомского. – Вопр. языкознания, 1978, № 5.

Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса / Пер. с англ. М., 1972а.

Хомский Н. Синтаксические структуры. – Нов. в лингвистике, 1962, вып. 2.

Хомский Н. Язык и мышление / Пер. с англ. М., 1972.

Чеботарев А.Н. Психология ребенка дошкольного возраста. М., 1961.

Чесноков П.В. Неогумбольдтианство. – В кн.: Философские основы зарубежных направлений в языкознании. М., 1977.

Чикобава А.С. Проблема языка как предмета языкознания. М., 1959.

Швейцер А.Д. Американская социолингвистика. – В кн.: Философские основы зарубежных направлений в языкознании. М., 1977.

Швейцер А.Д. Вопросы социологии языка в современной американской лингвистике. М., 1971.

Швейцер А.Д. Предисловие к кн.: Белл P.Т. Социолингвистика. М., 1980.

Швейцер А.Д. Современная социолингвистика. М., 1976.

Швейцер А.Д., Никольский Л.Б. Введение в социолингвистику. М., 1978.

Эльконин Д.Б. Детская психология. М., 1960.

Яхнов X. Развитие и проблемы социолингвистики в ФРГ. – В кн.: Социально-лингвистические исследования. М., 1976.

Aurelii Augustini. Ars grammatica breviata. Marburg, 1861.

Austin J. How to do things with words. New York, London, 1962.

Bartoli M.G. Alle fonti del neolatino. – In: Miscellanea di sudi in onore di Attilio Hortis. Trieste, 1910.

Bartoli M.G. Dialetti e lingue ai confini dʼItalia. – Bolletino della Società filologica friulana, 1932, vol. 2.

Bartoli M.G. Di una legge affine alia legge Verner. – Rivista della società filologica friulana, 1925a. N 2.

Bartoli M.G. Introduzione alla neolinguistica. (Principi – scopi – metodi). Ginevra, 1925.

Bartoli M. La conferma di due leggi fonetiche. – Rivista della filologia e dʼistruzione classica, 1931, N 59.

Bartoli M. Saggi di linguistica spaziale. Torino, 1945.

Bartoli M., Viaossi G. Lineamenti di linguistica spaziale. Milano, 1943.

Bernstein B. Class, codes and control, vol. 1, 3. London, 1971, 1975.

Bernstein B., Henderson D. Social class differences in the relevance of language to socialization. – In: Class, codes and control, vol. 2 / Ed. by B. Bernstein. London, 1973.

Bertoni G. Le denominazioni dell ʼimbuto nell ʼItalia del Nord. Ricerca di geografia linguistica con una tavola a colori fuori testo. Bologna, Modena, 1909.

Bertoni G. Programma di filologia romanza come scienza idealistica. Ginevra, 1923.

Bonfante G. Encore de la place du hittite parmi des langues indoeuropéennes. – Indogermanische Forschungen, 1937, Bd. 55.

Bonfante G. Indo-Hittite and Areal Linguistics. – American Journal of Philology, 1946, vol. 67.

Bonfante G. Note sur la chronologie de la langue hittite. – Indogermanische Forschungen, 1934, Bd. 52.

Bonfante G. The Neolinguistic Position. – Language, 1947. vol. 23, N 4.

Breviario di neolinguistica: I. Principi generali di G. Bertoni; II. Criteri tecnici di M.G. Bartoli. Modena, 1925.

Bright W. Sociolinguistics. – Proceedings of the UCLA sociolinguistic conference 1964. The Hague, 1966.

Chomsky N. Cartesian linguistics. New York, London, 1960.

Chomsky N. Essays on form and interpretation. New York, 1977.

Chomsky N. Language and responsibility. Sussex, 1979.

Chomsky N. Linguistics and philosophy. – In: Language and philosophy / Ed. by S. Hook. New York, 1969.

Chomsky N. Recent contributions to the theory of innate ideas. – Synthése, 1967, vol. 17, N 1.

Cooper D.E. Philosophy and the nature of language. London, 1973.

Corder S.P. The significance of learnersʼ errors. – In: Error analysis / Ed. by J.C. Richards. London, 1974.

Coseriu E. La geografia linguistica. Montevideo, 1956.

Danto A. Semantic vehicles, understanding and innate ideas. – In: Language and philosophy / Ed. by S. Hook. New York, 1969.

Dictionnaire de la linguistique sous la direction de G. Mounin. Paris, 1974.

Edwards A.D. Language in culture and class. London, 1976.

Firth J.R. Structural linguistics. – Transactions of Philological Society. Oxford, 1956.

Georgiev V.I. Problèmes méthodologiques de la linguistique. – In: Actes du 10-e Congrès International des Linguistes, vol. 1. Bucarest, 1969.

Goodman N. The emperorʼs new ideas. – In: Language and philosophy / Ed. by S. Hook. New York, 1969.

Goodman N. The epistemological argument. – Synthése, 1967, vol. 17, N 1.

Gordon D., Lakoff G. Conversational Postulates. – In: Syntax and semantics. Speech acts / Ed. by P. Cole and J. Morgan. New York, London, 1975.

Grammatici latini, vol. 5 / Ed. H. Keil, Lipsiae, 1868.

Graur A. Studii de lingvistică generală. Variantă nouă. Bucuresti, 1960.

Green G. How to get people to do things with words. The Whimperative questions. – In: Syntax and semantics. Speech acts / Ed. by P. Cole and J. Morgan. New York, London, 1975.

Greenberg J. Essays in linguistics. Chicago, 1959.

Grice H.P. Logic and conversation. – In: Syntax and semantics. Speech acts / Ed. by P. Cole and J. Morgan. New York, London, 1975.

Hagège Ch. La grammaire générative. Réflexions critiques. Paris, 1976.

Hall R.A. Jr. Some critiques of Chomskyan theory. – Neuphilologische Mitteilungen, 1977, t. 78, N 1.

Helbig G. Geschichte der neueren Sprachwissenschaft. Leipzig, 1973.

Hempl E. Language Rivalry and Speech Differentiation in the Case of Race-mixture. – Transactions of the American Philological Association, 1898, N 29.

Hills E.C. Linguistic Substrata of American English. – American Speech, vol. 4, August 1929.

Hoenigswald H.M. Language Change and Linguistic Reconstruction. Chicago, 1960.

Holdcroft D. Words and Deeds (Problems in the theory of speech acts). Oxford, 1978.

Hook S. Empiricism, rationalism and innate ideas. – In: Language and philosophy / Ed. by S. Hook. New York, 1969.

Huber J. Die elaborierten Knechte der restringierten Tyrannen. – In: Probleme der Soziolinguistik / Hrsg. von S. Jäger. Göttingen. 1975.

Iordan I. El esnañol¿ Area lingüística arcáica? – Revista de filologia española. Madrid. 1966. N 48.

Katz J.J. Linguistic philosophy. London, 1972.

Katz J.J. The philosophy of language. New York, London, 1966.

Klaus G. Semiotik und Erkenntnistheorie. 4. Unveränderte Aufl. Berlin. 1973.

Kotarbinski T. Spor о designat. – Prace filologiczne. t. 18. cz. 1.

Maldonado Th. Beitrag zur Terminologie der Semiotik. Ulm, 1961.

Malinovski B. The dilemma of contemporary linguistics. – In: Language in Culture and Society / Ed. by Dell and Hymes. New York, 1967.

Milewski T. Yęzykoznawstwo. Warszawa, 1965.

Morgan J. Two types of convention in indirect speech acts. – In: Syntax and semantics, vol. 9. Pragmatics / Ed. by P. Cole. New York. London. 1978.

Morris Ch. Signs. Language and Behaviour. New York. 1946.

Philosophisches Wörterbuch, Bd. 2 / Hrsg von G. Klaus und M. Buhr. Leipzig, 1971.

Pisani V. Geolinguistica e indeuropeo (Memorie dell ʼAcad. Nazion. dei Lincei). Roma, 1940.

Pisani V. Linguistica generale e indeuropea. Milano. 1947.

Projektgruppe «Schichtspezifischer Sprachgebrauch» Duisburg. Überlegungen zur Reichweite der Bernsteinschen Theorie. – In: Probleme der Soziolinguistik / Hrsg. von S. Jäger. Göttingen, 1975.

Putnam H. The «Innate Hypothesis» and explanatory models in linguistics. – Synthése, 1967, vol. 17, N 1.

Quine W.V. Linguistics and philosophy. – In: Language and philosophy / Ed. by S. Hook. New York, 1969.

Ross J. Where to do things with words. – In: Syntax and semantics / Ed. by P. Cole and J. Morgan. New York, London, 1975.

Sadock J. On testing for conversational implicature. – In: Syntax and semantics, vol. 9. Pragmatics / Ed. by P. Cole. New York, 1978.

Sadock J. The soft interpretive underbelly of generative semantics. – In: Syntax and semantics / Ed. by P. Cole and J. Morgan. New York, London, 1975.

Searle J. Indirect speech acts. – In: Syntax and semantics / Ed. by P. Cole and J. Morgan. New York, London, 1975.

Searle J. Speech acts. New York, London, 1969.

Stern K. Neorationalism and empiricism. – In: Language and philosophy / Ed. by S. Hook. New York, 1969.

Tratat de lingvistică generală. Bucuresti, 1971.

Vossler K. Einführung ins Vulgärlatein. München, 1954.

Wright R. Meaning and conversational implicature. – In: Syntax and semantics / Ed. by P. Cole and J. Morgan. New York. 1975.

Wunderlich D. Studien zur Sprechakttheorie. Frankfurt-am-Main, 1972.

Ziegler J. Die verewigte «Mittelschicht». Zur Ideologiekritik der Code-Theorie. – In: Probleme der Soziolinguistik / Hrsg. von S. Jäger. Göttingen, 1975.

Слово является важнейшим структурным элементом языка, центральной категорией лингвистики. Касаясь роли слова в жизни общества, силы его воздействия на сознание и поведение людей, Л.Н. Толстой подчеркивал:

Этот феномен получил глубокое научное объяснение в теории исторического материализма. Использование языковых средств на благо людей труда или, наоборот, во вред им есть следствие и выражение классового раскола современного мира. Манипулятивной практике буржуазной пропаганды революционные и демократические партии и движения противопоставляют целеустремленные усилия, направленные на максимальное выявление мобилизующей силы слова в интересах борьбы за мир и социальный прогресс.

Бурное развитие в современном мире массовых средств информации и влияние последних на сознание и деятельность людей поставило языковедческую науку перед необходимостью детального изучения истоков и механизма воздействующей силы слова.

План содержания слова – понятие комплексное, выступающее в виде совокупности определенных компонентов, факторов, координат. Комплексный же подход к анализу понятия «план содержания слова» наиболее полно выражается в схеме внутренних отношений языкового знака (слова), разработанной в русле семиотики Ч. Моррисом (см.: Morris, 1946). Критическая переработка этой схемы с позиций марксистского языкознания в трудах Г. Клауса (1967), Ю.С. Степанова (1971), А.Е. Супруна (1975) позволяет совершенно четко и вполне обоснованно выделить основные структурные отношения слова. Опираясь на этот семиотический подход, слово можно представить как «эпицентр» многосложных отношений (см. схему).

Слово:

· Отношение к обозначаемым явлениям действительности (сигматика);

· Отношение к другим словам в системе языка (семантика);

· Отношение к участникам общения (прагматика);

· Отношение к другим словам в речевой цепи (синтактика).

•

Отношения, не зависящие от употребления:

· сигматика;

· семантика.

Отношения, зависящие от употребления:

· прагматика;

· синтактика.

•

Внелингвистические отношения:

· сигматика;

· прагматика.

Лингвистические отношения:

· семантика;

· синтактика.

Выделение данных отношений слова вполне отвечает требованиям лингвистической науки, ибо позволяет, с одной стороны, определить факторы, которые оказывают влияние на план содержания языковых единиц, а с другой стороны, выявить точки приложения воздействующей силы слова.

Социальную активность слова, его способность оказывать существенное влияние на процесс отражения человеком действительности, на его поведение и общественную деятельность, а также воздействие на семантический строй отдельных высказываний и языка в целом можно проиллюстрировать схемой, представленной в следующем виде:

Слово:

· Отражение явлений действительности;

· Система языка (языковой тезаурус);

· Поведение участников общения;

· Речевая цепь (текст).

Для решения поставленной нами задачи – выявить специфику контроля над потенциальным семантическим состоянием плана содержания слова – важно показать процесс формирования плана содержания слова, установить, чтó же определяет это формирование, чтó заложено в корне значения языковой единицы. К причинно-генетическому рассмотрению изучаемого языкового явления подводит нас следующая схема:

Познавательная деятельность (гносеологический фактор) — Языковой опыт — Система соотнесенных языковых значений результатов познания (парадигматический фактор)

↓

План содержания слова:

· Сигматический аспект

· Семантический аспект

· Прагматический аспект

· Синтаксический аспект

↑

Социальная практика (Социально-психологический фактор) — Речевое поведение — Речевая цепь (Синтагматический фактор)

Переориентировав таким образом направленность отношений, мы получили схему источников плана содержания слова. Его семантическое состояние перестало быть данностью, оно выступает как динамическая система, постоянно испытывающая на себе воздействие со стороны внеязыковых и внутриязыковых факторов, а именно: гносеологического, социально-психологического, парадигматического и синтагматического. Это дает основание для выделения в плане содержания слова четырех аспектов: сигматического, прагматического, семантического и синтаксического.

Итак, слово – минимальная линейная единица языка – вступает в определенные отношения, которые представляют собой информативные источники соответствующих аспектов его плана содержания. Анализ воздействия этих информативных источников позволяет выявить специфические особенности аспектов плана содержания слова, определить роль каждого в данном языковом явлении, увидеть органическую связь всех элементов этой полифункциональной динамической системы.

В процессе познавательной деятельности человек закрепляет за словом гносеологическую информацию, которую мы условно относим к содержанию сигматического аспекта его значения в соответствии с терминологией принятой нами схемы. А сам факт наличия такого компонента в плане содержания слова является одним из проявлений сущностного характера связи языка с действительностью. Слово отражает объект, и, следовательно, в нем заключается абстрагирующая деятельность мышления, а с другой стороны, слово обозначает объект, и тем самым создается решающая предпосылка абстрактного (логического) познания. Отсюда вытекает специфика сигматического содержания слова, в основе которого лежит мысленный образ обозначаемого им явления действительности – его обобщающий и конкретизирующий характер. Специфика сигматического аспекта заключается также и в том, что гносеологический, мысленный образ формируется в процессе отражения действительности субъектом. В этой связи следует подчеркнуть в высшей степени условный и абстрагирующий характер процесса отделения гносеологического фактора, оказывающего воздействие на план содержания слова, от таких воздействующих факторов, как социальный и психологический. Уже в сигматическом аспекте мы можем и должны говорить о социально-психологических моментах. Ведь, во-первых, нельзя обойти молчанием общезначимый характер сигматической информации. Во-вторых, нельзя исключить из гносеологического образа объекта ту информацию, которая характеризует объект в его отношении к субъекту, тем более, что и субъективные характеристики объекта глубоко объективны по своей сути, так как их источником является сам объект, «обладающий такими свойствами, которые способны вызывать более или менее постоянное отношение в данном коллективе» (Разинкина, 1968, 36). Однако такого рода информация в гносеологическом образе является сопутствующей, но не основной. В данной связи представляется целесообразным рассматривать эту дополнительную информацию в виде информативных[8] коннотаций сигматического аспекта плана содержания слова.

Информационное воздействие социально-психологического фактора на слово проявляет себя в том, что человек в слове как бы закрепляет свое «я», выражает себя. Это выражение своего «я» в значении слова, как, собственно, и содержание прагматического аспекта, не следует понимать однозначно. Отношение человека к слову – понятие многоплановое. Его можно рассматривать, с одной стороны, как отношение к звучанию слова; в таких случаях слово может получать информацию эстетического, магического планов (см.: Лосев, 1927, 27 – 28). С другой стороны, отношение человека как личности к языковой единице результатирует закрепление за словами – в виде стилистических маркеров – информации социально-дифференцированного характера.

Анализируя отношение «человек – слово», следует учитывать и тот факт, что человек является активным субъектом процесса отражения окружающей действительности. Эта активность детерминирована тем, что только в процессе преобразующей деятельности человек может удовлетворять свои потребности. Следовательно, отношение «человек – слово» есть также и отношение носителей языка к результатам познания, которые закрепляются в сигматическом аспекте плана содержания слова. Ведь закрепляя за языковыми единицами информацию о результатах познания, человек закрепляет ее для себя, т.е. преломляет получаемые знания через призму своих потребностей, целей, интересов. Экспрессивность, эмоциональность, значимость становятся, таким образом, объективной принадлежностью языка и непосредственно входят в прагматическое измерение его семантического уровня, где эмоциональность, значимость воплощаются в конкретных оценках фактов действительности, обозначаемых словами. Выработка таких оценок в процессе познавательной деятельности человека, закрепление их вместе с гносеологической информацией в плане содержания слова объективны по своей сути, хотя эти оценки и субъективны по содержанию. Необходимо отметить, что индивидуальное отношение человека к результатам отражения действительности всегда обусловлено его классовой принадлежностью. Именно от социального статуса человека непосредственно зависит содержание прагматической информации. В.И. Ленин подчеркивал, что нельзя «изучать действительное положение вещей», не квалифицируя, не оценивая его по-марксистски, или по-либеральному, или по-реакционному и т.п. (см.: Ленин, т. 23, 240). При неоднородности социальной структуры общества, в условиях существования классовых антагонизмов прагматическое содержание слов преломляется, следовательно, в глубоко расходящихся и поляризующихся оценках явлений социальной действительности, что при определенных условиях оказывает существенное влияние на характер сигматической информации языковых единиц.

Сигматический и прагматический аспекты плана содержания слова воплощаются и реализуются не иначе, как в соотносимых языковых единицах, и только это соотнесение (в плане парадигматики и синтагматики) реально закрепляет в слове соответствующую информацию. Что же касается семантического и синтактического аспектов плана содержания слова, то они представляют собой лишь результат соотнесения языковых единиц, результат ассоциативной работы мозга. Отсюда следует, что именно парадигматические и синтагматические измерения слова составляют семантический механизм языка в целом. Это обстоятельство, в свою очередь, определяет, как свидетельствуют конкретные лингвистические исследования, существование в языке двух семантических состояний слова – потенциального и актуального.

При изучении понятия «план содержания слова» весьма важно не только раскрыть сущность информативных координат языковых единиц, но и установить, чтó же является «генератором» тех смысловых «токов», которые пронизывают значение этих единиц. Ответ на этот вопрос дали основоположники марксизма. Они раскрыли фундаментальные связи языка с общественным бытием человека, показав, что первопричина и подлинная основа языкового общения между людьми коренится в производстве жизненных благ и производственных отношениях, составляющих материальную «ткань» социальной жизни. В основе языка заложено социальное начало, и каждая отдельная языковая единица, регистрирующая и закрепляющая в языковой системе результаты работы мышления, успехи познавательной деятельности человека, является единицей социальной, интерсубъективной, употребляемой для общения, для обмена мыслями между участниками коммуникации или находящейся в состоянии готовности к использованию. Сам же факт использования языковой единицы – свидетельство того, что она в процессе познания фиксирует определенные качественные особенности предметов и явлений действительности. Выявление роли слова в обществе, раскрытие его символически ассоциированных связей и есть процесс реализации значимости слова в конкретных его значениях, которые сохраняются до тех пор, пока сохраняется значимость этих связей для человека. Следовательно, значимость составляет существо языковой единицы, предпосылку ее значения.

Значение опирается, определяется и детерминируется значимостью слова. Такая социально-психологическая (прагматическая) детерминированность языковых значений проявляется различным образом. Представляя собой сущность слова как целостной единицы языка, она координирует и упорядочивает все виды информации, поступаемой в его план содержания, обеспечивая единство значения слова наряду с его варьированием. Значимость слова является также объединяющим и направляющим началом различных способов и уровней систематизации языковых единиц. Таким образом, прагматические отношения являются не только информативными, но и определяющими для плана содержания языковых единиц. Эти отношения накладывают на значения слов ограничения как психологического, так и социального характера.

Психологические ограничения порождаются физической и духовной организацией личности, обычно привносящей к объективному значению опыта индивидуальные особенности субъекта, его подверженность узкоэмпирическим, ситуативным целям и соображениям. Касаясь этого фактора, оказывающего деструктивное влияние на процесс познания человеком действительности, известный английский философ-материалист периода раннего капитализма Фрэнсис Бэкон указывал на ряд «призраков», присущих человеческому сознанию и искажающих природу вещей и явлений. К ним Бэкон относил, в частности, «призраки пещеры», квалифицируя их как «заблуждения отдельного человека».

«Ведь у каждого, – писал он, – помимо ошибок, свойственных роду человеческому, есть своя особая пещера, которая разбивает и искажает свет природы» (Бэкон, 1938, 40).

Следует подчеркнуть, что освоение индивидуумом знаний, накопленных всем человечеством на основе общественно-исторической практики, и приобщение его к духовной и, в частности, к языковой культуре, к научному, эстетическому и нравственному опыту человеческого рода раздвигают индивидуальные горизонты личности и, следовательно, содействуют преодолению психологических ограничений на значение слова.

Совершенно иными по своей природе являются социальные ограничения семантики живого языка, т.е. ограничения, осуществляемые идеологами эксплуататорских классов. Ведь человеческая практика как критерий истины и как практический определитель связи предмета с тем, что нужно человеку (см.: Ленин, т. 42, 290), в антагонистическом обществе охватывает также борьбу противоположных классов. Борьба же между этими социальными силами определяет и отношение их к характеру знаний о путях и законах общественного развития. В интересах сохранения и упрочения системы эксплуатации и угнетения человека человеком идеологи реакционных классов преднамеренно прибегают ко всякого рода семантическим манипуляциям, к грубым извращениям плана содержания слов.

Социальная значимость слов, являющаяся определяющим началом плана их содержания, заключает в себе возможность и необходимость управления лексическим значением языковых единиц, установления определенного контроля над семантическим уровнем языка. Обязательность такого контроля определяется потребностями научного познания, постижения человеком внутренней природы вещей, явлений и процессов реального мира, их связей и отношений. Именно в глубоком раскрытии истины и заключается одно из назначений слова. Это обстоятельство, несомненно, и имели в виду К. Маркс и Ф. Энгельс, когда писали о пагубности извращения языка для познания действительности, о научной несостоятельности обособления языка «в некое самостоятельное, особое царство» (Маркс, Энгельс, т. 3, 448), выражая уверенность, что

«в свое время индивиды целиком возьмут под свой контроль и этот продукт рода» (там же, 427).

Тезис о контроле над языком был высказан К. Марксом и Ф. Энгельсом в «Немецкой идеологии», произведении, написанном в ранний период их деятельности (1845 – 1846), когда мировоззрение рабочего класса еще только формировалось в борьбе против буржуазной и мелкобуржуазной идеологии, когда основоположники этого мировоззрения еще только совершали великий революционный переворот в науке. Создавая теорию научного коммунизма, К. Маркс и Ф. Энгельс показали блестящий образец управления социальной значимостью слова. Разработка этой теории сопровождалась установлением подлинно научного контроля над планом содержания общественно-политического пласта языка, выработкой терминов, которые четко и точно отобразили как общие признаки, так и существенные особенности предметов и явлений действительности, ясно выразили сущность отношений между людьми и социальными классами в процессе материального производства и раскрыли закономерности общественного развития, обнажив объективный смысл борьбы рабочего класса за преобразование общества на коммунистических началах.

Положение марксизма-ленинизма относительно контроля над языком означает в своей основе управление смысловым богатством языковых единиц в целях адекватного познания человеком действительности, полное слияние в лексическом значении слова понятия с окрыляющими его эмоциями. Но такого рода контроль, как об этом свидетельствует история становления и развития социалистической идеологии, может осуществляться только той частью общества, интересы которой совпадают с ходом исторического развития и, следовательно, требуют объективных знаний. Партийность марксистско-ленинской науки не может допускать и не допускает извращения взаимоотношений компонентов смысловой структуры лексических единиц, поскольку язык этой науки неотделим от отыскания объективной истины. Более того, он стимулирует процесс постижения истины. Контроль над планом содержания языковых единиц при внутреннем органическом слиянии революционности и глубокой научности марксистско-ленинской теории находит свое проявление в активизации воздействующей силы слова на преобразующую деятельность трудящихся масс. Влияние языка слов на социальные силы общественного прогресса марксистско-ленинская прагматика ставит в прямую зависимость от содержания и глубины познавательного процесса, регистрируемого в языке. Иначе говоря, сигматическая информация, не исключающая и не противостоящая содержанию других аспектов значения языковых единиц, выдвигается в качестве смыслового «ядра» в плане содержания слов, поскольку обобщенная информация об обозначаемых ими явлениях и процессах действительности способствует поступательному развитию человечества.

Принципиально иное направление и иной характер носит контроль над языком, осуществляемый консервативными и реакционными силами – идеологами монополистической буржуазии. С развитием капитализма и созданием материальных предпосылок социализма, с ростом численности пролетариата, вооруженного теорией научного коммунизма, и обострением классовой борьбы устремления буржуазии вступили в непримиримое противоречие с действием объективных общественных законов. Буржуазия оказалась, следовательно, в состоянии явного конфликта с научным познанием явлений и процессов социальной жизни. И, будучи вынужденными считаться с этим, идеологи буржуазии широко прибегают к языковым средствам борьбы против мировоззрения рабочего класса, с помощью которых они стремятся извратить и деформировать истинные знания. Партийность буржуазных концепций общественного развития порождает строжайший контроль над языком, носящий характер враждебных науке семантических манипуляций планом содержания лексических единиц. Именно с помощью таких манипуляций, граничащих с настоящим произволом в языке, буржуазные идеологи извращают содержание социальных законов, пытаются опорочить самую цель борьбы рабочего класса – социализм. Буржуазная прагматика деформирует семантику языка, противопоставляет социальную значимость объективному значению. Гипертрофирование прагматической информации, истолковываемой в приемлемых, выгодных для эксплуататорских классов вариантах, ее противопоставление сигматической информации либо открытая фальсификация последней становятся важнейшим средством борьбы буржуазных манипуляторов против социалистической идеологии.

Контроль над языком, осуществляемый идеологами монополистической буржуазии, характеризуется крайним субъективизмом, извращением репрезентативной функции языковых знаков, отрывом слова от обозначаемых ими явлений действительности и односторонним раздуванием одних аспектов их значения в ущерб другим их граням. Буржуазных манипуляторов не смущает тот факт, что

«язык, лишь только он обособляется в самостоятельную силу… становится фразой»

(Маркс, Энгельс, т. 3, 449).

Они жонглируют общественно-политическими терминами без учета содержащейся в них сигматической информации, искажают прагматический аспект лексических единиц, вторгаются в лингвистический механизм семантики, «взрывая» план содержания языковых знаков изнутри, допускают полный произвол в синтактических отношениях между самими знаками.

Лингвистический анализ общественно-политической терминологии в наиболее распространенных в англоязычных странах словарях позволяет выделить ряд дефиниционных приемов, с помощью которых буржуазные лексикографы стремятся обеспечить контроль над потенциальным семантическим состоянием слов, воздействовать на все четыре аспекта плана содержания языковых единиц. Дифференцированная направленность каждого из приемов, составляющих «механизм» контроля над содержанием общественно-политических терминов, дает основание провести следующую классификацию этих приемов в зависимости от точек приложения их воздействующей силы.

Воздействие на сигматическую информацию слова оказывают: игнорирование буржуазными лексикографами некоторой общественно-политической терминологии; целенаправленное усечение сигматической информации или ничем не оправданное расширение поля значений определяемых терминов; манипуляции характером модальности дефиниций; «заражение» дефиниционного поля словарных статей, введение в словарные определения языковых знаков, не имеющих каких бы то ни было семантических связей с характеризуемыми терминами.

Лексикографический контроль над прагматическим аспектом общественно-политической терминологии осуществляется с помощью специально и тенденциозно подбираемых слов с актуализированным прагматическим содержанием, которые распределяются в контексте словарных дефиниций таким образом, чтобы придать описываемым явлениям действительности акценты, желательные и выгодные для господствующих классов буржуазного общества, без вскрытия внутренней природы этих явлений.

Лексикографическое воздействие на семантический аспект плана содержания терминов, о которых идет речь, осуществляется путем маркировки смыслового значения отдельных языковых единиц в соответствии с идеологическими соображениями эксплуататорских классов (как это имеет место в словаре Роже (Rogetʼs Thesaurus…, 1977) и с помощью отсылок на другие языковые знаки, объединяющие в одном лексико-семантическом поле слова, заключающие в себе разные смысловые связи, а также посредством тенденциозного использования отношений антонимии между словами.

Наконец, контроль над синтактической информацией слова проявляется в назойливом насаждении буржуазными лексикографами коллокаций, имеющих ярко выраженную прагматическую направленность, в тенденциозном подборе примеров, иллюстрирующих употребление определяемых терминов, и в использовании в дефинициях в качестве «образцов» употребления языковых единиц таких цитат из литературных источников и исторических документов и таких пословиц, поговорок и крылатых слов, которые извращают смысловое содержание общественно-политической терминологии.

Не имея возможности в рамках небольшой статьи раскрыть суть всех этих приемов, используемых англо-американскими составителями словарей для осуществления контроля над потенциальным семантическим состоянием слов, мы ограничимся здесь анализом путей воздействия, оказываемого буржуазными лексикографами лишь на сигматический аспект плана содержания общественно-политического пласта лексикона. Преимущественное внимание, уделяемое в данном случае этому виду информации, объясняется тем, что именно в своих сигматических аспектах общественно-политические термины характеризуют качественные особенности социальной жизни людей, истоки классовых антагонизмов в капиталистическом обществе. В силу этих обстоятельств буржуазные идеологи, стремящиеся помешать развитию политического сознания трудящихся масс, обрушиваются в первую очередь на этот аспект плана содержания научного языка политики, пытаются всячески извратить и дискредитировать его, подорвать либо сместить, изменить, завуалировать истинное содержание информации.

Дискредитация буржуазной лексикографией сигматической информации проявляется прежде всего в игнорировании некоторой весьма важной общественно-политической терминологии, отражающей теорию и практику революционно-освободительного движения рабочего класса и его союзников. Таким путем составители словарей стремятся преуменьшить значение тех или иных общественных явлений, обозначаемых данным языковым знаком, посеять у читателей сомнение в их реальности и, следовательно, в возможности и необходимости практического использования факторов, обусловливающих существование данного явления, в интересах социального прогресса.

Так, в англоязычном словаре «Casselʼs New English Dictionary»[9], как, впрочем, и в некоторых других нормативных словарях, изданных в США и Великобритании и предназначенных для широких кругов читателей, нет какой бы ни было информации, например, о марксизме-ленинизме, о коммунизме, о большевизме. Отсутствуют термины, выражающие идеологию освободительного движения рабочего класса, во многих изданиях словаря COD. Первое издание этого словаря появилось в 1911 году, и с тех пор он переиздавался много раз, но впервые слова со значением «марксист», «марксистский», «большевик» появляются в изданиях 30-х годов, когда информация о марксизме-ленинизме получила широкое распространение среди трудящихся и когда умалчивать о данных терминах было уже невозможно. Однако и в этом случае словарь не дает характеристики сущности, например, понятия «марксизм», ограничиваясь лишь следующей дефиницией слова «марксист(ский)»:

(Adherent) of the doctrines of the German socialist Karl Marx (1818 – 83) (COD, 1949).

(Сторонник) доктрин немецкого социалиста Карла Маркса (1818 – 83).

В качестве средства воздействия на сигматический аспект плана содержания общественно-политической терминологии служит прием, условно названный нами «направленное усечение сигматической информации». Этот прием в словарных статьях выливается в упрощенчество, в весьма поверхностный подход к определению содержания многих терминов, в вульгаризацию понятий, когда целое подменяется отдельными фрагментами, по существу искажающими действительное положение вещей. Примерами данного приема могут служить:

– общепринятое буржуазными лексикографами определение понятия capitalism «капитализм» как только economic system «экономическая система» (CD; FW; CGD; WD; ALD, 1970; MWD);

– сведение информации о понятии socialism «социализм» до семантики слов doctrine «доктрина» (CD), principle «принцип» (COD, 1949), theory «теория» (РЕ; ALD, 1970; WD; MWD) и в одной словарной статье – лишь до семантики языковых знаков political system «политическая система» (CGD);

– сужение семантики слова imperialism «империализм» до плана содержания языковых знаков policy «политика» (CD; FW; WD; ALD, 1970; MWD), rule «правление» (PE) и даже belief in… «вера в …» (ALD, 1970);

– указание в дефинициях слов fascism, fascist «фашизм, фашист» лишь на одну страну (Италию) (FW; ALD, 1958; COD, 1956);

– сужение семантики слова militarism «милитаризм» до семантики языкового знака theory «теория» (ALD, 1958).

Примером усечения сигматической информации являются также дефиниции слов bourgeoisie, bourgeois «буржуазия, буржуа». В словарях DPS, MWD утверждается, что понятие буржуазия якобы относится:

a) mostly descriptive of European middle class between nobility and working class (DPS);

а) в основном к европейскому среднему классу, занимающему промежуточное положение между знатью и рабочим классом;

б) a middle class person (MWD).

б) к лицу среднего класса.

На сигматическую информацию слова оказывает непосредственное воздействие и модальная характеристика его дефиниции, побуждающая читателей воспринимать содержание высказывания как предположительное (гипотетическая модальность), или как невозможное, неосуществимое (ирреальная модальность), или же как не соответствующее действительности (отрицательная модальность). Идеологическая направленность модальности в дефинициях анализируемых словарей обнаруживает себя прежде всего в том, что в некоторых словарных статьях вводятся в обращение такие слова, как belief «вера», doctrine «доктрина», opinion «мнение», view «взгляд»:

imperialism:

– belief in… (COD, 1949; CGD: ALD, 1970);

империализм:

– вера в…;

socialism:

– doctrine (CD);

социализм:

– доктрина;

materialism:

– opinion (OD).

материализм:

– мнение.

Подобного рода языковыми трюками буржуазные лексикографы стремятся ослабить связи определенных явлений с действительностью, обратить эти явления в категории абстрактных возможностей или представить их как нечто воображаемое, надуманное, как вымысел, продукт фантазии.

«Нужную» направленность модальности придают и дефиниции терминов, противопоставляемых друг другу, как, например, nationalism – internationalism «национализм – интернационализм» или idealism – materialism «идеализм – материализм»:

nationalism:

– a world order (FW);

национализм:

– мировой порядок;

internationalism:

– the doctrine (FW);

интернационализм:

– доктрина;

idealism:

– theories (EB); system of thought (OD);

идеализм:

– теории; система идей;

materialism:

– view (EB); opinion (OD).

материализм:

– взгляд; мнение.

Если национализм характеризуется в словаре как «мировой порядок», то интернационализм – это лишь «доктрина», а не реально существующая международная солидарность рабочего класса в борьбе за революционное преобразование мира. Если идеализм есть «теория», «стройная система идей», то материализм – лишь «мнение», не имеющее под собой реальной научной основы.

Общая модальность дополняется введением собственно модальных глаголов, как, например, в определении слова интернационализм:

– the doctrine that common interest… can be the foundation of (FW).

– доктрина, заключающаяся в том, что общие интересы… могут[10] являться основой…

Для придания дефинициям выгодной эксплуататорским классам модальности широко используются в словарях такие глаголы, как to say «говорить», to assert «утверждать», to believe «полагать», to claim «претенциозно заявлять», а также фразы типа according to oneʼs view; the so-called «в соответствии с чьим-либо взглядом; так называемый», подчеркивающие в некоторых случаях полное отмежевание от излагаемой информации или, во всяком случае, скептическое отношение к ней.

Так, в словарную статью socialism «социализм» вводятся следующие языковые знаки:

– Socialists believe that the profit motive has a degrading effect upon men. According to their view, competition solely for profit produce selfish rivalry among capitalists;

– Социалисты полагают, что мотив выгоды оказывает разрушительное действие на людей. По их мнению, конкуренция, диктуемая исключительно интересами прибыли, порождает эгоистическую борьбу между капиталистами.

Political theory, he (Marx) claimed, amounted to an exact science (CE).

Маркс претенциозно заявил, что политическая теория является точной наукой.

Иллюстрацией деформирования буржуазными лексикографами модального отношения к обозначаемым явлениям действительности могут служить и словарные статьи:

Marxism-Leninism:

– a term claimed to embrace the theory and practice of Marxism (DP);

Марксизм-ленинизм:

– термин, претендующий на охват теории и практики марксизма»

K. Marx:

– Marx based his theories on what he believed to be the scientific evidence of history (CE);

К. Маркс:

– Маркс опирался в своей теории на научное, по его убеждению, понимание истории;

socialism:

– … the so-called proletariat (FW).

социализм:

– … так называемый пролетариат.

Определенную модальную «тональность» дефиниций создает также употребление некоторых слов в кавычках с целью выразить свое несогласие с семантикой вводимых языковых знаков и вызвать у читателей пренебрежительное отношение к обозначаемым этими знаками явлениям действительности, с намерением подчеркнуть несовместимость данных знаков с другими словами в дефиниции в целом. Так, в словарной статье K. Marx «К. Маркс» употребляются в кавычках слова bourgeoisie, proletariat «буржуазия, пролетариат» (СЕ); в словарной статье socialism «социализм» заключается в кавычки определение scientific «научный» (RH). Кавычки используются и при употреблении языковых знаков dictatorship of the proletariat «диктатура пролетариата» в статье marxism «марксизм», опубликованной в словаре RH, а также языковых знаков monopoly capitalism «монополистический капитализм» – в статье imperialism «империализм» (DP).

Модальность определенной идеологической направленности обнаруживается даже в дефинициях, где нет ни кавычек, ни каких бы то ни было модальных слов, например, в статье strike-breaker «штрейкбрехер»:

– worker brought in or coming in to take the place of a striker (ALD, 1970; См. также словари: ALD, 1958; COD, 1956; FW; PD).

– рабочий, которого взяли или который пришел, чтобы занять место бастующего.

Такое определение штрейкбрехерства призвано приукрасить действия тех, кто нарушает классовую солидарность рабочих, ставит вне закона борьбу против штрейкбрехерства, оправдывает акции буржуазных правительств, использующих полицейские силы и армейские части для срыва забастовок.

Нельзя не обратить внимания на использование составителями словарей в широких масштабах приемов, направленных на своеобразное «заражение» семантического поля дефиниций некоторых общественно-политических терминов путем введения в словарные определения языковых знаков с иными семантическими связями. Такое «заражение» возможно в силу того, что

«наша мысль фактически неустанно ассимилирует, ассоциирует, сравнивает и противопоставляет элементы языкового материала и что, как бы ни были эти элементы различны между собой, они не просто сопоставляются в памяти, а взаимодействуют друг с другом, взаимно притягиваются и отталкиваются и никогда не остаются изолированными»

(Балли, 1955, 30).

Данный прием оказывает наиболее сильное воздействие на сигматическое ядро языкового знака, является причиной искусственных семантических сдвигов в лексике и, следовательно, причиной опустошения слов, т.е. приводит к тому, что слова перестают соответствовать обозначаемым ими явлениям действительности. «Заражение» поля дефиниций осуществляется, например, путем введения языкового знака socialism «социализм» в словарную статью capitalism «капитализм»: socialism in its economic aspect is also capitalist «в экономическом аспекте социализм также капиталистичен» (РЕ); введения в словарную статью bolshevism «большевизм» таких слов, как self-appointed élite, «linked» to the working class «сама себя выдвинувшая элита, „примкнувшая“ к рабочему классу» (DP).

«Заражение» общественно-политической лексики осуществляется буржуазными лексикографами и посредством умышленного подчеркивания в словарных статьях таких языковых знаков, которые не имеют внутреннего семантического единства с определяемыми терминами. К числу нарочито акцентированных относятся языковые знаки caste «каста», rank «чин» в дефиниции термина class «класс» (RDE; ALD, 1970); maximalism «максимализм» – в дефиниции термина bolsheviki «большевики» (DPS).

Своеобразным «заражением» лексики, которое пришло в словари из буржуазной периодической печати – как результат искажения семантики общественно-политических терминов, превращения их в ярлыки в идеологической полемике, – является неоправданное расширение поля значений определяемых слов, что ведет к опустошению языковых единиц, например:

bolshevik:

– any radical (FW);

большевик:

– любой радикал;

communism:

– Marxʼs doctrine, ambiguous in many points (EB).

коммунизм:

– доктрина Маркса, двусмысленная по многим пунктам.

Вышеприведенные примеры иллюстрируют вариант прямого «заражения» поля дефиниций. Но «заражение» может быть и косвенным. Последнее достигается использованием какого-либо слова-посредника для воздействия на семантику вводимых и определяемых языковых знаков. Именно при помощи такого приема буржуазные лексикографы пытаются придать общественно-политическим терминам содержание, весьма далекое от действительности. Надо обладать поистине патологически извращенным воображением, чтобы отождествлять, например, коммунизм, представляющий будущее всего человечества и пользующийся у широчайших народных масс огромной притягательной силой, с фашизмом, выражающим интересы самых реакционных и самых агрессивных кругов империалистической буржуазии и вызывающим ненависть со стороны всех сил социального прогресса. Но буржуазные лексикографы, вопреки здравому рассудку, наперекор всем законам мышления, нередко ставят знак равенства между теорией и практикой социализма и коммунизма, с одной стороны, и социальной системой и идеологией фашизма – с другой. Стремясь во что бы то ни стало опорочить коммунизм, лишить рабочий класс капиталистических стран и его союзников перспективы борьбы за революционное преобразование общественной жизни, они с помощью приема косвенного «заражения» сближают языковые знаки фашизм и коммунизм, взрывая их планы содержания изнутри, рассчитывая, что таким путем враждебное отношение народных масс к фашизму им удастся обратить и на коммунизм. Иначе говоря, реакционные силы общества стремятся в данном случае подчинить своим узкокорыстным интересам как сигматическое, так и прагматическое содержание термина communism «коммунизм».

Так, для семантического сближения слов fascism «фашизм» и communism «коммунизм» в их словарных дефинициях используются следующие слова-посредники:

anti-democratic –

communism is also anti-democratic (МММ);

антидемократический –

коммунизм также антидемократичен;

dictatorial regime –

developed as the antithesis to communism, in practice fascism differed little in methods from other dictatorial regimes (PE);

диктаторский режим –

возник как антитеза коммунизму, а на практике фашизм мало чем отличается от других диктаторских режимов.

single-party state –

fascism as a political technique follows the lead of totalitarian bolshevism as a single-party state with strict regimentation of all aspects of national life (EB).

однопартийное государство –

фашизм в области политики является приверженцем тоталитарного большевизма, представляющего собой однопартийное государство.

С целью семантического сближения слов, о которых идет речь, в словарные дефиниции вводится языковой знак тоталитаризм.

В заключение необходимо подчеркнуть, что конечным результатом всех этих манипуляций, совершаемых буржуазными лексикографами над сигматическим аспектом плана содержания общественно-политических терминов, является деформирование, т.е. по существу разрушение смыслового значения языковых единиц. Именно подрывом семантической сущности общественно-политического пласта лексикона англо-американская империалистическая пропаганда, находящаяся на переднем крае фронта «психологической войны» против сил социализма и демократии, стремится компенсировать свое морально-политическое бессилие в борьбе против социалистической идеологии.

Такого рода языковые манипуляции используются идеологами монополистического капитала в качестве важнейшего средства широко проводимой кампании «промывания мозгов», ставящей целью задержать политическое просвещение трудящихся масс, разобщить и дезорганизовать рабочее и национально-освободительное движение, теоретически разоружить это движение, лишить его прочной идейной платформы в борьбе за мир и социальный прогресс. При этом империалистическая пропаганда строит свои расчеты на эксплуатации веры людей в словарь.

«Справедливо… отметить, – пишет Поль Робертс, – что большинство современных американцев больше верит в словарь, чем в библию… В данном случае мы говорим не о каком-то отдельном издании, а о словаре в целом, как будто существует всего один словарь. Когда мы говорим „в словаре так написано“, значит вопрос решен раз и навсегда, значит мы обратились с апелляцией в высшую инстанцию»

(Roberts, 1958, 226).

Эта вера в словарь всячески поддерживается на Западе с помощью хорошо продуманной рекламы, акцентирующей внимание читателей на огромнейшем штате сотрудников якобы «разных» философских убеждений, участвующих в подготовке словаря, на преемственности «лучших» традиций лексикографии, на «авторитетности» словарей, вытекающей из «научного» подхода к их составлению, и т.п.

Изучение словарных дефиниций, как и анализ «онаученных» буржуазными лексикографами методов манипуляций общественно-политической терминологией, лишний раз подтверждает, что лексикография носит партийный характер. Подчиненность этой науки «вербальной стихии», усиленно подчеркиваемая буржуазными лексикографами, является фикцией, которую они используют для того, чтобы скрыть классовый характер своих позиций. Под ширмой научной беспристрастности буржуазная лексикография стремится закрепить в сознании народных масс систему взглядов, отвечающих интересам эксплуататорской части общества, внедрить в умы трудящихся антикоммунистические стереотипы.

В условиях обострения идеологического противоборства между двумя социальными системами – социализмом и капитализмом, углубления общего кризиса капитализма и порождаемых им противоречий, с одной стороны, и упрочения позиций реального социализма – с другой, активизируется деятельность американских пропагандистских служб, направленная против СССР и других стран социалистического содружества, против сил мира, демократии и социального прогресса во всем мире.

Никогда еще империалистические круги США не придавали идеологической обработке масс столь важного значения, как в наши дни. Борьба за умы и сердца людей ведется всеми средствами массовой информации США и, по существу, не прекращается ни на один день. В арсенале пропагандистского оружия – идеологические диверсии против стран социализма, фальсификация фактов, грубые инсинуации, тенденциозное освещение событий, клевета, полуправда и откровенная ложь. Как отмечается в Отчетном докладе ЦК КПСС XXVI съезду партии, в последние годы «возросла активность пропагандистских средств классового противника, усилились его попытки оказывать разлагающее воздействие» на сознание людей (Материалы XXVI съезда КПСС, 1981, 75).

В современной «психологической войне», развязанной империализмом США, особая роль отводится языку как важному средству идеологического воздействия на массы, манипулирования общественным сознанием в интересах господствующих монополий США.

Апеллируя не столько к разуму, сколько к эмоциям людей, буржуазные идеологи пытаются посредством эмоциональной обработки сознания удержать массы под своим идейным и политическим контролем, отвлечь их от острых социальных проблем и внутренних противоречий американского общества. И не случаен тот интерес, который проявляют идеологи США к использованию прагматических аспектов языка, к вопросам тщательного отбора лингвистических средств в целях пропагандистского воздействия на массы.

Важное место в системе средств идеологической обработки масс занимает буржуазная политическая символика, включающая:

1) политические лозунги президентов и кандидатов в президенты США;

2) названия военно-стратегических доктрин Пентагона и внешнеполитических доктрин США;

3) символы антикоммунизма и антисоветизма;

4) названия буржуазных теорий и концепций;

5) наименования военно-политических блоков, господствующих политических партий, экстремистских организаций и группировок;

6) символы для обозначения понятий, относящихся к области идеологии, политики и деятельности военного ведомства США;

7) политическую фразеологию.

Каждый раз с приходом к власти новой администрации США средства массовой информации возвещают о рождении очередной «новой» доктрины, «новых» политических лозунгов, изыскивают новые формы манипуляции общественным мнением с целью отвлечь внимание рядовых американцев от острых социальных проблем американского общества. Достаточно вспомнить «новый курс» (New Deal) Ф. Рузвельта, «справедливый курс» (Fair Deal) Трумэна, «новые рубежи» (New Frontier) Кеннеди, «великое общество» (Great Society) Джонсона, «новую экономическую политику» (New Economic Policy) Никсона, «грандиозную, но реальную» (grandiose but real) программу мер по оздоровлению американской экономики Картера. Широко разрекламированная в 60-е годы «война с бедностью» (War on Poverty), как и многие другие буржуазные лозунги, осталась лишь лозунгом на бумаге. До сих пор, даже по официальным данным, в США насчитывается более двух десятков миллионов бедняков.

В разное время на политической арене США появлялись такие лозунги, как Full Dinner Pail и Chicken in Every Pot – символы благополучия и процветания в «государстве всеобщего благоденствия», как величают Соединенные Штаты пропагандисты «американского образа жизни»; America First и Fortress America – с претензией на «мировое лидерство» (world supremacy) и др.

Пропаганде «американского образа жизни» (The American Way; the American Way of Life) в пропагандистской стратегии США отведена особая роль. Противоположность двух образов жизни – социалистического и буржуазного – становится объектом все более острой идеологической борьбы по мере углубления идейно-политического кризиса американского общества, банкротства буржуазных государственных институтов, растущей поляризации классовых сил. В этих условиях вновь предпринимаются попытки воскресить веру в «американский образ жизни», в некогда популярные идеалы «американской исключительности» (American Exceptionalism), «особой исторической миссии» США на Земле. На смену Pax Americana (переустройство мира по «американскому образцу») пришла новая буржуазная «теория» вестернизации (Westernization), что буквально означает развитие «по западному образцу» (по сути, пропаганда того же «американского образа жизни» как витрины «западной цивилизации»). Ее задачи и цели многообразны. Это:

1) всемерное приукрашивание Запада как образца развития для всего остального мира;

2) фальсификация достижений реального социализма для ослабления его притягательной силы;

3) борьба против разрядки международной напряженности посредством создания искусственных помех для ее материализации;

4) укрепление позиций неоколониализма в освободившихся странах и навязывание молодым государствам «западной модели развития» (см.: Хилтухин, 1979, 4).

Более чем двухсотлетняя история Соединенных Штатов Америки опровергает буржуазный пропагандистский миф об «исключительности» американского пути развития.

Важная роль в арсенале пропагандистских средств отводится пропаганде военно-стратегических концепций и доктрин Пентагона, внешнеполитических доктрин США. Так, в период 1953 – 1960 годов на вооружение Пентагона была принята доктрина «массированного возмездия» (massive retaliation), основанная на «ядерном превосходстве» США; в 1961 – 1968 годах – доктрина «гибкого реагирования» (flexible response), в рамках которой администрация США приняла решение об агрессии против вьетнамского народа; в последние годы – доктрина «реалистического сдерживания путем устрашения» (realistic deterrence). Главное направление военно-политической стратегии Пентагона – борьба против мира социализма, против национально-освободительного движения народов, за сохранение «мирового лидерства» США. Гегемонистским устремлениям американского империализма служат также концепции «равновесия страха» (the balance of terror), «взаимного устрашения» (mutual deterrence), «ограниченной ядерной войны» (limited nuclear war), которые легли в основу постоянно развертываемой в США гонки вооружений.

Внешнеполитические концепции США непосредственным образом связаны с официальными доктринами, определяющими линию Вашингтона во внутренней и внешней политике. Так, на протяжении всего периода «холодной войны» господствовала «кризисная дипломатия» (crisis diplomacy), которую можно назвать политическим вариантом военно-политической доктрины «сдерживания путем устрашения». В американский политический лексикон этот термин вошел лишь в 60-е годы, когда были официально сформулированы основные принципы «кризисной дипломатии». В руках представителей военных кругов и военно-промышленного комплекса США «кризисная стратегия» (the strategy of crisis) приобрела значение универсального средства борьбы против нежелательных перемен в окружающем мире, против освободительных процессов в бывших колониях и зависимых странах, против стран социализма (см.: Кременюк, 1979, 7).

К середине 70-х годов оформилась концепция «трилатерализма» (trilateralism), или расширенного «атлантизма», знаменовавшая усилия Вашингтона по созданию глобального «трехкомпонентного центра силы» – США, стран Западной Европы и Японии – на базе общих классовых интересов, под эгидой США.

Идеологическую основу внешнеполитических и военно-стратегических доктрин США, различного рода буржуазных теорий и концепций составляют антикоммунизм, борьба против марксистско-ленинской идеологии и революционной практики, защита капиталистической системы, пропаганда войны. Пропагандистское прикрытие официального курса Вашингтона обеспечивают органы массовой информации, которые, искусно манипулируя буржуазной политической символикой, наряду с другими средствами психологического воздействия на массы, обрабатывают общественное мнение в интересах военно-промышленного комплекса США.

Приверженность антикоммунистическим стереотипам характеризует внутреннюю и внешнюю политику Соединенных Штатов, а также деятельность всех звеньев империалистических пропагандистских служб. Этот процесс начался еще задолго до того, как была сформулирована «доктрина Трумэна», положившая начало политике «сдерживания коммунизма» (containment of Communism), или, иными словами, объявившая «крестовый поход» против коммунизма (a crusade against Communism). Официально насаждаемый в США антикоммунизм – порождение общего кризиса капитализма, классово обусловленная реакция монополистической буржуазии на идеи научного коммунизма, реальный социализм, рост международного коммунистического движения. И не случайно ключевые позиции в империалистической пропаганде США по-прежнему отведены символам антикоммунизма и антисоветизма. Страницы американских буржуазных журналов и газет, как и в годы «холодной войны», пестрят крикливыми заголовками о пресловутом «коммунистическом заговоре» (the Communist conspiracy), «коммунистической инфекции» (Communist infection), «агрессии коммунистических режимов» (aggression by Communist regimes), «коммунистической экспансии» (Communist expansion) в послевоенной Европе и Юго-Восточной Азии и, наконец, об «угрозе международного коммунизма» (a threat of international Communism).

Проповедь антикоммунизма органически связана с борьбой против демократических сил внутри страны, с милитаризацией экономики, агрессивным внешнеполитическим курсом Вашингтона. Угроза «коммунистического заговора» усматривается даже в деятельности самых умеренных, реформистских организаций типа НАСПЦН (NAACP – National Association for the Advancement of Colored People), равно как и в успехах национально-освободительного движения в странах Азии, Африки и Латинской Америки. Борцы за гражданские права в самих Соединенных Штатах объявляются «коммунистическими агентами» (Communist agents), а их деятельность «подрывной» (subversive) и якобы противоречащей интересам американских граждан.

Работа антикоммунистических каналов империалистической пропаганды не прекращается, она становится все более изощренной и разнообразной, применительно к новым условиям идеологической борьбы на современном этапе. На протяжении всей послевоенной истории американской пропагандой раздувается миф о «советской угрозе» (a Soviet threat), распространяются домыслы о «московском гегемонизме» (Moscovʼs hegemony), «советском экспансионизме» (Soviet expansionism), о стремлении СССР добиться «статуса сверхдержавы» (superpower status), «военного превосходства» над Соединенными Штатами и их союзниками (military superiority over the US and its allies). В последнее время появляются все новые вариации этих пропагандистских трюков. Речь идет уже не просто о «советской угрозе», а о возможности «советского ядерного нападения» (a possible Soviet nuclear attack), не о достижении «военного превосходства» над США как такового, а о «стремлении» СССР якобы добиться «военных преимуществ» путем переговоров об ограничении стратегических вооружений.

Антисоветская пропаганда рассчитана на то, чтобы одурманить общественное мнение США, дискредитировать достижения реального социализма в глазах простых американцев, породить недоверие к Советскому Союзу, замаскировать агрессивные замыслы Пентагона. Нагнетание антисоветской истерии необходимо тем политическим кругам США, которые стремятся повернуть вспять процесс разрядки международной напряженности, добиться от СССР и всего социалистического содружества односторонних уступок. Обработка общественного мнения в духе «антиразрядки» ведется всеми органами массовой информации США, неразрывно связавшими себя с антикоммунизмом.

На языке американских идеологов разрядка международной напряженности – это не что иное, как «советский авантюризм» (Soviet adventurism), «улица с односторонним движением» (one-way traffic), т.е. процесс, якобы дающий преимущества только Советскому Союзу, а успех общеевропейского Совещания по безопасности и сотрудничеству в Хельсинки (1975) – «триумф русского империализма» в Европе (a triumph for Russian imperialism in Europe). Тема надуманной «советской угрозы» была вновь поднята на щит после подписания в Хельсинки главами 35 государств Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Кампания по дискредитации Хельсинского Совещания началась в американской печати задолго до его проведения, в ходе предварительных многосторонних консультаций. «Холодным миром» (cold peace) окрестила тогда буржуазная пропаганда подготовительный этап общеевропейского Совещания, а вскоре после его успешного проведения была развернута клеветническая кампания вокруг так называемой третьей корзины (third basket). Острие этой идеологической атаки было вновь направлено против СССР и других стран социалистического содружества.

Полная политическая несостоятельность клеветнических измышлений буржуазной пропаганды доказана самой жизнью, всей практикой социалистического строительства, миролюбивой внешней политикой СССР, направленной на обуздание гонки вооружений, оздоровление международной обстановки, достижение стабильного мира в Европе.

Используемая в целях пропаганды политическая символика, помимо символов антикоммунизма и антисоветизма, названий официальных доктрин и лозунгов президентов США, включает и другие символы, относящиеся к области идеологии и политики правящего класса, такие как white backlash «белый бумеранг (ответный удар)» – лозунг американских расистов, призванный оправдать репрессии против борцов за гражданские права; anti-busing issue – реакция американских расистов на перевозку школьников автобусами в целях десегрегации школ и др. Расизм, по существу возведенный в норму общественной и политической жизни США, является главным орудием в антидемократической борьбе. В последние годы наступление расизма идет под лозунгом борьбы с «дискриминацией наоборот» (Crow Jim – по аналогии с Jim Crow «расовая дискриминация»). Эта новая пропагандистская уловка преследует вполне определенные политические цели: скрыть классовые корни расовой дискриминации, противопоставить белое население трудящейся Америки черному населению, убедить белых американцев в том, что именно за их счет достигается любое улучшение материального положения черных американцев.

Внимание империалистической пропаганды направлено также на популяризацию деятельности военно-политических блоков, различного рода ультраправых организаций и группировок, правящих партий: NATO, NORAD, Ku-Klux-Klan (KKK), John Birch Society и др. Широко используется политическая фразеология: brain trust «мозговой трест», game plan «стратегия», task force «оперативная группа», «комиссия специального назначения», package deal «комплексная сделка», «компромисс», red herring «отвлекающий маневр», think tank «группа советников (экспертов)», movers and shakers «манипуляторы общественного мнения», hard line «жесткая позиция» (особенно поддержка политики «сдерживания» коммунизма), witch hunt «охота за ведьмами» (преследование прогрессивных деятелей) и др.

Особое место в буржуазной политической символике отводится символам войны, пропаганда которой в интересах военно-промышленного комплекса США способствует нагнетанию «военного психоза», милитаризации сознания людей. Только в милитаристском угаре могли родиться столь зловещие символы, как ecocide «экоцид» (сознательное уничтожение природного окружения), ecological warfare «экологическая война», electronic battlefield «электронное поле боя», atomic holocaust «атомная катастрофа», superweapon «сверхоружие», nuclear umbrella «ядерный зонт», nuclear proliferation «распространение ядерного оружия», megadeaths «гибель миллионов людей», neutron bomb «нейтронная бомба», mass destruction weapons «оружие массового уничтожения» и многие другие.

Наряду с политической символикой, важным средством буржуазной идеологической пропаганды является ложная семантика, злоупотребление прагматическими аспектами языка в целях обработки общественного мнения, передачи фальсифицированной информации. Семантическое манипулирование включает замену нежелательных слов более расплывчатыми, обтекаемыми словами (политические эвфемизмы); намеренную десемантизацию слов с целью выхолащивания их политического содержания; изменение стилистической маркированности слов; неоправданное изменение значений слов, затрудняющее процесс восприятия.

Политические эвфемизмы рассчитаны на то, чтобы скрыть, завуалировать классовую природу явлений, ввести в заблуждение общественное мнение. Стремясь оправдать существование капитализма как системы социального неравенства, эксплуатации и насилия, апологеты буржуазного общества заменяют само понятие «капитализм» различными политическими эвфемизмами. Это – «система свободного предпринимательства» (the system of free enterprising), «американская система» (the American system), «открытое общество» (an open society), «народный» или «трансформированный» капитализм (peopleʼs or transformed capitalism), «массовое общество» (mass society), «социальное партнерство» (social partnership), «экономический гуманизм» (economic humanism) и т.п. Однако никакой идеологический камуфляж не может скрыть подлинной сути исторически обреченного эксплуататорского строя, его антинародного, антигуманного характера.

Использование политических эвфемизмов в пропагандистских целях – явление обычное. Сравним, например: «безработица» (unemployment) – «сосредоточение трудовых резервов» (the building up of labor reserves), «неблагоприятное общественное последствие» (an adverse social consequence); «увольнение» (dismissal / firing of workers) – «рационализация» (rationalization), «реорганизация предприятия» (reorganization of an enterprise); «бедный» (poor) – «непривилегированный» (underprivileged); «голод» (starvation) – «недоедание» (undernourishment) и др.

Пропаганда американского образа жизни именуется «общественной дипломатией» (public diplomacy), «дипломатия канонерок» (gunboat diplomacy) – «военным присутствием» (military presence), а подрывная деятельность американского империализма, направленная против неугодных правительству США режимов в странах третьего мира, – «дестабилизацией» режима (destabilization).

Прикрываясь мнимой внеклассовостью, нейтральностью пропаганды, буржуазия использует могучие рычаги формирования общественного мнения в направлении, выгодном власть имущим. Характерно, что даже уотергейтский скандал, ставший свидетельством коррупции и махинаций в самых высших эшелонах государственной власти США и вызвавший острейший внутриполитический кризис в стране, пропагандистская машина США сумела использовать для прославления «американской демократии». Беспрецедентная в истории США отставка президента, завершившая, как известно, «уотергейтское дело» (the Watergate affair), преподносилась как «триумф американской системы» (an extraordinary triumph of the American system), а сам уотергейтский скандал наделялся такими театрализованными именами, как «уотергейтская сага» (the Watergate saga), «политическая мелодрама» (a political soap opera), «комедия ошибок» (a comedy of errors), «уотергейтский сценарий» (the Watergate scenario) и, наконец, как «замечательная одиссея американского духа» (a remarkable odyssey of the American spirit).

Не менее восторженно изображалась в буржуазной печати кровавая агрессия США во Вьетнаме. Военная интервенция против вьетнамского народа преподносилась как «программа умиротворения» (the pacification program), интересная «оркестровка» (orchestration), «крещендо» (crescendo), увеселительная «экскурсия» и т.п.; «химическая война» – как «удаление лиственного покрова» или более научно – «дефолиация» (defoliation), а новое экологическое оружие, уничтожавшее вокруг все живое, – как «экзотическое» (exotic weaponry).

Уже давно генералы Пентагона подсчитали, что ядерная война унесла бы не менее 120 млн. жизней в самих Соединенных Штатах и столько же в СССР. Перспектива ядерной катастрофы отнюдь не пугает американских «ястребов». Ведь для них ядерная война – это всего лишь «всесторонний стратегический обмен» (an «All-Out Strategic Exchange»). Сколько цинизма кроется за этим политическим эвфемизмом!

В обществе, разделенном на антагонистические классы, конкретное содержание многих слов, используемых в политической коммуникации, обусловлено идейной позицией определенных классовых сил. В интересах крупного капитала трактуются понятия «мир» (peace), «свобода» (freedom), «демократия» (democracy), «революция» (revolution), «равенство» (equality), «образ жизни» (way of life) и др. Используются типично эклектические приемы выдергивания отдельных формальных моментов в трактовке тех или иных понятий, отрыва их от конкретно-исторического, классового содержания. Миф о «свободе» и «демократии», которыми будто бы пользуются все граждане Соединенных Штатов, относится к числу тех пропагандистских мифов, с помощью которых идеологи империализма стремятся приукрасить фасад «западной цивилизации». На деле американская, как и всякая буржуазная, демократия представляет собой лишь ширму, прикрывающую всевластие и произвол монополий. В.И. Ленин писал:

Американская действительность повседневно подтверждает справедливость этого вывода.

Отсутствие научного определения понятий и их произвольное толкование в буржуазной пропаганде приводят к неоправданной десемантизации слов, выхолащиванию их политического содержания, искажению подлинного смысла. Так, понятие «свобода» в буржуазной интерпретации ассоциируется с владением частной собственностью, а «свобода предпринимательства» – с неограниченным правом монополий на поглощение мелких и средних предприятий. В качестве пропагандистского прикрытия агрессии США в Индокитае использовались тенденциозные лозунги «защиты свободы» (defence of freedom), «защиты свободного мира» (defence of the Free World) и даже «сохранения всеобщего мира» (preservation of world peace). Толкование понятия «мир» буржуазной пропагандой весьма своеобразно. «Оплотом мира» (a bulwark of peace) возвещается НАТО – та самая натовская военщина, которая вместе с обезумевшими маньяками из Пентагона готова ввергнуть человечество в пучину ядерной войны. «Апостолами мира» величается агентура «Корпуса действия» (куда входит и печально известный «Корпус мира»), созданного для проведения антикоммунистической, шпионско-диверсионной деятельности в развивающихся странах под вывеской культурно-просветительского, миссионерского добровольческого союза. Аналогичное толкование получают понятия «революция», «образ жизни» и др. Намеренно употребляя слово «революция» в обычных, будничных ситуациях, идеологи империализма пытаются лишить это притягательное для народов слово его объективного смысла, политического, классового содержания. Вот лишь некоторые из них: «революция в косметике» (revolution in cosmetics), «сексуальная революция» (sexual revolution), «голубая революция» (blue revolution) – программа использования морских и пресноводных источников продуктов питания, по аналогии с нашумевшими в свое время проектами так называемой «зеленой революции» (green revolution) в сельском хозяйстве. Понятие «образ жизни» нередко подменяется понятием «качества жизни» (quality of life) с целью выхолостить из него основное классовое содержание, свести его ко всякого рода второстепенным отношениям, не выражающим коренной сущности того или иного общественно-политического строя.

Острая идеологическая борьба пронизывает сегодня сферу духовной культуры. Примером десемантизации слов в этой области служат слова «культура» (culture) и «искусство» (art), которые в результате утраты своего основного смыслового ядра нередко превращаются в свою прямую противоположность. Такие явления, как «поп-арт» (pop-art), «поп-культура» (pop-culture), «культура хиппи» (hippie culture) и «культура наркомании» (drug culture), свидетельствуют об упадке подлинной культуры и девальвации культурных ценностей в современной буржуазной Америке.

Превращая культуру в нечто универсальное, примиряющее классы и классовые антагонизмы, буржуазная пропаганда делает ставку на массовый культурный ширпотреб – «масскульт» (masscult), или «массовую культуру» (mass culture), с его упором на насилие, секс и бездумную развлекательность. Бездуховность «массовой культуры» рассчитана на то, чтобы притупить классовое сознание трудящихся, отвлечь их от классовой борьбы.

Делая ставку на пробуждение низменных инстинктов, на принижение разума и человеческого достоинства, буржуазная пропаганда создает и насаждает чудовищные понятия типа «культуры нищеты» (the culture of poverty), «культуры насилия» (the culture of violence), «искусства убивать» (the art of murder), «искусства насилия» (the art of violence). «Идеология смерти», насаждаемая средствами массовой коммуникации США, породила такое зловещее явление, как «мэнсонизм» (Mansonism – по имени убийцы Мэнсона) – культ насилия, жестокости и убийств. Характерно, что «культура насилия» рассматривается иногда даже среди таких отраслей культуры, как архитектура, система образования и др.

Наглядным примером десемантизации является слово hero и его производные. В статье «Who Says This Is No Time For Heroes?» корреспондент журнала «New Yorker» (March 1971, 38) сообщает читателям, что «герой» – это отнюдь не тот, кто «совершает подвиги доблести, мужества и самопожертвования», а всего лишь разновидность «бутербродов» (hero sandwich) «героических размеров» (heroic proportions), которые можно приобрести в «героических» закусочных (heroic establishments) и для которых устроен специальный конкурс под романтическим названием Hero Sandwich Competition. В числе национальных «героев» Америки, наряду с «героическими» бутербродами, можно встретить имена знаменитых гангстеров, голливудских кинозвезд и таких «героев» вьетнамской войны, как лейтенант Колли, «героические» подвиги которых состояли в том, чтобы убивать ни в чем не повинных женщин, стариков и детей.

Десемантизация слов, как было показано выше, ведет к неоправданному искажению семантической структуры слова, нарушению связи социальных оценок с действительностью, толкованию слов в духе официальной буржуазной пропаганды с целью одурманивания общественного мнения, притупления классового сознания людей.

Многие новые понятия, возникающие на арене общественной борьбы, не сразу получают четкое, научное определение, что позволяет буржуазным манипуляторам общественного мнения использовать их в своих пропагандистских целях. Примером может служить термин «финляндизация» (Finlandization), который широко используется американскими и западноевропейскими политическими деятелями для обозначения

Американские идеологи поспешили тотчас создать глагол «финляндизировать» (to Finlandize), возвестив миру о том, что «цель русских» якобы в том и состоит, чтобы «финляндизировать весь континент, низведя каждую страну до положения полузависимой» (Newsweek, July 1972, 4). Это – новая вариация на тему «советской угрозы», которой уже не первое десятилетие пугают мир пропагандистские службы США. Полная политическая несостоятельность этого «тезиса» давно доказана жизнью.

Финские демократы не раз выступали против попыток буржуазной пропаганды злонамеренно использовать этот термин, подорвать веру в добрососедские отношения между Финляндией и Советским Союзом. Они готовы

какими на деле и являются отношения между Финляндией и СССР.

Проблеме выбора слова в буржуазной пропаганде всегда уделялось особое внимание. Тщательно изучаются различные социологические и психологические аспекты употребления языковых знаков, определяется сила их эмоционального воздействия на аудиторию. И не случайно бывший президент США Дж. Форд исключил из своего политического лексикона слово «детант» (détente), соответствующее в русском языке понятию «разрядка». По-видимому, слишком большой эмоциональный заряд заключен в этом слове, с которым связаны надежды народов на прочный и длительный мир на земле.

О том, какую роль придает официальная власть Вашингтона языковым средствам выражения, пишет в своей книге «Strictly Speaking» (New York, 1975) известный американский журналист и комментатор Эдвин Ньюмэн. Речь идет об агрессии США в Индокитае, о вторжении американских войск на территорию Лаоса, которое официальная власть и буржуазная пропаганда США пытались замаскировать словесно, заменяя слово invasion «вторжение», «интервенция» менее употребительным incursion, рассчитывая, по-видимому, на то, что оно не вызовет столь резкой реакции со стороны американской общественности:

Лингвистические средства идеологического воздействия на массы многообразны. Обработка общественного мнения в интересах американского империализма ведется различными путями. Здесь и искусное манипулирование бинарными оппозициями типа Ins – Outs (политическая партия, находящаяся у власти, и оппозиционная партия), Have – Have-not Nations (индустриально развитые и экономически отсталые страны), Hard-liners – Soft-liners («защитники» политики «сдерживания коммунизма» и сторонники разрядки международной напряженности) и т.п.; и злоупотребление словообразовательными возможностями языка (например, использование стилистически сниженных суффиксов -ie, -itis, -nik, -monger для обозначения понятий, связанных с борьбой демократических сил в США): commie «коммунист», leftie «левый», «сторонник радикальных взглядов», peace-itis «активное участие в движении за мир» (букв. «одержимость миром»), peacenik «борец за мир», «сторонник мира», Vietnik «активный участник антивоенных демонстраций» (в знак протеста против агрессии США во Вьетнаме), peacemonger «сторонник мира» и др.; и, наконец, целенаправленный отбор слов с определенной стилистической окраской (как правило, отрицательной при описании действий идеологического противника): так, буржуазная пропаганда в интерпретации американских идеологов лишь «сообщает факты» (communicates the facts), «распространяет информацию» (disseminates information), «оглашает правду» (publicizes the truth) или «доводит что-либо до сведения народа» (gets the message to the people), в то время как идеологический противник «умышленно искажает факты» (engages in deliberate distortion of facts), использует «заведомую ложь» (the big lie), «дымовую завесу» (smokescreen) и, конечно же, «пропаганду» (propaganda). В результате семантического манипулирования

В последнее время заметно усилилась тенденция к замене повседневных, стилистически нейтральных слов наукообразными словами, нагромождение которых в информации нарушает логическую связь явлений, затемняет истинный смысл происходящего, затуманивает сознание людей. Среди многочисленных примеров: community – target area, thinking – conceptualization, cause – dependent or exogenous variable, reaction – feedback, limit – parameter, leadership – managerial skills, framework – infrastructure, current affairs – relevant scenarios, contribution – input, things that are good (bad) for somebody – positive (negative) externatities и др.

Таким образом, на вооружении американских идеологов – мощный арсенал средств идеологического воздействия на массы. Политические стереотипы, распространяемые средствами массовой информации США, злоупотребление прагматическими аспектами языка, беззастенчивое манипулирование его словообразовательными возможностями несут откровенно пропагандистский заряд. С помощью изощренных методов идеологической обработки пропагандистские службы США стремятся отравить сознание людей клеветой на реальный социализм, нейтрализовать его растущее влияние в мире, очернить советскую действительность, укрепить идеологические основы империализма, замаскировать его грабительскую, антигуманную сущность.

В условиях обострения идеологической борьбы на международной арене долг каждого советского человека – повышать политическую бдительность, разоблачать происки империалистической пропаганды, любые попытки фальсификации действительности, противопоставить

В жизни современного общества все большее научное и практическое значение приобретает проблема взаимоотношений языка и идеологии. В отечественной лингвистике эта проблема в общих чертах была сформулирована и начала разрабатываться в 20 – 30-х годах нынешнего века (см., напр.: Волошинов, 1929; Шор, 1926). В последнее время интерес к ней усилился (см., напр.: Дешериев, 1977; Крючкова, 1976).

Идеология как

может существовать только на основании естественного языка. Языковым знаком, который наиболее полно и универсально приспособлен для формирования единиц идеологической системы (идеологем), выступает слово как оптимальное сочетание компактной звуковой формы и довольно абстрактного идеального содержания. Следовательно, особое внимание исследователи взаимоотношений языка и идеологии должны уделять вопросу отражения идеологии в лексико-семантической системе языка (этому, в частности, посвящена бóльшая часть кандидатской диссертации Т.Б. Крючковой, 1976). Решение данного вопроса предполагает обращение к трем сторонам проблемы: идеологизации слова в речи, выявлению идеологического в слове как элементе лексико-семантической системы языка и к сравнительно-сопоставительному анализу различий в лексико-семантических системах языков в тех обществах, где господствуют разные идеологии. Значительный интерес в этой связи представляет также изучение влияния идеологии на связанную с описанием лексико-семантической системы языка лексикографическую практику в таких обществах.

Нашей целью является исследование сущности и характеристик отражения идеологии в словах языка и речи, изучение различных форм проявления идеологического в лексикографической практике на материале публицистических текстов (Time, 1972) и толковых словарей английского и русского языков (см. список литературы).

Рассмотрим сначала, какие свойства слова в языке позволяют ему нести идеологический заряд. Прежде всего лексические, как и идеологические, единицы (см.: Калачев, 1975, 16) определенным образом отражают материальную и духовную действительность, и именно это их свойство в первую очередь обусловливает возможность заключать в себе идеологическое содержание. Отражение действительности лексикой и идеологией характеризуется определенной степенью субъективности, что также приводит к закреплению идеологического в слове. Субъективность отражения действительности в лексике часто приводит к наличию оценочности, которая выражается ассоциативными семантическими признаками слова, а определение идеологии как оценочного явления считается ее сущностным определением (см., напр.: Калачев, 1975, 17), и это также способствует отражению идеологии в лексике.

Слово, как известно, обладает денотативным и коннотативным значением. Идеологическое может присутствовать как в денотативном значении (например, в слове марксизм-ленинизм), так и в коннотативном значении (например, в слове диктатура (пролетариата) или одновременно и в денотативном, и в коннотативном значениях (например, в слове политикан «грязный буржуазный политик»). Таким образом, наличие в слове языка различных типов значений обусловливает проникновение и закрепление в нем идеологического.

Следует отметить, что идеология может отражаться в лексике или непосредственно в значении (денотативном и/или коннотативном), или опосредованно, через форму слова (например, искажение звуковой формы перифразы Uncle Sam «США» → Uncle Sham, которая употребляется в афро-американском сленге американского варианта и отражает отрицательное отношение к США как буржуазному государству в идеологии негритянского самосознания[11]). В целом взаимоотношения лексики языка и идеологии довольно сложны, так как, с одной стороны, идеология представляет собой часть той действительности, которая отражается лексикой языка, а, с другой стороны, без лексики не может существовать и идеология. С точки зрения наличия идеологического всю лексику языка можно разделить на идеологизированную и идеологически нейтральную. Идеологизированная лексика представляет в большинстве своем абстрактные имена существительные и часть собственных имен.

Рассмотрим теперь отражение идеологии в слове при употреблении его в речи. Ю.Д. Дешериев (1977, 232) отмечает, что «речь располагает почти неограниченными возможностями выражения идеологической функции». Это, естественно, прежде всего относится к употреблению слов в высказываниях. Идеологизация высказываний может осуществляться использованием как идеологизированных слов, так и идеологически нейтральных слов, обозначающих идеологически окрашенные референты. В последнем случае это происходит, как правило, при образовании в речи определенных идеологизированных словосочетаний.

Возможны различные способы отражения идеологии в слове речи: идеологизация идеологически нейтральных слов, деидеологизация идеологизированных слов и переидеологизация слов. Так, переидеологизация наблюдается в случае со словом imperialism (имеющим негативную окраску в пролетарской идеологии и часто используемом в словосочетании American imperialism), когда оно употребляется, например, в американских средствах массовой коммуникации в сочетании со словом Soviet[12].

Приведем еще несколько примеров. Слово народ характеризуется позитивной окраской в лексиконе пролетарской идеологии (соответствующее английское слово people не характеризуется позитивной окраской в буржуазной идеологии), а слово капитализм (capitalism) имеет негативную окраску в лексиконе пролетарской идеологии и позитивную – в лексиконе буржуазной идеологии, тогда как словосочетание народный капитализм (peopleʼs capitalism) характеризуется пейоративной окраской в лексиконе пролетарской идеологии и позитивной окраской в лексиконе буржуазной идеологии.

Слово демократический (democratic) имеет позитивную окраску в обеих идеологиях, а слово социализм (socialism) – только в лексиконе пролетарской идеологии, тогда как словосочетание демократический социализм (democratic socialism) характеризуется позитивной окраской в лексиконе буржуазной идеологии и негативной – в лексиконе пролетарской идеологии, если прилагательное понимается как ограничительное определение, и негативной окраской в лексиконе буржуазной идеологии и позитивной окраской в лексиконе пролетарской идеологии, если это прилагательное понимается как описательное определение.

Слово свободный (free) имеет позитивную окраску в обеих идеологиях, а слово мир (world) идеологически нейтрально, так же как и словосочетание свободный мир (free world), однако, употребленное в американских буржуазных средствах массовой коммуникации для обозначения капиталистических стран Запада, оно характеризуется негативной окраской в лексиконе пролетарской идеологии и позитивной – в буржуазной идеологии (здесь мы наблюдаем идеологизацию слова мир (world).

Таким образом, широкие возможности идеологизации речи создаются преимущественно употреблением идеологизированных слов, идеологизацией идеологически нейтральных слов в сочетании с другими словами, переидеологизацией идеологизированных слов, что обусловлено в последних двух случаях использованием идеологизированных и нейтральных слов для обозначения одного и того же или разных идеологически окрашенных референтов.

В качестве примера того, как происходит идеологизация слова вследствие изменения его обычного референта, рассмотрим следующее предложение: As a starter, the Russians promised to buy at least 200 million dollars worth of U.S. grain this year (Time, 1972, 25) («Для начала русские пообещали закупить в этом году зерна не менее чем на 200 млн. долларов»). Слово русский (Russian), обозначающее человека русской национальности (см.: ССРЛЯ и Websterʼs…, 1977), имеет позитивную окраску в лексиконе пролетарской идеологии и неоднозначную идеологическую окраску в лексиконе буржуазной идеологии. Его идеологизация в духе буржуазной идеологии происходит в указанном предложении в результате использования его не для обозначения людей русской национальности, а для обозначения Советского государства, вследствие чего исчезает упоминание о многонациональности СССР и предлагается его фальшивое отождествление только с русской нацией. Здесь используется довольно частый прием идеологизации высказывания – метонимический перенос (по сути, происходит двойная метонимизация слова русские (Russians): 1) по схеме «часть – целое» (вместо всех народов СССР обозначается только русский народ) и 2) по схеме «содержимое – содержащее» (вместо названия государства используется название национальности).

Естественно, что наличие идеологизированных слов в лексико-семантической системе языка и большое воздействие идеологии на человека не могут не отразиться в лексикографической практике. Для анализа характера и форм отражения идеологии в лексикографической практике нами были исследованы описания значений в толковых словарях литературного русского (ССРЛЯ) и английского языков около двух десятков социально-экономических терминов, входящих в лексикон пролетарской идеологии, с целью проверки следующей рабочей гипотезы: лексикографическая практика описания указанных терминов определенным образом обусловливается идеологией того класса или общества, к которому принадлежат составители толковых словарей.

Для проверки данной гипотезы необходимо было выявить идеологизированные элементы в определениях терминов, установить их соотношение в словарях русского и английского языков, а также другие формы проявления идеологического в толковых словарях в отношении социально-экономических терминов, входящих в лексикон той или иной идеологии. В. Дорошевский подчеркивал, что

Именно прагматичность семантики и словарей обусловливает, на наш взгляд, наличие идеологического в толковых словарях и определениях значений социально-экономических терминов.

Каким же образом проявляется идеологическое при составлении указанных словарей? Прежде всего (в порядке работы над толковым словарем) это проявляется в отборе словарных статей: в зависимости от характера идеологии (и, в меньшей степени, от объема словаря) в словарь могут быть включены (или, наоборот, не включены) словарные статьи, описывающие те или иные социально-экономические термины. В словари, как правило, включаются почти все термины «своей» идеологии и не включаются некоторые термины враждебной идеологии. Например, во всех исследованных словарях английского языка, за исключением Seventh New Collegiate Websterʼs Dictionary и Websterʼs Third New International Dictionary, отсутствуют словарные статьи marxism-leninism, historical materialism, dialectical materialism, а в словаре Торндайка отсутствует, кроме того, определение философского понятия idealism (Thorndike, 1942). Вряд ли это можно считать неумышленным, не обусловленным идеологически, «упущением» или «технической ошибкой».

Другим проявлением влияния идеологии на составителей словарей является приведение в качестве примеров использования определяемого термина идеологизированных высказываний с этим термином, даже в случаях объективного, идеологически нейтрального определения самого термина. В Малом Оксфордском словаре, например, после довольно объективного определения слова communism приводится пример: In these curious creatures communism prevails to its fullest extent, one for all and all for one (The Shorter…, 1973) («В этих любопытных существах коммунизм достигает предела: один за всех и все за одного»), – где снижается позитивная оценка этой теории вследствие употребления словосочетания curious creatures, а в словаре Торндайка в качестве примера употребления термина democracy дается предложение The United States is a democracy (Thorndike…, 1942) («Соединенные Штаты являются демократической страной»), которое явно идеологизировано; в Малом Оксфордском словаре в словарной статье atheism в качестве примера приводится идеологизированное высказывание философа-идеалиста Ф. Бэкона: A little or superficial knowledge of philosophy may incline the mind of man to atheism («Плохое или поверхностное знание философии может склонить мышление человека к атеизму»).

Еще одним способом идеологизации словаря служит приведение в словарной статье идеологизированных синонимов, антонимов, гиперонимов или указаний на сходные, по мнению составителя словаря, идеологизированные слова. В третьем издании Вебстера, например, значение 1b термина atheism приводится в следующем виде: The doctrine that there is neither God nor any other deity – compare Agnosticism («Доктрина, где не признается ни бога, ни любого другого верховного существа – ср. агностицизм»), т.е. подводится к тому, что agnosticism и atheism имеют большое сходство в значениях. В Малом Оксфордском словаре после довольно объективного определения термина socialism указывается на его сходство с Christian socialism. В Словаре современного русского литературного языка при определении термина «материализм» в одном из его значений есть указание на термин «идеализм», отсутствие чего в большинстве английских словарей также является формой проявления идеологического. В Websterʼs … (1977) при определении термина communism дается указание на bolshevism, что имеет идеологически обусловленную цель отождествить эти два понятия. В словаре Larousse… (1972) после объективного определения термина socialism указывается на противопоставление Marxian socialism и democratic socialism.

Влияние идеологии обнаруживается также в случаях опущения одного из значений термина, подмены определения значения одного термина определением значения другого и постановки основного значения термина не на первое место. В Малом Оксфордском словаре при определении термина capitalism первым приводится косвенное значение the condition of possessing capital or using it for production («условие обладания капиталом или использование его для производства»), а затем лишь основное: the system of society based on this («общественная система, основанная на этом»). Во всех исследованных английских словарях под словарной статьей bourgeoisie дается определение мелкой буржуазии и отсутствует такое определение буржуазии, как, например, в ССРЛЯ:

Во всех этих словарях в определении слова state отсутствует приводимое первым в ССРЛЯ значение слова государство: «1. Орган классового насилия».

Следует отметить, что вышеприведенные способы – это косвенные формы идеологизации словаря и отражения идеологии в словаре. Наиболее непосредственное влияние идеологии при составлении словарей проявляется в определениях социально-экономических терминов. К наиболее частым способам идеологизации определений в словарях относятся: 1) введение в определение идеологизированного, или неверного, классификатора (гиперонима) и квалификатора (гиперонима) и 2) искажение значения.

Первый способ четко прослеживается при сопоставлении определений терминов communism, socialism, capitalism, materialism, idealism, atheism, theism, marxism, zionism, dialectical materialism, historical materialism, marxism-leninism в рассмотренных словарях английского языка и этих же терминов в ССРЛЯ. Так, при определении терминов communism, socialism, marxism, materialism, atheism, dialectical materialism, marxism-leninism характерным в определении английских словарей классификатором (гиперонимом) выступают слова doctrine «доктрина» или belief «представление», имеющие отрицательную оценку, тогда как в определении термина idealism во всех словарях (за исключением словаря Larousse) такие классификаторы с отрицательной оценкой заменены на нейтральный классификатор system «система» или thought «течение» (следует отметить, что в ССРЛЯ в определениях вышеуказанных терминов используются идеологически нейтральные классификаторы типа учение, направление, мировоззрение).

Часто в определениях рассматриваемых терминов, где присутствует идеологически нейтральный классификатор, к нему добавляется идеологически окрашенный или оценочный классификатор. В ССРЛЯ, например, марксизм определяется как научное мировоззрение, материализм – как научное направление в философии, идеализм – как антинаучное, враждебное материализму философское направление, сионизм – как буржуазно-националистическое течение, экзистенциализм – как упадническое субъективно-идеалистическое течение в философии эпохи империализма, религия – как несовместимое с научным мировоззрением представление, теизм – как враждебное науке религиозное учение.

Указанный способ идеологизации словарных определений наблюдается и в проанализированных словарях английского языка. В Websterʼs … (1971) определение второго значения термина communism содержит буржуазный квалификатор totalitarian, а третьего значения – subversive. То же наблюдается в Seventh… (1975) и The Random… (1967) (следует отметить, что эти два словаря наиболее идеологизированы в духе буржуазной идеологии и наименее объективны в определении социально-экономических терминов лексикона пролетарской идеологии).

Не менее частым способом идеологизации определений рассматриваемых терминов выступает в исследованных английских словарях искажение значения термина, введение идеологизированных элементов в специфицирующую часть лексикографического определения. В ССРЛЯ капитализм определяется как

Во всех исследованных словарях английского языка в определениях термина capitalism отсутствует имеющееся в ССРЛЯ указание на эксплуатацию наемного труда рабочих капиталистами и на то, что капитализм является последней антагонистической формацией. Отсутствие таких указаний (сем), несомненно, идеологически обусловлено. В этой связи можно отметить, что деидеологизация определения термина представляет собой особую форму его идеологизации. Небезынтересен тот факт, что The Random… (1967) идет еще дальше в идеологизации определения термина capitalism, превознося частную собственность и одновременно принижая государственную, общественную собственность, что наблюдается также в более завуалированном виде в Seventh… (1975) и в The Advanced… (1958).

Весьма показательно то, что определение слова capitalist «капиталист», которое формулируется в ССРЛЯ как

не содержит в английских словарях указаний на то, что капиталист является представителем господствующего класса в буржуазном обществе, эксплуатирующего наемных рабочих, – в них лишь указывается на то, что капиталист – это владелец капитала.

Довольно идеологизирована в духе буржуазной идеологии специфицирующая часть определений слова Soviet «совет»: в Websterʼs… (1977) отсутствует содержащееся в ССРЛЯ указание на то, что советы осуществляют диктатуру пролетариата и являются формой политической организации советского общества, но зато содержится неверное указание на то, что советы существуют во всех социалистических странах; в Larousse… (1972) приводится ложное второе значение слова совет: any of the associated Republics of the USSR («любая из союзных республик СССР»); в The Random… (1967) делается неверное противопоставление советов до и после Октябрьской революции и ложно указывается, что после революции советы избираются не всеми гражданами, а только рабочими, причем будто бы эти советы имеют лишь ограниченную власть.

Социально-экономическое определение слова class в исследованных словарях очень узко и неполно, тогда как в ССРЛЯ дается полное ленинское определение слова класс. Вот типичное для английских словарей определение: «class – a group sharing the same economic or social status» (The Shorter…, 1973) («класс – группа людей одинакового экономического или общественного положения»). В нем не содержится указаний ни на масштаб группы людей, ни на их место в исторически определенной системе общественного производства, ни на их роль в общественной организации труда. Здесь можно ясно видеть, как даже словари выполняют в буржуазном обществе функцию сглаживания классовых противоречий. Для рассматриваемых словарей в целом характерно смягчение, даже снятие отрицательной оценки в определениях отрицательно окрашенных терминов пролетарской идеологии и одновременно придание отрицательной оценки положительно окрашенным терминам пролетарской идеологии. Данный факт служит ярким свидетельством влияния идеологии на составителей словарей.

Особенно заметно это проявляется в определениях терминов communism «коммунизм» и socialism «социализм». Коммунизм в ССРЛЯ определяется как высшая общественная формация, идущая на смену капитализму и имеющая две фазы своего развития: социализм и коммунизм. Положительная окраска этого определения создается, в частности, введением слова высшая и словосочетания идущая на смену капитализму. А вот какое определение дается этому слову в наиболее реакционном словаре The Random… (1967):

Кроме того, что данное определение неверно, что в нем отсутствуют слова и словосочетания с положительной окраской, имеющиеся в ССРЛЯ, оно еще идеологизировано в духе буржуазной идеологии посредством выражения totalitarian state dominated by a single and self-perpetuating political party, которое имеет отрицательную окраску.

Определение термина социализм в ССРЛЯ нейтрально, оно идеологически и эмоционально совсем не окрашено. Посмотрим, как осуществляется его идеологизация в словарях английского языка.

В The Random… (1967) socialism определяется (с пометой in Marxist theory) как

Здесь происходит идеологически обусловленная подмена существенного дифференциального признака отрицательно окрашенным выражением the imperfect implementation of collective principles, которое не только не содержит указанный признак, но и вводит имплицитное противопоставление между общественной собственностью на средства производства и возможностью воплощения принципа коллективизма.

Еще дальше в искажении сущности понятия социализм идет The Concise… (1956):

Здесь одновременно применяются два способа идеологизации определения в духе буржуазной идеологии: 1) подмена основного дифференциального признака неосновным и 2) фальсификация неосновного признака (individual freedom should be completely subordinated to interests of community) посредством введения слова completely и придания всему определению отрицательной оценки.

Следует отметить в этой связи, что подмена или опущение основного дифференциального признака в определении – весьма распространенный способ идеологизации этого определения. Так, Websterʼs… (1977), определяя zionism как

не дает сущностного определения этого слова (кстати, в ССРЛЯ также дается несущностное определение: «сионизм – буржуазно-националистическое течение, возникшее в конце XIX века среди еврейской буржуазии ряда стран»).

Завершая анализ способов идеологизации определений слов и форм отражения идеологии в словарях, отметим, что идеологическое в них может проявляться в трактовке как имен нарицательных, так и имен собственных. В издании The Advanced… (1958), которое было предназначено для продажи только в социалистических странах, имеется словарная статья Germany со следующим определением: the largest state in Europe (capital Berlin) «крупнейшее государство в Европе (столица Берлин)», тогда как такого государства в то время уже не существовало. Так же упорно отрицается существование двуx германских государств составителями Websterʼs… (1977): East Germany определяется как «Eastern section of Germany» (?) («восточная часть (зона) Германии»), a West Germany – как «Western section of Germany» (?) («западная часть (зона) Германии»). К. Маркс, по определению этого словаря, является основателем «современного социализма» («founder of modern socialism»), а не научного социализма.

Известный лексиколог и лексикограф В. Дорошевский, исследуя характер словарных определений значений слов, подчеркивал:

В американском и британском обществах словари оказывают особенно большое влияние на мышление и мировоззрение человека (см.: Quirk, 1973, 76; Read, 1973, 69). Однако анализ толковых словарей английского языка и определений в них социально-экономических терминов, большинство которых входит в лексикон пролетарской идеологии, показывает, что эти словари часто не способствуют установлению взаимопонимания между народами.

ALD – The Advanced Learnerʼs Dictionary of Current English / By A.S. Hornby, E.V. Gatenby, H. Wakefield. London. 1970.

CD – Cassellʼs New English Dictionary. 3d ed. London, 1968.

CE – Comptonʼs Encyclopaedia. Chicago, 1979.

CGD – Collinʼs English Gem Dictionary. London, Glasgow, 1970.

COD – The Concise Oxford Dictionary of Current English. Oxford, 1918; 1921; 1931; 1949; 1956; 1966.

DP – Dictionary of Politics / Ed. by W. Laqueur. London, 1971.

DPS – Dictionary of Political Science / Ed. by Joseph Dunner. New York, 1964.

DSS – A Dictionary of the Social Sciences / Ed. by Julius Gould William L. Kolb. New York, 1964.

EB – Encyclopaedia Britanica. Chicago, London, Toronto, 1962.

FW – Funk and Wagnalls Standard Dictionary of the English Language. In 2 Vol. International edition. New York, 1969.

МММ – Dictionary of Mind, Matter and Morals / By Bertrand Russel. New York, 1965.

MWD – The Merriam-Webster Dictionary / New York, 1976.

OD – The Oxford Illustrated Dictionary. Oxford, 1976.

PD – The Penguin All English Dictionary. Bordes, Paris, 1970.

PE – The Penguin Encyclopaedia / Ed. by J. Summerscale. Middlesex, 1969.

RDE – The Readerʼs Digest Great Encyclopaedia Dictionary. In 3 vol. The Readerʼs Digest Association Lmt., 1966.

RH – The Random House American Everyday Dictionary / Ed. by Jess Stein. The American College Dictionary. New York, 1961.

WD Websterʼs New World Dictionary of American Language. Cleveland, New York, 1968.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд.

Ленин В.И. Полн. собр. соч.

Материалы XXVI съезда КПСС. М., 1981.

О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы. Постановление ЦК КПСС от 26 апреля 1979 года. М., 1980.

Балли Ш. Общая лингвистика и вопросы французского языка. М., 1955.

Белодед И.К. Язык и идеологическая борьба. Киев, 1974.

Бэкон Ф. Новый органон. М., 1938.

Волошинов В.Н. Марксизм и философия языка. Основные проблемы социологического метода в науке о языке. Л., 1929.

Дешериев Ю.Д. Социальная лингвистика. К основам общей теории. М., 1977.

Дорошевский В. Элементы лексикологии и семиотики. М., 1973.

Калачев В.А. Специфика идеологического отражения действительности. Автореф. дис. … канд. филос. наук. Ростов н/Д, 1975.

Клаус Г. Сила слова. Гносеологический и прагматический анализ языка. М., 1967.

Кременюк В.А. «Кризисная стратегия» на службе империализма. Киев, 1979.

Крючкова Т.Б. Язык и идеология. К вопросу об отражении идеологии в языке. Автореф. дис. … канд. филол. наук. М., 1976.

Ларин В. Международные отношения и идеологическая борьба. М., 1976.

Лосев А.Ф. Философия имени. М., 1927.

Минккинен Л. Критика методологических приемов буржуазной пропаганды. – В кн.: Реальный социализм. Философские проблемы общественного развития. М., 1979.

Разинкина H.М. О разграничении понятий «эмоциональное значение» и «эмоциональная окрашенность». – Иностр. языки в школе, 1968, № 1.

Савранский И.Л. Коммуникативно-эстетические функции культуры. М., 1979.

Словарь современного русского литературного языка. В 17-ти т. М.; Л., 1950 – 1967.

Степанов Ю.С. Семиотика. М., 1971.

Стриженко А.А. Об использовании языка в идеологической борьбе. – В кн.: В помощь преподавателям иностранных языков, вып. 10. Новосибирск, 1979.

Супрун А.Е. Лексическая система и методы ее изучения. – В кн.: Методы изучения лексики. Минск, 1975.

Толстой Л.Н. Полн. собр. соч., т. 43. М., 1929.

Хилтухин Э.И. Крушение легенды. За фасадом буржуазных теорий. М., 1979.

Шор Р. Язык и общество. М., 1926.

Яковлев М.В. Идеология: противоположность марксистско-ленинской и буржуазной концепций. М., 1979.

Larousse Illustrated International Encyclopedia and Dictionary. New York, 1972.

Morris Ch. Signs, Language and Behaviour. New York, 1946.

Ouirk R. The Social impact of Dictionaries in the United Kingdom. – In: Lexicography in English / Ed. by R.I. McDavid, Jr and A.R. Duckert. New York, 1973.

Read A.W. The Social Impact of Dictionaries in the United States. – In: Lexicography in English / Ed. by R.I. McDavid, Jr and A.R. Duckert. New York, 1973.

Roberts P. Understanding English. New York, London, 1958.

Rogetʼs Thesaurus of English Words and Phrases. Harmondsworth, 1977.

Seventh New Collegiate Websterʼs Dictionary. La Habana, 1975.

The Advanced Learnerʼs Dictionary of Current English / By A.S. Hornby, E.V. Gatenby, H. Wakefield. Poznan, 1958.

The Concise Oxford Dictionary of Current English, 4th ed. / Ed. by H.W. Fowler and F.G. Fowler. Oxford, 1956.

The Random House Dictionary of the English Language / Ed. by Chief J. Stein. New York, 1967.

The Shorter Oxford English Dictionary on Historical Principles. 3rd ed., vol. 1 – 2. Oxford, 1973.

Thorndike Century Junior Dictionary. Revised ed. New York, London, 1942.

Time, 1972, September 18.

Websterʼs New World Dictionary of the American Language / Ed. by D.B. Guralnik. New York, 1977.

Websterʼs Third New International Dictionary of the English Language, vol. 1 – 2. Springfield, 1971.

70-е годы нашего века были для развивающихся стран Азии, Африки и Латинской Америки годами борьбы за дальнейшее укрепление политической и экономической независимости против попыток империализма и неоколониализма восстановить былые порядки в новом обличье, помешать прогрессивным преобразованиям в этих странах. Особенно остро в эти годы проходило размежевание классовых и общественных сил, выступающих с антиимпериалистических позиций за полное национальное освобождение и социальный прогресс, с одной стороны, и сил, ориентирующихся на идеологию империализма, – с другой.

В Африке продолжался процесс ликвидации остатков колониализма. Героическая борьба народов Анголы, Мозамбика, Гвинеи-Бисау и Островов Зеленого Мыса положила конец существованию последней из колониальных империй – португальской. Крушение диктаторского режима в Никарагуа открыло путь к национальному возрождению этой латиноамериканской страны, нанесло ощутимый удар по позициям империализма в регионе. Народно-демократическая революция в Афганистане и исламская революция в Иране, вызвавшие столь откровенную ярость империалистов, разрушили их планы по созданию нового антикоммунистического альянса на Ближнем и Среднем Востоке.

В то же время ряд развивающихся стран в результате прихода к власти в них реакционных проимпериалистических группировок отошел от ранее избранного прогрессивного курса. Это не могло не привести к усилению идеологической борьбы как в самих развивающихся странах, так и в целом в движении неприсоединившихся государств. VI конференция стран – участниц этого движения, состоявшаяся в Гаване (сентябрь 1979 года), со всей определенностью продемонстрировала стремление подавляющего большинства государств к подлинной свободе, их солидарность в борьбе против империализма и неоколониализма.

В странах, идущих по пути самостоятельного развития, все более осознается необходимость глубоких социально-экономических преобразований в интересах широких народных масс. Их осуществление рассматривается как гарантия национальной независимости и прогресса. При этом демократизация должна затронуть все сферы общественной жизни, включая и такие важные, как сферы идеологии, языка и культуры, ибо абсолютно справедливым признается положение, что освобождение от политической и экономической зависимости, не подкрепленное освобождением от господства буржуазной идеологии и культуры, еще не означает полной свободы.

Развитие национальной экономики, перестройка веками складывавшегося и усиленно охранявшегося колониализмом традиционного уклада жизни неизбежно стимулируют рост национального самосознания освободившихся народов, утверждение их языка и культуры. Вместе с тем задачи языкового и культурного строительства в разных странах не решаются однозначно в силу целого ряда объективных трудностей, доставшихся в наследие от прошлого.

Национальная государственность многих бывших английских, бельгийских, французских и португальских колоний в Африке рождалась в сложном переплетении социальных, политических, этнических и языковых проблем, в значительной мере вызванных господством колонизаторов. Подавление всякой национальной культуры и всяких форм национального самовыражения, включая язык, так называемая деперсониализация коренного населения, насаждение на вершине социальной пирамиды колониального общества идеологии, языка и культуры колонизаторов – вот основные черты цивилизаторской политики бывших метрополий в теперь уже бывших колониях. Ее результаты хорошо известны: неграмотность абсолютного большинства населения развивающихся стран, отсутствие национальных письменных языков, особенно в многоязычных странах, невозможность получить образование на родном языке и использовать родной язык для создания духовных ценностей и т.д.

Антидемократичная социально-языковая политика метрополий способствовала превращению их языков в орудие порабощения колониальных народов. Видный алжирский ученый и писатель М. Лашраф в свое время писал:

Однако такие не свойственные им на родине социальные функции отрицательно сказывались прежде всего на функционировании самих привнесенных извне языков, резко ограничив возможности их распространения. По признанию американского лингвиста Ч. Галлагера, занимавшегося исследованием языковых проблем в странах Северной Африки, доминирующее положение французского языка в этих странах в эпоху колониализма было далеко не стабильным, поскольку он олицетворял господство и унижение. На нем хорошо писало и говорило только незначительное меньшинство коренных жителей (см.: Gallagher, 1968, 134). Культивируя национальную рознь, препятствуя развитию национальных языков (это можно сказать, например, о политике Франции в отношении арабов и берберов в Северной Африке), колонизаторы добивались двойственных целей: с одной стороны, приобщали к своему языку и культуре представителей феодальной и интеллектуальной элиты и таким образом делали их послушными проводниками идей колониализма, а с другой стороны, – не допускали к образованию на западноевропейских языках слишком большого числа коренных жителей, понимая, что распространение грамотности может привести к социальному взрыву.

Такая политика явилась причиной того, что для широких народных масс стран Африки английский, французский и другие западноевропейские языки в эпоху колониализма оставались неизвестными. Количество же тех, кому удалось познакомиться с ними, причем, главным образом, через устную форму общения, не превышало 10 – 15 процентов.

Неравные условия, в которых развивались и соприкасались друг с другом национальные и колониальные языки, предопределили появление неупорядоченного стихийного двуязычия, которое во всех странах носило односторонний характер. Двуязычными (многоязычными) в силу сложившихся социальных условий вынуждены были стать только выходцы из автохтонов, в то время как европейские колонисты продолжали оставаться одноязычными, кроме тех случаев, когда имела место миграция выходцев из разных стран Европы в места, где доминировала конкретная языковая общность.

Двуязычие (национальный язык – язык колонизаторов) распространилось прежде всего в городах, т.е. там, где проживала основная часть европейцев и где установились непосредственные языковые контакты представителей разных этнических коллективов. Сельская местность, труднодоступные горные районы остались вне зоны двуязычия. Поскольку колониальные языки господствовали в таких сферах, как административное управление, юриспруденция, производство, торговля, школа, именно здесь их употребление стало обязательным для коренного населения. В бытовой сфере, а также в сфере религии использовался преимущественно родной язык. Таким образом, особые социально-коммуникативные системы, неравнозначными элементами которых выступали западноевропейские и национальные языки, сложились в развивающихся странах еще в колониальный период.

Тяжелое положение, в котором оказались многие развивающиеся страны после обретения независимости, делало невозможной немедленную замену бывшего колониального языка национальным государственным языком. Бывшие колониальные языки продолжают оставаться важными элементами сложных языковых отношений в этих странах, выступая теперь уже в новом качестве: языков международных контактов и языков-макропосредников в многоязычных странах. Изменение функций бывших колониальных языков, которые теперь перестали быть средством угнетения, привело к изменению самого характера языковых отношений. Унаследованная от прошлого оппозиция «национальный язык – язык бывшей метрополии» утратила антагонистический характер, ибо противопоставленные в ней языки по своим общественным функциям взаимодополняют друг друга, образуя единую социально-коммуникативную систему. Причем роль и значение первого элемента в условиях независимого развития значительно повысились, чему способствовала языковая политика, проводимая в соответствии с социальными установками и ценностными ориентациями молодых государств. Большинство из них, не отказываясь от использования западноевропейских языков, стремится создать условия для стабилизации и развития национальных языков, расширения их общественных функций, что вполне отвечает целям демократической языковой политики.

В одних странах побеждает тенденция к выделению среди нескольких национальных языков одного, наиболее распространенного, который, благодаря принимаемым центральными властями мерам, призван стать официальным государственным языком. Проблему национального государственного языка можно считать решенной в странах Северной Африки – Алжире, Марокко, Тунисе, Ливии, Египте, а также в Мавритании и Судане, где им стал язык большинства – арабский. В Танзании, где распространение языка суахили поощрялось и прежде, на всей территории страны господствует единый язык. Языковая проблема отсутствует в таких государствах Африки, как Сомали, Уганда, Бурунди, Руанда, Лесото и Ботсвана, где в каждом из них почти все население говорит на едином национальном языке (см.: Ольдерогге, 1969, 155 – 156). Однако в ряде развивающихся стран вследствие чрезвычайной этнолингвистической пестроты населения быстрое решение проблемы единого национального государственного языка оказалось невозможным. Выделение одного из функционирующих национальных языков в качестве государственного могло бы повлечь за собой нарушение социального равновесия, ибо в многоязычных странах, как правило, отсутствуют существенные различия в степени распространения языков, а искусственное повышение статуса и престижности языка одной этнической общности способно вызвать недовольство других. Опыт Индии, где в 50 – 60-е годы предпринимались попытки декретирования хинди в качестве единственного государственного языка, подтверждает этот вывод. По данным Д.А. Ольдерогге, общее число языков в Африке южнее Сахары составляет около 2.000. В Нигерии насчитывается свыше 100 языков, а в Республике Заир число языков и диалектов доходит до 856 (см.: Ольдерогге, 1969, 136). Многоязычие, отражающее многообразие этнического состава независимых государств Африки, при отсутствии национальных письменных языков и разных уровнях культуры живущих в них народностей в определенной мере сдерживает процесс консолидации молодых наций. Вот почему функции языка как одного из факторов, объединяющих нацию, здесь до некоторой степени выполняют языки бывших метрополий. Это относится к таким странам, как Нигерия, Мали, Гвинея, Конго, Заир, Сенегал, Гана и др.

Разумеется, консолидирующая роль западноевропейских языков никак не должна преувеличиваться, ибо число их носителей в процентном отношении практически не изменилось по сравнению с прежним, колониальным периодом. Весьма показательны в этой связи данные о современном положении французского языка в Сенегале – стране, получившей независимость одной из первых в черной Африке. Несмотря на то, что этот импортированный неродной язык продолжает выполнять важные социально-коммуникативные функции, являясь

его использует только 10 процентов населения страны (см.: Blondé, 1977). Автор статьи в журнале «Рэалитэ африкэн э лянг франсэз», который издается в Дакаре, призывает к созданию ситуации равновесия и взаимодополняемости между французским и национальными языками (волоф, серер, фула), к переоценке или повышению престижа последних, указывая, что преподавание французского языка должно учитывать социально-экономические и социокультурные реальности и потребности общества. Подчеркивается необходимость избежать ситуации навязанного и искусственного двуязычия или многоязычия, когда национальные языки были бы в действительности обесценены по отношению к господствующему (французскому) языку (там же). Такая постановка вопроса вносит новый элемент в официальную языковую политику, проводившуюся до сих пор в Сенегале, правительство которого, как известно, ранее решило не вводить письменность на местных языках, узаконив их изучение только в Дакарском университете на правах иностранных языков.

Действительно, демократические преобразования, проведенные в развивающихся странах, и прежде всего в странах, вставших на путь некапиталистического развития, затронули и сферу функционирования западноевропейских языков, несколько расширив их социальную базу путем обеспечения доступа к образованию для выходцев из самых разных слоев общества. Однако это вовсе не означает, что западным языкам уготована определяющая роль единственных средств коммуникации, способных обеспечить объединение разноязычных народностей в рамках складывающейся нации, а также развитие ее культуры.

По крайней мере, такая точка зрения характерна для некоторых социолингвистов Запада. В уже упоминавшейся работе Ч. Галлагера, например, проводится мысль о том, что французский язык будет играть главенствующую роль в культурной ориентации отдельного человека или нации и что именно на использовании этого «общего языка» арабы Северной Африки основывают свою индивидуальность (см.: Gallagher, 1968, 129 – 131). Подобные выводы строятся на принципах идеалистической теории изоморфизма языковых и социокультурных систем, получившей в свое время распространение в США и восходящей к гипотезе Сепира – Уорфа. Согласно этой теории, языковые нормы общества предполагают определенную форму выражения действительности и тем самым определенным образом моделирует ее. Отсюда делается вывод об обусловленности поведения людей чисто лингвистическими факторами и о ведущей роли языка в кодификации норм культуры и норм поведения людей (см.: Швейцер, 1976, 27). Коль скоро ведущим фактором, моделирующим поведение людей в развивающихся странах, призван стать западный язык, то и модели такого поведения должны копировать западные образцы. Именно к такому заключению приходят последователи американской социолингвистической школы в многочисленных разысканиях, посвященных проблемам языковых отношений и языкового планирования в развивающихся странах. Отрицая причинный характер связей социальных и языковых систем и приоритет общества в социально-языковом взаимодействии, сторонники изоморфизма, хотят они того или не хотят, в своих теоретических построениях, адресуемых странам Азии, Африки и Латинской Америки, преследуют совершенно определенные цели. Речь идет прежде всего о теоретическом обосновании системы практических мер, направленных на сохранение и расширение позиций западных языков в развивающихся странах, а также о стремлении воздействовать на языковую политику этих стран. Такого рода установки особенно отчетливо проявляются в трудах социолингвистов США – страны, сделавшей работу по распространению английского языка частью внешней политики, цель которой – закрепить американское присутствие в неприсоединившихся странах.

Не случайно теория «вестернизации» языкового и внеязыкового планирования в развивающихся странах родилась в США и была впервые сформулирована в работах такого видного представителя американской социолингвистики, как Дж. Фишман (см.: Fishman, 1973). Исходя из вполне определенных идеологических установок, странам «третьего мира» если и рекомендуется развивать и модернизировать свои национальные языки, то лишь в той мере, в какой это не нанесет ущерба престижу западных языков и влиянию западной культуры. Как справедливо указывает А.Д. Швейцер, в области языка «вестернизация» (т.е. перестройка на западный лад) предусматривает еще более далеко идущие изменения, чем модернизация: изменение письменности, перестройку традиционных форм вежливости и в области лексики развитие системы лексических единиц, взаимопереводимых по отношению к «престижным», т.е. западноевропейским, языкам (см.: Швейцер, 1976, 156).

Вышеупомянутые «теории», хотя и проникают в развивающиеся страны благодаря доступности языка, на котором они создаются, не находят там большого числа последователей прежде всего потому, что все они весьма далеки от учета реальных языковых ситуаций, сложившихся в этих странах, и игнорируют тот факт, что западные языки, оказывая через мышление ограниченное влияние на культуру и поведение людей, не определяют и не могут определять их. Они являются всего лишь элементами сложных социально-коммуникативных систем и сами подвержены влиянию других элементов этих систем (см.: Чередниченко, 1976; 1981). Доказательством того, что языки бывших метрополий не оказывают решающего влияния на процесс становления культуры развивающихся стран, может служить наличие обширной художественной литературы, которая создана на этих языках представителями национальной интеллигенции, но ни по своему духу, ни по формальному воплощению не принадлежит к английской, французской или португальской литературам.

Обычно при составлении рекомендаций по проблемам языкового строительства в развивающихся странах авторы многих зарубежных работ опираются на модель социально-функциональной дифференциации языка в одноязычном обществе, абсолютизируя при этом роль западного языка (или языка-макропосредника) и умаляя значение факторов билингвизма / мультилингвизма и внутренней диглоссии языков в этих странах. Об этом говорит, в частности, и искусственное завышение данных о числе говорящих на том или ином европейском языке.

Между тем относительно простая связь между системой функциональных стилей языка и сферами человеческой деятельности, существующая в одноязычном обществе (а большинство бывших метрополий к таковым и относится), значительно осложняется в развивающихся странах именно в силу действия указанных факторов. Сосуществование двух или нескольких языков и их разновидностей, образующих единую социально-коммуникативную систему, является причиной формирования особой модели распределения языков и их разновидностей по социальным функциям или сферам деятельности, причем эта модель может соответствовать модели применения функциональных стилей языка в одноязычном обществе.

Для иллюстрации проведем краткий анализ языковой ситуации в Республике Мали и попытаемся определить соотношение разных компонентов коммуникативной структуры, обслуживающей потребности общения членов малийского общества. В связи с отсутствием точных исходных данных ниже приводятся предварительные сведения, полученные от информантов – малийских студентов, обучающихся в киевских вузах. Республика Мали, как и большинство африканских государств, является многоязычным ареалом. Наряду с французским языком, который провозглашен официальным государственным языком, здесь распространены такие местные языки, как бамбара, малинке, пёль, сонгаи, волоф и другие, функционирующие также в соседних странах, что свидетельствует о несоответствии государственных границ в Африке границам этнического расселения. При общей численности населения Мали примерно в 6 млн. человек число носителей наиболее крупных языков варьируется следующим образом: французский язык ≈ 1,2 млн. человек (20%) (преимущественно городское население); бамбара ≈ 3 млн. (50%); малинке ≈ 1,5 млн. человек (25%). Доля остальных языков в общем соотношении невелика, и они могут быть отнесены к малым языкам этой страны как по числу носителей, так и по объему выполняемых общественных функций.

Из приведенных данных видно, что несмотря на свой официальный статус французский язык все же не является языком абсолютного большинства населения Мали и конкурирует с двумя крупными национальными языками в целом ряде сфер речевого общения. Среди национальных языков, пока не имеющих письменности, особенно выделяется бамбара, претендующий на роль второго государственного языка. В настоящее время проводится работа по составлению учебников этого языка, предпринимаются усилия, направленные на то, чтобы сделать бамбара языком обучения. Бамбара и малинке, имеющие богатый фольклор, широко используются в культурной сфере. Следует также отметить, что среди тех, кто владеет французским языком, распространены двуязычие и многоязычие, что, как уже подчеркивалось, вызывает перераспределение или специализацию функций разных языков. Вот, например, как ответил на наш вопрос об использовании известных ему языков служащий из Бамако Джон Кейта, 27 лет. Французский язык он начал изучать с восьми лет в начальной школе, использует его на службе, в административно-деловой сфере, кроме того, французский язык для него – это язык средств массовой информации (кино, радио, телевидения, прессы, художественной литературы). В то же время его семейным языком является малинке, а в повседневном общении вне дома, в контактах на улице он прибегает к бамбара. Следовательно, если в одноязычном обществе конкретной сфере речевого общения обычно соответствует тот или иной функциональный стиль национального языка, то в многоязычном за определенной сферой (сферами) закрепляется один из контактирующих языков, который получает вполне определенное функциональное предназначение.

Аналогичным образом могут распределять свои функции разновидности одного и того же национального языка, сосуществующие в рамках единой социально-коммуникативной системы. Таково, например, положение в арабских странах, где диглоссия национального языка привела к достаточно четкому разделению сфер использования двух его разновидностей – классической (литературной) и диалектной. При относительном постоянстве первой величины этого соотношения, общей для всего арабоязычного ареала, вторая, напротив, является переменной и варьируется от страны к стране или группе стран. Сферы применения классического арабского языка – религия (это прежде всего язык корана), классическая литература, театр, официальное делопроизводство и некоторые другие. В свою очередь диалект каждой страны служит обиходно-разговорной формой общения, хотя и проявляет тенденцию к превращению в национальное койнэ, обслуживающее некоторые сферы письменной речи, например, в печати.

Сочетание двух разновидностей национального языка и одного-двух западных языков, бытующих в конкретной стране со времен колонизации, делает весьма сложной модель функциональной дифференциации этих элементов единой социально-коммуникативной системы.

Национальный язык, точнее его литературная форма, и один из западноевропейских языков дополняют друг друга в официальном регистре, являясь коррелятами таких функциональных стилей, как стиль научной прозы, публицистики, официально-деловой речи, художественной литературы. При этом их соотношение все более меняется в пользу национального языка в силу официально проводимой политики арабизации всей общественной жизни. Неофициальный регистр, охватывающий сферу повседневного бытового общения, характеризуется преимущественным использованием той или иной диалектной разновидности арабского языка, который практически не испытывает здесь какой-либо конкуренции со стороны западноевропейских языков.

Совокупность общественных функций, выполняемых двумя и более языками (разновидностями языка) при двуязычии и многоязычии, покрывает объем таких функций, присущих национальному языку в условиях одноязычия. Вместе с тем объем выполняемых общественных функций не может не влиять на характер функционирования языковой системы, предопределяя особенности ее развития. Например, разрыв между объемом функций, выполняемых западными языками в официальном и неофициальном регистрах, который сохраняется в развивающихся странах до настоящего времени, явился причиной неравномерного развития функциональных стилей, обслуживающих эти регистры, что в условиях культурной разобщенности привело к различной стилистической стратификации западноевропейских языков в этих странах по сравнению с центральноязыковым ареалом.

Являясь преимущественно средством письменной коммуникации, конкретный европейский язык часто функционирует в развивающихся странах в своей наиболее устоявшейся форме, привнесенной еще колонизаторами, и практически лишен того воздействия, которое в обычных условиях оказывает на развитие любого языка живая речь. Изучение официальных и газетно-публицистических текстов на западноевропейских языках, принадлежащих маргинальным ареалам, дает основания некоторым исследователям говорить о так называемой административной манерности, проявляющейся в громоздком и даже архаичном синтаксисе, в употреблении высокопарной несовременной (точнее, немодной) лексики, в допущении плеоназмов, злоупотреблении гиперболой и т.д. и т.п. (см., напр.: Julliot, 1970). Местным авторам приписывают болезнь, некогда распространенную в бывших метрополиях: их упрекают в отсутствии подражания письменной традиции, сложившейся в центральноязыковом ареале в определенный отрезок времени под воздействием разговорной речи.

Конечно, дело вовсе не в «манерности», являющейся не причиной, а следствием изменений, отражающих уровень эволюции языка в конкретных социально-исторических условиях. Сама проблема изменений в западноевропейских языках, функционирующих за пределами бывших метрополий, вызывала и продолжает вызывать оживленные споры, в которых сталкиваются порой противоположные методологические концепции. Следует подчеркнуть, что изменения, затрагивающие все аспекты языковой системы, носят объективный характер и обусловлены особыми условиями существования языков. Их возникновение предопределено всем ходом эволюции языков с момента их закрепления на новых территориях. Многие специфические особенности, отмечаемые сегодня в языках бывших метрополий, возникли еще в колониальный период как реакция на новую действительность. Однако тогда их не замечали или просто игнорировали, не желая акцентировать языковые особенности колоний и таким образом способствовать какому бы то ни было их обособлению.

Не случайно до начала 60-х годов в зарубежной социолингвистике почти не находим работ, посвященных специфике западноевропейских языков в странах Азии и Африки. Перелом наступает с освобождением большинства этих стран от колониального гнета и вступлением их на самостоятельный путь развития. Именно тогда начинают появляться труды, в которых, наряду с языковыми проблемами развивающихся стран, исследуются особенности языков бывших метрополий в этих странах.

Если сам факт изменений является общепризнанным и ни у кого не вызывает сомнений, то подход к его толкованию обнаруживает две характерные точки зрения. Согласно одной из них (ее обычно называют «ригористической»), необходимо искоренить все местные особенности западноевропейских языков, функционирующих за пределами центрального ареала, и обеспечить стабильность единой для всех ареалов центральноязыковой нормы, главным образом, через системы образования и средств массовой информации. Сторонники такого ортодоксального взгляда на положение вещей, а их на Западе большинство, выступают за то, чтобы деятельность по нормализации западного языка проводилась исключительно на его родине, т.е. в бывшей метрополии, и отказывают бывшим колониям в праве иметь и разрабатывать свои собственные нормы этого языка. Главным доводом в пользу такого мнения обычно выдвигается необходимость поддержания взаимопонимания между представителями различных этносов, говорящих на одном западном языке. В качестве примера приведем цитату из Трудов коллоквиума (Actes du solloque sur les ethnies francophones, Nice, 1971) на тему «Французский язык во Франции и за пределами Франции», который состоялся в 1968 году в Ницце. На странице 96 читаем:

Как видим, в довольно острых выражениях смешивая разные исторические эпохи, предлагается единственный путь развития языка за пределами центрального ареала – строгая ориентация на нормы бывшей метрополии. Всякое культивирование местных особенностей объявляется опасным. Заметим, что такого рода рекомендации вступают в методологическое противоречие с вышеупомянутой теорией «вестернизации», постулирующей возможность воздействия на национальные языки развивающихся стран самих носителей этих языков с целью приближения их к западным языкам. В отношении же последних отрицается возможность проведения языковой политики непосредственно теми развивающимися странами, в которых используются эти языки. При этом обычно приводится тезис «о невозможности языковой политики» Ф. де Соссюра, который вслед за младограмматиками исключал всякую возможность планирования языкового развития, полагая, что язык, видоизменяясь во времени, вместе с тем не может изменяться под воздействием людей, на нем говорящих.

Несостоятельность объективно-идеалистической концепции Ф. де Соссюра была вскрыта советскими учеными, и в частности Л.П. Якубинским, еще в 30-е годы. Критика аналогичных идей в языкознании нашего времени с позиций диалектико-историко-материалистической методологии дана в книге Р.А. Будагова, где, в частности, указывается, что вся современная культура, в том числе и культура языка, становится все более и более результатом сознательной деятельности человека и что концепция жесткой автоматической структуры языка противоречит человеческой природе языка и его социальной функции (см.: Будагов, 1978, 179).

Несмотря на то что сама история формирования и развития общенародных языков опровергает тезис о невозможности языковой политики и языкового планирования, многие представители зарубежной социолингвистики берут его на вооружение и применяют в новых обстоятельствах с тем, чтобы доказать, что языковая политика развивающихся стран в отношении бывших колониальных языков, направленная прежде всего на их демократизацию, будто бы ставит под угрозу сам факт объективного существования этих языков.

Совершенно очевидно, что и теория «вестернизации» национальных языков, и концепция «объективности существования западных языков» при всей несхожести внешних методологических установок имеют одну и ту же внутреннюю подоплеку – навязать развивающимся странам собственные рецепты языкового строительства, не имеющие ничего общего с их целями, сделать их пассивными исполнителями языковой политики западных стран. Так принципиальная непоследовательность в вопросах методологии оказывается вполне последовательной политической линией.

Проведение «вестернизации» национальных языков в развивающихся странах предполагает целенаправленное воздействие на них, заведомо неблагоприятное для дальнейшей судьбы конкретных языков. С другой стороны, пропагандируя объективность существования западных языков в молодых независимых государствах, последних предостерегают от какого-либо, пусть даже незначительного, воздействия на эти языки с целью приспособления их к потребностям общения, ибо таковое может якобы привести к деградации «важнейших средств коммуникации». Вот почему любые отклонения от норм центрального ареала, встречающиеся в устной и письменной речи носителей полинациональных языков в маргинальных ареалах, воспринимаются сторонниками упомянутых теорий как грубые ошибки, которые необходимо устранить.

Другая точка зрения на проблему более реалистична и связана с представлением о языке как общественном явлении. Она исходит из того, что лишь совокупность всех фактов языка и речи может составить основу для определения путей дальнейшего развития конкретной языковой системы, функционирующей в нескольких ареалах и обслуживающей разные сообщества.

Правомерно ставится вопрос о природе «языковых ошибок» и отмечается, в частности, что существует принципиальное различие между «ошибкой» – явлением индивидуальным, а не фактом языка и локализмом (регионализмом) – фактом коллективным, который проявляется как в фонетическом, просодическом, морфологическом планах, так и в плане лексики – путем образований на базе данной системы или от конкретного местного языка, в прямых заимствованиях из местных языков, в семантических изменениях.

Сторонники реалистического подхода к проблеме вариативности полинациональных языков признают тот факт, что главной причиной формирования специфических черт этих языков в развивающихся странах стал весьма отличный от первоначального социокультурный контекст, в котором они функционируют и развиваются. Именно он предопределил целый ряд трансформаций, сделавших возможным приспособление этих языков к коммуникативным потребностям новых сообществ.

Однако трансформации, которым подверглись бывшие колониальные языки, в большинстве случаев не привели к формированию особых коммуникативных систем вроде так называемых пиджинов на той или иной основе, которые якобы служат целям устной коммуникации там, где нет общего языка. Утверждения о диглоссии западноевропейских языков в развивающихся странах (официальный язык, близкий к центральной разновидности, – разговорный язык «пиджин»), обязанные своим распространением работам Фергюсона и Фишмана, лишены всяких оснований.

Речь идет именно об особенностях западноевропейских языков, употребляемых преимущественно в двух сферах – управления и образования – и, как правило, не являющихся разговорными языками коренного населения развивающихся стран, поскольку эту функцию в каждой стране выполняют один или несколько национальных языков. Это, в частности, доказывается теми исследованиями, которые свидетельствуют, что западный язык при использовании в сфере устного общения часто имеет «административную окраску» как в лексике, так и в синтаксисе (см.: Ball, 1967; Calvet, 1978). Думается, что само понятие «пиджина» (ср. также франц, petit négre) свидетельствует скорее о пренебрежительном отношении бывших колонизаторов ко всяким особенностям их языков, появившимся на конкретной национальной почве, чем о подлинно научном стремлении познать и описать эти особенности.

Реалистически мыслящие ученые на Западе высказываются против резкого противопоставления территориальных разновидностей какого-либо языка, что характерно для представителей «ригористического» направления, настаивающих на вытеснении маргинальных вариантов и их замене единым стандартным языком. Кстати, сам термин «стандартный язык» вряд ли применим даже к литературному языку, существующему в центральном ареале, ибо не учитывает всего многообразия его функциональных подсистем и присущей им вариативности языковых средств, не говоря уже о других разновидностях национального языка, которые не укладываются в какие-либо стандарты. Он вдвойне ошибочен, когда его пытаются использовать для характеристики совокупности территориальных вариантов одного и того же языка.

Эволюция взглядов на проблему вариативности западных языков в зарубежной социолингвистике весьма симптоматична. Она отражает прежде всего растущее понимание того факта, что независимые государства способны сегодня сами управлять своим развитием, в том числе и в области использования неродного языка. Сознательное культивирование местных языковых особенностей, возникших в силу действия разнообразных лингвистических, социолингвистических и экстралингвистических факторов, ведет в конечном итоге к выработке собственных (маргинальных) норм бывших колониальных языков.

Представление о норме лежит, таким образом, в основе современных споров по вопросам языкового планирования в развивающихся странах. Отрицая необходимость и возможность выработки местных норм западных языков, закрепляющих новые формы выражения, одни лингвисты игнорируют исторические реальности и объективно оказываются на позициях идеализма, другие предлагают учитывать все изменения в языке, ибо последний является живой системой, функционирование которой обусловлено ее социальной природой. Эта точка зрения близка диалектико-материалистическому пониманию языка. Вместе с тем и ей присуща определенная ограниченность. Оказывается, учет всех изменений, которые проявляют тенденцию к закреплению в маргинальных разновидностях конкретного языка, нужен лишь для того, чтобы путем сопоставления их с аналогичными фактами центральной разновидности языка добиваться корректирования первых и наилучшим образом способствовать усвоению последних, в частности в школьном обучении (см.: Calvet, 1978, 42). Следовательно, в вопросах преподавания бывших колониальных языков все представители западной социолингвистики сходятся во мнении, отдавая предпочтение центральноязыковой норме. Создается впечатление, что расхождение во взглядах на проблему вариативности языков бывших метрополий носят тактический характер при общности стратегических целей – сохранить западные языки, обслуживающие развивающиеся страны, в неизменном виде, устранить из них всякую национальную специфику.

Один из выводов, который делается из рассуждений о норме преподавания, например, французского языка в Африке, состоит в том, что боязнь всякого отклонения от нормы (центральноязыковой) может возникнуть только тогда, когда эта норма будет воспринята, а для этого необходимо вызвать «сравнительное размышление» над фактами отклонений французского языка Африки от нормы, что позволит обучающимся глубже понять механизмы языковой системы (см.: Blondé, 1977).

Заметим, что при всей специфике маргинальных разновидностей конкретного языка, вызванной неравномерностью его развития в разных социально-исторических условиях, культурной разобщенностью народов, на нем говорящих, и другими факторами, она, как правило, не достигает того предела, который свидетельствует о зарождении новой языковой системы. В современную эпоху этому препятствует целый ряд объективных причин: бурное развитие средств массовой коммуникации (кино, радио, телевидение и др.), международное разделение труда и система сложившихся экономических связей и т.д. Все это создает предпосылки для взаимодействия как языков, так и отдельных их разновидностей. Напротив, объективные предпосылки для глубокой дифференциации литературного языка в зависимости от ареала отсутствуют. Становление местных вариантов литературного языка проходит в сложном переплетении центральных и маргинальных форм выражения, постоянно меняющих свой статус. Суть вопроса в том, оправдано ли повышение статуса маргинальных форм до уровня литературных и можно ли искусственно затормозить этот процесс. Такое повышение невозможно, если предположить, что для множества реальных вариантов общего языка существует единая норма как некий абстрактный эталон, регламентирующий все реализации данной системы. По мнению абсолютного большинства социолингвистов Запада, роль эталона должна быть отведена центральноязыковой (метропольной) норме.

В поддержку этой точки зрения можно сослаться на схему соотношения между системой языка, его нормой и речью, которую предложил Е. Косериу, расположивший понятие нормы в середине ряда «язык – речь» (см.: Coseriu, 1952). Однако предложенная схема, не противоречащая в принципе функциональной характеристике нормы как одного из контекстов, противоречит реальной картине функционирования полинациональных языков, показывая, что множество речевых контекстов оказывается в автономном, независимом положении по отношению к искусственной норме, т.е. фактически за ее пределами. Неизбежно и естественно в этом случае создание региональных норм для функционирующих вариантов языка, т.е. разрушение искусственной схемы «язык – норма – речь», и установление единственно возможной: «язык – речь – норма» (см.: Степанов, 1966, 226 – 235; Скрелина, 1977, 113).

Марксистско-ленинское учение о языке гласит, что он является одним из факторов формирования нации и играет роль ее дифференцирующего признака (см. Базиев, 1973, 87 – 88). В условиях территориальной вариативности полинациональных языков такую функцию берут на себя территориальные разновидности (варианты) этих языков, специфические черты которых закрепляются в литературе той страны, где распространена данная разновидность. Участвуя в процессе формирования наций в молодых независимых государствах, бывшие колониальные языки выступают, таким образом, и как средство борьбы за национальную самостоятельность этих государств, что и предопределяет необходимость выработки собственных языковых стандартов. Эта необходимость находит отражение в официальной языковой политике развивающихся стран, ставящей целью закрепление местных особенностей в письменно-литературной форме языка, что также связано с общей тенденцией к демократизации импортированных языков при пользовании ими новых национальных и этнических общностей. Разумеется, эти общие закономерности по-разному проявляются в различных странах, находясь в прямой зависимости от целого ряда экстралингвистических факторов и прежде всего от конкретных условий каждой из стран. Опыт многих развивающихся стран Африки, например, свидетельствует, что тенденции к демократизации западных языков и выработке их местных или региональных норм тем сильнее, чем решительнее эти страны берут курс на самостоятельное развитие и глубокие социально-экономические преобразования в интересах своих народов.

Лексика маргинальных вариантов бывшего колониального языка весьма точно воспроизводит все изменения в общественной жизни освободившихся стран, в которых такой язык распространен. Например, в бывших французских колониях Алжире, Конго, Мали, Гвинее, Бенине, избравших социалистическую ориентацию, для литературного французского языка характерна актуализация тех словарных единиц (как исконных, так и иноязычного происхождения), которые отражают понятия, связанные с построением общества, свободного от эксплуатации человека человеком. К ним относятся названия демократических партий и организаций, выборных органов народной власти, предприятий самоуправления и другие, а также формы обращения. Эти явления почти не отражены на страницах лексикографических изданий бывшей метрополии, где встречаются слова, обозначающие какое-либо экзотическое понятие-реалию, но где практически отсутствуют общественно-политические термины, принятые в той или иной стране. Очевидно, здесь имеет место вполне идеологически выдержанный, сознательный отбор маргинальной лексики, помещаемой в центральные словари.

В минувшее десятилетие были сделаны только первые шаги в области лексикографии вариантов западноевропейских языков, функционирующих за пределами центрального ареала, в частности в развивающихся странах. Во франкоязычных странах Африки, например, за последние десять лет было издано четыре словаря (Берег Слоновой Кости, Сенегал, Того и Дагомея (Бенин), Чад). Подобные издания, представляющие несомненный интерес для лингвистики, являются еще одним доказательством объективного процесса социально обусловленной дифференциации литературного языка в различных странах, где этот язык распространен. Вместе с тем, уместно еще раз подчеркнуть, что тенденции к дифференциации и унификации литературных языков, существующих в нескольких ареалах «третьего мира», диалектически сплетены и развиваются параллельно. Их взаимодействие в современную эпоху позволяет в какой-то мере прогнозировать перспективное развитие языков и не дает оснований для гипотез о так называемом вырождении или перерождении этих языков при функционировании в специфической социально-этнической среде и в условиях иноязычного окружения в развивающихся странах.

Есть все основания утверждать, что в тех развивающихся странах, где проблема национального языка все еще не решена, западноевропейские языки, а точнее их варианты, будут в течение определенного времени оставаться важным фактором сложных языковых отношений. Языковой плюрализм, усиленный присутствием неродного языка, требует внимательного подхода к решению проблем языкового и культурного строительства в молодых независимых государствах, к выработке мер, способных обеспечить демократичность официальной языковой политики. В этом смысле чрезвычайно полезным для них может стать исторический опыт СССР и других братских социалистических стран, подтверждающий правильность ленинских принципов языковой политики и языкового строительства. Эти принципы, как известно, основаны на равноправии и беспрепятственном развитии всех языков многонационального государства, отсутствии привилегий для какого-либо языка, исторической необходимости добровольного выбора языка межнационального общения. В 1913 году в работе «Критические заметки по национальному вопросу» В.И. Ленин писал применительно к опыту России:

Эта мысль В.И. Ленина имеет самое непосредственное отношение к социально-языковым ситуациям и проблемам развивающихся стран.

Важнейшей чертой международной жизни после второй мировой войны стала активизация национально-освободительного движения в колониальных и зависимых странах. В 60-х годах XX столетия на политической карте мира появился ряд новых независимых государств, сбросивших оковы колониализма. Они оказались перед необходимостью решения многообразных и сложных задач: надо было создавать новую экономику, решать задачи культурного и национального строительства. Ведущие империалистические государства, в свою очередь, не могли примириться с потерей в лице бывших колоний мощной сырьевой базы, обширного рынка сбыта, источника дешевой рабочей силы. На мировой арене на первый план в качестве оплота неоколониализма выдвигаются Соединенные Штаты Америки, которые поставили своей задачей в развивающихся странах, особенно в Африке,

В этих условиях империалистическим кругам приходится отказываться от прямого вмешательства в дела развивающихся стран. На смену старой колониальной политике приходят новые утонченные неоколонизаторские принципы; буржуазные идеологи разрабатывают новые концепции и теории, которые наилучшим образом соответствовали бы новым целям: теории «взаимосвязанности» судеб новых независимых государств с Западом, «партнерства» и «дуализма», «модернизации» и «экономического роста», «элиты нового среднего класса» и т.п. Цели новой тактики империалистов в развивающихся странах весьма прозрачны. Неоколонизаторы пытаются как можно крепче привязать новые государства Азии и Африки к системе капиталистического хозяйствования, насадить в них свою буржуазную идеологию. По словам С. Истона,

Именно этим целям служит и политика «новых рубежей» в третьем мире, принятая на вооружение США еще в бытность президента Дж. Кеннеди. Основные аспекты ее – поддержка африканского национализма, борьба с прогрессивными режимами, проповедь антикоммунизма. Эта политика с некоторыми изменениями действует и до сих пор (Политика…, 1973, 6).

Особое место в неоколониальной политике империалистических держав в Азии и Африке отводится идеологическому проникновению. И здесь определенную роль должен сыграть английский язык. Как писал И.К. Белодед,

Именно поэтому лингвистические аспекты национально-освободительного движения, вслед за политической и социально-экономической стороной, имеют большое значение, будучи непосредственно связанными с вопросами культурного и национального строительства в новых независимых государствах. В решении национально-языковых задач развивающиеся страны сталкиваются со значительными трудностями. Эти страны характеризуются пестрым этническим составом, а местные языки и диалекты в них нередко не поддаются точной инвентаризации и систематизации. Так, общее число языков в Африке южнее Сахары оценивается приблизительно в две тысячи (см.: Ольдерогге, 1969, 136). При описании языков в развивающихся странах часто не удается установить, с чем, собственно, исследователи имеют дело – с языком и его диалектами или же с группой близкородственных языков. Поэтому лингвисты нередко опираются на критерии общественно-исторического характера и выделяют языки народностей, языки племен. В то же время понятия этих этнических общностей до сих пор разработаны неполно (см.: Ольдерогге, 1969, 137). Например, в Индии количество местных языков и диалектов составляет по разным оценкам от 500 до 1650. В большинстве развивающихся стран наряду с местными языками все еще используются языки бывших метрополий, в частности английский. Последние используются империалистическими государствами для языковой привязки к ним развивающихся стран. Как отмечает Л.Б. Никольский,

Характерно, с какой быстротой и оперативностью буржуазные социолингвисты направили свои усилия в эту сферу. Не прошло и десятилетия с момента завоевания независимости первыми африканскими государствами, как под редакцией известных ученых увидел свет ряд западных изданий, посвященных языковым проблемам развивающихся стран (см.: Spencer, 1963, Le Page 1964; The English…, 1971; Language Use…, 1971). Симптоматично, что уже с середины 60-х годов особую активность в этой области проявляют американские социолингвисты. Это, несомненно, явилось результатом выдвижения США в качестве ведущей неоколониальной державы. Социальный спрос обусловил и предложение. В 1964 году в США была проведена первая конференция по языковым проблемам развивающихся стран, создан Комитет по социолингвистике с целью координации социолингвистических исследований западных ученых в новых независимых государствах (см.: Никольский, 1976, 25), появляется ряд работ, трактующих общие лингвополитические проблемы развивающихся стран (см.: Can Language…, 1971; Fishman, 1972; Advances…, 1974; Language Surveys…, 1975; Mazrui, 1975; Language and Politics, 1976 и др.) или же посвященных социолингвистическим исследованиям по отдельным странам Африки (см.: Ladefoged, 1972; Languages in Kenya, 1974; Language in Ethiopia, 1976 и др.), выполненных на средства различных фондов. Упомянутые исследователи выступают с якобы объективных позиций лиц, заинтересованных лишь в оказании бескорыстной помощи народам развивающихся стран, изобретают новую фразеологию, подчеркивая свое якобы сочувственное отношение к проблемам новых независимых стран. Однако во многих этих исследованиях четко прослеживается подспудное желание убедить молодые независимые государства в том, что якобы основной причиной технико-экономической и культурной отсталости их народов является неумение мыслить научно-абстрактными категориями, чему мешает неразвитость их языков (см.: Freund, 1969, 529). Вывод напрашивается сам собой: принимайте языки бывших метрополий – и все проблемы будут решены. Истинными же целями западных ученых, как их формулирует М. Пей, является изучение

Сам характер отношений империалистических государств к развивающимся странам не дает возможности рассматривать цели буржуазных социолингвистических исследований как бескорыстные. Это подтверждается и рядом положений, содержащихся в упомянутых работах. Однако прежде чем перейти к их рассмотрению, следует вспомнить о генезисе нынешней языковой политики империалистических государств в отношении развивающихся стран, которая коренится, в частности, в языковой политике Англии колониальных времен.

Необходимость в выработке основ языковой политики в колониях возникла в Англии в начале прошлого века. Существовавшая до этого стихийность уже не могла удовлетворять метрополию. Языковая политика Англии в колониях основывалась на принципах косвенного управления, т.е. управления посредством местной буржуазно-феодальной верхушки, именуемой элитой. Эта форма управления нередко демонстрировалась буржуазными историками как предоставление порабощенным народам определенной степени самостоятельности, а колониальная администрация – как начало, направлявшее усилия местной элиты на решение задач развития подвластного ей народа. Лицемерность такой постановки вопроса подтверждается многими аспектами колониальной практики. Как писал К. Маркс,

Одним из авторов и выразителей колониальной языковой политики Великобритании явился Т.Б. Маколей – английский буржуазный историк, публицист, политический деятель, член Британской колониальной администрации Индии, известный своим пренебрежительным высказыванием:

Это высказывание достаточно красноречиво характеризует позицию Маколея, который еще в 1835 году писал:

Этот принцип был принят на вооружение не только в Британской Индии, но и в других колониях Англии.

Пытаясь завуалировать хищническую суть колониальной политики, буржуазные идеологи в качестве «неопровержимого» аргумента выдвигают положение о том, что именно благодаря приходу цивилизованных завоевателей и посредством внедрения языков метрополий удалось приобщить народы порабощенных стран к достижениям мировой науки и культуры. Однако, как свидетельствуют сами западные ученые, такой цели колонизаторы никогда не преследовали. Современный буржуазный социолингвист Дж. Спенсер, описывая принципы языковой политики Маколея, признает:

Колониальная администрация придерживалась «теории фильтрации», т.е. преимущественного предоставления образования представителям имущего класса. Заботу о развитии местных языков Маколей, оправдываясь ограниченностью средств, предлагал предоставить этому классу. Однако представители элиты, воспитанные на английских образцах, таких задач перед собой практически не ставили. Как писал нигерийский писатель Т. Соларин,

Отдельные же представители элиты, как, например, нигерийский христианский священник С. Кроутер, в своем добросовестном заблуждении служившие поработителям и пытавшиеся принести пользу своему народу, оказывались, в конце концов, бессильными, и их уделом было жестокое разочарование.

Представители элиты получали европейское образование и знание английского языка в Англии или на местах в миссионерских школах. Миссионеры проводили некоторую работу по развитию местных языков колоний, по созданию их письменности. Однако основной их задачей было нести «слово божье» доверчивым туземцам. Письменность для местных языков в колониях создавалась ими, как правило, с целью перевода «Библии» на эти языки. Однако

Нередко миссионеры создавали письменность для различных диалектов одного языка, что приводило к дальнейшему племенному разобщению. Например, в Гане миссионерами была создана письменность для четырех диалектов языка акан, в результате чего этот язык имеет сейчас четыре литературные формы: ашанти, фанти, аким и аквапим. Причем, по мнению И. Уорд, в основе выработки нескольких форм письменности лежали далеко не лингвистические соображения (см.: Исмагилова, 1973, 299). Таким образом, противоречивые попытки миссионеров в области языкового строительства были лишь средством приобщения народов колоний к христианству, их идеологической привязки к метрополии. Иными словами, в колониях Англии никому не было дела ни до целенаправленного развития местных языков, ни до предоставления европейского образования, знания английского языка народам колоний. А в связи с этим рушится и тезис о цивилизаторской миссии поработителей. Если английский язык в колониях и нашел более широкое распространение, чем предполагали колонизаторы, то лишь в силу совершенно иных факторов – стремления самих африканцев или индийцев к изучению английского языка, без знания которого в колониях были неосуществимы надежды на лучшие условия жизни, лучшую работу, приобщение к мировой науке и культуре. Дж. Спенсер пишет:

Таким образом, приобщение народов в английских колониях к мировой культуре и науке через английский язык происходило не столько благодаря, сколько вопреки политике метрополии.

Еще Гегель писал, что отношения самосознания господина и раба определены

Поэтому в самой природе отношений колонизаторов и поработителей заложен непреодолимый антагонизм. Интересно, что в таких условиях английский язык в колониях на определенном этапе начал играть роль, вообще не предусмотренную колонизаторами, – роль «средства общения между руководителями нации в период борьбы за независимость» (Spencer, 1963, 29), так как эти руководители часто принадлежали к разным народностям и говорили на разных языках. Другой неожиданной для колонизаторов функцией английского языка явилось то, что с его помощью наиболее сознательная часть населения порабощенных стран стала знакомиться с идеями марксизма-ленинизма. Например, в 30-х годах члены прогрессивного политического движения в Бирме – такины – изучают переведенные на английский язык труды К. Маркса и В.И. Ленина.

Таковы были цели и некоторые следствия языковой политики Великобритании в колониях. Как видим, неблаговидные цели этой политики и колониальной практики признаются теперь буржуазными социолингвистами, в частности Дж. Спенсером, которого ни в коем случае нельзя заподозрить в коммунистических симпатиях. Совершенно очевидно, что это вынужденное признание. Ведь оно было сделано в начале 60-х годов – в самом начале раскрепощения колоний. Естественно, что на таком рубеже, когда менялась тактика колонизаторов, им было целесообразнее отмежеваться от скомпрометировавших себя принципов прошлых лет. Признания Дж. Спенсера подразумевают, что на новом этапе исторического развития империалистические государства ставят перед собой в отношении развивающихся стран исключительно благородные цели и задачи. Однако в это трудно поверить. Неоколонизаторы, слегка подновив заржавленный инструмент, придав своей тактике более утонченные формы, преследуют практически те же цели, что и полтора века назад, лишь приспосабливаясь к новым обстоятельствам.

Так ли уж нова эта тактика? Ведь здесь все, как у Маколея, только если раньше элита создавалась изнутри, то теперь ее вскармливают на расстоянии. Это подтверждает и красноречивое высказывание американского социолога о том, что в развивающихся странах необходимо культивировать класс людей, которые были бы «туземцами по цвету кожи и по крови, но американцами по убеждениям, морали и интеллекту» (добавим – и по языку. – О.С.) (Goodfield, 1963, 94). Это не что иное, как несколько видоизмененная цитата хорошо известного нам автора! Принципы Маколея живы и поныне, неоколонизаторы и не думают от них отказываться. Иными словами, наблюдается полная преемственность методов и целей между колонизаторами прошлых лет и неоколонизаторами сегодняшнего дня; незначительно изменяется лишь форма.

Что же могут предложить в нынешней ситуации западные социолингвисты народам развивающихся стран? Занимаясь языковыми проблемами конкретных развивающихся стран на деньги фондов Форда и Рокфеллера, они проявляют «трогательную» заботу о развитии местных языков, пытаясь таким образом развеять бытующую в мире убежденность о всепоглощающем американском (читай – империалистическом) прагматизме. Но за рекомендациями о путях развития туземных языков не могут остаться незамеченными геолингвистические труды Дж. Фишмана, связывающего перспективы развития, в том числе и языкового, новых независимых государств с повсеместным использованием языков широкой коммуникации, языков метрополий – бывших колониальных языков.

Дж. Фишман считает, что в развивающихся странах языковые проблемы могут быть разрешены в зависимости от ситуации тремя путями (см.: Fishman, 1972, 191 – 208). Решение типа A возможно, пишет он, если в стране существует убежденность (по крайней мере, среди правящей элиты) в отсутствии сколько-нибудь значительного социокультурного прошлого (т.е. чувства единства истории, обычаев, ценностей, восходящих к достаточно отдаленному прошлому) и политического прошлого (т.е. традиций независимости, самоуправления, священных границ), которые могли бы выполнить интегрирующую функцию на национальном уровне. Облеченная властью элита ощущает отсутствие местной Великой традиции, которая способна сплотить народ в нацию. При этом, считает Фишман, язык широкой коммуникации (ЯШК) должен быть принят в стране в качестве постоянного национального символа. Усилия в области языкового строительства будут в этом случае направлены на экзонормативную стандартизацию ЯШК. Туземно-европейский билингвизм рассматривается как переходное состояние, причем местные языки будут со временем вытеснены ЯШК. В плане культурного развития народы таких стран обречены на переход к современной (читай – западной, буржуазной. – О.С.) культуре, а местная культура, как и языки, будет предана забвению. Иными словами, решение типа A ориентирует развивающиеся страны на последовательный и полный отказ от национальных языков в пользу ЯШК, что должно происходить с благословения и под руководством местной космополитической элиты.

В отличие от типа A, продолжает Фишман, решение типа B основывается на длительном существовании в развивающихся странах другой категории социокультурного единства и сложившихся границ. В таких странах бытует убежденность, присущая не только элите, но сознательно культивируемая ею, в существовании единой Великой традиции, основанной на наличии местного права, верований, обычаев, литературы, героев, целей и самосознания, присущих нации. В этих условиях выбор национального языка основывается, по словам Фишмана, на национализме. ЯШК используется в переходных целях, языковое строительство направлено на модернизацию местного общего языка, билингвизм является переходным состоянием к национальному монолингвизму, национальная культура развивается с учетом достижений мировой культуры.

Решение типа C, согласно Фишману, принимается в условиях сосуществования, конкуренции и конфликта нескольких Великих традиций, каждая из которых количественно, экономически и идеологически достаточно сильна, чтобы обеспечить отдельную, крупномасштабную социокультурную и политическую интеграцию. Их сосуществование приводит к постоянной внутренней напряженности и разобщению. В таких странах, рекомендует Фишман, руководство должно преследовать супранационалистические цели. Выбор национального языка в этих условиях диктуется необходимостью компромисса между политической интеграцией и разобщенностью. ЯШК в этом случае принимается в качестве объединяющего компромиссного фактора, в сфере языкового строительства предпринимаются усилия, направленные на модернизацию ряда национальных языков, а национальная культура развивается с учетом достижений мировой культуры.

Предложенное Фишманом описание языковых проблем развивающихся стран позволяет сделать определенные выводы: во-первых, оно отражает безусловную их сложность, во-вторых, указывает на очевидный факт необходимости учета развивающимися странами достижений современной науки, техники и культуры. Однако с рядом его положений согласиться нельзя. Говоря о сложности социолингвистических ситуаций в развивающихся странах, Фишман ни словом не упоминает о причинах, которые породили эти сложности, и, таким образом, вслед за Спенсером пытается отмежеваться от колониального прошлого стран Азии и Африки. Но замолчать тот факт, что колониализм отбросил молодые развивающиеся государства в их социальном и культурном развитии на 100 – 150 лет назад, нельзя. Можно со всей очевидностью утверждать, что если бы колониализм не вмешался в жизнь народов Азии и Африки, то и многие проблемы, с которыми они сталкиваются сейчас, не возникли бы. Трудно поверить, что, например, на территории Западной Африки не сложились бы за это время национальные государства, объединенные языками хауса или акан. Как известно, в Африке имеются достаточно древние традиции национальной государственности. Так, еще в XIII веке в Западной Африке существовали государства хауса – Гобар, Даура, Кано и др. А Фишман пишет об отсутствии в развивающихся странах традиций независимости, самоуправления, священных границ. Все проявления независимости и самоуправления у порабощенных народов подавлялись именно колонизаторами. Что же касается границ, то завоеватели заботились в первую очередь о том, как бы захватить более обширные территории. Их не интересовало, что окажутся разделенными, разбросанными родственные племена и народности. Если сравнить лингвистическую карту Африки с политической картой колониальных времен, то можно легко установить, что границы колоний далеко не всегда совпадали с этническими и лингвистическими границами. Такое положение в силу ряда политических причин сохраняется и до сих пор. В 1964 году на первой сессии ОАЕ государства-члены обязались уважать границы, существовавшие в момент достижения ими национальной независимости. Аналогичная декларация была принята через несколько месяцев на второй конференции глав государств неприсоединившихся стран. И теперь, например, двухмиллионный народ эве разделен границами между Ганой, Того и Дагомеей, а народ баконго, насчитывающий вместе с родственными этническими группами около трех миллионов человек, проживает на территории Заира, Народной Республики Конго, Габона и Анголы (Африка, 1976, 347). Это следует рассматривать как прямое следствие колониализма, а утверждение Фишмана об отсутствии священных границ оказывается, таким образом, несостоятельным. Приведенные аргументы убедительно опровергают заявления Фишмана об отсутствии в ряде развивающихся стран социокультурного и политического прошлого. Все факты, об отсутствии которых говорил Фишман, существовали и существуют и поныне, но при колониализме они всячески подавлялись.

В ряде других стран, – типа B по классификации Фишмана, – например в Бирме, Танзании, колонизаторы столкнулись со сложившейся еще в доколониальное время языковой и культурной традицией: язык суахили с давних времен был торговым языком – «лингва франка» – восточноафриканского побережья, а в Бирме бирманскими и родственными ему языками владело около 84% населения. В таких условиях местным языкам было легче противостоять языку метрополии. Эта ситуация, видимо, не вполне устраивает неоколонизаторов, но она существует, и от этого факта Фишман отмахнуться не может.

Чрезвычайно сложна ситуация в странах типа C, примером которой может служить Индия. В условиях существования нескольких крупных народов с развитой культурой и языками решение языкового вопроса представляется не менее трудным, чем в первом случае, во многом благодаря тому, что и здесь колонизаторы предпринимали попытки разделить местное сообщество, обостряя межнациональные противоречия.

От описания типов языковых ситуаций Фишман переходит к рекомендациям относительно выбора языка в развивающихся странах. Особый интерес представляют его рекомендации относительно стран типа A. Здесь Фишман настоятельно подчеркивает необходимость принятия языка бывшей метрополии в качестве постоянного национального символа и отказа от местных языков. В поддержку этой идеи Фишмана, но уже во всеафриканском масштабе, выступает и африканский ученый Мазруи, который, судя по его воззрениям, является типичным представителем воспитанной на западных образцах «элиты». По его мнению, до конца XX столетия бывшие колонии Англии в Африке будут полностью англизированы, а сами африканцы превратятся в «настоящих афросаксов» (Mazrui, 1975, 10).

В этой связи также возникает ряд возражений. В первую очередь, рассматривая вопрос о выборе общего языка, следует иметь в виду, что в большинстве развивающихся стран происходит процесс социальной интеграции, т.е. укрепление государственно-политического единства в границах бывших колониальных владений (см.: Биргауз, 1974, 147), формирование национальных общностей. В зависимости от характера социально-политических условий в некоторых развивающихся странах может сложиться одна нация, а в других – несколько. В ряде развивающихся стран нет местного языка, который мог бы быть в данный момент беспрепятственно признан в качестве официального из-за относительной незначительности количества его носителей и трайбалистских тенденций. Поэтому использование этнически нейтрального языка метрополии в той или иной развивающейся стране является паллиативной мерой.

Возникает вопрос: может ли сформироваться социально-политическая общность в развивающихся странах на основе импортированного языка? (Исключим из обсуждения страны Латинской Америки с их своеобразными условиями.) В ответ Фишману и Мазруи приведем мнение уже упоминавшегося Спенсера:

Именно это чувство языковой лояльности и сводит на нет обрисованную Фишманом и Мазруи перспективу отказа от родных языков. С другой стороны, как пишет американский ученый У. Коппелмэн,

Автор подчеркивает отрицательное отношение порабощенного к языку поработителя, обусловленное социально-историческими условиями. Здесь же следует упомянуть и о позитивной роли национализма в развивающихся странах, вернее, того его прогрессивного аспекта, который В.И. Ленин признавал и поддерживал. Важной стороной прогрессивного африканского национализма, который играет далеко не последнюю роль в выборе языка-посредника в развивающихся странах, является патриотизм. Один из читателей журнала «Уэст Эфрика» из Нигерии писал:

Как видим, рядовой гражданин развивающейся страны пишет именно о народе, а не об элите. В то же время Фишман, а вслед за ним Мазруи и другие отдают право выбора языка в этих странах, как, впрочем, и право решать судьбы народов, правящей элите. Но в развивающихся странах отдают себе отчет в том, что представители элиты бывают часто

Американский ученый Л. Плотников, как и большинство буржуазных социологов, рассматривает элиту как надклассовый социальный слой, представители которого управляют обществом якобы в общенациональных интересах (Plotnicov, 1970, 298). Как это часто бывает, классовый характер отношений в обществе буржуазными учеными или игнорируется, или же значение этого фактора всячески принижается. Мазруи, например, упоминая о языке суахили, пишет:

Западные ученые, включая и социолингвистов, забывают, что трудящиеся развивающихся стран, поднявшись на борьбу с угнетателями, становятся, по выражению К. Маркса и Ф. Энгельса, субъектами истории, именно они, а не элита, создают свою Великую пролетарскую традицию, основанную на древней цивилизации и достижениях мировой культуры.

Следует отметить, что ни в одной из упоминавшихся работ буржуазных социолингвистов не отмечается, что выбор языка в развивающихся странах в значительной степени определяется социально-политической ориентацией их правительств. Так, в странах Западной Африки, которые характеризуются прозападной ориентацией, – Нигерии, Сьерра-Леоне, Камеруне, Гане – языковая политика направлена на сохранение языка бывшей метрополии и дальнейшее укрепление его позиций. В то же время в странах социалистических, например во Вьетнаме, или социалистической ориентации ведущее место занимают местные языки.

Не принижая значения английского языка как одного из языков международного общения, науки и культуры и признавая, что этот язык еще некоторое время будет использоваться в развивающихся странах, необходимо еще раз подчеркнуть, что в настоящее время он выполняет свою просветительскую функцию не благодаря, а вопреки первоначальной воле колонизаторов. С другой стороны, английский язык в руках неоколонизаторов выступает как инструмент идеологической экспансии. И об этом двойственном характере языка метрополии народы развивающихся стран должны постоянно помнить.

Судя по всему, современные американские политики желали бы предложить развивающимся странам один универсальный способ решения языковых проблем – безоговорочное принятие английского языка. Такой вывод можно сделать, слушая все чаще раздающиеся из-за океана широковещательные заявления о якобы ведущей, определяющей роли США в жизни мирового сообщества. Развитые империалистические государства, особенно США и Великобритания, предпринимают значительные усилия для обеспечения языковой, идеологической, культурной и технологической привязки к ним развивающихся стран. Поскольку это происходит в общем контексте неоколониальной экспансии, то распространение английского языка происходит в основном опосредованно, по различным каналам, например через специальные организации, создаваемые под эгидой правительственных учреждений, типа «Корпуса действия» (в прошлом «Корпуса мира») и «Бритиш Каунсил», якобы призванные способствовать развитию новых независимых государств. Важным каналом распространения империалистического влияния через английский язык является «помощь» в подготовке кадров специалистов, включающая обучение студентов из развивающихся стран в США и Англии, командирование преподавателей и консультантов в вузы развивающихся стран, передача им учебников и учебной литературы на английском языке. Активное воздействие оказывается на развивающиеся страны через крупные информационные агентства капиталистических стран, таких как Управление по международным связям (в прошлом ЮСИА), использующее в целях пропаганды радиовещание на английском языке (радиостанция «Голос Америки»), через периодические издания на английском языке (лишь в Африке издаются такие журналы, как «Топик», «Африкэн аутлук», «Интерлинк», «Эбони», «Дайлог», «Хорайзонз Ю Эс Эй», «Найджириен Америкэн Куортерли» и др.), информационные центры, культурные центры, библиотеки, курсы английского языка и пр. В области информации большинству развивающихся стран приходится полагаться на крупные информационные агентства капиталистических стан – Ассошиэйтид Пресс, Юнайтид Пресс Интернэшнел, Франс Пресс и др. Значительное количество экранного времени в кинотеатрах занято кинофильмами американского производства, идущими, естественно, на английском языке. Практически то же самое можно сказать и о телевидении многих развивающихся стран. С развитием космической связи американские телевизионные компании получают возможность прямой трансляции своих программ в развивающиеся страны. Далеко не последнее место в политике технической и языковой привязки развивающихся стран к империалистическим государствам занимает «техническая помощь» США.

Как видим, американский империализм предпринимает развернутое наступление на развивающиеся страны. Если же учесть, что вся эта многообразная деятельность происходит с использованием английского языка, то станет ясно, что для неоколониалистов наиболее приемлемым решением языковых проблем в развивающихся странах является повсеместное насаждение английского языка.

Следует отметить, что руководители развивающихся стран отдают себе отчет в истинной сути происходящего. Так, в начале 70-х годов из многих развивающихся стран были изгнаны представители «Корпуса мира», скомпрометировавшие себя связями с ЦРУ и вмешательством во внутренние дела этих государств. Усиливается движение развивающихся стран за установление нового международного порядка в области массовой информации, призванного освободить независимые государства Азии и Африки от гнета международных информационных агентств. Активизируется движение развивающихся стран и за культурную независимость. Так, на Межправительственной конференции по вопросам культурной политики в Африке (Аккра, 1975), организованной в рамках ЮНЕСКО, приняли участие представители более 40 стран Африки, которые заявили, что

На этой же конференции было высказано твердое мнение африканских стран о необходимости способствовать развитию африканских языков, внедрять их в систему образования. Иными словами, развивающиеся страны пытаются найти собственное решение своих культурных и языковых проблем. Буржуазные же социолингвисты подталкивают их к отказу от родных языков, национальной культуры в пользу языков бывших метрополий и западной культуры. Предлагая патентованные рецепты разрешения национально-языковых проблем в развивающихся странах, буржуазные ученые стараются не упоминать, что в их просвещенном мире существуют столь острые проблемы, как североирландская в Великобритании, франко-канадская в Канаде, языковая проблема в Бельгии.

В отличие от капиталистических стран, в Советском Союзе национально-языковые вопросы находят успешное разрешение. Опыт СССР имеет непреходящее значение для развивающихся стран Азии и Африки. Успехи Советского Союза в деле языкового строительства столь велики, что даже наши идеологические противники не в состоянии их замолчать. Как свидетельствует Дж. Уиллер,

Однако в работах буржуазных ученых такие признания встречаются нечасто. Гораздо чаще они подвергают языковое строительство в СССР необоснованной, тенденциозной критике, заявляя, например, что якобы глубинной его целью является национальное разобщение народов нашей страны и повсеместное насаждение русского языка (см.: Spencer, 1963, 36). Тем самым они демонстрируют, что буржуазные идеологи не могут примириться с достижениями СССР в области развития национально-языковых отношений, пытаются любыми средствами дискредитировать их. Как справедливо отмечает Э.А. Баграмов,

Естественно, что эти западные ученые ни словом не упоминают о ленинских принципах национального и языкового строительства. Один из них – это издание общегосударственного закона, в силу которого любое мероприятие, проводящее в чем бы то ни было привилегию одной из наций, нарушающее равноправие наций или права национального меньшинства, объявляется незаконным (см.: Ленин, т. 24,118). Они также пытаются замолчать и тот факт, что

языком братства и сотрудничества советских народов. Равноправные начала, на которых строятся межъязыковые взаимоотношения в социалистическом обществе, способствуют развитию языков всех наций и народностей Советского Союза, ведут к расцвету каждой из них и их закономерному сближению.

Очевидно, что и при рассмотрении языковых проблем развивающихся стран, и при рассмотрении результатов языкового строительства в СССР буржуазные ученые исходят из одних и тех же реакционных посылок. Предпринимая попытки умалить успехи нашей страны в деле развития национально-языковых отношений, они тем самым пытаются лишить народы развивающихся стран яркого примера того, как эти проблемы могут быть разрешены с учетом интересов каждой нации и народности. Тем не менее положительный опыт СССР находит все большее признание у народов развивающихся стран.

Наиболее непосредственное и полное языковое отражение идеологии наблюдается, как известно, в словарном составе (лексико-фразеологической системе) языка. Наряду с нейтральными единицами этой системы (например, наименованиями многих материальных объектов) существуют такие слова, которые имеют ярко выраженную идеологическую окраску (прежде всего, конечно, социально-экономические и политические термины).

Исследование идеологических характеристик слов и устойчивых словосочетаний еще только начинается, и в этом плане большой научный интерес представляет та часть лексико-фразеологической системы языка, которая известна под названием «сленг». В лингвистике до сих пор нет однозначного понимания этого языкового явления. Г.А. Судзиловский, например, выделяет десять подходов к толкованию сленга и в «самом общем приближении» подразделяет его лексику на просторечную (более многочисленную группу) и жаргонную, отмечая, что

С.Б. Флекснер определяет американский сленг как

Он также отмечает, что сленговые слова и выражения очень часто характеризуются пейоративной окраской значения.

В «Encyclopaedia Britannica» (1966) говорится, что сленг – это

В «Collierʼs Encyclopedia» (1962) отмечается, что сленг – это

В новом издании БСЭ (1976) сленг определяется как

Принимая во внимание разноречивость приведенных дефиниций, мы положим в основу дальнейшего рассмотрения следующее рабочее определение: сленг – это та часть эмоционально окрашенной нелитературной лексики, которая используется чаще всего группой носителей языка низкого социального, экономического или культурного статуса в неофициальном общении. Одним из важных мотивов его употребления является обеспечение выражения чувства группового единства и отграничения от других групп носителей данного языка. Для установления социальных характеристик сленга существенны, таким образом, следующие его моменты:

1) использование определенной группой носителей языка,

2) нелитературность,

3) неофициальность общения,

4) эмоциональность,

5) пейоративность.

Именно они и служат отражению идеологического в сленговых словах и выражениях.

Идеология, как известно, выполняет познавательную, оценочную, защитную, программно-целевую, интегрирующую и мобилизирующую функции (см., напр.: Иванов, 1977, 101). Функции сленга во многом сходны: оценочная, познавательная, защитная и интегрирующая (по отношению к своей группе), отграничительная (по отношению к другим группам). Совпадение большинства функций идеологии и сленга обусловливает способность сленга нести идеологический заряд.

Большой и интересный материал с точки зрения идеологических характеристик слов представляет афро-американский сленг – сленг говорящего на английском языке негритянского населения США, которое в большинстве своем занимает низкое социально-экономическое положение, подвергается сильному расовому, социальному, политическому и духовному угнетению в рамках буржуазной демократии.

Здесь предпринята попытка проанализировать характер и способы отражения идеологии негритянского самосознания в афро-американском сленге[13]. Материалом послужила выборка (150 слов и выражений) из словаря афро-американского сленга К. Мейджер (Major, 1970), включающая наименования афро-американцев и белого населения США, а также слова и словосочетания, в которых выражается отношение афро-американцев к условиям жизни белого и негритянского населения США и к государственной машине США.

Существующие попытки представить сленг вообще, и афро-американский в частности, как определенного рода языковую забаву, отвлекающую от будничности, или же результат неспособности некоторых носителей языка усвоить литературную норму (см., напр.: Encyclopaedia, 1966) являются, на наш взгляд, не только необоснованными и неверными, но и реакционными по сути, так как при этом не учитывается в полной мере социальная обусловленность лексико-фразеологической системы языка и ее дифференциации. Подлинная сущность афроамериканского сленга может быть понята, на наш взгляд, лишь тогда, когда исследователь будет осознавать, что афро-американский сленг является отражением идеологии негритянского самосознания, ярким и страстным обличением расизма, политики дискриминации и сегрегации, уродующей шовинистической идеологии[14].

К. Мэйджер справедливо отмечает, что афро-американский сленг

Этот вид лексики представляет собой

Во многих случаях возникший неосознанно, но нередко создаваемый и вполне сознательно, этот сленг в значительной степени отражает идеологию, в сущности революционную, самосознания и самоопределения негров США и представляет один из факторов ее формирования; он является своеобразным отражением попыток афро-американцев сбросить национальный и социально-экономический гнет, осознать себя как народ и свою роль в истории человечества и создать верное, более положительное представление о самих себе. Проведенный анализ позволил выделить следующие социально обусловленные группы лексических единиц данного сленга.

Первая группа – это различные обозначения самих афро-американцев. Здесь можно выделить следующие подгруппы:

1. Положительный образ афро-американца: brother «брат» (тоже soul brother, blood brother), sister «сестра» (тоже soul sister), blood «родня» (тоже member (of the race) (в отношениях афро-американцев между собой); man «человек» (обращение одного афро-американца к другому; это употребление возникло в результате противодействия привычке белых расистов обращаться к афро-американцам как boy «мальчик»); Mose «афро-американец» (в этом же значении cuffe (слово африканского происхождения) и др. В словах и словосочетаниях этой группы выражена любовь афро-американцев к своему народу и стремление к единению перед лицом расизма (blood, brother, sister, member и др.), чувство человеческого достоинства (man) и собственной значимости (Mose), осознание своих корней и общности происхождения (cuffe).

2. Образц униженного афро-американца alligator-bait «афро-американец из штата Флорида», butterhead «покорный, раболепный афро-американец», Aunt Jane «покорная афро-американка» (ср.: Uncle Tom «покорный афро-американец»), clink «афро-американец (завсегдатай тюрем)» и др. В этих словах и выражениях представлено осознание афро-американцами своего бесправного, униженного положения в американском обществе и ощущается горечь по поводу отсутствия у некоторых афроамериканцев чувства собственного достоинства и готовности защитить его.

3. Отрицательный образ афро-американца: fade «афро-американец, ведущий образ жизни белого», kelt (или Keltch – видимо, искаженное написание слова Celt) «афро-американец, не признающий своего африканского происхождения», pink-chaser «афро-американец, заводящий корыстные знакомства с белыми», showcase nigger «афро-американец, нанятый белым владельцем фирмы для того, чтобы служить живым свидетельством „справедливой“ практики найма на работу», и др. Эти слова показывают, что афро-американцы с нетерпимостью относятся к конформистам и «коллаборационистам» из своей среды.

В целом в этой лексической группе находят определенное отражение такие идеологические моменты[15] негритянского самосознания, как стремление к единству, к установлению подлинно человеческих отношений между афро-американцами, воспитание чувства собственного достоинства и значимости, осознание несправедливости и бесправия своего положения, осуждение расистов, конформизма и «коллаборационизма» части афро-американцев, готовность бороться за свои идеалы.

Вторая группа слов и выражений включает различные обозначения белых людей, преимущественно белых расистов. Здесь выделяются две подгруппы:

1. Отрицательный образ белого расиста: alley-rat «морально нечистоплотный белый человек», alligator «джазист», ambulance-chaser «адвокат-мошенник, шныряющий по улицам города в поисках пострадавших от происшествий в качестве своих клиентов», baby-kisser «политикан», beast «белый расист», fat cat «капиталист», citizen «белый расист – серая личность», goon squad «посредственные политики», kill-joy «чиновник», Great White Father (ирон.) «Президент США; облеченный большой властью государственный чиновник», Uncle Sham (презр.) «Дядя Сэм», ofay (foe в детском языке Pig Latin) «белый расист» (в этом же значении – chuck, honky, paddy). В данных словах выражена ненависть афро-американцев к расистам (alleyrat, ofay, chuck, honky paddy), осуждение буржуазных порядков и морали (ambulance-chaser, citizen, fat cat), лицемерия политиков (baby-kisser, Great White Father), жестокости расистов (beast), пристрастности чиновников (killjoy), чувствуется насмешка над самими Соединенными Штатами, где так глубоко укоренился расизм (Uncle Sham).

2. Нейтральный или сниженный образ белого человека: Charlie «белый мужчина» (в том же значении – Sylvester, John), Miss Ann «белая женщина», pink «белый человек» (в том же значении pale). Наличие этих слов и выражений в афро-американском сленге может свидетельствовать о том, что для некоторой части носителей идеологии негритянского самосознания характерно некритическое, отрицательное отношение ко всем белым, что является естественной издержкой развития этой идеологии; кроме того, здесь следует также иметь в виду пейоративность сленга вообще.

Третья группа состоит из слов и словосочетаний, в которых выражается отношение афро-американцев (как правило, отрицательное) к американской полиции: heat «полицейский» (в этом же значении – nab, Charlie Goon, Charlie Nebs, killjoy, a man with headache stick, oink (звукоподражание хрюканью свиньи), fuzz, pig, pounder, snatcher), stool «доносить (особенно, когда речь идет о доносе одного афро-американца на другого белому чиновнику)» и др. Здесь, несомненно, бросается в глаза большое количество синонимов для обозначения полицейского (для сленга вообще характерна аттракция синонимов при номинации социально и психологически значимых для носителей сленга объектов и действий). Это и не удивительно, ибо одним из главных орудий насилия американской государственной машины над афро-американцами выступает полиция. В данных словах указывается на жестокость (a man with headache stick, snatcher, pounder, Charlie Goon), нечистоплотность (pig, oink) и низость действий (stool) полиции.

Четвертая группа содержит слова и словосочетания, выражающие отношение афро-американцев (также преимущественно отрицательное) к американской армии: trap «призывной пункт», brass wigs «армейские офицеры», GIM (government-inspected meat) «солдат или матрос», Uncle Samʼs action «призыв на действительную военную службу» и др. Эти слова и выражения свидетельствуют о нежелании афро-американцев служить в армии, которая является мировым жандармом, быть «пушечным мясом», в них звучит насмешка над военными и их формой.

Пятая группа состоит из слов, выражающих отношение афро-американцев к собственным условиям жизни. Здесь можно выделить следующие подгруппы:

1. Отрицательное отношение к навязанным афроамериканцам условиям жизни; Land of Darkness «негритянское гетто», wringling and twisting «дискриминация и сегрегация», to sell out to the Yankees «переехать на Север США», bad talk «революционные или радикальные мысли, идеи». Данные слова свидетельствуют о неудовлетворительных условиях жизни афро-американцев, о преследовании их за выражение собственных мыслей, о наличии жестокой дискриминации.

2. Положительное отношение к собственным понятиям и традициям: black justice «негритянское самоопределение», shoeshine-black «идеология негритянского самосознания», Soul City «Гарлем», soul food «южная кухня афро-американцев», mass action «социализм; борьба за социализм». Эти слова и выражения показывают, что у афро-американцев имеется собственная идеологическая терминология, что эта идеология испытывает влияние идей социализма, что афро-американцы бережно относятся к собственному положительному опыту.

3. Отрицательное отношение к расистским понятиям и традициям: stud with many fingers «ФБР и его агенты», rag «журнал или газета» (в этом же значении snitch-sheet), cattle train «кадиллак», white house «белое общество». В данных словах выражается отрицательное отношение афро-американцев к пресловутому ФБР, которое, наряду с полицией и армией, является одним из основных орудий государственного насилия, к буржуазной прессе и буржуазным материальным ценностям.

Проведенный анализ показывает, что около половины исследованных слов и выражений афро-американского сленга образуется путем метафорического переноса (например, alligator-bait «афро-американец из штата Флорида», killjoy «полицейский»), около трети – путем метонимического переноса (например, cracker «белый (расист)», fuzz «полиция»). Значительно менее частотными способами является введение новых слов (cuffe «афро-американец» и др.), перифраза (a man with headache stick «полицейский», cattle train «кадиллак» и др.), сужение значения слова (citizen «белый расист – серая личность» и др.), новая интерпретация аббревиатуры (GIM – Government-inspected meat «солдат или матрос»), искажение звуковой формы слова (Uncle Sham «Дядя Сэм») и др.

Как уже отмечалось, в большинстве сленговых слов и выражений ярко видно стремление афро-американцев к единству, любовь к своему народу, рост самосознания и чувства собственного достоинства, отрицание господствующих ценностей и учреждений, протест против расизма и дискриминации, против бесчеловечных условий существования. Несомненно, афро-американский сленг вносит свой вклад в борьбу прогрессивной американской и мировой общественности за предоставление афро-американцам реальных гражданских прав и свобод, за искоренение расизма и шовинизма. Это подтверждается и расширением сферы использования афроамериканского сленга как афро-американцами по всей стране, так и белым населением США (см.: Wentworth, 1967, 670). Идеологическое в данном сленге проявляется как в характере и объеме тематических групп слов и выражений, так и в их семантической структуре.

Маркс К., Энгельс Ф. Избр. произведения, т. 1. М., 1966.

Ленин В.И. Полн. собр. соч.

Брежнев Л.И. Ленинским курсом. Речи и статьи, т. 4. М., 1974.

Африка. Проблемы социалистической ориентации. М., 1976.

Баграмов Э.А. Национальные отношения и борьба идей. – Правда, 1979, 26 июля.

Базиев А.Т., Исаев М.И. Язык и нация. М., 1973.

Белодед И.К. Язык и идеологическая борьба. Киев, 1974.

Биргауз Е.А. Идеологические основы национальной интеграции. – В кн.: Марксистско-ленинская наука о путях преодоления отсталости африканских стран. (Материалы 2-й Всесоюз. конф. африканистов СССР), ч. 1. М., 1974.

Большая советская энциклопедия. 2-е изд., т. 26. М., 1954; 3-е изд., т. 23. М., 1976.

Будагов Р.А. Борьба идей и направлений в языкознании нашего времени. М., 1978.

Васильев В.Ф. Очерки истории Бирмы. М., 1962.

Гегель Г. Соч., т. 6. М., 1959.

Дешериев Ю.Д. Развитие социальных функций русского языка как общего языка многонационального общения народов СССР. – В кн.: Русский язык как средство межнационального общения. М., 1977.

Иванов В. Идеология: характер и закономерности развития. М., 1977.

Исмагилова P.Н. Этнические проблемы современной Тропической Африки. М., 1973.

Катагощина Л.Т. Интеллигенция Нигерии. М., 1977.

Коппелмэн У.X. Диалектический анализ современной литературы чернокожих. – В кн.: Современная прогрессивная философская и социологическая мысль в США. М., 1977.

Манчха П.И. Актуальные проблемы современной Африки. М., 1979.

Никольский Л.Б. Синхронная социолингвистика. (Теория и проблемы). М., 1976.

Ольдерогге Д.А. О некоторых этнолингвистических проблемах Африки. – В кн.: Вопросы социальной лингвистики. Л., 1969.

Политика империалистических держав в Африке на рубеже 70-х годов. М., 1973.

Роджерс Г.С. Империализм в Африке. – В кн.: Современная прогрессивная философская и социологическая мысль в США. М., 1977.

Скрелина Л.М. К вопросу о взаимодействии системы и нормы в ситуации многоязычия. – В кн.: Романо-германские языки и диалекты единого ареала. Л., 1977.

Степанов Г.В. О двух аспектах понятия языковой нормы (на испанском материале). – В кн.: Методы сравнительно-сопоставительного изучения современных романских языков. М., 1966.

Судзиловский В.А. Сленг – что это такое? Англо-русский словарь военного сленга. М., 1973.

Чередниченко А.И. Арабизмы во французском языке Алжира. – В кн.: Вопросы языковой структуры. Киев, 1976.

Чередниченко А.И. Иноязычное влияние как фактор территориальной вариативности языка. – В кн.: Варианты полинациональных литературных языков. Киев, 1981.

Швейцер А.Д. Современная социолингвистика. Теория, проблемы, методы. М., 1976.

Advances in Language Planning / Ed. by J.A. Fishman. The Hague, Paris, 1974.

Ball W. Le français en Afrique noire. – Vie et langage, 1967, N 179.

Blondé J. Français dʼAfrique, norme et enseignement du français. – Réalités africaines et langue française, 1977, N 5.

Calvet L.J. Le français dʼAfrique ete enseignement du français en Afrique. – Le français dans le monde, 1978, N 138.

Can Language Be Planned? / Ed. by J. Rubin and В.H. Jernudd. Honolulu, 1971.

Collierʼs Encyclopedia, vol. 21. New York, Toronto, 1962.

Coseriu E. Sistema, norma y habla. – Acta de facultad de humanidades y sciencias, (Montevideo), 1952, N 9.

Easton S. The Rise and Fall of Western Colonialism. New York, 1964.

Encyclopaedia Britannica, vol. 20. New York, Toronto, 1962.

Fishman J. Language in Sociocultural Change. Stanford, 1972.

Fishman J. Language modernization and planning. – Language in society, 1973, vol. 2.

Freund W.S. Unterentwicklung in strukturalischer Sicht. – In: Aspekte der Entwicklungssoziologie. Köln, 1969.

Gallagher Ch.F. North African problems and prospects: language and identity. – In: Language problems of developing nations / Ed. J. Fishman. New York, 1968.

Goodfield A. The Twisted Image. New York, 1963.

Harlem, U.S.A. / Ed. by J.H. Clark. Berlin, 1976.

Intergovernmental conference on cultural policies in Africa. Accra, 27 Oct. – 6 Nov. 1975. Final report, UNESCO. Paris, 1976.

Julliot H. de. Le bon language. Guide familier de la langue française en Afrique. Paris, 1970.

Lacheraf M. LʼAlgérie: nation et société. Paris, Maspéro, 1969.

Ladefoged P., Glick R., Criper C. Language in Uganda. London, 1972.

Language and politics / Ed. by W.M. and J.F. OʼBarr. The Hague, Paris, 1976.

Language in Ethiopia / Ed. by M.L. Bender. London, 1976.

Language in Kenya / Ed. by W. Whiteley. Nairobi, 1974.

Language surveys in developing nations / Ed. by S. Ohanessian, Ch.A. Ferguson and E.C. Polome. Arlington Center for Applied Linguistics. Virginia, USA, 1975.

Language Use and Social Change. Problems of multilingualism with special reference to Eastern Africa. London, 1971.

Le français en France et hors de France. Actes du colloque sur les ethnies francophones (Nice 26 – 30 avril 1968). – Annales de la faculté des lettres et sciences humaines de Nice, 1971, № 12.

Le Page R.B. The National Language Question: Linguistic Problems of Newly Independent States. London, 1964.

Major C. Dictionary of Afro-American Slang. New York, 1970.

Mazrui A.A. The Political Sociology of the English Language. An African Perspective / Ed. by J. Fishman. The Hague, Paris, 1975.

Plotnicov L. The Modern Elite in Jos, Nigeria. – In: Social Stratification in Africa. New York, 1970.

Spencer J. Language and Independence. – In: Language in Africa / Ed. by J. Spencer. London, 1963.

The English Language in West Africa / Ed. by J. Spencer. London, 1971.

Wentworth H., Flexner S.B. Dictionary of American Slang. New York, 1967.

West Africa, 1979, N 3245.

Wheeler G. Racial Problems in Soviet Muslim Asia. Oxford, 1960.